Ева Картер

Как спасти жизнь

Eva Carter

HOW TO SAVE A LIFE

All rights reserved including the rights of reproduction in whole or in part in any form.

© 2021 by Kate Harrison

© Манучарова М., перевод, 2022

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Руководство по цепочке выживания: Часть первая

Сегодня может быть тот день, когда вы спасете чью-то жизнь.

Представьте себе комнату, в которой находятся пятьдесят человек: это может быть класс, но заполненный не учениками, а людьми, которых вы знаете и о которых заботитесь.

Один за другим ваши друзья и члены семьи начинают падать на пол. В конце концов только трое остаются стоять.

Такова реальность остановки сердца. Без немедленной помощи выживут менее трех из пятидесяти человек. Это может случиться с кем угодно и где угодно.

И в тот момент, когда это происходит, часы начинают тикать. Сердце больше не перекачивает кровь к мозгу и другим органам, лишая их кислорода.

Но с помощью такого человека, как вы, целых три четверти пациентов могут получить шанс. Представьте, что тридцать пять человек снова оживают, поднимаются с пола, отряхиваются.

Повышение их шансов начинается не с врачей, а с нас. Потому что, скорее всего, именно мы окажемся рядом, когда у кого-то случится остановка сердца. На работе, в парке, дома.

Дальнейшее зависит от того, насколько правильно поступит каждый из нас.

Мы называем это цепочкой выживания, и она состоит из четырех звеньев.

Первое звено – самое простое, но и самое важное.

Нужно суметь разобраться, что у кого-то случилась остановка сердца, и вызвать помощь.

Первое: если вы увидите кого-то без сознания и без признаков дыхания, позвоните 999.

Каждая секунда на счету.

31 декабря 1999 года

1. Керри

Шесть минут. У меня остается шесть минут, чтобы меня поцеловали.

Триста секунд и отсчет, если я не хочу закончить еще один год (давайте посмотрим правде в глаза – целое тысячелетие) как единственный семнадцатилетний подросток в Брайтоне, который никогда не целовался.

Большинство девочек в Sixth Form[1] прошли весь путь до конца. Это видно по тому, как они двигаются: отвязно танцуют на гальке на каблуках, которые то и дело проваливаются между камешками, неуверенные, сексуальные и…

– Интересно, что обрушится первым, Национальная сеть или управление воздушным движением? – говорит Тим, передавая мне банку Diamond White[2]. Когда я подношу ее к губам, оказывается, что в ней осталась только яблочная пена.

Я смотрю на небо.

– Тебе, наверное, не стоит так восхищаться идеей Армагеддона.

Он ухмыляется.

– Ничего не могу с собой поделать, мне хочется немного острых ощущений.

Тебе и мне – обоим.

– Знаю. Но в следующем году мы наконец-то получим свою долю.

В это время в декабре следующего года я буду в Манчестерском университете. И, как это ни кажется сейчас невозможным, велика вероятность, что к тому времени меня уже будут целовать, и, надеюсь, гораздо чаще. Перспектива наконец потерять девственность – даже не самое волнующее в 2000 году. Потому что через год я буду учиться на врача, а Тим… ну, если повезет, он может делать то же самое.

– Если «проблема миллениума» не уничтожит нас… – он смотрит на свои часы, – …через пять минут. Тебе не кажется, что мысль о том, будто мир находится на грани катастрофы, заставляет чувствовать себя безрассудным?

Глаза Тима блестят: я вижу, как в них отражаются огни, которые зажгли на пляже хиппи. Но дело не только в пламени. В его лице есть что-то еще, напряженность.

О, черт!

Он собирается поцеловать меня.

Он не должен!

Может быть, это было бы не самое худшее решение, если бы мы собирались сделать это наедине и заранее договорились о деталях. Мы не один раз тренировались друг на друге делать перевязки и повязки, так почему бы не поцеловаться? Мы оба хотим быть готовыми к тому моменту, когда это действительно будет иметь значение. Практика делает тебя совершенным.

Только я не думаю, что он считает это репетицией. Этого не должно случиться, особенно здесь, на глазах у всех.

Я отступаю назад, за пределы досягаемости, и разрываю зрительный контакт, глядя через плечо Тима туда, где Джоэл и его приятели устроили шумную возню в Лаунсе, освещенном гирляндами выпускного вечера. Мороз превратил землю в бетон, но они, похоже, этого не замечают. Они слишком сосредоточены на том, чтобы опередить Джоэла, хотя и знают, что никогда не сумеют.

Если бы Джоэл не играл, мне было бы неинтересно смотреть. Но он делает все так, что это выглядит словно танец. Он двигается в два раза быстрее остальных, футбольный мяч всегда у его ног, словно прикрепленный какой-то скрытой силой.

– …вероятно, мы могли бы обвинить язычников. Ну, знаешь, за решение, что новый год должен наступать в декабре, – произносит Тим, начиная новый монолог. Я позволяю словам плыть ко мне, не воспринимая их. – Или, полагаю, это могли быть римляне…

– Может быть, – я держусь достаточно далеко, чтобы он не мог дотянуться. Для Тима все должно быть ясно: он самый умный ученик в школе, но иногда он также самый тупой, и я не могу позволить ему думать, что поцеловать меня – хорошая идея.

Поцелуй меня.

Я представляю, как говорю эти слова Джоэлу. Позволив себе поверить хотя бы на мгновение, что вместо того, чтобы рассмеяться мне в лицо, он мог бы сделать так, как я прошу.

Греза кажется восхитительно горячей, несмотря на ночную прохладу.

На лужайке Ант делает неуклюжую попытку схватить Джоэла, но падает, и вот уже Джоэл перепрыгивает через туловище своего лучшего друга, чтобы снова поразить ворота, и они оба смеются, когда он бьет по мячу, который приземляется точно посередине между двумя толстовками GAP, положенными в качестве штанг.

Шесть – ноль в пользу Джоэла. Я про себя фиксирую счет.

– …но почему они не выбрали день летнего солнцестояния для празднования Нового года? – на верхней губе Тима осталось пятнышко пены от сидра, и я собираюсь наклониться и смахнуть его, как обычно. Вот только… что, если он поймет это неправильно?

Я хочу, чтобы все вернулось к тому, как было с тех пор, когда нам исполнилось семь: мы носились по его и по нашему садам и каждый вторник проверяли жизненные показатели друг друга в зале скаутов[3]. Я ненавижу новых нас: то, как он хохочет над моими шутками, даже когда я не пытаюсь быть смешной; то, как тайком косится на меня, словно только сейчас заметил, что я женщина. Мы никогда не играли в доктора и пациента.

Всегда было ясно, что мы оба станем врачами.

– День летнего солнцестояния стал бы лучшей вечеринкой. Приносить в жертву девственниц, жарить свиней. Или наоборот.

Я тоже изменилась. Я так нервничаю, слушая его витиеватые монологи! Я представляю, как ухожу от него. Сбрасываю натирающие Shelley на шпильках. Направляюсь на игровое поле, а заледеневшие травинки колются через мои колготки.

В той, другой реальности я прыгаю за мячом, как Бэмби. Забиваю гол.

Челюсть Луизы Норман, еще недавно сжатая, но, к сожалению, не зашитая проволокой, отвисает от моей смелости. Моей грации. Возможно, «грация» – слишком амбициозно, особенно с моим послужным списком. Я согласилась бы на то, чтобы быть удивительной. Быть заметной.

Краем глаза я вижу, как бежит Джоэл. А потом его вдруг просто нет.

Он не спотыкается, не вытягивает руку, чтобы выпрямиться или остановить падение. Он просто падает лицом вниз, с прямыми ногами. Мальчик, который упал на землю.[4]

Остальные продолжают играть: толстый Мэтт неожиданно завладевает мячом и с криком пинает его к воротам.

Я задерживаю дыхание, ожидая, когда Джоэл встанет. Это что, такая игра? Он не такой шутник, как Ант, и конечно же не стал бы рисковать получить травму на ровном месте. До окончания школы Джоэл был единственным, кто никогда не курил и не пил. Даже сегодня вечером он прикладывался исключительно к апельсиновому соку…

Теперь и Ант заметил неладное. Он поворачивает назад и кричит:

– Давай, Джоэл, болван чертов! – и, добежав до своего друга, подталкивает его своим большим черным ботинком. Один раз. Второй. В третий раз это больше похоже на удар.

Джоэл по-прежнему не двигается.

Ясность поражает меня, как молния. Я бросаю свою сумку-мессенджер (Тим в это время разбирает сатанинское происхождение христианских ритуалов), и, хотя я намеревалась не спеша направиться к Джоэлу, у моих ног, похоже, другая идея. Такое случается со мной часто и обычно приводит к неприятностям.

Даже сейчас, когда я бегу по лужайке, я проклинаю себя, но не могу остановиться. Меня высмеют за это в общей комнате Sixth Form. Семь мучительных лет сохранять в тайне свою влюбленность – и теперь я собираюсь все испортить за три чертовы минуты до полуночи.

Ускоряюсь. Я почти на месте.

Неподвижность Джоэла заставляет меня затаить дыхание. Другие мальчики кружат возле него, перекликаясь. Ант хмурится, и когда я вхожу в круг, наши глаза встречаются. Я готовлюсь к насмешкам – он дразнил меня все школьные годы, – но вместо этого я замечаю панику.

– Что с ним такое? – спрашивает Ант.

– Он валяет дурака, – подает голос один из парней. Я не знаю, кто именно, потому что уже опускаюсь на колени рядом с Джоэлом, острые иголки травы протыкают мое вечернее платье и впиваются мне в голени.

– Нет, – возражаю я, – это не так, – мой громкий голос удивляет всех и меня в том числе. – Помолчи. Мне нужно послушать, уловить частоту его дыхания.

Хотя я не уверена, дышит ли он вообще.

ABC[5]. Азбука первой помощи мелькает у меня в голове, придавая мне уверенность. Меня готовили к этому.

Я наклоняюсь ближе к лицу Джоэла. Если он просто отключился, я должна почувствовать тепло его дыхания. Но – кроме сладкого запаха апельсинового сока – ничего.

A – дыхательные пути. Я наклоняю его подбородок, чувствуя под кончиками пальцев легкое покалывание от щетины. Я раздвигаю пальцами его губы, уже видя в нем не мальчика, которого люблю больше всего на свете, а лишь головоломку, которую нужно разгадать. Кажется, ничто не блокирует его горло. Он должен был бы дышать.

– Ант, нам нужно уложить его на спину.

Джоэл тяжелый. Мертвый груз. Но когда мы с Антом пытаемся его перевернуть, я чувствую прилив сил. Мгновение он лежит на боку, прежде чем плюхнуться на траву с мерзким шлепком. Парни вздрагивают.

– Осторожнее! – вопит толстый Мэтт. – Его ноги застрахованы на десять тысяч каждая.

Я не отвечаю. В голове крутится: его ноги ничего не стоят, если он мертв.

B – дыхание. Его грудь неподвижна. Ничто не движется. Время замедлилось, но мои мысли стали быстрее и яснее, чем когда-либо.

Я поднимаю взгляд.

– Один из вас должен сбегать к телефонной будке и набрать 999. Вызовите «Скорую помощь». Скажите им, что он не дышит. Скажите им, чтобы они приезжали побыстрее.

Пятеро парней стоят, разинув рты, как будто я говорю на иностранном языке.

– Пэдди, беги!

Он пожимает плечами и ковыряет землю, как будто не уверен, стоит ли повиноваться мне и рисковать тем, что его будут дразнить в течение следующего года.

– Я серьезно. Отправляйся немедленно, – чтобы показать, что я серьезно отношусь к делу, я возвращаюсь к работе, прижимая длинные худые руки Джоэла к бокам. – Беги! Ты, Мэтт, иди и встань у дороги. Попробуй остановить полицейскую машину.

К моему и своему удивлению, они подчиняются.

– Тим! – кричу я.

Он пробился вперед. Стягивая толстовку с Джоэла, чтобы обнажить его грудь, я жду, когда Тим опустится на колени рядом со мной, чтобы взять все на себя. На занятиях он всегда настойчиво стремился вмешаться.

Но, подняв глаза, вижу, что он просто смотрит на меня. У меня нет времени разбираться почему.

C означает… кровообращение.

Я что – собираюсь сделать это?!

Похоже, больше некому.

– Пусть все отойдут, – говорю я Анту, придвигаясь ближе к Джоэлу, мои колени касаются его рук.

Если и были какие-то сомнения в том, что Джоэл не такой, как все мы, то его грудь – тому доказательство. Она широкая, мускулистая, мужественная. В своих фантазиях я представляла, что нахожусь так близко к нему…

Его темно-золотистая кожа покрыта пленкой пота. Я пытаюсь найти правильное место между его ребрами: мои бледные руки похожи на руки маленькой девочки, а ногти обкусаны – это было напряженное Рождество дома.

Сомнение наполняет меня. Он не может умереть. В любой момент он может резко выпрямиться. Рассмеяться мне в лицо. Я навсегда останусь известной как идиотка, которая влюбилась в заводилу Джоэла.

Это может быть худшим решением, которое я когда-либо принимала. Но когда я смотрю вниз вдоль его туловища, я вижу темное пятно вокруг его паха. А потом чувствую резкий запах мочи и понимаю, что это не шутка.

– Пожалуйста, Ант, незачем на это смотреть. Убери их подальше.

– Эй, вы, отодвиньтесь! Дайте девушке немного места.

Я кладу правую руку поверх левой и давлю вниз. Нет. Слишком осторожно. Пластиковый тренировочный манекен всегда весело подпрыгивал вверх-вниз. Ребра и мышцы Джоэла, кажется, сопротивляются мне.

Я делаю это снова. Сильнее. В этом нет ничего веселого. Я должна быть яростной. В третий раз, кажется, получается. Вздохи зрителей затихают, и я делаю то, чему меня учили, настраиваюсь на свой собственный голос и считаю вслух.

Один, и два, и три, и четыре, и пять, и шесть, и…

Быстрый ритм детской песенки «Слониха Нелли» – это тот темп, в котором я должна давить на грудную клетку. Снова похоже на веселье. Шутники в училище обычно пытались найти самые неуместные мелодии с тем же ритмом.

Stayin’ Alive[6].

Я повторяю слова песни в своей голове, чтобы отвлечься от того, что я делаю, но они настолько некстати, что вызывают у меня отвращение. Мои руки слишком слабы для усилия, необходимого, чтобы разогнать кровь по атлетическому телу Джоэла. Это что, ребро прогнулось?! Он будет весь в синяках, когда очнется.

Если очнется.

Это не кино. Вряд ли кто-то выживает в реальной жизни. Я нажимаю сильнее, чтобы осознание того, насколько это безнадежно, не передалось моим рукам.

Есть какая-то другая песня?

Another One Bites the Dust.[7]

Но текст этой песни еще хуже. Слишком жестоко, слишком реально.

…четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать…

Я понимаю, что затаила дыхание. Однако сейчас оно мне необходимо – для него, а не для себя. Я пытаюсь вдохнуть как можно больше воздуха, чтобы отдать его Джоэлу. Пока я считаю, я составляю карту его лица, запоминая расстояние между ртом, носом и глазами. Где бы ни был Джоэл, здесь его точно нет.

…двадцать восемь, двадцать девять, тридцать…

Я откидываю его голову назад, гладкая кожа на шее натянута и все еще теплая. Я зажимаю ему нос так сильно, как меня учили зажимать виниловые ноздри манекена, чтобы остановить утечку драгоценного кислорода.

Опускаю голову. Прижимаю свои губы к его губам.

Совсем рядом (хотя с тем же успехом это могли быть мили) я слышу ликование, а затем залп. Где-то в Брайтоне взрывается фейерверк. Но вокруг Джоэла никто не разговаривает.

Наступил 2000 год.

Я чувствую вкус апельсинового сока и кошусь влево, вдоль тела Джоэла: я жду, когда его грудь поднимется, когда его легкие наполнятся моим дыханием.

И я молюсь – хотя мы с Тимом подробно обсуждали это и не уверены, что Бог может существовать, – чтобы этих примитивных манипуляций, которые я совершаю несмотря ни на что, было достаточно.

1 января 2000 года

2. Тим

Я не могу пошевелиться.

Я смотрю на Керри, стоящую на коленях на траве рядом с Джоэлом, и знаю, что она нуждается во мне, они оба нуждаются во мне, но я не могу пошевелиться.

Не паниковать! Проведи первичную оценку: опасность? Там ее нет. Реакция? Я реагирую, я дышу, я невредим. Но я, черт возьми, не могу пошевелиться.

Что со мной не так?

Не обморок, потому что если бы я потерял сознание, то сейчас лежал бы рядом с Джоэлом. Но я продолжаю стоять прямо.

Мир вокруг меня находится в движении точно так же, как это было до полуночи. Светофоры все еще горят, музыка все еще гремит из клубов, небо пока не расцвечено фейерверками.

И Керри проводит Джоэлу СЛР.[8]

Но я не могу пошевелиться.

Почему? Думай, Тим!

Признаки и симптомы. Это не полный паралич, потому что я могу дышать и глотать и чувствовать свое тело вплоть до кончиков пальцев на руках и ногах. Так что, скорее всего, это не инсульт и не травма позвоночника…

«Проблема миллениума» должна была привести к Армагеддону, но пока сбой даю я.

На соревнованиях среди курсантов Керри всегда занимает второе место – после меня. Она слишком импульсивна, что порой приводит к катастрофическим ошибкам. Вот почему она берет серебро, когда я беру золото. Я даже добрался до национального финала. Это я должен делать непрямой массаж и искусственное дыхание!

Но мое тело мне этого не позволяет. Мои ноги налились свинцом, словно ко мне в кошмарном сне несется чудовище. Реальность еще страшнее: опасность исходит изнутри меня. Пот струится у меня под мышками, в паху. Мне кажется, я чувствую запах и похуже. Я что, обоссался? Или это Джоэл?

Даже когда я пытаюсь открыть рот, чтобы позвать на помощь, моя челюсть, кажется, зафиксирована в закрытом положении.

Но это хорошо. Я не могу привлекать к себе внимание, никто не должен видеть меня таким, и особенно Керри. К тому же ее нельзя прерывать. Нет ничего более важного, чем то, что она делает сейчас.

3. Керри

Когда я готовлюсь к следующему выдоху, изо рта Джоэла вырывается ужасный хриплый звук.

Животный, нечеловеческий.

– Джоэл! Джоэл, ты очнулся?! Ты меня слышишь?!

Я прекращаю нажатия, отчаянно желая, чтобы его грудная клетка раздулась сама по себе, чтобы он открыл глаза и отмахнулся от меня.

Ничего не происходит.

У меня всплывает воспоминание о том, что сказал инструктор по реанимации: когда мозг недополучает кислород из-за остановки сердца, возникает естественный рефлекс – так называемое агональное дыхание, и это признак того, что человек при смерти. Предсмертный вздох.

Я возобновляю массаж сердца.

Пара девочек из школы плачут поодаль, но на выпускном вечере неподалеку хиппи барабанят и поют, а фейерверки продолжают наполнять небо разноцветными искрами.

Если только предсказания Тима не сбылись и это не настоящие самолеты, падающие с неба.

– Что Керри делает? Она же еще не врач! – я слышу лепет Луизы Норман.

– Джоэл умер? – спрашивает другая девушка.

– Не будь дурой! – огрызается Ант. – Он только что бегал с мячом. Конечно же он не умер.

Он может ошибаться. Джоэл еще не выглядит мертвым. Но если я права, его сердце остановилось, а это значит, что мои руки – единственное, что поддерживает ток крови, а мое дыхание – единственное, что обеспечивает его голодные клетки кислородом.

Этого недостаточно. Не может быть достаточно.

Я не слышу сирены, однако трава вокруг меня меняет цвет: синий, оранжевый, синий, оранжевый. Ритм мигающего света сбивает меня с толку, нарушает мой собственный шаблон, и я снова настраиваюсь на «Слониху Нелли», давлю, давлю, давлю…

Мои руки начинают уставать. Когда я достигаю тридцати и опускаюсь вниз, чтобы дать Джоэлу еще один спасительный выдох, я понимаю, насколько неровным стало и мое дыхание.

Я прижимаю свои губы к губам Джоэла. Выдыхаю. Мне кажется, или его лицо стало холоднее?

– Керри, послушай. Я возьму на себя компрессию после двух твоих выдохов, – это голос Тима. Где, черт возьми, ты был?!

Я не поднимаю глаз. Не могу прерываться. Каждое нажатие имеет значение.

Когда я откидываю голову после спасительного выдоха, наши тела соприкасаются, и Тим соскальзывает в нужное положение.

Как и я, он выглядит удивленным тем, сколько силы требуется, чтобы надавить на грудную клетку. Он нажимает один раз. Это недостаточно сильно. Неужели я поступила неправильно, позволив Тиму занять мое место? Нет. Он разбирается в этих вещах лучше, чем я. Он надавливает во второй раз.

– Ребята, давайте, пропустите нас, – мужской голос, уставший от мира. Краешек моего зрения заполняется ярким отблеском флуоресцентной куртки лаймового цвета.

– Что у нас здесь? Кто-то перебрал, встречая Новый год, или… – фельдшер резко останавливается. Я поднимаю глаза как раз в тот момент, когда его хмурый взгляд превращается в понимающий. – Джефф, – кричит он, – похоже, у нас остановка сердца. Доставай дефибриллятор.

Он понимает.

– Ладно, приятель, – говорит Тиму сотрудник «Скорой помощи». – Ты проделал отличную работу. Ты обучен оказанию первой помощи, верно?

Поскольку Тим не отвечает, я говорю за него.

– Он курсант «Святого Иоанна»… Я тоже. Пациент… мы думаем… Я думаю… у него остановка сердца, – я говорю так, словно бегала по пересеченной местности. – Он потерял сознание… – вспоминаю фейерверк, – …незадолго до полуночи. Мы делали… искусственное дыхание, по два выдоха на каждые… тридцать нажатий.

Мужчина кивает.

– Хорошо, милая, не могла бы ты дать нам немного места, чтобы мы могли немедленно заняться нашей работой.

Я бы так и сделала, если бы у меня остались хоть какие-то силы двигаться.

– Пациента зовут Джоэл, – теперь говорит Тим, его голос имитирует спокойные интонации фельдшера. – Ему семнадцать. Играет за Dolphins возраста до двадцати трех лет.

Медработник морщится.

– Хорошо. Меня зовут Роджер. А тебя?

– Тим.

– Все нормально, Тим. Я возьмусь за дело после следующих пятнадцати нажатий. Мой коллега Джефф принесет дефибриллятор. Вы проделали блестящую работу.

Роджер, готовый взять на себя компрессию, бросает на меня нетерпеливый взгляд, протискиваясь между мной и Тимом. Мне удается отползти назад и в сторону, когда он заменяет Тима, который выглядит потрясенным, хотя делал искусственное дыхание меньше минуты. Я занималась этим десять минут, может быть, даже больше.

Чья-то ладонь тянется к моей, поддерживая, поднимая меня.

– С ним все будет в порядке? – рука у Анта сильная, но голос очень тихий. – С ним должно быть все в порядке, Керри.

Я удивлена, что он помнит мое настоящее имя, ведь он много лет называл меня просто Ботанетт.[9]

– Я… я надеюсь на это, но…

Он все еще смотрит на меня, но его рука повисла на боку.

– Что ты с ним делала? Это было похоже на «Катастрофу».[10]

– Я… – то, что я сейчас сделала, уже кажется невероятным. – Я пыталась добиться, чтобы кровь Джоэла продолжала циркулировать, а кислород продолжал поступать в его мозг.

Было ли этого достаточно?

Ант кивает.

– Когда смотришь такое по телеку, там они обычно очухиваются. Почему он не очнулся?

Мои руки начинают дрожать. Человек в зеленом движется вверх-вниз, появляясь и исчезая над головами моих бывших одноклассников, продолжая проводить СЛР. Второй мужчина бежит к распростертому телу Джоэла, неся объемную сумку.

– Сердечно-легочная реанимация сама по себе никого не разбудит, – Тим отошел от Джоэла: он, должно быть, сделал только один цикл СЛР. Он вытирает руки о джинсы, будто стирает свою работу. – Им нужно вернуть его сердце в правильный ритм с помощью дефибриллятора.

– Все отойдите назад, пожалуйста! – кричит один из фельдшеров «Скорой помощи».

– Я должен помочь, – Тим поворачивается обратно к группе и начинает прогонять других детей.

– Откуда ты знаешь, как делать… это? – интересуется Ант, мотнув головой.

– Я изучаю первую медицинскую помощь. Хобби. Мы с Тимом оба этим занимаемся.

– Странное хобби.

Я пожимаю плечами, хотя в его словах есть смысл. По крайней мере, Ант уже ушел из школы, так что, когда мы вернемся на занятия, его там не будет и он не сможет подлить масла в огонь насмешек.

Впрочем… если Джоэл не очнется, все это не будет иметь значения. Они могут даже подумать, что я виновата.

Я слышу электронный звуковой сигнал, за которым следует роботизированный женский голос. Ребята разорвали круг, появился промежуток, и я придвигаюсь, чтобы снова увидеть Джоэла.

«Анализирую… анализирую. Рекомендован разряд.

Не прикасаться к пациенту».

Одна из девушек начинает плакать. Не смотреть невозможно.

«Три, два, один».

Тело Джоэла выгибается вверх из травы, когда проходит разряд. Сколько это тысяч вольт? Нам говорили на курсах. Этого достаточно, чтобы создать движение там, где его не было. Когда он падает обратно на землю, я задерживаю дыхание.

«Анализирую, анализирую.

Рекомендован разряд».

Это не сработало. Джоэл все еще мертв.

«Не прикасаться к пациенту».

Приближаются еще две сирены: я поднимаю глаза и вижу вторую машину «Скорой помощи» и полицейскую машину, выскакивающие на тротуар и едущие по траве к первой бригаде.

Двое парней, шаркая, удаляются – рефлекторная реакция на направляющуюся в их сторону полицию.

– Черт, – говорит Ант, когда два офицера – мужчина и женщина – выпрыгивают из машины.

Серьезно?! Его лучший друг почти мертв, а он беспокоится, что у него будут проблемы из-за алкоголя?

– Их не будут волновать несколько банок сидра.

Ант смотрит на меня с презрением.

– Я думал о том, кто расскажет его родителям о случившемся.

«Три, два, один…»

Тело Джоэла дернулось и рухнуло во второй раз.

Я задерживаю дыхание.

«Анализирую, анализирую».

– У нас есть пульс, – кричит один из санитаров «Скорой помощи».

Глаза Анта расширяются.

– С ним все будет хорошо?

Сейчас восемнадцать минут после полуночи: именно столько времени мозг и тело Джоэла были лишены кислорода. Скорее всего, того, что я сделала, оказалось недостаточно.

– Я…

Он пристально смотрит на меня со свирепым выражением лица.

– Пульс означает, что его сердце бьется, верно?! Так что с Джоэлом все будет хорошо!

Вторая бригада «Скорой помощи» устанавливает на лужайке снаряжение, как мини-полевой госпиталь. Тим разговаривает с полицией; офицеры хмурятся, когда мы с Антом подходим.

– Держитесь на расстоянии, ребята, – предупреждает полицейский.

– Я никуда не пойду без Джоэла, – Ант почти напирает на него.

– Он лучший друг пациента, – объясняет Тим женщине-офицеру. Она худая, с седыми жесткими волосами, выбивающимися из-под фуражки, а ее коллега весь потный, как будто даже прогулка от машины была для него непосильной.

Это он должен был лежать на земле.

– Тогда он знает, где живет этот молодой человек. У нас в пути еще одна машина, чтобы забрать семью. Ты поедешь с ними, – обращается к Анту толстый полицейский. – Хотя нам нужно заявление о том, чем вы все занимались. Дети не падают в обморок просто так, без причины.

– Он ничего не принимал. Он никогда этого не делал, – настаивает Ант. – Типично, что вы просто предполагаете, будто мы употребляем наркотики, потому что мы подростки и…

Я протягиваю руку, чтобы взять его ладонь, и он крепко зажимает свои пальцы между моими, будто испытывая облегчение оттого, что я остановила его выпад.

– Почему бы нам не попросить Толстяка Мэтта поехать с полицией домой к Джоэлу? Тогда мы втроем сможем отправиться в больницу.

Тим выглядит расстроенным, но поворачивается к женщине-полицейскому.

– Мы все его друзья, офицер, мы хотели бы быть рядом с ним, пока не приедут родители Джоэла, – произносит он с улыбкой, которую скопировал у политиков по телевизору. Это работает.

– Дома будет только его папа, – сообщает Ант. – Его мама где-то снимается. В Австралии, кажется.

Женщина-полицейский ведет нас к машине, но Тим колеблется. Я вижу решимость на его лице: думаю, он надеется попросить подвезти его на машине «Скорой помощи».

Ему позволяют.

– Держу пари, это твой первый раз на заднем сиденье полицейской машины, – говорит Ант, когда мы забираемся внутрь.

Мне удается слабо улыбнуться: он пытается помочь нам забыть то, что я делала, то, что он видел.

– Я определенно не так представляла себе сегодняшний вечер.

Такое чувство, что прошло много лет с тех пор, когда я была той девушкой, которая беспокоилась, поцелует ли ее Тим.

– Мы подождем и последуем за машиной «Скорой помощи», – говорит женщина-полицейский. Мы выглядываем из окон и видим группу женщин, ковыляющих мимо в коротких шубках и туфлях на шпильках и похожих на хористок. Позади них расплываются огни Дворцового пирса, и тут я осознаю, что плачу.

Жалобно.

Я не пара Джоэлу. Он едва узнает меня, хотя мы пять лет ходили из школы домой одним и тем же маршрутом. Он, вероятно, даже не помнит моего имени.

4. Тим

Люди поклоняются героям, однако в действительности все зависит от миндалевидного тела. Мы думаем, что делаем рациональный выбор, но именно этот набор клеток, спрятанный глубоко в мозге, определяет, будем ли мы смелыми или трусливыми, будем ли мы сражаться или застынем.[11]

Так что это была не моя вина. Не так ли?

– Ты в порядке, Тим? – спрашивает Джефф или Роджер, не сводя глаз с дороги на случай, если люди, мимо которых мы проезжаем, слишком пьяны, чтобы заметить сирены и мигающие огни. Он уже дважды назвал мне свое имя, но я плохо запоминаю и не вижу его бейджа. Роджер или Джефф сзади с Джоэлом.

– Ты очень помог своему товарищу. Благодаря тебе у него отличные шансы.

Я знаю, что в лучшем случае выживает один из пятидесяти пациентов, у которых случилась остановка сердца вне больницы. Будет ли Джоэл тем единственным или окажется в числе сорока девяти?

– А девушка, которая околачивалась поблизости? Она подружка этого парня?

Керри. Что такого было в ее миндалевидном теле, что делало ее способной действовать, пока я находился в ступоре? Она всегда была более импульсивной, но, даже учитывая это, после всех наших тренировок мы оба должны были быть готовы.

– Нет, определенно не в его вкусе. Мы с Керри… друзья. И специалисты по оказанию первой помощи. Мы оба подали документы в медицинский колледж.

– Доктора, да? По крайней мере вы не боитесь оказывать практическую помощь, когда это имеет значение, в отличие от многих.

Именно сирена вывела меня из оцепенения. К тому времени Керри, должно быть, так устала, что ее массаж стал неэффективным, и это уменьшило шансы Джоэла на хороший исход. Замена была лучшим способом максимизировать эти самые шансы.

Но я ждал не поэтому.

Мы поворачиваем к больнице, и теперь есть возможность ехать быстрее, Джефф/Роджер давит на педаль.

– Как он там, Родж? – кричит через плечо водитель.

Значит он – Джефф, я должен это запомнить.

– Стабилен. Держится.

Хотел бы я быть в задней части автомобиля с Джоэлом – там, где хранится все необходимое для спасения жизни, аккуратно разложенное на полках, готовое к использованию. После невыносимого хаоса этой сцены в Лаунсе – шума, толпы людей, бесчисленного количества выброшенных пакетов, оставленных для уборки другой толпой, – я жажду порядка.

– Знаешь, каков бы ни был результат, – произносит водитель, бросая на меня быстрый взгляд, – что бы в итоге ни случилось с парнем, ты не должен чувствовать себя виноватым. Ты должен сказать себе – я вмешался. Когда все остальные стояли вокруг и таращили глаза, я был тем, кто пытался.

Я открываю рот, чтобы признаться в своем оцепенении в те позорные минуты, когда оставил Керри работать над Джоэлом в одиночку, прежде чем заменил ее на шестьдесят жалких секунд или того меньше. Этот человек отпустит мне грехи и заверит, что не имеет значения, кто проводил СЛР, важно только то, что кто-то это сделал.

Может быть, эта неудача поможет маме смириться с тем, что я не поступлю в медицинский колледж. Она отрицает мои прогнозируемые оценки и отказы, которые я уже получал. «Достаточно одного приглашения, Тим». Меня слишком пугает реакция мамы, чтобы разрушить ее мечты. Однако из-за того, что произошло несколько минут назад, я считаю себя вправе бросить все это. Даже мама не может винить меня за то, что у меня неподходящий для медицины темперамент. Это все равно что обвинять кого-то в дальтонизме.

– Тим?.. Ты обещаешь мне это, Тим?

Пока я пытаюсь подобрать слова, чтобы объяснить, что произошло на самом деле, я представляю себе лицо своей матери.

Я не могу рассказать фельдшеру, как потерпел неудачу. Я просто не могу.

Я закрываю рот. То, что этот человек будет презирать меня, не спасет Джоэла.

Впереди огни отделения неотложной помощи. Вот где Джоэл может восстать из мертвых. И еще: я надеюсь быть там врачом, чтобы остаться в Брайтоне с мамой.

Это все, ради чего я когда-либо работал, все, чего она когда-либо хотела. Моя мама знает меня лучше, чем кто-либо другой в мире – возможно, кроме Керри, – и если она верит, что я способен на это, я тоже должен в это верить.

Она, конечно, никогда не простит меня, если я этого не сделаю.

Есть и другой способ взглянуть на произошедшее – как на урок. В следующий раз я могу переиграть свое миндалевидное тело. Выучиться на собственных ошибках. И, в конце концов, я все-таки вмешался. Я могу поговорить об этом на собеседовании, сделать свое стратегическое мышление позитивным, а не негативным. Именно шесть лет обучения сделают меня тем медиком, которым я рожден стать, а не несколько минут нерешительности.

– Обещаю, Роджер.

– Джефф, – уточняет он, – но в сложившихся обстоятельствах, думаю, тебе простительно.

5. Керри

Отделение неотложной помощи пустынно. Нервозность, которую я испытывала, находясь на заднем сиденье полицейской машины, перерастает в настоящую панику.

Где Джоэл?

– Алло? Есть здесь кто-нибудь?

Мои руки и предплечья болят и покалывают от усилий, приложенных в процессе непрямого массажа сердца. Но они хотят сделать больше, потому что бессилие еще хуже. Мне нужно сделать больше.

Я стучу по экрану на стойке регистрации, однако никто не появляется. Бью сильнее, не заботясь о том, расколочу ли стекло. По крайней мере это привлекло бы внимание. Женщина-полицейский мягко отводит мою руку.

– Нам ведь не нужно, чтобы вдобавок ко всему ты порезалась, не так ли? Здесь тихо, потому что это затишье перед бурей. Твоему другу повезло, что он добрался сюда до того, как начались новогодние посиделки.

Повезло.

Она отправляется на поиски кого-нибудь из начальства. В зоне ожидания есть несколько придурков, которые раздают банки с пивом и слишком громко смеются.

Я пытаюсь успокоиться. Отделение неотложной помощи никогда не пугало меня. На самом деле все наоборот: я никогда никому в этом не признавалась, но всякий раз, когда меня приводили сюда, шум этого места часто заставлял меня забывать о боли от всех моих глупых травм.

Я даже упомянула эту больницу на собеседованиях в медицинском колледже, когда меня спросили, почему я хочу быть врачом. Я рассказала им, как упала с дерева в саду Тима. Разумеется, не упомянув, как он предупредил меня, что это слишком высоко, а я беспечно проигнорировала его и в результате вывихнула плечо. Именно за этими шикарными двойными дверями молодая женщина – на самом деле девушка, самый младший из младших врачей – вправила мне руку за три мучительные секунды.

«Я просто знала, что хочу быть похожей на нее, быть способной помочь независимо от того, займет это секунды, часы или недели. Я хочу делать жизнь людей лучше».

– Керри?

Я поднимаю глаза и вижу Тима, направляющегося к нам с Антом. Выпивохи подозрительно смотрят на нас, готовые сорваться с места, если мы решим проскочить без очереди. Когда Тим обнимает меня, я вспоминаю, как близки мы были к поцелую, и отстраняюсь.

– Они сказали, что нам разрешено пользоваться семейной комнатой вон там, там более уединенно.

И более клаустрофобно: два ряда, по пять стульев в каж-дом, лицом друг к другу. Я сажусь рядом с Антом, который наконец перестал болтать обо всем и ни о чем.

Тим садится напротив нас, наклоняясь вперед и выставляя вперед ладони: ему всегда хорошо удавалось изображать взрослого.

– Итак, Джоэла отвезли в реанимацию. В машине скорой помощи его состояние было стабильным. То, что мы с Керри сделали, помогло сохранить ему жизнь, и теперь дело за врачами.

– Он уже очнулся? – спрашивает Ант. – Я хочу рассказать ему, скольких девушек он упустил, пока она целовала его в полночь.

Мы с Тимом обмениваемся взглядами.

– Вероятно, пройдет какое-то время, прежде чем он очнется, – объясняет Тим.

Если вообще очнется.

– Значит, они позволят мне пойти и поговорить с ним, как это делают в фильмах, – Ант делает шаг к двери. – У кого-нибудь есть плеер? Он ненавидит Pure Shores[12], так что, если я дам ему это послушать, он определенно очнется.

Тим встает у него на пути.

– На самом деле этого не произойдет, потому что ему дают седативные препараты, чтобы врачи могли сделать анализы и выяснить, что вызвало проблемы с его сердцем.

Ант открывает рот, чтобы спросить что-то еще, затем снова закрывает его. Мне хочется сказать ему что-то, чтобы подбодрить. Но у меня в голове пусто.

– У тебя руки дрожат, – говорит он.

Я смотрю вниз. Он прав. Я сжимаю колени сквозь мерцающий материал своего вечернего платья, но все равно меня трясет так, что блестки на подоле заставляют крошечные огни дискотеки вспыхивать на стенах в комнате ожидания.

Ант протягивает обе руки и крепко сжимает мои ладони, чтобы унять мою дрожь.

– Джоэл Гринуэй? Где ты?

Голос доносится из коридора. Мы возвращаемся в основную зону ожидания, где Толстый Мэтт отмахивается от полицейского.

– Мэтт, мы здесь, – Ант подходит, чтобы обнять своего друга, и звук их хлопков ладонями по спинам разносится по всему пространству. Я вижу слезы в глазах Анта, которые он поспешно вытирает, маскируя это движение тем, что проводит рукой по своим длинным волосам.

– Почему ты так долго добирался сюда?

Толстый Мэтт качает головой. Я понимаю, что он даже скорее не толстый, просто крепкий и мускулистый. Интересно, останется ли это прозвище навсегда – пожизненным напоминанием о краткой фазе подростковой пухлости?

– Отец Джоэла был с женщиной, – сообщает он.

– С женой? – предполагает Ант.

– Определенно это не его жена. Полицейскому пришлось долго стучать в дверь, и когда мистер Гринуэй в конце концов открыл ее, за его спиной оказалась эта… птичка. Она была ненамного старше нас. В пеньюаре! Блондинка. Ее…

Ант ругается себе под нос.

– Никому больше ни слова, хорошо?

– Но… – Мэтт выглядит обескураженным: ему явно есть что рассказать.

– Она не поехала с вами в больницу? – уточняет Ант.

– Нет, она ушла, переоделась в очень короткую юбку, честно говоря, ее ноги…

Ант громко цыкает.

– Хватит, ладно? Никому об этом не говори, особенно Джоэлу. Слышишь меня?

Мэтт, кажется, наконец-то понял суть.

– Хорошо. Вы его еще не видели?

Я отключаюсь, когда Тим снова начинает объяснять. И вот тогда в дальнем конце зоны ожидания я вижу отца Джоэла. Когда Джоэла впервые записали в Dolphins в качестве ученика, его фотографию с родителями напечатали в The Argus[13]. Все девочки в нашем классе согласились, что отец Джоэла очень симпатичный для старика и что сын унаследовал свою внешность от отца.

Я сохранила вырезку.

Врач и медсестра разговаривают с ним, и медсестра касается локтя мистера Гринуэя, чтобы направить его к знаку с надписью «Реанимация». Я мельком вижу его лицо. Это похоже на ту оптическую иллюзию, когда в один прекрасный момент вы рассматриваете красивую женщину в меховом палантине, а в следующее мгновение это морщинистая старуха.

На вид ему не меньше ста лет.

По мере заполнения отделения неотложной помощи шум вокруг тоже увеличивается: крики, смех, пение, рыдания. Еще двое приятелей Джоэла нашли дорогу в больницу, и мы набились в меньшую комнату ожидания. Один из парней интересуется, что я здесь делаю, но Ант предупреждающим взглядом заставляет его замолчать.

В два часа я пытаюсь позвонить домой с телефона-автомата, но никто не отвечает. Они все еще на рождественской вечеринке. Мэрилин пыталась убедить меня пойти с ними.

– Давай, там костюмы и все такое, – уговаривала она, и то, что она думала, будто переодевание может быть решающим фактором, всего лишь доказывает, как мало она знает свою младшую сестру.

Что, если бы я согласилась пойти с ними? У меня перехватывает дыхание, и мои ладони снова начинает покалывать. Никто другой не знал бы, что делать…

Снаружи холод подобен пощечине. Остальные уходят, когда медсестра сообщает нам, что ждать бесполезно, но Ант, Тим и я прячемся под крыльцом.

– Я не хочу идти домой, – признаюсь я. – Не сейчас, когда он здесь.

Ант закуривает сигарету.

– Ты могла бы зайти в кафе моих родителей. Они все еще будут на ногах. Сегодня вечером они готовили большую вечеринку.

– Моя мама будет ждать меня дома, – говорит Тим.

– У нее такая штука, называется волчанка, – добавляю я, прежде чем Ант начнет называть его маменькиным сынком. – Это значит, что иногда ей нужна инвалидная коляска, и Тим ухаживает за ней, потому что его родители развелись.

Ант пожимает плечами и делает еще одну затяжку. Если он и знал об этом, то не подает виду.

Двери больницы разъезжаются, и оттуда, спотыкаясь, выходит отец Джоэла. Его руки тянутся в задний карман, но, выудив пачку сигарет, он просто смотрит на нее, как будто забыл, для чего она нужна.

Электрические двери начинают закрываться, но стопорятся, потому что мистер Гринуэй все еще стоит в проеме. Это происходит еще дважды, прежде чем Ант подходит к нему, достает сигарету из пачки, поджигает ее и возвращает мужчине.

– Пойдемте со мной, Грэм, – говорит Ант, и странно слышать, как он называет по имени чьего-то отца. Но мистер Гринуэй делает, как ему говорят, и мы стоим там, сбившись в кучку, как дети у велосипедных сараев.

Гринуэй все еще стоит в проеме. Это происходит еще дважды, прежде чем Ант подходит к нему, достает сигарету из пачки, поджигает ее и возвращает мужчине. Сигарета догорает до фильтра, и Ант забирает ее обратно, потушив об ботинок. Я вижу траву в бороздах его подошвы.

– Что, если он не справится? – спрашивает мистер Гринуэй.

– Я не разрешаю вам так говорить. Нельзя сейчас сдаваться. Не сейчас. И никогда. Эти ребята не сдались, – Ант показывает на меня и Тима.

Мистер Гринуэй оглядывается: кажется, до этого он нас не замечал. На его лице появляется легкая вежливая улыбка, так похожая на улыбку Джоэла.

– Вы друзья Джоэла? – спрашивает он, хрипло, но уже не плача, и Ант снова указывает на нас.

– Эти ребята спасли ему жизнь! – объявляет он, и его голос звучит так громко, что пара медсестер, курящих по другую сторону входа, смотрит на нас.

Я жду, когда Тим объяснит, что произошло на самом деле. Он всегда отдавал мне должное там, где я этого заслуживала, отчасти потому, что врать совсем не умел. Но вместо этого он робко машет двум медсестрам рукой, и они кивают в ответ, как будто мы все на одной стороне.

– Мы просто следовали тому, чему нас учили, – говорит Тим отцу Джоэла. – Теперь он в правильном месте.

Когда я пытаюсь поймать его взгляд, он смотрит в пространство. Неужели придумывает очередные банальности?

– Видишь! – говорит Ант. – Джоэл – боец, ясно? Все будет хорошо.

Я хочу сказать правду, потому что считаю, что нечестно давать мистеру Гринуэю ложную надежду. Есть вероятность, что Джоэл уже не Джоэл. Но вместо этого я молчу. Иногда лучше дать людям возможность самим разобраться в ситуации.

2 января 2000 года

6. Джоэл

На самом деле вы не захотите слишком много слышать о пробуждении, потому что это помешает вам верить в счастливый конец.

Осторожно, спойлер! Я выжил. Согласно таблоидам, я – чудо тысячелетия.

Но возвращение из мертвых совсем не похоже на фильмы. Никто не шагает навстречу небесному свету, пока трогательный голос не произнесет: «Твое время еще не пришло». Открыв глаза, вы не видите своих близких, плачущих от счастья у вашей кровати, и не слышите фоном гребаного Робби Уильямса, поющего Angels. Определенно не появляется, чтобы вытереть тебе лоб, медсестра, грудь которой вздымается в сантиметрах от твоего лица.

Вместо этого – кошмар из зуммеров, гудков и мрака, время от времени прерываемый резким светом, более ярким, чем вспышка камеры. Это цикл пробуждения, падения и пробуждения. Как будто вы находитесь в плохо отрисованной компьютерной игре 1990-х годов, но вместо Лары Крофт вас удерживает банда медиков-убийц.

Мне сказали, что я дважды просыпался, прежде чем заговорил по-настоящему. Я этого не помню. Я так многого не могу вспомнить!

О’кей. Итак, в первый раз, когда я действительно помню, как проснулся, она была там. Если бы это был папа или кто-нибудь из врачей, возможно, все сложилось бы лучше. Но судьбе было угодно, чтобы это оказалась Керри Смит.

– Джоэл?

Сначала ее черты были размытыми, будто мне в глаза попал снег.

– Ты ведь видишь меня, верно? Джоэл! – теперь она кричала. Ее лицо изменило цвет, щеки покраснели, словно она только что говорила непристойности. – Ты снова с нами. Я Керри. Из школы.

Она сказала это так, будто не ожидала, что я узна́ю ее или даже знаю ее имя.

Но, как ни странно, о Керри Смит мне было известно все или, по крайней мере, то, что удалось узнать, пока я тащился за ней и Тимом-чертовым-Палмером домой из школы и отчаянно желал быть на его месте.

Это началось в седьмом классе. Иногда, вместо того чтобы направиться к проспекту и нашему дому, я останавливался и наблюдал.

Даже сейчас я не могу до конца объяснить, почему я это делал, поскольку влюбленность в нее – или в любую другую девушку – пришла позже. Наверное, у меня возникла мысль, что ее дом с его вечнозелеными пластиковыми подвесными корзинами и этой желтой «Фиестой», плохо припаркованной на подъездной дорожке, был определением нормы.

По вторникам и средам, когда ее мама не работала, она приветствовала Керри объятьями и стаканом апельсинового сока. В другие дни Керри включала телевизор и смотрела медицинские сериалы на видео: «Катастрофу» и «Скорую помощь». Ее руки иногда двигались, когда она смотрела, как будто она повторяла то, что делали врачи на экране.

Однажды я стал свидетелем крупной ссоры между Керри и ее старшей сестрой Мэрилин: подушки, журналы и ярко-красная туфля пронеслись мимо окна. Дома мне не с кем было спорить.

Я зачарованно наблюдал, как девушки снова помирились и Керри первой протянула руку. Всем в школе нравилась Мэрилин, но для меня Керри была намного красивее: с блестящими темными волосами и огромными зелеными глазами, которые я иногда находил взглядом в классе и которые заставляли меня краснеть, но одновременно чувствовать себя… не знаю, менее одиноким?

Очевидно, что я никому об этом не рассказывал. Она была «ботаником». Не та девушка, какой такому парню, как я, надлежит интересоваться, не говоря уже о том, чтобы разговаривать.

– Джоэл? – повторила Керри. Позади нее зомби в белом двигались так тихо, что я подумал: они, должно быть, плывут.

– Что случилось? – мое горло болело так, словно кто-то провел по нему наждачной бумагой, но я не чувствовал остальную часть своего тела, за исключением руки, которая зудела, как будто меня ужалили.

– Я должна позвать твоего отца, он в приемной.

Папа тоже здесь. Это серьезно!

– И рано утром вернется твоя мама. Она отчаянно хотела прилететь из Австралии, но не было билетов.

Ничего серьезнее этого не было.

– Который сейчас час?

Керри взглянула поверх моей головы, которой я не мог даже пошевелить, и даже попытка заставила ее пульсировать сильнее, чем мое единственное в жизни похмелье.

– Уже десять тридцать. Ночь.

Почему она лжет мне? Сейчас ведь канун Нового года. Несколько минут назад я играл в футбол возле Западного пирса, ожидая наступления нового века. Оставалось совсем недолго. Определенно меньше часа.

И это означало, что мой отец находится дома, почти наверняка пьяный. Точно не здесь. Мой мозг чувствовал себя глупым коммутируемым интернетом, пытаясь разобраться в ситуации и ожидая загрузки картинки – пиксель за пикселем.

Я потянулся к ней, но что-то остановило движение моей руки.

– На меня кто-то набросился?

Это было единственное, до чего я додумался. Парни иногда воспринимали меня как вызов: затевали драку из-за того, что я играю в команде, или потому, что я вожу хорошую машину, или просто ради того, чтобы покрасоваться перед своими подружками.

Она подалась вперед: на ее щеках был румянец, но под глазами образовались иссиня-черные круги, будто она не спала несколько дней.

– Нет. У тебя были проблемы с сердцем. Ты играл в футбол, помнишь?

– Конечно, помню. Они собираются выпустить меня отсюда на фейерверк?

Керри моргает.

– Джоэл, ты… пропустил его. Знаю, это прозвучит безумно, но сейчас второе января. Ночь. И уже двухтысячный год, ты все это время спал.

– Два дня? Да ты прикалываешься!

– Хорошо, это не совсем сон, скорее кома. Врачи держали тебя в таком состоянии, чтобы защитить твой мозг, – она оглянулась через плечо, ища чьей-нибудь поддержки. – Я могу позвать консультанта. Он объяснит это лучше меня…

Но я услышал достаточно. Мне нужно было выбраться из этого места, подальше от зомби, в реальный мир, где я мог бы спросить незнакомого человека, какой сегодня день на самом деле…

Я пытаюсь свесить ноги с кровати, готовя мышцы к бегству. Я не уверен, где находится путь к отступлению, но проработка этого вопроса может подождать. Однако мои ноги почему-то не касаются пола, вместо этого верхняя часть моего тела скрючивается вперед и вбок, в то время как все остальное остается на своих местах…

Резкая боль в сгибе локтя заставляет меня вскрикнуть. В метре подо мной – пол; падая, я готовлюсь к удару, когда мое лицо приближается к линолеуму…

– Медсестра! Он пытается встать с кровати!

На меня наваливаются зомби. Враг! Я бью кулаками и ногами и пытаюсь освободиться, но ничего не получается должным образом, сигналы, которые я посылаю своим рукам и ногам, где-то теряются и…

Я учуял своего отца раньше, чем увидел его – водка и Aramis[14], – и его тело остановило мое падение, моя голова уперлась в его грудь, его сильные руки заключили меня в редкие объятья, и он нежно забормотал над моей макушкой:

– Джоэл, Джоэл, Джоэл, – так скандируют футбольные фанаты, – мой сын, мой мальчик, мой Джоэл.

В тринадцать лет я уже был сильнее своего отца. Но теперь он держал меня без особых усилий, и шок от этого заставил весь оставшийся пыл иссякнуть.

Мое тело никогда меня не подводило. Всю мою жизнь оно повиновалось моим желаниям, делало меня быстрее и умнее, помогало мне соответствовать.

И теперь внезапно оно мне изменило.

5 января 2000 года

7. Керри

– У меня на лице зубная паста? Или в моих волосах помет чайки?

Тим оглядывает меня, пока мы пересекаем спортивную площадку.

– Ты прекрасно выглядишь.

– Тогда почему все так на меня пялятся?

Он никогда не был наблюдательным, но теперь торопливо озирается вокруг и кивает.

– Ты права. Как это… – я вижу, что он ищет точно подходящее слово, – …своеобразно.

Мы быстрее идем к общей комнате Sixth Form. Когда мы поднимаемся по ступенькам в передвижной вагончик, я чувствую запах сырости. Здесь нет ничего от «Общества мертвых поэтов». Я не хочу заходить внутрь. Большую часть последних четырех дней я провела в душной больнице, а снаружи воздух восхитительно острый, синева неба заставляет мои глаза слезиться после нескольких суток искусственного освещения.

Но один из учеников указывает на меня, так что, возможно, нам нужно спрятаться, прежде чем все пойдет точно так же, как в «Плетеном человеке».

Температура в общей комнате холоднее, чем снаружи, но, по крайней мере, мы одни. Я выливаю воду из чайника, который стоял там с тех пор, как мы расстались перед Рождеством, и смотрю, как бежевые хлопья известкового налета исчезают в сливном отверстии. Могла ли жесткая вода стать причиной, по которой у Джоэла отказало сердце?

Даже когда я не в больнице, я постоянно задаю себе подобные вопросы. Почему это случилось с ним, почему тогда, почему я была там? И главный вопрос: что, если я делала искусственное дыхание неправильно? Не потому ли Джоэла снедает ярость, которая возникла, едва он очнулся, что я не смогла обеспечить его мозг достаточным количеством кислорода?

– Они все еще там, – сообщает Тим.

Я поднимаю взгляд, насыпая серый кофейный порошок в две чашки. Когда я беру чайник, из носика вырываются клубы пара и вода булькает.

Этот клокочущий звук мне кое-что напоминает. Мое сердце колотится, прежде чем я осознаю́, что именно: закрыв глаза, я вижу Джоэла, лежащего на траве, его рот открыт, он задыхается, такое же предсмертное бульканье…

Я слышу, как чашки разбиваются о линолеум, прежде чем замечаю, что кипяток выплескивается мне на ноги.

– Осторожно, растяпа! – кричит Тим, но уже слишком поздно, жидкость пропитывает мои колготки, ошпаривая мне кожу.

Несмотря на боль, я наклоняюсь, чтобы подобрать кусочки фарфора.

– Керри, у тебя ожог! – он у раковины, наполняет водой миску для мытья посуды. Мои голени покалывает, когда начинают образовываться волдыри, но единственное, что имеет значение, это то, что все остается так, как было раньше…

– Ради бога, Керри, прекрати это делать! – голос Тима звучит испуганно, но в любом случае я закончила, так что я выпрямляюсь, держа в липких от кофе ладонях осколки кружек. Без предупреждения он опрокидывает миску, и волна холодной воды окатывает мои колени, голени и попадает в новые ботинки Doc Martens, которые я получила на Рождество.

Ожоги болят ничуть не меньше, зато теперь меня отвлекает жидкость, стекающая по нейлону и заливающаяся мои ботинки.

– Какого черта ты это сделал?

– Я… – он моргает, словно так же озадачен своим поведением, как и я. – Я не мог просто стоять там…

Мы пристально смотрим друг на друга.

Мы собираемся вернуться к этому? Поговорить о том, что я делала в канун Нового года и чего он не делал? Обсудить, почему я помню эти восемнадцать минут совсем не такими, какими их помнит Тим.

Пока по полу растекаются лужицы, я решаю, что мы должны это сделать, и он вздрагивает, поскольку знает, что сейчас будет и…

– Тим, то, что ты всем говорил о вечере перед Новым годом…

– Пожалуйста, Керри. Я усвоил этот урок, в следующий раз все будет по-другому.

Я пристально смотрю на него. Значит, он действительно помнит. Я должна действовать осторожно.

– Это не значит, что ты не подходишь на роль врача или что-то в этом роде. Но то, что ты рассказывал людям – это неправда и…

Его глаза расширяются, и я осознаю, что он выглядит таким же испуганным, как и в Лаунсе.

– Мама не должна знать, – шепчет он. – Тебе известно, какая она. Если до нее дойдет, что произошло на самом деле, это ее убьет. Это единственная причина, по которой я солгал…

Звенит звонок на урок.

Подобно собакам Павлова, мы реагируем так, как нас учили. Время занятий, все остальное может подождать. Тим бросается к раковине, ставит пластиковую миску на место, с мокрым шлепком кидает в нее влажное кухонное полотенце, и мы спешно покидаем здание.

Когда мы направляемся к научному блоку, я принимаю решение поговорить с ним сегодня вечером, по дороге домой, пока ситуация еще больше не вышла из-под контроля.

Он хочет защитить свою маму и себя. Элейн Палмер совсем не та милая, храбрая мать-одиночка, которой ее видят все остальные. Но должен же быть способ не сделать ее несчастной и при этом сказать правду?

Когда я погружаюсь в химию, знакомая обстановка лаборатории заставляет меня впервые за четыре дня почувствовать себя нормально.

Наши одноклассники пялятся на нас, но я убеждаю себя, будто это потому, что нижняя часть моего туловища все еще мокрая.

Мистер Сайкс появляется из кладовки и хлопает глазами, глядя на нас так, точно последние две недели охранял чашки Петри и горелки Бунзена.

– Что ж, вот мы все и собрались здесь. Вы, наверное, помните мое скептическое отношение к идее, что так называемая «проблема миллениума» приведет к концу света. Мой восторг от собственной правоты немного омрачен одним фактом: вместо того чтобы собирать осколки пейзажа после Армагеддона, мне суждено провести утро с вами, пытаясь объяснить механизм реакции нуклеофильного присоединения, типичный для альдегидов.

«В действительности вы всех нас любите», – думаю я.

Он кривит лицо в подобии улыбки.

– Однако прежде чем мы примемся за этот неминуемый квест, хочу показать кое-что еще, – он лезет под свой стол и достает старую сумку Marks and Spencer, вытаскивает из нее прямоугольную коробку и представляет ее нам, как будто это важный прорыв в органической химии. На самом деле в ней потрепанное на вид шоколадное святочное полено.[15]

– Нужно разобраться со слоном в комнате. Потому что двое из нашего класса в канун Нового года занимались довольно необычными вещами, и я взял на себя смелость купить довольно свежий торт, уцененный из-за внешнего вида. Я предлагаю потратить двадцать минут на расчленение полена и бомбардировку мистера Палмера и мисс Смит вопросами, и после мы больше не станем об этом говорить. Согласны?[16]

Когда я смотрю на шестерых своих одноклассников, большинство из которых никогда раньше не обращали на меня никакого внимания, я вижу тот же голод, который наблюдала в глазах других учеников, когда шла через игровую площадку. Они хотят поговорить со мной.

Неужели такой могла бы быть школьная жизнь, если бы мы с Тимом никогда не были соседями? Потому что я не всегда была занудной девчонкой. В начальной школе меня приглашали на дни рождения. Даже Луиза Норман. Я никогда не выигрывала конкурс на схожесть с Барби (в отличие от моей сестры), зато была довольно симпатичной. На третий год обучения я даже получила две валентинки от мальчиков из моего класса.

Но как раз когда у меня закончился период Sylvanian Families[17], в бунгало напротив переехал Тим. Его отец все еще был рядом, хотя даже в восемь лет я могла замечать, что трещины в отношениях его родителей были основательными. Папаша ушел в течение года, и Тим превратился из застенчивого мальчика в мини-взрослого.

Когда люди осуждают Тима, они не видят, какова его жизнь на самом деле. Это не просто тяжелая необходимость заботиться, включающая в себя вещи, которые ни один ребенок не должен делать. Это еще и катание на американских горках настроения его матери. Он знает, что ее ярость в основном вызвана болезнью, и все же тяжело слышать столь жестокие слова от единственного человека, который должен любить тебя безоговорочно.

Его главная забота – поддерживать ее счастье. Иногда это делает счастливым и его, как, например, в тот раз, когда она предложила нам вместе присоединиться к «Скорой помощи Святого Иоанна»[18]. Он очарован наукой о крови и костях, в то время как я наслаждаюсь приливом адреналина, как в фильмах-катастрофах, когда понимаю, как справиться со сложным переломом или обильным кровотечением. Мы не считаем друг друга странными, потому что мы лучшие друзья.

Ладно, сотни раз мне хотелось быть крутой, флиртовать с Антом, Толстым Мэттом и Джоэлом – особенно с Джоэлом. Я могла бы пойти на вечеринку в качестве Рыжей или Спортивной Перчинки, в противовес Малышке с хвостиками Луизы Норман. Но я всегда напоминала себе, что Тим – мой друг, потому что он храбрее их всех вместе взятых…[19]

Когда мистер Сайкс раздает точно откалиброванные кусочки торта на больничных зеленых бумажных полотенцах, начинаются вопросы.

– Как ты узнала, что он умирает?

– Каково это – целоваться с Джоэлом Гринуэем?

– Ты получишь медаль?

– По одному вопросу за раз, вы, хулиганы, – говорит мистер Сайкс, но теперь он действительно улыбается. – Почему бы вам не начать с самого начала, мисс Смит?

Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на Тима. Он снова выглядит испуганным. Это прекрасная возможность сказать правду.

Однако мы были против «нормального» мира целых десять лет. Его мама никогда так не гордилась им, как сейчас. Его версия событий на самом деле ничего не отнимает у меня и не меняет того, что я сделала. Но если я скажу правду, это причинит ему боль.

Я киваю, улыбаюсь и начинаю рассказ, который уже кажется автоматическим:

– Мы сидели в Лаунсе, ожидая полуночи, с кучей людей из нашей старой группы. И, как всегда бывает, когда рядом Джоэл Гринуэй, произошел настоящий взрыв…

5 января 2000 года

8. Джоэл

Я называю их всех ублюдочными лжецами, когда они говорят мне, что я умер.

Врачи, медсестры, фармацевты, папа, мама, даже Ант. Они все замешаны в этом заговоре, чтобы удержать меня в больнице. Я не могу понять, почему это происходит, но злые силы действуют. Может быть, те же самые злые силы, которые измучили мои ребра и делают каждый вдох таким болезненным. Или духи, которые завладели моим телом, заставляя мои конечности беспорядочно дергаться, дергаться и дергаться со всей силой моих лучших ударов, но без всякого контроля.

В реальном мире воскресенье превращается в понедельник, который превращается во вторник, а сейчас среда, и я уже отстаю. Мои родители отказались от своего круглосуточного бдения, и когда они приходят в обеденный перерыв, то лапают друг друга, как будто моя травма превратила их в возбужденных подростков.

Ант вернулся в колледж общественного питания, а Керри – в школу, и поэтому некому защитить меня от людей, которые продолжают приходить, чтобы уколоть, потыкать или просканировать тело, которое я больше не чувствую своим.

Но сейчас уже смеркается, и я узнаю шаги Керри. Наркотики не нужны, когда ты знаешь, что на твоей стороне кто-то есть, и это самый большой кайф, который можно придумать.

– Как дела с рефлексами? – спрашивает она, добравшись до моей кровати.

– Сводят меня с ума, – отвечаю я.

– О нет, – она беспокойно морщит лоб. – Я думаю, ты выглядишь гораздо менее… дрожащим?

– Я говорил о врачах. Придурки. Понимаешь?[20]

Это занимает у нее мгновение. Но потом она так широко улыбается, что выглядит лет на пять.

– Шутка! Джоэл, ты пошутил!

– Ну да, и что?

– У тебя не может быть серьезного повреждения мозга, если ты способен шутить. Это значит, что с тобой все будет в порядке.

Я решаю, что с этого момента буду шутить как можно больше, потому что, возможно, так я выберусь отсюда побыстрее.

Каждый раз, когда она входит, она повторяет вопрос о рефлексах, и я даю один и тот же ответ – это теперь наша шутка. Она единственная, на чей счет я уверен: она не участвует в заговоре.

– Они собираются меня перевезти, – сообщаю я ей в пятницу. Или, может быть, сегодня суббота. Нет, все-таки пятница, я бы нутром чуял, если бы это был день матча.

– Самое время. Тебе не место здесь, в этой компании, – она оглядывается через плечо на других пациентов, которые в основном находятся в коме. – Я имею в виду, что они не очень хорошие собеседники.

– Как и я, Керри. Я пинаю мяч и непроизвольно рычу. Сегодня вечером я должен был поехать в город, напиться, отвезти домой девушек…

Это наполовину шутка, наполовину тест. Я никогда не был таким. Большинство моих товарищей по команде любят жизнь игрока так же сильно, как и игру. Я притворялся таким же, поскольку то, что я шикарный, уже приносит мне достаточно удовольствия. Причем без опаски, что кто-то решит, будто я гей.

А если честно – ничто из того, что я когда-либо делал или когда-либо буду делать, не сравнится с игрой.

Керри смеется.

– Тебе придется довольствоваться мной. Извини.

Я улыбаюсь, поскольку это многое значит: выходит, она знает, что я не позер и не развратник. Но я не могу рассказать ей самую большую шутку из всех: я никогда не хотел иметь WAGS[21]. На самом деле по-настоящему я всегда хотел кого-то вроде нее.

Я бы ни за что не смог никому об этом рассказать. Никто не должен влюбляться в Керри Смит. Что кажется несправедливым, поскольку главный вопрос в том, зачем такой девушке, как она, нужен кто-то вроде меня? Особенно сейчас.

Пауза затянулась слишком уж надолго, и я рискую ляпнуть что-нибудь, что докажет, какой я придурок. С тех пор как я проснулся, я не всегда могу контролировать то, что слетает с моих губ.

В поле зрения появляется мой медбрат, любитель черного юмора, светловолосый гигант из Чешской Республики.

– Интересно, будет ли в кардиологическом отделении компания получше? Я ведь туда направляюсь, верно, Вацлав? Не могу дождаться.

– Ты будешь скучать по нам, когда переведешься. Это место похоже на первый класс в самолете. Внизу – эконом. И вид далеко не такой хороший.

Вид – единственное, что мне нравится в отделении интенсивной терапии: я чувствую себя так, словно нахожусь в вертолете, который парит над городом. Вацлав передвинул мою кровать, чтобы я мог видеть пляж и два пирса, плывущие над серой водой. А еще он помогает мне отличить день от ночи.

– Главное, перевод означает, что, по их мнению, тебе становится лучше, – говорит Керри.

Я пожимаю плечами и жалею, что сделал это. Это больно, и в том вина зануды Тима – ведь именно он делал мне непрямой массаж сердца.

– Я не думаю, что со мной что-либо когда-либо было не так.

Она наклоняется, и я чувствую запах цветочных духов, которыми пользовалась моя первая девушка. Странно. Я никогда не видел в Керри кокетливую девчонку.

– Но люди нашего возраста не падают замертво просто так, без причины…

– Не говори так!

Керри краснеет.

– Извини. Но должна быть причина, и они должны ее найти, мы уже говорили об этом, Джоэл.

Неужели? Люди продолжают твердить мне, что мы уже обсуждали всевозможные вещи, и когда я отвечаю, что не помню, они обвиняют лекарства, которые мне дали, чтобы ввести в кому.

А еще консультант сказал, что это может быть повреждение мозга, так как в течение восемнадцати минут я был… ну, мертв.

– Значит, ты тоже думаешь, что я умер, не так ли?

– Ну… – Керри ковыряет ноготь на безымянном пальце левой руки. Все остальные ногти идеальны, но этот – красный, обкусанный почти до самого конца, как будто она решила выместить на нем весь свой стресс. – Только технически.

Моя нога начинает дрожать под простыней. Мы оба это видим.

– Но люди не могут воскреснуть из мертвых, разве что у Стивена Кинга.

– Ты хочешь снова услышать, что тогда произошло? – спрашивает она, кладя руки под бедра, чтобы больше не бередить свой кровоточащий палец. – Я знаю, что Тим рассказал тебе, и я не хочу тебя расстраивать. Но если вы что-то упустили, незнание может быть хуже, чем знание.

Только три человека видели все: Ант, Тим и Керри. Ант не хочет говорить со мной об этом, потому что это «слишком психическое». Тим выдал подробный отчет. Но я запретил ему посещать меня, поскольку казалось, будто он получает несказанное удовольствие оттого, что стал моим спасителем. Все это делает Керри единственным человеком, которому я могу доверять.

– Тогда продолжай.

– Помнишь, как играл в Лаунсе той ночью?

Помню ли я? Или это воспоминание, которое я собрал по кусочкам из других эпизодов свой жизни?

– Да, конечно.

– Была почти полночь, и я… случайно взглянула на лужайку и увидела, как ты упал, – она почему-то краснеет. – Я поняла: что-то не так, подбежала к тебе, а ты, похоже, не дышал, поэтому я отправила Толстяка Мэтта за «Скорой», а сама… – она замолкает. – Я делала искусственное дыхание, чтобы ввести кислород в твою кровь, а Тим делал массаж, потому что твое сердце перестало биться.

– И наполовину сломал мне чертовы ребра! Да, он мне рассказывал. Но с чего ты взяла, что я был мертв? Может быть, ничего из этого не было нужно. Может быть, из-за того, что Тим сделал, я стал более больным.

– Нет, Джоэл. Были признаки.

– Какие, к черту, признаки?! Какой-то хвостатый парень с огнем, вырывающимся из задницы, пытался унести меня в ад?

Она вздыхает.

– У тебя остекленели глаза. Дважды ты вздохнул, но звук был какой-то неправильный. И еще одна вещь – ты это… обмочился.

– Я обоссался?! На глазах у всех?!

Керри мрачно кивает.

– Думаю, что только я заметила. Я сделала все возможное, чтобы никто не подошел достаточно близко, чтобы увидеть. Хотя тебе не стоит смущаться, просто мышцы расслабляются, когда мы…

Когда мы умираем. Я закрываю глаза. Остальные – ублюдочные лжецы. Но Керри? Если Керри так говорит, это должно быть правдой.

– Искусственное дыхание? – никто раньше не объяснял эту часть. – Еще раз, что это такое?

Она снова краснеет.

– Эм-м. Его еще называют «поцелуем жизни», но это никакой не поцелуй. Это просто передача воздуха в чужие легкие.

– Своими губами?

Румянец становится еще гуще, и она кивает.

– Иди домой, – я продолжаю лежать с закрытыми глазами.

– Я только что приехала. Папа заедет за мной только в семь.

– Прогуляешься. Тебе нужны физические нагрузки, а то ты слишком пухленькая. – она не пухленькая, она великолепна. Но я так унижен всем этим, что хочу причинить ей боль. – По крайней мере, ты можешь уйти. Я-то, блин, не могу.

– Все знают, что ты был без сознания, что у тебя не было выбора, – говорит Керри. – Никто не думает, что ты когда-нибудь поцеловал бы девушку вроде меня, если ты беспокоишься из-за этого. Я расскажу всем, кто спросит…

Я игнорирую ее. Что-то шлепается на кровать – спортивный журнал. Она всегда приносит мне какой-нибудь подарок.

– Вернусь завтра. После полудня. Если тебя все-таки переведут, можешь попросить свою маму позвонить моей, чтобы я знала, куда идти?

Я не отвечаю, но слышу, как она застегивает пальто и как ее шаги удаляются, на этот раз куда менее решительные. Я хочу повернуться и позвать ее обратно, пошутить, что, по крайней мере, это был не Тим с его ужасными тонкими губами.

Я хочу поцеловать ее.

– Она ушла, – сообщает Вацлав. Когда я открываю глаза, он качает головой; его массивные брови буквально сходятся над переносицей, так сильно он хмурится. – Если ты захочешь извиниться, когда увидишь ее в следующий раз, тебе понадобятся все друзья, которых ты сможешь найти.

Вацлав – идиот. У меня никогда не было проблем с тем, чтобы заводить друзей. Если что, у меня их слишком много.

Это всего лишь вспышка.

На следующий день после того, как меня переводят, тренер Коули и капитан команды до восемнадцати лет Мюррей появляются у моей кровати, неся то, что выглядит, как целый фруктовый ряд в Tesco.

– Эй, ты в порядке, Человек-банан? Принесли тебе кое-какие припасы.

Мое прозвище отчасти связано с тем, что я ем много фруктов, а отчасти с шуточками в раздевалке.

Но даже несмотря на то, что мы все видели друг друга обнаженными бесчисленное количество раз, прямо сейчас я хочу спрятаться под больничным одеялом. Сидя здесь в своей отвратительной клетчатой пижаме, подключенный к аппаратам, я чувствую себя больным человеком.

Хуже того – по жалости в глазах Мюррея я могу судить, что я и кажусь именно таким.

Пошел он к черту. Я играю лучше, и ходят слухи, что он все равно вылетит в этом сезоне.

– Мы проиграли без тебя, солнышко, – говорит Коули. Он тот, на кого я должен произвести впечатление. Его собственная карьера закончилась после травмы, и мне всегда было его жаль. – Тейлора унесли на носилках после жесткого подката.

Я ухмыляюсь.

– Хотите увидеть действительно жесткий подкат? – начиная расстегивать свою пижаму, я уже сожалею об этом. Но я не могу остановиться. Я распахиваю ее, чтобы показать им свою грудь. – Проснувшись, я подумал, что провел десять раундов с Тайсоном.

Но они не смеются, они съеживаются. Слишком поздно я вспоминаю свою собственную реакцию накануне, когда Вацлав подставил зеркало, чтобы показать мне, почему мои ребра все еще так сильно болят. Мое отражение было черно-синим, фиолетовым и зеленым, как разноцветное пальто в «Иосифе и его удивительном плаще снов»[22].

– Да ладно, ребята, все не так уж и плохо. Я вернусь на поле, не успеете оглянуться.

Мюррей выдавливает из себя печальную усмешку.

– Наверняка это было больно.

Я собираюсь сказать ему, что ничего не чувствовал, потому что в то время был мертв, но останавливаю себя.

– Ничего особенного.

Коули все еще пялится на мою грудь.

– Ты можешь не торопиться снова приводить себя в форму, хорошо, Джоэл?

Он никогда раньше не называл меня по имени. В клубе с учениками обращаются гораздо хуже, чем с членами команды. В наш первый год они гнобили нас – заставляли чистить сортиры, прислуживать взрослым игрокам. В этом году они превращают нас в футбольные автоматы, подающие мячи.

Глаза Коули встречаются с моими, и вспышка понимания проходит между нами.

Я смотрю в ответ вызывающе и решительно.

– Конечно, тренер. Но я вас не подведу. Игра для меня – это все.

– Хорошо, Гринуэй. Сколько бы времени это ни заняло, мы будем тебя ждать.

12 января 2000 года

9. Керри

– Никто не смотрит. Но ты должен поторопиться!

Кровь стучит у меня в ушах, когда Джоэл выбегает из арки позади меня, направляясь к двойным дверям.

Я не хочу, чтобы он покидал отделение, где он под присмотром, но он грозится, что, если я не помогу сейчас, позже он улизнет сам. А я не могу так рисковать. Плюс мне нужно, чтобы он доверял мне сегодня вечером.

– Скажи, когда!

Медсестры проводят кропотливую операцию на торте с лимонной глазурью, принесенном чьим-то родственником. Когда я выхожу вслед за Джоэлом, я чувствую прилив адреналина из-за того, что мы нарушаем правила.

– На лестничную клетку, – пыхтит он. Мы притворяемся, что для него совершенно нормально иметь объем легких пенсионера, потребляющего восемьдесят сигарет в день. – На случай, если кто-нибудь… увидит нас, пока мы… ждем.

Мы на пятом этаже, и за металлическими перилами мир исчезает по спирали, как на рисунке Эшера. Я стою на страже рядом с верхней ступенькой, так что если Джоэл действительно упадет, то он, по крайней мере, не скатится с лестницы.

Это новая я – готовая к действию. В очереди за обедом, в автобусе, в торговом центре на Черчилл-сквер я рассматриваю людей, находящихся поблизости, в поисках признаков неминуемой остановки сердца.

«Дыхательные пути», «Дыхание», «Кровообращение» теперь прописаны во мне, как буквы на карамельной палочке. Мышцы моих рук наконец-то перестали болеть, но они готовы качать и колошматить чью-то грудь в такт: «Слониха Нелли упаковала свой хобот…»

– Мне нужно… одолжить твое пальто.

Я уже на полпути к тому, чтобы снять его, прежде чем понимаю, что он имеет в виду.

– О нет. Ты ни за что не выйдешь на улицу. Температура ниже нуля.

Джоэл пожимает плечами, и это движение заставляет его поморщиться: врачи говорят, что на заживление хряща между ребрами может потребоваться еще месяц.

– За последние двенадцать дней я чувствовал только запах больничной еды, судна и антисептика. Мне нужен свежий воздух.

– Ты ведь не послушаешься меня, так?

– Обычно я добиваюсь своего, потому что я невероятно очаровательный!

«Очаровательный» – совсем не то слово, которым можно описать Джоэла последние несколько дней. Он давит психологически, а иногда и физически, и в основном на меня.

– Лучшее, что я могу предложить – это напиток из чайного киоска. Последнее предложение.

– Пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста, Керри. Я буду любить тебя вечно.

Он смотрит на меня глубокими щенячьими глазами янтарного цвета. Я моргаю, прогоняя воспоминание о тех же самых глазах, невидяще уставившихся в черное небо.

Мы оба слышим сигнал лифта, когда он прибывает на наш этаж.

– Веди себя нормально, – произносит он и выпрямляется, но я вижу боль на его лице, когда он открывает противопожарную дверь. В лифте уже несколько пациентов плюс медсестра. Она смотрит на нас с подозрением. Мы неуместны в больнице – слишком молодые, слишком живые. Даже Джоэл после двадцатиминутной смерти.

– Прекрасный день для прогулки, – говорит Джоэл, и медсестра многозначительно смотрит на его стариковские клетчатые тапочки.

Он ждет, пока кабина опустеет, и выползает, шаркая ногами.

– Пожалуйста, мы можем выйти, Керри? Ведь я еще даже не вдохнул воздух двухтысячного года, не так ли? Он может пахнуть по-другому.

Я принимаю решение, о котором могу пожалеть.

– Ты голоден?

Джоэл пожимает плечами.

– Я забыл, как выглядит настоящая еда.

В закусочной никого нет, кроме нас. Окно запотело, и пока мы ждем заказ, я провожу по стеклу ладонью, чтобы увидеть огни больницы, стоящей чуть выше на склоне: меня беспокоит, справится ли Джоэл с подъемом, возвращаясь назад. Даже после спуска с холма ему потребовалась целая вечность, чтобы отдышаться.

– Видишь, воздух точно такой же, как и в прошлом веке.

Он снова пожимает плечами.

– Да, но ощущать запах жареной картошки лучше, чем стариковский пердеж.

Шутки позволяют мне держаться, заставляют поверить: все, что ему нужно, чтобы мозг и тело восстановились – это время. Он все еще… почти красив – обычные слова, такие как красивый или привлекательный без приставки «почти», не слишком подходят. Его кожа сероватая, а карие глаза запали в глазницы. И он насторожен, словно я собираюсь указать ему на его уязвимость.

Парень выходит из-за прилавка с теплым свертком и бутылкой уксуса огромного размера.

– Он же не умрет у нас на глазах, правда? – спрашивает он меня.

Мы с Джоэлом обмениваемся многозначительными взглядами. Если бы ты только знал, приятель!

Не успеваю я опомниться, как уже хихикаю, и Джоэл тоже, и это превращается в тот смех в задних рядах собрания, который ты пытаешься сдержать, но просто не в состоянии, потому что веселье начинает разрывать тебя, и оно должно найти выход.

Он смеется и кашляет, смеется и кашляет, работник закусочной приносит полную кружку воды.

– Что вас так рассмешило?

– У меня раскалываются бока, – говорит Джоэл, и это доводит нас до истерического хохота, хотя я понимаю, что его ребра, должно быть, убивают его.

В конце концов он выдыхается. Я разворачиваю сверток с картошкой: попавший в ловушку пар сделал ее мягкой и вкусной. Это запах нашего родного города.

Мы едим. Или, скорее, я смотрю, как ест Джоэл. Я не голодна. Отчасти это из-за стресса от ответственности за него, но в основном из-за того, что я уже выпила послеобеденный чай предателя.

Его родители забрали меня из школы пораньше и отвезли в Grand. Я думала, что это угощение в знак благодарности, но булочки застряли у меня в горле, когда стало ясно, чего они хотят взамен. «Нужна операция», – повторяла Линетт, и мне было странно слышать этот убедительный голос, такой знакомый по телешоу и рекламе, теперь обращенный лично ко мне.

Не думаю, что она привыкла к тому, что люди говорят «нет». Джоэл похож на нее.

Вода каплями стекает по стеклу, как кровь, но Джоэл продолжает уплетать за обе щеки.

– Не ешь так быстро, – предупреждаю я. – Я не слишком уверена в своей способности на маневр Геймлиха.[23]

– Чего?

– Это то, что необходимо сделать, когда кто-то задыхается.

– Что бы ты сказала, если бы я попросил тебя вместо этого о еще одном «поцелуе жизни»?

В его глазах вопрос. Если бы я не знала его лучше, то сказала бы, что он флиртует. Но никто не флиртует с Керри Смит, и особенно Джоэл Гринуэй. Я отказываюсь поддаваться на очередную шутку.

– Я бы сказала, что ты недостаточно близок к смерти.

Он отводит взгляд, съедает еще одну горсть картошки.

– Значит, ты действительно собираешься стать врачом?

– Если позволят оценки.

– Как только я выйду, меня больше не увидят мертвым в больнице, – он ухмыляется этой полушутке.

– Они сказали, когда тебя могут выписать? – я смотрю вперед, чтобы он не мог прочитать по выражению моего лица. Я уже знаю ответ. Его родители рассказали мне все.

– Скоро. У них закончились тесты, которые нужно было на мне провести.

– Они нашли причину случившегося?

Он фыркает.

– Нет. Просто не повезло. Но молния не ударяет дважды в одно и то же место.

– Но если они не нашли причину… что, если твое сердце снова остановится, Джоэл? В следующий раз рядом может не оказаться кого-то, кто мог бы помочь.

В следующий раз меня может там не оказаться.

– Черт возьми! Ты говоришь, как моя мама. У них есть лекарства, чтобы лечить мое сердце, но я буду их принимать, если они не влияют на мою игру.

Я делаю глубокий вдох, ощущая в горле привкус желчи и клубничного джема.

– Только… Разве они не могут сделать какую-нибудь операцию? Я читала об этом. Есть… устройство, которое починит твое сердце, если оно снова начнет плохо себя вести.

Мама Джоэла подняла пачку сигарет, чтобы показать, каким крошечным будет имплантат, и попыталась убедить меня, что это правильно. Но я видела накачанную грудь Джоэла. Втиснуть металлическую коробку в его торс было бы все равно что пририсовать усы Моне Лизе.

Кто-то уже делал подобное? Тим бы знал.

– Они и до тебя добрались, – цедит Джоэл. – Мои родители.

Я не могу этого отрицать.

– С тех пор, как это случилось, – мой голос едва слышен, – я просыпаюсь каждую ночь, незадолго до полуночи, от одного и того же кошмара. Ты падаешь вдалеке, но я не могу броситься к тебе на помощь. Фейерверки вспыхивают и гаснут, а ты лежишь там на земле, и никто тебя не видит, кроме меня.

– Это пройдет, Керри. Это всего лишь сон.

Вспышка гнева освещает меня изнутри.

– Ты понимаешь, что они никогда больше не позволят тебе играть, если существует хоть малейший риск, что ты упадешь замертво на поле?

Он таращится на меня.

– Посмотри правде в глаза, Джоэл. Без операции ты больше не сможешь быть футболистом.

Его челюсть отвисает еще больше. Я хочу взять свои слова обратно, несмотря на то, что они правдивы.

– Да пошла ты, Керри!

Теперь он, спотыкаясь, идет к двери, но даже не в силах ее открыть. Я делаю это за него, ненавидя беспомощное выражение на его лице.

– Джоэл, прости, мне не следовало так говорить…

– А с этой коробкой они позволят мне играть?

Я не осмелилась задать этот вопрос его родителям, хотя у меня имеются определенные сомнения. Джоэл играет изящно, но футбол может быть грубым видом спорта. Захочет ли какая-либо команда выставлять игрока с имплантатом, игрока, который уязвим для удара мяча или жесткого подката?

Я не знаю наверняка, однако понимаю: металлическая коробка – единственная гарантия, что он будет жить. Поэтому я улыбаюсь и беру его за локоть, чтобы помочь взобраться обратно на гору.

– Это должно стать твоим лучшим ударом.

14 февраля 2000 года

10. Тим

– Просто заскочи сюда, и мы нанесем немного макияжа, чтобы ты не сиял под светом прожекторов.

Джоэл колеблется, стоя в дверях.

– Давай, Джоэл, – подбадриваю я. – После сломанных ребер и операции на сердце, я уверен, ты справишься с этим.

Он бросает на меня злобный взгляд, но заходит в комнату. Загорается свет: лампочки окружают гигантское зеркало, и наши отражения бледны, в особенности Джоэла.

Гримерша открывает ящик стола и достает полотенце, баночку с апельсиновым порошком и большую щетку – и ничто из перечисленного не выглядит достаточно чистым. Интересно, сколько чужих бактерий и омертвевших клеток кожи задерживается на щетине? Но я проверяю наши лица в зеркале – никаких признаков поврежденной кожи, царапин или пятен, что сводит риск к минимуму.

Гримерша накидывает полотенце спереди на красное бархатное платье Керри, отчего ее груди кажутся еще больше. Я отвожу взгляд. Они мучают меня, заставляют забыть, что вообще-то мы должны быть друзьями. Я должен выяснить, какая часть мозга отвечает за подобную реакцию. Это могло бы помочь мне чувствовать себя менее развратным.

Пудра пахнет ванилью и мускусом, хотя я подозреваю, что мускус может быть от кожного сала других людей, прилипшего к немытой щетке. Лицо Керри теперь цвета мандарина, но она выглядит старше, более собранной.

Хотел бы я вернуться к тому, что чувствовал к ней прежде, чем мы пошли в шестой класс. Находить ее привлекательной – неловко. Нет, это мучительно! Подчас я думаю, что она может чувствовать то же самое, но иногда ловлю на себе такой взгляд, словно она не может вынести моего вида.

– Ты следующий.

Пока пудра сыплется мне на лицо, я закрываю глаза, стараясь не вдыхать. Когда я снова открываю их, моя кожа в зеркале матовая, словно у трупов в моей книге по анатомии Эдвардианской эпохи. Как кому-то могло такое прийти в голову?[24]

– Теперь ты… ах! – гримерша смотрит вниз на оранжевый оттенок макияжа и снова на кожу Джоэла. Она только сейчас поняла, как нелепо будет смотреться на нем этот цвет. – Мы, вероятно, можем обойтись без этого.

Держу пари, телевизионщикам это понравится. Чем хуже он выглядит, тем лучше история.

Но Джоэл лишь пожимает плечами. Кажется, его ничего не волнует. Я не могу понять, то ли это повреждение мозга, то ли бета-блокаторы, то ли и то и другое. Он вообще не должен здесь быть. Не должен быть живым и уж точно – не должен быть в телестудии, где о нем будут говорить как о «Чуде тысячелетия».

По крайней мере, теперь он в безопасности. Ему установили устройство, называемое ИКД – имплантируемый кардиовертер-дефибриллятор, – которое пошлет необходимый разряд, если у Джоэла снова возникнет аритмия. Это невероятная технология, и я просил Керри убедить Джоэла, чтобы тот позволил мне взглянуть, однако она говорит, что я веду себя отвратительно. Но она неправа: это было бы отвратительно, только если бы он действительно был мертв.

Я говорил об ИКД на своем собеседовании. Это, вместе с проведенной реанимацией, подтвердило, насколько серьезно я отношусь к медицине. Я почти уверен, что именно это позволило мне получить мое место…

– Как только мы войдем в студию, ведите себя как можно тише, потому что у нас прямая трансляцию. И, пожалуйста, не хихикайте! – наставляет администратор, как будто нам по пять лет.

Студия меньше, чем я ожидал. Установки для камер скользят на колесах, объезжая съемочную площадку, которая переливается солнечными красками. Перед фальшивым окном стоит Г-образный диван, а сбоку – приподнятый круглый подиум и кухонная зона, где шеф-повар с лунообразным лицом в настоящее время показывает двум ведущим, как обжигать заварной крем в форме сердца с помощью паяльной лампы.

Запах жженого сахара застревает у меня в горле.

– …и мы вернемся после перерыва с невероятной историей о том, как подростковый поцелуй помог спасти жизнь блестящему молодому футболисту.

Я ловлю взгляд Керри. С чего они это взяли? Впервые за несколько недель я вспоминаю, что история, которую мы рассказывали о той ночи – это просто история.

Невероятно, насколько быстро человеческий мозг может перестраивать события так, чтобы мы сами верили в ту ложь, которую говорим! Даже Ант, похоже, купился на мою версию.

– Мы вне эфира, перезагрузитесь, пожалуйста. Может кто-нибудь избавиться от этого чертова дыма? У нас есть три минуты.

Телевизионщики с гарнитурами и планшетами появляются из ниоткуда. Один выпроваживает шеф-повара, другой включает шумную вытяжку над плитой. Администратор говорит нам, как расположиться на желтом диване:

– Керри посередине, пожалуйста, Джоэл ближе к ведущим, Том в конце.

– Меня зовут Тим, – поправляю я, но тихо. Если что-то пойдет не так, возможно, будет лучше, чтобы медицинский колледж не увидел связи.

Пока ретушируют макияж ведущей – без оранжевой пудры, – ее муж приветствует нас почти президентскими рукопожатиями.

– Ребята, здорово, что вы здесь! И особенно ты, Джоэл. Какая история! Мы работали с твоей матерью на протяжении многих лет. Не могли поверить, что ты заболел! Однако, похоже, сейчас ты в отличной форме, действительно великолепно выглядишь.

Джоэл на самом деле не в лучшей форме. Прошло всего шесть недель с тех пор, как его сердце остановилось, и четыре – с того момента, как ему имплантировали коробку в брюшную полость, дабы это не повторилось снова.

К нам присоединяется женщина-ведущая. Мама их обожает, хотя мать Джоэла – «Зовите меня Линетт!» – была менее комплиментарна по дороге наверх: «Они рассчитаны на наименьший общий знаменатель, но, по крайней мере, это позволит донести информацию о первой помощи до максимально широкой аудитории».

– Я бы не смогла сделать то, что сделали вы двое! – восклицает женщина, обнимая каждого из нас по очереди. Ее щека скользит по моей, кожа влажная и натянутая. Линетт намекнула моей матери, что ее коллега «серьезно поработала», хотя, на мой взгляд, у этой женщины значительно более выразительное и подвижное лицо, чем у Линетт.

– Все закончится раньше, чем вы успеете оглянуться, – продолжает мужчина, приглаживая пальцами волосы. – Забудьте, что там есть камеры. Это просто непринужденная беседа.

Интересно, верят ли они в свою ложь или тоже просто действуют автоматически?

Играет музыкальный джингл, и человек с самой большой гарнитурой ведет обратный отсчет пальцами.[25]

– Поехали, – шепчет женщина-ведущая уголком рта, чтобы не испортить приветственную улыбку.

– Добро пожаловать обратно на наш специальный выпуск в День святого Валентина! И сейчас у нас для вас самая невероятная история, которая восстановит вашу веру в подростков, Национальную службу здравоохранения и силу поцелуя.

На верхней части камеры, обращенной к нам, загорается красный огонек. Кто-то должен был предупредить нас, улыбаться нам или оставаться серьезными. Губы Керри приоткрыты в выражении, которое можно расценить либо как ужас, либо как удивление.

– Да, в то время как многие из нас праздновали наступление нового тысячелетия, талантливый футболист – подросток Джоэл Гринуэй – буквально боролся за свою жизнь – и, что удивительно, именно двое его старых школьных приятелей пришли ему на помощь. Керри Смит была первой, кто заметил, что что-то не так, верно, Керри?

Я не могу дышать. Она полностью придерживалась моей версии, так как я умолял ее об этом. Все приняли это, даже те, кто был там. Свидетели податливы, их воспоминания меняются с поступлением новой информации. Но одно дело – говорить заведомую ложь ради мамы, а другое – повторять ее миллионам людей.

– На самом деле мы с Тимом заметили это одновременно. Мы ходили в ту же школу, что и Джоэл, до того, как его взяли учеником в Dolphins, поэтому мы узнали его, когда он играл в футбол, и я просто… – теперь она краснеет от студийного света, – я случайно увидела, как Джоэл упал в обморок.

– И ничто этого не предвещало? – спрашивает мужчина.

– Только что он бежал, а в следующую минуту…

– Ты помнишь тот момент, Джоэл?

– Нет. Нет, не помню.

Они делают паузу, чтобы он мог продолжить, но он уже ответил на их вопрос. Можно было бы предположить, что они зададут вопросы поинтереснее, ведь все эти годы они брали интервью у тысяч людей.

– Итак, вероятно, жизнь Джоэлу спасло то обстоятельство, что оба – Керри и Тим – обучены оказывать первую помощь, верно?

Я киваю.

– Да, мы курсанты «Скорой помощи Святого Иоанна». Мы планируем стать врачами. И оба уже зачислены в медицинский колледж.

Женщина лучезарно улыбается мне.

– Удивительно! Итак, кто из вас двоих поставил диагноз?

Керри бросает на меня испуганный взгляд. Я отвечаю за нее:

– Первая помощь – это не диагностика, а оценка жизненно важных показателей и стабилизация состояния пациента, чтобы он мог добраться до больницы. Но в случае с Джоэлом было очевидно, что он не дышит и не реагирует на внешние раздражители. Это наводило на мысль, что его сердце остановилось, а значит, он был фактически мертв.

– Черт возьми, ты знаешь свое дело, Тим, – говорит женщина, подавшись вперед. – Значит, единственным способом вернуть его к жизни было искусственное дыхание рот в рот, я права?

Нет. Я собираюсь поправить ее, потому что такого рода дезинформация может поставить под угрозу пациентов, а не помочь им. Однако наконец заговаривает Керри:

– Ну, если точнее – это и СЛР. Это компрессия грудной клетки, чтобы кровь поступала в мозг.

– Но все-таки вы подарили ему «поцелуй жизни»? – настаивает мужчина.

Керри снова розовеет.

– Мы называем это искусственным дыханием. Это не… не похоже на обычный поцелуй…

– Если только обычный поцелуй не включает в себя зажимание ноздрей вашего партнера и выдыхание воздуха, чтобы его легкие наполнились, – подхватываю я, чтобы помочь ей.

Я вижу, как в глазах обоих ведущих мелькает веселье. Шутка, показанная по национальному телевидению. Мама будет гордиться мной. Она всегда говорит, что я слишком серьезен.

– И все это происходило буквально в то время, когда начиналось новое тысячелетие?

– Вокруг гремели фейерверки, – вспоминает Керри, – хотя мы их почти не заметили.

– Я так понимаю, Керри, ты также была у постели больного, когда этот молодой человек открыл глаза? Не хочешь ли ты рассказать нам об этом, Джоэл?

Джоэл хмурится.

– Я мало что помню. Я понятия не имел, где нахожусь и что произошло. Это было ужасно.

После еще одной небольшой паузы женщина подается вперед:

– И тебе установили кардиостимулятор, чтобы убедиться, что твое сердце больше не будет играть с тобой?

Я должен ее поправить:

– Вообще-то, это дефибриллятор…

Взгляд ведущей окаменел, она игнорирует меня.

– Джоэл, ты уже вернулся на поле?

Тишина.

– Джоэл? – тихо зовет Керри.

– Я возвращаюсь в свою физическую форму и надеюсь скоро снова начать играть.

Если он в это верит, то он намного тупее, чем я думал.

– Итак, – вступает мужчина, – это наш специальный выпуск ко Дню святого Валентина, и нашим зрителям наверняка интересно, будет ли у этого согревающего душу Чуда тысячелетия счастливый конец. Мне птичка принесла на хвосте: то, что произошло в канун Нового года, могло быть самым первым поцелуем Керри, это верно?

Нет. О нет!

Кажется, тишина длится несколько минут.

– Ты очень плохой человек, Алистер, если задаешь девушке такой вопрос! – ведущая хлопает коллегу по колену. – Я спрошу деликатнее. Есть ли какой-нибудь намек на то, что из этого может развиться нечто большее, чем дружба? Джоэл? В конце концов, это та девушка, которая помогла спасти твою жизнь!

– Э-э… – я поднимаю руку, но не думаю, что камера сейчас направлена на меня.

Джоэл вздыхает.

– Без нее меня бы здесь не было. И без Тима и «Скорой помощи» и больницы. Я очень всем благодарен.

Откуда-то взявшаяся бестелесная рука передает ведущему самый большой букет роз, который я когда-либо видел.

– Мы подумали, что ты мог бы поблагодарить Керри этим, – он протягивает их Джоэлу, который выглядит так, словно кто-то только что вложил ему в руки детеныша аллигатора.

Он почти швыряет их в Керри.

– Спасибо за то, что ты сделала.

Женщина-ведущая в восторге хлопает в ладоши.

– А теперь – как насчет легкого поцелуя в щечку? Думаю, это меньшее, чего заслуживает эта девушка.

Если он поцелует ее сейчас, не знаю, смогу ли я удержаться, чтобы не вырубить его…

Керри качает головой.

– Цветов вполне достаточно, спасибо.

Она не хочет, чтобы Джоэл целовал ее! Я улыбаюсь, глядя на нее поверх букета. Из-за света прожекторов лепестки уже начали сворачиваться по краям, но аромат остается густым.

Возможно, это признак того, что она действительно испытывает ко мне чувства.

Тогда еще не все потеряно.

11. Джоэл

Это шоу – самый унизительный эпизод в моей жизни, не считая того, что в момент смерти в Лаунсе я описался, но тогда, по крайней мере, только Керри видела это.

После него моя мама тащит меня за кулисы, чтобы она могла пообщаться с телевизионщиками. Я так устал, что вынужден сидеть, точно инвалид, пока она посылает воздушные поцелуи продюсеру и режиссеру.

– Дорогой, я все еще не забыла, как мы попали в переделку с мафией, пока снимали «Отдых на Сицилии» в 1997-ом, но как было весело! – затем она передает интервьюерам свои самые искренние поздравления с их последней премией BAFTA.[26]

После чего в такси, приспособленном для инвалидных колясок, она бесконечно жалуется на кумовство, из-за которого ее не пускают на высшие должности, в то время как мать Тима слушает в ошеломленном молчании. Телевизионный мир полон типов из Оксбриджа – таких, как мой отец, – и даже несмотря на то, что моя мать вышла замуж «на повышение», она по-прежнему считается «дерзкой северной женщиной» плюс уже есть парочка, которая монополизировала рынок больших реалити-шоу.

Но я не думаю, что это вся история. Папа как-то сказал, что у Линетт Гринуэй репутация сложного человека.

– И это на работе, Джоэл. Хотел бы я, чтобы они взглянули, как она ведет себя дома.

Такси подъезжает к The Ivy, и водитель пытается вывезти инвалидное кресло миссис Палмер, но Тиму приходится взять управление на себя. Он сильный, а я слабый, и меня это бесит.

До этих пор я не понимал, насколько неполноценна его мать, насколько вспыльчива. Это, разумеется, не оправдывает того, что он напыщенный мерзавец, но, возможно, это объясняет, почему в школе он ни минуты не смеялся.

– Ты в порядке? – интересуется Керри, пока мы ждем, чтобы войти в ресторан следом за моей мамой и мамой Керри, которая взбудоражена идеей пойти в какое-нибудь «шоубизное» местечко.

Нет. Все это слишком рано. Я выписался из больницы только три недели назад. В операции не было ничего особенного, кроме этой чертовой коробки. Я ненавижу ее, и мне приходится заставлять себя не смотреть в зеркало, когда я бреюсь. Хотя первые пару дней я не делал даже этого, потому что с трудом добирался из своей спальни до ванной. По крайней мере, теперь я могу отлить и не ложиться пластом от усталости.

Но сегодняшний день показал, как много мне еще нужно пройти. Врачи сказали, что я молод и в остальном здоров, так что должен очень быстро восстановить свою физическую форму. Может быть, их представление о фитнесе отличается от моего.

– С нетерпением жду, когда все это закончится. А ты?

Она пожимает плечами.

– Все равно уже слишком поздно. Вся эта чушь о том, что я никогда никого раньше не целовала? Не думаю, что когда-нибудь смогу вернуться в школу после этого.

Должен признаться, это меня удивило. Как и все в школе, я всегда думал, что Керри и Тим – пара, потому что они вместе пришли на седьмой год обучения, оба занудные и вообще – не разлей вода. Мысль о том, что они, в конечном счете, просто друзья…

– Люди скоро забудут об этом, – вру я.

Держу пари, это мама ее подставила. Она организовала интервью, проинформировала продюсеров обо всех деталях. Неужели нет ничего такого, что она не использовала бы для продвижения по работе?

Мы и теперь в The Ivy только ради того, чтобы она могла покрасоваться; впрочем, прямо сейчас она устраивает грандиозную сцену, потому что не может занять свой обычный столик из-за инвалидной коляски миссис Палмер. Хотелось бы, чтобы у моего дефибриллятора имелся выключатель и можно было умереть на определенное количество секунд, чтобы избавиться от смущения.

Мы наконец усаживаемся, мама заказывает шампанское и оживляется, когда понимает, что она самая известная личность в зале. Миссис Палмер бледнеет, увидев цены, но мама настаивает, что она угощает, хотя, строго говоря, все оплачено папиной кредитной картой.

Я бы предпочел поесть в Pizza Express. Ни папа, ни я не любим хвастаться деньгами, но, думаю, это потому, что у нас обоих они всегда были. Семья моего отца финансировала телевизионную компанию, которую он основал, когда ему было двадцать два года. Они вернули в десять раз больше денег, даже несмотря на то, что в конце концов его вышвырнули из его собственного правления.

Эти деньги оплачивали огромный дом, который я держал в секрете от большинства своих одноклассников, потому что они бы меня возненавидели. Мама предложила мне пойти в частную школу вместо бесплатной.

– Социалистические принципы твоего отца – это очень хорошо, но я не хочу, чтобы над тобой издевались из-за того, что ты не такой, как все.

Я сказал «нет». Я жил и так достаточно одиноко, даже не будучи разлученным с нормальными детьми, с которыми я играл в футбол в Дайк-Роуд-парке.

– За наших троих необыкновенных детей! – мама поднимает свой бокал, и мы втроем пьем за себя.

– Должна признать, что у меня бывали моменты, когда я была убеждена, что нашу Керри могли перепутать в роддоме, – объявляет мать Керри. – Остальные члены нашей семьи такие шумные болваны! Оказывается, все это время она попросту скрывала собственные звездные качества.

Керри выглядит так, словно хочет спрятаться под столом. Так вот почему я всегда чувствовал связь с ней! Я не соответствую, она не соответствует.

Или, возможно, все гораздо проще. Она мне нравится. Иногда мне кажется, что я единственный человек в мире, который когда-либо замечал, какая она особенная.

Поправка. Второй человек. Потому что Тим определенно это знает.

– Я тоже вижу звездные качества в моем мальчике, – мама толкает меня локтем. – Карьера футболиста очень коротка, но из него вышел бы блестящий комментатор. У него такая внешность…

Она всегда несет подобную чушь.

– Мама!

– Возможно, я пристрастна. Только – я права, не так ли, Керри?

Керри заливается краской и сидит, уставившись на пастушью запеканку, которую мама заказала для всех, «потому что это единственное, что можно есть в The Ivy».

– Она смотрит только на моего мальчика, – миссис Палмер подмигивает Тиму, который тоже становится пунцовым. – Красивый – это хорошо, но хочется, чтобы у мужчины были мозги.

Моя мать явно сердится.

– На самом деле Джоэл очень умен. Если бы не его футбольное обучение, он бы учился в Sixth Form вместе с вашими детьми, а потом сразу поступил бы в университет.

Для меня это новость. Я никогда не составлял запасной план, выходящий за рамки футбола, поскольку всегда знал, что именно он и есть мой план.

– О, я ничего такого не имела в виду, – спохватывается миссис Палмер, – кроме того, что я жалею, что не последовала собственному совету и не связала жизнь с уродливым, но хорошим человеком.

Какое-то мгновение мы все силимся понять, оскорбляет ли миссис Палмер меня, своего собственного сына, себя или всех нас.

Миссис Смит поднимает руку: ее рукав сползает, обнажая татуировку на запястье в виде русалки топлес.

– Так-так, дамы. Все наши дети великолепны! И когда же ты вернешься в команду, Джоэл?

– Скоро. На следующей неделе у меня начинается кардиологическая реабилитация.

– Они очень оптимистичны, – вмешивается моя мама. – Хотя, возможно, было бы легче, если бы малыш Тимми не сломал ему ребра! – и она смеется так, что становится ясно – она говорит одновременно и в шутку, и всерьез.

Я съеживаюсь, но, когда она смотрит на меня, я вижу сквозь ее браваду скрытый страх. Иногда кажется, что некоторые самые добрые частички прежнего меня не вернулись, когда вернулось все остальное.

Мне нужно постоянно напоминать себе, что они с папой прошли через ад, когда я заболел. Не могу себе представить, каково это, когда твой ребенок лежит там, а ты не знаешь, проснется он когда-нибудь или нет.

Врачи до сих пор не могут сказать, что заставило мое сердце остановиться, но это может быть что-то генетическое, переданное матерью или отцом.

Я бы не пожелал такого своему злейшему врагу, не говоря уже о ребенке. И единственный способ убедиться, что я не передам это другим – никогда не иметь своих детей.

13 апреля 2000 года

12. Керри

Восемнадцать.

Я не чувствую никакой разницы. Уже год, как закон разрешает мне водить машину, и два – заниматься сексом. А выпивать на вечеринках родители позволяли мне с пятнадцати лет.

Единственная разница между этим и другими моими днями рождения в том, что на этот раз я действительно устраиваю вечеринку. Ничего похожего на то, как было у Мэрилин четыре года назад – с маскарадными костюмами Spice Girls, водочным баром и моей сестрой, выскакивающей из праздничного торта, подобно ее тезке, и поющей «С днем рождения меня!». В этом даже не было иронии.

Теперь она врывается в мою комнату, размахивая щипцами и пригоршней средств для волос.

– Оно так тебе идет! – восклицает Мэрилин, рассматривая мое платье в стиле пятидесятых годов, с красным «русалочьим» принтом, которое мама купила в магазине в Лейнс. – Из-за этой посадки кажется, будто у тебя такие же большие сиськи, как у меня. Но ты все еще не знаешь, где будет вечеринка?

– Он пришлет за мной такси в… – я смотрю на свои новые часы, – …через десять минут, так что тебе придется действовать быстро.

Мэрилин без церемоний тащит меня за волосы к стулу и начинает вытягивать прядь. Я была ее моделью с ранних лет, когда она начала зачесывать назад мои пушистые детские волосы. Я посмеялась последней: мои волосы теперь каштанового цвета, густые и блестящие – вероятно, единственное, чему она во мне завидует.

– Он, вероятно, организовал чтение в библиотеке, – усмехается Мэрилин. Тим ее не пригласил.

– Ты просто завидуешь.

– Ну да, Кез, очевидно же, что я пропускаю вечеринку века.

Но это моя вечеринка века.

Я не дура. Я знаю, что ничего этого не случилось бы, если бы не та ночь. До этого у меня не было достаточно друзей в Sixth Form, чтобы заполнить небольшой бар, не говоря уж о пабе.

Тим не стремится заводить новых друзей, создавая вокруг силовое поле уровня «Звездных войн», когда мы вместе. Но если я одна, другие дети хотят посидеть со мной за обедом или в общей комнате. И теперь, когда они перестали обсуждать раздражающую чушь о том, что я целовалась с Джоэлом, мы болтаем о нормальных вещах: о музыке, о путешествиях и о том, почему до сих пор никого не арестовали за убийство Джилл Дандо.

– Ай! – горячие щипцы обжигают мне шею. – Осторожно, Мэрилин!

– Кто идет? Джоэл будет почетным гостем? – интересуется она певучим голосом.

– Понятия не имею.

Разумеется, я хочу, чтобы он был. Но за приглашения отвечал Тим, а он точно не самый большой поклонник Джоэла.

Вот почему я не рассказываю Тиму, что продолжаю часто навещать Джоэла. Не то чтобы между нами что-то произошло – этого никогда не случится, я совсем не в его вкусе, – но он кажется таким одиноким! Теперь они вдвоем с отцом суетятся вокруг этого огромного дома, поскольку у Линетт новый контракт на съемки программы о недвижимости в Испании.

Сначала появлялись товарищи по команде, пытаясь уговорить его провести ночь в городе, но он каждый раз отказывался, и они сдались. Выходит, все, что у него есть, чтобы разнообразить неделю – это мои с Антом визиты плюс посещение больницы и занятия с приходящим частным физиотерапевтом, помогающим ему восстановить физическую форму. Это происходит так медленно, что Джоэл расстраивается, даже злится. И я беспокоюсь, что его состояние – моя вина, потому что СЛР проведена недостаточно хорошо. Но мне не у кого спросить, потому что всему миру известно: я делала только искусственное дыхание, а всю инициативу взял на себя Тим.

Раздается звонок в дверь. Папа кричит с нижних ступеней лестницы:

– Твоя карета ждет, Керри!

Мои волосы уложены только наполовину.

– Я, пожалуй, пойду…

Мэрилин вынимает щипцы из розетки и быстро сбрызгивает лаком неуложенную часть моих волос.

– Полагаю, не стоит заставлять Непрекрасного Принца ждать.

Я улыбаюсь.

– У него было много проблем.

Моя сестра внимательно оглядывает меня.

– Ты хорошо выглядишь. И ты достойна лучшего, чем доктор Скука, вот и все, что я хочу сказать.

Когда я спускаюсь по лестнице, папа издает шутливый волчий вой, а мама ухмыляется:

– Вы только посмотрите на мою малышку!

Я целую их обоих и выхожу из дома, направляясь к такси. В окне миссис Палмер горит свет, и она взволнованно машет мне с противоположной стороны дороги. Она должна знать, куда меня везут.

Когда водитель трогается, я оглядываюсь через заднее стекло. Может быть, восемнадцать – это все-таки что-то значит, потому что по мере того, как наш дом и бунгало Тима уменьшаются, у меня появляется чувство, что я оставляю прежнюю Керри позади.

Да здравствует новая я!

Когда такси подъезжает к кафе родителей Анта, предвкушение усиливается. Мысль о том, чтобы отпраздновать здесь, приходила мне в голову. Множество школьных вечеринок, на которые меня не приглашали, поскольку я никогда не была достаточной крутой, происходили в Girasol на протяжении долгих лет.

Подвесные гирлянды между фонарными столбами раскачиваются и поскрипывают в сумеречном свете. Впереди – кажется, только для меня – мигает вывеска Дворцового пирса. Моя ночь.

– Хорошо тебе повеселиться, красотка, – кричит мне вслед водитель, когда я выхожу. Красотка? Нет конечно же, но сегодня я выгляжу сносно, а красота уже не так важна, уже нет.

Если бы не Джоэл, мне, возможно, потребовались бы годы, чтобы почувствовать себя достаточно уверенно при появлении в комнате, полной людей. Теперь, с кем бы я ни встречалась, внутри меня есть это зернышко знания, кролик, которого я могу вытащить из шляпы, если чувствую, что стесняюсь. Привет, меня зовут Керри, мне восемнадцать, я изучаю биологию, химию и физику и… о, я упоминала, что помогла спасти чью-то жизнь?

Ветер треплет уложенную часть моих волос, пора идти. Я перехожу Кингсвэй и замечаю, что в Girasol нет света, хотя мне кажется, что я вижу мерцание свечей.

У двери я медлю, внезапно испугавшись, что лучшая часть – это предвкушение.

Когда я думаю о том, как выглядело бы разочарование, у меня в голове мелькает образ переполненного зала без Джоэла.

Смущенная этой мыслью, я толкаю дверь.

Неужели я ошиблась? В кафе пусто, однако в центре зала виден единственный столик, накрытый на двоих. Пласидо Доминго поет из большого динамика, установленного на деревянной стойке, а внутри десятков стеклянных банок мерцают огоньки маленьких свечек. Я почти ожидаю, что Хью Грант выскочит с розой в зубах.

Я нахожусь не в том месте – возможно, таксист перепутал маршрут и должен был высадить меня у Sun and Canton на Шип-стрит, а не у кафе Sunflower на углу.

Кто-то поднимается по винтовой лестнице из подвала.

И это не Хью Грант, это Тим.

– Сюрприз! – восклицает он, добравшись до верха. Он одет в костюм, который не совсем ему подходит. Держу пари, он принадлежал его отцу.

– Я рано?

Улыбка сползает с его лица, но он бросается вперед, чтобы поцеловать меня в щеку.

– Эм-м… нет. Я знаю, ты всегда ненавидела вечеринки-сюрпризы и маскарады. Помнишь? Ты говорила мне, что это твой худший кошмар.

– Разве?! – но это было до того, как я стала новой Керри.

Верхняя нота Пласидо настолько пронзительна, что заставляет динамик вибрировать на барной стойке.

– Прошло так много времени с тех пор, как у нас была возможность поговорить о будущем, – он наклоняется вперед, чтобы отодвинуть стул. – Мадам, ваш столик ждет.

Должно быть, это сигнал, потому что теперь из кухни появляется отец Анта, неся в ведерке со льдом бутылку. С размаху он вынимает пробку и наливает шипучее вино в два бокала, вручая по одному мне и Тиму, прежде чем снова исчезнуть за кулисами.

– За тебя, Керри, моя любимая первая помощница и самая великолепная девушка, которую я когда-либо встречал.

Его голос гремит, а слова звучат отрепетированно. Конечно же так оно и есть. Тим, которого я знаю, никогда бы не сказал нечто настолько важное экспромтом. Потому что это первый раз, когда он признал тот факт, что наша дружба переросла в нечто большее. Для него.

Я должна сказать ему, что не чувствую того же. Вот только сейчас это кажется жестоким, когда он стоит там с надеждой в глазах, а его левая рука трясется так сильно, что шампанское может пролиться, если я не придумаю, что сказать.

Я улыбаюсь ему.

– Ну, ты тоже мой любимый первый помощник.

Тим ждет, что я еще скажу, и поскольку я молчу, он коротко кивает.

– Тогда твое здоровье! Давай выпьем, теперь тебе официально разрешено.

Когда я делаю первый глоток, пузырьки щиплют в носу, заставляя меня чихнуть. Я надеюсь, что здесь есть вино, потому что мне нужно напиться.

13. Джоэл

Я делаю тосты на кухне, чтобы отнести их обратно в домик, когда кто-то стучит в дверь. В свете фонаря на крыльце Керри выглядит, словно танцовщица на крышке старой маминой шкатулки с драгоценностями.

– Могу я войти? Сегодня мой день рождения, и я не готова ложиться спать.

Прежде чем я успеваю сказать «нет», она уже в доме. Я чувствую запах чеснока и шардоне, пока она, спотыкаясь, идет ко мне, и когда я ловлю ее, то чувствую силу в своих руках, отточенный рефлекс, который помогает мне остановить ее падение.

Это хороший знак, верно? Мое тело исцеляется. Это заняло достаточно много времени. Ее лицо все еще так близко от моего, и срабатывает еще один забытый инстинкт. Я хочу поцеловать ее, но…

Она делает пируэт, улизнув от меня через холл, выложенный плиткой в шахматном порядке, на кухню. Ее ноги выглядят невероятно крошечными в серебристых балетках.

– Где все?

– Мама в Магалуфе, помогает шотландской семье найти свой дом мечты, а папа с кем-то гуляет.

Она сочувственно кивает. Я никогда не говорил ей прямо, какой он, но я сблизился с ней больше, чем с кем-либо из моих приятелей.

– Он вернется сегодня вечером?

– Скорее всего нет. Довольно часто он остается с ними на ночь.

С ней. Не с той, которую видел Толстяк Мэтт в ночь моей смерти. Девушки никогда не задерживаются надолго. Мои родители едва терпят друг друга, но они по-прежнему привержены идее быть Сильной Парой.

– Я был в садовом домике, смотрел телек. Хочешь зайти?

Керри колеблется. Я затаиваю дыхание.

– Почему бы и нет? – произносит она.

Домик был построен в саду как шикарный офис для мамы, но теперь он мой. Я сплю там, а когда приходят приятели, мы играем в видеоигры, они пьют пиво и курят травку, хотя сам я всегда предпочитал апельсиновый сок… до моей… ситуации. Теперь нет.

Сегодня я выпил больше, чем обычно, потому что знал, что у нее день рождения, и Ант рассказал мне, что запланировал Тим: этот грандиозный романтический жест.

«Это тошнотворно, и к тому же он жмот, но папа согласился из-за того, что они сделали, чтобы спасти тебя. Девушкам такое нравится».

Я пытался не представлять себе, что происходило в кафе «Задница» – такое шутливое прозвище мы дали Girasol. Я ненавижу Тима за то, что он сделал со мной: всякий раз, когда у меня болят ребра или чешется шрам, я виню его. Мысль о том, что он лапает мое тело, когда я лежу мертвый на траве, вызывает у меня желание ударить его, а я никогда никого не бил за всю свою жизнь.

– Мне нужно выпить, – говорит Керри.

– В домике есть пиво.

Я щелкаю выключателем, и дорожка загорается. Дюжина фонарей освещает путь к домику, расположенному в доброй сотне метров от нас. Дизайн девчачий, с крошечными трехстворчатыми окнами и крышей из голубого шифера с настоящим дымоходом для дровяной печи. Я приводил сюда бывших подружек, и им всем это нравилось.

– О, это выглядит так красиво!

Керри, видимо, тоже нравится, она стоит там в своем пышном платье, глаза широко раскрыты от выпитого, каштановые волосы блестят.

Не раздумывая, я беру ее за руку, чтобы отвести туда. Наши ноги задевают кусты лаванды и сирени рядом с дорожкой, и до нас доносится их аромат.

Полюбовавшись дровяной печью, мягкими зелеными стенами и бархатной кушеткой (все выбирала мама), Керри со вздохом плюхается на диван.

– Какая ночь!

Я наливаю ей пива и спрашиваю, неуверенный в том, что действительно хочу услышать ответ:

– Каково это – когда тебе восемнадцать?

Я июльский ребенок, один из самых младших в нашем классе.

Керри смеется:

– Сбивает с толку.

– Почему?

– Моя вина. Я попросила его организовать для меня вечеринку, но, очевидно, недостаточно ясно выразилась, поэтому получила… что ж, интимный ужин на двоих. Мы были единственными посетителями в Girasol. У Тима возникло много проблем…

– Но?

– Это было ужасно. Я все ждала, что появится мама Анта, исполняющая фламенко.

Я с трудом сдержал радость.

– Черт! И что ты сделала?

– Я слишком быстро напилась. А когда мы вернулись домой, – вздыхает Керри, – он попытался поцеловать меня.

Я прикидываюсь удивленным:

– Ну и что? Вы были вместе целую вечность.

Она качает головой.

– Не в том смысле, в котором все это себе представляют. Твоя мама сказала телевизионщикам правду. То, что произошло на Новый год, было моим первым поцелуем. Мы с Тимом просто друзья.

Я отвожу взгляд, потому что она краснеет.

– Но он хочет большего?

Она вздрагивает.

– Он настоял на том, чтобы проводить меня до входной двери, хотя наши дома находятся буквально друг напротив друга, и продолжал затягивать разговор, и я знала, что будет дальше, и он наклонился, и…

Она опустошает бутылку.

– Еще пива? – образ Тима, приближающегося к Керри, заставляет мои кулаки сжиматься.

Она кивает.

– Сначала мы столкнулись носами, а потом он вцепился в меня, и все, о чем я могла думать – это присоски, которые бывают на щупальцах осьминога, и… о, и наши зубы помешали! Если бы у нас были скобы, понадобилась бы пожарная команда, чтобы расцепить нас.

Керри замолкает. Я открываю дверцу мини-холодильника.

– Что случилось потом?

– Я так сильно хотела избавиться от него… Хотелось влепить пощечину или пнуть его. Но я притворилась, будто услышала, как мой отец подошел к двери, поблагодарила Тима за незабываемый день рождения и буквально вбежала внутрь. Родители и Мэрилин ждали меня на кухне, пихая друг друга локтями и подмигивая. Фух… – она вздыхает. – Я знаю, это подло с моей стороны. Он старался изо всех сил, однако…

– Что заставило тебя прийти сюда?

Она задумывается.

– Обычно, когда что-то происходит, я говорю об этом с Тимом, но на этот раз такое невозможно. К тому же ты, должно быть, целовался со многими девушками. Возможно, у некоторых это не получается? Есть же люди, которые неспособны петь в унисон или провести прямую линию?

На мгновение я задаюсь вопросом, не просит ли она меня поцеловать ее и дать знать, хороша ли она.

Нет. Я веду себя как идиот. Умные люди всегда морочили мне голову, особенно с тех пор, как я умер. Все, что они говорят – загадка. Мне никогда не нравилось встречаться с девушками в клубах, но, по крайней мере, они ясно давали понять, чего хотят.

Я несу два свежих пива к дивану и ставлю их на марокканский латунный столик. Я хочу поцеловать ее. Я хотел поцеловать ее с тех пор, как впервые увидел.

А еще я хочу, чтобы она знала, какая она красивая. Я сажусь рядом с ней и поворачиваю ее лицо к себе.

– Никто не плох при поцелуе с правильным человеком.

Я наклоняюсь к ней, чувствуя запах дрожжевого пива в ее дыхании, и наши губы встречаются во второй раз за все время.

По крайней мере, на этот раз я не сплю.

От ее лица исходит жар, как от костра. Я осторожно раздвигаю ее губы языком, молясь, чтобы это было ей приятно. Она судорожно вздыхает и начинает целовать меня в ответ. Я провожу руками по ее густым волосам и чувствую запах кокоса.

На мгновение я отстраняюсь.

– Просто хочу уточнить, Керри, – шепчу я, глядя ей в глаза. – Ты испытываешь желание пнуть меня, или дать пощечину, или…?

– Пока нет, – она качает головой. – Я что, дерьмово целуюсь?

– Полагаю, ты уже знаешь ответ на свой вопрос.

На этот раз она целует меня. Я не прикасался ни к одной девушке с 1999 года. Я не хотел этого делать. Что, если я приведу кого-нибудь домой, а мое тело вызовет у нее отвращение? Металлическая коробка находится в левой части моего живота, над кишками; провода, точно змеи, движутся по грудной клетке под кожей.

И вопрос века: что будет с моим сердцем во время оргазма? Я даже не осмелился подрочить – настолько боюсь, что у меня сработает дефибриллятор.

Но с Керри я в безопасности. Она девственница, так что большего не случится. Это просто для того, чтобы заставить ее почувствовать себя хорошо. Я расслабляюсь в поцелуе и чувствую себя так, словно мне тринадцать или что-то в этом роде. Никакого давления, никаких ожиданий.

За исключением того, что ее рука движется по груди, стягивая платье с плеч…

– Керри, ты слишком много выпила. Мы целовались, и этого достаточно.

– Нет! Я и так чертовски долго ждала… – ее голос похож на шорох. Она тянется к моим джинсам и пытается расстегнуть их.

– Притормози-ка! Тебе следует дождаться того, в кого ты влюбишься, – но я не уверен, что смогу долго протестовать.

– Ты мне понравился с тех пор, как я впервые увидела тебя, Джоэл. Ты мне не веришь? – она берет меня за другую руку и отодвигает свои трусики в сторону, чтобы я мог прикоснуться к ней. Выражение ее лица заставляет меня чувствовать себя… ну, как бог, а не трагичный пациент-сердечник.

Она не будет шокирована моим изуродованным телом: ночью после операции я показал ей линию швов и проводов.

Керри хочет меня, несмотря ни на что.

И я хочу ее.

Я беру ее за руки, чтобы помочь ей подняться с дивана. Она слегка спотыкается.

– Ты уверена, что не пожалеешь об этом?

Она снова целует меня, и я тянусь к ней, чтобы расстегнуть молнию на ее платье, которое на вздохе падает на пол. На ней светло-розовый бюстгальтер с бутоном розы между грудями и трусики в тон. Ее кожа выглядит золотистой в свете дровяной горелки. Я хочу ее сейчас, но стараюсь все замедлить. Снимаю джинсы, расстилаю постель на деревянном полу и притягиваю ее к себе, так что мы стоим на коленях лицом друг к другу – люди так обычно молятся.

Я целую ее губы, шею, ключицу, расстегивая лифчик. Мои губы движутся вниз к ее соскам. Я слышу биение ее сердца – и своего собственного.

Я беру ее руку и провожу ею по своей грудной клетке, прослеживая линию проводов вниз к дефибриллятору. Кожа все еще болит большую часть дней, но не сейчас.

– Все будет хорошо? – спрашивает она меня. – Это безопасно?

– Надеюсь.

Но на самом деле мне все равно.

Я передвигаю ее руку с коробки вниз, через мой живот и ниже. Она прикасается к моему члену. Будет ли это нагрузкой на мое сердце?

К черту. Я тянусь к ящику, где храню презервативы.

– Ты такая красивая, Керри… Я не причиню тебе боли. Обещаю.

Она улыбается в ответ.

– И я обещаю, что тоже не причиню тебе вреда.

14 апреля 2000 года

14. Керри

В одну секунду я девственница, а в следующую – нет, и острота длится всего мгновение, как будто ты отрываешь пластырь, обнаруживая под ним новую кожу.

Я ахаю.

– Все в порядке, Керри? Я делаю тебе больно?

Ощущения мне незнакомы, но мне хорошо. Я – это он, а он – это я, и это правильно.

– Нет.

– Мне остановиться?

Я бормочу «нет», потому что определенно этого не хочу. Джоэл начинает двигаться быстрее, находя свой ритм, и я двигаюсь ему не в такт, находя свой. На его шее пульсирует жилка, и я думаю, что без меня этого бы больше никогда не случилось. Ничего из этого не было бы.

Его тело кажется необычным рядом с моим, но в то же время странно знакомым. Я ощущаю пальцами мышцы его спины, но сжимаю не слишком сильно. Я не хочу причинять ему боль или давить на имплантат. Его кожа сияет в свете, отбрасываемом печью, и я знаю, что, когда состарюсь и когда это станет далеким воспоминанием, именно таким я буду его представлять, а не посеревшим и мертвенно-бледным под моими напряженными ладонями в Лаунсе.

Ночной ветерок колышет окно. Ощущение, которое накапливается между мной и ним, начинает расти, как еще один импульс, циркулирующий между нами, и выражение сосредоточенности на его лице становится глубже и…

Я знаю, что это такое.

Как это называется.

Но я не ожидала.

Не осознавала.

Не предполагала,

что это

будет

так

невероятно…

– Керри!

Его голос, кажется, доносится откуда-то издалека. Я открываю глаза. Я больше не Керри, а просто ощущение.

Звук, который я издаю, так несвойственен мне.

Джоэл моргает, и на мгновение я вспоминаю, как он выглядел в Лаунсе.

Его глаза резко открываются, но кажется, что он не видит меня, и он кончает, и все напряжение уходит, и он целует меня, а я думаю:

«Я люблю тебя, Джоэл Гринуэй».

Я идиотка.

Он наклоняется, чтобы убрать прядь влажных волос с моих глаз, целует меня в лоб.

– Ты не та девушка, за которую я тебя принимал, Керри Смит, – его дыхание все еще слегка сбивчивое.

– Нет. Оказывается, я даже не та девушка, за которую сама себя принимала.

Я слышу в своей голове голос Тима: «Не позволяй себя одурачить». Удовлетворение после полового акта – не то же самое, что любовь. Это окситоцин, гормон, вырабатываемый млекопитающими, чтобы помочь парам быть вместе достаточно долго, дабы снизить уровень смертности их отпрысков.

Я отмахиваюсь от этого голоса. Чувствую ли я себя виноватой? Да, но, вероятно, не слишком. Я не обещала, что буду девушкой Тима, на что бы ни надеялась его мама.

Джоэл садится, и его рука, обнимая, подтягивает меня тоже. В его бутылке осталось пиво, и мы делимся им. Он целует меня, встает, приносит еще две бутылки и ставит их мне на спину, холодное стекло приятно ощущается на моей коже.

– У тебя все было в порядке? – спрашиваю я, хотя знаю, что не должна, потому что это звучит жалко.

Он улыбается, но вместо того, чтобы разозлиться, говорит:

– Я не был уверен, что у меня когда-нибудь хватит смелости сделать это снова, но, похоже, все по-прежнему в рабочем состоянии.

– Я, конечно, не эксперт, но думаю, так оно и есть. Ты действительно боялся?

Кажется, он собирается что-то сказать, однако вместо этого отводит взгляд.

– Нет. И до тех пор, пока я все еще могу забивать голы, все будет так, как если бы я вообще никогда не умирал.

Будет ли это тоже забыто? Прежде чем сожаление успеет испортить момент, я ставлю свою бутылку.

– Сколько у тебя презервативов?

Джоэл ухмыляется.

– Почему ты спрашиваешь?

Только не трусь. Будь крутой. Будь дикой.

– Ну… мы оба здесь… В общем, я опоздала к старту, а ты слишком надолго выбыл из строя.

– Сегодня вечером я определенно вернусь в игру, но дай мне хотя бы минуту, чтобы отдышаться, – он ставит свое пиво, притягивает меня достаточно близко и целует. – С днем рождения, Керри Смит!

Я прокрадываюсь в дом около двух. Когда я раздеваюсь, мое нижнее белье выглядит так, словно принадлежит девчонке помладше, а не той женщине, которой я являюсь сейчас. Кажется, что я не смогу заснуть, но мгновенно проваливаюсь в сон.

Утром я принимаю душ и осторожно прикасаюсь к себе под струей воды. Мои мышцы болят в совершенно новых местах.

Почему я не остановилась прошлой ночью? Нужно быть весьма… хм… странным человеком, чтобы перейти от первого поцелуя к полноценному сексу менее чем за час. Я помню, как шок отразился на лице Джоэла, прежде чем его сменило желание…

Это побуждение действовать импульсивно появилось только после того, как я спасла жизнь Джоэлу. Временами я почти не узнаю себя.

– Керри, хочешь чаю? – зовет моя сестра с лестницы.

Я спускаюсь на кухню.

– Прекрати петь, Керри, это действительно раздражает!

Я и не заметила, что пела.

– Юношеская любовь так очаровательна, – продолжает Мэрилин. – Непрекрасный Принц наконец-то запустил руки в твои трусики прошлой ночью?

Я качаю головой, но краснею.

– Ух ты! Неужели ты запустила свои руки в его трусы?

Я бы с удовольствием поделилась с сестрой тем, что произошло, но она, вероятно, позвонит маме до того, как я закончу рассказ, и это станет главной новостью для всех ее друзей еще до полудня. С таким же успехом я могла бы дать объявление в The Argus.

– Некоторые вещи должны оставаться строго между мужчиной и женщиной, – заявляю я.

– Ха! Я так и знала! – восклицает она, и, когда она берет меня за руки, чтобы закружить в вальсе по кухне, я улыбаюсь про себя. Прошлая ночь была идеальной. Джоэл был совсем не таким, как я ожидала: заботливым, милым и… ну, любящим, я полагаю.

Одеваясь перед уходом, я уже расценивала это как одноразовый случай, словно он переспал со мной в качестве своего рода одолжения в обмен на то, что я спасла ему жизнь.

Однако, когда он провожал меня домой, он остановился на углу и поцеловал меня так, словно действительно этого хотел, и прошептал: «Как скоро я смогу увидеть тебя снова?»

Ответом на его вопрос было: «Через одиннадцать часов».

Прошло одиннадцать часов, прежде чем мне удалось выскочить из нашего дома. Это случилось бы раньше, но я наблюдала за бунгало Тима и ждала, когда он уедет со своей матерью. Судя по сумке в ее руках, они собирались за покупками. Элейн сейчас ходит, но я почти пожалела, что она не в инвалидной коляске, потому что в этом случае горизонт был бы чист раньше.

Мой собственный эгоизм иногда шокирует меня.

Но я забываю о чувстве вины в тот момент, когда он открывает дверь.

– Папа уехал в Лондон на встречу, – сообщает он, и, клянусь, я почти испытываю оргазм от одного лишь предвкушения. Я определенно получу еще два, прежде чем мы ляжем на диван в его домике и выпьем еще пива.

– Я до сих пор помню самый первый раз, когда увидел тебя, – говорит Джоэл.

Я прижимаюсь к нему, мой вес больше на его правом боку, чтобы не давить на шрам или коробку под ним. Мне приходится повернуться, чтобы посмотреть ему в лицо.

– Я никогда не думала, что ты вообще меня замечаешь.

– То есть ты не догадывалась, что я почти каждый день провожаю тебя до дома?

– Я знала, что ты живешь в одном из шикарных домов на Дайк-Роуд-авеню, так что было нормально, что ты идешь тем же путем… Хочешь сказать, что следил за мной?

Он что-то рисует пальцем на моем предплечье. Свои инициалы? Сердце?

– Это сложно. Не могу сказать, что это была любовь с первого взгляда…

Я позволяю слову «любовь» проникнуть в сознание и пытаюсь игнорировать теплую волну, которую оно вызывает во мне.

– …но я определенно думал, что ты та, с кем я хотел бы познакомиться. Мы находились в нашей учебной комнате, я уже знал Анта, а ты пришла с Тимом, и ты была просто… другой.

– Занудой!

– Нет! Не-ет, ты вошла, осмотрела класс, поймала мой взгляд, и я подумал, что эта определенно знает, что она самый умный человек в помещении, и попытался заставить тебя смотреть на меня, но ты просто оглядела нас всех, а потом кивнула Тиму, и он последовал за тобой, как щенок.

Я потягиваю пиво. Я тоже помню то время, но иначе, чем описывает Джоэл. Я помню, как десять минут стояла перед дверью класса, пытаясь убедить Тима, что все будет хорошо, что истории, которые мы слышали о старшей школе – преувеличение. Хотя тоже была напугана.

И я действительно помню, как вошла и увидела Джоэла, сидящего на столе и уже оказавшегося в центре внимания. Мне пришлось испуганно отвести взгляд, потому как, хотя я была уверена, что никогда не видела его раньше, мне почудилось, будто я его знаю. Я также без каких-либо сомнений сознавала, что мы с ним будем жить в разных мирах.

Я провожу ладонью по его руке, чувствуя силу в его мышцах даже после всего, что произошло.

– Ты все выдумываешь, Джоэл. Ты никогда не собирался заговаривать с этой девчонкой, потому что это повредило бы твоей репутации.

Он корчит гримасу.

– Ну хорошо. Я был трусом. Но это была ошибка.

Я закрываю глаза и позволяю себе представить, что было бы, если бы он слез со стола, подошел ко мне и спросил, как меня зовут. Мы бы стали друзьями, затем первая любовь…

Это так нелепо, что я хихикаю.

– Стоило ожидания, – произносит Джоэл, и когда он наклоняется, чтобы поцеловать меня в лоб, я думаю, что он может иметь в виду то же самое.

Любовь – не такая, какой я ее себе представляла. Да, это мощно и сексуально и похоже на наркотик, который заставляет тебя хотеть, чтобы все были так же счастливы, как и ты. Колеса без риска припадка.

Но это одновременно и фарс: я крадусь из дома, точно я в фильме «Так держать»[27], потому что не хочу ранить чувства Тима. Любовь – это огорчение. Я хочу проводить все свое время с Джоэлом, прикасаться к нему, слушать его, но должна готовиться к экзаменам A-Level[28]. Даже заставив себя вернуться домой, я не могу сосредоточиться на своей работе, потому что все время мысленно возвращаюсь к нашей встрече.

И больше всего любовь – это страх.

Потому что рациональная часть меня знает, что это не может продолжаться долго. Даже если мы будем вместе до того момента, пока я не поступлю в медицинскую школу, то, как только я сяду в поезд до Манчестера, какая-нибудь другая девушка тут же набросится на него.

На данный момент животная часть моего мозга отказывается признавать, что однажды Джоэл неизбежно причинит мне боль.

9 мая 2000 года

15. Тим

Я пристально смотрю на нее.

– Как? Как я могу быть одновременно слишком нерешительным и слишком неосторожным?

Экзаменатор по вождению, должно быть, уже на пенсии, у нее скуластое лицо и огромные рыбьи глаза за очками, но неодобрительное выражение ее лица напоминает мне Керри.

– Я не могу подробно останавливаться на причинах, которые я вам привела, мистер Палмер. Все, что я могу предложить – это чтобы вы поработали со своим инструктором над выявленными мной проблемами.

– Но это моя третья попытка!

– Как я уже объясняла…

– Моя мать инвалид, а отец ушел много лет назад. Мне необходимо иметь возможность водить машину.

Ее ладонь лежит на дверной ручке. Через стекло я вижу, как мой инструктор качает головой. Я должен остановиться. Экзаменатор не виновата, что я недостаточно хорош.

Я позволяю ей уйти.

Спустя пару минут мой инструктор стучит в окно.

– Лучше, если ты сейчас пересядешь на пассажирское сиденье, Тим.

Море искрится, когда инструктор плавно, осторожно и уверенно ведет автомобиль вдоль побережья обратно в Брайтон. Я возненавидел эту машину с ее упругой подвеской, розовой обивкой и дополнительным набором элементов управления в ногах пассажирского сидения, таким же постыдным, как стабилизаторы на велосипеде.

– Ты был так близко! – сокрушается инструктор после того, как я рассказываю ему о причинах своей неудачи. – Я был уверен, что на этот раз все получится. Вероятно, у экзаменатора ПМС.

– Можем ли мы обжаловать результат, если это так?

Он бросает на меня насмешливый взгляд.

– Шутка, Тим! Я включу тебя в список снова, как только смогу. У меня были ученики, которые сдавали после шестого, седьмого и даже десятого раза.

– Вероятно, это что-то говорит о качестве обучении? – отвечаю я, и когда он хмуро смотрит на меня, улыбаюсь. – Шутка, Фил.

– В любом случае сейчас самый важный экзамен – A-Level. Ты готов?

– Сегодня у меня уже была первая работа по химии, и я хорошо с ней справился.

Когда после экзамена я вышел из зала, все занимались сводящей с ума ерундой – делали вид, что разбирают все неправильные моменты, хотя на самом деле просто понимали, что потерпели неудачу. Это было смешно: темы оказались именно такими, как и ожидалось. Но даже Керри присоединилась к ним, ее лицо приобрело странный зеленый оттенок.

Массовая истерия – удивительное явление.

Я пытался спросить ее об этом позже, когда мы шли домой, но она стала такой отстраненной с ночи своего дня рождения. Вот только если уж я преодолел смущение от своего неуклюжего поцелуя, то, конечно, сможет и она.

Хотя это был самый-самый, с огромным отрывом, унизительный момент в моей жизни. Все планирование оказалось ошеломляюще неправильным. Тогда я понял: это отчасти потому, что я всегда безоговорочно полагаюсь на Керри. Ведь она помогает мне интерпретировать большинство других вещей, с которыми у меня напряженка: человеческие отношения, нюансы и различия между тем, что люди говорят, и тем, что они имеют в виду.

Так откуда мне было знать, что она не чувствует того же?

Я прошу мистера Льюиса высадить меня за три улицы до моего дома, поскольку если мама увидит, что я не за рулем, она сразу же догадается, что я провалил экзамен, а я хочу мягко ее подготовить. Направляясь к дому, я пытаюсь понять, как бы это провернуть.

Яркий солнечный свет обнажает все, что с нашим бунгало не так. Дорожка усеяна ярко-зелеными комочками мха, которые дождь вымыл из древних желобов, а слой штукатурки испещрен грязными следами. Мама наблюдает за мной через окно, рама которого настолько прогнила, что только краска хоть как-то скрепляет крошащуюся древесину.

– Ну?

Она не встает с дивана, когда я вхожу. Это была плохая неделя, и она экономит энергию, чтобы добираться до туалета самостоятельно; впрочем, ей не всегда это удается. Освежитель воздуха с лимоном скрывает самые неприятные запахи, а вот запах сырости никак не выветривается.

На столе между коробками с таблетками стоит бутылка сидра. Должно быть, мама Керри купила его для моей.

Она поднимает голову, ее глаза полны ожидания.

– Я была уверена, что в третий раз повезет, Тим. Лучше бы тебе нас не подводить снова…

Мне невыносимо говорить ей правду. Жизнь стала легче после реанимации Джоэла, но нельзя игнорировать то, что разочарование может заставить маму снова отвернуться от меня.

Я расплываюсь в самой широкой фальшивой улыбке, на какую только способен.

– Я это сделал! Я ПРОШЕЛ! – лгу я, обнимая ее, чтобы она не видела моего лица.

– В таком случае дай посмотреть, – требует она, когда объятия заканчиваются.

– Что?

– Сертификат о том, что ты прошел, глупышка!

Я моргаю. Однако я не легкомысленный обманщик.

– Извини, у них появилась новая услуга: можно сразу оставить свой бланк в экзаменационном центре, чтобы ускорить получение водительских прав.

Мама в замешательстве. Неужели она видит меня насквозь? Я готовлюсь к ее разочарованию или к чему-то похуже. Но она снова улыбается и тянется за фужером.

– Хорошо, и сколько времени для этого потребуется?

Я трясу головой.

– Может быть, пару недель.

Широким жестом она выдергивает из-под подушки экземпляр Autotrader.

– Я обвела несколько объявлений – идеальных вариантов, чтобы купить первый автомобиль.

Черт!

– Послушай, мам, я не думаю, что мы можем сейчас позволить себе такие расходы, страховку и все остальное. В доме есть более срочные дела, с которыми нужно разобраться в первую очередь.

Это, по крайней мере, не ложь. Но ее лицо искажается от гнева.

– Держу пари, новой дочери твоего отца не придется долго ждать машину, когда она сдаст экзамен!

– Мам, мне все равно. Мне и без этого есть о чем подумать – об экзаменах, например.

– Передай мне телефон, я позвоню ему и скажу, что нам нужно больше денег. Что самое время его первой семье встать на первое место!

Как будто он обратит на это внимание.

– Давай не будем портить праздник.

Я тянусь за бутылкой и двумя маленькими фужерами, которые мама Керри, должно быть, достала из нашего буфета. Это свинцовый хрусталь – вероятно, свадебный подарок.

– Поехали! – я вынимаю пробку из бутылки и позволяю шипящей жидкости налиться в фужер. Мама наблюдает за мной, и я надеюсь, что она не скажет мне в тысячный раз, чтобы я был осторожен с моими нежными руками хирурга.

Они не нежные! Это ее руки кажутся хрупкими, когда она берет бокал: искривленные пальцы тоньше его ножки. Миссис Смит покрасила мамины ногти в темно-розовый цвет, но от этого ее кожа выглядит еще бледнее.

– За моего решительного сына! – провозглашает она. – Который в конце концов добился своего.

– Нет. Это не моя заслуга. То, что я сделал сегодня, случилось благодаря моей несокрушимой матери, которая никогда не сдастся.

Мама засыпает, не допив первый стакан. Я накрываю ее одеялом и оставляю ополаскиватель для рта и радионяню в пределах легкой досягаемости.

Вино слишком сладкое для меня. Керри оно бы понравилось, но я даже не знаю, дома ли она. Я беру бутылку в свою комнату и бросаю взгляд через дорогу на ее окно. Настольная лампа в спальне отбрасывает силуэт ее профиля на штору.

Мне пойти туда или прикончить выпивку в одиночку? Я скучаю по Керри.

Остаться, пойти, остаться, пойти?

Сегодня прекрасный день, и я знаю, что из ее комнаты открывается вид на горизонт. Еще один бокал сидра, и тогда я наберусь смелости и попытаюсь возродить нас, вернуться к тому, какими мы были, прежде чем я попытался поцеловать ее и все испортил.

Я беру радионяню, купленную потому, что диапазон ее действия простирается до самого дома Керри, и на цыпочках иду по коридору. Возможно, она подскажет мне, что делать с экзаменом по вождению. Она всегда гораздо лучше меня умела обращаться с моей мамой. Но когда я нажимаю на кнопку связи на трубке радионяни, в ответ тишина, и нет никакого сигнала, который сообщил бы мне, что трубка Керри включена или заряжена.

Неужели она специально ее отключила?

Я опускаю трубку и перехожу дорогу, прежде чем успеваю про себя перечислить множество причин, по которым мне не следует этого делать.

Дверь открывает Мэрилин, цыкает, а затем кричит вверх по лестнице:

– Керри, Тимми пришел!

Ничего не происходит.

– Ты мог бы с таким же успехом подняться наверх, – хихикает она. – Но не делай ничего такого, чего не сделала бы я.

Забавно. Родители Керри никогда не мешали мне подниматься к ней в комнату. Все выглядит так, словно я единственный человек, который не замечает, что между нами никогда не было ничего романтического.

Я медлю у ее двери с нарисованной от руки табличкой: «Кабинет Керри». В тот день, когда ей подтвердили место в Манчестере, мы добавили красным маркером слово «доктора».

– Керри, можно мне войти? У меня есть выпивка.

– Подожди секунду.

Она открывает дверь, ее глаза полузакрыты, словно она спала. Она указывает на бутылку.

– Моя мама купила это для вас, не так ли?

– Да… перед экзаменом по вождению.

Я жду, что она спросит меня, что случилось, но вместо этого она берет бутылку и наливает большой глоток в чашку на прикроватном столике. Обычно, когда она занимается, повсюду разбросаны карточки с подсказками, однако сегодня вечером там нет ничего, кроме романа.

Я беру книгу.

– «Собор Парижской Богоматери». Это интересно?

– Это печально. Есть один бедный парень, замечательный, но ущербный, и поэтому он не может заполучить девушку.

Я очень даже в состоянии это понять. Должно ли это быть намеком для меня, способом смягчить удар от того, что произошло? Я не могу сообразить.

Ее стереосистема играет какую-то ужасную панихиду в исполнении Westlife[29].

– Мы вроде должны слушать музыку в стиле барокко для концентрации, – говорю я.

Она плюхается на кровать и начинает смеяться. Какое-то мгновение я смеюсь вместе с ней, прежде чем понимаю, что это скорее истерика, чем веселье.

– Я скучала по тебе, Тим. Ты… Почему-то предсказуемость человека недооценивается. Я говорю это в самом лучшем смысле, – она садится. – Твое здоровье! Счастливого вождения!

У меня нет стакана, но я поднимаю бутылку.

– Ну да.

Кажется, сейчас неподходящее время рассказывать правду. В этом нет ничего особенного. В следующий раз я сдам, и никому никогда не нужно будет знать об этой маленькой невинной лжи.

9 мая 2000 года

16. Джоэл

Я никогда раньше не покупал цветы девушке. Это ощущается как клише из фильма, но вместе с тем мне хорошо. Керри должна заниматься, вот только прошло почти тридцать часов с тех пор, как мы виделись, так что, надеюсь, она втайне скучает по мне не менее сильно, чем я по ней.

Мне нужно купить ей мобильный. Это было бы полезнее, чем цветы. По крайней мере так я мог бы написать ей СМС, а не бросать камешки в окно, опасаясь, что ее родители или Тим могут меня увидеть.

У нее горит свет. Я представляю себе, как она пытается впихнуть в свой мозг еще больше фактов.

Первый камешек пролетает мимо. Мне все еще трудно судить о силе моей руки с левой стороны туловища, где вокруг моего устройства наросла рубцовая ткань. Я наклоняюсь, чтобы поднять камень побольше с подъездной дорожки ее соседки, беру цветы в левую руку и бросаю правой.

Уже достаточно сильно, чтобы разбить стекло.

Я вижу, как движется ее силуэт, и окно открывается.

Это не Керри.

Это Тим.

Какого хрена он делает в ее спальне?!

Он выглядит таким же шокированным, как и я.

Прежде чем кто-либо из нас успевает заговорить, Керри тоже высовывает голову.

– Джоэл?!

Она выглядит такой же шокированной, как и я. Тиму не положено знать о нас, она не хотела расстраивать его посреди экзаменов. Поэтому я согласился держать все в секрете до конца июня.

И все же… какого хрена он делает в ее спальне?!

Что-то укололо меня. Я смотрю на свою руку и понимаю, что так сильно сжал розы, что шипы, похоже, вонзились в меня. Но это наводит меня на мысль.

– Я… э-э, у меня сегодня хорошие новости, и я принес это в качестве благодарности, – бормочу я, желая сохранить свою часть «сделки» в секрете, а также поговорить с ней наедине, чтобы выяснить, что происходит.

– О, хорошо, я сейчас спущусь.

Даже после того, как она исчезает из окна, Тим смотрит на меня с подозрением, написанным на его самодовольном, раздраженном лице.

Керри выбегает из парадной двери и шепчет:

– Подыграй, пожалуйста. Он только что сдал экзамен по вождению, я не могу от него избавиться.

Тим следует за ней. Он выше меня и одет в стиле smart casual. Примерно так смотрится мой отец на старых фотографиях начала 1980-х годов. Тим изображает умника, и может показаться, что мода слишком тривиальна, чтобы представлять интерес для его мозга размером с планету. Девушкам такое, вероятно, нравится.

Нравится ли это Керри?

– Так что же это за хорошая новость? – интересуется Тим.

– О, просто диагностика, которая показала, что мой волшебный гаджет работает отлично. Меня бы здесь не было без Керри, так что… и без тебя, Тим.

Он не улыбается.

– Тогда где же мои цветы?

Я не могу найти ответ. На секунду я задумываюсь, смог бы я сделать это раньше. Когда сто процентов моего мозга все еще работали.

Керри бросается вперед, чтобы забрать букет.

– Это было бы ужасно при твоей аллергии на пыльцу, Тим. Последнее, что тебе нужно сейчас, когда начались экзамены, – она поворачивается ко мне и улыбается так, что мне безумно хочется ее поцеловать. – Они прелестны.

– Знаешь, держу пари, в будущем им не придется проверять тебя в больнице, – вмешивается Тим. – Я читал об этом. Ты сможешь подключаться к интернету. Как киборг.

Я смеюсь.

– В будущем? Это будет мне нужно не всю жизнь!

Керри и Тим обмениваются взглядами, и я понимаю, что никогда не задумывался о том, когда из меня могут вытащить эту чертову штуку.

Если они смогут вытащить эту чертову штуку.

Этот взгляд говорит мне, каким глупым считает меня Тим. Может быть, он прав. Может быть, вся эта история со мной и Керри основана на каком-то инстинкте милосердия.

Нет.

– Ты хочешь взглянуть на мое устройство, не так ли? – спрашиваю я.

– Э-э…

Но я вижу в его глазах любопытство. Я задираю футболку, но вовсе не ради очертаний коробки, а для того, чтобы он увидел кубики пресса, над которым я работал и работал, дабы вернуть свою физическую форму к встрече с тренером, намеченной на конец мая.

– Впечатляет, – произносит он. – Спасение в этой крошечной штуковине.

Стоя позади него, Керри улыбается мне.

– Удачи тебе с завтрашним экзаменом, – говорю я и добавляю, – вам обоим.

Уходя, я осознаю: мне вообще-то не следовало знать, что у нее завтра экзамен.

Позже Керри звонит в нашу дверь. Открывает мой отец – здесь нет необходимости в уловках, к тому же, если бы она бросала камни, это активировало бы сигнализацию, напрямую подключенную к полиции Сассекса.

Мы начинаем раздевать друг друга, едва добравшись до домика. Теперь мы делаем это без труда. Мы занимаемся сексом так интенсивно, будто каждый раз помечаем принадлежащие нам территории. Моя. Мой.

После этого она проводит пальцем по линии моих мышц.

– Впечатляет, – произносит она, подражая словам Тима.

Мне хорошо, потому что, похоже, Тима нужно пожалеть, а не видеть в нем угрозу.

На следующий день папа отвозит меня на тренировочную площадку. Забавно, у него никогда не было на это времени, пока я был ребенком.

Холодный дождь затекает мне за воротник, пока я пересекаю автостоянку, стараясь унять дрожь. Бета-блокаторы замедляют работу сердца, поэтому я сильнее чувствую холод. Но сейчас все это не имеет значения.

Полдень, так что поле пусто, но мне интересно, будет ли кто-нибудь из моих товарищей по команде болтаться поблизости. Я представляю, как шучу в раздевалке, точно нью-йоркский коп, которому вернули его значок.

Зеленые пластиковые конусы сложены рядом с воротами. Я знаю каждый сантиметр этого поля: болотистые участки, где тренер заставляет тебя отжиматься по локти в грязи, если считает, что ты недостаточно стараешься. Места, откуда я забил несколько своих самых ослепительных голов на тренировках.

Я думаю, они могли бы провести испытание. Это поле покажет им, остаюсь ли я по-прежнему Джоэлом Гринуэем, самородком из Dolphins.

Или никем.

Когда я вхожу в унылое здание, из ниоткуда появляется Коули.

– Дай-ка мне рассмотреть тебя, Чудо тысячелетия! Хм, лучше, чем когда я видел тебя в больнице, это точно. Как ребра, Джоэл?

Джоэл. Лучше бы он не называл меня по имени.

– Все зажило, тренер. Умираю от желания вернуться ко всему этому. Даже к хозяйственным работам. У моих профессионалов будут самые чистые ботинки, и сортиры будут сверкать, как никогда раньше.

Он ведет меня в зал заседаний. Я ожидаю увидеть физиотерапевта или медика, но вместо них рядом со шкафом с трофеями стоит Лэнс Росситер. Председатель никому не нравится, однако деньги, которые он заработал на телекоммуникациях, помогают нам неуклонно подниматься вверх по лиге. Я никогда с ним не разговаривал.

– Мистер Росситер!

Он пожимает мне руку, его кожа прохладная и блестящая, как кожзаменитель.

– Рад видеть тебя снова, малыш. Заставил нас всех немного поволноваться. И ты, возможно, сталкивался с Дианой из отдела по связям с общественностью?

Худая блондинка тянется через стол, чтобы пожать мне руку.

– Садись, – предлагает Росситер, выдвигая стул. – Печенье?

Тарелка завалена дорогими бисквитами, завернутыми в золотую фольгу.

– Не для меня. В данный момент я увеличиваю потребление белка, чтобы поддержать рост мышц, снова готовых к тренировкам.

Когда я оборачиваюсь к Коули, он слабо улыбается мне.

Росситер хлопает в ладоши.

– Итак, Джоэл, мы хотели поговорить с тобой кое о чем особенном. Идея Коули, так что я передам слово ему.

– Когда ты… заболел, я почитал об этом и не мог поверить, что среди людей, у которых проблемы с сердцем, такая низкая выживаемость. Только пятеро из ста в некоторых частях страны!

– Вот почему я – чудо тысячелетия, – отвечаю я.

– Но большее количество дефибрилляторов может все изменить, – продолжает Коули, как будто это для меня новость. Да, именно поэтому у меня есть свой личный.

Росситер и пиарщица кивают, как куклы из «Маппет-шоу».

– Мы начнем с нашей местности, с тобой в качестве публичного лица. Ну, каково? Звучит? – Коули выжидающе улыбается, как будто меня выбрали в основной состав на эти выходные.

– Здорово. Я имею в виду – все что угодно, чтобы спасти жизни, верно?

Росситер встает.

– Превосходно. Я оставлю вас, ребята, обсудить детали. Диана напишет пресс-релиз о том, как ты рад оставаться вовлеченным в дела клуба, который любил, и так далее. Мы покроем все расходы…

Его голос, казалось, затихал, пока мой мозг обрабатывал предыдущее предложение. «Оставаться вовлеченным».

– Мистер Росситер, я буду рад принять участие, если это не помешает мне вернуть свою физическую форму.

– Конечно, конечно. Это не должно противоречить посещениям больницы и тому, что ты будешь делать дальше. Может быть, мы могли бы участвовать в процессе или что-то в этом роде?

Он надевает пальто. Я тоже встаю.

– Я возвращаюсь, чтобы присоединиться к команде. Это то, к чему я стремлюсь.

Я знаю, что людей все время исключают. 99 % не получают оценки из-за травм, отношения или отсутствия таланта. Но все это не про меня. Вся моя жизнь была направлена на то, чтобы убедить окружающих: я – тот самый один процент.

Росситер мгновение пристально смотрит на меня.

– С металлической коробкой в животе? Даже если бы мы захотели, наши страховщики взбесились бы.

– Но я теперь неуязвим. Я переживу всех вас.

Врач сказал, что, когда мне будет девяносто и я буду на пороге смерти, кому-то действительно придется отключить эту штуку, иначе она просто продолжит посылать импульсы, возвращая меня к жизни.

Росситер вздыхает.

– Сынок, ты знаешь, с какой скоростью летит футбольный мяч? У Дэвида Херста четыре года назад – 114 миль в час. Это катапультировало бы твой чертов кардиостимулятор из грудной клетки, и он перелетел бы половину стадиона.

– Врачи должны были сказать тебе, Джоэл, – вмешивается Коули.

Я чувствую, как внутри меня нарастает что-то горячее, как лава. Ярость.

Ярость от того, что́ они сказали; ярость из-за решения, принятого без меня; ярость от всего, что случилось со мной.

– Нет. Я бы не согласился на операцию, если бы они это сделали.

– Вероятно, ты забыл, – добавляет Коули. – Твой отец сказал нам, что порой твоей памяти нужна помощь.

Мне хочется разорвать швы и выдернуть гребаный ИКД, чтобы показать им, что я готов на все ради своего шанса.

Росситер натягивает кожаные перчатки, дурацкие, с дырками сверху, как будто он так напрягается, когда водит машину, что у него потеют руки.

– Джоэл, я так же разочарован, как и ты. Ты был одним из самых талантливых игроков, которых я когда-либо встречал. Но выше нос, парень. Подумай немного о кампании. Не обязательно играть, чтобы сохранить футбол в своей жизни.

Я не двигаюсь, когда он уходит, и Коули следует за ним.

– Они никогда не говорили мне, клянусь, – обращаюсь я к Диане. – Мне никто не говорил.

Она пожимает плечами.

– Врачи никогда не говорили моей тете, что она умирает. Никто не хотел быть тем, кто произнесет это вслух.

Неужели я и впрямь единственный человек, который не понял? Моя жизнь действительно закончилась в 1999 году. Тим и Керри не имели права вмешиваться, они должны были дать мне умереть, вместо того чтобы колотить по мне! А еще хуже, что…

Керри настояла на том, чтобы я согласился на ИКД. Конечно, она не могла не понимать, что жизнь без футбола станет похожа на смерть. С таким же успехом я мог бы быть призраком.

Они должны позвонить моему отцу, потому что он собирался забирать меня. Я не могу смотреть на Коули. Вернувшись домой, я испытываю только одно желание – спрятаться подальше. Я даже не иду в домик, а отправляюсь в свою старую спальню, на стене которой развешаны мои плакаты и подписанные программки.

Приходит Керри, и я прошу папу, чтобы он ее не впускал.

– Скажи, что я устал и позвоню ей утром.

Я слышу, как они стоят на пороге: она что-то возражает, он повторяет одни и те же реплики тоном, которым разговаривает по телефону с подружками, которые ему надоели.

Когда он наконец закрывает дверь, это выглядит так, будто она захлопывается перед единственным человеком, которого я действительно люблю.

31 мая 2000 года

17. Керри

Я возвращаюсь домой, но не могу уснуть.

Все кончено.

Но так не должно быть! Потому что это означало бы конец света.

Мое тело пульсирует от избытка энергии. Самое близкое, с чем это можно сравнить, – ощущения после того, как я сделала Джоэлу СЛР, мышечная память, которая заставляла мои руки продолжать делать нажатия, чтобы все стало лучше.

Его отец был добр, но непреклонен. «У него был нокдаун. Я уверен, что утром он будет выглядеть лучше».

Думаю, он ошибается. И я ничего не могу предпринять, чтобы исправить ситуацию.

Я знала, что произойдет в клубе. Более храбрый человек попытался бы предупредить его, но я была не в силах вот так запросто лишить его надежды. Это напоминало бы ампутацию.

И я была уверена, что где-то в глубине души он уже знал: его карьера закончена. Как иначе?

Вместо того чтобы встречаться с ним, я пытаюсь готовиться к завтрашнему экзамену, забивая голову физикой. Но перед моими глазами только Джоэл.

Я сдаю экзамен, находясь практически в трансе, заполняю страницы экзаменационного буклета, хотя, когда заканчиваю и закрываю его, мне начинает казаться, что я снова и снова писала имя Джоэла Гринуэя.

Мистер Гринуэй снова прогоняет меня вечером, и тяжелый страх растет внутри меня, словно я проглотила морское существо, которое теперь кормится моими внутренними органами. Я звоню Джоэлу на мобильный с нашего стационарного телефона, но в ответ гудки и гудки.

Я заставляю себя уйти от его дома к набережной, быстрее, быстрее, но прохожу мимо тех мест, где мы были вместе. Участок заросшей железнодорожной линии над виадуком, где мы целовались и где я захотела большего, потому что никогда не занималась сексом на улице. И тогда это показалось хорошей идеей из-за нового дикого состояния, овладевшего мной.

Паб для байкеров напротив станции, где мы пили сидр и шоты, и женщина с худшими татуировками, которые я когда-либо видела, купила нам обоим по пинте, потому что ей показалось, что мы влюблены.

Пляж. На прошлой неделе мы вернулись к тому месту между лужайками, где он умер, и старым пирсом, обшарпанным, но гламурным. Был отлив, мы плескались и любовались красным-красным горизонтом, и нам казалось, что мы смотрим в наше будущее.

Сегодня закат еще прекраснее. Я осознаю это умом. Но не чувствую тепла, и мой мозг не может воспринимать цвет.

Это все? Я считаю дни, которые мы провели вместе. Пятьдесят. Неужели это все счастье, которого, по мнению мира, я достойна?

Словно кто-то приглушил свет до самого низкого уровня. Света достаточно как раз для того, чтобы ориентироваться, но все знакомые мне приметы и объекты превратились в серые бесформенные тени.

Когда я в третий раз приезжаю в Кроншнеп, автоматические ворота закрываются за отъезжающим такси. Миссис Гринуэй открывает дверь. Я вижу ее чемоданы позади нее в их огромном коридоре.

– Привет, милая, – на ее лице симпатия. Это пугает меня: то, что произошло между мной и ее сыном, очевидно, достаточно важно, чтобы она уже знала.

– Пожалуйста, скажите Джоэлу, что я не уйду, пока он не придет поговорить со мной.

Она прищуривается, и я чувствую себя так, словно меня сканируют в аэропорту.

– Подожди здесь, – в конце концов произносит она.

– Не волнуйтесь, я собираюсь…

Дверь мягко закрывается перед моим носом.

Чтобы отвлечься, я рассматриваю дом. Внутри все такое мягкое: дорогие диваны и глубокие ковры. Но снаружи темно-коричневая кирпичная кладка кажется слишком правильной, а окна с двойным остеклением предназначены для того, чтобы избавиться от шума и копоти, которые делают Брайтон таким, какой он есть.

Дверь открывается, и появляется он. Мое сердце наполняется любовью.

Но он не приглашает меня войти, не подходит, чтобы поцеловать меня, и каждая частичка моего тела чувствует этот отказ, мои руки пусты, мои губы сжаты. Он ступает на известняковую крошку, закрывая за собой входную дверь. Я рассматриваю его: небритый подбородок, настороженные глаза, кислый запах алкоголя, хотя еще утро.

– С тобой все в порядке?

Глупый вопрос. Он не утруждает себя ответом.

– Почему ты не хочешь меня видеть?

– Есть предположение?

– Пожалуйста, поговори со мной. Что бы ни случилось, все будет хорошо.

– Ты думаешь, я чертовски глуп…

– Нет, не думаю.

– Думаешь! «Все будет хорошо». Нет, не будет! Футбол – это все, ради чего я жил, теперь его нет, и я мог бы с таким же успехом умереть. А ты и гребаный Тимми должны были оставить меня там, ясно?!

Я вздрагиваю.

– Ты в шоке…

– Вовсе нет. Я совершенно спокоен. Я не хотел тебя видеть, потому что все кончено. Было весело, но это не могло продолжаться долго.

– Джоэл, ты расстроен.

– Я уже говорил тебе, я в порядке, – в его голосе есть жесткость, которую я никогда раньше не слышала, вот только он мне действительно кого-то напоминает.

Своего отца.

– Значит, это все? – я слышу, как слезы застревают у меня в горле, и надеюсь, что он этого не сделает.

Джоэл пожимает плечами.

– Думаю, да. Ты просто не в моем вкусе. Мне было просто жаль тебя. По крайней мере, теперь ты не пойдешь в университет девственницей, верно? Ты спасла мне жизнь, а я сделал это для тебя. Мы квиты.

Он отворачивается прежде, чем я успеваю придумать ответ. На этот раз дверь с грохотом захлопывается, и гравий размывается перед глазами, когда я бегу к воротам, полная решимости не допустить, чтобы он увидел мои слезы.

17 августа 2000 года

18. Керри

ABC.

Я закрываю глаза, но буквы выжжены в моем сознании. Так близко, так далеко. С таким же успехом там могли быть три Fs.

Вокруг себя я слышу восторженные возгласы. До меня доходит: все остальные попали в университет, а я – нет.

– Керри? Что там написано? – рука Тима лежит на моем плече, удерживая меня. Я открываю глаза и пытаюсь читать по его лицу, потому что он тоже только что открыл свои результаты.

ААА.

Вау. Один из нас все-таки станет врачом.

– Черт возьми, Тим, ты сделал это! – я обнимаю его, целую в губы, и он целует меня в ответ.

– Подожди, – он отстраняется. – А что у тебя?

– Не порти момент.

Но он выхватывает у меня листок и тупо смотрит на него. Сколько времени ему потребуется, чтобы переварить это?

Несмотря на то, что какая-то часть меня ожидала неудачи, зафиксированной на бумаге, она шокирует. На первом экзамене – это была химия – я чувствовала, что парю в аудитории над самой собой. Как бы я ни пыталась сосредоточиться на расчете парциального давления, все это казалось неважным. И думала я только о Джоэле Гринуэе и о том, что он тот, кого я ждала всю свою жизнь.

Любовь была виновата в оценке В.

Разбитое сердце было виновато в оценке С. Однако я действительно удивлена, что не получила U.

– Это ошибка! – лицо Тима – воплощение праведного негодования.

– Я сама все испортила, Тим. Результаты на самом деле даже лучше, чем я ожидала.

– Но я думал, что происходящее после экзаменов было спектаклем! И ты просто притворялась, что все прошло плохо, – он пристально смотрит на бумагу, словно может изменить буквы телекинезом.

– Нет. Я действительно облажалась.

Он начинает расхаживать по игровой площадке, как белый медведь, слишком долго запертый в зоопарке.

– Мы подадим апелляцию…

Я молчу, и он продолжает:

– Или… Позвони в университет и узнай, примут ли они тебя с такими оценками. Или пересдай, подай заявку на следующий год…

Я качаю головой.

– Мне нужно было получить ААА, не меньше. И они не будут рассматривать возможность пересдачи, ты же знаешь. Но я в порядке, Тим. Все нормально.

– Нет! Это не нормально! – голос у Тима пронзительный, и я терпеть не могу, когда он так расстраивается. Хотя в моем животе тоже возник крошечный клубок негодования, желающий, чтобы Тим смог успокоить меня.

– Тим, в жизни есть нечто большее, чем быть врачом.

Это заставляет его замолчать.

– Для других людей, Керри. Но не для тебя. У тебя не было причин потерпеть неудачу.

Однако причина есть, просто я никогда не смогу сказать ни ему, ни кому-либо еще.

– Мы не можем позволить этому испортить тебе праздник, Тим. Ну же! Давай доберемся до «Задницы», пока у них не закончилась выпивка.

Мы следуем за группой учеников к набережной.

Тим до сих пор не позвонил своей маме, чтобы сообщить о результатах, хотя она будет на взводе от ожидания ответа. Она хотела, чтобы он стал врачом, даже больше, чем он сам.

Я заставляю его воспользоваться для звонка телефонной будкой на пирсе и, пока жду снаружи, стараюсь не представлять, каким был бы этот день, если бы тогда я прошла мимо. Альтернативная реальность, в которой меня не было в Лаунсе в канун миллениума, и Джоэл умер. И мы никогда не были вместе, и он не разбил мне сердце, а на листе результатов, засунутом в мои джинсы, теперь было бы напечатано: ААА…

Но даже с ABC я все еще могу на что-то рассчитывать. Возможно, не на Манчестер. Не знаю, хочу ли я сейчас приключений. Отчаяние, которое я испытала после того, как Джоэл бросил меня, изменило меня почти на клеточном уровне, и я жажду комфорта знакомых вещей и людей, которым могу доверять.

– Готово, – произносит Тим, выходя из телефонной будки.

– Что она сказала? – интересуюсь я.

– Она была в восторге.

Чего не скажешь о нем.

– В чем дело, Тим? Если речь идет о моих результатах, я очень рассержусь. Ты заслужил свои оценки.

Он мнется.

– Просто… не знаю. На самом деле я не ожидал получить такие результаты. Думал, что буду заниматься биохимией. Мне потребуется время, чтобы привыкнуть.

Тебе и мне – обоим.

– Но в хорошем смысле, верно? – я бросаю на него тот взгляд, который всегда заставляет его говорить мне правду: приподнятые брови, сжатые губы. – Я имею в виду, ты определенно хочешь заниматься медициной, потому что если нет, то ничего страшного. Это не конец света.

Он замолкает на мгновение. Но к нам устремляется чайка, как будто собирается спикировать, и мы оба пригибаемся, чувствуя движение воздуха, когда это огромное существо пролетает всего в нескольких дюймах от наших макушек.

– Я хочу напиться, Керри. Но перед этим я хочу сделать это… – он облизывает губы, и понятно, что он собирается поцеловать меня, и я подаюсь вперед…

Я заставлю себя удержать этот момент в своей голове: поцелуй, солнце, возможности. У меня нет никакого плана относительно того, что делать дальше.

Радостные возгласы и насмешки перекрывают крики чаек, и Тим отскакивает. На другой стороне дороги нас увидели остальные ученики биологического класса. Это первый раз, когда мы целуемся на публике.

– У них появится тема для разговора, – ухмыляется он и, взявшись за руки, мы направляемся к кафе. Мы не были здесь с моего дня рождения, и я крепче прижимаюсь к Тиму, стараясь не вспоминать, что произошло той ночью. Уже после того, как я ушла.

Мы с трудом прорываемся внутрь и добираемся до стойки. Ант за прилавком подает напитки, подбрасывая бутылки в воздух, словно бармен, мотая головой в такт Слиму Шейди.[30]

– У нас закончилась Estrella! – кричит он через плечо в сторону кухни. – Эй, Джоэл, ты меня слышишь, НАМ НУЖНА ЕЩЕ ESTRELLA!

«Джоэл».

Мне необходимо выбраться отсюда. Я пытаюсь повернуться. Никак. Слишком людно. Я толкаюсь, но стена пьяных учеников не сдвигается с места.

Он входит в дверь с ящиком пива, и ощущение такое, будто Джоэл все это время знал, что я здесь, поскольку глядит он прямо на меня. Несмотря ни на что, я не могу отвести от него глаз.

Из-за тебя я потерпела неудачу. Я спасла тебе жизнь, а ты разрушил мою.

Я была недостаточно хороша.

Он с грохотом бросает ящик к ногам Анта и устремляется обратно на кухню. Можно ли ему носить тяжелые бутылки? Выглядит ли он больным? Почему он не на тренировочной площадке?

– Остановись, – произношу я вслух, и Тим обеспокоенно поворачивается ко мне.

– В чем дело?

Я тянусь к его руке и крепко сжимаю ее. Он любит меня по-своему, и я люблю его в ответ – тоже по-своему. Возможно, любовь – это не только фейерверки и желание сорвать друг с друга одежду. И хотя я никогда не боялась физической боли, та боль, которую причинил мне Джоэл – это не то, что я сумела бы вытерпеть снова. С Тимом я чувствую себя в безопасности.

– Я просто хочу сказать, что это слишком, – кричу я сквозь музыку и шум. – Давай пойдем на пляж и отпразднуем вдвоем. Ты собираешься стать врачом!

– Я должен тебе кое-что сказать, – признается Тим несколько часов спустя, когда мы лежим на пляже в сумерках, разомлевшие от слишком большого количества пива и высокого ясно-сиреневого неба над головой. – Не думаю, что я стану врачом.

Я поворачиваюсь набок, чтобы посмотреть на него. Тим продумывает свои шутки заранее, и обычно я могу догадаться, каким будет кульминационный момент.

– Кто это сказал?

Он вздыхает.

– Банк.

Пока я пытаюсь понять, в чем юмор, он продолжает говорить.

– И бунгало тоже. Крыша возражает, а водостоки просто-таки воняют возражениями, – он хихикает.

Я резко сажусь и сразу начинаю жалеть об этом, так как весь пляж вращается.

– Это не смешно.

Тим тоже садится и перестает смеяться.

– Я не могу пойти в медицинский колледж, Керри. Приходили строители, и они считают, что идет оседание грунта, и чтобы остановить его, нужны тысячи долларов. А без ремонта это место ничего не стоит. К тому же мы уже полгода не в состоянии выплачивать ипотеку, и я не могу поступить в колледж, если мы бездомные.

Пляж снова кружится, но уже не только от алкоголя.

– Шесть месяцев? Твой отец перестал платить алименты?

– В ту же минуту, как в октябре мне стукнуло восемнадцать. Стипендии мне будет недостаточно.

– А что говорит твоя мама? Она бы жила в картонной коробке, лишь бы это означало, что ты все еще можешь изучать медицину.

Тим смотрит на море.

– Она не знает. Я имею в виду, я никогда не думал, что получу такие оценки, так что это все равно решилось бы академически. У меня есть план, хотя уверен, что ей не понравится.

Он бросает на меня косой взгляд, и у меня возникает предчувствие, что и мне это тоже не понравится.

– Продать свое тело?

Он усмехается.

– Да, это почти окупит ремонт крана в ванной. Нет. Я попрошу отсрочку на год. Постараюсь закончить всю работу, чтобы мы могли продать бунгало и купить квартиру где-нибудь подальше.

– Квартира? Как ты себе это представляешь с инвалидным креслом твоей мамы?

– Там есть лифты. Послушай, Керри, я не говорю, что это идеальный план. Но я собираюсь устроиться на работу.

– Что за работа? – интересуюсь я.

– Морис из училища сказал мне, что набирают людей в диспетчерскую «Скорой помощи». Обработка вызовов. Это неплохие деньги, как только проходишь обучение, к тому же это связано с медициной. Опять же – работа посменно, так что я смогу много времени проводить с мамой в течение дня. У меня собеседование и все такое.

– Уже? Как долго ты занимался этим вопросом?

– Какое-то время. Не было смысла говорить тебе, пока я не узнаю свои результаты.

Я качаю головой.

– Смысл быть с кем-то в том, что ты должен быть честен с ним, – хотя в тот момент, когда эти слова слетают с моих губ, я чувствую себя абсолютной лицемеркой.

– Извини, – он упирается руками в гальку, пытаясь встать, но он слишком пьян и начинает падать, как в замедленной съемке.

Я протягиваю руку, чтобы смягчить его падение, и пытаюсь представить, как Тим будет справляться со звонками 999. Он ненавидит разговаривать по телефону, и я знаю, что ему будет трудно обрабатывать искаженную или противоречивую информацию…

Я помню его лицо в канун Нового года и как он застыл, когда умер Джоэл, и мне интересно, нет ли в его решении отложить медицинский колледж чего-то еще, помимо денег.

– Это из-за произошедшего в канун Нового года?

Он свирепо смотрит на меня.

– Что?

Мне нужно действовать осторожно.

– Тим, я уверена, это был единичный случай. В следующий раз все будет хорошо. Ты пройдешь обучение, и способность оказать срочную помощь станет твоей второй натурой.

Он выглядит так, как будто его ударили.

– Это ниже пояса.

– Нет, нет. Я просто хочу убедиться, что ты принимаешь решение отложить учебу по правильным причинам.

На этот раз он медленно садится, сосредоточенно хмурясь, и я мельком вижу, каким он станет, когда состарится.

– Все дело в деньгах, Керри, просто и ясно.

Что-то еще в этом моменте напоминает мне канун Нового года.

Я могу помочь. Я должна. Деньги не должны помешать Тиму стать врачом. Мы были командой с восьми лет. Мы против всего мира, включая наших собственных родителей.

Я протягиваю руку, и мы помогаем друг другу подняться на ноги.

– Тим, послушай. Я найду способ это исправить. Поверь мне.

Сомнение отражается на его лице, поэтому я целую его. Когда мы отстраняемся друг от друга, он смиренно улыбается.

– Я знаю, что лучше не спорить, когда ты приняла решение, Керри Смит.

31 декабря 2000 года

19. Тим

Нигде в процессе подачи заявления в медицинский колледж не оценивалась способность печени перерабатывать алкоголь. Сегодня, более чем когда-либо, это кажется опасным упущением.

– Давай, Палмер, залей это в себя!

Голубое пламя пляшет на самбуке, и, хотя я видел, как другие ее пили, не получая ожогов, мой инстинкт самосохранения не позволяет мне последовать их примеру.

– О черт возьми, если ему не нужно, это сделаю я! – Гарри Уилкокс выхватывает у меня рюмку, и я больше не в центре внимания.

Я оцениваю, что производительность моей печени примерно средняя для моей возрастной группы. За четырнадцать недель, прошедших с начала семестра, пять человек были выведены из строя алкоголем различными способами, в основном рвотой. Возможно, так мы просто адаптируемся к жидкостям организма, с которыми столкнемся в клинической практике.

– Умный ход с самбукой, – говорит Лора. – У меня был друг в Sixth Form, который вдохнул не в то время и в итоге получил опаленные ноздри и отсутствие волос в носу.

– Я хотел бы на это посмотреть, – выпаливаю я, думая конкретно об Уилкоксе. Мгновение спустя понимаю, насколько отвратно это, должно быть, прозвучало, но она смеется.

Я бы никогда не изменил Керри – не после всего, что она сделала, на какие жертвы пошла, чтобы позволить мне поступить в университет. Но если бы я это сделал, то только с кем-то вроде Лоры. Она умна и хороша собой, но не слишком, так что в степени нашей привлекательности нет чересчур большого несоответствия. По статистике, подобные отношения никогда не работают.

– Хочешь потанцевать? – улыбается она мне.

– Я не умею танцевать. То есть умею, но не на публике.

– Танцевать может каждый. Давай, Палмер! Изобрази несколько движений!

Хорошо. Итак, девушка, которая пристает, не стала бы звать парня по фамилии, не так ли? Или наоборот? Возможно, именно так она и сделала бы? Безоговорочное обожание моей матери не научило меня понимать женщин, с которыми я не состою в родстве.

Даже Керри, которую я знаю с девяти лет, сбивает меня с толку бесчисленными мелочами. Гормоны, которые превращают ее в безутешную пессимистку ровно на 36 часов каждый месяц. Безрассудство, которое проскальзывает в определенные моменты, например, когда она ведет машину своей мамы.

И это не считая более важных вещей: почему она казалась возмущенной моим поцелуем в день своего рождения, но передумала в тот день, когда я притворился, что сдал экзамен по вождению? Почему она бросила все, чтобы я мог поступить в медицинский колледж?

Почему она вообще меня любит?

Лора тянет меня на танцпол, и я чувствую, что остальные снова оборачиваются в нашу сторону. Она улыбается мне, когда начинается следующая песня – «Если это не любовь», – и я пытаюсь забыть, что кто-то смотрит. Потому что, если мне удается преодолеть свою застенчивость, я танцую лучше, чем можно подумать, глядя на меня. То же самое относится и к сексу. Я обнаружил это, когда мы с Керри вместе потеряли девственность. Все оказалось лучше, чем мы оба когда-либо ожидали.

– Черт возьми, Палмер, – кричит Лора, перекрывая музыку, – ты темная лошадка!

– Что я могу сказать? У меня множество скрытых талантов.

– Интересно, что еще ты умеешь?

Когда она хищно улыбается, я жалею, что не могу взять свои слова обратно.

Я пропускаю полночь – это бессмысленно. Но когда я возвращаюсь на танцпол из мрачного туалета, облепленный полосками серпантина, Лора выглядит разочарованной.

Когда все прутся в квартиру Уилкокса, я планирую отправиться домой к матери, но Лора тащит меня за собой. Шато Уилкокса – у него на двери нарисована китчевая вывеска, – это большие апартаменты на цокольном этаже в паре минут ходьбы от больницы, хотя пройдет почти три года, прежде чем мы действительно доберемся до пациентов. Родители Уилкокса купили шато специально для него, и он взял пару соседей, которые уже проходят клиническую практику и почти не бывают здесь, что меня устраивает, поскольку я получаю практически все это место в свое распоряжение.

Мы всего в двух улицах от моря, и, когда мы выходим в сад во внутреннем дворике, там пахнет озоном. Свирепый ветер отдает солью, но дождь ненадолго прекратился, и нас согревает еще большее количество выпивки и вызванное ею временное дружелюбие. В дальнем конце патио, рядом с кремневой стеной, стоит большая коробка, Уилкокс подходит к ней и хлопает в ладоши, чтобы убедиться, что завладел всеобщим вниманием.

– Мы сделали это, ребята. Прошел всего один семестр, но мы – будущее поколение врачей. Медики нового тысячелетия. Костоправы, косметологи, хирурги. Некоторые из нас собираются творить историю, изобретать крутые штуки. Другим придется довольствоваться тем, что они разбогатели до неприличия, убирая морщины у дам определенного возраста.

Все смеются, и я признаю, что это так же смешно, как и напыщенно.

– Но я знаю от своего отца и моего дяди и от их отца до них, что друзья, которых мы заводим сейчас, останутся с нами на десятилетия. Дружба, выкованная над учебными трупами – это то, что длится вечно. Так что пейте, веселитесь и-и-и… ба-бах!

Он достает из кармана коробок спичек и поджигает что-то с краю коробки, затем бежит обратно к остальным во внутреннем дворике. Мы ждем. Уилкокс выглядит разочарованным.

– Это стоило больше трехсот фунтов, было бы лучше…

Первый фейерверк вырывается из коробки, раскрываясь в небе, как гигантская белая хризантема, будто тестирует воздух для остальных. И они действительно следуют – добрых три минуты цвета и шума. Интересно, видят ли это пациенты в больнице?..

И видит ли это Керри? Или она слишком сосредоточена на мигающих огнях на экране перед ней, менее чем в миле отсюда, в диспетчерской «Скорой помощи»?

– Великолепно, правда? – говорит Лора, прижимаясь ко мне и притворяясь, что ей холоднее, чем есть на самом деле.

Может, я и идиот, но даже я могу сказать, что она хочет, чтобы я ее поцеловал.

– Да. Хотя не уверен, что они стоят триста фунтов. Извини, мне нужно еще выпить.

Когда я ухожу, облегчение сменяется сожалением. До сих пор я целовался только с одной девушкой в своей жизни.

Все диваны в гостиной заняты целующимися парами, но на кухне тихо. Я наливаю себе водки с колой.

– Все в порядке, Палмер? – Уилкокс стоит в дверях. – Роскошная Лора уже вонзила в тебя свои зубы?

Странно видеть его одного: обычно он всегда окружен прихвостнями. Мне его деньги не слишком интересны. Чего бы мне действительно хотелось, так это его уверенности.

Пора отправляться домой, пока моя зависть не превратилась во что-то более темное.

– Я иду домой.

– Не будь занудой на вечеринке! – он хлопает меня по плечу. – Эй, если тебя клонит в сон, у меня, вероятно, есть кое-что, что взбодрит тебя, – он постукивает себя по носу.

Мы все знаем, что Уилкокс употребляет наркотики. Я никогда ничего не пробовал, даже травку или колеса, как крутые ребята в Sixth Form. Мне даже никогда не предлагали. Но теперь я задумываюсь: могут ли наркотики сделать меня хоть немного похожим на Уилкокса?

– Хорошо.

Его спальня опрятна почти по-военному, двуспальная кровать аккуратно застелена на случай, если ему надоест принимать гостей.

Уилкокс открывает ящик дубового письменного стола. В жестяной коробке, которую он достает, раньше хранились ириски, но теперь в ней пакетик с порошком, который он высыпает на инкрустированную поверхность и делит на две линии кредитной карточкой. Я всегда думал, что это телевизионное клише.

– Ты первый? – предлагает он.

– Нет, ты, – отвечаю я, потому что понятия не имею, что делать.

Он садится в кожаное кресло, сворачивает листок бумаги, вынув его из стопки в ящике стола – я почти ожидаю пятидесятифунтовую банкноту – и засовывает его себе в ноздрю, прижимая другую пальцем. Пристраивает импровизированную трубочку на одном конце дорожки из порошка и всасывает его, как мини-пылесос.

Выпрямляется, сопит, моргает, улыбается.

– Вау. Это никогда не надоест.

Он передает мне новый листок бумаги. Я думаю о вводном курсе по инфекционным заболеваниям: интересно, не поэтому ли он не пользуется банковскими купюрами? Бумагу трудно свернуть, и он забирает ее у меня.

– В первый раз, Палмер? Смотри, – он помещает рулончик у моей ноздри, чтобы я мог протолкнуть его внутрь, затем наклоняет мое лицо к наркотику. В Уилкоксе чувствуется какая-то мягкость, забота о пациенте заложена в его генах.

Когда я вдыхаю, я чувствую, как порошок перемещается по моей носовой полости, и это ощущение слегка лекарственное. Порошок исчезает. Я сажусь. Где сейчас вещество? Я представляю себе свою книгу по анатомии. Возможно, где-то между моими нижней и верхней носовыми раковинами.

Сколько времени ему потребуется, чтобы добраться до моего мозга? Может быть, я вообще ничего не почувствую.

Но это уже происходит, прилив чего-то, чему я не могу дать точного названия. Я все еще остаюсь самим собой, но таким беззаботным… Даже когда я пытаюсь рационализировать, мой мозг приказывает отпустить это, и я чувствую, как мое лицо расплывается в широкой улыбке.

Я поднимаю взгляд на Уилкокса, который тоже ухмыляется.

– Хорошо, правда? – произносит он. – Там, откуда это взялось, есть еще кое-что. Ты почешешь мне спину, я почешу твою.

– Точно, – я не представляю, что он имеет в виду, но мне все равно. На данный момент я чувствую, что мы ровня.

Я отправляюсь домой пешком, потому что такси нет; в любом случае – не думаю, что у меня хватит денег на новогодний тариф. Действие наркотика закончилась, и уже поздно. Пять утра. Куда делось время?

Пока я иду, чувство вины крепчает, как мороз: мама была одна десять часов, пока Керри работала, а я веселился.

В доме родителей Керри все еще горит свет, но в нашем бунгало темно. К входной двери приклеена записка: «НЕ ЗАБЫВАЙ О ПЕРВОЙ НОГЕ».[31]

На выступ мама положила кусок угля – всегда один и тот же, уменьшающийся с годами – плюс кусок хлеба, чайную ложку соли и хрустальный стакан для хереса, наполовину наполненный виски. Я задерживаю дыхание, вставляя ключ в дверь, надеясь, что не разбужу ее. Но когда я переношу вещи через порог, я слышу ее голос.

– Тим?

Я вхожу в ее спальню, охваченный страхом. Ее глаза блестят в свете настольной лампы.

– С Новым годом, мам!

Она тянется за подарками, и я кладу их на стол.

– Ты никогда не забываешь. Ты хороший мальчик.

Облегчение захлестывает меня.

– Ах, я не уверен в этом.

– Как твоя вечеринка?

– Великолепно! – я слишком устал, чтобы осознать разницу между тем, что она хотела бы знать, и тем, что я должен держать при себе.

– Это хорошо, сынок. Я забеспокоилась, когда стало поздно, но сказала себе: он с кучей врачей, что с ним может случиться?

Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в щеку.

– Так и есть, мам. Все в порядке.

Я просыпаюсь, когда Керри возвращается домой, хотя и притворяюсь спящим. Я слышу, как она бросает свою форму на стул, и чувствую ее холодную кожу, когда она садится на край кровати.

– Счастливого две тысячи первого, Керри, – шепчу я.

– С Новым годом! – она оборачивается, целует меня губами, пахнущими зубной пастой. Я просыпаюсь еще немного.

– Как прошла твоя смена? – спрашиваю я, проводя рукой по ее спине.

– Хорошо. Но немного изматывающе.

Тем не менее она отвечает взаимностью, проводя рукой по моей груди и опускаясь ниже. В такое же время в прошлом году я бы и мечтать не смел о том, что Керри Смит окажется в моей постели, что мы вот-вот займемся любовью. Я не заслуживаю ее. Но я сделаю все возможное, чтобы изменить это в две тысячи первом году.

1 января 2001 года

20. Джоэл

После боя часов и «Старого доброго времени» моя мама приготовила еще один сюрприз.[32]

– Мы все должны спеть «С днем рождения!»

Я оглядываю комнату, полную соседей и лондонских продюсеров, которых она пригласила на свой званый вечер. Впервые за десять лет она отказалась от прямого эфира где-то на другом конце света, чтобы провести праздник со мной, но при этом пригласила всех людей, на которых хотела произвести впечатление, чтобы они разделили с ней канапе и шампанское.

Интересно, какой бедняга родился в Новый год?

– Сегодня моему великолепному сыну Джоэлу исполняется год.

Она подзывает меня, и я ищу путь к отступлению, но его нет, и остается надеяться, что это последнее унижение будет кратким, потому что она совсем пьяна.

Мама обнимает меня одной рукой.

– Итак, я знаю, что он выглядит на восемнадцать, но в это самое время в прошлом году он находился где-то между жизнью и смертью. К счастью для него, он вернулся к нам, и поэтому мне нравится думать, что каждый Новый год он будет праздновать еще один повторный день рождения. Потому что он буквально заново родился. С днем второго рождения тебя… – начинает петь она, и гости присоединяются к ней. Ант бросает на меня сочувственный взгляд, но даже его губы двигаются в такт мелодии.

Когда все заканчивается – никогда не думал, что один куплет «С днем рождения!» может длиться так долго, – Ант уже несет мне бутылку водки Grey Goose.

– Думаю, тебе это нужно.

– Мне нужно нечто большее, – бурчу я. – Пойдем в кабинет.

– Черт, люди из телека на таких понтах, – говорит Ант, когда я закрываю за нами дверь, и он начинает забивать косячок. Он должен был работать в «Заднице», но разругался с отцом из-за моего «повторного дня рождения» и сбежал незадолго до полуночи.

– Вот почему я никогда не смог бы работать на телевидении. Через отца мне пару раз предложили место помощника продюсера, но я предпочел помогать в кафе.

– Тебе придется найти что-нибудь другое.

– С чего бы?

– Тебе скучно. И ты толстеешь. Как большой-большой ребенок, – он задирает мою футболку, и я пристыженно натягиваю ее обратно.

– Брось.

Ант пожимает плечами и закуривает.

– Волнуюсь за тебя. Особенно после того, как двенадцать месяцев назад увидел своего лучшего друга полумертвым на земле.

– Поправочка. Согласно газетам, я был мертв на сто процентов. Мистер Чудо Тысячелетия, второе пришествие.

– Да уж, – он глубоко затягивается и улыбается. – Знаешь, я видел ее на днях. Она зашла в кафе, чтобы заказать еду навынос.

Ему не нужно было произносить ее имя.

Я ненавижу себя за то, как обошелся с Керри, но знаю, что это был единственный выход. Ей не нужен несостоявшийся футболист без будущего, она заслуживает лучшего. Однако беда в том, что она не сдалась бы без боя. Так что мне пришлось сказать то, чего я не имел в виду. Стать жестоким, чтобы быть добрым, как в известной песне.

– Она говорила, как дела в университете? – я жестом прошу Анта передать косяк. До июня я ни разу не курил, но теперь это единственный способ уснуть.

– Она не учится! Не знаю почему, но сейчас она работает в диспетчерской «Скорой помощи», отвечает на звонки. О, есть еще более важные последние новости! Она живет с Тимом! Вся эта чушь о том, что они всего лишь друзья… Похоже, теперь они поменяли позицию по данному вопросу.

Мой рот наполняется таким резким кислым привкусом, что кажется, меня вот-вот стошнит. Тим?!

– Знаешь, когда Керри продолжала навещать тебя в больнице, я действительно подумал, что у нее к тебе чувства.

– Она не в моем вкусе.

– Да. Слишком умна для тебя! – Ант смеется. – Но тебе нужно снова сесть в седло. Перестань выглядеть таким жалким ублюдком. Иначе какой смысл быть живым?

Я не говорю ему, что думаю об этом каждый божий день.

Руководство по цепочке выживания: Часть вторая

В тот момент, когда у кого-то происходит остановка сердца, часы начинают тикать.

Каждая минута, проходящая без оказания помощи, на 10 % увеличивает шансы человека умереть.

Но вы можете что-то предпринять, и единственное необходимое оборудование – ваши руки. Вы видели подобное по телевизору, в шоу о больницах или фильмах-катастрофах. Искусственное дыхание или сумасшедшие толчки в чью-то грудь – это очень просто, это может сделать любой. Дети, пенсионеры, ВЫ.

СЛР расшифровывается как «сердечно-легочная реанимация». Надавливая на грудную клетку, вы берете на себя работу остановившегося сердца: посылаете кровь и кислород по всему телу человека и особенно к его мозгу, который больше всего нуждается в этом для выживания.

Усилие, которое вам нужно приложить, очень мощное – достаточное, чтобы оставить синяк или даже сломать ребро. Возможно, вы беспокоитесь, что принесете больше вреда, чем пользы. Но если у кого-то случилась остановка сердца, он фактически уже мертв. Вы не можете ухудшить ситуацию. Но можете чертовски изменить все к лучшему!

Помните цепочку выживания?

Звено два в цепи требует решительности – начинайте искусственное дыхание, как только машина «Скорой помощи» будет в пути, и не останавливайтесь, пока не прибудет квалифицированная медицинская помощь.

7 сентября 2001 года

21. Керри

– Служба «Скорой помощи». Пациент дышит?

– Нет, нет! Это мой отец, мне кажется, что он не дышит, он буквально только что заваривал чай, и я услышала этот стук и… Папа, папа, очнись!

Вызов категории один. Вот для чего мы существуем.

– Хорошо, мне нужно, чтобы вы сохраняли спокойствие. Помощь уже в пути. Как зовут вашего отца и сколько ему лет?

– Майк. Майк Перселл. Ему 67 лет. Приезжайте скорее, пожалуйста! Папа!

Пока я записываю ее данные, я слышу шипение чайника на ее кухне, обсуждение по местному радио зон, разрешающих парковку.

– Как вас зовут?

– Джейн.

Джейн – первое звено в цепочке.

– Послушайте меня, Джейн, сейчас приедет «Скорая», но пока мне нужно, чтобы вы помогли своему отцу, сделав ему компрессию грудной клетки. Он уже на полу, верно? Он должен лежать на спине, на ровной поверхности.

Инструкции появляются на экране, хотя я знаю их наизусть. Маленькая точка показывает движение «Скорой помощи», которую отправил мой коллега. Она в шести минутах езды.

Джейн тяжело дышит.

– Он на боку. Я не могу… он большой…

– Есть там кто-нибудь, кто мог бы помочь?

– Нет. О черт, пап…

– Хорошо, хватайте его и тяните на себя, его вес сделает все остальное.

– Но что, если он ударится головой?

Эта часть сложна: как сказать звонящему, что человек, которого он любит, вне боли, насколько нам известно? Что теперь ничто из того, что они делают, не причинит ему вреда?

– Это не имеет значения, он должен лежать на плоской поверхности.

Она стонет, ее рот прямо у трубки: я представляю ее с телефоном, зажатым в изгибе шеи. Я слышу шлепок, когда пациент падает.

– Джейн, он сейчас в нужном положении?

– Да, я так думаю. Но почему он не дышит?

– Вы должны помочь ему сделать это. Встаньте на колени рядом с ним и отодвиньте его одежду в сторону, чтобы как следует рассмотреть его грудь.

Воспоминание: вид идеального торса Джоэла, когда я задирала его футболку, чтобы сделать то, о чем прошу сейчас Джейн. Я заменяю свой мысленный образ на образ этого пожилого мужчины с более хрупкими ребрами и более рыхлой кожей, но у него еще так много жизни впереди…

Его крах был засвидетельствован. Но, в отличие от многих, у него есть шанс.

– Теперь положите ладонь прямо в центр его груди, чуть ниже сосков. Пока все в порядке?

– Думаю, да.

По радио кто-то говорит: «Ссоры из-за парковки разобщают нас…»

– Теперь положите другую руку поверх первой и начинайте сильно давить вниз, по крайней мере, на два дюйма, в темпе, который я даю: раз, два, три и четыре. Держите руки прямо, раз, два, три и четыре… Вы делаете это сейчас, Джейн?

– Ему же будет больно! Папа, очнись!

Я потеряла счет тому, сколько раз я читала этот сценарий за одиннадцать месяцев работы оператором. Это ни разу не сработало. Бригадам так и не удавалось восстановить самопроизвольное кровообращение. Первая смерть, случившаяся в мою смену, почти сломила меня, потому что спасение Джоэла заставило меня почувствовать себя непобедимой.

Я смирилась с этим. Ты просто делаешь свою работу.

Коллега стоит рядом, мы оба смотрим на экран, желая, чтобы команда добралась туда быстрее.

– Мои руки устают…

– Я знаю, Джейн. Помощь почти на месте, но не останавливайтесь. Продолжайте в том же ритме, делайте хорошие сильные толчки.

– Но как насчет… когда они прибудут? – теперь она тяжело дышит. – Как мне открыть входную дверь?

Я помню, каково это ощущение одиночества – знать, что ты единственный, кто поддерживает чью-то жизнь.

– Бегите – смело – к двери, а потом возвращайтесь к своему отцу. Они подъезжают к улице. Один, и два, и три, и четыре…

На заднем плане раздается музыкальный звонок в дверь: песня группы Abba. Похоже, Money Money Money.

Джейн берет телефон с собой, и я слышу, как она говорит команде:

– Слава богу! Он здесь.

Она все еще считает: один, и два, и три, и четыре, а потом один из команды говорит:

– Мы возьмем управление на себя, милая.

– Джейн? – говорю я, теперь мягче, потому что мне не нужно помогать ей делать компрессию. – Я оставлю вас с бригадой, хорошо?

– Но… что мне теперь делать?

– Вы блестяще справились. Вы подарили своему отцу шанс. Берегите себя.

– Пока… – говорит она, и, хотя теперь с ней два человека и еще больше в пути, она кажется более одинокой, чем раньше.

Я заканчиваю разговор и выдыхаю. Мой коллега кивает: он знает о разочаровании.

– Как по учебнику, Керри. Хорошая работа. Но мы не маньяки, не так ли? Так что отдохни пару минут.

Я качаю головой.

– Я бы предпочла заняться следующим делом.

Он пожимает плечами.

– Как знаешь.

Час спустя к моему рабочему месту подходит диспетчер. Она улыбается.

– Они сделали это! Им удалось со второй попытки с помощью дефибриллятора восстановить самостоятельное кровообращения после остановки сердца твоего подопечного.

– Мистер Перселл?

Она кивает.

– Очнулся. Похоже, он полностью в себе.

Джейн сделала это! Это первый случай в моей практике.

– Ты же знаешь, как редко это бывает. Девушка молодец. Мужчину отправили прямо в лабораторию катетеризации; судя по ЭКГ, можно заподозрить небольшой инфаркт миокарда. Закупорка и аритмия.

Остальная часть смены пролетает незаметно, несмотря на ложные вызовы и множество других расточителей времени. Ко мне вернулось то самое ощущение, которое я испытала, когда очнулся Джоэл. Эйфория. Несмотря на то, что я даже не прикасалась к мистеру Перселлу и почти наверняка никогда не увижу его лица, я помогла его дочери спасти ему жизнь.

Прошло два дня, а я, похоже, все еще являюсь пятой службой экстренной помощи, хотя должна бы быть в отпуске.

– Керри, у меня сыпь, можешь сходить со мной в аптеку?

– Керри, что это за странная штука у меня на тапасе? Я заказала креветки, но у этих – щупальца![33]

– Керри, я не могу найти свою сумочку, ты думаешь, меня ограбили? О черт, и мои водительские права тоже пропали!

Выходные с моей сестрой в Барселоне на девичнике не превращаются в веселый отдых, на который я надеялась. Несмотря на то, что мне девятнадцать, а остальным всем за двадцать, за тридцать или – в случае мамы – за пятьдесят, я по умолчанию кажусь родителем, решающим все проблемы.

Две ее подруги даже говорят по-испански, однако именно я оказываюсь в полицейском участке с подружкой невесты, Наоми, пытаясь убедить пару незаинтересованных офицеров составить протокол, чтобы она могла вернуть немного денег по страховке. Мне нравится помогать людям, но бывают моменты, когда перерыв был бы хорош, особенно если жизнь дома такая давящая.

К тому времени, как мы находим остальных в пляжном баре, все они пьяны до чертиков. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать маму, и втискиваюсь рядом с ней на белый кожаный диван.

– Начали без меня?

Она хватает официанта.

– Давай я помогу тебе наверстать упущенное.

Королевский мохито проглатывается очень легко, пузырьки посылают алкоголь в мой мозг с безумной скоростью. Я решаю, что моя миссия на данный момент – напиться так, чтобы клушам Мэрилин пришлось самим о себе заботиться. Это ведь и мой отпуск тоже – первый раз, когда я выехала за границу с тех пор, как поселилась в бунгало Тима.

Он немного надулся, когда я вчера прощалась. После легкого совместного лета он снова превратился в Раздражительного Тима, как только вернулся в медицинский колледж на второй курс.

– …сейчас это в основном дни рождения и особые случаи. О, и когда Dolphins побеждают. Но когда мы думаем об этом, мы все равно можем быть довольно изобретательными, – проявляется голос моей мамы.

Пожалуйста, не позволяй ей говорить о сексе. Один взгляд на лицо Мэрилин подтверждает мои опасения. Мои родители всегда были более эмоциональными, чем другие. Часть меня гордится тем, что они все еще глубоко любят друг друга.

Но я не хочу знать подробности.

– Мам, тебе обязательно это делать?

– О, Керри! Подумать только, ты собиралась стать врачом, а превращаешься в такую ханжу!

Неужели?

– Вы бы так не думали, если бы слышали звонки, которые я принимаю по поводу гениталий людей или по поводу предметов, которые они, по их утверждению, потеряли в своих отверстиях.

Они требуют, чтобы я поделилась историями, в которых люди «случайно падают» на метлы, бутылки и ершики.

– Что еще более удивительно, так это то, что иногда они падают на эти предметы после того, как зачем-то надевают на них презерватив. Все равно это не делает секс безопасным!

Рассказывая все это, я пытаюсь вспомнить, когда мы с Тимом в последний раз действительно занимались чем-то похожим на секс. Может быть, в июне, после экзаменов? Кажется, у нас завязались отношения, больше похожие на дружбу, которая была у нас в детстве, за исключением того, что теперь мы делим постель и я помогаю его маме. Я не жалуюсь. Я гораздо более довольна жизнью, чем прошлым летом. Я никогда больше не хочу погружаться в эти глубины…

Чем больше мы пьем, тем неизбежно развратнее становятся разговоры. У Наоми было то, что она называет «стартовым браком», за которым последовал «быстрый развод», и она жалуется на нехватку гетеросексуальных мужчин в Брайтоне.

– Хотя сейчас у меня больше секса, чем когда я была замужем, – продолжает она, – такова человеческая природа. Мэрилин, даже вам двоим не захочется заниматься этим, как кроликам, как только у вас на пальце появится кольцо.

Жених моей сестры Нил – слесарь, суровый и симпатичный, хотя и тихий, так что она может занять главенствующее место. Она всегда была достаточно хорошенькой, чтобы получать то, чего хочет, без особых усилий, и это включает в себя будущего мужа категории выше среднего.

Мэрилин никогда бы мне не поверила, если бы я сказала ей, что так бывает не со всеми. Что на меня не оглядываются, когда я иду по улице. Хотя, может быть, я чувствую себя здесь немного более гламурно, чем дома. Я загорела, а клуши Мэрилин по очереди пытались придать мне новый вид. Двое испанских парней даже пытались со мной поболтать. Или, может быть, они старались отвлечь меня, чтобы украсть и мою сумку тоже.

– Вы с Тимом будете следующими, не так ли? – интересуется Наоми.

Моя сестра корчит гримасу. Когда я сообщила, что он, возможно, не сможет приехать на свадьбу, потому что его уже начинают привлекать к практике, она начала планировать, каких одиноких мужчин посадит за мой стол.

– Мы никуда не торопимся, – отнекиваюсь я. – Он так занят своим медицинским образованием, а потом – нужно присматривать за его мамой.

Наоми качает головой.

– Разве на работе нет симпатичного фельдшера «Скорой помощи», который бы сбил тебя с ног и привнес в твою жизнь приключение?

– Может быть, я не хочу приключений?

Конечно, я лукавлю: я хочу сойти с ума, бегать, прыгать и кричать. Но в моей нынешней жизни для этого нет места.

– Все хотят приключений!

– Керри очень отличается от своей сестры, – произносит мама, обнимая меня за плечи и выдыхая пары бисквитной кавы мне в лицо. – Небо и земля. Тим – прекрасный парень, а личность – это самое главное. Если Керри не хочет фейерверков, это ее дело!

Она желает мне добра, хотя совсем меня не знает. Возможно, это из-за коктейлей, но прямо сейчас мне хочется вскочить на стол и заорать: Я ОЧЕНЬ ХОЧУ ФЕЙЕРВЕРКОВ!

Мне девятнадцать, а не девяносто девять. И когда я слышу, как все эти женщины говорят о мужчинах, которых они любят и которые им нравятся, или даже о тех, кого они любили, но оставили позади, я испытываю ностальгию по страсти, которой у меня никогда не было.

Однако и это неправда, не так ли? Просто у меня никогда не было такой страсти к Тиму.

Мама подталкивает меня локтем, указывая на свои часы.

– Допивай, Керри. Мы же не хотим опоздать на «Тапас Топлес»? По-видимому, мужчины – горячие штучки!

День свадьбы моей сестры наступает через одиннадцать дней после падения башен-близнецов.

Сейчас разгар жары: идеально подходит для ее платья без рукавов, но дерьмово для нас с Наоми, изнемогающих от жары в наших шелковых футлярах цвета морской волны и длиной до пола. Я похожа на Русалочку, которая забыла нанести антиперспирант.

Все остальное прекрасно: Мэрилин, церковь, цветы, наряды моих родителей и постановочные фотографии под эстрадой, на фоне выцветшего Западного пирса, все еще очаровательного, несмотря на упадок. И вот мы в залитом солнцем банкетном зале с видом на пляж, сплошь люстры и позолоченные ковры.

Все полны решимости не позволить тому, что произошло в Штатах, омрачить сегодняшний день, но трудно не видеть эти обугленные башни, когда закрываешь глаза…

И это заставляет мои собственные переживания по поводу моей роли казаться еще более тривиальными, но они все равно существуют. Моя единственная квалификация, чтобы быть подружкой невесты – это общие гены. Дайте мне грандиозный эпилептический припадок, и я буду счастлива, ибо я ничего не смыслю в этикете гостеприимства.

– Нужно ли ей переделывать прическу? Волосы стали немного вьющимися.

Наоми уже все выяснила:

– Это ее небрежный пляжный стиль после церемонии, как подробно описано в руководстве, страница семь.

Это не шутка. Мэрилин напечатала целый «справочник» и раздала его ключевым персонам. И дело тут не только в тщеславии. Она хочет стать свадебным стилистом, «потому что свадьбы – это самое лучшее развлечение на свете».

Нет ни одной клеточки моего тела, которая могла бы расценить это как развлечение. Это, по крайней мере, роднит меня с Тимом: он первым делом уехал на выходные в местную больницу в Уортинге, усиленно сокрушаясь из-за тайминга, хотя я видела его формуляры и знаю, что он специально вызвался это сделать.

– Уилкокс был там в прошлом семестре, и, по-видимому, там в основном старики, которые любят поболтать, – продолжает он с брезгливым выражением лица. Но Тиму не повредит научиться общению.

– Керри?

Это как увидеть привидение.

На Джоэле костюм олдскульного бармена – белая рубашка, жилет, черный галстук, – и это заставляет меня пожалеть, что мы оба не родились в 1920-х годах. Может быть, это из-за покроя одежды, но он мог просто выйти из подпольного джаз-бара. Его кожа сияет, и только сейчас, глядя на него, я понимаю, как его состояние приглушало его красоту, когда мы были вместе.

Он стал таким, как раньше.

Мой пульс учащается, но я чувствую гнев, а не влечение.

– Какого черта ты здесь делаешь?

– Я… – он указывает на униформу. – Работаю. Ант отвечает за бар, и он меня попросил. И очень некстати забыл сказать мне, что это свадьба Мэрилин, иначе я бы никогда не пришел.

– Какого хрена он это сделал?

Джоэл пожимает плечами.

– Он не знает о… о нас. Но знает, что мы давно не виделись, и, возможно, подумал, что нам всем было бы неплохо встретиться.

– Прекрасно!

– Я увидел тебя и… – он выдыхает. – Послушай. Ты хочешь, чтобы я ушел? Я могу это сделать. Ант, конечно, возненавидит меня, но я не хочу портить тебе такой день.

Я пристально смотрю на него.

– Как это мило с твоей стороны.

– Керри…

– Слушай, оставайся, уходи, делай что хочешь. Это не имеет ко мне никакого отношения. Оставайся, наверное, я не хочу нести ответственность за то, что люди будут страдать от жажды на свадьбе моей сестры.

– Уверена?

Я пытаюсь пристально смотреть на него, пристыдить, чтобы он отвернулся. Но он этого не делает. Мне нужно что-то сказать, чтобы закончить эту сцену, потому что чем дольше она длится, тем больше воспоминаний… ощущений… поток, несущийся вспять.

– Неважно, Джоэл. Оставайся. Было бы обидно не использовать такой костюм.

Он корчит гримасу.

– Стремно, да? По словам Анта, твоя сестра очень конкретно выразила свои пожелания. Вот с твоим платьем она не ошиблась.

От смущения меня снова бросает в пот.

– Этот стиль выбрала другая подружка невесты, потому что она длинноногая оторва. В отличие от меня.

Что-то мелькает на его лице.

– Думаю, тебе подходит больше.

– Возможно, но я считаю часы до того, как это все закончится.

Он пробегает глазами вверх и вниз по моему телу.

– Точно, – когда он улыбается мне, он выглядит как прежний Джоэл Гринуэй, вундеркинд, красавчик, обаяшка.

Я отворачиваюсь от него, потому что ничего из этого не укладывается у меня в голове.

Остальная часть комнаты сейчас пуста, мы одни. Легкий, сексуальный джаз – ничего, кроме мейнстрима, не могло подойти Мэрилин – доносится с террасы. Они с Нилом отрепетировали свой первый танец, и, зная их, можно сказать, что это изящный гвоздь программы.

– Послушай, Керри, теперь мы здесь… Прости…

Я отмахиваюсь от него. Не сейчас. Не сегодня. Никогда.

– Ты никогда не простишь меня, и это нормально. Я вел себя как самое большое дерьмо в мире, но я сделал это ради тебя.

Теперь я снова поворачиваюсь к нему лицом.

– Что?! Ради меня?!

– Я неудачник, Керри. Посмотри на меня. Вырядился как клоун, чтобы разливать напитки. Это лучшее из того, что мне светит. Как только мне сказали, что я должен уйти из команды навсегда, я понял: надо покончить с нашими отношениями. Ради твоего же блага.

– Чушь! Ты думал только о себе, гребаный трус! Мне было все равно, даже если ты больше никогда в жизни не ударишь по мячу. Я люблю… любила тебя за то, кем я тебя считала. Не из-за мыслей, что ты будешь играть за сборную Англии или зарабатывать миллион долларов в неделю.

Он притворяется удивленным, но я еще не закончила.

– И что я получила в ответ на свою любовь? Я провалила экзамены, а вместе с ними и практически всю свою жизнь. Я осталась с нулевым уровнем, работой, с которой у меня нет будущего, и парнем, который едва замечает, что я рядом, а у тебя хватает наглости говорить мне, что все это было ради меня?! Ты потребитель и…

Он хватает меня на полуслове и притягивает к себе.

– Ты сказала, что любишь меня…

– Я сказала, что любила тебя. До того, как ты все испортил.

– Керри, я так сожалею о том, что я сделал. Я так хочу…

Моя ярость трансформируется в нечто иное; его губы рядом с моими, и, несмотря ни на что, я хочу этого…

Поверх его плеча, через эркерное окно, я вижу Статую мира, правее Лаунс и позади него море.[34]

Мы снова отодвигаемся друг от друга. Кто из нас спровоцировал этот поцелуй?

Я слышу, как где-то вдалеке начинается Unchained Melody и раздаются аплодисменты, когда моя сестра и ее новоиспеченный муж выходят на сцену.

– Я должна посмотреть их первый танец…

Но вместо того чтобы отпустить меня, Джоэл хватает меня за руку и снова целует, на этот раз по-настоящему, и звучащая музыка кажется недостаточно страстной, чтобы выразить, каково это: быть здесь, в этот момент, с парнем – первым, кого я поцеловала, – с мужчиной – единственным, с которым я чувствовала…

Раздается звонок в дверь, громкий, как церковный колокол, и такой же значительный. Я отрываюсь и вижу в эркерном окне фигуру.

Тим.

Застывший взгляд сквозь стекло. Что он видел?

Кто-то на каблуках цокает по плиточному полу, чтобы впустить его. Мы с Джоэлом отскакиваем друг от друга, но Тим с грохотом врывается в гостиную и бросается на него, а я пытаюсь встать между ними. И несмотря на то, что Джоэл крепче и крупнее, что бы там ни увидел Тим, это удвоило его силы.

– Не бей его, Тим, ты можешь повредить ИКД!

И рука Тима опускается, его кулаки разжимаются, и он смотрит на меня с чистой ненавистью.

Что заставило его остановиться: напоминание о болезни или тот факт, что я предпочла ему Джоэла?

29 сентября 2001 года

22. Тим

Мне приходится использовать левую руку, чтобы не дать правой сломать нос Джоэлу.

И все, о чем я могу думать – это парковка. Три фунта в час, чтобы добраться сюда вовремя и увидеть, как моя девушка целуется с этим гребаным несостоявшимся футболистом.

Когда я заглянул в окно, то увидел сцену из фильма: бармен и гламурная светская львица обнимаются под люстрой. Мужчина стоял ко мне спиной, и я не мог видеть женщину, однако было нечто знакомое в том, как ее руки обвивали его талию…

Три фунта в час! Нарушая скоростной режим, пытался успеть вовремя на банкет, чтобы загладить вину перед Керри за то, что был таким невыносимым с тех пор, как вернулся в университет.

Неужели они запланировали это вместе? Пока я проверял мочеиспускание у старушек, слушал их истории, не зная, как на них реагировать, Керри и Джоэл улизнули со свадебной вечеринки, чтобы целоваться, обниматься, чтобы посмеяться надо мной…

Хочу ли я его ударить? Это то, что должны делать ревнивые мужчины.

Но, как сказала Керри, у него ИКД. Синяк под глазом не положил бы конец моей карьере, но мертвый пациент с аритмией вполне мог.

Три фунта в час. Я мог бы поехать домой, припарковаться на подъездной дорожке к дому мамы Керри, смыть с кожи отвратительный запах больничной палаты, пойти к морю, позволить моей трапециевидной мышце расслабиться, мой разум избавился бы от образов пролежней и сморщенных конечностей, состояния униженности из-за неизлечимого недуга и стыда, который я испытываю оттого, что нахожу этих людей пугающими, а не вдохновляющими…

– И как долго это продолжается?

Они смотрят друг на друга, и этот взгляд заставляет меня понять, что я здесь лишний.

Я снова поднимаю кулак.

Джоэл видит его приближение, блокирует мой удар, подняв руку. На его запястье часы Rolex, которые, вероятно, стоят больше, чем я заработаю за первый год после того, как получу квалификацию. Если я получу квалификацию.

– Брось, приятель, ты же не хочешь этого делать, мы просто разговаривали.

– Я тебе не приятель. И я знаю, что я видел.

– Ты ничего не видел, Тим. Я просто поблагодарил ее, вот и все. Когда мы виделись в последний раз, я все еще восстанавливался после лечения, так что теперь мы просто быстро обнялись, потому что она рада, что у меня все так хорошо.

Быстрое объятие. Это все, что я видел?

Джоэл достает из кармана жилета пачку Silk Cut.

– Ты куришь? Похоже, тебе не помешает.

Я бросаю взгляд на Керри. В Sixth Form я был праведным ослом, который приводил другим ученикам статистику рака легких. Теперь мне нужна вся возможная помощь, чтобы сосредоточиться и сблизиться со своими сверстниками, а также выиграть время, когда ощущение того, что я в ловушке, становится слишком удушающим. Никотин – наименьшая из моих проблем, но Керри даже не знает, что я курю, не говоря уже об остальном.

Однако она кивает мне, чтобы я шел курить, как будто ее это не удивляет.

– Тогда пошли, – говорит Джоэл. – Глоток свежего воздуха. Ты был на работе? От тебя пахнет антисептиком. Говорю вам, я не смог бы выполнять вашу работу за все деньги, которые они могли бы заплатить.

– Мне вообще не платят, пока я на практике.

Он выводит меня на улицу, вниз по боковой улочке. Воздух почти такой же теплый, как в палате, но чистый и свежий, и я уже успокаиваюсь.

– Да, Тим, но подумай о будущем, которое у тебя есть как у врача. Я вижу больничную автостоянку, когда иду на прием. Консультанты гребут деньги лопатой, – он роется в кармане брюк. – У меня есть вот это, если хочешь расслабиться больше, чем от[35] Silk Cut.

Это самокрутка, и я чувствую по запаху, что внутри не только табак. Травка – не мой любимый наркотик, но на безрыбье и рак рыба. Я пожимаю плечами, беру у него косяк и зажигалку.

– Похоже, это не в первый раз, – замечает он, когда я делаю первую затяжку.

– Врачи и наркотики. Клише верны.

Джоэл улыбается.

– Я думаю, ты справляешься, как можешь. Керри должна гордиться. И твоя мама. Я видел ее на танцполе, она хорошо выглядит.

Так оно и есть благодаря тому, что Керри хорошо кормит ее и побуждает делать упражнения. И теперь мама почти никогда не доставляет хлопот.

Когда я чувствую, как каннабиноиды распространяются по моему кровотоку и норадреналин уходит, я начинаю мыслить спокойнее. Возможно, я действительно неверно истолковал увиденное? Джоэл рассказывает мне о своей жизни с тех пор, как ушел из футбола – он подрабатывает в баре, пытаясь понять, что делать дальше. Он пережил мрачный период, который называет «моя фаза Элвиса».

– Я ел как свинья, курил травку и слонялся без дела. Но я пытаюсь выкарабкаться, и Ант мне помогает.

Вероятно, это действует косяк, но я больше не сержусь и не ревную. Я просто вижу, какой дерьмовой стала жизнь Джоэла.

И это наводит меня на мысль.

– Где ты взял травку?

Джоэл пожимает плечами.

– Хорошая, правда? Не хочешь еще один косячок в дорогу?

– Я скорее думал о другом.

Его глаза сузились.

– О чем, например?

– Кокс. Или колеса, или даже, на худой конец, риталин.

– Думал, для вас, ребята, таблетки даром. Преимущества работы.

– Это выше по пищевой цепочке. Мне повезет, если я бесплатно получу мозольный пластырь.

На самом деле я завишу от Уилкокса. Несмотря на то, что он тоже второкурсник, ему удается много всего раздобыть. Я пишу за него эссе, потому что у него дислексия, но он делится со мной нечасто, как родитель, награждающий хорошее поведение сладостями. Он говорит, что это для моего же блага: «Не хочу, чтобы из-за меня у тебя появилась зависимость, Тимми».

Иногда я предлагаю заплатить, потому что это позволило бы меньше чувствовать себя обязанным, но он смеется:

«Я похож на человека, который нуждается в деньгах?»

Джоэл тушит сигарету своим блестящим ботинком.

– Извини. Ничем не могу помочь. Я этим не занимаюсь.

– Нет, ты прости, я не имел в виду… – почему это я сейчас извиняюсь? – Это не такая уж большая проблема. Просто я так много занимаюсь, иногда полезно иметь что-то для снятия напряжения. Не говори Керри, пожалуйста.

Он пожимает плечами, как бы говоря: конечно нет.

– Послушай, приятель… вероятно, я мог бы спросить кого-нибудь из парней в баре, есть ли у них что-нибудь. Хотя никаких обещаний, ладно? Как ты сейчас? Успокоился, готов к вечеринке?

Мне бы не помешала дорожка кокса, тем не менее сейчас из-за травки у меня нет желания кого-нибудь ударить. Когда мы возвращаемся в особняк, я ищу Керри в саду.

Найдя, вижу ее настороженный взгляд.

– Все в порядке?

Я киваю.

– Ты выглядишь потрясающе.

И так оно и есть. Керри прямо сейчас – это такой разительный контраст с пациентами: румяная, чуть пухленькая, пышущая здоровьем. Ее волосы пахнут ананасами, и я хочу отнести ее в постель, погладить ее теплую кожу, вдохнуть ее запах, получить от нее кайф.

Она встает на цыпочки, чтобы поцеловать меня, играет медленная музыка, мы обнимаемся, и люди освобождают нам место для танца. Поначалу я стесняюсь. Представляю, о чем они думают: подружка невесты и молодой доктор. Как сцена из любовного романа.

Я выгляжу не слишком подходяще, и Керри сказала бы, что она тоже. Но на данный момент мы второстепенные персонажи на Большой жирной свадьбе Мэрилин в Брайтоне, и, по крайней мере, я не против сыграть эту роль.[36]

Позже Джоэл подходит ко мне с двумя пакетиками, в одном грамм белого порошка, в другом – две таблетки риталина. Деньги, которые он хочет за это, кажутся чрезмерными, но я понятия не имею, сколько платит Уилкокс. И хотя я помог спасти Джоэлу жизнь, похоже, он не думает, что я заслуживаю приятельских расценок.

– И ты ничего не скажешь Керри? – переспрашиваю я, убирая пакетики в бумажник, уже чувствуя себя более расслабленно, чем за последние недели, зная, что они у меня есть в качестве запасного варианта.

– Я никогда ее не увижу, приятель. И даже если это случится, все останется между нами, – он хмурится. – С тобой ведь все в порядке, правда? У тебя нет проблем с этим?

– Я не наркоман, но спасибо за заботу, – я поворачиваюсь, чтобы уйти, однако Джоэл хватает меня за руку.

– Относись к ней хорошо, Тим. Керри – прекрасный человек.

Что, черт возьми, это должно означать?

Он хлопает меня по плечу и быстро уходит обратно через дверь с надписью «ТОЛЬКО ДЛЯ ПЕРСОНАЛА».

Хорошо, что он двигался быстро. Потому что на этот раз рядом не было Керри, которая помешала бы мне ударить его.

10 апреля 2002

23. Джоэл

Я не дилер.

У меня только один клиент, и продажа ему не считается торговлей, не так ли, потому что я ему помогаю. Этот парень спас мне жизнь, так что я просто возвращаю долг за самую большую услугу за все время.

У нас есть обычная скамейка, недалеко от больницы, с видом на море. Он пишет мне, что ему нужно, и я получаю это от друзей своих друзей, а затем беру с Тима в три раза больше. Он никогда не спорит. В этом он хорош.

Я понятия не имею, как он за это платит. Не мое дело.

– Все в порядке? – интересуюсь я, когда он садится рядом со мной с пластиковым стаканчиком больничного кофе и домашним сэндвичем.

Неужели Керри готовит их для него?

– Да, я в порядке. Как у тебя дела?

– Все нормально. Мама принимает какое-то новое лекарство, которое нашла Керри, – продолжает он, а я слушаю и издаю правильные звуки. Тим, похоже, забыл то, что он видел на свадьбе в сентябре прошлого года. Он убедил себя, что между мной и Керри ничего нет. Хотя сейчас это верно.

Кажется, он даже относится ко мне как к другу. Он, должно быть, чертовски одинок, раз пал так низко.

Потому что правда в том, что я ненавижу Тима даже больше, чем ненавидел своего тренера, Лэнса Росситера и товарищей по команде, которые сбросили меня, словно горячее дерьмо. Я ненавижу его трусливый отказ прибить меня на свадьбе Мэрилин. Я ненавижу тот факт, что у него есть будущее.

Но, если честно, я, наверное, ненавижу его больше всего, потому что у него есть Керри, и он понятия не имеет, как ему повезло.

Я не хочу видеть его лицо, поэтому смотрю на море. Вода сегодня спокойная, и солнце окрашивает ее в аквамариновый цвет. Хотел бы я сказать, что мне нужно куда-то идти, но я этого не делаю. Помимо моих смен в Girasol, я провожу большую часть своего времени, играя в видеоигры или общаясь с теми, кто мне нужен, чтобы покупать эту дрянь для Тима.

– Оно помогает? – спрашиваю я. – Лекарство?

– Трудно сказать, – он жует бутерброд, листья салата хрустят у него на зубах. – Она всегда была довольно стойкой, моя мать. Даже когда мой отец свалил, она просто смирилась с этим, правда.

Вот дерьмо! Почему он продолжает это делать, заставляя меня чувствовать жалость к нему? Это не нарочно, уверен. Тим недостаточно разбирается в людях, чтобы намеренно манипулировать ими.

Но во время наших бесед на скамейке он рассказал достаточно подробностей, чтобы я увидел грустного маленького ребенка, которым он был раньше. Например, когда он впервые попросил фентанил, и я попытался его отговорить, он сказал, что это всего лишь одноразовый прием, потому что он повредил спину, передвигая пациента. «Я думаю, что у меня всегда будут проблемы с поясницей. Когда я учился в начальной школе, мама была намного тяжелее, чем сейчас, и, когда я помогал ей залезать в ванну и вылезать из нее, я повредил спину».

Я ничего этого не планировал, но после свадьбы Мэрилин я немного надеялся, что снова получу весточку от Керри. Потому что этот поцелуй… вернул все обратно. И я подумал, что теперь, когда она не собирается становиться врачом, у нас могло бы быть будущее.

Но со мной связалась не Керри, а Тим. Когда он впервые попросил о большем, я убедил себя, что, помогая ему, на самом деле забочусь о Керри. По крайней мере, раз он просит об этом меня, значит, не связывается с теми жуткими парнями, которые управляют этим городом, или не крадет препараты с работы.

Видишь ли, Керри, может, я и продаю дрянь твоему парню, но я принимаю твои интересы близко к сердцу.

– О, вспомнил, о чем хотел тебя спросить.

– Продолжай, – отвечаю я. Ясно, что вопрос не обо мне или моей жизни, не так ли, Тим?

– Ты ведь понимаешь женщин?

Зови меня просто – Казанова. После Керри я переспал с одной девушкой, и только потому, что Ант вытащил меня и напоил так, что я едва мог соображать.

– В чем?

– У Керри скоро день рождения. Я не знаю, что ей подарить.

Я пристально смотрю на него. Серьезно? Неужели он уже забыл, что видел, как Керри целовала меня? Но я помню, что она сказала мне однажды, когда мы были вместе, о том, как много помощи ему всегда нужно, чтобы интерпретировать мир и людей в нем. Либо он выбросил тот день из головы, либо он действительно в таком отчаянии, что вынужден спросить меня.

– Чем она сейчас увлекается?

Тим качает головой.

– Выпечкой? Я мог бы купить ей миксер или что-нибудь в этом роде.

– Почему бы тебе заодно не купить ей паровой утюг?

Ему требуется мгновение, чтобы понять шутку.

– Точка зрения принята.

Я бросаю на него взгляд. Справа от него пирсы уходят в море, и у меня возникает идея.

– На днях мама снималась на старом пирсе в местном документальном сериале. Они совершают туры, чтобы собрать деньги. Ты мог бы записать Керри на один из них.

Тим прищуривается, как будто пытается понять, подкидываю ли я ему гениальную идею или прикалываюсь.

– Блестяще! Спасибо, Джоэл! – он кладет таблетки в карман, скатывает пакет из-под сэндвича, бросает его в мусорное ведро и промахивается. – Упс!

Как можно промахнуться? Вот идиот.

Я слышу звук его шагов, когда он уходит в своих блестящих ботинках «собираюсь-стать-врачом», но не двигаюсь с места, хотя облака закрыли солнце и снова стало холодно.

Кто же идиот на самом деле? Я, терзающий себя вопросом, как могло бы быть? Или Тим, у которого мозг примерно в сто раз больше моего, женщина, которая его любит, и многообещающая карьера.

Я встаю, чтобы направиться обратно к Левел. Парни там, может быть, и не из тех, кого я бы пригласил домой на чай с мамой, но они никогда не заставляют меня чувствовать себя неполноценным.[37]

Трудно точно сказать, когда я стал одним из них.

Возможно, когда в третий раз пропустил свою смену на рождественской вечеринке в Girasol, и даже Ант не смог помешать своему отцу уволить меня.

Или когда в первый раз остался на всю ночь со Спайком, Хэмом и Зойи, настолько пьяный и обкуренный, что забыл обо всем на несколько коротких часов.

Они все еще злятся на меня за то, что я здесь как турист, потому что, в отличие от них, у меня есть удобное место для сна и родители, которые внесут за меня залог. Но по мере того, как проходят месяцы, я думаю, мне удается доказать, что я могу постоять за себя, когда дело доходит до саморазрушительных тенденций. Единственная черта, которую я не переступлю – это тяжелые наркотики…

Когда я просыпаюсь, в воздухе пахнет дымом. Я в своей берлоге, с похмелья, голодный, с пересохшим ртом. Нормально. Ничего не горит. Я выбегаю из помещения, внезапно испугавшись, что дом моих родителей объят пламенем, но, опять же, никаких признаков того, что что-то не так.

Не переодеваясь, я хватаю ключи и наличные и следую за своим носом. Выхожу из дома и спускаюсь по Дайк-роуд. Запах становится сильнее. Я вижу темное пятно, поднимающееся откуда-то с набережной. Это больше, чем костер. Неужели на пляже разбился самолет?

Пересекая Севен-Дайлс, я вижу, что я не единственный, кто следует на запах.

– Что происходит? – спрашиваю я парня моего возраста в костюме агента по недвижимости.

Он с сомнением смотрит на меня сверху вниз, но тем не менее отвечает:

– Пирс горит.

Я перехожу на бег, и только проносясь мимо собора Святого Ника, понимаю, что не спросил, какой пирс. Мне страшно услышать ответ.

Достаточно скоро я вижу ответ, и он именно тот, которого я боялся. Тот самый пирс. «Старая Леди». Очень красивый Западный пирс, принадлежащий Брайтону, освещен изнутри, как художественная инсталляция.

Однако сейчас март, а не май, и аудитория у этого мероприятия намного больше, чем у любого жалкого фестиваля.

Нас сотни, может быть, тысячи – наблюдающих с берега. Но где вертолеты и катера, пытающиеся потушить пожар? Почему море не смягчает его свирепость?

У некоторых людей глаза покраснели от слез или дыма. Я пробираюсь между ними, направляясь к месту, где обычно тусуются мои приятели, рядом с волнорезом. Но это отнимает у меня много времени, и не только из-за толпы. Я не могу отвести взгляд от горящей постройки больше, чем на несколько секунд: оранжевое пламя лижет черно-белый павильон, который стоит над водой.

– Кто-то видел там скоростной катер прямо перед этим.

– Наверняка поджог. Как еще мог начаться пожар посреди чертова моря?

– О, я не знаю, может быть, какой-нибудь простофиля уронил зажженную сигарету…

Я вижу Спайка первым – не могу не заметить шляпу и рыжую бороду. Остальные тоже там, Зойи плачет, и это делает ее еще более разбитой, чем обычно. У Хэма есть гитара, и он наигрывает что-то меланхоличное.

Мы забредали в этот павильон пару раз, когда были под кайфом. Он грязный, весь в птичьем дерьме, полный скворцов и голубей – некоторые живые, многие мертвые. Запах мрачный, но внутри все еще есть магия: старые вывески, рекламирующие «Брайтон Рок», лучшие стауты и эли[38], и книжки со старыми театральными билетами, разносящимися сейчас вокруг, как снежная буря.

Топливо для костра.

Я чувствую, что кто-то наблюдает за мной.

Обернувшись, я вижу женщину в униформе. На моем лице появляется гримаса – «чего-ты-уставилась», прежде чем я узнаю ее.

Керри.

Слишком поздно, чтобы ретироваться. Пока она идет ко мне, я осознаю, насколько грязна моя парка, и рад, что дым, по крайней мере, должен заглушить запах моих друзей.

Со свадьбы ее сестры было, наверное, с полдюжины раз, когда мне казалось, будто я ее вижу, поворачивая за угол в переулке или смотря в витрину магазина. Но я никогда не оказывался достаточно близко, чтобы быть уверенным.

Я вижу шок на ее лице, когда она подходит ближе.

– Привет, Джоэл. Ужас, правда?!

Она выглядит прекрасно, даже в дурацком зеленом комбинезоне и без макияжа.

– Не могу в это поверить, – киваю я. – Ублюдки!

– Я была там, – продолжает она. – В прошлом году, на мой день рождения. Это было… невероятно.

– Знаю.

Она нервно улыбается остальным.

– Ну, как у тебя дела?

– О, ты знаешь.

– Ты работаешь?

Зойи смеется:

– Джоэлу не нужно работать. У него есть «Банк мамы и папы» с безлимитным банкоматом.

Керри хмурится. Зойи всего на пару лет старше, но, видя их рядом друг с другом сейчас, я понимаю, какой ущерб наносит наркомания. Она делает то же самое со мной?

Не то чтобы я окончательно пристрастился…

– Я в поиске, Керри, однажды что-нибудь подвернется.

Спайк, одергивая свой модный галстук, как будто это заставит его выглядеть умнее, протягивает руку и говорит:

– Если не собираешься нас знакомить, думаю, мне придется сделать это за тебя, ты, грубый придурок. Я Спайк.

– Не трогай его, Керри, ты не знаешь, где он был, – говорю я, пытаясь обратить все в шутку. – Ах. Слишком поздно. Это Хэм, и ты уже знакома с Зойи.

– Через и краткое, – уточняет Зойи.

– Да-да, через и краткое, это важно, не забудь! – я смеюсь, чувствуя, что каким-то образом защищаю их обеих. – Это Керри, мы… вместе ходили в школу. Сейчас она работает в службе «Скорой помощи». Она крутая.

– Приятно со всеми вами познакомиться. Послушайте, я не хочу вас прерывать. Я просто спустилась сюда, потому что… – она показывает в сторону пирса. Море плещется о берег, волны – черные от обугленного дерева и парящих птиц.

– Может быть, они попытаются что-то предпринять, – говорю я.

– По-моему, это безнадежное дело, – возражает Спайк; Зойи сердито хлопает его по руке, и они начинают препираться.

Керри отворачивается, чувствуя себя неловко, но затем оборачивается снова.

– Джоэл, послушай. Ты знаешь, где меня найти, если когда-нибудь захочешь поговорить.

Я замираю. Я хочу последовать за ней прямо сейчас и попросить ее помочь мне, потому что все идет не так, я проваливаюсь в глубокую яму, и, возможно, она единственный человек, который способен вытащить меня оттуда.

Но она и так сделала для меня более чем достаточно, и посмотрите, к чему это ее привело.

– Приятно это знать, – произношу я, желая казаться умным. – Просто набрать 999, верно? Уверен, что в один прекрасный день это пригодится.

Я вижу, как она моргает, и понимаю, что снова причинил ей боль. Когда она уходит, я провожаю взглядом ее плечи с зелеными накладками, пока она не теряется в толпе. Модное кафе со стеклянными дверями начинает играть Nessun Dorma[39] на полную громкость, и я ненавижу себя даже больше, чем того, кто устроил этот пожар.

30 апреля 2003 года

24. Керри

Когда на пути к самолету мы пересекаем взлетно-посадочную полосу, парашюты тяжело давят на наши спины, а от солнца у нас слезятся глаза, и мои попутчики выглядят испуганными.

Я не могу дождаться.

– Просто помните, что вы в абсолютно надежных руках.

Слишком безопасно для меня. Я хотела совершить прыжок в одиночку – вряд ли считается, если ты привязан к кому-то, кто точно знает, что делает, – но остальные струсили.

Я забираюсь последней, после двух коллег из диспетчерской, которые тоже собирают деньги для санитарной авиации, женщины, прыгающей ради приюта для ослов, и пережившего рак человека, который делает это для исследовательского фонда.

– Все пристегнуты? – кричит пилот, прежде чем выруливать на взлетно-посадочную полосу, и сначала я слышу, а затем чувствую всплеск мощности двигателя. – Поехали!

На самом деле сегодняшний день был идеей Тима. После того как я получила свой третий штраф за превышение скорости, он предложил мне найти менее дорогой способ получить удовольствие:

– Ведь это же равносильно сжиганию десятифунтовых банкнот!

У него добрые намерения, хотя я сомневаюсь, что этого будет достаточно, чтобы избавиться от беспокойства, которое делает меня вспыльчивой и агрессивной дома и на работе. Иногда мне кажется, что я сломаюсь в этом бунгало, но прилив адреналина, кажется, снимает напряжение.

Шум и вибрация нарастают, и даже я чувствую, как учащается мой пульс, потому что этот самолет либо взлетит, либо рассыплется на сто тысяч кусочков…

Мы в воздухе.

О. Боже. Мой.

Это полет, каким он и должен быть! Не то что в пафосном авиалайнере, доставившем нас в Барселону. Я ощущаю, как мы поднимаемся. И это рай.

– Кажется, меня сейчас вырвет, – под защитным шлемом видна только небольшая часть лица моего руководителя, но его кожа бледна.

– Медленные, глубокие вдохи, босс. У кого-нибудь есть бумажный пакет?

Он прищуривает глаза.

– Хватит таращиться!

Я выглядываю из маленького иллюминатора: зеленые поля превращаются в квадратные лоскуты, а реки – в серебряные нити, сшивающие их вместе. Где-то далеко справа земля уступает место морю, и я вытягиваю шею, чтобы посмотреть, смогу ли я увидеть свой дом.

– Это Брайтон!

Два пирса – один усеян цветными пятнами, другой похож на груду обугленных спичек – вырисовываются в синеве.

Мой парашютист, Томми, ухмыляется мне.

– Нет ничего лучше, чем вид с высоты птичьего полета, верно? – он указывает на высотомер, когда мы проходим семь тысяч… девять тысяч… одиннадцать тысяч футов.

Прыжок с такой высоты кажется невероятным. Но я не боюсь.

– Вошел последний, вышел первый, – слышен в наушниках голос Томми.

Я хочу, чтобы все было именно так. Хочу, чтобы небо принадлежало мне.

Томми открывает дверь, и мы вместе занимаем позицию на краю. Он в последний раз вопросительно поднимает вверх большой палец.

– Готова, Керри?

– Давай сделаем это.

Пауза, прежде чем он начинает действовать, длится вечно. А потом…

Падение

падение

падение

Облака, холодный, сверкающий воздух, и мое тело во власти гравитации, когда мы стремительно приближаемся к прекрасному изгибу поверхности…

Когда Томми активирует парашют, я ощущаю сильный толчок, и теперь нас как будто засасывает вверх, к… небесам? Или, возможно, к забытью.

– Хочу остаться здесь навсегда! – кричу я Томми.

– Так и знал, – отвечает он. – Как только увидел тебя… подумал… она одна из нас!

Я возвращаюсь домой в приподнятом настроении: не только из-за прыжка, но и потому, что чуть ли не по дороге домой мой босс предложил мне новую работу. Работа в штаб-квартире, большой скачок зарплаты: планирование жизнестойкости – после одиннадцатого сентября. Я рассмеялась.

– Планирование? Звучит как мой худший кошмар.

– Планирование на случай катастроф, Керри. Как раз то, что нужно любителю острых ощущений. Вы будете в резерве на случай крупных инцидентов по всей стране и, может быть, даже на какой-нибудь конференции в будущем.

Я могу представить, как вхожу в диспетчерскую или даже на место происшествия и вижу, что нужно сделать, чтобы спасти множество жизней. Но теперь, вернувшись в бунгало, я вижу все причины, по которым это не может сработать. Элейн отдыхает в недавно отремонтированной спальне. На прошлой неделе я провела свой двадцать первый день рождения, уничтожая сырость морилкой и делая косметический ремонт, когда поняла, что обещание Тима провести выходные вне дома не сбудется:

«Я не знаю, куда уходят деньги, Керри. Но их нет».

Тим начинает обучение на клиническом курсе в сентябре, но пройдет еще два года, прежде чем он начнет зарабатывать. И даже тогда мне придется присматривать за его мамой. Путешествовать невозможно.

Я наливаю немного вина, готовлю пасту, пытаясь подавить мысль, что я каким-то образом попала не в тот дом, не в ту жизнь. Я люблю Тима, но как получилось, что мы оба приняли эту идею, будто я должна отказаться от всех своих мечтаний, чтобы позволить ему следовать своим?

Три года назад это казалось идеальным решением. Но, оглядываясь в прошлое, я понимаю, что не мыслила логически. Тогда я превратилась из ничтожества в кого-то. Я превратилась из самой старой девственницы в мире в тайную подружку самого красивого мужчины, которого я когда-либо встречала. Я была влюблена, но мое сердце оказалось разбито. Я провалила экзамены, на которых мне предрекали безоговорочный успех. Я видела, как захлопнулась дверь в профессию, которой я хотела заниматься с детства.

Означает ли принятие единственного неправильного решения, что я навсегда окажусь в ловушке этой незапланированной жизни?

Тим входит в дверь сразу после девяти: он уже сдал экзамены и теперь временно работает в безумно загруженном приемном отделении больницы, находящейся на расстоянии жалкой поездки на поезде.

– Привет, – говорит он, затем допивает мое вино и доедает пасту. Должно быть, она уже остыла, но он все равно ест. – Есть что-нибудь еще из этого?

– Да, сейчас разогрею.

Я жду, когда он спросит меня о прыжке. Вместо этого он берет пульт дистанционного управления и включает чертов снукер.

Я иду на кухню, соскребаю остатки пасты со сковороды в тарелку и сую ее в микроволновую печь. Раковина заполнена грязной посудой. Первой сдамся я, потому что Тим видит в этом неразрешимую проблему, а Элейн не в состоянии стоять достаточно долго, чтобы отодрать засохшие остатки пищи, даже если бы захотела.

Он устал. Эмоционально истощен. Я понимаю.

Но я только что выпрыгнула из самолета!

– Это было сногсшибательно, – произношу я, будто он спросил меня. – Серьезно, ощущение, когда ты покидаешь самолет и кувыркаешься, видишь шасси, а затем снова летишь к земле… это как перерождение.

Тим мгновение пристально смотрит на меня.

– Черт. Извини. Я все еще так поглощен своей пациенткой; вчера она поступила с болью в животе, а сегодня у нее диагностировали рак яичников четвертой стадии…

Я уже собираюсь посочувствовать, когда останавливаю себя. Я не знаю эту женщину. Как и Тим. На самом деле нет.

Я затыкаю уши, пока он рассказывает мне о том, как пациентка оставалась спокойной и почему это заставило его самого захотеть сдаться.

– Прекрати. Мне все равно.

Он выглядит так, словно у меня выросла лишняя голова.

– Но…

– Сегодня мне предложили повышение.

– Что? Керри, это великолепно!

– Но мне придется отказаться от него, потому что для меня непрактично находиться в отъезде.

– О! Что ж, полагаю, так оно и есть, но через пару лет все будет иначе, как только я начну подготовку на основном курсе.

– Знаешь, что сказал мой босс, когда я отказалась подавать заявление? Он сказал: «Тебе двадцать один, а не восемьдесят один, Керри. Ты должна хватать жизнь за яйца. Молодость закончится слишком быстро».

Тим ухмыляется, но осекается, когда видит, что я не смеюсь.

– Мне двадцать один год, Тим, а я чувствую себя по крайней мере в два раза старше.

Он ничего не говорит. Примерно через минуту он снова начинает есть макароны, и я еле сдерживаюсь, чтобы не швырнуть тарелку через всю комнату.

– По крайней мере притворись, что тебе не все равно!

Он отшатывается, как будто я собираюсь его ударить.

– Ты… ты собираешься бросить меня? – его голос – шепот маленького мальчика.

– Нет. Я люблю тебя. Мы любим друг друга. Но я просто говорю это вслух, потому что в противном случае я разозлюсь по-настоящему и…

– Что я могу сделать?

Я качаю головой.

– Ничего. Это не твоя вина, – если уж на то пошло, это моя вина. Я так чертовски стремилась влезть в роль мученика!

Он сидит неподвижно, и я вижу по его лицу, что он пытается найти решение.

– Послушай, до моего электива в Уэльсе осталось всего три месяца. У тебя будет время подумать в мое отсутствие.

– Пока я нянчусь с твоей мамой?

– Нет. Я мог бы взять отсрочку или что-то подобное. Ты заслуживаешь академического отпуска даже больше, чем я. Ты смогла бы попутешествовать или заняться чем-то в этом роде.

Я улыбаюсь, потому что это мило с его стороны, но одновременно доказывает, как мало он меня понимает.

– Не думаю, что поход с рюкзаком по глубинке или прыжок с тарзанки сильно изменят ситуацию.

– Я не это имел в виду, но… – Тим замолкает. Потом улыбается так, как делал это в школе, когда решал сложное уравнение. – Или как начет такого варианта? Если тебе некуда поехать, ты можешь отправиться со мной на электив!

– В Уэльс?

Он качает головой.

– Я подумал, что, возможно, еще не поздно переключиться на что-нибудь более… меняющее жизнь.

3 июля 2003 года

25. Тим

Я ожидаю, что моя мама будет рыдать при отъезде, но вместо этого она стоически прижимается к маме Керри и машет на прощание, как будто мы вдвоем отправляемся на войну, а не в Индию.

За последние недели я так много раз хотел все отменить: вернуться в скромную больницу, которую изначально выбрал, где мог бы наблюдать за дневными пациентами, совершать долгие прогулки на чистом воздухе и пытаться восстановить те части учебной программы этого года, которые кажутся размытым пятном, как станции, проезжаемые в междугороднем поезде.

Но как только я убедил Керри поехать со мной, мне пришлось искать подходящее приключение. Я понимал, что в противном случае потеряю ее.

– Убедитесь, что всегда спите под сетками, и не гладьте собак, у них у всех бешенство, – кричит мама, как раз когда мы собираемся оставить их, чтобы пройти через контроль. Я поворачиваюсь, смотрю на Керри, приподнимая брови, а затем оглядываюсь в последний раз.

Это была нелегкая задача, но мы справились. Керри нашла благотворительную организацию, которая предоставляет гранты для обеспечения краткосрочного ухода за больными родственниками, что очень помогло, поскольку для поездки ей пришлось взять месячный неоплачиваемый отпуск. И вот мы, наконец, готовы к нашей миссии.

– Мне нужно запастись водкой, – объявляет Керри, как только наши багажные сумки просвечивают рентгеном. За последний месяц мой был упакован и переупакован бесчисленное количество раз. В компактной сумке у меня смена нижнего белья, небольшая москитная сетка, солнцезащитный крем, репеллент, анальгетики, запись о прививках, крем с гидрокортизоном и спиртовой гель. Единственная экстренная вещь, которую мне пришлось положить в свой чемодан – это набор острых предметов на случай, если кому-то из нас понадобится кровь или жидкость. Я надеюсь, что багаж не потеряется.

Керри собрала свои вещи лишь этим утром: толстая, точно кирпич, книга Стивена Кинга в мягкой обложке, футболка и шорты, солнцезащитные очки на голове и флакон ее любимого шампуня, «потому что только он укрощает мои ужасные волосы». О, и айпод, который ей купили приятели из диспетчерской; крошечный, едва ли больше сигаретной карточки, на него загружено 4000 треков.[40]

Мы делаем это по дешевке. Керри уходит в неоплачиваемый отпуск, но…

В обоих наших огромных чемоданах большую часть места занимают игрушки и канцелярские принадлежности. Нам сказали, что везде, куда бы мы ни пошли, будут дети.

– Я горжусь тобой, Тим, – говорит она, как только мы устраиваемся на наших тесных сиденьях в среднем ряду самолета. – Ты смог вытолкнуть себя за пределы зоны комфорта.

– Ты знаешь меня, Керри. Приключение – это мое второе имя.

Мы оба смеемся. Уилкокс и его приятели отправляются в первоклассные больницы в интересных местах, в идеале на побережье. Они будут жить с приятелями-врачами своих родителей-врачей в завидных квартирах. Они будут заниматься ультрасовременными процедурами в перерывах между поездками на Ниагарский водопад или Айерс-Рок.

Те, у кого нет подходящей родословной, как у Лоры, стремятся получить максимум от практики в бразильских фавелах или южноафриканских отделениях неотложной помощи. Некоторые остались дома, в основном врачи общей практики, которых заводит самостоятельное измерение артериального давления.

Индия находится где-то посередине. Я выбрал наименее обездоленную часть с пляжами – для Керри – и хорошо оборудованной больницей, где я могу наблюдать без необходимости радикально лечить реальных пациентов.

Что я делаю?! Я не летал с шести лет, с тех пор, как мы отправились в Марбелью[41], когда папа еще был рядом. Я люблю, когда все неизменно. Точно так же, как организм отчаянно нуждается в гомеостазе[42], люди нуждаются в стабильности.

Или, по крайней мере, я.

В поездке в Индию есть один положительный момент. Это в пяти тысячах милей от Джоэла с его дорогими товарами и от того самодовольного взгляда, который появляется у него всякий раз, когда я таки беру товар – и это бесит гораздо больше. Хотя в последнее время он стал ненадежен: думаю, есть вероятность, что пробует…

– Пенни за них, – произносит Керри.[43]

Я думал о том, как сильно ненавижу человека, чью жизнь ты спасла.

– Не могу поверить, что это происходит на самом деле!

– Понимаю! Может быть, ты наконец найдешь свою специализацию.

У большинства из моей когорты уже есть планы на будущее, но я парализован нерешительностью. Патологическая анатомия – один из вариантов: я еще со школы любил работать в лаборатории, а образцы трудно погубить. Но, чтобы получить квалификацию, мне все равно пришлось бы пройти двухлетнюю общую программу последипломного медицинского обучения. Я не могу себе представить, что когда-нибудь буду готов.

Фрагменты последних трех лет всплывают в моей памяти: поездка в хирургическое отделение, встреча с молодым врачом всего на три года старше меня, который собирался в одну ночь взять на себя ответственность за пятьдесят пациентов. Врач общей практики, который был свидетелем моей попытки собрать историю болезни, а затем очень мягко спросил, уверен ли я в правильности выбора медицинской профессии. Он пока единственный человек, который заметил, что я чувствую себя загнанным в ловушку.

Все ли студенты-медики в глубине души ощущают то же самое? Конечно, это ненормально – признаваться, что нервничаешь. Самое главное – безоговорочно хотеть, как говорит Уилкокс. Таблетки – единственное, что может заглушить мою неуверенность в себе.

Керри ждет моего ответа.

– Вообще-то я уже все решил. Я бы хотел сбежать и присоединиться к цирку.

Она кивает.

– Итак, мы говорим об укусах животных, травмах позвоночника, травме глаза при жонглировании мячами и аллергической реакции на клоунский грим? Я бы сказала, что это делает тебя врачом неотложной помощи.

Самая ужасающая специализация из всех.

– Да, это я!

Мы оба смеемся.

Но пока самолет выруливает, я не могу отделаться от мысли, что отделение неотложной помощи или логово льва могут быть предпочтительнее того, что ждет нас в конце полета.

Мы выходим из аэропорта в жаркий, разноцветный хаос. Керри спала во время полета, а я нет, что усугубляет мое состояние, похожее на транс. Мое тело словно плывет по волнам влажного тепла, пока мы шагаем между людьми, машинами, коровами и выбоинами, полными дождевой воды цвета крепкого чая.

Сезон муссонов.

Мы находим водителя, которого предоставила больница, и Керри, расположившись впереди, болтает без умолку. Я притворяюсь, что сплю на заднем сиденье, дрожа от контраста между жарой снаружи и свирепым кондиционером внутри.

И все же я не могу держать глаза закрытыми: слишком многое нужно увидеть. Я боялся, что возненавижу весь этот мир за окном такси, но он, напротив, наполняет меня незнакомым чувством. Волнением. Все – загадка, в том числе и я. Может быть, я смогу избавиться от унижений медицинского колледжа. Даже неудача, с которой началось мое тысячелетие, здесь может стать историей…

Эта энергия пульсирует во мне, такая же мощная, как от наркотика. Последние несколько лет я думал, что мне нужно что-то принимать, потому что я перегораю. Но что, если все наоборот?

Что, если наркотики мне необходимы не потому, что я подавлен жизнью, а потому, что мне нужно больше, чем могут предложить Брайтон, Хейзелмер-Кресент и гостиная моей матери.

– Чего именно вы здесь ждете? – интересуется хирург, глядя поверх очков.

Из-за смены часовых поясов я не в состоянии полностью переварить вопрос.

– Извините, я думал, у нас назначена встреча, – я, сомневаясь, не перепутал ли часовые пояса, смотрю на свои часы, затем на настенные, но на обоих – ровно десять.

Мистер Мукерджи нетерпеливо качает головой.

– Нет. Чего именно вы надеетесь добиться в нашей больнице?

Он маленький, пухлый человечек с неуместно длинными и тонкими пальцами. Руки хирурга. Интересно, находится ли это физиологическое преимущество где-то на той же нити ДНК, что и ледяной эгоизм, которым, похоже, обладает большинство представителей этой профессии?

– Другого взгляда на медицину, – выпаливаю я, чувствуя, как под мышками снова проступает пот.

– И ваши первые впечатления от нашей больницы позволяют вам думать, что она будет сильно отличаться от Национальной службы здравоохранения?

Это похоже на вопрос с подвохом.

– Я не люблю судить о чем-либо по первому впечатлению.

– Хм, – его брови взлетают над очками. – Нам не нужны неквалифицированные британские студенты для спасения жизней наших пациентов, – в его акценте есть следы манчестерских гласных. Я читал его биографию и знаю, что он проработал там десять лет, прежде чем вернуться в Индию.

– Конечно нет, я никогда…

Он продолжает, не слушая меня:

– …И если вы хотели получить шанс воплотить в жизнь свои фантазии о миссии спасителя, вам следовало отправиться в какое-нибудь менее развитое место.

Мне почти хочется сказать ему, что я прибыл сюда в попытке доказать своей девушке, что я интересный.

– Это не трущобный туризм. Уверяю, я здесь не поэтому.

– Это уже кое-что. Я смотрю, в своем заявлении вы не указали специализацию? – господин Мукерджи видит в этом еще одну ошибку. Должен ли я прямо сейчас изобразить энтузиазм или выдумать призвание? Моя голова стала пустой. Я оглядываю комнату в поисках чего-нибудь, за что мог бы зацепиться: корешки книг на его полке, настольный календарь с изображением сияющих школьников, играющих на пляже.

Он качает головой.

– В любом случае это не имеет значения, Тим Палмер. Элективы были организованы коллегой, который уехал, и последнее, что мне нужно – это не вызывающий восторга британский студент-медик, который даже не может связать…

– Общественное здравоохранение! – выпаливаю я. Настольный календарь был спонсирован департаментом общественного здравоохранения.

Мистер Мукерджи вновь поднимает брови.

– Итак, вы подали заявление на электив по хирургии в учебную больницу, потому что вас интересует общественное здравоохранение?

– Это решение созрело недавно! Совсем, совсем недавно.

Он собирается уличить меня во лжи. Вот только я готов к тому, что меня начнут ставить на место, и потому заранее придумываю аргументы в пользу того, что это не ложь. Да, общественное здравоохранение почти не упоминалось при моем обучении, но разве оно не связано с анализом и выводами?

– Эта больница – неподходящее место для вас, молодой человек.

Я приподнимаюсь со стула, размышляя, как мне сказать Керри, что мы облетели полмира, однако и здесь я никому не нужен, хотя готов работать бесплатно.

– Впрочем… У меня появилась идея. Мой бывший коллега занимается охраной здоровья матери и ребенка в сельской местности. Возможно, вы сможете быть полезны там, – в его голосе звучит скепсис. – Однако есть одно предостережение. Как вы относитесь к работе в зоне конфликта?

На то, чтобы уладить формальности, уходит неделя. Неделя, в течение которой врачи снисходят до того, чтобы разрешить мне посмотреть несколько небольших операций, в то время как Керри ездит на пляж на местных автобусах и возвращается загорелой и полной историй. Она дружит с семьями в доме, где мы остановились, играет в крикет с детьми в коридоре, а вечером мы делим с ними еду: свежеприготовленный карри с кокосом и специями.

– Ты изменилась, Керри, – замечаю я, пока мы стоим в очереди за дополнительными прививками, которые нам необходимы для размещения в сельской местности. – Во времена учебы в школе ты бы никогда не стала болтать со всеми этими незнакомцами.

– Неужели я действительно была такой застенчивой? Я этого не помню; кажется, это было так давно, – она улыбается. – А ты точно такой же, каким был тогда.

– Да брось! Стал бы старина Тим готовиться к опасной миссии в джунглях?

Она смеется, но мы оба знаем, что я бы улетел домой следующим же самолетом, если бы ее здесь не было. Она делает меня лучше. А что могу для нее сделать я?

– Я даже не взволнован из-за возможности быть убитым в межплеменном конфликте, о котором я ничего и никогда не слышал.

– Это не может быть настолько опасно, иначе никто бы туда не поехал, – говорит она, – а что касается джунглей, держу пари, они преувеличивают…

Это джунгли. Они кажутся опасными. И далеко не «немного севернее», как заявлял мистер Мукерджи. Наша новая база – это пятичасовой перелет, поездка по железной дороге до ближайшего города и еще пара часов в потрепанном джипе.

Здесь все красное и зеленое: сухая земля и густой лес. Жара и влажность такие же сильные, как в Керале, хотя, судя по высохшим бамбуковым и тиковым деревьям, сезон муссонов еще не наступил.

Мы едем мимо деревень и рисовых полей, мимо женщин в коротких сари и машущих нам вслед детей. Керри предлагает остановиться, чтобы раздать кое-что из наших подарков, но водитель качает головой.

– Не здесь. Не сейчас.

И как только пейзаж начинает казаться более знакомым, появляются признаки того, что это не мирное место. Наш водитель дважды останавливается по команде солдат с детскими лицами, которые моложе нас с Керри. Они задают вопросы, винтовки свисают с их плеч, и, похоже, эти люди ошеломлены нашим решением приехать сюда. Я не могу себе представить, что их служба является добровольной, и никогда не думал, что в самом сердце Индии существуют подобные конфликты.

Добравшись до места, мы видим нечто, совершенно не похожее ни на одну больницу, которую я когда-либо посещал раньше. Хотя, конечно, современный квартал выглядел бы странно здесь, в конце неровной дороги, ведущей неравную битву с природой. Это скорее напоминает большую деревню. За стеной по периметру находятся десятки зданий, некоторые более величественные, со стенами горчичного цвета и черепичными крышами. Другие строения представляют собой куда более простые хижины. Люди – персонал и пациенты – прогуливаются между зданиями или сидят на верандах, вялые от жары. Вывески на английском и каком-то другом языке указывают на амбулаторию и аптеку.

Мы получаем сдержанный прием от Сии, аспирантки, которой поручили заселить нас. Она нашего возраста, одета в футболку и длинные шорты и достаточно красива, чтобы быть пятой участницей All Saints[44], хотя на самом деле она студентка-исследователь.

– Кто-то потянул за ниточки, чтобы вы попали сюда, – заявляет она. – У нас в основном работают индийцы, и мы не приветствуем иностранцев, глазеющих на наших пациентов, – она ведет нас мимо столовой. – Еда только вегетарианская, здесь нельзя курить и выпивать, плюс вы будете помогать поддерживать чистоту в кампусе и посещать религиозные службы всех конфессий каждый вечер.

Я представляю реакцию Уилкокса, окажись он на моем месте.

– А что касается вашей подружки, надеюсь, у вас есть с собой хорошая книга, потому что неквалифицированному человеку здесь делать нечего.

Я бросаю взгляд на Керри и вижу выражение, которое слишком хорошо знаю: решимость. Читать – это последнее, что она намерена здесь делать.

Прежде чем у меня появится шанс поселиться в комнате общежития в нашем коттедже, Сия хочет отвести меня на встречу с Боссом.

– Я могу сначала принять душ?

Но она не утруждает себя ответом.

– Как его зовут? Он страшный?

– Ее, – огрызается Сия. – Ее зовут доктор Мерти, но все называют ее Боссом.

Босс пристально смотрит на меня, когда я вхожу в кабинет, где над столом навязчиво жужжит вентилятор. Она жилистая, на вид очень сильная, в очках с черепаховой оправой и толстыми стеклами, которые скрывают любое представление о ее возрасте.

– Что вы можете для нас сделать? – интересуется она без предисловий. – Нам здесь не нужны обычные люди. В чем вы разбираетесь лучше кого-либо другого?

Даже если бы я не приложил столько усилий, чтобы добраться сюда, я бы боролся за место. Но я измотан долгой дорогой и потею, как никогда в жизни, так что не имею права отступать.

Когда я был ребенком, это было легко: дать препараты, оказать первую помощь, уговорить маму встать, когда она считала, что в этом больше нет смысла…

– Я неплохо разбираюсь в элементарном уходе за пациентами. Кормление. Купание.

– Это то, чем здесь занимаются семьи. Давай, парень. Ты изучаешь медицину. В тебе должно быть что-то большее.

Как и в кабинете мистера Мукерджи, я оглядываюсь в поисках вдохновения, но обстановка почти монашеская.

На столе Босса я вижу стопку незаполненных официальных бланков. Читаю название вверх ногами: «Кампус сельской медицины и Исследовательский центр».

Исследования.

– У меня хорошо развита логика. Я вижу закономерности в данных. Мне нравится Excel.

– Интересно, – губы Босса дергаются: не совсем улыбка, скорее что-то более близкое к выражению, которое может появиться у волка при виде Красной Шапочки. – Насколько активное участие ты хочешь принимать в медицинской практике, находясь здесь? Если у тебя есть какие-либо сомнения относительно правильного ответа, позволь мне дать подсказку. У тебя будет очень мало возможностей лечить пациентов, я слишком дорожу ими и нашей репутацией, чтобы передать их неуклюжему мальчику.

– Я… я рад помочь везде, где, по вашему мнению, я могу быть наиболее полезен.

– И это правильный ответ, – она встает и стремительно выходит из офиса, ее развевающееся сари усиливает у меня ощущение, что меня тащит по течению скоростной катер. – Позволь мне представить нашего местного компьютерного гения. Вы двое могли бы вместе создавать самые красивые формулы.

15 июля 2003 года

26. Керри

Итак, я приехала в Индию, чтобы найти себя, но через десять дней я так же потеряна, как и всегда.

Страна даже больше, чем я ожидала: экстремальные пейзажи, запахи, возможность познакомиться с людьми, чья жизнь так отличается от моей. Керала была прекрасна, но именно здесь, в лесу, я чувствую себя наиболее живой.

Когда Сия сказала, что мне нельзя ни во что вмешиваться, я убедила себя, что найду способ сделать это. На самом деле это шло мучительно медленно – сначала никто не позволял мне даже помогать на кухне или выходить за пределы зданий клиники. Я была так расстроена, что у меня возникло искушение отправиться в путь в одиночку, но Сия была полна мрачных предупреждений об опасностях, подстерегающих снаружи.

Мы заключили сделку: я не буду рисковать и уходить одна – при условии, что она найдет способ однажды взять меня с собой. В качестве взятки мне пришлось отдать ей все свои средства для волос и одолжить айпод. Итак, сегодня я впервые покидаю объект, чтобы отправиться в деревни. Тим не знает, и Босс тоже.

– Ты сумасшедшая, – заявляет Сия, когда я забираюсь в грузовик, который последует за большим мобильным медицинским блоком. Я сказалась больной, чтобы Тим днем не беспокоил меня, и, чувствуя себя подростком, тайком идущим на запрещенную дискотеку, разложила подушки на кровати таким образом, чтобы казалось, будто под одеялом лежит человек.

Я научилась этому у Мэрилин.

– Итак, вы с Тимоти скоро поженитесь? – спрашивает Сия. Она ведет машину, поворачивая массивное рулевое колесо с силой мужика, который в два раза больше ее габаритами.

– Он не просил об этом, – мысль о предложении вызывает у меня холодок по спине, почти желанный в этой влажности. С тех пор как мы приехали, начались дожди, сделав пейзаж темнее и, ну, в общем, похожим на джунгли. Но ливни никогда не дают большой передышки от жары.

– Может, он думает, что ты не хочешь выходить за него замуж. Может быть, он найдет кого-нибудь другого. Врачи в цене, а он к тому же довольно красив.

Я улыбаюсь. Интересно, нравится ли ей Тим? Я представляю Тима в полном болливудском свадебном наряде, пытающегося следовать сложной танцевальной программе и все портящего…

Однако Тим умеет танцевать. Это вылетело у меня из головы, и воспоминание встряхивает меня гораздо сильнее, чем выбоины на трассе. Что еще я забыла о человеке, которого люблю?

Мы въезжаем в первую деревню, и я остаюсь в фургоне, пока Сия заходит поболтать с женщинами и детьми. Сцена очаровательна: куры, свиньи и коровы бродят свободно, без присмотра. Благодать! Но работа Тима в исследовательском офисе приоткрыла другую картину реальности.

Десять миллионов человек здесь остаются без элементарной первичной медицинской помощи, и, хотя днем деревни кажутся безопасными, ночью это страна мятежников. Большинство обычных людей пытаются провести грань между государством и маоистами, но, когда вспыхивает насилие, оно становится кровавым, с массовыми убийствами – как повстанцев, так и полиции.

Через сорок минут меня впускают в сад бунгало, где мобильные медики устанавливают в тени весы и принадлежности для вакцинации.

– Это дом местного медицинского работника, – объясняет Сия. – Ты можешь только смотреть, договорились? Ничего не трогай.

Так что я наблюдаю, как взвешивают младенцев, прослушивают их грудную клетку. Они пухлые и милые – я не наседка, но, несмотря на это, часть меня хотела бы дотянуться до одного из них, почувствовать тепло у себя на коленях.

Сия возвращается ко мне.

– Знаешь, раньше у нас каждый год из-за незащищенности умирали дети. Старейшины заставляли маму и младенца спать под открытым небом, пока деревня не могла позволить себе купить еды для церемонии наречения ребенка.

Тим рассказал мне о других опасностях, с которыми сталкиваются женщины. Многие страдают от домашнего насилия или болезней, передающихся половым путем, которыми их заражают мужья. Даже проблемы, уже ставшие обычными, такие как туберкулез или укусы змей, могут привести к летальному исходу.

В сравнении с этим мои страдания по поводу отсутствия цели кажутся жалкими.

По дороге к следующему пункту Сия расспрашивает обо мне. Я рассказываю о том, как принимаю звонки в диспетчерской, и объясняю технологию, которая позволяет отслеживать «Скорую помощь», направляющуюся к сложным вызовам, зная, что иногда только мой голос сохраняет кому-то жизнь.

– И тебе этого достаточно? Это звучит так… отстраненно.

Ее вопрос не выходит у меня из головы, пока мы останавливаемся во второй деревне и я наблюдаю, как осматривают детей. Он не оставляет меня даже после того, как мы возвращаемся домой. Я не признаюсь Тиму, где была. Ему лучше не беспокоиться обо мне.

– Мне нравится эта работа, – признается он, когда мы сидим на ступеньках нашего общежития. – Людям скучна статистика, но именно там скрывается истина. Изучая цифры, понимаешь, что анализ действительно может спасти жизни.

– И тебя не волнует отсутствие контактов с пациентами? – я вспоминаю о своем страстном желании взять на руки ребенка. – Разве ты этому учился?

Он качает головой.

– Что, если так я могу помочь сотням, тысячам людей, а не одному пациенту? Может быть, это не так сексуально. И родственники спасенного больного не станут покупать мне шоколад. Но если это сработает, кого волнуют подобные мелочи?

Сегодня Тим выглядит по-другому. Его глаза сияют ярче, и он больше улыбается, его руки взлетают, когда он рассказывает про улучшения, которые они здесь внесли, и работу, которую еще предстоит сделать.

Я сама чувствую себя иначе: путешествую, узнаю, как живут другие люди, даже вижу Тима загоревшимся впервые в… за долгие годы.

Я кое-что осознаю, пока он говорит. Дома я перестала видеть в нем Тима, моего забавного, эксцентричного первого помощника и лучшего друга. Вместо этого я обвиняла его в решениях, которые принимала сама. Да, я пошла на жертвы, чтобы помочь ему, но это был мой выбор.

Справедливо ли возлагать на него ответственность за то, насколько я сейчас разочарована в своей жизни? Или мне пора взять себя в руки?

– Что? – спрашивает он. – У меня что, паук в волосах или что-то в этом роде? Ты очень странно на меня смотришь.

Я не планировала этого, но обнаружила, что наклоняюсь, чтобы поцеловать Тима, его губы все еще горячие и сладкие от чая.

Он целует меня в ответ.

На следующее утро у меня голова идет кругом. Прошлой ночью мы с Тимом не занимались сексом – здесь нет достаточно уединенного места, а его страх перед кобрами означает, что мы не могли бы улизнуть с территории. И все же я чувствовала себя ближе к нему, чем когда-либо за последние месяцы.

– Ты очень тихая, Керри. Встревожена моим вождением?

Я снова в грузовике с Сией, направляюсь доставить припасы некоторым работницам. Мы были в пути уже час, и сегодня она немного более расслаблена со мной.

– Нет. Ты хорошо водишь машину. Это нечто большее… то, что ты сказала вчера о дистанцировании от звонящих людей, которые нуждались в помощи. Это действительно расстраивает меня. Я не осознавала до вчерашнего дня, но, наблюдая за твоими коллегами и детьми, поняла, что и сама жажду этого…

– Ребенка от Тимоти?

– Боже, нет. Реального контакта с реальными пациентами, – я пожимаю плечами. – Конечно, все мы разные. Тим, например, – полная противоположность, он любит работу в области общественного здравоохранения, которая…

Она резко тормозит, и меня кидает вперед, к ветровому стеклу, прежде чем ремень безопасности натягивается на моем теле.

– Смотри!

Впереди нас на боку лежит мопед вместе с ковром из сухих листьев, тех, что используют для ужасных самокруток – биди, в просторечии – «сигарет бедняка». Мухи уже собираются тучей над этим местом.

Я тянусь к дверной ручке, уверенная, что поблизости должен быть пострадавший, но Сия останавливает меня.

– Нет! Это может быть подстроено. Засада.

Слова звучат мелодраматично, но она права. В протоколе DR ABC, который на занятиях по оказанию первой помощи нам с Тимом вбили в головы, D означает опасность – первое, что нужно оценить.

– Но мы же не можем просто проехать мимо?!

Сия вглядывается сквозь ветровое стекло.

– Я… Я не знаю. Возможно, этот человек самостоятельно отправился за помощью. Ты кого-нибудь видишь?

– Нет…

Сбоку от трассы, между нами и рисовым полем, есть канава. Я присматриваюсь. Вдалеке, на краю, я вижу что-то округлое, коричневато-розовое, похожее на ступню.

– Кроме… посмотри, что там такое?

Сия рвется вперед на первой передаче, и, хотя она сбавляет обороты, звук такой же громкий, как у реактивного двигателя. Если повстанцы ждут на деревьях, они могут выскочить в любой момент. У нас есть припасы на борту, но нет телефона, чтобы вызвать помощь. Очевидно, потому, что сеть все равно отсутствует.

И все же мы не можем проехать мимо. Скутер лежит по диагонали поперек трассы. Сия так сильно сжимает руль, что костяшки пальцев заметно белеют.

Нога – или что бы это ни было – двигается.

– Смотри. Это определенно человек, Сия.

– Я, пожалуй, сдам задом, развернусь. Мы можем вернуться и позвать на помощь.

– Если мотоциклист серьезно ранен, ему нужна помощь сейчас, а не через два часа!

Прежде чем она успевает начать движение задним ходом, я хватаюсь за ручку двери и на этот раз выбираюсь наружу, хотя в какой-то мере ожидаю, что пуля вот-вот вонзится мне в спину или невидимые руки схватят меня за лодыжки и потащат в лес…

Когда этого не происходит, я продолжаю идти и слышу, как позади меня открывается дверь Сии. Я добираюсь до канавы и вижу мужчину… нет, мальчика лет четырнадцати или около того, лежащего на спине – глаза мерцают на лице, залитом кровью. Его грудь поднимается и опускается, а руки сжимают ногу. Яркая белизна сломанной бедренной кости просвечивает сквозь гладкую кожу его бедра, окруженную сырой, окровавленной тканью.

Черт, это, должно быть, больно.

Но это все эмоции, которые я позволяю себе, прежде чем начать думать, как мы с Сией можем вытащить его из канавы, не причинив большего вреда.

– Сия, какой комплект у нас в грузовике? Есть здесь что-нибудь плоское, что мы могли бы использовать в качестве носилок?

Я спускаюсь в канаву, мальчик открывает глаза и в ужасе пытается отодвинуться. Хороший знак. Он в сознании.

– Все в порядке, – произношу я с самой спокойной интонацией, на которую способна, не зная, говорит ли он по-английски, но надеясь, что мой тон скажет все. – Мы собираемся тебе помочь.

– Вот что у нас есть для оказания первой помощи, – говорит Сия, передавая зеленый пакет, в котором лежит все необходимое. – И не возлагай слишком больших надежд, но у меня есть идея насчет носилок…

Я перевязываю рану на голове. Я не вижу никаких повреждений позвоночника, но это не значит, что их нет. Я знаю: если он останется здесь, то умрет.

– Как насчет этого? – Сия стоит над нами, держа в руках большой продолговатый кусок пластика. – Это полка багажника. Босс убьет нас обеих, если мы ее испортим, но думаю, что попробовать стоит.

К черту последствия. Пострадавший нуждается во мне, и я точно знаю, что нужно делать, чтобы помочь ему. Я приступаю к работе.

Мальчик выжил, но где-то посреди словесной порки, которую мы с Сией получаем от доктора Мерти, я задаюсь вопросом, не в худшем ли мы состоянии, чем пациент.

– Сия! Как вы могли поставить под угрозу все доверие, которое мы выстроили? Эта иностранка могла разрушить все одним непрофессиональным словом или поступком.

– Я не продумала это до конца, босс. Мэм.

Офис обставлен по-спартански, если не считать древних часов из тикового дерева. Маятник качается, и я слышу сильный, равномерный ритм.

– Это очевидно, Сия. Только представь: если бы она пострадала в аварии в машине или даже попала в засаду, какой ущерб это могло бы нанести нашей репутации!

– Вы правы. Мне очень жаль.

– Достаточно. Завтра я решу твою судьбу. А что касается вас, мисс… – она перебирает свои документы, – мисс Смит, я потрясена, увидев, что вы работаете в службе здравоохранения своей страны. Как насчет того, чтобы мы отправили несколько любопытных туристов в ваши больницы? Может быть, вы позволили бы им оперировать вместо ваших хирургов?

– Я… это была чрезвычайная ситуация, он нуждался в медицинской помощи.

– И вы – девушка с нулевым медицинским образованием – были подходящим человеком, чтобы обеспечить ее?

– Я была человеком, оказавшимся рядом. Я знаю, что мне не следовало быть там, но дело в том, что… честно говоря, я бы сделала то же самое снова.

Босс усмехается. У нее седые волосы и мягкое лицо, но сейчас это пугает.

– Необученная, вы бесполезны для меня. Пожалуйста, позаботьтесь о том, чтобы уехать как можно скорее.

– Но мой парень…

– Он останется, – резко обрывает она, как будто это ее решение, а не его. Но когда я выхожу из офиса, мое собственное сердцебиение опережает стук часов – я понимаю, что должна позволить ему остаться, потому что это место может его создать.

Я почти собрала вещи к тому времени, когда Тим узнал о решении Босса.

– Но это несправедливо, Керри, ты поступила правильно!

Я пожимаю плечами.

– Причина, по которой я была там, в первую очередь, в том, что я нарушила правила. И она права. Я могла бы подвергнуть опасности объект, себя, жителей деревни.

Он тянется к моей руке.

– Ты не могла не помочь. Это одна из черт, которая делает тебя тобой. И ты спасла ребенка. Я горжусь тобой.

Я сжимаю его ладонь.

– Я злюсь на себя за то, что влезла, но тоже немного горжусь собой. И Сией. Из нее получился отличный партнер.

– Что ж, я ни за что не останусь здесь, раз ты едешь домой.

Я смеюсь и отпускаю его руку.

– Я пока не собираюсь домой, Тим. Я вернусь в Кералу, совершу круиз по рекам, научусь медитировать, чтобы перестать влезать в разные ситуации, как слон – в посудную лавку.

– Без меня?

– Я уже большая девочка, Тим.

– Но мы предполагали быть здесь вместе. В этом-то и был весь смысл! – в его голосе звучит паника. Я не видела его таким с тех пор, как мы приехали на объект.

Он выбегает. На что он надеялся? Закончив собирать вещи, я пытаюсь разобраться в этом. Потому что между нами все изменилось. Я перестала винить его в своих собственных промахах. Он снова мне нравится. Эти два события почти наверняка связаны.

Но изменит ли это что-нибудь для меня, когда мы вернемся домой?

Я застегиваю свой чемодан. Машина, которая отвезет меня на ближайшую станцию, прибудет через три часа. Приключение в одиночестве может быть более захватывающим, чем любой прыжок с парашютом или бессмысленная тарзанка. Так почему же я не чувствую себя счастливее?

Тим возвращается в комнату.

– Ты остаешься! – выпаливает он. – Конечно, если сама этого захочешь. Я разговаривал с Боссом. Сказал ей, что она была слишком резка, что, если она требует, чтобы ты уехала, я тоже уеду. Что мы остаемся как команда – или вообще не остаемся.

Его глаза сверкают. Не помню, чтобы он когда-либо раньше заступался за меня.

Нет. Я ошибаюсь. Я помню другую ночь, пятнадцать лет назад, холодный вечер в бунгало Тима, где мы вдвоем переодевались в старую одежду. Мы нашли две мужские рубашки – полагаю, они, должно быть, принадлежали его отцу, и, возможно, его мама сохранила их на случай, если тот вернется.

У меня была белая, а у Тима синяя, и мы натянули их задом наперед, подобно костюмам хирургов, потом стали искать трусы, которые можно было бы надеть в качестве хирургических масок…

Вошла его мать, и мы ожидали выговора.

«О, только посмотрите на этих двоих. Доктор Тим и медсестра Керри. Разве вы оба не очаровательны? Подождите, я возьму свою камеру».

«Вообще-то, миссис Палмер, если вы не против, мы оба – доктора».

Бедный Тим переводил взгляд с меня на свою мать и обратно. Я знала, что он боялся ее настроения и ее высказываний. Но он скрестил руки на груди и кивнул.

«Точно, мам. Керри и я – мы команда!..»

– Так ты останешься? Мне нужно, чтобы ты была со мной.

Я смотрю на него снизу вверх и понимаю, что пребывание здесь делает его счастливым. И еще я знаю, как сама снова могу стать счастливой.

– Да, я останусь. Но мне необходимо поговорить с тобой о том, что мне понадобится от тебя, когда мы вернемся домой.

Это последняя ночь нашего пребывания на объекте. Мы едим вместе с остальными – скромный пир в нашу честь с моим любимым далом и с напитком из манго и джаггери, который любит Тим. Босс уже попрощалась с нами наедине, похвалив его анализ последствий незаконных выплат, требуемых от рожениц. Затем она со страдальческим выражением лица поблагодарила меня за строго контролируемую черную работу в клинике.

Сия почти простила меня за то, что я втянула ее в неприятности, и именно она раздает картонные медали ручной работы.

– Это тебе, Тимоти, за то, что ты очень сексуальный умник! – она краснеет, когда прикалывает квадратную медаль с надписью «Эксперт в Excel» к его рубашке.

Моя – круглая и сделанная из оловянной фольги, с вырезанными буквами – так, чтобы было видно белую карточку за ней: «Гений Чистоты».

Я улыбаюсь, прикалывая ее.

– Конечно, более точным описанием было бы: «Выгребатель дерьма». Вместе с рвотой, кровью, мочой и всем остальным.

Это место научило меня отнюдь не только созерцанию всего разнообразия цветов и консистенций жидкостей организма. Керри, которая приехала сюда, увязла в рутине и никак не могла понять почему. Сия сразу это увидела: мне надолго запомнится это ее постоянное «Ничего не трогай!»

Я хочу получить второй шанс стать врачом.

Говоря об этом Тиму в ту ночь, когда он вступился за меня, я боялась, что он рассмеется. Но вместо этого он сразу же пообещал сделать все, что в его силах. «Время отдавать долги», – сказал он.

Нет никаких гарантий. Мне придется пересдать химию и физику, получить больше опыта волонтерства, подать новую заявку. Я не могу дождаться, когда вернусь домой и приступлю.

Теперь мы с Тимом стоим одни на веранде, укрываясь от дождя.

– Я хочу пойти на последнюю прогулку, – произносит он, что странно, поскольку обычно он становится параноиком из-за комаров.

– Конечно.

Мы идем своим обычным маршрутом по окраине кампуса, слушая гвалт детей в танцевальном классе и пение, доносящееся из столовой. Тим просовывает свою руку в мою.

– Я буду скучать по этому месту, – произносит он.

– По работе?

– Я не горю желанием снова стать бестолковым студентом-медиком.

Звуки леса становятся тем громче, чем больше мы удаляемся от зданий. Я бы поменялась с Тимом местами в одно мгновение, даже несмотря на то, что следующие два года будут самыми тяжелыми.

Тем не менее я буду терпелива. Он пройдет квалификацию до того, как я смогу поступить в медицинский колледж, и тогда мы поменяемся местами. Он будет зарабатывать, а я буду учиться.

– Ты не всегда будешь чувствовать себя бестолковым, Тим; в некотором смысле лучше быть неуверенным в себе, тогда меньше шансов совершить ошибку.

Он останавливается рядом с нашим любимым деревом тенду – с такой густой кроной, что под ней можно стоять под самым сильным муссонным дождем и почти не промокнуть.

– Еще одна вещь, по которой я буду скучать – это быть здесь, с тобой…

Я смеюсь.

– Мы собираемся быть вместе дома.

И за нас стоит бороться.

– Выслушай меня, Керри, мне потребовалась целая вечность, чтобы спланировать этот эпизод.

Я киваю.

– Ты всегда отчитываешь меня за то, что я не такой дикий. Но самая дикая вещь, которую я когда-либо делал – это приезд сюда. И это сработало, не так ли? Не только для меня, но и для… ну, для нас.

– У нас все в нормально, – говорю я, и говорю серьезно. – На самом деле – больше чем нормально.

Он поворачивается ко мне и берет меня за обе руки.

– Я не смог бы быть тем, кто я есть, без тебя, и я не хочу быть без тебя. Фух. Может быть, это неправильно. Вероятно, это…

– Что такое?

– Я знаю, что я дерьмо в этом деле, но… Керри Смит, не могла бы ты… не сейчас, но, может быть, скоро, если ты сможешь это вынести… Не могла бы ты подумать о том, чтобы выйти за меня замуж?

4 августа 2003 года

27. Джоэл

Тим вызывает меня на нашу скамейку, как только возвращается из Индии. Его загорелое лицо светится от самодовольства.

– Мы с Керри собираемся пожениться, – объявляет он, поворачиваясь, чтобы посмотреть на мою реакцию.

– Ух ты, – выдавливаю я. Через несколько секунд добавляю:

– Наверное, тебя можно поздравить. Она беременна?

– Нет! На самом деле мы поженимся только после моих выпускных экзаменов. Июль 2005, запомни дату, – он смеется. – Вообще-то нет, не запоминай. Я не думаю, что ты будешь приглашен, извини, хотя это по части Керри. Она уже все спланировала.

Я не могу представить, чтобы моя Керри была в восторге от букетов или платьев. Но я также не могу представить, чтобы она сказала «да» Тиму.

– В любом случае я пришел не за этим. Дело в том, Джоэл, что я справился без какой-либо помощи, пока был в Индии, несмотря на то что находился в центре зоны конфликта, так что ты мне больше не понадобишься, – резюмирует он.

«Посмотрим», – думаю я.

Он уходит. Отлив закончился, и я хочу почувствовать что-то другое, непохожее на боль от утраты и упущенных шансов. Подойдет все что угодно.

Я спускаюсь на узкую песчаную полосу и бегу, бегу, бегу. Сколько еще осталось до того, как отключится ИКД? Я жажду вспышки боли и, возможно, забвения.

Я валюсь с ног от усталости, но мое идиотское сердце продолжает биться.

Через две недели после нашей с Тимом встречи на скамейке я снова умираю.

Когда это случилось в первый раз, я ничего не почувствовал, пока не очнулся и не увидел рядом ее. Мою Керри.

Но на этот раз я чувствую все. И я вижу не Керри, а полосатый пластиковый пакет из винного магазина, развевающийся на ветру.

Минуту назад я пересекал Левел с сидром для Спайка и Зойи. Сходил с ума от чего-то и нуждался в выпивке, как другие люди нуждаются в нурофене, чтобы притупить боль.

Тридцать секунд назад я наблюдал с сигаретой в одной руке и бутылкой в другой, как два стаффорда гоняются друг за другом.

Здесь жарко. Солнечно. Сегодня нет облаков.

Но все же мир темнеет, а трава тускнеет.

Я делаю вдох, но, кажется, в воздухе нет кислорода. У меня сдавило грудь. В моем мозгу вспыхивает воспоминание. Раньше я чувствовал себя так после спринтов, на тренировках.

Я снова пытаюсь втянуть в себя воздух. Ничего.

Когда я падаю на траву, я представляю себе золотую рыбку, небрежно выдернутую кошкой из аквариума, лежащую на ковре и задыхающуюся. Покромсает ли ее кошка, или конец наступит медленнее, от удушья?..

Вспышка.

Удар.

Что стоит на первом месте? Они оба свирепы.

Ток останавливает мое бесполезное сердце. Электричество рикошетом проходит через каждую клетку.

Я возвращаюсь.

Когда я понимаю, что это было, мне хочется смеяться. Врачи предупреждали меня, что запуск ИКД будет ощущаться как пинок осла. Это был настоящий джаггернаут.

– Грини, что случилось? – пронзительный голос Зойи доносится издалека. Я пытаюсь ответить ей, но ничего не выходит. – Грини…

Еще один шок. Так же болезненно. Мои глаза резко открываются, но все, что я вижу, – это пластиковый пакет, шелестящий на ветру прямо рядом с моим лицом. Я больше не выдержу.

Неужели это будет последнее, что я увижу?

Я чувствую, как снова опускается тьма, и на моем лице большой язык стаффорда, и я не знаю, пытается ли он оживить меня или разозлить, и я закрываю глаза и вместо этого представляю себе Керри. Мысленно приношу ей извинения за то, что упустил шанс, который она мне дала.

«Извини, что все испортил…»

Я не мертв. Но я в беде.

Они ведут меня в кардиологическое отделение на седьмом этаже, и одна из медсестер узнает меня.

– Не скажу, что рада видеть тебя здесь снова, но мы тебя вылечим, не волнуйся, – говорит она.

Я тоже ее узнаю́. Она, наверное, самая близкая к моей фантазии медсестра, с которой я когда-либо сталкивался за все время пребывания в больнице: красивая и соблазнительная, с понимающей улыбкой.

Но ее улыбка испаряется после того, как они проводят тесты, и я признаю́, что да, я перестал регулярно принимать лекарства.

– Это было не нарочно. Я довольно много тусовался.

– Ты что, мазохист?! – возмущается медсестра. – Или у тебя просто есть желание умереть?

Я не в состоянии это объяснить.

Они держат меня в больнице две ночи, папа навещает меня днем и вечером, один: мама в Роки-Маунтин. Он садится рядом с моей кроватью, выкладывая упакованные фрукты на мой раздвижной прикроватный столик, но не смотрит на меня.[45]

– Тебе что-нибудь нужно, Джей?

– В следующий раз, папа, принеси водки. Я ненавижу бананы!

Он вздыхает. Под его глазами снова появились тени, и я знаю, что это из-за меня.

– Когда ты собираешься повзрослеть?

– Мне почти двадцать один. Именно поэтому я хочу водку.

Жена парня напротив зачитывает вслух вопрос кроссворда:

– Два по горизонтали: место паломничества, пять букв.

– Мекка!

Папа снова вздыхает.

– Послушай, Джей, то, что случилось с тобой – несправедливо. Никто с этим не спорит. И я понимаю, ты думаешь, что ничто и никогда не заменит тебе футбол. Но если ты не попытаешься, то никогда не узнаешь.

У меня нет ответа, поэтому я поворачиваюсь лицом к огромному мужчине со свекольным лицом на соседней кровати. Он сам навлек на себя болезнь.

Хотя в каком-то смысле и я тоже.

– Неужели твоя жизнь действительно так плоха? Я знаю, что у нас с твоей мамой случаются разногласия, но у нас есть деньги и связи, чтобы помочь тебе делать все, что ты захочешь. По сравнению с теми бедолагами, с которыми ты общаешься, тебе не на что жаловаться.

Я не хочу его слушать. Так же, как не хочу игр в доброго и злого полицейского от кардиолога, команды реанимации или милой медсестры. Они даже вызвали психиатра, которая ушла, когда я спросил:

– Как вы думаете, чисто технически два удара током означают, что я умер один или два раза?

Как только меня отпускают, я отправляюсь на поиски Спайка и Зойи. Я нахожу их среди луж под Дворцовым пирсом, курящими тяжелый наркотик.

Впервые я присоединяюсь к ним.

То, что никто не твердит о попытке самоуничтожения, бодрит. Я пью, курю, забиваю, бегаю, прыгаю. Все в поисках забвения. Я существую на свое пособие плюс на прибыль от случайных продаж Тиму. Когда он докатился и заявил, что ему снова нужно немного взбодриться, я не почувствовал удовлетворения ни от его неудачи, ни от того факта, что он вновь лжет Керри.

Сегодня я снова умер – в третий или четвертый раз, в зависимости от того, как вы на это смотрите, – и я даже не старался для этого. Мы со Спайком торчали в парке за собором Святого Ника, сидели на нашей любимой могиле. Зойи ушла в декабре после того, как бедняга Хэм однажды утром не проснулся. Смерть не является чем-то необычным на улицах, но, надеюсь, это дало Зойи толчок, в котором она нуждалась, чтобы слезть с иглы.

Когда сегодня смерть снова пришла за мной, опускались сумерки, и я почувствовал… обреченность. Другого слова для этого нет.

Я потянулся к Спайку, вот только он был слишком не в себе, чтобы забеспокоиться или даже сообразить, кто я такой. Я попытался встать на ноги, однако мои конечности не слушались.

– Спайк… Я разваливаюсь… мне нужно… вызвать…

Но он просто перевернулся на другой бок и засопел мне в лицо. Люди проходили мимо, хмурясь, словно мы вошли в церковь посреди похорон и начали ругаться.

Моих похорон?

В краткий момент просветления я осознал, что недовольные люди – моя единственная надежда. Без их помощи я умру.

И неожиданно мне этого не захотелось.

Мне потребовалось собрать все силы, что у меня были, чтобы выкрикнуть то, что легко могло стать моими последними словами.

– Помогите мне. Я, сука, умираю здесь!

Я прихожу в себя в машине «Скорой помощи», трезвее, чем когда-либо за последние месяцы.

– Возвращаешься к нам, милый? – женщина-фельдшер старше моей матери похлопывает меня по руке. – Не волнуйся. Теперь с тобой все будет в порядке. По крайней мере до следующего раза.

Наркан. Должно быть, он. Другие наркоманы с благоговением говорят о его чудесных свойствах. Даже тех, кто перестает дышать и начинает синеть, можно оживить с его помощью.[46]

– Я чувствую себя… – живым. И мне ужасно плохо. – Я хочу быть…

– Хорошо, милый, – произносит она, умудряясь вовремя подсунуть мне картонный контейнер, чтобы не дать рвоте попасть на пол кабины «Скорой», но часть стекает по моей груди.

Я хватаюсь за свою вонючую футболку, пытаясь стянуть ее. Фельдшер делает это за меня, поднимая мои руки и задирая ткань, словно я маленький ребенок. У нее на шее намотана мишура. Я даже не подозревал, что приближается Рождество.

Когда она видит выпуклый бугорок внизу на моем теле, ее глаза расширяются.

– Что это?!

– ИКД.

– У тебя бывает аритмия?

Прежде чем я успеваю ответить, она кричит через люк своему коллеге, чтобы он включил мигалку и сирену и летел в реанимацию, и при этом ругается себе под нос.

– Все в порядке, – бормочу я, хотя на самом деле отчаянно нуждаюсь в дозе: это минус наркана. – Серьезно, я вполне могу уйти.

– Нет, не можешь. Лекарство, которое мы тебе дали, способно вызвать… – ее голос звучит обнадеживающе, но во взгляде явное беспокойство, – …проблемы.

Автомобиль набирает скорость. Звучит сирена. Я снова чувствую приближение…

Вижу родителей. Анта. Керри. Ощущаю их боль.

Пока я жду, когда сработает дефибриллятор или наступит смерть – или и то и другое, – мой взгляд прикован к лицу фельдшера.

Они стабилизируют меня, и впервые мне становится стыдно, когда я вижу раздражение в глазах врачей. Какая же я, черт возьми, пустая трата времени!

Я собираюсь отправиться обратно в Сент-Никс, чтобы снова забить, но что-то меня останавливает.

Для начала: я не хочу умирать. Или, по крайней мере, не так, как сейчас.

Мне хочется навестить Анта, но у его отца случился такой инсульт, что его мама перестала верить в Бога, и мой друг теперь пытается управлять кафе в одиночку. Последнее, что ему нужно – это я со своей жалостью к себе.

Так что я иду домой.

Войдя, застаю папу на кухне. Он замечает мое состояние, но ничего не говорит, и усталость на его лице выглядит как поражение.

– На этот раз я буду стараться усерднее, – произношу я тихо.

Он грустно улыбается, но не верит мне. Даже я вижу, что все очень похоже на день сурка.

Я направляюсь в кабинет и вместо пива выпиваю пинту воды. Включаю отопление, и через несколько секунд моя дрожь прекращается. Я забираюсь под толстый плед на свой диван.

В течение многих лет у меня в голове крутились одни и те же слова: «Я не заслужил того, что со мной случилось».

Но то же самое можно сказать и о том хорошем, что у меня есть. Я не заслужил своих родителей или богатства, которое меня поддерживает. Я не сделал ничего, чтобы заслужить талант, с которым я родился, или свою внешность.

Я действительно заслуженно потерял Керри. Может быть, пришло время принять это и двигаться дальше?

Я ничего не обещаю – даже самому себе. Но я заставляю себя регулярно есть и бросаю пить, и когда мне становится лучше, я снова связываюсь с Антом и предлагаю поработать несколько смен, чтобы помочь ему.

Он, конечно, не уверен во мне, однако, когда кто-то подводит его в январе, я вписываюсь, и постепенно смены становятся более регулярными. Я не ищу Спайка, потому что не доверяю себе.

Я иду домой из «Задницы» после смены в ночь Бернса, когда получаю сообщение.[47]

«ГРИНИ! Я вернулась в Хов. Позвони мне. С любовью, Зззойи».

С ней все в порядке. Тот факт, что у нее есть телефон (и деньги на счете, чтобы написать мне) – хороший знак.

Мне нравится Зойи, жизнь не делала ей поблажек. Я знаю, что мне следует избегать тех, кто все еще употребляет наркотики, зато если она завязала, может быть, мы сможем помочь друг другу.

Я звоню.

– Привет, Зет, я думал, ты умерла.

– То же самое можно сказать и о тебе.

– Только один или два раза. У тебя бодрый голос. У тебя все хорошо?

– Хочешь верь, хочешь нет, но это так, Грини. Хотя скучновато. Хочешь встретиться?

Я называю ей адрес.

Когда она заходит к нам домой, ее глаза, ясные и яркие, расширяются от изумления.

– Я знала, что у тебя водятся деньжата, но это чертовски невероятно!

– Да, я родился с серебряной ложкой…[48]

– Нет ничего лучше для погони за драконом, – она смеется и зло щурит глаза.[49]

Мы направляемся в мою берлогу, и я готовлю кофе. Когда я передаю его, то чувствую запах алкоголя в ее дыхании. Значит, не совсем чистая, но выпивка все же лучше в сравнении с тем, что она делала раньше.

– Так где же ты была? – интересуюсь я после того, как она перестает наконец гладить мебель и ворковать над горшками на подоконниках: нарциссы, которые мама сажает каждый год, как раз начинают прорастать.

– Дома, – мрачно отвечает она. Я жду, что она скажет что-нибудь еще, но вместо этого она указывает на цветы. – Это «Мартинетта». Здесь, внизу, они расцветают раньше.

Я пытаюсь представить, откуда Зойи может знать названия нарциссов. Но за то время, что мне требуется, чтобы придумать, как деликатно спросить ее, она протягивает руку и касается моей шеи.

– Подожди, Зойи.

– Ш-ш-ш. Я всегда нравилась тебе, и ты знаешь, что всегда нравился мне. Давай повеселимся. Что в этом плохого?

Что в этом плохого?

То, что она не Керри.

Но я не могу обладать Керри, потому что она выбрала Тима.

Губы Зойи касаются моих.

Потом, когда мы лежим на полу, мокрые от пота, я понимаю, что она голая, а я нет. Я вцепился в свою футболку, потому что не хотел, чтобы она видела или чувствовала мой ИКД. Никто из этой компании не знает о моем сердце. Каждый раз, возвращаясь из больницы, я просто врал им, что перестарался…

Я смотрю на Зойи сверху вниз. У нее хрупкое, бледное тело, но мое внимание приковано к шрамам – это выцветшие следы от ударов, пересекающиеся линии самоповреждения и неприятный розовый порез на животе. Очевидно, все давно зажило, и я не буду ни о чем спрашивать. Я не знаю, стоит ли надеяться, что она нанесла это себе сама – или же что это сделал кто-то другой. Ни одна из этих мыслей не утешительна.

Я стягиваю одеяло с дивана, чтобы прикрыть ее – как для того, чтобы не видеть ее боли, так и для того, чтобы согреть ее. Но она улыбается мне в ответ на крошечную доброту так, словно я подарил ей огромный букет цветов. И что-то мурлычет, идеально имитируя кокни.[50]

– Где ты этому научилась? Имитировать голоса и акценты.

– Мы много переезжали, когда я была ребенком, поэтому я адаптировала свою речь к тому, как говорили другие дети. Потом, когда я оказалась под опекой, было неплохо иметь возможность смешить людей, устраивая представления.

Я хочу заботиться о ней, показать ей, что она достойна большего, чем ей дали. Я хочу помочь ей.

Может быть, сейчас моя очередь спасти чью-то жизнь.

Я кормлю Зойи, как птенца, которого она мне напоминает. Я говорю ей, что она красива, и так оно и есть. Часто мне приходится напоминать ей, что она на три года старше меня, потому что ее уязвимость заставляет меня чувствовать себя взрослым.

После пары месяцев нежной любящей заботы она стала другим человеком. Ее кожа очистилась, волосы блестят, и на деньги, которые я ей одолжил, она переехала в более приличный хостел.

Не буду лгать: видя, как она расцветает, я сам чувствую себя хорошо. Мне нужен был проект, который удерживал бы меня на верном пути.

Однажды я отвожу ее в Girasol, чтобы посмотреть, не найдется ли у Анта свободной смены, в которую она могла бы поработать. Зойи уплетает комплексный испанский завтрак с чоризо и тортильей, и в этот момент я очень доволен собой. Когда она отправляется в уборную, ко мне подходит Ант.

– Ты же знаешь, что она в тебя влюблена, правда?

– Не говори глупостей, мы просто друзья.

Но когда она возвращается, я вижу это. Она сияет не из-за того, что теперь лучше питается. Усилия, которые она прилагает для улучшения своей внешности – это чтобы завоевать меня. Звуки кафе – Toxic[51] по радио, детский визг, потому что сейчас перемена, шипение сосисок на сковороде – становятся слишком громкими и угрожающими.

Как мне отступить, не разрушив ее жизнь?

– Ты в порядке? – интересуется она, слегка наклонив голову набок, имитируя то милое кокетство, которого, как она, должно быть, думает, я хочу.

– Давай вернемся ко мне домой.

Она подмигивает, как будто точно знает, чего я добиваюсь. Она не могла бы ошибаться сильнее. В тот момент, когда мы входим в кабинет и я закрываю дверь, она лапает меня и пытается поцеловать, и я чувствую отвращение – не к ней, а к себе.

– Зойи, остановись, пожалуйста. Сядь. Мне нужно кое-что сказать.

Она изображает ту же дерзкую ухмылку.

– У меня неприятности? Я разговаривала с набитым ртом?

Я стою перед ней.

– Я действительно забочусь о тебе, и мы прекрасно провели время вместе. Но, может быть, нам следует… немного притормозить.

Зойи выглядит озадаченной.

– Но… ты ведь тоже любишь меня, правда?

– Я действительно люблю тебя. Как друг.

– Нет. Нет. Дело не только в этом.

– Я не шутил, когда говорил, что ты красивая, Зойи. И секс… занятия любовью были потрясающими, но мы оба слишком хрупки, чтобы связывать себя обязательствами, верно? – она молчит, и я продолжаю. – Мы все еще можем поддерживать друг друга, но мы не можем знать, что ждет нас за углом, поэтому мы должны проводить больше времени порознь, решать, что мы хотим делать со своей жизнью и…

– Я беременна.

Мое сочувствие ослабевает: лгать об этом – удар ниже пояса.

– Это неправда. Мы всегда предохранялись.

– Если ты мне не веришь, пойди купи тест, и я пописаю на него у тебя на глазах.

В ее тоне есть нотка триумфа, от которого у меня внутри все переворачивается.

– Ты уже сделала тест?

Она кивает.

– Вчера. У меня не было месячных и заболела грудь, поэтому я пошла в центр планирования семьи. Я собиралась рассказать тебе сегодня вечером. Смотри, я купила это. – она лезет в новую сумку, подаренную мной, и вытаскивает дешевого плюшевого мишку, меньше ее ладони. – Это из Woolworth[52], и я купила его в желтом цвете, потому что тогда не будет иметь значения, девочка это или мальчик…

Я выхватываю игрушку у нее из рук.

– Ты не можешь иметь ребенка, Зойи! Это безумие! Ты даже о себе позаботиться не в состоянии.

– Мы заботимся друг о друге, не так ли? Причем совершенно бескорыстно. А ребенок… Это немного преждевременно, я знаю, но такое иногда случается, – она улыбается все той же дерзкой улыбкой, однако ее глаза не встречаются с моими.

– Ты специально сделала это?!

– Нет. Должно быть, презерватив порвался или что-то в этом роде… – но она ужасная лгунья.

– Черт возьми, Зойи. Ты понятия не имеешь, что натворила!

– Ты тоже при этом присутствовал, Джоэл, помнишь?

Я закрываю глаза. Этого не может быть.

– Я не хочу ребенка. Я никогда не хотел иметь детей.

Она улыбается.

– Начнем с того, что все мужчины поначалу чувствуют себя так. Но ты будешь отличным отцом. Ты добрый, терпеливый и…

– Нет, это не так. Я пострадал, ясно? Больше, чем ты думаешь.

– Я видела страдания, Джоэл. Я видела вещи, от которых твой шикарный мальчишеский мозг закипел бы, и я обещаю, что сделаю все для нашего ребенка. И у него или у нее будет детство, которого у меня никогда не было.

Она словно зачитывает сценарий своего любимого сериала.

– Зойи, мы должны остановить это. Я пойду с тобой к врачу, я могу заплатить. Это не значит, что ты никогда не станешь матерью, но ты просто не можешь иметь ребенка от меня.

Кажется, она, наконец, услышала меня. Выражение ее лица становится вызывающим.

– Тогда я сделаю это в одиночку. Но не думай, что я не стрясу с тебя денег, «Агентство по поддержке детей» только взглянет на ваш дом – и у вас не будет выбора.

У меня кружится голова, я дезориентирован. Мне нужно положить конец этому фарсу.

– Они не позволят тебе воспитывать ребенка, ты же понимаешь. С твоим прошлым.

– Мы начнем все сначала. Я чиста уже много месяцев.

– Черт возьми, Зойи! – я задираю рубашку. – Видишь это? – я указываю на бугорок, под которым находится ИКД, линию проводов, все еще чужеродных и гротескных, хотя они были частью меня в течение четырех лет. – Это здесь, потому что мое сердце не работает должным образом. Потому что я, блядь, умер однажды ночью, и только удача позволила врачам вернуть меня к жизни.

Сомнение мелькает на лице Зойи.

– Это из-за наркотиков?

– Нет. Что-то не так с моим сердцем, и они не могут это исправить. Но это может передаться детям. Вот почему я не хочу быть отцом, никогда!

Ее рука касается ее плоского живота. Сейчас она не играет.

– Ребенок может быть болен?

– Есть большая вероятность, что я родился с какой-то патологией, которая заставила мое сердце работать неправильно.

– Нет! Я читала в журнале: его маленькое сердечко уже бьется. Если я буду правильно питаться и брошу пить, у нас все будет хорошо.

Несколько мгновений я пытаюсь представить себя вместе с Зойи. Хотя я не хочу быть с ней из-за того, что произошло, но… Возможно, мы могли бы вдвоем вырастить ребенка, это маленькое существо с сердцем, которое, вероятно, уже бьется?

Сердце, в которое уже встроена мина замедленного действия…

– Я не болел, пока мне не исполнилось семнадцать лет, Зойи. Но потом я заболел так, что моя жизнь превратилась в дерьмо. Вот почему я употреблял наркотики, почему я все еще живу дома со своими родителями. Мы не можем допустить, чтобы это случилось с еще одним человеком. Я тебе не позволю.

Ее лицо сморщивается. Я не думаю, что когда-либо ненавидел себя так сильно, как сейчас.

Пасхальное воскресенье, 11 апреля 2004 года

28. Тим

– Так что же самое ужасное ты видел до сих пор? – спрашивает Мэрилин, разрезая ножом баранину, такую розовую, что на ее тарелке скапливается кровь.

Обед в пасхальное воскресенье с представителями новой родни – и допрос уже в самом разгаре. Кажется дурным тоном спрашивать об этом во время еды, но остальные замирают, чтобы услышать мой ответ.

– Это зависит от того, что ты называешь ужасным. Я мог бы предложить кисты, опухоли, кровотечения…

Я мог бы рассказать о том, как кровь сворачивается после того, как покидает тело, темнее, чем желе из красной смородины на твоей тарелке. Или описать дермоидную кисту, над которой мы все корпели в лаборатории, у которой есть собственные зубы и ногти и невероятно длинные пряди светлых волос, которые очень напоминают твои.

– Да, но ты уже лечил каких-нибудь реальных пациентов? – в голосе Мэрилин звучит легкое презрение. – Я имею в виду, сколько прошло – четыре года с тех пор, как ты начал? Я имела дело с клиентами с самого первого дня.

– Еще не прошло и четырех лет. И я помогал ставить людям диагнозы. Проводил тесты. Но поскольку это немного более рискованно, чем выщипывать людям брови, они хотят убедиться, что мы знаем, что делаем.

Мэрилин не смеется, зато все остальные смеются, даже ее муж Нил, который обычно поддерживает ее, какими бы возмутительными ни были ее заявления.

Она надувает губы.

– Ну, мы тоже занимаемся медицинскими новшествами, и мое обучение ботоксу заняло всего выходные, и это хорошо известный факт, что косметологи делают инъекции намного лучше, чем врачи.

Одна обратимая, тривиальная процедура в сравнении со всем полотном человеческого тела и всеми его пугающими возможностями, – большое количество шардоне сделало Мэрилин еще более самодовольной, чем обычно.

Но, может быть, она все правильно поняла. Прямо сейчас все кажется предпочтительнее, чем целая жизнь врачевания, и в любом случае выбор уже вырван из моих рук.

Первые три года были терпимыми, иногда их скрашивали моменты чистого удивления. Наш учебный труп до сих пор остается моим любимым пациентом, хотя он и не способен произнести ни слова. Кого я обманываю? Это было так потому, что он молчал, позволяя нам не торопясь раскрывать его секреты. В анатомическом кабинете, работая со слоями и запутанными сложностями тела, я почти был готов поверить в Бога.

Но в этом году все было по-другому, так как мы проводим больше времени в палатах и совершенствуем полученные знания: это все равно что бегать по полотну тренажера, которым управляет садист. Я думал, что иду в ногу с академической точкой зрения, но всякий раз, когда я беру историю болезни, мне кажется, что я стою голый на сцене, держа плакат с надписью «деревенский идиот». Внутривенная инъекция – это величайшее унижение, доводящее моих бедных пациентов до слез моими безуспешными попытками найти приличную вену.

Мои однокурсники смеются над собственной некомпетентностью, однако все они более способные, чем я. Лора берет кровь с точностью вампира, в то время как Уилкокс очаровывает всех, даже замужних женщин, и, кажется, всегда находит вопрос, который разгадывает состояние пациента, каким бы таинственным или неясным оно ни выглядело.

– Посторонись, Джордж Клуни. В городе новый врач, – заявляет он после каждого диагноза А+, и медсестры продолжают смеяться, поддаваясь на его реплики и падая в его кровать.

Но я не могу быть слишком строг к Уилкоксу, потому что без его небольших гостинцев я бы потерпел крах уже в первый год.

Было бы это лучше, чем вылететь сейчас?

– …но я бы хотела, чтобы он стал, возможно, кардиохирургом. Или замечательным врачом общей практики, таким человеком, который заботится о поколениях семей и всегда находит время для тех, кто в этом нуждается, – это говорит моя мама, и, хотя я не слушал с самого начала, я вижу гордость в ее глазах и понимаю, что она делится своими мечтами относительно меня.

Моя единственная цель – никого не убить.

Когда мы возвращаемся домой, мама навеселе и сразу ложится спать.

Керри наливает нам обоим по бокалу белого вина, и мы садимся рядом на диван. Моя рука зависает над пультом дистанционного управления, и я близок к тому, чтобы включить телевизор, дабы создать такой же фон, наполненный громкой болтовней и спорами, какой образовало в своей столовой семейство Смитов.

– Керри, я не знаю, смогу ли я это сделать.

– Хм-м? Сделать что? – она взяла Radio Times и просматривает колонки телевизионной программы в поисках чего-нибудь интересного.

– Я не думаю, что буду очень хорошим врачом, – мой глубочайший страх выражен в одном предложении. Оно висит в комнате, как вонь кровавой мелены, и я жду, чтобы увидеть, решит ли Керри проигнорировать его.[53]

Пасхальный кролик в поделке, сделанной моей мамой, смотрит на меня своими прищуренными пуговичными глазами. Косоглазие: вызвано проблемами со зрением или, в редких случаях, ретинобластомой. Всегда проводится исследование. Редко улучшение происходит само по себе…

Она очень долго не двигается. Она смотрит в журнал так, будто пытается выбрать между «Песнями похвалы» и «24»[54].

Ее ответ может изменить все или ничего, и я уверен, что она это чувствует.

– Не будь идиотом. Ты будешь великолепен.

Отрицание. Вот как она собирается это обыграть.

– Керри… Я не знаю, достаточно ли я хорош. Боюсь все испортить. Это… не проходит.

– У всех бывают тяжелые моменты. Ты устал после экзаменов.

Я устал, хоть я в тоже время не могу заснуть без туманных объятий успокоительных от Уилкокса. Мне пришлось прибегнуть к его услугам в ноябре прошлого года, потому что мне безумно надоело видеть самодовольное лицо Джоэла Гринуэя при каждой покупке. Уилкокс никогда не осуждал меня. Он сказал, что тоже употреблял наркотики и колеса на каждом экзамене, «нам всем нравится повышать свою работоспособность, когда это необходимо».

Может быть, они сработали, и я прошел. Я был уверен, что провалю свой A-Levels, но получил три пятерки. Хотя, оглядываясь назад, – не было ли это принятием желаемого за действительное? Если бы у меня были более низкие оценки, я бы сейчас не был настолько потерянным.

Я должен сменить тему, чтобы избежать обострения ситуации. Такой праздничный день, как этот, когда она не работает, а я не учусь, и мы оба немного навеселе, случается крайне редко. Если я буду решительнее, мы, возможно, даже окажемся в постели впервые за несколько месяцев.

– Я переутомился, Керри. Ты права.

Она наливает мне еще вина.

– Послушай, с тобой все будет в порядке. Мы всегда рядом друг с другом.

– С того первого дня, как я пришел к тебе, и твоя сестра облила нас обоих из садового шланга, и…

Керри улыбается.

– И я была той, кто вытер тебя и принес чистую одежду. Ничего не изменилось.

Чтобы все исправить, сейчас потребуется нечто большее.

15 мая 2004 года

29. Керри

– В это время в следующем году мы будем на твоем девичнике, – говорит мама, когда мы возвращаемся из города.

Мэрилин хлопает меня по спине.

– У тебя есть выдержка, Керри, надо отдать тебе должное. Никогда не думала, что это продлится долго.

Мы были на мамином дне рождения в прибрежном клубе, битком набитом дикими людьми: великолепными трансвеститами и вопящими курочками. Я танцевала, пока нас не выгнали, и теперь девочки Смит, пошатываясь, возвращаются, хрустя чипсами, политыми кетчупом.

– Это продолжается, потому что он хороший человек.

Мэрилин притворно зевает.

– Он выиграл в лотерею, получив тебя. Деньги, секс и сиделка для его матери. Ей становится все хуже, не так ли?

– Нет! С ней все в порядке!

Если даже Мэрилин заметила, все очень плохо.

Даже в этот час Брайтон гудит: Фриндж в самом разгаре, и я максимально использую сегодняшний вечер, прежде чем вернуться к подготовке к моим экзаменам[55] A-Levels в следующем месяце.

Мужчина свистит, глядя в нашу сторону.

– Почти уверена, что он по твою душу, Керри, если только у него нет фетиша на беременных женщин, – смеется Мэрилин, похлопывая себя по животу. Моя племянница родится в ноябре. – К тому же довольно симпатичный. Уверена, что не соблазнишься?

– Так себе шутка.

– О’кей. Но Тим – совсем не тот, о ком я мечтала для своей младшей сестры.

– Оставь ее в покое, Мэрилин, – мама обнимает меня за плечи. – Нет ничего плохого в том, чтобы быть разумной, Керри!

Мэрилин надувает губы: она не привыкла, что мама принимает мою сторону.

– Мы говорим о любви. Ты должна позволить своему сердцу, а не голове, управлять тобой.

Мама протягивает руку, чтобы схватить мою сестру под локоток, создавая неуклюжую цепочку женщин-Смитов.

– Важно то, что Тим любит Керри, а Керри любит Тима. Верно, милая?

– Точно, мам.

За исключением того, что он, кажется, снова отдалился от меня с тех пор, как мы вернулись из Индии прошлым летом: более резкий, нервный. Очевидно, что период медового месяца не мог длиться вечно, но у нас еще даже не было медового месяца.

Что произойдет, если я расскажу маме и Мэрилин правду? Что любовь, которую я испытываю к Тиму, больше связана с почти двадцатилетней дружбой, чем с той страстью, которая, похоже, есть в жизни у моих матери и сестры.

Я представляю себе параллельную жизнь, начинающуюся прямо сейчас, раскручивающуюся и выходящую из-под контроля, когда я признаюсь в том, что, несомненно, является просто нормальными сомнениями. У меня от этого кружится голова.

– Что ж, тогда, Мэрилин, ты должна быть осторожна, иначе тебя уволят с поста подружки невесты.

Тим уехал в Лидс на конференцию по вопросам общественного здравоохранения, чтобы рассказать о нашем опыте, приобретенном в Индии. По-видимому, это поможет ему добиться бо́льших преференций, когда он подаст заявление в те деканаты, где хочет проходить интернатуру.

Думаю, что я, став студентом-медиком, буду стремиться поразить их своими клиническими навыками, но, как Тим не перестает мне твердить, все по-другому, когда сталкиваешься с реальностью…

После смены я забираюсь в постель. Я с нетерпением ждала момента, когда двуспальная кровать будет целиком в моем распоряжении и я буду лежать, раскинув руки и ноги в стороны, и сбрасывать покрывала, не беспокоясь о том, что разбужу Тима, чей сон – неуловимая и деликатная вещь. Только сейчас я замечаю конверт на прикроватном столике, мое имя написано на лицевой стороне его аккуратным почерком – он шутит, что всякий раз теряет баллы на экзаменах исключительно из-за того, что никак не «овладеет» паучьими каракулями настоящего врача.

Неужели у него внезапно появилась романтическая жилка, и он оставил мне записку, чтобы компенсировать свой отъезд? Я вскрываю конверт.

Там нет изображения цветов или мультяшного медведя: лишь сложенный разлинованный лист большого формата, один из тех, которые он использовал для конспектов. Я разворачиваю его. Полстраницы плотного письма:

«Дорогая Керри,

знаю, что я трус, раз поступаю таким образом. Еще одно доказательство того, почему я тебя не заслуживаю. Но, думаю, это даст тебе время привыкнуть к тому, что я собираюсь сказать, и поэтому, когда я вернусь из Лидса, у тебя уже будут готовы ко мне все вопросы…»

Свадьба не состоится. Он не может этого сделать. Я подавляю крошечное чувство облегчения в груди, когда мой мозг начинает перечислять все вещи, которые мне придется отменить. Но мы сможем вернуть бо́льшую часть денег.

«Нет простого способа сказать это. Я провалил экзамены. Это не та поддельная паника, которой все привыкли предаваться после того, как сдали экзамен на пятерку. Это ледяная уверенность. Я полностью испортил свою последнюю работу, а другая была – в лучшем случае – на грани.

Нужно было сообщить тебе еще на прошлой неделе; впрочем, как я уже сказал, я трус. Но с каждым днем, когда мы все ближе к результату, я еще сильнее ненавижу себя за то, что я лжец и неудачник. Ты так много отдала, чтобы помочь мне закончить медицинский колледж, однако я оказался не так умен, как думал. Я все испортил. Ты имеешь полное право ненавидеть меня.

Я буду дома в середине утра в воскресенье. Я постараюсь ответить на любые твои вопросы. Что произойдет дальше, на 100 % зависит от тебя.

Со всей моей любовью и всеми моими извинениями, понимая, что этого будет недостаточно,

Тим»

Как будто кто-то окунул меня в ледяную ванну.

Я перечитала письмо три раза. С каждым разом веря написанному все меньше.

Тим не мог потерпеть неудачу. За последние четыре года были моменты, когда я задавалась вопросом, действительно ли он может справиться с человеческой стороной медицины. Но я никогда не сомневалась в его академических способностях.

Вот только зачем бы ему лгать?

Тут должно быть что-то еще.

Я встаю, натягиваю халат и начинаю искать секреты, начиная с «его» ящиков сборного комода. Плохо закрепленные болты раскачиваются, когда я выдвигаю каждый по очереди, морщась от шума, потому что последнее, чего мне хочется – это разбудить Элейн.

Я просматриваю его нижнее белье, его футболки: все аккуратно сложено и рассортировано по цветам. Я даже не знаю, что ищу.

Любовные письма, возможно. Да – свадьба отменяется, потому что он нашел другую. Я пытаюсь вспомнить женские имена, которые он упоминал, медсестру или пациентку, но единственная, кто приходит в голову – это Лора. Я встречалась с ней. Она хваткая и самодостаточная. Когда она рассказала о своих планах заняться общей хирургией, я восхитилась ее амбициями. Она знала, чего хотела.

Могло ли то, чего она хотела, включать Тима?

Это звучит неправдоподобно.

Значит, деньги?

У него был один и тот же стол с шестого класса, бюро пятидесятых годов с откидной крышкой, уродливое, но прочное, спроектированное так, чтобы выдержать ядерный Армагеддон. Поднимая крышку-гармошку, я знаю, что перехожу черту.

Но я заслуживаю ответов.

Справа лежат три стопки карточек с цветовой маркировкой, а также переписка с университетом. Я просматриваю письма: его результаты экзаменов в прошлом году не были впечатляющими, но он сдал.

Я прикрываю крышку. Что, если все это у него в голове? Эмоциональное выгорание, нервный срыв?

Под столом находится сочетающаяся с бюро дубовая тумбочка для хранения документов. Отпирая ее ключом из ящика для носков, я позволяю себе подумать, что Тим не лжет. Негодование вскипает во мне, однако я пытаюсь подавить его. Конечно, он мог бы пройти переэкзаменовку осенью. Даже если бы ему пришлось повторить год обучения, это, по большому счету, не так уж и долго.

Хотя я тоже должна была подать заявление в сентябре. Моя очередь. Я, черт возьми, заслужила это!

Я вытаскиваю подвесные папки. Медицинские: справки о прививках, карта группы крови, пожелтевшая брошюра от школьной медсестры с упражнениями при плоскостопии. Выписки расходов по банковским картам: всего на пару тысяч, и, по моему предложению, он недавно перевел остаток средств на карты с более выгодными тарифами. Однако я удивлена тем, за что он платил: за еду и напитки в больнице. Каждую неделю мы делим мелкую наличность с нашего общего счета. Так, может быть, он хочет есть больше, чем я? Перекусы вряд ли можно назвать преступлением века.

Когда я кладу выписки обратно, моя рука касается карманной записной книжки в твердом переплете зеленого цвета, которую я никогда раньше не видела. Внутри две колонки: слева даты и справа…

30

15

20

Страница за страницей, почти три года, хотя и с перерывами, включая большой промежуток времени с момента нашей июльской поездки в Индию и до ноября. Эта колонка – деньги? И если да, то траты это или поступления?

Первая дата – 29 сентября 2001 года. Почему она кажется знакомой? Я соображаю: это же день свадьбы моей сестры. Тот самый день, когда он вернулся с работы и прервал нас с Джоэлом, едва мы начали целоваться…

Я отказываюсь сейчас думать о Джоэле. Так проще.

Больше негде искать. Я кладу все на свои места и снова перечитываю его письмо. Что же ты мне недоговариваешь, Тим?

Я смотрю на свое отражение в зеркале гардероба. Я выгляжу разбитой.

Шкаф! Я вытаскиваю его большой чемодан с плотно упакованной одеждой. Он использует его для хранения последних не съеденных молью вещей: к тому времени, когда мы в прошлом месяце вызвали дезинсектора, у нас случилось нашествие этих насекомых, уничтоживших ковер в холле и наш фонд для медового месяца.

Документов в чемодане нет, но есть его выходной костюм, который он надевал на свадьбу моей сестры. Тот факт, что с тех пор ему не приходилось им пользоваться, красноречиво демонстрирует, насколько обыденна наша жизнь. Здесь сильно пахнет нафталином и чем-то еще…

Травкой.

Может быть, это и есть его тайна – пристрастие к марихуане? Нет, я в первый раз чувствую этот запах на его одежде.

Когда я вытаскиваю костюм, запах становится сильнее. Здесь есть косяк? Я обшариваю карманы его брюк и пиджака. Ничего. Но у мужчин также есть этот внутренний карман, которому я всегда завидовала.

Мои пальцы нащупывают полиэтилен. Я вытаскиваю два небольших пакетика – крошечных, герметично закрывающихся, используемых для пуговиц и бусин. И для наркотиков.

Они пусты. Но когда я смотрю очень внимательно под прикроватной лампой, в одном из них я вижу следы того, что там было раньше: белый порошок.

Я словно в полусне завтракаю с Элейн, едва слушая ее рассуждения о том, как прошли переговоры Тима и могла ли у него и его приятелей-докторов быть после этого бурная ночь.

Мы в гостиной, когда снаружи слышится стук колес его чемодана. Пока он идет по тропинке, я замечаю тревогу на его лице и поворачиваюсь к Элейн.

– Он выглядит каким-то зеленым, – говорит она, и в ее голосе звучит почти гордость за него.

Я позволяю ему поздороваться и, не встречаясь с ним взглядом, говорю:

– Прежде чем мы услышим, как ты взял их всех штурмом, думаю, тебе нужно прогуляться вокруг квартала.

Элейн одобрительно улыбается.

– Надеюсь, тебе аплодировали стоя.

Его лицо искажает гримаса.

Нам удается добраться до Дайк-роуд, прежде чем я осмеливаюсь снова взглянуть на Тима. Его глаза прикрыты, а кожа покрыта морщинами от обезвоживания: снимок человека, которым он станет, когда состарится.

– Ты прочитала? – спрашивает он сухим, шелестящим, как пергамент, голосом.

Я киваю и продолжаю идти.

– Что из этого ложь?

Он хватает меня за руку.

– Ничего из этого. Мне жаль. Я знаю, это, должно быть, шок, но все это правда. Даю слово.

Я отмахиваюсь от него.

– Как давал слово, что следующей будет моя очередь?

Улицы становятся все более оживленными благодаря воскресным парам, их лабрадорам и детским коляскам.

– Керри, так и будет. Мы найдем способ. Если ты вообще хочешь остаться со мной. Я бы понял, если бы ты передумала…

Я внезапно останавливаюсь.

– Это твой последний шанс сказать мне правду, Тим. Я могу смириться с твоей неудачей, но не с тем, что ты скрыл ее от меня. Итак! Есть еще какие-нибудь скелеты в шкафу?

Или пакетики в кармане куртки?

На его лице мелькает сомнение.

Я не могу это сделать: не могу позволить ему снова лгать мне!

– Ради всего святого, Тим. Я нашла твою записную книжку. Ты провалил экзамены, потому что принимаешь наркотики!

Остатки цвета исчезают с его лица, как спецэффект в кино. Он открывает рот, но ничего не произносит.

– Разве ты не должен это отрицать? Скажи мне, что вы все это делаете, что медики глотают таблетки, как конфетки Smarties?

Он пристально смотрит на меня.

– Да, они делают это, но… это не только таблетки. Не в моем случае.

Первый честный ответ, который он мне дал. Уже кое-что.

– Что еще?

– Зависит от того, что мне нужно. Я пытался справиться с курсом, с контактами с пациентами, со всем. Это было похоже на любой порт в шторм.

– Все борются, Тим. Это медицина. Если бы ты поговорил со мной, если бы ты попытался получить помощь тогда, ничего из этого… – я замолкаю, понимая, насколько бесполезны теперь эти слова. – Хорошо. Ты должен рассказать мне все.

Он поворачивает ладони так, чтобы они были обращены ко мне.

– Я постараюсь.

– Хорошо. Во-первых, почему это началось именно на свадьбе моей сестры? Это первая дата в твоей чертовой зеленой книжке.

Тим вздыхает.

– Из-за Джоэла.

Тот поцелуй.

Но прежде, чем я успеваю почувствовать вину, во мне закипает гнев.

– Что? Ты обвиняешь поцелуй, которого даже не было, в том, что он разрушил твою карьеру, мою карьеру, все наше будущее?

– Нет, – он смотрит в небо, как будто я вытягиваю из него ответ. – Я обвиняю Джоэла, потому что он был первым человеком, который продал мне наркотики.

19 мая 2004 года

30. Джоэл

На этот раз я не хочу, чтобы меня спасали.

Или даже нашли.

Я переходил из сквота в сквот[56] с тех пор, как снова начал употреблять наркотики и мои родители в конце концов выгнали меня. Однажды я дошел до Уортинга, вот только даже с желанием умереть это трудно вынести.

– Джоэл! Джоэл, кое-кто здесь ищет тебя.

Люди, приходящие ко мне – это всегда плохие новости, но я не могу пошевелиться. Я не помню, что принял, и закрываю глаза, как это делают дети, потому что верят: если они ничего не видят, то их тоже никто не видит.

– Джоэл?

Ненависть к себе накатывает на меня волной, когда я узнаю́ ее голос.

– Уходи! – я упорно не открываю глаза.

– Что, черт возьми, ты делаешь? – она протягивает руку, чтобы схватить меня за плечо, и я вздрагиваю. Прошло уже несколько дней с тех пор, как кто-то прикасался ко мне, разве что случайно, когда я делился косяком или бутылкой. Не спальником, хотя я никогда не делюсь спальником. Слишком эгоистичен.

Теперь я действительно открываю глаза. Округлое лицо Керри и чистые волосы делают ее похожей на ангела, посланного с миссией в ад.

– Уходи. Мне не нужна твоя помощь.

И я определенно не хочу, чтобы она видела меня таким: одутловатым и истощенным, моя кожа постоянно болит из-за нерегулярного мытья и из-за того, что, когда она чешется, я чешусь, не заботясь о том, что причиняю этим вред. Мои волосы доставляли слишком много хлопот, поэтому я уродливо обрился.

– Я пришла не ради помощи тебе. Я пришла спросить, какого хрена ты хочешь разрушить мою жизнь так же, как угробил свою?!

– О чем ты говоришь? – но на самом деле я сразу все понимаю.

– Я знаю, ты недоволен тем, как сложилась твоя жизнь, но это не наша вина. Так почему же ты так решительно настроен потащить нас за собой на дно?

Я молчу, а она впервые оглядывается вокруг, и я вижу отвращение на ее лице. Это не притон хиппи с нарисованными на стене подсолнухами и расписанием приготовления жаркого с орехами. Это тайная трущоба, спрятанная внутри крепкого дома из красного кирпича. Я привык к запаху и к полосе препятствий на полу: острые предметы и бутылки, подносы навынос и рулоны испачканного постельного белья, иногда внутри таких коконов есть люди – по большей части это невозможно определить.

Я больше не турист среди джанки. Я стал здесь своим. То, что я сделал с Зойи, показало мне, насколько я бесполезен.[57]

– Ох, Джоэл…

Сейчас в ее голосе нет злости, но я предпочитаю жалости гнев.

– Насладись картиной как следует, а потом уходи, хорошо?

– Твои родители знают, как ты живешь?

– Они сдались. Как, черт возьми, ты меня нашла?

В ее взгляде появляется хитрое выражение.

– У службы «Скорой помощи» есть некоторые возможности. Например, доступ к определенным адресам, с которых нам часто звонят. Это уже третья помойка, которую я посетила.

– Я польщен.

– Зря. Благодаря тебе Тим провалил экзамены.

Типично для этого придурка – обвинять кого-то другого.

– И ты этому веришь?

На ее лице мелькает мимолетное сомнение. Но этого достаточно для понимания: она пришла не только для того, чтобы отчитать меня. Она не знает, стоит ли доверять Тиму…

Я мог бы рассказать ей свою версию истории: что все это начал Тим. Если бы он не попросил меня о первой «услуге», я бы никогда не встретил Зойи и других наркоманов, не погубил бы ее и не жил с чувством вины, которое толкает меня на путь замедленного самоубийства. Не считая того, что я не могу покончить с собой, потому что мое устройство сделало меня бессмертным.

Рана пульсирует там, где во время худшего улета в моей жизни на прошлой неделе я пытался выковырять ИКД. Двое других сквоттеров остановили меня, но это пока.

Керри пристально смотрит на меня.

– Конечно, я ему верю, он мой жених. Кстати, ты подставил нас обоих. Предполагалось, что следующей будет моя очередь.

– Очередь для чего?

– Я всегда хотела быть врачом, Джоэл, забыл? Когда ты бросил меня, я провалила A-Levels. В другой вселенной, где мы никогда не встречались, я бы уже была квалифицированным специалистом, далеко от тебя, от Тима, от всего этого… бардака.

Она вот-вот расплачется. Я не могу этого вынести.

– Если бы я знал, чем это обернется, я бы никогда не продал ему наркотики.

Керри колеблется, однако затем тихо, горько и уверенно произносит:

– А если бы я знала, чем все обернется, я бы оставила тебя умирать на траве в тот Новый год. Я бы просто ушла.

После ее ухода остается след ее духов, облачко пахнущего розами воздуха в смрадном зловонии сквота, которое тоже исчезнет.

Полагаю, это последний раз, когда я вижу Керри Смит.

Кто-то хватает меня за руку.

– Господи Иисусе, приятель, поговорим обо всем позже. Ну же! Ты здесь не останешься!

Ант. Я хочу спрятаться под ближайшим одеялом, потому что я подвел и его. После того, как я заплатил за аборт Зойи и она ускользнула из Брайтона, словно призрак, второй причиной того, что я погряз в ненависти к себе, стала работа в кафе.

– Оставь меня.

У меня совершенно нет сил из-за того, что я принял после ухода Керри. Ант просовывает руки мне под потные подмышки, чтобы поднять, и внезапный рывок заставляет меня выпрямиться. Думаю, он ожидал, что я буду весить намного больше.

– От тебя действительно воняет, брат.

Я смеюсь ему в лицо.

Он отшатывается.

– И тебе нужно немного Tic Tac. Твое дыхание может самопроизвольно воспламениться, это примерно стоградусная взвесь.

– Просто жидкость для полоскания рта.

– Здесь есть что-нибудь из твоих вещей? – спрашивает он, бросая брезгливый взгляд на одеяла и сумки, окружающие меня.

Я указываю на свое безразмерное пальто с многочисленными карманами.

– Бо́льшая часть того, что принадлежит мне, находится здесь, – там еще есть рюкзак, но я не планирую быть живым к тому времени, когда погода станет достаточно холодной, чтобы мне снова понадобился спальный мешок или армейские ботинки.

Он помогает мне дойти до входной двери и выйти на улицу.

– Оу!

– Тебе больно? – беспокоится Ант.

– Нет, солнечный свет…

Рядом со сквотом припаркована «Фиеста» с открытой пассажирской дверью, и это мне что-то напоминает. Кого-то.

Керри сидит на водительском сиденье в машине своей матери, барабаня пальцами по рулю. Пассажирское место застелено мусорным мешком, и пространство для ног тоже. Это заставляет меня вспомнить фильм, где студенты пытаются избавиться от тела.

Я и есть тело.

Я снова смеюсь.

Когда Керри замечает нас, она выходит из машины и направляется ко мне. Она не говорит ни слова, но они вдвоем впихивают меня на пассажирское сиденье, а затем пристегивают ремнем безопасности.

– Куда мы направляемся?

– В более безопасное место, – отвечает Ант.

Оказалось, что «безопасное место» находится прямо над кафе, во второй спальне. Я не знаю, как Керри убедила Анта позволить мне остаться здесь, но либо это, либо улицы, потому что ни один отель типа «постель и завтрак» не подпустил бы меня ближе чем на пятьсот метров без полной дезинфекции.

Раньше это была спальня Анта, но с тех пор, как его родители вернулись в Испанию, он занял всю «Задницу». На односпальном матрасе, заправленном простыней на резинках, лежит куча флисовых одеял. Рулонные шторы с «Тачками» закрыты черным мусорными мешками, чтобы исключить свет. Остальная мебель исчезла, хотя плакаты New Kids on the Block[58] все еще висят. На полу стоит пластиковое ведро, ряд бутылок с минеральной водой и стопка старых полотенец, плюс часы и радио на верхней полке, до которых я не могу дотянуться.

И снаружи на двери есть засов.

Мне страшно.

– Это похищение, не так ли? – произношу я с фальшивым калифорнийским акцентом, мой сарказм не в состоянии скрыть мой ужас.

– Больше похоже на салун «Последний шанс», – отвечает Ант.

– Разве в салуне не должно быть спиртного?

– Смешно.

Керри до сих пор не сказала мне ни слова. Но она остается в комнате после того, как Ант спускается в кафе.

Это началось! Начало конца или конец начала.

Керри сидит со мной целыми днями, держит меня за руку и даже обнимает, когда меня трясет. Она убирает мою блевотину, приносит мне хлопья и тосты, сопровождает меня из комнаты в туалет, хотя позволяет мне мочиться и гадить в одиночестве, даже если я не запираю дверь. Но она по-прежнему ничего не говорит, только спрашивает, что мне нужно.

Зато Ант разговаривает со мной, сидя в темноте. Он рассказывает истории из нашего детства, которые я забыл. Сегодня утром он начал говорить и через секунду прикрыл рот ладонью, потому что вспомнил, что эпизод связан с футболом. Большинство моих лучших воспоминаний таковы.

– Все в порядке, Ант. Хорошие были времена!

Мы играем в карты, говорим о слабом здоровье его отца, горькой обиде его матери из-за того, что мечты об их жизни на пенсии сменились медленной одинокой рутиной инсульта и сосудистой деменции.

Зато обсуждать что-либо, связанное с остановкой моего сердца, запрещено. Мое условие.

Я слишком устал, чтобы бороться. Они приводят частного терапевта, чтобы он прописал что-нибудь от тошноты, однако бо́льшую часть времени мы в квартире втроем, и один жаркий день сменяется другим. Я не знаю, что Керри сказала Тиму, чтобы объяснить свое отсутствие, хотя, возможно, он слишком напуган, чтобы задавать вопросы. Она все еще злится на нас обоих за то, что мы испортили ей жизнь.

– Почему ты помогаешь мне, Керри?

Идет четвертый день – меня уже не трясет, и я жду галлюцинаций, – когда я, наконец, задаю ей прямой вопрос. Кажется, она взвешивает, стоит ли отвечать, поэтому я продолжаю говорить:

– Я разрушил твою жизнь. Ты сама так сказала. Ты хочешь быть причислена к лику святых?

– Канонизация, – произносит она. – Когда тебя причисляют к лику святых, это называется канонизацией.

– Спасибо. В списке вещей, которые мне необходимо в себе исправить, улучшение словарного запаса должно стоять на первом месте.

Она не может сдержаться, и на ее губах появляется улыбка.

– Так-так, ты произнес целое предложение! Нечто отличающееся от кряхтения и стонов. Значит ли, что ты чувствуешь себя лучше?

– На данный момент да.

– Голоден? Могу попросить Анта приготовить тебе все, что захочешь.

Чего я действительно хочу, так это чтобы она поговорила со мной, но предложение выбрать еду кажется довольно большим шагом вперед.

– Я не знаю, что мне может сейчас понравиться…

– Как насчет яичницы-болтуньи на тосте? – предлагает она. – Мама всегда готовила ее мне, когда я плохо себя чувствовала.

– Звучит заманчиво, – к моему удивлению, так оно и есть. Я даже не люблю яйца, но осознание того, что их приготовил для меня тот, кому я небезразличен, тот, кто не списал меня со счетов, несмотря на все, что я натворил, пробуждает аппетит.

Она встает.

– Не смей никуда уходить.

– Я слишком труслив, чтобы рискнуть и тем самым навлечь на себя твой гнев, Керри.

Она открывает дверь и произносит в пространство:

– Иначе какой во всем этом смысл?

– А?

– Причина, по которой я торчу здесь, заключается в том, что я слишком упряма, чтобы отказаться от кого-то из вас.

27 мая 2004 года

31. Керри

Детоксикация оказалась самой простой частью.

Теперь мы должны найти для него стимул оставаться чистым и живым, иначе это была пустая трата времени.

– Как насчет однодневной поездки куда-нибудь? – предлагает Ант. Мы с ним прокрались вниз после того, как Джоэл наконец заснул. Это напоминает мне сестру: когда мои племянники Сэм и Альфи были младенцами, она ходила на цыпочках и шепталась со своим мужем, надеясь, что, может быть, это та самая ночь, в которую они действительно поспят.

– Можно, конечно. Но я не думаю, что Торп-парк подарит ему ощущение цели или придаст какой-то вектор.

Прошло восемь дней после «похищения», и мы начинаем строить предварительные планы на оставшуюся жизнь Джоэла.

Ант смеется.

– Я думал о чем-то более значимом. Экскурсия по кладбищу, например?

– Это сработало бы только в том случае, если бы он боялся смерти, – я живо представляю, как таскаю Джоэла по кладбищу, а он мечтательно смотрит на места последнего упокоения.

Ант встает, открывает пару банок пива и протягивает одну мне.

– Знаешь, у него и раньше бывали тяжелые времена. Год или около того назад. Перестал приходить на свои смены, тусовался не с теми людьми.

– Ты знаешь почему?

Он качает головой.

– Это было все равно что стоять на берегу и смотреть, как лодка уплывает все дальше и дальше. Но мой отец нуждался во мне, и мне так много нужно было делать…

– Мне жаль, что с твоим отцом случилось такое.

– Да. Это отстой. В прошлый раз Джоэл справился со своей депрессией, но на этот раз ему не обойтись без помощи. Я все еще не понимаю, почему ты вмешалась, Керри. Если только ты не настоящая святая.

Я делаю глоток пива. Это вопрос, который я продолжаю сама задавать себе. Почему я просто не развернулась и не оставила его в том сквоте? Возможно, я просто западаю на людей, которые обращаются со мной как с грязью, или подсела на драму.

То же самое относится и к Тиму: вся эта ложь… и все же я стою рядом с ним.

– Ты видел то место, Ант. Я не думаю, что смогла бы жить в гармонии с собой, если бы оставила его там, а он умер. Даже если он больше не тот Джоэл, которого я знала.

Он кивает.

– Когда-то вы двое были близки. Я даже подумал, что может оказаться… ну, что вы будете вместе.

Я смеюсь нарочито громко.

– Я никогда не была в его вкусе.

– Нет… Разумеется.

– Мне пора возвращаться домой, я отстаю в подготовке, и сейчас мне нужно подумать о себе, – я коротко обнимаю Анта. – Но мы перешли один мост, верно? Он чист.

На набережной, по которой я бреду, все еще держа в руке бутылку пива, жарко и оживленно. Мне не хочется спешить обратно в бунгало. Атмосфера там такая же гнетущая, как и погода: Элейн понятия не имеет, что Тим потерпел неудачу, но она чувствительна к напряжению и продолжает многозначительно спрашивать, не случилось ли чего.

Все неправильно. Я знаю Тима очень много лет и всегда думала, что, на какие бы компромиссы мы оба ни пошли в наших отношениях, я по крайней мере могу доверять ему. Но теперь я не верю ни единому его слову, начиная с настойчивых заявлений о том, что он перестал принимать наркотики, и заканчивая «поддерживающими беседами», которые, по его словам, он вел с медицинским колледжем с тех пор, как получил ужасные результаты экзаменов.

Солнце, греющее мне спину, напоминает об Индии. Жаль, что я не могу убежать. Сегодня. Прокрасться в бунгало за моим паспортом и водительскими правами, затем сесть на поезд до Гатвика, а затем на первый же самолет на юг. Завтра утром я могла бы встретить восход солнца на пляже. Одна.

Но я не буду этого делать. Я не дезертир, а они оба нуждаются во мне, каждый по-своему. Я должна довести это до конца.

На следующий день после заключительного экзамена у меня забронирован дюльфер, и, повинуясь инстинкту, я решаю потащить Джоэла с собой. Он устраивает символическую драку, но, думаю, испытывает облегчение от возможности выбраться из квартиры.

По дороге в замок Арундел он то и дело поглядывает на свое отражение в боковом зеркале.

– Черт, я выгляжу жутко. Старше моего отца.

Он бледен, но после отмены он почти две недели питался здоровой пищей из кафе, и его тело теперь не кажется отекшим, а лицо стало намного менее изможденным.

– О, видел бы ты себя в сквоте! Разве у тебя не было зеркала?

– Парочка. Но они были для того, чтобы нюхать наркотик, – он бросает на меня косой взгляд, как будто все еще наполовину ожидая шокировать меня.

– Удивительно, что ты мог позволить себе это. Если только ты не отсыпа́л себе из того, что продавал Тиму.

Он пожимает плечами.

– Я никогда не говорил, что святой.

Я не спрашивала Тима о его версии, потому что он не знает, что я поддерживаю связь с Джоэлом. Тим переносит мои долгие отлучки из дома в стоическом молчании. Мы вдвоем сказали Элейн, что я много работаю сверхурочно, чтобы оплатить свадьбу. Свадьбу, которую я отменила на прошлой неделе.

Тим даже не стал спорить. Если бы он боролся за меня, возможно, я попыталась бы его простить…

– Итак, эта сегодняшняя штука. Какого черта ты снова это делаешь?

– Чтобы собрать деньги для хосписа.

– Какое отношение скольжение по стене замка имеет к хоспису?

– Ничего конкретного. Это одна из вещей, которые люди спонсируют. Я прыгала с парашютом, прыгала с тарзанки, плавала в море посреди зимы…

– Вау, – выдыхает он. – Когда ты успела превратиться в настоящего адреналинового наркомана?

– Ты не единственный, кто изменился, Джоэл. Я уже не та занудная девчонка, какой была в школе.

Замок Арундел, расположившийся на невысоком холме, появляется впереди, и у меня в животе начинают порхать бабочки. Мы паркуемся и присоединяемся к другим альпинистам в фиолетовых плащах. Из их разговоров следует, что все, кроме меня, имеют отношение к хоспису, в основном это родственники пациентов, которые там умерли.

Я лукавлю. Хосписы делают крайне важную работу, но я здесь ради острых ощущений, а не ради дела. Это стало постоянной шуткой на работе. Вряд ли кто-нибудь еще захочет спонсировать меня, потому что всем уже надоела «безумная Керри» и ее последний трюк.

– Насколько это высоко? – интересуется Джоэл.

– Чуть меньше 200 футов.

Он свистит.

– Ты всегда была более сумасшедшей, чем о тебе думали.

Я добровольно иду первой. Они пристегивают меня ремнем безопасности и обучают основам, хотя мне трудно сосредоточиться, поскольку я знаю, что Джоэл за этим наблюдает. Тим никогда не приходил, и я никогда не возражала, потому что это мой тайный порок.

Вместе с остальными я поднимаюсь по каменным ступеням в крепость, где они соорудили строительные леса, чтобы прикрепить ремни безопасности. Я упиваюсь панорамным видом – ярко-зелеными полями, более темными группами деревьев, домами из красного кирпича, сгруппированными вместе так, что они образуют сообщества, и сверкающей синей полосой моря вдалеке.

Пара супергероев средних лет встает: она одета как Чудо-женщина, он – как Супермен. Они препираются и шутят до того момента, пока женщина не начинает спуск. Ее лицо искажается гримасой, как только она исчезает за краем стены.

– Она настояла на том, чтобы пойти первой и убедиться, что я пройду через это, – говорит мне Супермен. – Я чертовски боюсь высоты.

– Тогда зачем вы это делаете?

– Наша дочь, – отвечает он, и я сразу же жалею, что спросила, потому что его глаза затуманиваются от слез. – Было бы невыносимо, если бы не хоспис.

– Давай, ты, большой толстый трус, – кричит Чудо-женщина снизу. – Покончим с этим, чтобы можно было уже приступить к бренди!

Супермен визжит в восторженной панике всю дорогу вниз.

Моя очередь. Я взбираюсь на подмостки, мой ремень безопасности соединен с веревкой. Я слышу ветер в ушах и настраиваюсь на стук своего сердца в груди. Мне нравится это ощущение – это самое живое, что я когда-либо испытывала.

– Готова, милая? Повернись, откинься назад… и вперед.

Это длится всего несколько секунд, но – о, каких секунд! Адреналин, гравитация и ошеломляющий вид на Сассекс через плечо, когда я ускоряюсь, не в силах удержаться.

– Керри! Давай, Керри!

Это Джоэл: единственный человек, который здесь знает мое имя. Как только мои ноги касаются твердой земли, мне хочется взбежать обратно по каменным ступеням и сделать это снова. Джоэл появляется из ниоткуда и ухмыляется.

– Это требовало мужества, подружка, отдаю тебе должное.

Я краснею. Мне все еще неловко, что он стал свидетелем моего возбуждения, как будто застукал меня за мастурбацией.

– Тебе стоит попробовать.

– Они бы никогда не позволили мне сделать это с ИКД, не так ли?

– Это да, они могут. Я помню формы, что вынуждена была заполнить, и отказ от ответственности, который я подписала. Они определенно не стали бы рисковать.

– Да и к черту, я все равно никогда особо не любил высоту. А ты явно любишь. Я вижу это в твоих глазах, у тебя такой дикий взгляд… Хотя и счастливый. Без обид, но за последние недели я ни разу не видел, чтобы ты улыбалась. А теперь ты не можешь остановиться. Ты снова выглядишь, как прежняя Керри.

– Тебя послушать, так нынешняя я – настоящая скучная стерва.

– Детоксикация ни для кого не может быть поводом для смеха и улыбок, не так ли?

Мы вернулись к тому, какими были, всего на мгновение. Весь оправданный гнев с моей стороны, вся ненависть к себе с его стороны – все было забыто.

И его ничуть не обескураживает, что я так сильно люблю экстрим.

Это интимно.

Пропасть между нами сокращается. Я не могу сказать, движется ли он ко мне или я к нему – или и то и другое, – но я смотрю на его губы, и… ох, как сильно я хочу поцеловать его сейчас!

– Ура!

Радостные возгласы позади нас позволяют мне опомниться.

– Ладно, надо вернуться в Брайтон до пробок, – бормочу я, отступая и пытаясь вспомнить, где припарковала машину.

Пока я за рулем, он задает вопросы о других моих проблемах. Я думаю, это его способ скрыть неловкость от того, что чуть было не произошло. Я не собираюсь зацикливаться на этом. Рефлекторная память и только, в сочетании с облегчением от осознания: все, что сделали мы с Антом, кажется, того стоило.

Когда я подъезжаю к Girasol, он все еще говорит, причем довольно быстро, и мне требуется мгновение, чтобы настроиться на его голос.

– …я мог бы это сделать.

– Сделать что?

– Одна из твоих безумных спонсируемых штучек. Я хочу снова быть в форме. Вероятно, я мог бы собрать что-нибудь для вашей любимой благотворительной организации.

– Серьезно? Ты не обязан, Джоэл…

– Я сделаю это с удовольствием. Раз уж вы с Антом не дали мне умереть, мне лучше найти, чем себя занять.

2 июля 2004 года

32. Джоэл

– О’кей, ты точно принял все свои лекарства? – строго спрашивает Керри в первое утро тренировки.

Для остальной части Брайтона еще слишком рано, из-за тумана море и небо сливаются в одно целое.

– Ты что, моя мама?

– Я не собираюсь во второй раз разрушать свою медицинскую карьеру, позволяя тебе спровоцировать приступ аритмии в мое дежурство.

– Туше. Но я определенно не хотел бы еще раз испытать этот толчок. Никогда! – я напрягаю квадратную мышцу, демонстрируя ей. Мой старый комплекс растяжек легко вспоминается, как слова старой песни.

– А на что это похоже? Ну, толчок?

Я пытался блокировать воспоминания о плохих моментах своей жизни, но я не могу забыть, каково это, когда 900 вольт останавливают сердце.

– Отвратно. Будто кто-то взорвал внутри тебя бомбу.

Керри кивает.

– И все же ты продолжал его провоцировать. Ты, наверное, был в отчаянии, Джоэл.

Я отворачиваюсь от нее.

– В таком же, как и ты, когда пытаешься отсрочить начало бега, – нелепо отшучиваюсь я.

Но на самом деле боюсь-то как раз я. Я записался с ней на мини-триатлон, отчасти в благодарность за все, что она сделала. И всякий раз, когда я пытался бегать в дешевых кроссовках и джоггерах, которые они купили мне, чтобы я носил их во время детоксикации, я трусил.

Отчасти это страх перед очередным шоком, хотя сейчас я неукоснительно принимаю лекарства. Но я не меньше боюсь, оказавшись на поле, почувствовать то же самое, что и раньше – чистую радость от того, что я быстр. Потому что я не имею права. Я причинил боль Зойи, Керри, Анту и своим родителям. Я не заслуживаю ничего хорошего.

Когда я сказал Керри, что испытываю трудности, она не стала меня допрашивать, а просто договорилась со мной однажды после ночной смены прийти на пляж.

У меня такое чувство, что допрос будет позже.

Керри хватает меня за руку и бросается бежать.

Я должен последовать за ней.

Она не прирожденная бегунья – слегка подворачивает правую стопу вовнутрь. Она что, специально замедляется, чтобы подразнить меня? Я пытаюсь ускорить темп, все еще держа ее ладонь, но она задыхается.

Ха! Несмотря на мое паршивое сердце и лишние килограммы, которые я до сих пор не сбросил, есть то, что сделало меня Джоэлом Гринуэем, и это никуда не делось. Как только я осознаю́ это и расслабляюсь в беге, я снова начинаю любить его.

К тому времени, как мы добираемся до пляжных домиков в Хове, Керри совершенно разбита, а я мог бы продолжать бежать до Шорхэма и обратно. Однако пока что мы покупаем кофе в Meeting Place и спускаемся к кромке воды. Я снимаю свои кроссовки и чувствую под ногами теплую гальку. Как невероятно, что тело, которое я пытался разрушить клетка за клеткой, может вот так прийти в норму.

– Ну ничего, Джоэл, я надеру тебе задницу во время плавания, – грозится Керри.

Проблема восстановления заключается в том, что возвращается не только выносливость.

Возвращается и желание.

Я пытаюсь выбить его усердными тренировками, как новобранец учебного лагеря, слишком измученный, чтобы думать о сексе. Не работает. Всякий раз, когда я занимаюсь с Керри, мы вместе попадаем в ритм, который кажется плохой заменой тому, что я действительно хочу делать.

Слава богу, что она не чувствует того же. Она ничего не говорит о Тиме, кроме того, что он ждет результатов переэкзаменовки. Но, насколько я знаю, они пытаются во всем разобраться. И это хорошо. Я не заслуживаю ее.

Занятия мини-триатлоном проходят в Херефордшире, на территории величественного дома. Мы договорились провести забег, как в наши лучшие времена, так что она не будет сдерживаться во время заплыва, а я не буду сдерживаться во время пробежки.

Но когда я прыгаю в озеро, стесняясь выпуклости моего ИКД под гидрокостюмом, она рядом со мной и не дает мне отстать.

Когда мы снова вылезаем, обнаруживается, что на ней надет ужасный темно-синий купальник, а ее ноги и руки покрыты пятнами от холодной воды, но для меня она не могла бы выглядеть более великолепно. Мы смеемся, садясь на велосипеды, и продолжаем смеяться, пока наши ноги горят, поднимая нас в гору.

Когда мы начнем финальный забег, я вряд ли пересеку финишную черту без нее…

Мы остановились на ночь в трактире, чтобы не ехать обратно, в отдельных комнатах. Плачу́ я, вернее, мои родители. Они восстановили мне пособие после того, как Ант и анализ мочи убедили их, что я чист. Это заставляет меня чувствовать себя неудачником каждый раз, когда я беру их деньги из банкомата, но я найду способ вернуть их.

– Какой кайф! – произносит Керри, открывая бутылку кавы.

– Выпьем за нас. За мини-триатлетов, – я поднимаю свой стакан с диетической колой, и мы салютуем друг другу. – Но завтра у нас все будет болеть.

– Давай не будем говорить о завтрашнем дне! – ее голос звучит грустно.

– Что ты сказала Тиму насчет того, что останешься на ночь?

Он думает, что она занимается триатлоном в одиночку.

– Его не потребовалось долго уговаривать не составлять мне компанию. Мы… в последнее время у нас все непросто. Я сказала лишь, что хочу побыть одна после мероприятия.

Если бы я был с Керри, я бы однозначно торчал возле финишной ленты.

– Одна? Значит ли это, что мне нужно уйти?

Она качает головой.

– Нет. Ты не в счет.

– Даже не знаю, как к этому отнестись.

Пауза длится слишком долго.

Затем мы заговариваем одновременно:

– Я умираю с голоду…

– Джоэл, я бы хотела…

Я улыбаюсь.

– Ты первая.

– Я просто хотела бы, чтобы жизнь всегда была такой, – она наливает остатки кавы и выпивает ее. – Я так устала от того, что жизнь проходит мимо меня. От ощущения, что я… ну не знаю… Золушка. Мне нужно еще выпить. И стейк. Мне нужен стейк.

Стоя в очереди в баре, я так сильно хочу ее! Картины когда-то происходившего между нами проносятся у меня в голове.

СТОП.

Я не хочу быть человеком, который пользуется слабостью.

– Два стейка с жареной картошкой, пожалуйста, приятель, за мой счет. И большой стакан красного.

– Какого именно? У нас есть мерло, сира, риоха…

Я оборачиваюсь, чтобы окликнуть Керри и спросить, что она предпочитает. Она смотрит в окно, нахмурившись, и выглядит точно так же, как раньше, когда сидела у моей больничной койки.

И теперь в моей голове возникают образы того, какой могла бы быть наша жизнь, если бы я доверял ей, вместо того чтобы закрываться от нее, когда клуб отпустил меня.

Счастлива ли она с Тимом? Что, если это наш второй шанс?

– Дайте самого дорогого, – только когда он протягивает мне стакан, я отвожу взгляд от Керри.

Я возвращаюсь к столу и ставлю вино перед ней.

– Я люблю тебя, Керри Смит.

Она моргает. Я пытаюсь прочитать выражение ее глаз. Надежда воспаряет. Затем умирает.

– Нет, не любишь, – она делает большой глоток вина. – Сядь.

Я подчиняюсь.

– Джоэл, ты мне очень небезразличен. Ты забавный и делаешь все возможное, чтобы быть добрым и храбрым. И как раз вовремя. Но ты причинил мне слишком сильную боль, чтобы я когда-нибудь смогла полюбить тебя так, как любила.

– Верно, – мне хочется сказать ей, что она ошибается. Но я вспоминаю лицо Зойи, когда я отвез ее на аборт, и понимаю, что не могу просить ни одну женщину снова доверять мне.

– К тому же ты не в ответе.

– Не в ответе за что?

– За все мои промахи, – Керри смеется. – Не ты один испортил последние четыре года.

– Это моя вина, что ты ушла с Тимом. Он не сделает тебя счастливой.

Она поднимает брови.

– А ты сделаешь?

– Мог бы тогда, до того, как облажался. Ладно, может быть, ты и права. Нет, ты определенно права. Я недостаточно хорош для тебя. Но и Тим тоже.

Группа людей за соседним столиком начинает смеяться в ответ на какую-то шутку.

– Мы работаем над этим, как это делают взрослые. Жизнь – не диснеевский фильм, Джоэл. Ты не можешь загадать желание гребаной звезде, чтобы все стало хорошо. И даже если мы расстанемся… может быть, я хочу навсегда остаться одна.

– Ты не должна. Ты слишком особенная.

Она краснеет.

– Послушай, все, что мне сейчас от тебя нужно – это честность. Я рассказываю тебе о нас с Тимом, потому что хочу, чтобы мы с тобой были друзьями. У нас все пошло наперекосяк, когда ты перестал со мной разговаривать, и теперь я понимаю, что, возможно, это был симптом того, что случилось с твоим мозгом.

– Я поступил как дерьмо. Никаких оправданий.

Керри протягивает руку, чтобы коснуться моей, и я игнорирую жар, потому что знаю, что он односторонний.

– Джоэл, я прощаю тебя, и ты тоже должен простить себя. Я обещаю, что останусь рядом, если ты будешь честен. Просто пообещай мне, что ты никогда не упомянешь слово на букву «л».

И с этими словами она берет бокал и направляется в свою комнату.

Честен. Я не могу рассказать ей о Зойи, потому что тогда Керри определенно возненавидит меня, а я не могу жить в мире, где она меня ненавидит. Получается, чтобы оставаться рядом с ней, нужно лгать.

Какой зашквар! Я опускаю голову на стол и остаюсь там, пока меня не выгоняют при закрытии.

27 июля 2004 года

33. Тим

Я не дурак.

Я понимаю, что, вернувшись из пригорода, Керри, скорее всего, решит, что все кончено. Пока ее нет, я отвожу маму на день в Альфристон, чтобы мы были в приличной обстановке, когда разрушатся ее мечты.

Она устает еще до того, как я сажаю ее в инвалидное кресло. Сувенирные лавки слишком тесны для нас. Шел дождь, и берег реки развезло так, что перемещаться по нему невозможно. Когда я вкатываю ее кресло в наше любимое кафе, салфетки, подставки для тортов и чайники давят на меня так сильно, что мне хочется немедленно вырваться отсюда.

Я не могу придумать ни одной темы для светской беседы, потому что мой мозг слишком забит важными вещами, которые мне необходимо сказать. Мы заказываем картошку в мундире и слышим писк микроволновки, когда порция разогревается. Картофелины огромные, точно пушечные ядра, и мама с удовольствием смотрит в свою тарелку.

– Выглядит хорошо, правда?

Первый кусок перегретой мякоти, который я глотаю, обжигает мне горло. Термическая травма гортани – по крайней мере, моя переподготовка продвигается. Я выпиваю колу, чтобы охладить горло.

– Глаза больше, чем твой желудок, Тим! – говорит мама так, как говорила всегда, сколько я себя помню.

Я не могу так поступить с ней.

Но вместе с тем невозможно ожидать от Керри, что она и это сделает за меня.

Как только мама отодвигает свою тарелку, едва притронувшись к еде, я делаю глубокий вдох.

– Мам, я должен тебе кое-что сказать, и мне жаль, потому что я не хочу, чтобы ты расстраивалась.

Ее лицо не меняется, но она, кажется, теряет еще один дюйм роста в своем кресле.

– Это насчет свадьбы, – я повторял эти слова мысленно снова и снова. Однако произнести их вслух – совсем другое дело. – Мы с Керри решили ее отложить.

Пока я жду ответа, мне кажется, что она стареет прямо у меня на глазах. Ее ярко-голубые глаза теперь кажутся серыми, а морщинки вокруг них становятся глубже.

– Мама, ты меня слышишь? Мы все отложили. Керри вернула большую часть денег и аванс за отель…

– Это из-за другой женщины? Ты изменял Керри?!

– Мама!

– Ты маленький засранец! После всего, что она для тебя сделала! Ты весь в своего отца! Ужасные гены! Мне так стыдно за тебя, Тим! Я не могу этого вынести!

Ее голос звучит слишком громко, и посетители оглядываются на нас. Я пытаюсь не реагировать, но она никогда раньше не говорила таких вещей публично.

– Дело не в этом. Она… Мы… мы больше не уверены.

Мои слова даже близко не описывают всю ложь и боль.

– Но вы созданы друг для друга! Так было всегда. Как вы могли все испортить?

Кажется, она вот-вот заплачет.

– Пожалуйста, не вини Керри за то, что она хочет все отложить, пока мы не будем уверены.

– Я ее и не виню, идиот! Что ты натворил, Тим?! Ведь эта девушка любила тебя и…

– Вы закончили? – с сомнением спрашивает официантка, глядя на наши тарелки.

Мы ждем, когда она уйдет.

– Мама, мы выросли. Мы изменились. Но я изо всех сил стараюсь все исправить, поверь.

– Желаете что-нибудь еще? – другая официантка – старше моей мамы, но с румяным лицом и добрыми глазами – кладет перед нами меню, не дожидаясь, пока мы попросим. – Торт добавит немного мяса к вашим костям, милая, – обращается она к маме.

Мама отодвигает меню.

– Стараешься изо всех сил? Это пораженческие разговоры. Ты должен бороться за нее, Тим. Хотя я сомневаюсь, что ты на это способен.

– Иногда ты можешь бороться и бороться, мама, но это не изменит чье-то мнение.

Интересно, знает ли она вообще, что я когда-то слышал? Она сражалась за моего отца. Уговаривала, соблазняла, плакала и бушевала, и это не имело никакого значения. Так я понял, что недостаточно лишь рассказать кому-то о своих чувствах. Это может только ухудшить ситуацию, потому что это нагромождает унижение поверх боли.

Она отказывается смотреть на меня.

Я прошу счет, оплачиваю его, и мы возвращаемся к машине. Мама умеет враждебно молчать лучше, чем кто-либо из моих знакомых. Я должен пройти повторные экзамены, потому что мысль о том, чтобы сказать ей, что я к тому же потерпел неудачу в медицине, вызывает у меня желание остановить машину и блевать в канаву. Какой же я жалкий экземпляр!

– Наконец-то дома! – я паркую машину матери Керри на их подъездной дорожке. Помогаю маме выйти из машины, но, когда пытаюсь перевести ее через дорогу, она сбрасывает мою руку.

Керри вернется поздно. Мама толкает дверь в свою спальню, но я ловлю ее прежде, чем она закрывается за ней.

– Я знаю, ты расстроена, но…

– Ты рискуешь всем, если потеряешь ее, Тим.

– Мам, ты думаешь, я этого не знаю?

– Серьезно?! Мне почему-то кажется, ты просто спрятал свою тупую голову в песок. Делай то, что должен сделать. Потому что ты нуждаешься в ней намного больше, чем она в тебе.

Она выпроваживает меня из комнаты с таким презрением, что я чувствую себя пятилетним ребенком.

Я иду на кухню и наливаю себе рюмку кондитерского бренди. Это отвратительно на вкус, но не так плохо, как знание, что моя родная мать, которая обожает меня больше, чем любой другой человек в мире, думает, что я обречен, если Керри исчезнет из моей жизни.

15 декабря 2004 года

34. Керри

Тим сделал все, что мог, чтобы загладить свою вину передо мной.

В ту ночь, когда я получаю результат своего A-Level – АА, который был мне нужен четыре года назад, – Тим ведет меня в Regency на берегу моря, покупает каву и обещает, что не сдастся, пока я не стану врачом.

Он помогает мне с моими заявками в медицинский колледж, ищет лучшие места для зрелых студентов, приносит буклеты о том, как куда поступить, добавляет правильные ключевые слова в каждый раздел формы. Тем временем сам сдает экзамены и лучше справляется с последним годом учебы. Он даже по собственной воле присоединился к «Анонимным наркоманам», хотя я могу только представить, как ему больно сидеть в комнате и говорить о своих чувствах.

Он больше занимается Элейн, чтобы предоставить мне свободное время, но, несмотря на его обычную методичную заботу, он отказывается делать определенные вещи, если считает, что она может справиться сама. К моему удивлению – а может быть, и к его тоже, – она сотрудничает больше, чем раньше.

Перемены – это хорошо. Не знаю, достаточно ли их, чтобы спасти мои отношения с Тимом, но мы стараемся изо всех сил, и я не хочу торопиться с какими-либо решениями, по крайней мере, до окончания учебы Тима.

И Джоэл тоже придерживается своего обещания. Мы видимся немного реже, чем летом, но он управляет кафе, пока Ант пытается помочь своим родителям обосноваться в Испании. И мы никогда не говорим о любви. Просто.

Зима наступает поздно, но, придя, стремится взять реванш. Половина наших абонентов убеждены, что у них птичий грипп – один даже кашлянул в трубку и произнес: «Вам не кажется, что я говорю, как орлиный попугай? Это, должно быть, птичий грипп!» – в то время как мои коллеги начинают поддаваться обычному типу.

Начинается сезон рождественских вечеринок. Тим прошел большую часть курса по акушерству и гинекологии – и все еще держится. Когда я прихожу домой с двенадцатичасовой смены, в доме безупречный порядок, ужин готов, и он почти патологически оптимистичен.

– Есть планы на вечер? – интересуется Мо, пока мы мумифицируемся в слоях флиса в раздевалке, готовясь к граду, который рикошетит от окон.

– Встречаюсь со старым другом.

Джоэл заезжает за мной в фургоне Анта, и, когда я забираюсь внутрь, он наклоняется, чтобы коротко чмокнуть меня в щеку. Безопасно. Когда он едет вдоль фасада, ветер дует с моря, и гирлянды огней смотрятся так, будто их вот-вот выпустят на свободу. Он выглядит намного лучше: прибавил в весе и сидит на водительском сиденье прямо. До этого он горбился, словно постоянно готовился к следующему удару.

Фургон поворачивает налево по Олд-Стейн, и мы выезжаем из центра.

– Куда ты меня везешь?

– Волшебный мистический тур, помнишь? Просто откинься поудобнее и наслаждайся поездкой.

Мы едем по Льюис-роуд, затем поворачиваем направо и петляем по извилистым дорогам предместья. Джоэл паркуется возле общественного зала, который напоминает мне штаб-квартиру курсантов «Скорой помощи Святого Иоанна», где мы с Тимом проводили бесчисленные часы в такие же мрачные вечера, как этот.

– Готова узнать, чем я занимался?

Джоэл толчком открывает деревянную дверь. Внутри похожий на медведя мужчина в спортивном костюме раскладывает на потертом паркетном полу гимнастические маты, обручи и скакалки. Когда он поднимает голову, я понимаю, что у него на шее кольцо из мишуры, похожее на собачий ошейник.

– Ну что, Гринуэй, как проходит твоя неделя?

Джоэл подходит к нему, и они по-мужски крепко пожимают друг другу руки, прежде чем он подзывает меня.

– Керри, подойди и познакомься со Стивом. Он оберегал меня от неприятностей последние несколько недель.

Я получаю более деликатную версию рукопожатия, но Стив не может удержаться и сжимает мои пальцы в своей лапе размером с лопату.

– Привет, я знакомая Джоэла…

– Думаю, ты нечто большее, дорогая? Джоэл рассказал мне всю историю.

– Э-э, нет…

Что, черт возьми, наговорил Джоэл?

– Я имею в виду, ты же воскресила его из мертвых, так ведь? Мне кажется, это делает тебя намного больше, чем другом. Для меня ты героиня.

– Что такое несколько спасительных выдохов для друга? – отшучиваюсь я. – Итак… что здесь происходит?

– Это наш реабилитационный класс, – объясняет Стив, выкладывая еще несколько видов спортивного инвентаря. – Джоэл помогает, так, малыш?

Это реабилитация для наркоманов? Но люди, которые прибывают вслед за нами, не похожи на любителей острых ощущений. В основном это дородные мужчины возраста моего отца или старше, за исключением одного худощавого молодого парня, который, кажется, едва способен делать больше нескольких шагов за раз. Все одеты по-рождественски: шляпы Санты, велюровые оленьи рога, носки со снежинками.

Джоэл стоит рядом со мной.

– Уже догадалась?

Когда я качаю головой, он расстегивает свою флисовую куртку – его футболка задирается, обнажая плоский живот и линию волос, исчезающую ниже талии. Я спешно отвожу взгляд.

– Та-да! – восклицает он, указывая на логотип на футболке.

– «Вместе позаботимся о сердце!» – читаю я вслух. – О! Это кардиологическая реабилитация, – я улыбаюсь, но это меня беспокоит. Уверенность Джоэла, должно быть, сильно пошатнулась, если он решился на что-то столь щадящее после завершения нашего триатлона: кардиологическая реабилитация обычно проводится для недавно выписанных сердечников, которым не хватает самой элементарной физической подготовки.

– Готовы к занятиям, парни и девушки? – Стив выкрикивает команду, и люди занимают места в разных частях спортзала. – Были ли какие-нибудь госпитализации за последнюю неделю, симптомы, о которых нужно сообщить? Нет? Отлично. Музыку, маэстро, пожалуйста!

Именно Джоэл включает проигрыватель компакт-дисков, и настойчивый ритм Another One Bites вырывается из динамика.

Джоэл подходит к Стиву, стоящему впереди, подмигивает мне и хлопает в ладоши в такт музыке.

– Хорошо, давайте разогреемся легким маршем.

Он не участвует в занятиях, он их ведет. Какое облегчение!

Он ловит мой взгляд и ухмыляется.

– И тебя это тоже касается, Керри Смит! Здесь нет уклонистов.

Джоэл подбадривает, уговаривает, смеется, играет. Он хорош. Великолепен!

И когда он демонстрирует упражнения, заметно, что к нему возвращается его грация. Я не видела, чтобы он двигался так легко, с той последней ночи 1999 года.

Джоэл и Стив по очереди возглавляют разные секции, отлично работая в тандеме. Порой звучат гимны реанимации, и я понимаю, что это шутка, и что юмор висельника, который поддерживает нас в приемной «Скорой помощи», так же важен и для этих пациентов.

Когда все заканчивается, Джоэл подходит ко мне, его лицо и тело сияют, кожа гладкая.

– Ну как тебе?

– Одобряю. Как долго ты этим занимаешься?

– С тех пор как ты объяснила мне после триатлона, что к чему. Я погуглил «сердце» и «волонтерство». Прости, я помню, мы обещали быть честными друг с другом, но я не был уверен, что продержусь здесь.

– У тебя здорово получается, – я так долго поддразнивала его и придиралась, что говорить комплименты кажется неловким. – И что теперь?

– Теперь пришло время вечеринки.

Coasters, как они себя называют, устраивают рождественскую вечеринку неподалеку, в Anchor. Жены и члены семьи тоже приглашены, заполняя большу́ю часть уютного места.

– Это твоя девушка, Джоэл?

– Не твоя весовая категория, приятель!

Я краснею, но Джоэл качает головой.

– Нет, не моя девушка, слишком хороша для меня. Но она была моей спасительницей. Делала мне искусственное дыхание.

– О, подсаживайся ко мне, милая, – предлагает одна из женщин, пододвигаясь и наливая мне стакан красного. – Мы можем обменяться историями.

Ее зовут Эли, и она замужем за Люком, худым мужчиной, который выглядит самым больным из всех.

– С большинством парней случились только тривиальные вещи, типа сердечных приступов или стентирования и шунтирования. Но у Люка была остановка сердца, как у Джоэла.

Она рассказывает мне, что ее муж, изящный, как скрипка, важная персона в местной лиге по сквошу, однажды ночью лег спать, и она проснулась, услышав, как он задыхается. Она не смогла его разбудить и позвонила в 999:

– Мне казалось, что это происходит с кем-то другим. Они сказали мне, что делать, и…

Ее глаза становятся огромными и тревожными, когда она вспоминает. Это та сторона, которую мы никогда не видим.

– Но с ним все в порядке, верно?

Эли поднимает взгляд на Люка.

– Говорят, у него все хорошо. У него неважная память, и он очень устает. Это должно пройти.

– А как вы?

– О, я в порядке! – восклицает она. – То есть я, конечно, плохо сплю. Мне снятся кошмары о том, что я не проснулась вовремя и на следующее утро обнаружила его рядом с собой мертвым… – она резко замолкает; я поднимаю глаза, чтобы понять, в чем дело: оказывается, ее муж пристально наблюдает за ней, и она усмехается. – На самом деле нам так повезло! И когда мы видим, насколько хорошо себя чувствует Джоэл спустя почти пять лет после остановки сердца, это вселяет в нас обоих надежду. Быстро ли он пришел в себя?

Этот вопрос ставит меня в тупик. Физически – да. Но морально…

Я ищу его взглядом. Джоэл в центре группы, стоит у бара, рассказывает истории и смеется. Поймав мой взгляд, он поднимает бутылку колы и подмигивает. Счастье светится внутри меня, ощущение тепла и принятия – размером с футбольный мяч.

– У Джоэла были свои трудности, поверьте мне. Но, надеюсь, теперь он снова на правильном пути.

– А как насчет тебя, Керри?

Я смеюсь.

– Я в порядке. Это же не я почти умерла.

По дороге домой мы говорим о Coasters, и он признается мне, что у него есть планы. Он записался на онлайн-курс по питанию и персональным тренировкам на будущий год.

– Пока только базовый, но мне это действительно нравится. Я подумывал о том, чтобы поступить на полный рабочий день, может быть, даже получить ученую степень. Это звучит безумно, Керри?

– Как раз наоборот. Тебе давно пора взять себя в руки.

– Как тебе парни? Понравились?

Я тронута тем, что это так важно для него.

– Очень. И ты уже помогаешь людям. Например, тому парню, Люку: для него это первые дни, но его жена говорит, что он определенно воодушевлен, видя, насколько ты здоров. Эй, может быть, ты даже мог бы снова начать играть в футбол?

Он сосредоточен на дороге, я тоже молчу.

– Нет. Я больше никогда не буду играть.

– Что, даже не пнешь по мячу, когда у тебя появится семья?

Снова тишина.

– У меня никогда не будет детей. В случае, если это… – он постукивает по месту, куда вшито его устройство. – …если это то, что я могу ненароком передать по наследству. Плюс я был бы дерьмовым отцом.

Дождь утих, но ветер стал сильнее. Большой воздушный шар в виде Санты порывом ветра сдувает с тротуара, и тот летит через дорогу к нам, отскакивает от ветрового стекла и направляется к морю.

Мы приближаемся к дому, но мне хочется, чтобы путешествие длилось дольше.

– Высади меня на главной дороге, пожалуйста, – мне не нужно объяснять почему.

– Итак, ты работаешь в Рождество? – интересуется он.

– Ага. Я выхожу в сочельник и в день подарков. Ночные смены.

– Вау, ты, должно быть, действительно разозлила своих боссов!

– Я вызвалась добровольцем. У многих моих коллег есть дети и для них это важнее, – к тому же это означает, что у меня есть оправдание, чтобы не терпеть Рождество в полном составе семьи Смитов, в комплекте с бесцеремонными расспросами моей сестры об отложенной свадьбе. – А как у тебя?

– Мама собирается зарезать какое-нибудь бедное животное с органической фермы, чтобы отпраздновать возвращение блудного сына из края наркотического забвения…

– Слишком сурово. Они прошли с тобой через ад, Джоэл.

– Знаю. Помнишь ту шутку, которая у нас была раньше: «как придурки»? Я придурок, верно?

Он сворачивает на Хейзелмер-Кресент и заезжает так, чтобы бунгало не было видно.

– Послушай, Керри. Есть кое-что еще. Очные курсы спортивной науки, которые я рассматриваю, находятся далеко от Брайтона.

Мой желудок сжимается, будто я снова прыгаю с парашютом. Я не хочу, чтобы он уезжал. Но это эгоистично с моей стороны, особенно после того, как я заявила ему, что мы можем быть только друзьями.

Он наклоняется, чтобы обнять меня, а я думаю: «Не уезжай! Я не вынесу, если ты уйдешь». Я упиваюсь его запахом и ощущением его рук на моей спине, точно мы потерпели кораблекрушение и цепляемся друг за друга, чтобы удержаться на плаву.

Отпуская меня, он явно ожидает какой-нибудь банальности. «Удачи». «До свидания». «Счастливого Рождества».

Вместо этого я притягиваю его лицо к своему и целую его, и осознаю́, что не могу отпустить.

23 декабря 2004 года

35. Тим

Я никогда не видел настолько испуганного пациента.

– Это Зойи, двадцать пять лет. Поступила вчера вечером в отделение неотложной помощи сразу после полуночи с болью в животе и преждевременными родами. В системе нет дородовой помощи, тем не менее они отправили ее сюда. Как ты себя сейчас чувствуешь, Зойи?

Консультант направляет свою широченную доброжелательную улыбку женщине, которая смотрит в ответ невидящими глазами с расширенными зрачками. Тело Зойи такое миниатюрное, что ее можно было бы принять за ребенка, если бы не напряженный, огромный живот, который привлекает наше внимание. Ее щеки кажутся раскрасневшимися, но, когда я приглядываюсь повнимательнее, я понимаю, что это повреждения – воспаленные язвочки на фоне ее бледного лица.

– Мне уже не так больно, спасибо, – ее голос удивляет: спокойный и без акцента. Ее руки – одна с катетером-канюлей – лежат на коленях.

– Хорошо. Мы считаем, что Зойи находится на тридцать пятой неделе беременности, хотя ее… образ жизни означает, что мы не можем полностью полагаться на размер новорожденного для оценки срока беременности. Есть какие-нибудь соображения по поводу плана лечения?

Лора поднимает руку, и когда консультант кивает ей, она отвечает:

– Инъекции кортикостероидов – это само собой разумеющееся. Попытаться провести токолиз, чтобы узнать, сможем ли мы избежать преждевременных родов. Но как убедиться, что медикаментозное лечение не противопоказано пациентке, злоупотребляющей психоактивными веществами?[59]

Молодая женщина смотрит в пол и краснеет еще больше. Злоупотребление психоактивными веществами. Это так очевидно. Изможденный внешний вид, высыпания, отсутствие дородового ухода.

Консультант кивает.

– Пока токолиз, похоже, работает, и у нас есть второй кортикостероид, который должен быть назначен около двух часов дня. Сердцебиение плода нормальное и постоянно контролируется. Мы проведем повторный обзор завтра утром. Ты изо всех сил постараешься оставаться милой и расслабленной, Зойи, хорошо? Если повезет, мы сможем сохранить твоего ребенка в целости и сохранности до 2005 года.

Мы покидаем палату и уходим за пределы слышимости. Консультант останавливается и говорит:

– Социальные службы в курсе. Если у нее снова начнутся схватки, мы, вероятно, позволим родам продолжиться: помимо всего прочего, в отделении интенсивной терапии на данный момент есть место, и это весьма кстати, поскольку ему – это мальчик, но она пока не знает – почти наверняка потребуется лечение от синдрома абстиненции новорожденных. Кто-нибудь из вас знает вероятные симптомы?

Снова вступает Лора:

– Дрожь, неконтролируемый плач и раздражительность. Потоотделение. Похоже на симптомы абстиненции у взрослых.

– Однако у новорожденных это гораздо более неприятно видеть и слышать, и симптомы могут длиться несколько месяцев, – консультант качает головой. – Глупая девчонка. Если бы она обратилась за помощью, мы бы дали ей бупренорфин, чтобы сократить продолжительность НАС. Типичный эгоизм наркомана.[60]

Интересно, почувствовал бы он то же самое по отношению ко мне и к любому из его коллег, которые, возможно, сами употребляют наркотики, чтобы пережить день. Но нет, мы другие. Удивительно, как врачи могут ставить себя выше остальной человеческой расы, когда им это выгодно.

– Ей разрешат забрать ребенка? – интересуюсь я.

– Вы бы оставили младенца на попечение человека, который явно не в состоянии даже о себе позаботиться? – консультант качает головой. – Думаю, такое решение мог бы принять только очень храбрый социальный работник.

Я боялся курса по акушерству и гинекологии, но, к моему удивлению, он мне нравится, потому что здесь есть надежда и моменты настоящей радости. Дети не судят. Если удается понять их потребности и удовлетворить их, они реагируют с невероятной скоростью. И роженицы безумно прямолинейны.

Мне помогает Woolworth. Я разработал собственный безотказный метод преодоления своей замкнутости, когда прихожу на новую работу: я покупаю любые шоколадные конфеты, которые есть в специальном предложении – коробку конфет из темного шоколада и коробку конфет из молочного, – и в первый день несу их прямо на пост медсестер. Я также считаю важным запоминать предпочтения в чае или кофе всех тех, с кем я работаю. Когда я чувствую себя лишней деталью, я ставлю чайник и раздаю напитки, как застенчивый ребенок на вечеринке. Если я действительно в чем-то напортачил, я иду к соответствующей кофемашине в столовой и возвращаюсь нагруженный капучино и мокко.

Когда обход палат закончен, Лора следует за мной на кухню.

– Не могу поверить, что эта глупая девчонка не попыталась провести детоксикацию, как только поняла, что беременна, – говорит она, пока я выстраиваю в ряд семь кружек и добавляю необходимые пакетики чая или ложки сероватых гранул растворимого кофе. Лоре лучше не посягать на присвоение этих привилегий.

– Откуда ты знаешь, что она не пыталась?

– Любая бы постаралась как следует, не так ли, если бы была беременна?

Лора ожесточилась с тех пор, как мы поступили в медицинский колледж. Все стали жестче, кроме меня. Я пошел другим путем. Вещи, которые вообще не повлияли бы на меня и которые я едва заметил бы раньше, теперь поселяются в моей голове. Когда я пытаюсь вспомнить, то не нахожу слов. Вместо этого я вижу лица пациентов, страдающих от боли, пациентов, которые умерли.

Одна из акушерок высовывает голову из-за двери.

– Кому из вас двоих нужен пациент со сложными потребностями для вашего учебного портфолио?

Лора пожимает плечами.

– У меня уже записано целых два.

– Значит, ты, Тимми? Девушка в третьем отсеке угрожает уйти. Посиди с ней и убедись, что она этого не сделает.

Я смотрю на ряд чаев.

– Ей можно пить и принимать пищу?

– Да, чай мог бы заставить ее замолчать на некоторое время.

Я выхожу вслед за ней.

Голос Зойи эхом разносится по коридору.

– Кто-нибудь видел мои туфли? Неужели какой-то ублюдок украл их? – ее речь звучит гораздо менее приятно, чем в разговоре с консультантом.

Я протискиваюсь плечом сквозь щель в занавесках, держа по кружке в каждой руке.

– Я поищу твои туфли через минуту, Зойи. Не хочешь сначала выпить кофе или чай? У меня есть и то и другое.

Она смотрит с подозрением.

– Ты вообще кто?

– Привет. Я Тим. Я студент-медик.

– Не получится у тебя посмотреть, как я рожаю этого ребенка.

Я пожимаю плечами.

– Это справедливо. Однако предложение чего-нибудь выпить все еще в силе.

– Чай. Потом я уйду отсюда.

Я указываю на стул рядом с ее кроватью.

– Могу я спрятаться здесь с тобой ненадолго? Иначе акушерки заставят меня выносить судна.

– Они выглядят как настоящие сучки.

– На самом деле они действительно хорошо относятся к пациентам. Просто студенты-медики занимают самое низкое место в иерархии во всей больнице.

– Ниже, чем наркоманское отребье?

Я не знаю, как ответить: это то, чему нас не обучают. Я потягиваю свой кофе и размышляю, что я напишу об этой встрече. Мы должны вести учет сложных случаев и анализировать то, что узнали.

Я в основном узнаю́, что не умею вести светскую беседу.

Я оглядываю занавешенное пространство в поисках чего-нибудь, за что можно было бы зацепиться. Обычно на прикроватном столике что-то лежит: или записка «Выздоравливай!», или открытка от семьи «Поздравляем!», или книжка с кроссвордами, в которую можно погрузиться. У Зойи здесь нет никаких личных вещей. Ее тело предлагает единственные очевидные темы для разговора: как давно ты начала употреблять тяжелые наркотики? Ты причиняла себе вред в последнее время? О чем, черт возьми, ты думала, когда забеременела?

Даже я знаю, что все это не считается светской беседой.

– И что же самое ужасное ты видел с тех пор, как начал учиться на врача?

Я улыбаюсь. Почему люди все время спрашивают меня об этом?

– Ты действительно хочешь знать?

– У меня крепкий желудок.

– В прошлом году я ездил в Индию, посетил несколько клиник. В одной был мужчина с гангреной ноги. Когда медсестра сняла повязку, там оказалось больше личинок, чем плоти.

Она явно не впечатлена.

– И это все?! Я видела подобное на улицах, в этом нет ничего особенного. Я надеялась на арбалет, пронзивший чью-нибудь грудь. Или, может быть, кто-то с фейерверком в заднице.

– Велосипедный насос подойдет?

Она смеется.

– Ты пробовал накачать им пациента, чтобы тот лопнул?

– Было бы заманчиво. Возможно, это помешало бы ему в другой раз повторить свою глупость.

Лицо Зойи меняется.

– Значит, ты принимал роды?

– Сам – нет, но с тех пор, как я здесь, три раза присутствовал.

Ее руки сжимают кружку так сильно, что костяшки пальцев белеют.

– И эти роды не входят в список самых ужасных событий? – она встречается со мной глазами, затем отводит взгляд.

Она все еще напугана. Конечно, так оно и есть.

– Это может выглядеть хаотично, но… – я пытаюсь придумать, как успокоить ее, не солгав о том, что ждет впереди. – Это продуктивный хаос. Большинство вещей, которые я видел в больнице – результат того, что что-то пошло не так. Роды – другое. Человеческие тела – женские тела – созданы для этого.

Хотя именно из-за меня у моей матери началась волчанка: она не раз называла меня паразитом.

– Но все же это больно, верно?

– Они не позволят боли выйти из-под контроля.

Она прикусывает губу.

– Мой приятель сказал, что они ничего не дают, если ты употреблял, потому что ребенок и так достаточно подсел на крючок.

– Сказать честно? Я не совсем понимаю, как это работает. Но они сделают все необходимое для тебя и ребенка.

– Ты многого не знаешь, не так ли? Когда ты станешь настоящим врачом?

– В апреле у меня будут выпускные экзамены и, если я их сдам, в августе меня допустят до палат.

– Это чертовски скоро, учитывая, что ты ничего не знаешь.

Я смеюсь.

– Ну прямо сняла с языка. А чем ты занимаешься, Зойи?

– Случайные смены в пабе. Не здесь. Я уже некоторое время живу в западной части страны. Но когда я стала слишком большой, чтобы стоять, я вернулась в Брайтон.

– Ты все еще с отцом ребенка?

Она таращится на меня, и я надеюсь, что она не собирается жаловаться на то, что я задаю неуместные вопросы.

– Ну да. Он только что выскочил за шампанским и самым большим букетом красных роз, который ты когда-либо видел.

Ее голос преображается, и я улыбаюсь.

– Удивительно. Ты говоришь, как член королевской семьи.

– Да, я хотела быть актрисой. Я могу менять голос. Могу сыграть шотландских наркоманов или валлийских наркоманов из Уэ-эльса-а или американских наркоманов из группы поддержки… – она резко замолкает и смотрит вниз, на свое тело.

– Да ладно тебе, Зойи. Возможно, это станет для тебя новым началом. Я уверен, что больница могла бы помочь тебе пройти реабилитационную программу.

– Я не хочу этого. Ничего из этого. Я не хочу рожать ребенка!

Мгновенно она оказывается на грани слез. Я вспоминаю свои лекции по акушерству: она на гормональных американских горках. Может быть, ей нужно, чтобы я держал ее за руку, пока она катается на них.

– Ты не собиралась забеременеть?

Она хмурится – это лучше, чем слезы.

– Я не думала, что все будет так.

Что-то в ее тоне заставляет меня задуматься, что когда-то она действительно хотела этого ребенка.

– Расскажи мне, что случилось, Зойи. Только если ты этого хочешь, конечно.

К моему удивлению, она рассказывает. Был парень, который ей нравился, немного моложе ее. Добрее и куда менее испорченный, чем большинство наркоманов, с которыми она тусовалась. Ну или она так думала. Так что да, возможно, поначалу она не слишком расстраивалась из-за того, что забеременела.

– Я была в шоке – после всего дерьма, которое я сделала со своим телом. Когда я узнала об этом, сразу перестала употреблять – впервые появилась веская причина. Но потом…

Я жду, не зная, остановилась она из-за физической боли или из-за печали.

– Что изменилось, Зойи?

Она вздыхает.

– Когда я рассказала отцу ребенка, он взбесился. Он сказал мне… ну, вещи, которые заставили меня понять, что все это чертовски обречено. Он даже заплатил за аборт, но в последнюю минуту я сбежала. Я хотела быть правильной, вот только оказалась слишком слабой. Снова начала употреблять. В основном курить. Я ненавижу иглы, – она смотрит на катетер в своей руке. – Я просто хочу выбраться отсюда… – ее лицо искажается.

Ей нужен кто-то, кто любит ее, а не косноязычный студент вроде меня. Но я – это все, что у нее сейчас есть.

– Даже если ты не хочешь этого ребенка сейчас, ты ведь сделаешь для него все возможное, так? – я вспоминаю, что она не знает, что это мальчик. – Для него или для нее.

– Я уже все испортила. Бедняжка станет инвалидом и наркоманом, и все из-за меня.

Она снова начинает волноваться, и акушерки не будут впечатлены, если она бросится бежать прямо с катетером в сгибе руки в тот момент, пока я пытаюсь ее успокоить.

– Послушай, я еще не врач. Ты можешь рассказать мне или спросить меня о чем угодно. Я обещаю, что буду абсолютно честен с тобой.

Она насторожена.

– Что, если с отцом ребенка что-то не так?

– Он тоже принимал наркотики?

Зойи качает головой.

– Нет. Он очистился. Во всяком случае, чище меня. Я имею в виду кое-что в его крови. Его гены.

– О-о! – на прошлой неделе я повторял генетические заболевания. – Ну, мы можем унаследовать болезни или черты характера от любого из родителей. Но даже с очень серьезными заболеваниями можно справиться, если мы узнаем об этом на ранней стадии, в идеале с рождения.

Зойи молчит.

– Это то, что тебя беспокоит? Поговори со мной, Зойи.

Но я уже потерял контакт с ней из-за ее воспоминаний или ее страхов. Она начинает теребить постельное белье, и, когда она приподнимает простыню, оказывается, что ее постель пропитана влагой. Зойи смотрит на прозрачную жидкость и начинает рыдать.

– Все в порядке, Зойи. Это просто воды отходят. Я думаю, что сейчас все может произойти. Я просто пойду и позову акушерку.

Она хватает меня за руку и не отпускает.

– Не оставляй меня одну!

Акушерка рассердится, если я не пойду за ней прямо сейчас. Но на этот раз я не хочу поступать правильно. Я сажусь обратно, хватаю Зойи за руку и нажимаю кнопку вызова.

– Обещаю тебе, я никуда не уйду.

В течение следующих девятнадцати часов случаются моменты, когда я сожалею о том, что дал это обещание Зойи, но в основном я сосредоточен на ней и ее боли.

Ей кто-то нужен. Это мог быть кто угодно. На сегодня это я.

Она ругается, и ее пальцы оставляют синяки на моей руке. Я убеждаю ее, что она справится, даже когда у меня самого есть сомнения. Я спрашиваю ее каждые несколько часов, уверена ли она, что я никому не могу позвонить – другу, члену семьи, отцу ее ребенка.

Она ругается еще больше.

В перерывах между схватками мы ходим взад и вперед перед родильным отделением, и я выполняю свое другое обещание: честно отвечать на все вопросы. Она использует это против меня, как будто мы играем в одностороннюю игру в бутылочку.

Со сколькими людьми у тебя был секс?

С одним.

Вау. Сколько раз в неделю ты сейчас занимаешься этим со своей девушкой?

Один раз (не совсем правда, но я оправдываю это, говоря себе, что я округляю).

Она любовь всей твоей жизни?

Да.

А ты ее любовь?

Я колеблюсь.

– Этот вопрос лучше задать ей.

Зойи кивает.

– Она тоже врач?

– Нет. Вернее, пока нет. Она работает в службе «Скорой помощи», но…

– Ар-р-р! Началось… снова…

Акушерка осматривает Зойи, но когда она спрашивает меня, не хочу ли я взглянуть, я чувствую себя странно, словно должен пересечь невидимый барьер от студента-наблюдателя до партнера по родам.

– Валяй, – говорит Зойи. – После того, как я тут материлась и царапалась, у тебя есть шанс получить с меня хоть что-то полезное.

– Я не эксперт, но думаю, что уже скоро, – произношу я, глядя на акушерку в поисках подтверждения.

Она кивает в знак согласия.

– Ага. Зойи, из-за того, что ребенок родится немного раньше, здесь может стать довольно тесно. Возможно, студент лишний в этой палате?

– Тим никуда не уйдет. Теперь он нужен мне до самого конца.

Комната действительно начинает заполняться, пока я не остаюсь единственным, кто сосредоточен на лице Зойи. Это еще больше пугает, потому что я не вижу сам процесс родов.

– Ребенок вот-вот покажется, Зойи, просто собери всю свою энергию, чтобы ты могла тужиться изо всех сил, когда я скажу. Все в порядке?

Я держу Зойи за руку и улыбаюсь ей, не позволяя себе отвести взгляд, пока она вкладывает все свои силы в потуги.

– Ты потрясающая, Зойи, – шепчу я, и это правда.

Один раз она вскрикивает, и акушерка говорит:

– Я вижу головку ребенка, так что подожди… Последний рывок, прямо сейчас, милая, давай… и все, вот и малыш… это мальчик, Зойи, твой маленький мальчик, и он красавец!

Мы все ждем момента, который будет означать, что все в порядке: момента, когда ребенок наберет в грудь воздух и издаст свой первый крик. Я не прерываю зрительный контакт даже сейчас, хотя это занимает так много времени…

– Мы только что перерезали пуповину, Зойи, и бригада осматривает твоего ребенка. Ты отлично справилась!

Я слышу напряженность в их голосах и улавливаю странное слово, значения которого, надеюсь, Зойи не понимает.

– Почему он не кричит? – глаза Зойи широко раскрыты от боли, шока и страха, и мне требуются все силы, какие только есть, чтобы не показать, что я тоже боюсь за ее ребенка. – Он должен был закричать!

Акушерка говорит:

– Зойи, твоему ребенку нужна помощь с дыханием, для этого они используют аппарат, а это значит, что он пока не может кричать. Но мы позволим тебе увидеть его, как только появится возможность.

Зойи начинает рыдать, но я единственный, кто ее утешает. Все остальные сосредоточены на новой жизни.

– Я убила его, – бормочет она мне, – так ведь? Я убила своего сына еще до того, как он родился!

Что мне ответить? Она, употребляя наркотики, почти наверняка повлияла на шансы младенца выжить.

– Зойи… просто подожди. Врачи делают все, что в их силах…

Раздается крик. Это не гневный протест здорового ребенка, а странный пронзительный звук. Но это крик.

– Он жив, Зойи, – выдыхаю я.

И бригада отделения интенсивной терапии укладывает мальчика в кроватку с подогревом, но, прежде чем выкатить ее, они останавливаются, чтобы Зойи могла посмотреть. У него поразительная копна темных волос, полноценное тело, хотя крошечное и худое. Опухшие глаза плотно закрыты.

– Это мой?.. – тупо спрашивает Зойи.

– Ты сможешь разглядеть его как следует попозже, – произносит акушерка. – Прямо сейчас бригада присмотрит за ним, а мы будем присматривать за тобой.

Я остаюсь до выхода плаценты, и Зойи забирают в палату.

– Ты вернешься и навестишь меня? – спрашивает она.

– Постараюсь, – отвечаю я, хотя на Рождество у меня должен быть выходной. Мое настроение немного поднимается в предвкушении сюрпризов, которые я запланировал для Керри в перерывах между ее сменами. К тому времени, как я вернусь в больницу, Зойи, вероятно, уже выпишут, хотя ее мальчика продержат здесь несколько недель, может быть, месяцев. И даже когда он будет готов уехать, я не думаю, что он вернется домой к своей матери. Если у нее вообще есть дом.

Когда я иду по сверкающим тротуарам, мое дыхание конденсируется в морозном воздухе. Рядом со мной притормаживает такси, и меня так и подмывает сесть, но мы находимся в режиме строжайшей экономии, откладывая все на то время, когда Керри перестанет зарабатывать и мы попытаемся существовать на мою зарплату интерна.

Эйфория улетучивается. Должен ли я был надавить на Зойи сильнее, попытаться выяснить, в чем заключалась генетическая проблема или, по крайней мере, передать эту информацию моим наставникам?

Только мысль о том, что я заберусь в теплую постель рядом с Керри, дает мне силы переставлять ноги. Но, войдя в холодное бунгало, я не обнаруживаю ее.

Должно быть, я перепутал ее смены.

Шок от ледяных простыней подобен пощечине, и теперь мой разум начинает метаться от мыслей о том, что будет с Зойи и ее ребенком, к тому, что будет со мной.

Могу ли я спать без чего-либо успокоительного? Сделать сегодняшний день Нулевым Днем. Даже Зойи пыталась оставаться чистой ради своего ребенка, но все в команде осуждали ее за то, что она не смогла окончательно отказаться от наркотиков.

В чем мое чертово оправдание?

У меня есть гораздо больше, чем у нее: мой мозг, дом, любящая невеста, поддерживающая мать, перспектива успешной карьеры, которая всего через несколько месяцев наконец станет реальностью.

Сейчас я стараюсь не использовать наркоту так часто, но она по-прежнему остается моим запасным вариантом, бодрящим, успокаивающим, снотворным. В те недели, когда я сдаюсь, я держусь подальше от «Анонимных наркоманов».

Но я знаю, что могу обойтись и что жизнь без наркотиков лучше. После Индии, где я не принимал ничего сильнее имодиума, все встало на свои места впервые со времен Sixth Form. Я вернулся домой с целями, уверенностью в себе и с девушкой, которая согласилась выйти за меня замуж. Все это произошло потому, что я вернулся домой чистым.

Так что я снова чувствую себя грязным, когда принимаю диазепам и лежу, ожидая, когда он подействует. 2005 год будет другим. Должен быть.

25 декабря 2004 года

36. Джоэл

Я влюблен по уши и считаю часы до окончания смены Керри.

Летом моя мама устроила в нашем доме фотосессию для специального праздничного мероприятия интерьерного журнала, и частью сделки было то, что она получила гирлянды, сделанные из лучшей скандинавской брусники, высушенной вручную эскимосами – или что-то в этом роде. Мы с папой единодушно посмеивались над этим.

Но я положил одну из них в свой рюкзак вместе с бутылкой безалкогольного шампанского. В киноверсии сегодняшнего дня я собираюсь подарить их розовощекой Керри в наушниках, пока на берегу моря фотогенично падает снег.

В действительности, когда я жду у диспетчерской «Скорой помощи», погода туманная и серая. Но кое-что я представлял себе правильно. Сразу после семи Керри выходит из здания вместе с коллегой. Она поднимает глаза и, когда видит меня, ее глаза расширяются, а щеки становятся пунцовыми.

Она что-то говорит идущей рядом женщине, но ее взгляд не отрывается от моего лица, и она направляется, а затем бежит ко мне. Мы целуемся так, будто прошли недели с тех пор, как мы видели друг друга в последний раз, хотя прошло меньше двадцати четырех часов.

– Эй, вы двое, снимите номер! – кричит коллега, смеясь. – Счастливого Рождества, Керри. Увидимся сегодня вечером, если сможешь оторваться.

Керри не отвечает. Такое чувство, что здесь только мы вдвоем. Мы целуемся и целуемся, я не знаю, длится это две минуты, или десять, или…

Она отстраняется, и мое сердце, кажется, останавливается. Боже, она прекрасна.

– Я не хочу идти домой, – шепчет она.

– Хорошо, потому что тебе не нужно этого делать.

Ладно, ей придется. Но чуть позже. Тим ждет дома с праздничным бранчем-«сюрпризом», она видела шампанское в гараже. Несмотря на то, что она решила уйти от него, она не хочет делать это в Рождество. Слишком жестоко.

Мне не кажется менее жестоким сообщить ему об этом в день подарков, но Керри не поддается на уговоры. Поцелуй в моей машине после встречи с Coasters прорвался сквозь всю ложь, которую мы говорили друг другу.

Ну, почти. И несмотря на то, что я хотел бы рассказать Керри о своей ошибке с Зойи, сейчас уже слишком поздно. Никто больше не знает об аборте, и я не могу позволить этому разрушить мое будущее.

Я бегу, и Керри бежит за мной, хватаясь за нелепую гирлянду, которую я обернул вокруг талии. Мы направляемся к набережной, как это всегда делают брайтонские дети. На пляже группа морских пловцов собирается у береговой линии, готовясь к ежегодному рождественскому заплыву.

– Как тебе? – интересуюсь я.

Керри качает головой.

– Ни за что. Но… – она выразительно смотрит в сторону Дворцового пирса.

– Он закрыт на Рождество.

– Тем лучше, – она бежит к заграждениям мимо закрытых ставнями киосков с хот-догами и сахарной ватой. Пока я раздумываю, она поворачивает вправо. И исчезает.

Я иду к проходу.

– Давай, ты можешь проскользнуть сюда… – она протягивает руку и помогает мне пролезть через узкую щель. Я никогда раньше не видел пирс совершенно пустым. Керри, пританцовывая, двигается взад-вперед по дощатому настилу. Я догоняю ее, набрасываю на нее лассо из гирлянды и обнимаю. Я целую ее, а между досками под нашими ногами – гладкое серо-зеленое море. Вдалеке головы безумных морских пловцов в шапочках подпрыгивают на волнах, точно мячи.

Я наливаю шампанское в пластиковые стаканчики. Мы пьем его, глядя на Хов и Шорхэм, а за ними – край света. Нам по двадцать два года. Мы совершали ошибки. Нет, я совершал ошибки, ужасные ошибки, но я не должен быть вечно наказан за них.

– Поцелуй меня еще раз, пожалуйста, – просит она.

Я поворачиваю ее лицо к себе, и на этот раз это киношный поцелуй, нежный и медленный, оправдывающий изменения, которые за ним последуют.

– Я должна идти, – с сожалением произносит она.

– Завтра все начнется сначала.

Она вздрагивает, как будто уже проигрывает эту сцену в уме.

– Это будет неприятно – разорвать отношения после стольких лет. Я была с Тимом… три четверти своей жизни, если считать, как долго мы были друзьями…

– Чем дольше ты будешь оттягивать, тем сложнее тебе будет.

– Ты прав, – она берет меня за руку, и мы идем обратно к турникетам на пирсе. Она перелезает первой и снова протягивает мне руку, чтобы помочь. Пересекая эту границу, мы возвращаемся к реальной жизни, но всего лишь на двадцать четыре часа.

Мы целуемся в последний раз, прислонившись к бирюзовым перилам, затем я смотрю, как она уходит.

Наше счастливое будущее уже в поле зрения.

Мой телефон звонит, когда мама пытается насильно накормить меня второй порцией рождественского безалкогольного пудинга. Он отвратительный.

Я ожидаю, что на дисплее появится надпись «ЗВОНИТ КЕРРИ», но там – «Неизвестный номер», и мелодия звонка проходит сквозь меня, словно электрошок.

Мама хмурится.

– Наверное, Ант, – предполагаю я. – Извини, я на минутку.

Я выхожу в холл. Снаружи темно, но на десятифутовом дереве мерцают огоньки. Мама снова собирается устроить полноценную новогоднюю вечеринку. Я надеюсь, что смогу уговорить Керри приехать…

– Здравствуйте, это мистер Джоэл Гринуэй?

Женский голос: жесткий, официальный.

Пожалуйста, пожалуйста, только бы ничего не случилось с Керри!

– Да.

– Это из окружной больницы.

Кровь приливает к моей голове. Мое сердце колотится.

– В чем дело? Говорите!

На заднем плане я слышу крики чаек. Это звучит странно.

– Ха, Джоэл, ты повелся! – смех, который следует за этим, знако́м и пугает.

– Зойи? Ты больна? Или это какой-то розыгрыш?

– Нет, я не больна. Я счастлива, счастлива, счастлива!

– Ты на чем-то сидишь?

– Я сижу на… любви. И у меня есть для тебя потрясающие рождественские новости. Знаешь, что? Ты папочка!

Гирлянды на елке ослепительно яркие, и мне становится трудно дышать.

– Послушай, Зойи, я знаю, что это время года, должно быть, тяжелое для тебя, особенно после всего, что произошло между нами, но, пожалуйста, не нужно этих дурацких шуток.

Она снова смеется. Чайки звучат как брайтонские чайки, но я полагаю, что она может быть где угодно.

– Это не шутка. Кто у нас папочка? Ты у нас папочка! Он родился на пять недель раньше срока, и у него твои глаза. Но, к счастью, сердце – мое, потому что бьется как положено. В любом случае я не уверена, что у тебя когда-либо было сердце.

Я снова пытаюсь дышать или говорить, но ничего не выходит.

– Разве ты не хочешь поздравить меня?

– Ты серьезно? – мой голос звучит как шепот.

– Да. Ваш сын родился 23 декабря. Мать и ребенок чувствуют себя хорошо. Или как минимум у нас все получилось.

– Значит, ты не…

– Избавилась от него? Нет. Пошла в клинику, однако передумала, когда мне дали бланк согласия. Но деньги, которые ты мне дал, помогли мне уехать, спасибо за это.

Мой мозг не может это переварить. Я отец.

– Он… В порядке? На самом деле? – не то чтобы это что-то значило. Я был в порядке семнадцать лет, прежде чем умер.

Она не отвечает.

– Где ты? Все это звучит впечатляюще.

– Празднуем, – но ее голос немного дрожит, и я чувствую, что это еще не все.

– Ты с ребенком? На пять недель раньше срока – это плохо, не так ли?

– Ты не можешь вешать это на меня, придурок. Да, я употребляла, но можешь ли ты винить меня после того, что наговорил мне?

Я сажусь на мраморную ступеньку, закрываю глаза.

– Ребенок родился зависимым, – это не вопрос.

К пронзительному крику чаек присоединяется тихое поскуливание. Я знаю, как плачет Зойи. Это невыносимо.

– Зойи, где ты? Я могу приехать и забрать тебя.

– Нет. Слишком поздно. Ты никогда его не увидишь. Он в каком-то специальном подразделении, и они говорят, что его у меня, скорее всего, отберут. Я буду драться, но, если я проиграю, возможно, его отправят в хорошую семью, – ее голос напрягается при слове «семья», и, несмотря на эту чудовищную ситуацию и ее ложь, мне жаль, что ее попытка создать собственную семью закончилась таким образом.

– Зойи, подожди, мы можем разобраться с этим…

Но она бросает трубку.

Острый край мраморной ступеньки упирается мне в икры. Меня тошнит от запаха комнатных ароматизаторов – инжира и граната. Я кричу своим родителям:

– Я должен выйти, но это не наркотики, обещаю, что это не наркотики.

И я еду к набережной, хотя знаю, что, скорее всего, ее нет в Брайтоне. Даже если она там, я не найду ее, потому что знаю: Зойи обладает способностью ускользать, словно призрак, точно так же, как она сделала это раньше.

26 декабря 2004 года

37. Керри

С тех пор как я вчера ушла от Джоэла, каждая минута казалась мне часом.

Даже смена затянулась, несмотря на происшествия в день подарков, из-за которых линии заняты постоянно: ожоги от соуса, передозировки, а также падения и переломы костей, пришедшие вместе со снегом и льдом.

Хотя дома – еще хуже. Рождественский ужин на троих был невыносим! Вкус Джоэла все еще оставался на моих губах, трепет от нашей договоренности лишал меня аппетита. Что еще хуже, Тим и Элейн, похоже, условились казаться как можно более веселыми, доставали хлопушки и открывали подарки с восторгом, какой можно было бы ожидать от праздничного выпуска «Только дураки и лошади».

Убирая со стола, я попыталась представить бунгало без себя. И не смогла.

Однако у нас с Тимом было четыре года, чтобы придумать способ сделать друг друга счастливыми. После августа были моменты, когда я думала, что мы справились с этим, но я обманывала себя…

– Почти закончили, – говорит Мо, протягивая мне кофе. – Я планирую провести следующую неделю в коме от бейлиса и коньячного соуса. А ты?

– Почти так же.

Я собираюсь все сказать Тиму сегодня днем: отведу его в паб и куплю нам обоим по двойному шоту, чтобы набраться смелости пройти через это. Нет никакого способа узнать, как он отреагирует.

С облегчением?

Я написала маме о том, что, возможно, захочу остаться у них на ночь. Чего я действительно хочу, так это немедленно отправиться к Джоэлу, но я этого не заслуживаю после того, как разобью сердце Тиму.

Спешка ни к чему. Скоро у нас с Джоэлом будет столько времени, сколько нам нужно, чтобы наслаждаться обществом друг друга. Вернулась я – прежняя, но более мудрая, более благодарная, более уверенная, чем когда-либо, в том, чего я хочу и в чем нуждаюсь.

Когда мы выходим из здания, от холодного ветра у меня болят зубы, а глаза слезятся.

– Ого, – произносит Мо. – Он опять здесь.

Я поднимаю глаза и вижу Джоэла, стоящего на тротуаре, и снова чувствую прилив тепла, наполняющего меня с головы до ног.

Разве что… он выглядит странно. Сгорбился. И его лицо не меняется, когда он видит меня. Словно он смотрит прямо сквозь меня.

Мо коротко обнимает меня.

– С Новым годом, милая. Увидимся в две тысячи пятом!

Я не двигаюсь. Что-то не так, и я не хочу знать, что именно. Даже просто делая шаг навстречу, я могу ускорить наступление чего-то плохого.

– Керри…

– Ты передумал?

Он хмурится.

– Нет. Но я должен тебе кое-что сказать.

Мы не прикасаемся друг к другу, но я хочу поцеловать его, чтобы он не сказал ничего такого, что могло бы разрушить чары.

– Давай уйдем с холода, – говорит он, и я следую за ним прочь от моря и вверх по переулку. Он останавливается возле неприглядного паба. – Ты когда-нибудь была здесь?

Он как противоположность ТАРДИС: внутри меньше, чем снаружи, оформлен в кровавых тонах и обставлен искусственным красным деревом.

– Кофе или что-нибудь покрепче? – спрашивает он.

– Все, что, по-твоему, мне понадобится.

Он идет к бару, а я нахожу темный угол. Он приносит кока-колу для себя и бокал белого вина для меня. Я дрожу. Что бы это ни было, я не хочу знать.

– Вчера я узнал кое-что странное. Это не должно повлиять на нас, но мы обещали, что будем честны друг с другом, верно?

– Все настолько серьезно? – я делаю глоток вина. Я люблю Джоэла, несмотря на все его недостатки, и не могу представить себе ничего, что перевернуло бы это чувство с ног на голову.

– У меня есть ребенок.

Я пристально смотрю на него. Должно быть, я ослышалась.

– Прости, у тебя что?

– Ребенок. Я надеялся, что она сделала аборт, но… – он берет свой стакан и пьет, и на мгновение я задумываюсь, нет ли в нем водки. – Нет. Надеялся – это неправильное слово, – он хмурится.

– У тебя есть ребенок, от которого, как ты надеялся, избавились? – я закрываю глаза, чтобы не видеть его лица, и пытаюсь разобраться в словах самостоятельно. Затем снова открываю. – Давай с самого начала. С кем?

– Одна из девушек, с которыми я раньше тусовался. Ты ее не знаешь. Ее зовут Зойи.

Кусочек мозаики встает на место.

– Она была тогда на пляже! Когда сгорел пирс. Зойи – через и краткое.

Я с трудом могу вспомнить ее. Наркоманка: тощая, болезненная и разбитая. Не такую мать вы бы пожелали ребенку, как бы сочувственно ни относились к причинам употребления наркотиков.

– Сколько ему лет?

Джоэл не поднимает взгляд.

– Ребенок родился три дня назад.

– Серьезно?

Я хочу нажать на перемотку, потому что прямо сейчас жизнь, кажется, настигает меня.

– У нас с Зойи это длилось всего пару месяцев. Я тогда был чист, и она тоже, и мне показалось, что мы можем попробовать наслаждаться жизнью. Мы всегда предохранялись, но… Я не знаю, сделала ли она что-то с презервативом или…

– Ты имеешь в виду, подстроила тебе банальную ловушку?

Он выдыхает.

– Я ее не виню. Она была действительно взволнована, когда сообщила мне. Словно мы и впрямь собирались жить долго и счастливо. Никто из моих друзей-наркоманов не знал о моем ИКД или остановках сердца.

Я делаю глоток вина, и у него неприятный привкус, как у тухлого яйца.

– Как она могла не знать? Ты занимался с ней сексом!

– Всего несколько раз. И всегда был в футболке. Я не хотел, чтобы она знала обо мне все. Это должно было стать просто веселым времяпрепровождением… – он смотрит на меня, его глаза умоляют о понимании, на которое я не способна. – Когда она сказала мне, что беременна, я рассказал ей о риске, о том, что у меня генетическое заболевание.

– Ты не знаешь, что было причиной.

– Нет, но даже малейший шанс передать его дальше – это слишком много. Ты понимаешь это, не так ли, Керри? Я отвез ее на аборт, дал ей денег, но, видимо, она передумала.

Я делаю расчеты в своей голове.

– Так когда это было? В марте? Но если ты был чист, как получилось, что я нашла тебя в притоне два месяца спустя?

– Потому что мне было хреново из-за Зойи. Она была уязвима, а я позволил ей влюбиться в меня, хотя никогда не испытывал к ней чувств. Она хотела ребенка, и я чувствовал себя полным дерьмом из-за того, что заставил ее сделать аборт.

– Вот только она не сделала, – тихо говорю я. Мне нужно время, чтобы обдумать это.

Во мне тут же пробуждается желание все исправить. Я не планировала становиться мачехой, но если дело лишь в этом – я слишком сильно люблю Джоэла, чтобы отвергнуть его за то, о чем он даже не подозревал.

– Когда ты узнал?

– Она позвонила мне вчера днем. Сообщила, что ребенок родился на пять недель раньше срока, но они посчитали, что, вероятно, все будет в порядке. Он, я имею в виду. Это мальчик.

Мне уже интересно, как выглядит малыш.

– Ты его уже видел?

Он качает головой.

– Нет. Зойи не хочет, и я думаю, так будет проще для всех нас. Это вообще не должно влиять на наши отношения.

– Ты ведь не серьезно?

– Произошедшее ничего не меняет, Керри. Это был выбор Зойи, а не мой, так что я не понимаю, зачем мне вмешиваться. Мы должны сосредоточиться на наших планах, верно? – он достает свой телефон. – Я присматривался к съемным квартирам, думаю, последнее, что нам нужно – это жить в берлоге…

Я отшатываюсь.

– У тебя есть ребенок, Джоэл. Сын. Разве ты не хочешь знать, какой он, как он?

Джоэл пожимает плечами.

– Послушай, я сказал тебе только для того, чтобы между нами не было секретов. На самом деле в этом нет ничего особенного. Дети часто растут без своих отцов. Посмотри на Тима…

– Не надо втягивать Тима.

– Извини. Оплошал. Я просто думаю, что мы должны сосредоточиться на нашем будущем. Ты и я, вместе, после всего, что было.

Я совсем не так представляла наше будущее.

Джоэл не тот, за кого я его принимала.

– Ты и я… – повторяю я.

– Да ладно тебе, это я должен быть в шоке, Керри. Я вообще не представляю, где она родила ребенка. Насколько я ее знаю, это могло быть и в Тимбукту. Я даже не в курсе, как зовут пацана, – он подносит колу к губам, затем снова ставит ее на стол. – Черт, мне это не нужно, мне нужна нормальная выпивка.

– Да, точно. Это действительно поможет. Знаешь, ты не заслуживаешь ребенка, ты жалок, – я отодвигаю свой стул, не в силах больше находиться с ним в одном помещении. – Я думала, ты изменился. Я действительно думала, что ты повзрослел, начал понимать, что в мире есть трагедии посерьезнее, чем твое больное сердце и потерянная карьера. Но нет, ты стал еще хуже.

– Керри, подожди!

Мои ноги словно налиты свинцом, когда я направляюсь к двери, но я сознаю, что хочу сказать еще кое-что напоследок, и возвращаюсь к нашему столику.

– На всякий случай, если у тебя есть какие-то сомнения: я больше не хочу о тебе слышать, хорошо?!

На этот раз я поворачиваюсь и ухожу, не оглядываясь. Я вздрагиваю от холода и бегу вверх по улице, чтобы поймать такси и вернуться в бунгало к той жизни, которая у меня уже есть. И притворяюсь, что это порыв ветра заставил мои глаза наполниться слезами.

Тим раскошелился в канун Нового года. Он ведет меня на ужин с танцами в Metropol. Он действительно красив в своем смокинге, и когда часы бьют полночь, я целую его, потому что по-своему люблю, а он по-своему любит меня. Я усвоила урок. Снова. Страсть – отстой. Дружба победила.

Еще один год. Время начать сначала.

Руководство по цепочке выживания: Часть третья

Остановка сердца обычно является электрической проблемой, и для ее устранения требуется электричество.

Искусственное дыхание помогает сохранить мозг и другие органы живыми. НО следующий шаг – нанести сердцу удар электрическим током. Это останавливает его – как нажатие кнопки сброса, – чтобы попытаться снова заставить его биться нормально.

Вы наверняка видели это по телевизору, обычно в сериалах про больницы. Разряды продолжаются, все СТОЯТ НА МЕСТЕ, а пациент дергается, и все ждут этого звука на мониторе, означающего возвращение сердцебиения. Это называется дефибрилляцией.

Но вам необязательно быть медиком или находиться в больнице, чтобы пользоваться дефибриллятором. Эти спасательные машины теперь можно найти в тысячах общественных мест: на вокзалах, в магазинах, школах и даже в пабах. И они работают автоматически. Они делают всю работу за вас, вычисляя, нужен ли разряд, и доставляя его. Опять же, чем раньше вы это сделаете, тем выше шансы человека.

Оператор 999 сообщит вам, где находится ближайшее устройство. Но не прекращайте искусственное дыхание.

Ссылка 3 означает «Как можно скорее доставить к пациенту дефибриллятор» – независимо от того, сами ли вы его используете, или бригада «Скорой помощи» привезет свой.

Каждая минута по-прежнему на счету.

1 января 2005 года

38. Джоэл

Сегодня мне пять лет.

Прошло пять лет с тех пор, как меня выдернули обратно после восемнадцатиминутной смерти. Пять лет с тех пор, как единственная женщина, которую я когда-либо любил, вдохнула воздух в мои мертвые легкие.

А еще это десятый день пребывания на планете моего сына.

Почему я не чувствую того, что должен чувствовать к этому новому человеку, моей плоти и крови? Керри посмотрела на меня, как на зомби, когда я сказал ей, что не хочу этого ребенка.

Возможно, я такой и есть – бесчувственный монстр, который не заслуживает ничего хорошего.

Я встаю с дивана, чтобы пойти к мини-холодильнику за пивом. К черту все! Я не пил с тех пор, как прошел летом детоксикацию, но сейчас я намерен напиться…

Я ловлю свое отражение в зеркале. «Ты действительно хочешь это сделать?» – кажется, говорит оно. Я отворачиваюсь.

Через окно кабинета я вижу маму у двустворчатых дверей, ведущих из кухни. Она смотрит на меня, ее лицо искажено беспокойством. Вот что значит быть родителем. Мне двадцать два года, а она все еще боится того, что я сделаю дальше.

Неудивительно, что я этого не хочу.

Мое отражение все еще там, в зеркале над холодильником. Я подхожу ближе, смотрю в свои собственные глаза. Есть ли у меня вообще душа?

Интересно, у него действительно мои глаза, как сказала Зойи?

Бутылка холодит мне ладонь. Крышка отскакивает со вздохом. Я снова сажусь на диван и чувствую запах дрожжей.

Десять дней от роду.

Я даже не знаю, насколько он большой и что он уже может, а что нет.

Не мое дело.

Я подношу пиво к губам. Меня тошнит от этого запаха. Я не хочу возвращаться к тому, каким я был.

Родив ребенка, Зойи отобрала у меня право выбора. Но должна ли она решать, иметь ему отца или не иметь? Я знаю, какой тяжелой была ее жизнь, но это делает ее еще менее способной принимать правильные решения от имени своего беззащитного сына.

Нашего беззащитного сына.

Я швыряю бутылку через всю комнату, но она даже не разбивается, а просто заливает пивом деревянную стену.

Страх – недостаточно хорошее оправдание для меня, чтобы подвести этого ребенка.

Второго января я добираюсь до здания социальной службы незадолго до восьми утра. Их веб-страница сообщает, что они открываются в девять, а это означает, что придется целый час ждать снаружи, но это стоило сделать ради того, чтобы быть первым в очереди.

Несмотря на то, что я никогда не хотел ребенка, сейчас все изменилось. Пять лет назад я вернулся к жизни и, возможно, именно поэтому не хочу больше терять время.

Ожидая, я притоптываю, чтобы согреться, прокручивая в голове то, что собираюсь сказать. Эти слова заставляют меня ощущать себя подонком, коим я, собственно, и являюсь, но, как бы то ни было, сказать-то я намереваюсь правду.

Когда они открывают двери, рождественские украшения все еще безвольно свисают с потолка и стойки регистрации, и в воздухе витает слабый запах соснового освежителя воздуха и сахарного тростника. Две женщины за стойкой хихикают, делясь праздничными сплетнями, и выглядят слегка расстроенными из-за того, что их прервал посетитель. Клиент. Кем бы я ни был.

У меня нет никакой информации.

– С Новым годом, – мямлю я в жалкой попытке смягчить их. – Не знаю, туда ли я пришел, но мне нужно спросить о ребенке.

Старшая перестает смеяться: ее очки в красной оправе делают ее немного похожей на Су Поллард, но в ее хмуром взгляде нет и намека на «[61] Привет-привет!»[62].

– Что именно спросить?

– Я… У моего… моей бывшей подружки родился ребенок, и я хочу… увидеться.

– Вы хотите, чтобы мы помогли вам увидеться с вашей бывшей девушкой?

Она притворяется, что не понимает?

– Нет, с ребенком. Его мама принимает наркотики, так что я думаю, что ваша служба наверняка будет задействована.

Женщина вздыхает.

– Как зовут вашу девушку? Я не имею права раскрыть никакой личной информации, но могу назначить вам встречу с сотрудником, который может проконсультировать.

– Ее зовут Зойи.

Она поднимает взгляд от карточки, на которой пишет, и ждет.

– Зойи, а дальше? – в конце концов подсказывает она.

– Дело в том, что… у нас были не те отношения, чтобы интересоваться фамилией.

Ее брови приподнимаются. Готовясь к этому визиту, я тщательно подбирал одежду, чтобы выглядеть более взрослым, чем я себя ощущаю, но теперь я чувствую себя глупым ребенком.

Позади меня открывается входная дверь, и девочка-подросток пытается завезти внутрь двухместную коляску. Я хочу помочь, но не знаю, как это сделать, и она посмеивается надо мной, а когда я поворачиваюсь обратно, секретарша смотрит на меня взглядом «что я вам говорила».

– Дата и место рождения? – спрашивает она резким тоном.

Я открываю рот, довольный тем, что могу ответить хоть на что-то:

– 2 августа 1982 года. Окружная больница.

На этот раз ее вздох чуть не сдувает стопку листовок со стола.

– Ребенка, не ваша.

Вот черт!

– Хм… 23 декабря. Пять дней назад. Это мальчик, но я не знаю, где он родился. Хотя, возможно, в Брайтоне.

Не-Су-Поллард поворачивается к своей коллеге и говорит:

– Я уже жалею, что встала с постели этим утром.

Затем обращается ко мне:

– Полагаю, ваше имя не указано в свидетельстве о рождении?

– Я без понятия.

– Здесь не чертово «Детективное агентство № 1»! Я ничего не смогу сделать, если вы не дадите мне больше информации.

Я делаю глубокий вдох. Возможно, это мой последний шанс привлечь женщину на свою сторону.

– Простите, я понимаю, что все это звучит безумно. Но я даже не знал, что стал отцом, пока несколько дней назад не позвонила моя бывшая. Она… беззащитна. Не в силах позаботиться о себе, не говоря уже о ребенке.

К этому времени прибыла еще пара клиентов. У меня целая аудитория, все женщины.

– Я не говорю, что буду лучше, чем она. Но дети хотят знать, кто их родители, не так ли? Я хочу быть рядом, если я ему понадоблюсь.

В комнате становится очень тихо. Даже младенцы в коляске перестали плакать.

– Послушай, милый, все не так просто… – ее голос теперь мягче, более материнский. – Если твоя бывшая будет бороться, тогда социальная служба решит, что лучше для ребенка. Но это не обязательно будешь ты.

Я знаю это из исследования, которое провел в интернете, но тем не менее это кажется абсолютно безапелляционным сейчас, когда исходит от кого-то, обладающего властью.

– Я должен попытаться. Не так ли?

– Эй, дай ему шанс! – произносит девочка-подросток позади меня. – Большинству отцов насрать на своих детей.

Не-Су-Поллард роется в ящике стола и достает брошюру о родительских правах.

– Там на обороте есть номер, – она переворачивает брошюру, обводит что-то шариковой ручкой. – Тут телефон доверия. Это нормальная компания, лучше, чем психи, которые одеваются, как Человек-паук. Они помогут тебе разобраться с юридическими вопросами. Если это то, чего ты действительно хочешь.

Я киваю.

– У тебя есть деньги? Или возможность их раздобыть?

– Вроде бы.

– Они не обязательно понадобятся, но… это может помочь. В любом случае будет нелегко.

Я беру брошюру.

– Наверное, и не должно быть. Спасибо.

Когда я разворачиваюсь, чтобы уйти, девушка с коляской подмигивает мне:

– Если не найдешь своего настоящего ребенка, пожалуйста, сыграй роль папочки для этих двоих.

Я смотрю на них сверху вниз: ребенок побольше и ребенок поменьше. Я даже не могу угадать их возраст, не говоря уже о том, как их кормить, успокаивать или играть с ними. О чем я думаю, что я делаю?!

Я слабо улыбаюсь.

– Они замечательные.

Девушка кивает:

– Временами так и есть. Удачи.

Идя домой из офиса социальной службы, я осознаю одну вещь: если мне нужны деньги, чтобы бороться, я должен все рассказать своим родителям. Мама по-прежнему злится, потому что я не смог присутствовать на ее вечеринке. Папа отсиживается в своем кабинете, работая над новыми идеями, которые никогда не будут реализованы.

Я приглашаю их на кухню. Заваривая большой чайник чая, пытаюсь представить, что в комнате с нами ребенок, измазанные пальчики тычутся в розетки, крошечная ручка тянется к проводу чайника. Смогу ли я действительно обезопасить маленького человечка?

Мои родители настороженно смотрят друг на друга через кухонный островок. Я всегда считал, что их брак не распался только потому, что мама очень часто уезжала. Но я изменил свое мнение. Теперь я думаю, что постоянная борьба за меня – сначала за то, чтобы вывести меня на вершину в футболе, а позже за то, чтобы я не умер – скрепила их вместе другим, немного более здоровым способом.

Что ж, приступим.

– Это стало шоком и для меня. Я отец. У меня есть ребенок. И я хочу быть частью его жизни.

Папа делает вдох с полуприсвистом. Мамин рот открывается, но она ничего не произносит. Линетт Гринуэй, которая никогда, никогда не теряла присутствия духа в прямом эфире, не находит слов.

– Я узнал об этом всего несколько дней назад. На Рождество, помните? Я еще выбежал из дома… Я не знаю его имени, но он родился 23 декабря.

– Господи! – стонет мама.

– Я даже не знал, что у тебя есть девушка, – бормочет папа.

Мама бросает на него испепеляющий взгляд, означающий: как же мало ты на него обращаешь внимания! Вот только она тоже не знала.

– Его мать зовут Зойи. Она… в общем, я раньше с ней тусовался. Когда все было сложно.

– Она наркоманка?! – ужасается мама.

Внезапно я чувствую потребность защитить Зойи.

– Она употребляла время от времени, и я тоже. Но когда мы были вместе… ну, то есть когда был зачат ребенок, мы оба были чисты.

– Ты знал об этом? – интересуется папа.

– Она должна была сделать аборт. Я дал ей денег.

– Мы все понимаем, на что пошли эти деньги.

– Мам, ты ее не знаешь.

– Эта девушка пошла дальше и родила ребенка, которого ты не хотел. Да, я понимаю, почему ты защищаешь ее, а не меня.

Папа протягивает руку через мрамор, чтобы коснуться маминой ладони.

– Линетт, это мать нашего… ну, нашего внука. Которого наш сын, похоже, не хотел.

– Это не так! Я беспокоился о… – я прикасаюсь к месту с левой стороны моей грудной клетки, где под кожей находится мой ИКД, – …о том, что ребенок унаследует то, что заставило меня нуждаться в этом.

– Нет никаких доказательств, что ты унаследовал это, – огрызается мама.

– Вот именно, – подхватывает мой отец. Это одна из немногих вещей, в которых они сходятся во мнении: то, что случилось со мной, не могло быть заслугой ни одного из них.

На мгновение я хочу развернуться и уйти. Вот только сейчас они мне нужны, может быть, больше, чем когда-либо.

– Пожалуйста, просто послушайте. Она позвонила мне, сказала, что родила ребенка. Я просмотрел даты, и да, он родился раньше, но всего на несколько недель. Возможно, Зойи снова начала принимать… наркотики после того, как мы расстались.

Я имею в виду тяжелые наркотики. Мои родители никогда прямо не спрашивали, что я принимал, когда был на самом дне, и думаю, что даже сейчас они, вероятно, все еще отрицают, что я сидел на чем-то более серьезном, чем порошок и колеса, которые в определенной степени являются нормой в их мире.

– Зойи… – моя мама пытается принять ситуацию. – Мне всегда нравилось это имя. Я думаю, что это означает жизнь…

Папа перебивает ее:

– Итак, ребенок. Где, черт возьми, он сейчас?!

– Я не знаю, где он родился. Она позвонила мне ради того, чтобы сказать, что у меня есть сын, которого я никогда не увижу.

Мама и папа смотрят друг на друга, и я вижу, как между ними мелькает мимолетная искра солидарности.

– Ну, мы же этого не позволим, правда, бабушка? – говорит мой отец, и я ожидаю, что она влепит ему пощечину, но вместо этого она сжимает его руку и мою.

– Ты хочешь, чтобы он был в твоей жизни, Джоэл? – уточняет она.

– Я читал о том, что это значит. Это может дорого мне стоить. Наружу может вылезти то, что ты не захочешь слышать. Вещи, которыми я действительно не горжусь.

Мама оглядывает комнату с дизайнерской бытовой техникой и двухэтажным стеклянным атриумом.

– Мы любим тебя. Мы сделаем все, что потребуется.

Это требует денег и бо́льшей решимости, чем есть у каждого из нас в отдельности. Сначала мы нанимаем немного сомнительных частных детективов из папиных журналистских расследований, чтобы выяснить, где Зойи родила, и пока мы ждем, планируем следующий этап. Не считая того момента, когда я впервые заболел, это единственный на моей памяти раз, когда мы ведем себя так, как это делают семьи в фильмах: поддерживаем и подбадриваем друг друга всякий раз, когда кто-то из нас начинает сомневаться, что все это сработает или даже что мой сын действительно существует.

Проходит две недели, прежде чем они подтверждают, что ребенок есть и родился он здесь, в Брайтоне. Меня пугает мысль о том, что, пока я представлял себе какое-то сказочное будущее с Керри, всего в паре миль отсюда родился мой сын.

Такое впечатление, что я должен был каким-то образом догадаться, почувствовать.

Но теперь, когда я все знаю, мир кажется другим.

Социальные работники мало что мне сообщают – полагаю, на случай, если я попытаюсь похитить младенца или если его отцом окажусь все-таки не я. Главное, ему, по-видимому, становится лучше, хотя он все еще в больнице.

Однажды ночью мне снится, что в поисках своего сына я иду вдоль бесконечных рядов пластиковых коек, которые я видел на больничных фотографиях. Когда я наконец добираюсь до последней кроватки, там вместо ребенка – крошечное кровоточащее сердечко, бешено колотящееся само по себе.

Что, если он заболел из-за меня?

Люди на «горячей линии» говорят мне делать все по правилам: заполнять анкеты самыми аккуратными заглавными буквами, надевать костюм и пассивно улыбаться на собеседовании, сдать тест ДНК, соглашаться с тем, что мое прошлое было проблематичным.

Зойи тоже борется за сына, хотя ей труднее, потому что она та, кто не получал дородового ухода, та, у кого нет никакой поддержки. Эдвина, мой социальный работник, говорит, что она даже не посещает все назначенные ей встречи.

В промежутках между событиями я изучаю онлайн-курс по питанию, хожу в WH Smith[63] и покупаю журналы «Мать и дитя», которые прячу во внутреннем кармане пальто, как будто это порнография.

Я стараюсь.

Я пытаюсь впитывать их жизнерадостные советы о ночных кормлениях, коликах и ключевых этапах, хотя подчас кажется, что мне нет места среди всего этого. На фотографиях с мягким фокусом изображены матери и младенцы, почти все белые. Мужчины, если они когда-нибудь появляются – это размытые пятна на заднем плане. Если они и упоминаются в статьях, так это потому, что донимают молодых мам сексом или ревнуют к вниманию, которое получает их ребенок…

Но я кое-чему учусь, и это отвлекает меня от страха ожидания, а также не позволяет мне думать о Керри.

– Вы уже прошли проверку, – сообщает адвокат, позвонив в начале февраля; мы всей семьей собрались вокруг громкой связи. – Нет никаких определенных красных флажков, которые исключали бы вас, Джоэл, хотя вам следует ожидать неприятных вопросов о вашем прошлом, когда вы употребляли наркотики. Это не будет легкой прогулкой по парку. Ваша бывшая тоже старается, хотя мы не можем воспринимать ее слишком серьезно. Бо́льшая угроза заключается в том, что они порекомендуют малыша Би для усыновления.

Малыш Би. Я пытаюсь представить, как Зойи могла назвать его: Брайан, Барнаби, Билли? Я ненавижу все эти имена, но, думаю, это не будет иметь значения, как только я его увижу. Если увижу.

Это занимает еще месяц, но сегодня – 3 марта – тот самый день.

Би сейчас выписан из больницы и живет в патронатной семье, но они не хотят, чтобы у меня был адрес приемных родителей (на случай, если что-то все-таки не получится), и потому мне приходится встречаться с Эдвиной возле детского центра.

Я уже десять минут расхаживаю по тротуару, когда она появляется. Эдвина маленькая и дерзкая, и у нее вид женщины, которой все это не впервой. Она одаривает меня беглой улыбкой.

– Готовы?

Никогда не буду. Но я пытаюсь притворяться.

– Да. С нетерпением ждал этого момента, – слова кажутся неадекватными, и я беспокоюсь, что обречен на неудачу.

Мы поднимаемся по выложенным плиткой ступеням. Здание представляет собой невзрачную постройку шестидесятых годов, но внезапно оно кажется крепостью.

Я останавливаюсь.

– Эдвина, я не знаю его имени.

– О! – она снова улыбается, более тепло, и морщинки вокруг ее глаз расходятся веером, как солнечные лучики. – Нет, конечно, не знаете.

– Вы можете мне сказать? – я задерживаю дыхание, готовясь притвориться, что мне все равно, зовут моего ребенка Брэд или Бэзил.

– Лео. Настоящее имя вашего сына – Лео Закари.

– Тогда почему Би?!

– О… – Эдвина выглядит немного смущенной. – Буква «Б» была просто литерой для маркировки вашего дела.

Лео.

Мне не нужно притворяться, что мне это нравится. Это звучит… как нужно. Так близко к моему собственному имени, и к имени Зойи тоже.

Сделала ли она это сознательно, желая дать ему прочную связь с нами обоими, какой бы слабой она ни была? Теперь я немного знаю о том, что произошло. Он родился страдающим от воздействия наркотиков, которые принимала Зойи. Я не могу обвинять Зойи, потому что это моя вина – из-за того, как я с ней обошелся; моя вина также и в том, что наш ребенок родился в беде.

Здание красиво оформлено внутри, с фресками и постерами на стенах, в основном разноцветными, яркими. Но больничный запах – дезинфицирующего средства и горячих радиаторов – навевает воспоминания.

Когда Эдвина уходит проверить, все ли готовы, я сажусь на пластиковый стул, положив руки под бедра, и мне требуется вся моя сосредоточенность, чтобы не убежать.

Что я знаю о своем сыне? О его первых месяцах или о его боли?

Слова, которые Керри прошипела мне во время нашей последней встречи, вернулись ко мне. «Ты не заслуживаешь ребенка». Она человек, который знает меня лучше всех в мире.

Что, если она права? Хуже того – что, если я делаю это, чтобы что-то доказать ей, а не потому, что мне есть что предложить Лео Закари? Я мог бы не прерывать процесс поиска этим ребенком родителей, у которых было бы то, что ему действительно нужно…

– Джоэл? У нас все готово, – Эдвина стоит на полпути по коридору, рядом с дверью.

Я поднимаюсь, и внизу моей груди возникает ужасное ощущение. Это фибрилляция? Неужели я вот-вот буду шокирован, упаду на линолеум и лишусь всякой надежды стать отцом?

Нет. Это гораздо ниже. Это не осечка в моем сердце, это что-то более нормальное. Бабочки…

Стекло в двери заклеено страницами из комиксов о супергероях, так что никто не может заглянуть внутрь. Когда Эдвина берется за ручку, я вижу Бэтмена.

А потом я вижу Лео.

Он лежит на пеленке, а над ним выгибается замысловатая красочная конструкция. Журналы называют это детским тренажером. Сначала я не вижу лица, но одежда меня удивляет: ярко-зеленый джемпер и карамельные вельветовые брюки. Его бедра непропорционально широки. Что-то не так с его ногами? Почему они не предупредили меня?

Потом я понимаю, что это, вероятно, памперс.

Для младенца у него много волос, каштановые кудри покрывают всю голову.

Я жду, не зная, что сказать или сделать. Напротив него на полу сидит пухлая блондинка: его приемная мать. Она улыбается мне, хотя улыбка не касается ее глаз. Она подзывает меня к себе.

Приблизившись, я почти боюсь взглянуть ему в лицо. Мне сообщили, что у него задержка в развитии, что наркотики, которые принимала Зойи, могут продолжать влиять на его поведение и обучение. Что, если я настолько малодушен, что посчитаю его слишком странным, слишком непохожим? Не смогу полюбить?

Я заставляю себя посмотреть ему в лицо.

Я тебя знаю.

Меня переполняет уверенность. Он похож на меня на моих детских фотографиях. Даже если бы я увидел его на улице, думаю, понял бы, что он мой. Люди говорят, это биологический трюк, и дети в грудном возрасте больше походят на отцов, дабы у тех не оставалось сомнений, что ребенок действительно их. Это работает.

Лео пристально глядит на меня. Он меня не узнает. Я для него никто. Меньше, чем ничего. Человек, который хотел, чтобы он никогда не существовал.

Но сейчас он здесь. Глаза мечутся повсюду, жаждущие того, что может предложить жизнь. Он еще не держит голову, так что больше всего двигаются глаза. Когда я опускаюсь рядом на пол, ощущаю, что от него пахнет ванилью. Его ручки высовываются из рукавов джемпера. Они чудесные, пухлые, идеальные, а что касается его ноготков, они… ну, невероятные.

– Привет, Лео, – говорю я, пробуя имя на вкус.

Его гладкий лоб на мгновение морщится. Я задерживаю дыхание, боясь, что он вот-вот заплачет. Вместо этого он моргает, и глаза ищут знакомое лицо его приемной матери.

Я уже знаю: доказать, что я гожусь в отцы этому человечку, будет самым трудным делом, которое я когда-либо делал.

9 февраля 2005 года

39. Тим

Я лицемер, раз все еще хожу на собрания «Анонимных наркоманов», но по крайней мере это выражение намерений.

– Как поживаешь, приятель? – спрашивает один из завсегдатаев, когда мы ставим наши оранжевые стулья на место. Я не утруждаю себя запоминанием имен и никогда не называю свое – люди спокойно относятся к этому.

Здесь принято относиться ко всему спокойно.

– Стремлюсь к цели, – отвечаю я.

Он кивает.

– Да. Становится легче, приятель, – из его рассказов на собраниях я узнал, что он прожил второй и третий десяток с удвоенной скоростью. Сейчас ему сорок, но выглядит он на десять лет старше, хотя пару лет назад был чист. Предположительно – повреждение клеток.

Я знаю все о его падении, раскаянии, восстановлении. Я не знаю, зачем сюда прихожу я, потому что я почти ни слова не говорю о себе.

– Присаживайтесь, ребята. Меня зовут Аня и сегодня я принимаю гостей, так что давайте начнем.

Аня пробегается по правилам – конфиденциальность, уважение, непредвзятое выслушивание, все как обычно – и спрашивает, есть ли кто-нибудь новенький. Несколько человек поднимают руки.

– Вам пока необязательно говорить, просто слушайте, и, если захотите внести свой вклад позже, мы будем рады послушать и вас, – Аня – воплощение брайтонской йоги: жилистые конечности, обтянутые серыми леггинсами, соответствующая прическа и одухотворенное выражение лица. Вы бы никогда не догадались, что она кололась у входа в старую канализацию под Западным пирсом, среди луж мочи и морской воды.

Из вновь прибывших один мужчина выглядит хорошо функционирующим, именно так бы я описал и себя. Другой парень находится дальше по линии забвения. Если бы я увидел его в приемной отделения неотложной помощи, то подтолкнул бы коллегу, чтобы его осмотрели поскорее.

Здесь только одна женщина, спиной ко мне, жесткие черные волосы, подстриженные на затылке, худые ноги, скрещенные в лодыжках.

– Итак, я начну, – говорит Аня. – Несколько плохих дней, но я не сдалась…

Я позволяю своим мыслям и глазам блуждать: вверх к окрашенной пенопластовой плитке на потолке, вниз к окнам с двойным остеклением и дождю, бьющему по стеклу.

По крайней мере, пока я здесь, мне не нужно устраивать шоу. До финала осталось шесть недель, и дома я чувствую, что должен притворяться уверенным в себе, иначе Керри постоянно говорит мне, что все будет хорошо. Мама выглядит менее убежденной. Несмотря на то, что я делал все, что она хотела, и боролся за Керри, моя мать отстранена и холодна.

Что бы случилось, если бы Керри не спасла меня после прошлогодних экзаменов? Там, где может существовать это альтернативное будущее, имеется пробел. Я никогда не отличался богатым воображением, да и в любом случае все мои планы на будущее были связаны исключительно с медициной.

Мама настаивает, что стать врачом всегда было моей идеей. Возможно, так оно и есть. Но кто заставляет человека воплощать идею, сформулированную в семилетнем возрасте? Да еще и на том основании, что у него хорошая память и твердая рука, когда он играет в хирурга?

Я в долгу перед ними обеими и обязан пройти квалификацию. Но мысль о том, что будет дальше, душит. Ужасает!

– …есть чем поделиться?

Я отвожу взгляд от окна и возвращаюсь к улыбающейся мне Ане.

– Простят ли они меня когда-нибудь? – бормочу я.

Аня выглядит удивленной тем, что я заговорил. Впрочем, я удивлен не меньше.

– Кто? – спрашивает она.

Все таращатся на меня, хотя и с сочувствием. Я не хочу делиться своими самыми сокровенными страхами с этими незнакомцами. Но больше не с кем.

– Моя девушка. Моя мать.

Снова тишина. Я знаю, как это работает: дайте слово оратору, пусть он не торопится.

– Моя девушка бросила все из-за моей работы, а взамен я начал употреблять наркотики. Я не смогу винить ее, если она возненавидит меня.

– Ненависть – очень сильное слово, – замечает Аня.

– Может быть, не ненависть… – хотя, когда я порой представляю себе ее лицо, грустное и измученное, мне кажется, что слово как раз то самое. – Обида, конечно. Мы оба должны были стать птицами высокого полета.

– Вы молоды, – говорит мужчина из очереди за чаем. – Я не хочу учить вас жизни, но, если эти ваши отношения не сложатся, будет еще много других шансов.

За исключением того, что я не фантазирую о других женщинах. Я мечтаю о том, чтобы побыть в одиночестве.

Потом будет кофе. Кажется, в Калифорнии в некоторых подобных группах запрещены стимуляторы любого рода, особенно сахар. Вместо этого у них есть солнечный свет.

Обычно я не околачиваюсь поблизости, но разговоры о ситуации дома вызвали у меня желание задержаться еще немного.

– Вы были смелым.

Я поворачиваюсь на голос. Это женщина, новенькая, с коротко подстриженными черными волосами. Я никогда не видел таких глаз, как у нее: они кажутся черными, хотя я знаю, что это оптическая иллюзия, слияние радужки и зрачка в этой темной комнате на фоне яркой белизны склеры.

– Вы имеете в виду потакание своим желаниям?

– Нет. Я имела в виду другое. Я же видела, что вам это далось нелегко, – ее голос низкий, с акцентом. Может быть, итальянка? Мне почудилось что-то этакое, когда она выступала перед нами. Хотя она почти ничего не сказала: что переехала в город, ищет группу…

– Сегодняшний вечер был для вас полезным?

– Может быть, – она пожимает плечами, это очень по-галльски, очень небрежно, так что, возможно, она француженка. Кем бы она ни была, я не могу перестать смотреть в ее глаза, которые доминируют над ее угловатым лицом. Никто никогда не назвал бы эту девушку хорошенькой. Но все же она так очаровательно выглядит, что я чувствую: она должна быть на экране, в фильме, а не здесь, в реальной жизни.

– Вы вернетесь? – любопытствую я.

Она впервые улыбается.

– А вы?

– Я часть меблировки, – отвечаю я.

Думаю, она старше меня, но ненамного. Я почти жалею, что упомянул на сеансе, что у меня есть девушка. Но, наверное, все-таки к лучшему, что я это сделал.

– Ну, тогда до следующего раза. Может быть, – она допивает кофе, выбрасывает стаканчик в мусорное ведро и выходит из конференц-зала.

Я понимаю, что не спросил ее имени, и у меня нет возможности узнать, увижу ли я ее когда-нибудь снова.

– Здравствуйте, меня зовут доктор Палмер, и я вижу, что у вас возникли некоторые проблемы с вашими тестикулами.

Керри позволяет себе лукаво улыбнуться и растягивается на диване. Испытание наихудшими сценариями, похоже, единственное, что доставляет ей удовольствие в эти дни.

– О да, доктор. Ужасная проблема с моими драгоценными жемчужинами!

Я бросаю на нее страдальческий взгляд.

– Серьезно, Керри?

Она поднимает брови.

– Для тебя я сейчас мистер Плам, – но она дразнит меня нежно, и за это стоит держаться. Однако я все еще нервничаю, и не только потому, что я на диетической коле и риталине.

– Мне нужно осмотреть вас, вы не против, мистер Плам? И я собираюсь пригласить кого-нибудь еще поприсутствовать в комнате для осмотра.

– Как пожелаете, доктор, – она тянется к бокалу с вином и делает глоток. Превращается обратно в Керри. – Хорошо, с нами наставник, чтобы осмотреть гонады мистера Плама. Что ты делаешь дальше?

Пока я описываю процесс, она рассказывает мне, что я могу обнаружить, основываясь на сценариях из ОСКЭ.[64]

– Итак, вот что ты видишь – яички, которые выглядят, как мешок с червями. Каков диагноз?

Я закрываю глаза, пытаясь представить картинку из учебников, так как никогда не видел этого в реальной жизни.

– Если я попрошу вас лечь, изменится ли их внешний вид?

– Хорошее решение. Да, изменится. Что еще?

– Хм… сколько вам лет, мистер Плам?

– Мне шестьдесят один.

Я диагностирую варикоцеле и предполагаю, что радиотерапия, вероятно, будет лучшим лечением, если все подтвердится.

Керри кивает.

– И это все?

Она пристально глядит на меня, и, несмотря на то что я во многом разочаровал ее, я чувствую, что она хочет, чтобы сейчас я все сделал правильно.

Я закрываю глаза. Что еще это может быть в таком возрасте? Рак? Я пытаюсь представить себе сосуды и вены и понять, что еще может за этим скрываться.

– Думаю, мы также сделаем анализы, чтобы исключить… инвазивную почечно-клеточную карциному?.. – мой голос неуверенно повышается.

Она закрывает книгу и бросает ее на ковер.

– Ты прошел.

– Думаю, тебе это тоже пригодится. Для твоего будущего.

Ее улыбка становится натянутой, и впервые я замечаю черные круги вокруг ее глаз. Чего я не вижу? Для постановки диагнозов у нас есть эти бесконечные мнемоники – DR GERM для осмотра брюшной полости и SOCRATES для оценки боли.

Вот если бы только кто-то был способен диагностировать катастрофы в отношениях…

Я не осмеливаюсь прямо спросить, что ее беспокоит. Вдруг, если она скажет мне правду, последняя твердая плита моей жизни сдвинется, и я провалюсь в пропасть?

– Об этом будущем… – начинает она. Румянец, который вино придало ее щекам, кажется, исчез. Что будет дальше?

– Хм-м?

– Я думаю… Я думаю, что собираюсь отложить это на год. Ну, вообще-то, я уже это сделала. Не о чем беспокоиться. Я просто полагаю, что, раз уж пока еще не определено, в какой деканат ты пойдешь, нам троим так было бы легче.

Я смотрю на нее, и она поддерживает зрительный контакт, но я не могу сказать, искренна ли она сейчас.

– Серьезно? Керри, ты вкалывала как сумасшедшая, чтобы получить свои пятерки и начать учиться уже в сентябре этого года! Я не понимаю…

Она встает.

– Для меня это имеет смысл. В любом случае спорить ни к чему. Дело сделано. Годом больше, годом меньше – не столь важно, так ведь?

Когда она выходит из комнаты, я уверен: она что-то недоговаривает. При этом я сознаю, что у меня нет никаких шансов выяснить, в чем дело.

16 февраля 2005 года

40. Керри

Элейн сидит в приемной в своем инвалидном кресле, устремив взгляд прямо перед собой. Вдали от дома она выглядит совсем по-другому, и я проклинаю себя за то, что не заметила перемен раньше. Дряблая, пожелтевшая кожа покрывает ее щеки и ключицы, как будто ее тело под ними уменьшилось при стирке.

Мы обе знаем, что добром это не кончится.

– Элейн Палмер, пожалуйста.

Медсестра ведет нас в смотровую. Коридор такой узкий, что нам приходится делать три попытки, чтобы протащить инвалидное кресло Элейн через дверной проем. У консультанта пышная грива седых волос, которая ниспадает ему на лоб. Когда медсестра следует за нами в палату и прислоняется к кушетке для консультаций, мое чувство обреченности растет.

– Миссис Палмер, я мистер Грир. Спасибо, что подождали. Сейчас у меня была возможность ознакомиться с результатами тестов, проведенных на прошлой неделе. Говоря откровенно, мы сами заставили вас пройти через это, не так ли?

Элейн кивает. Я ее знаю: ей не нужна болтовня. Ей нужны факты.

– Боюсь, результаты действительно подтверждают то, что мы подозревали: у вас рак поджелудочной железы. Это очень сложная разновидность рака, которую трудно обнаружить на ранней стадии. В вашем случае тесты показывают, что, к сожалению, мы упустили ту стадию, когда хирургическое вмешательство является возможным вариантом.

Он замолкает, чтобы информация усвоилась. Для меня это не сюрприз, на самом деле нет. Может быть, я и не врач, но я уже знаю достаточно из тестов и выражений лиц персонала, проводившего их, чтобы отложить подачу моего заявления в медицинскую школу на год. По крайней мере, это та проблема, которую я точно могу решить.

Вдалеке я слышу грохот трамвая, слабый вой сирены.

Я тянусь к ее руке. Она позволяет мне держать ее, но не сжимает в ответ. О, Элейн…

– Есть ли какое-нибудь лечение? – ее голос спокоен и свободен от жалости к себе.

Консультант не пытается уклониться от ответа:

– Есть химиотерапия, которую мы порекомендуем в первую очередь. Это в большей степени направлено на контроль роста раковых клеток как в самой поджелудочной железе, так и в других частях тела. Но это не лекарство.

– Это не очень надежное средство, я верно понимаю? – спрашивает она.

Он качает головой.

– Верно. За последние годы мы сделали несколько позитивных шагов, но все же…

– Как долго?

– Ответить на этот вопрос крайне затруднительно, миссис Палмер. Но… хм-м… мы говорим о месяцах, а не о годах. Мне действительно очень жаль.

Путь в кафетерий долгий и сложный, в лабиринте коридоров и лифтов трудно ориентироваться, особенно с инвалидной коляской. Элейн сорвала джекпот симптомов, ее ревматоидный артрит вспыхнул точно в то же время, когда она впервые обратилась к терапевту.

В конце концов мы садимся и берем чай с булочками, которые ни один из нас не хочет есть.

Элейн выдыхает.

– Ну, что бы я ни делала в прошлой жизни, это, похоже, было достаточно экстремально, чтобы заслужить такую удачу.

Я думаю о том, как жестоко она иногда поступала с Тимом, но даже это не значит, что она заслуживает страданий.

– Это несправедливо, Элейн.

– По крайней мере, я не буду торчать здесь годами, – ее голос слегка срывается на слове «годами», но она берет нож и разрезает свою булочку вдоль, сосредоточившись на том, чтобы затем равномерно распределить джем по двум половинкам. – Это всегда было моим страхом, что я стану еще большей обузой для Тима.

– О, Тим любит тебя.

– Да, Керри, но я все равно обуза. Для вас обоих. Таким образом… так будет проще.

Я думаю о звонках, которые принимаю от людей с запущенным раком, и я знаю, что «проще» – это последнее, чего мы можем ожидать. Следующие месяцы будут безумными. Беспощадными.

– Мы должны сказать ему сейчас.

– Пока нет.

– Элейн…

– Только после его выпускных экзаменов. Обещай мне, Керри.

– К тому времени тебе станет намного хуже.

Она улыбается.

– Возможно. Но наблюдательность никогда не была одной из сильных сторон Тима. Чем дольше мы сможем держать его в пузыре, тем больше у него шансов на успех. Мы все слишком усердно работали, чтобы позволить ему упасть на финишной прямой.

Лгать об этом оказывается просто. Как говорит Элейн, он не силен в чтении эмоций, хотя мне интересно, насколько она виновата в этом. Но это не первый раз, когда я скрываю от него важные вещи. Он так и не узнал, что случилось в прошлом году между мной и Джоэлом.

И уж тем более ему невдомек, почему это закончилось, хотя даже он заметил, что в январе я была сама не своя. Во всяком случае, опустившаяся темнота была еще хуже, чем когда Джоэл подвел меня впервые. Потому что на сей раз я чувствовала себя полной дурой из-за того, что позволила ему сделать это снова.

Тим не давил на меня, он был добр и ждал, и теперь я сознаю ценность этих качеств, понимая, что они и есть признак хорошего человека.

Странным образом болезнь Элейн тоже помогла мне выйти из депрессии. Теперь, когда мы таимся, я полностью сосредоточена на практических аспектах. В свои выходные я готовлю лазанью и супы и упаковываю их, чтобы Тим в обеденных перерывах мог засунуть порцию в микроволновку и быстро проглотить, – я уверена, он даже не замечает, что именно он ест. Система хорошо работает и для Элейн: я могу легко и быстро разогреть для нее что-нибудь, когда она не чувствует тошноты.

Хотя такое случается все реже. Ее еженедельная химиотерапия – это жестко. Я хожу с ней, когда могу, сижу в перегретом терапевтическом кабинете, пока она стоически переносит введение гемцитабина в ее вены. Единственный раз она подняла шум, когда отказалась от центрального венозного катетера, потому что боялась, что Тим может это заметить.

Погода достаточно холодная, чтобы она могла замаскировать катетер под кардиганами, но им постоянно приходится вставлять новые, когда кровеносные сосуды выходят из строя. Синяки вызывают у меня желание взять Элейн на руки – сейчас она достаточно легкая – и вынести из больницы, потому что это все ее не вылечит.

Самое большее – она получит несколько дополнительных месяцев. Но она делает это ради Тима.

– О, я холоднее, чем Грампианские горы, Керри.

– Принести одеяло?

Она мягко качает головой.

– Дело не в моем теле, а в этой чертовой штуке, – на ней «холодная шапочка», хотя лекарство, которое ей вводят, не слишком провоцирует выпадение волос – это единственное, что, по ее мнению, Тим действительно может заметить. Он не видит иссиня-черных пятен у нее под глазами и того, как она становится все меньше и меньше.[65]

По мере того, как это происходит, остаточный страх, который я испытываю перед ней, тоже уменьшается. Я начинаю прощать ей то, что она сделала со своим сыном, поскольку вижу, что она относилась к нему не хуже, чем к себе. Ее реакция на собственную болезнь самокритична до жестокости.

– Ты могла бы снять ее, Элейн, хотя бы ненадолго. Я уверена, это ничего не изменит.

– Нет. Осталось каких-то две недели. Я доведу все до конца, даже если это будет последнее, что я сделаю! – она улыбается, дабы показать, что ценит иронию.

На следующий день после заключительного экзамена Тима Элейн устраивает послеобеденный чай.

Мы все вместе путешествуем в маминой машине, я за рулем. Когда Элейн забирается на пассажирское сиденье, я замечаю, какая она маленькая и как она морщится, натягивая ремень на свое больное, измученное тело. Для нее было делом чести не позволить ему увидеть ее страдания, и я надеюсь, что это не причинит ему еще большей боли, когда он все узнает.

– Так куда мы направляемся? – спрашивает он, устраиваясь на заднем сиденье. У него легкое похмелье после вчерашнего празднования с Уилкоксом и остальными.

– Это сюрприз, – говорит Элейн.

Не для меня. Она угощает нас в Grand. Это ее деньги и ее выбор. Почему она не должна наслаждаться каждым чертовым моментом, который остался? Но это означает, что всякий раз, когда Тим будет проходить мимо этого места в будущем, он обязательно вспомнит новости, которые сейчас услышит.

– Ты дразнишь меня, мам, – он ловит мой взгляд в зеркале заднего вида, когда я выезжаю задним ходом, и улыбается. Он уверен, что прошел испытание, настолько, насколько это возможно, и что вся проделанная им работа окупилась.

Пока мы едем, он болтает о возможности отпуска перед началом первого года интернатуры в августе. Наш местный медицинский деканат отказал ему из-за низкой оценки в тесте на принятие ситуативных решений, и теперь ему придется ездить дальше, в менее популярный траст, по меньшей мере в трех часах езды отсюда, а в час пик – в два раза дольше.

– …мы могли бы заключить сделку в последнюю минуту и арендовать квартиру где-нибудь, – говорит он, – может быть, рядом с моей новой базой.

Мне неприятно сознавать, что все это скоро станет неуместным.

Швейцар в ливрее открывает дверцу машины и помогает Элейн выйти, похоже, инстинктивно чувствуя, что ей нужно опереться на него, когда она поднимается по ступенькам. Другой предлагает припарковать мою машину, и я уже собираюсь отказаться, однако Элейн поворачивается и кричит:

– Давай, тысяча чертей, я угощаю! Вы нечасто слышите, как шотландка говорит вам такое…

Зимний сад залит светом: красиво, но разоблачительно. Как только мы садимся, Элейн заказывает чай и шампанское, не глядя на цену. Я была в отеле всего пару раз в своей жизни, здесь улыбчивое, ненавязчивое обслуживание компенсирует слегка старомодный декор.

– Я плохо одет, – бормочет Тим, глядя на двух мужчин за соседним столиком, в три раза старше его, в элегантных костюмах и галстуках, с носовыми платками с узором пейсли.

Два официанта приносят чайные столики, уставленные угощениями: треугольными бутербродами, золотистыми булочками, крошечными пирожными ярких детских расцветок и тарелками со взбитыми сливками и лоснящимся клубничным джемом. Кровь и бинты.

У меня нулевой аппетит.

– Ну, налетайте, – говорит Элейн. Я ловлю ее вопросительный взгляд.

Нет подходящего времени, чтобы сказать Тиму правду, нет этикета в отношении того, следует ли вам сообщать о смертельном диагнозе до или после еды. Мы с Тимом несколько раз практиковались в ролевой игре «Сообщать плохие новости», так что я знаю основы – предупредительный выстрел, чтобы подготовить кого-то к худшему, констатация факта без эвфемизмов, выражение сочувствия, вопрос, чтобы убедиться, что они все поняли.

Я жую, не ощущая вкуса.

И вот пианист играет, а время идет, и наша еда закончена, и бокалы с шампанским и чайники пусты, а она все еще ничего не сказала. Я пристально смотрю на нее, пока она не подает мне знак едва заметным кивком.

– Интересно, не слишком ли поздно мне учиться игре на фортепиано? – рассуждает Тим. – Это один из тех навыков, в которых, как я всегда думал, я должен быть хорош…

– Тим, мне нужно тебе кое-что сказать. Я скрыла это от тебя только для того, чтобы не ставить под угрозу твои экзамены. И к тому же ты ничего не мог бы сделать.

Тим таращится на нее.

– Что-то о папе?

Мы много лет не говорили о его отце, и даже рождественские открытки перестали приходить.

Элейн качает головой.

– Насколько я знаю, этот подонок все еще жив и здоров. Тим, это из-за меня. У меня… рак.

Я наблюдаю за его лицом и вижу тот самый момент, когда он впервые за несколько месяцев по-настоящему смотрит на свою мать.

– Какого рода? – произносит он хриплым шепотом.

– Поджелудочная железа. Я некоторое время проходила химиотерапию, и они думают, что притормозили его, но это хитрая штука, и…

Он перебивает ее:

– Я знаю, что такое рак поджелудочной железы, мама. Я чертов доктор. Я знаю, к чему он приводит. Я… – он останавливается. Его лицо стареет на десять лет по мере того, как гаснет сияние послеобеденного шампанского.

Он поворачивается ко мне.

– Как давно ты знаешь?

– Пять недель.

– Пять… – его глаза закрываются. Словно он пытается отгородиться от этого. Когда он открывает их снова, он выглядит разъяренным из-за предательства. – Как ты могла так поступить? Обращаешься со мной, как с ребенком, которому нельзя доверять!..

Когда я вижу его таким потерянным, у меня наворачиваются слезы, но я должна проглотить это. Я касаюсь его руки.

– Все было совсем не так. Элейн сделала выбор в пользу твоего будущего. Ты ничего не смог бы сделать, чтобы изменить лечение или прогноз, – это последнее слово было ошибкой. Слишком рано взваливать на его плечи очередную порцию страданий.

– Какой именно?

Я смотрю на Элейн. Кто должен ему сказать?

Она снова кивает.

– У меня не так много времени, Тим. Мне жаль. Но давайте максимально используем то, что у нас осталось. Начиная с сегодняшнего дня.

Я держу свою руку на его руке. Что предложили бы советы по поводу плохих новостей сейчас? Сочувствие, затем подтверждающий вопрос.

Вместо этого я встаю, прижимаюсь к нему и обнимаю, хотя знаю, что это рискованно.

После минутного колебания он обнимает меня в ответ, и мы застываем так на несколько секунд. Я слышу, как он прочищает горло, и когда он отпускает меня, я вижу сталь в его глазах.

Он берет маму за руку и едва уловимо вздрагивает, заметив тонкость кожи и легкость ее костей.

– Я сделала это, потому что люблю тебя, сынок, – произносит Элейн.

Он кивает.

– Я знаю. Ты сделала то, что считала лучшим. Теперь моя очередь.

Той ночью в постели он тянется ко мне, и я думаю, что он хочет заняться любовью, чего не делал с тех пор, как провалил экзамены в прошлом году. Я хочу снова быть с ним, и не только для утешения.

Но вместо этого он включает прикроватную лампу и садится.

– Вот почему ты отложила учебу в медицинском колледже. Ты находилась рядом с ней, пока меня не было.

Я тоже сажусь, ожидая, что он рассердится. Я знаю, что это часть процесса.

– Мы с твоей мамой приняли такое решение, Тим.

– Нет, я не имею в виду последние несколько месяцев. Я имею в виду годы. Я позволил это. Мне было легче играть драгоценного студента-медика, пока ты оплачивала счета и помогала маме, когда она в этом нуждалась. Прости. Я действительно очень сожалею.

– Мы ведь об этом договаривались, не так ли?

– Но ты пожертвовала бо́льшим.

– Тим…

– Дай мне закончить. Я знаю, что не могу предотвратить ее смерть или изменить то, как все было у тебя или у меня в прошлом, – он наклоняется и целует меня в лоб. – Но этим летом я буду думать только о тебе и маме. Мы будем брать ее с собой во все поездки, которые она пропустила. Может быть, она хочет поехать на остров Уайт или на колесо обозрения в Лондоне…

Осознание того, как мало времени осталось у Элейн, похоже, придало Тиму ясности и целеустремленности. Это как интровертный Брюс Уиллис, мчащийся наперегонки со временем, чтобы все исправить.

За исключением того, что Тим должен понимать: впереди нет никакой великой победы, никакого штурма здания для спасения в последнюю минуту.

Я уже знаю это, благодаря тем долгим дням, проведенным с Элейн в онкологической амбулатории. Осознает ли он?

– Ты ведь понимаешь, что это четвертая стадия, да, Тим?

Он смотрит на меня, и, встретив его взгляд, я вижу его таким, какой он есть на самом деле. Не мальчик, с которым я выросла, и не развалина, пролетевшая с экзаменами год назад, а мужчина, который знает, что он должен делать.

Когда люди спрашивают, как мы познакомились, я всегда отвечаю, что мы выросли вместе. Но теперь я понимаю, что взросление только начинается.

– Да, Керри. И я понимаю, что мне пора загладить свою вину перед вами обеими.

9 июля 2005 года

41. Тим

Я задумываюсь, какими были бы последние несколько месяцев, если бы я не был врачом.

Нет, уж коли быть честным с собой, тут нечто большее. Если бы я с самого начала знал, что мамина болезнь прогрессирует, быстро и медленно одновременно, смог бы я продолжать свое обучение? Потому что на каком-то подсознательном уровне я знал, что все может закончиться именно так. Не обязательно раком поджелудочной железы, органа настолько сложного, что даже существует присказка в советах начинающим хирургам: «Ешь, когда можешь, спи, когда можешь, и не связывайся с поджелудочной железой…» Но, возможно, я всегда допускал, что однажды мама очень серьезно заболеет.

– Это действительно прекрасное место, – произносит Керри, входя в комнату, где должна умереть моя мама. Я вкатываю кресло внутрь.

Мы уже осматривали хоспис, но не эту комнату, потому что до вчерашнего дня здесь было чье-то убежище. Я не знаю, умер этот человек или отправился домой. Я не хочу знать.

Несмотря на удручающее любого здорового человека оборудование, кровать застелена солнечно-желтым пододеяльником. Здесь большое окно с видом на сад, пышный и полный ярких летних цветов. Да, есть типично больничное кресло с высокой спинкой, но подушки скрывают его протираемую поверхность. И вместо стандартного безликого шкафчика – прикроватная тумбочка, сделанная из медовой сосны, старомодная, но обнадеживающая.

– Я буду здесь очень счастлива, – говорит мама, с моей помощью выбираясь из инвалидного кресла, и я ей верю.

Мы с Керри пытались уговорить ее остаться дома, но она заявила, что хочет «уйти с дороги и быть под присмотром, чтобы ты мог начать свое базовое обучение без необходимости ухаживать за мной».

На самом деле это «идеальный шторм». Через двадцать четыре дня должен начаться мой первый год в интернатуре, и мама права в том, что уход за ней сделал бы это невозможным.[66]

Стрелки часов ускоряются, приближаясь к черной среде, дню, когда все младшие врачи меняют должности или приступают к своей самой первой работе – гротескной игре музыкальных сигналов.

– Я распакую твои вещи, Элейн, просто скажи мне, что куда положить, – Керри расстегивает молнию на чемодане. Сотрудники хосписа прислали список того, что нужно взять с собой, как будто мама ехала в отпуск, просто в такой, в котором бо́льшую часть времени проводишь в пижаме. Сверху лежит огромный пакет с таблетками, но под ним – книги и айпод Керри, в который загружены с маминых компакт-дисков The Beatles и Bay City Rollers.

– Куда мы это поставим?

Керри поднимает любимую фотографию моей матери. На ней мы с Керри еще дети в униформе «Скорой помощи Святого Иоанна», сжимаем в руках наши золотые и серебряные медали.

Мама улыбается, глядя на фотографию. Благодаря приему стероидов ее лицо с определенных ракурсов имеет здоровую полноту и выглядит лучше, чем когда у нее была «только» волчанка. Ее худое тело рассказывает совсем другую историю.

– Рядом со мной на прикроватном столике, пожалуйста!

Я перекладываю ее пустой чемодан на дно шкафа и предчувствую, что снова принесу его домой гораздо более легким, поскольку в нем не останется лекарств, которые поддерживают ее хрупкую хватку за жизнь. Будет ли персонал требовать, чтобы я унес домой и ее одежду?

Сначала я ощущаю непривычное жжение в глазах. Потом понимаю. Слезы. Я не плакса и никогда им не был, даже когда папа ушел.

– Я чувствовал запах выпечки, когда мы пришли, – говорю я, заставляя себя повернуться к маме и Керри, чтобы ставки были слишком высоки и слезы были вынуждены отступить. – Надеюсь, это тот же торт, который они испекли, когда мы пришли с обзорным визитом?

Опасные эмоции отступают, когда мы принимаемся размышлять о том, какой это может быть торт: морковный, шоколадный или бисквит королевы Виктории.

– Это называется не бисквит, – поправляет меня мама, – это сэндвич королевы Виктории. Разве тебя не учат таким важным вещам в медицинском колледже?

Когда появляется медсестра, чтобы проверить лекарства и обсудить мамин распорядок дня, мы с Керри направляемся в сад. Она обнимает меня за плечи. Я подаюсь к ней.

Когда мы впервые снова сблизились, я волновался, что она притворяется ради моей матери, но теперь это выглядит естественно. Мы даже начали заниматься любовью, и это случается даже чаще, чем когда мы сошлись в подростковом возрасте. Керри не притворяется. По крайней мере я надеюсь, что это не так…

Близость создала своего рода петлю положительной обратной связи: чем больше мы вместе, тем лучше мы себя чувствуем. Возможно, действует окситоцин.

– Я тут подумала… – начинает Керри.

Я чуть отстраняюсь, чтобы посмотреть на нее. Когда она успела постричься? Она всегда была хорошенькой – несоответствие в нашей привлекательности, возможно, было уравновешено моим умом и потенциалом заработка. Но сейчас она выглядит прекрасно.

Окситоцин или реальность? Смогу ли я когда-нибудь заметить разницу?

– Думать опасно, – пытаюсь пошутить я.

– О твоей маме и о нас.

Я понятия не имею, что будет дальше, поэтому жду.

– Ты теперь другой, Тим. Эта трагедия… это изменило тебя.

Я подыскиваю слова, чтобы подчеркнуть серьезность, которую слышу в ее голосе. Я боюсь того, что она может со мной сделать, у меня не осталось никаких резервов.

– Не перебивай, – предупреждает она, хотя я не сказал ни слова. Как она может так хорошо читать меня, а я совсем не могу читать ее?

Я подношу палец к губам, давая понять, что буду молчать. Рядом с жасмином есть скамейка, и Керри идет к ней. Когда мы садимся, я чувствую тепло дерева через ткань своих джинсов. Слабый аромат тикового дерева напоминает мне о чем-то…

Из Индии.

– Я подумала, что, возможно, мы могли бы пожениться.

Мое тело дергается. Словно она не предложение мне сделала, а применила дефибриллятор.

– Не шути такими вещами, – бормочу я.

– А я и не шучу. Я изучила этот вопрос. Люди могут жениться в хосписах, обычно это пациенты, но, если бы это сделали мы, твоя мама смогла бы присутствовать.

Я позволяю себе представить, что стою в этом саду в костюме, Керри в платье – я вижу ее в том же платье, в котором она была на нашем первом настоящем свидании: платье-русалка. Я знаю, что оно все еще висит в нашем гардеробе и что у нее точно такой же размер, как и пять лет назад.

Обычно мне трудно что-то вообразить, а сейчас это представляется так реалистично: не только Керри в роли невесты, но и царственная мама в инвалидном кресле. Никто из моих приятелей не смог бы присутствовать – тот же Уилкокс находится на семейной вилле недалеко от Канн, – однако в принципе это не так уж плохо. Я всегда боялся, что люди поймут, как мало у меня друзей… все идеально, за исключением одной вещи.

– Тебе не нужно этого делать, Керри. Если это только потому, что она умирает…

Она глубоко вздыхает.

– Дело не только в этом. Я вижу тебя яснее, чем в ту пору, когда мы были подростками. И тот, кого я вижу – хороший человек, который становится лучше с каждым днем.

На все приготовления уходит десять дней.

Этот импульс придает хоспису атмосферу карнавала. Шеф-повар составил меню со всеми любимыми блюдами мамы, и кто-то заказал ящик Irn Bru[67], чтобы отпраздновать в шотландских традициях.

Я отправил Уилкоксу электронное письмо, но, как я и предсказывал, он не сможет вернуться, поэтому отец Керри берет на себя роль шафера.

Он ведет меня в Moss Bros. У меня настолько средний рост, что я понимаю: десятки предыдущих женихов примеряли тот же самый костюм. Когда я надеваю его, до меня доходит, что, по статистике, половина этих мужчин уже разведена, но, прежде чем я успеваю задуматься об этом, он убеждает меня купить в магазине в Lanes шелковый носовой платок и галстук в тон. На нем изображен анатомический рисунок сердца, выполненный страстным красным цветом.

Свадьба завтра, и, хотя по традиции нам, вероятно, следует провести сегодняшний вечер порознь, мы с Керри оба находимся в хосписе. Оранжевый закатный свет падает на кровать, но не добавляет красок маминому лицу. Судя по изменениям, которые потребовались в назначаемых ей лекарствах, и по выражению ее лица, когда она думает, что я не вижу, ясно, что хуже ей становится быстрее, чем мы рассчитывали.

Во вторник я даже засомневался, что мама доживет до свадьбы. Часть меня хочет остаться рядом с ней сегодня вечером именно из-за этого – на всякий случай. Но если Смерть действительно похлопает ее по плечу, я думаю, мама сразу же пошлет ее подальше, потому что сейчас не время. И даже Смерть не посмеет спорить с моей матерью.

Что-то разбудило ее. Она кивает.

– А вот и вы оба. Хорошо. Мне нужно с вами поговорить, и это серьезно.

Мы знаем ее похоронные планы вплоть до последнего цветка. Трудно представить, что еще можно обсудить.

– Мы слушаем, – говорит Керри.

– То, что ты сделала для меня, выше всяких похвал, – мамин голос мягкий и хриплый, но ее акцент становится сильнее, потому что она устала или накачана наркотиками. Прямо сейчас это настоящая жительница Глазго, каковую ее мать (настоящий сноб!) настойчиво пыталась выбить из дочери линейкой. – Но я должна знать, что ты делаешь это не только ради меня.

– Мама… – начинаю я, глядя на Керри в поисках поддержки.

Пауза.

– Керри? – нарушает тишину мама. – Послушай, я всегда хотела увидеть вас вместе, это ни для кого не секрет. Но ты не обязана проходить через это, пока не будешь совершенно уверена, что Тим – тот мужчина, который тебе нужен. Иначе я стану преследовать тебя!

Я думаю о том, что она сказала во время ланча в Альфристоне, о том, что я ничто без Керри. Смягчилась ли мама – или теперь она больше думает обо мне?

Пока сохраняется тишина, страх окутывает меня, точно дым.

– Мам, ты не возражаешь, если мы выйдем и поговорим наедине?

Керри поднимает руку.

– Нет, Тим, все в порядке, – ее взгляд прикован к моей матери, так что я вообще не могу читать по ее глазам. – Элейн, ты знаешь, что у нас с Тимом были свои взлеты и падения. Живя с нами в одном доме, ты вряд ли могла не заметить наши трудные времена. Мы отдалились друг от друга, но теперь снова срослись. Теперь я вижу, что любовь – это не большие драмы или ежечасные пылкие признания. Это то, что мы делаем каждый день друг для друга, маленькие проявления доброты. Мы доверяем друг другу. Неприятных сюрпризов больше нет. Только хорошие, например, то, как он изменился, когда ты заболела.

Мое сердце замирает. Все будет хорошо.

Мама все еще хмурится.

– Он хороший мальчик. В основном. Но я не слышу особой страсти, девочка. Ты уверена, что не пожалеешь?

Зачем давить на нее, мам? Я раздосадован из-за того, что она облегчила Керри задачу отменить все это. Она должна ставить на первое место меня!

Керри качает головой.

– Мы с Тимом оба знаем по нашей работе, что никогда нельзя быть уверенным на сто процентов. То, что случилось с тобой, тоже доказывает это. Но мы с Тимом счастливее вместе, чем порознь.

Она вообще не ответила на мамин вопрос.

Та закрывает глаза, и мне начинает казаться, что она заснула. Однако она резко открывает их.

– Этого достаточно?

– Для меня – да, – Керри протягивает руку, чтобы взять мою. – И если этого будет достаточно и для Тима…

Я отвечаю «да».

Я снова говорю «да» на следующий день, и все происходит именно так, как я себе представлял.

Лучше! Потому что я знаю, как мне повезло, что это вообще происходит.

Три дня спустя я сижу у маминой постели, а промежутки между ее вдохами становятся все больше и больше, и я говорю ей, что она может уйти. Не знаю, слышит ли она меня, но примерно через час после этого ожидание следующего вдоха длится и длится, пока я не осознаю, что она ушла.

Какое-то время я никого не зову в комнату. Просто держу ее за руку.

– Спасибо, мам. За то, что верила в меня, даже когда не должна была. И сражалась за меня. И боролась со мной, когда думала, что я поступаю неправильно.

И я прощаю ее, хотя и не могу произнести эти слова вслух:

«Я прощаю тебя за то, что ты винила меня в своей болезни и в уходе папы, поскольку знаю: это была не только ты, но и болезнь и то, что сделали твои собственные родители. Я прощаю тебя за то, что ты злилась. И за то, что давила на меня сильнее, чем я когда-либо давил на себя».

Если бы она этого не сделала, я не был бы тем человеком, каким являюсь, тем, кто становится лучше.

Похороны организованы заранее, все, что требуется – это один звонок.

Я даю волю слезам. Теперь мне не нужно притворяться, ее здесь больше нет.

2 мая 2005 года

42. Джоэл

Все, что я пытался сделать для своего сына с тех пор, как он появился в моей жизни, меркнет по сравнению с тем, что он сделал для меня.

Лео ничего не знает о том, как я подводил людей, особенно его самого и его маму, и я понимаю, что, если все это сработает, однажды мне придется рассказать ему. Но по мере того, как мы узнаем друг друга во время наших встреч под присмотром, он меняется и растет, и я тоже.

Это тяжелое ожидание. Я часто не могу заснуть от беспокойства и страха, что мы проходим весь этот процесс впустую.

Вот так и появляются «Непобедимые».

Это одна из тех сумасшедших идей, которые начинаются за выпивкой и, несмотря ни на что, в конечном итоге становятся реальностью. Я в пабе со Стивом и остальными после тренировки. Обычно я получаю высокие оценки, возглавляя класс, но не сегодня.

– Пенни за них! – Люк садится рядом со мной. Наблюдение за тем, как он восстанавливается после остановки сердца, напомнило мне, как это происходило со мной. За исключением того, что он, казалось, обращал гнев на себя, в то время как я причинял вред тем, кого любил. Ни один из этих подходов не был адекватным.

– Небольшие семейные неприятности, – мямлю я, и это – преуменьшение века.

Он морщится.

– Понимаю.

Я помню, как Керри встретилась с Эли, женой Люка, и сказала мне в машине по дороге домой, что та уже несколько месяцев как следует не спала.

Керри.

Я не думаю о Керри. Вместо этого я пытаюсь сосредоточиться на Люке, на плоских чертах его лица и коже, которая обвисла. Ему еще нет сорока, но выглядит он на добрых десять лет старше.

– Все наладится.

Он хмурится.

– Ну, тебе было плохо – и ты преодолел это. Ты – источник вдохновения для нас.

– Ага, точно. Хотя больше похоже на поучительную историю из разряда «Как можно все испортить, когда Вселенная дает тебе второй шанс».

Люк выглядит удивленным.

– Непохоже, что ты все испортил. Ты в хорошей форме, у тебя впереди новая карьера, занятия фитнесом и прекрасная девушка. Будущее.

На Рождество все они решили, что Керри моя девушка. Я не стал их разубеждать и, конечно, не рассказал, что произошло с тех пор.

– Но я думаю, ты, должно быть, скучаешь по нему, – продолжает Люк. И, поскольку я не отвечаю, добавляет:

– По футболу.

Я собираюсь хорошенько подумать и отпустить в ответ какую-нибудь шутку, но вместо этого ловлю себя на том, что говорю:

– Да, скучаю сильнее, чем по чему-либо еще.

– Ты больше никогда не пробовал играть? Даже на любительском уровне?

– Не вижу в этом смысла.

– По-твоему, нет смысла играть, если ты не профессионал? Попробуй рассказать это всем детям в моей школе.

– Да, я буквально жил ради своей команды! – соглашается один из парней, и мне интересно, когда он начал слушать.

Теперь включаются все остальные. Даже пациенты с сердечным приступом делятся воспоминаниями о том, что игра значила для них, и это меня удивляет: как правило, они старше и куда менее здоровы, чем люди с внезапной остановкой сердца.

– Мы должны создать свою собственную команду, – заявляет Люк, и все смеются.

Все, кроме Стива, который приподнимает бровь, глядя на меня.

– Вот вы смеетесь, но почему бы и нет? – произносит он. – Если Грини будет тренировать нас, мы могли бы стать приличной командой.

Я готов посмеяться, но остальные заваливают меня вопросами, предложениями и заразительным волнением, которое в конце концов передается даже мне…

Но все равно – это глупо! Даже если я соглашусь поискать место, где мы могли бы попинать мяч, я уверен, что запал скоро пройдет.

Когда я прихожу на пустое футбольное поле, я практически готов к тому, что мы со Стивом разделим стоимость аренды на двоих. Но вместо этого появляется половина группы кардиологической реабилитации, и этого достаточно для двух команд по шесть человек.

Я изучил «прогулочный» футбол, который кажется безопасным вариантом, но примерно через двадцать минут этой сюрреалистической, замедленной игры все требуют, чтобы мы переключились на полную скорость.

Я стараюсь оставаться в стороне, тренируя их «жесткой любовью и нежными оскорблениями», тем самым напоминая Коули.

Но Стива это не устраивает.

– Давай, Гринуэй. Мы хотим посмотреть, из чего ты сделан.

Первые несколько минут это кажется неправильным, даже пугающим.

Но когда я подаю угловой и мяч летит именно туда, куда я хотел, я понимаю, как сильно мне этого не хватало.

Я теряю себя в игре, не заботясь ни о чем, кроме того, как мое тело и мяч сливаются воедино. Я забываю о Керри, забываю о ненависти к себе, забываю даже о борьбе за Лео…

Но когда Стив дает свисток, Лео – это первое, о чем я думаю: его лицо всякий раз, когда я появляюсь и он узнает меня.

Впервые я позволяю себе по-настоящему поверить, что он будет жить со мной, и представляю, как учу его играть.

– Может, мы сделаем это здесь? – предлагает ведущий. – Пока команда разминается у вас за спиной?

Команда.

История с футболом еще не закончилась. Наоборот: через шесть месяцев после того разговора в пабе «Непобедимые» готовятся к своему первому соревновательному матчу.

– Итак, не могли бы вы начать с рассказа о вашей довольно необычной футбольной команде?

Я заранее обдумал, что сказать, потому что важно все сделать правильно.

– Нас называют «Непобедимые», и мы – разношерстная группа игроков, мужчин и женщин всех возрастов и, безусловно, с различными способностями. Но у нас есть две общие черты. Во-первых, мы любим футбол. Во-вторых, у всех нас были проблемы с сердцем, и это то, что свело нас вместе. Многие из нас на самом деле умерли – чисто технически наши сердца остановились, но мы вернулись. Посему, что бы ни случилось, когда мы проведем наши первые матчи на следующей неделе, мы всегда будем непобедимы. Вот как мы получили свое название.

– И это тема, которая близка вашему сердцу в буквальном смысле этого слова, верно? Расскажите мне об этом.

Я киваю. Я четко определил, как далеко готов зайти ради своих товарищей по команде. Я хочу, чтобы они привлекли внимание своей храбростью и своими усилиями, и если это интервью в местных новостях поможет, все в порядке. Однако я не собираюсь обнажать свою душу. Мое первое появление на телевидении в той ужасной дневной программе доказало, насколько все может пойти не так.

– В двухтысячном у меня случилась остановка сердца, и это положило конец моей футбольной карьере. Тогда я играл за Dolphins – возраст до двадцати трех лет – и мечтал играть в Премьер-лиге. Но когда мое сердце подвело меня, пришел конец всему. Я не осознавал, что кто-то дал мне еще один шанс: все, что я мог тогда представлять, – это свою загубленную жизнь… – я больше не вижу ведущего, человека с камерой и звукооператора. Вместо этого я чувствую себя так, словно разговариваю с Керри. – Это было эгоистично с моей стороны. Так много людей старались изо всех сил помочь мне, но я швырнул их старания им в лицо. Попал в беду. Причинял боль другим. У меня нет никаких оправданий. Некоторые вещи никогда не могут быть прощены. Но парни позади меня… они заставили меня поверить, что каждый из нас может начать все сначала. Я убедился, что был настоящим безумцем, стараясь вычеркнуть из своей судьбы то, что когда-то в значительной степени было причиной жить…

Когда-то – да, но сейчас все по-другому. С июня Лео живет у меня, и, хотя это самое сложное, что я когда-либо делал, я также знаю, что это самое важное.

А футболу позволено быть на втором месте.

Сегодня вечером звонит продюсер. Я достаточно знаю о телевидении от своих родителей, чтобы спросить, консервируют ли они этот репортаж.

– Нет, все наоборот! Когда мы отсмотрели съемочный материал, мы были поражены. Хотели бы следить за вами, ребята, на протяжении всего вашего первого сезона в нашем региональном документальном слоте.

Когда они вернутся, я буду гораздо осторожнее в своих словах, потому что хочу защитить Лео и себя.

В день выхода передачи в эфир я не планирую смотреть. Уже декабрь, и все вращается вокруг Лео и его первого Рождества, которое наступит через пару дней после его дня рождения.

Мама отказалась от своих изысканных предпочтений в декоре и увлеклась мишурой, так что дом выглядит как нечто среднее между турецким базаром и актовым залом средней школы. Ее любовь к Лео заставила меня взглянуть на нее по-другому. То, что весь мир воспринимает как воинственность, на самом деле является яростным упорством человека, который с трудом выбрался из нищеты и теперь намерен бороться за то, чтобы сохранить свою семью на плаву, несмотря ни на что.

Я держу своего вертящегося сына на руках, когда он указывает на красные и зеленые гирлянды. Внезапно я понимаю, что Лео, вероятно, в конечном счете пойдет в ту же начальную школу, что и я. Как странно и удивительно будет чувствовать себя, высаживая его у ворот в его первый день… Я знаю, что у него могут быть проблемы в учебе, но он уже справляется лучше, чем нам пророчили.

Я нахожусь на кухне, когда раздается звонок в дверь. Звучит он так, как будто пожаловали дети, распевающие за угощение рождественские гимны, и мама идет открывать. В своем новообретенном статусе бабушки она, вероятно, выложит им фунтов двадцать, чтобы они отыграли целый концерт для Леона в нашем холле.

Но мгновение спустя кухню заполняют «Непобедимые».

– Сюрприз! – восклицает Люк, вкладывая мне в руку бутылку вина. Он сильно продвинулся с тех пор, как мы начали играть, хотя на работе ему уже делали пару дефибрилляций, прежде чем врачи наконец-то правильно прописали лекарства.

Мама обустроила папину уютную комнату как кинозал, опустив огромный экран, как будто мы собираемся смотреть фильм. Пока мы занимаем свои места, я раздражен тем, что она все это организовала. Тем не менее, когда звучит музыка заставки и мама сажает Лео мне на колени, а остальные кажутся такими взволнованными, это начинает передаваться и мне…

– Футбол – прекрасная игра, – говорит ведущая, стоя у выхода на поле, где мы тренируемся, – и в нее обычно играют такие красивые люди, как Бекхэм: суперподтянутые молодые игроки, которые часто в свободное время выступают в роли моделей. Однако на этом поле есть игроки, которые в ближайшее время не получат никаких модельных контрактов. Часть из них пожилые, часть с избыточным весом, кое-кто просто не в форме…

– Эй! – кричит Стив. – Это просто невежливо!

– …одна общая черта: все они обманули смерть. Это подвиг более впечатляющий, чем хет-трик. Но пока они готовятся к своему первому в истории сезону в качестве команды. Доберутся ли «Непобедимые» до своего первого матча? Давайте выясним…

Мы с мамой переглядываемся, приподнимая брови от пошлости сценария. Но никто больше, кажется, не возражает: ребята радостно шумят, когда кадр меняется, чтобы показать нас во всей нашей неуместной красе…

– Правда, у них есть секретное оружие, – вещает голос за кадром, а камера в это время приближается ко мне. Фу.

Когда ведущая называет мое имя, товарищи по команде приветствуют меня, и я чувствую себя мошенником. Я отхлебываю безалкогольное пиво, жалея, что оно не настоящее.

Лео у меня на коленях перестает вертеться. Он смотрит на экран, и когда кадр задерживается на мне, сын поднимает ручку и тычет пухлым пальчиком.

– Папа! – лопочет он, поворачивает голову ко мне и делает двойной дубль прямо из комедийного фильма. – Папа! – его голос звучит растерянно, и я задерживаю дыхание, зная, что это может внезапно превратиться в сеанс рыданий, который всегда разбивает мне сердце, даже если это длится всего несколько секунд.

Но когда он повторяет это действие – смотрит на экран, потом на меня, – я слышу лучший звук в мире. Лео начинает смеяться, и я присоединяюсь к нему, как и все остальные, и я понимаю, что радость и любовь, сконцентрированные в этом моменте, стоили всех съемок.

Я скучал по осознанию своего места.

В день рождения Лео я отправляю сообщение Зойи, однако оно возвращается как недоставленное.

У сына же это был блестящий день, и ужасный день, и скучный день, и сонный день: все нормально для него и для нас.

Укладывая его спать, я наблюдаю за ним. Может быть, это усталость, но я не могу не думать о том, что сказала бы Керри.

Я не хочу, чтобы она возвращалась…

Чушь собачья, это ложь! Я люблю ее и, наверное, всегда буду любить. Но больше всего я хочу, чтобы она знала, как я изменился и что именно из-за нее я собираюсь сделать все возможное для Лео.

Итак, я достаю DVD-диски с передачей о «Непобедимых», присланные мне Би-би-си, и кладу их в мягкий конверт вместе с моей любимой фотографией Лео, сжимающего в руках воздушный шарик с Губкой Бобом, сделанной на Пирсе.

Я адресую посылку КЕРРИ СМИТ ЛИЧНО в бунгало. Непосредственно перед тем, как запечатать конверт, я беру листок бумаги и пишу на нем: «Спасибо тебе за то, что показала мне, что я должен сделать шаг вперед. Мне жаль, что я не сделал его вовремя».

Я подумываю о том, чтобы положить посылку прямо под дверь, но не хочу рисковать и встречаться с ней или Тимом. Поэтому я наклеиваю целую стопку марок, дабы быть наверняка уверенным, что отправление дойдет, и выхожу в морозную ночь, чтобы отправить ее немедленно. Чтобы не передумать утром.

6 февраля 2006 года

43. Керри

Прыжки с парашютом – это просто.

Настоящий ужас, ни с чем не сравнимый, такой сильный, что все заканчивается стреляющими болями, – это собеседование в медицинской школе.

– Извините, мы немного припозднились, но вы следующая, – сообщает мне женщина-администратор, и я пытаюсь улыбнуться, хотя единственное мое желание – это сбежать.

Я не помню, чтобы мне было так плохо в семнадцать, когда я считала, что, работая упорно, смогу заставить жизнь идти по плану.

Теперь я старше, но ненамного мудрее. Я сижу в приемной с полудюжиной выпускниц Sixth Form. Между нами всего шесть лет разницы, вот только с тем же успехом могло бы быть и шестьдесят. Они выглядят такими свежими и полными надежд, а я действительно не могу поверить, что университет способен судить, кто из них может вырасти достойными врачами.

Они все болтают о своих заявках и оценках клинического теста на профпригодность, и хотя они не исключали меня намеренно, я молчу. Несмотря на то, что мой тест на профпригодность прошел хорошо, и теперь у меня правильные оценки на уровне А, одна из четырех выбранных мною школ даже не потрудилась пригласить меня на собеседование, и я все еще жду вердикта, понравилась ли я коллегиям из двух других настолько, чтобы место дали мне, а не податливому подростку.

Последний шанс.

– Керри Смит, пожалуйста.

Я указала в заявлении свою девичью фамилию, потому что так написано в моих сертификатах по химии и физике на A-Level. Когда я встаю, комната, кажется, качается, но я делаю вдох и сосредоточиваюсь, прежде чем последовать за ассистентом через коридор в комнату для собеседования.

Давай, Керри, говорю я себе, ты спасала жизни людей, так что для тебя это должно быть пустяком.

Я открываю дверь и вижу перед собой группу людей, силуэты которых вырисовываются на фоне яркого солнца, льющегося через окно. Вот так.

После я пытаюсь дозвониться Тиму, но меня перебрасывает на голосовую почту.

«Привет. Предполагаю, что сейчас ты можешь быть по локоть в чьем-то животе, но позвони мне, когда появится возможность. Думаю, все прошло хорошо. Немного более олдскульно, чем два других, но ничего такого, с чем я бы не справилась. За исключением того, что сейчас предстоит пройти через какое-то ужасное чаепитие. Надеюсь, там достаточно просто не пролить на кого-нибудь кипяток, но кто знает? Поговорим позже».

Тима нет дома уже две недели, и я скучаю по нему, однако ничего не поделаешь. Он на полпути к своей второй смене в гастрохирургии, и часы работы настолько безумны, что теперь он остается в арендованной квартире, когда дежурит ночами в течение нескольких дней. Ехать домой попросту неразумно.

Может быть, именно поэтому я до сих пор не чувствую себя замужем. Смерть Элейн всего через несколько дней после венчания означала, что мы провели наш медовый месяц под эгидой ее похорон. Затем у Тима началась интернатура, а я вернулась к работе.

По крайней мере у меня была передышка, чтобы оплакать ее. Когда его нет в бунгало, я нахожу что-то вроде успокоения в одиночестве, сортируя скудные вещи Элейн по кучам: хранение, благотворительный магазин, мусор. У Тима не было времени сделать это, а когда мы проводим выходные вместе, он будто бы в прострации. Однако я хочу верить, что он не вернулся к таблеткам и белому порошку…

– Мисс Смит!

Я поворачиваюсь на голос, уже зная, что он принадлежит мистеру Ньюкомбу, хирургу, возглавляющему комиссию. Моя улыбка гаснет, когда он многозначительно смотрит на мой безымянный палец.

– Хотя, если я не ошибаюсь, это говорит о том, что вы вовсе не мисс?

Я киваю:

– Хорошо подмечено! Я вышла замуж в августе прошлого года. Мой муж только начал обучение в интернатуре в Морском благочинии.

– Невозможно все время выигрывать, да? – произносит он, и я не могу понять, имеет ли он в виду мой брак или тот факт, что место обучения Тима считается захолустьем. – Что вы будете?

Я прошу черный кофе, задаваясь вопросом, не следовало ли мне предложить сделать его самой. Через его плечо я вижу, как другие кандидаты собираются в стайку, готовые произвести на него впечатление.

Он протягивает мне чашку. Ему, вероятно, за пятьдесят, и вокруг него аура серебристого лиса, ухоженного и дорогого. Он не поделился своей специализацией, хотя я запросто могу предположить, что он кто-то типа частного гинеколога.

– Итак, интересный путь вы выбрали в медицине, миссис…

– Моя фамилия в браке Палмер. Но я очень привязана к своей девичьей фамилии, так как прожила с ней большую часть своей жизни.

– А ваш муж? Как долго вы вместе?

Моя улыбка слабеет.

– Мы со школы были друзьями, а за последние несколько лет это переросло в нечто большее.

– Как мило, – говорит он. – А дети?

Я качаю головой.

– Нет.

Выражение его лица не меняется. Я догадываюсь, что в его багаже, должно быть, десятилетия практики, поэтому мимика не зависит от того, сообщает он хорошие или плохие новости.

– Итак, вам будет чуть за тридцать, когда вы доживете до первого года интернатуры, если начнете заниматься медициной в сентябре этого года, я прав?

Кажется, я сдавала выпускной экзамен по математике, так что, как ни странно, способна это подсчитать.

– На самом деле мне будет всего тридцать.

– Вам будет чуть за тридцать, как я уже сказал. Есть много счастливых пар врачей, хотя в основном они начинали в одно и то же время, так что к тому моменту, когда биологические часы начинают тикать, женщина уже на пути к обучению на врача общей практики. Вы берете это на себя! – он смеется, как будто мы разделяем эту шутку.

Я понятия не имею, как реагировать. Поднимать этот вопрос в рамках интервью – незаконно, но вне собеседования это недоказуемо, его слово против моего.

Должна ли я солгать ему, что бесплодна?

– Вообще-то, я не хочу детей. Я счастлива оставаться тетушкой.

Когда я произношу эти слова, мне приходит в голову, что они вполне могут быть правдой.

– Вы молодец, миссис Палмер. А ваш муж?

– Он невероятно поддерживает меня. Так же и я относилась к нему на протяжении всего его обучения. Теперь моя очередь.

Мистер Ньюкомб замолкает, и пара выпускниц Sixth Form набрасывается на него, а кофе на вкус одновременно горький и несвежий. У меня такое чувство, что, независимо от моих ответов, собеседование, вероятно, было пустой тратой времени, и теперь у меня осталось всего два шанса получить то, чего я хочу.

В поезде по дороге домой во мне кипит гнев из-за того, как хирург отчислил меня.

И все же, несмотря на то что мне ненавистен его откровенный сексизм, я не могу не задаться вопросом, почему мы с Тимом никогда не обсуждали тему детей. Когда мы еще учились в школе, мы говорили о противостоянии природы и воспитания и биологических императивах, которые заставляли разные виды хотеть размножаться. С тех пор как он начал свое обучение, он рассказывал мне о случаях, связанных с младенцами и маленькими детьми, и о родах, которые он наблюдал во время курса акушерства и гинекологии, включая случай со страдающим от неонатального абстинентного синдрома крошечным недоношенным мальчиком, который, казалось, особенно сильно впечатлил его.

Я не могу представить Тима в роли отца. Это кажется слишком запутанным, слишком рискованным, полным неопределенности. И хотя я не виню его за его трудности с эмпатией, смогла бы я компенсировать это, будь у нас ребенок?

Так или иначе, он был бы лучшим отцом, чем Джоэл…

Я не могу сдержать воспоминания о том моменте в грязном пабе, когда поняла, каким куском дерьма на самом деле был Джоэл.

Я счастлива с Тимом. Наши отношения, вероятно, лучше, чем когда-либо были. Я наблюдала, как сильно он изменился, заботясь о своей матери, и я не жалею, что вышла за него замуж. Мы сделали правильный для нас обоих выбор.

Я захожу в бунгало, всегда наполовину ожидая услышать «Привет!» от Элейн.

Я наклоняюсь, чтобы поднять почту: счета и еще больше счетов. Я думаю, нам следует продать дом, погасить долги, может быть, купить квартирку поменьше, но в этом нет смысла, пока мы не узнаем, есть ли у меня место в медицинской школе – и в какой. Просмотрев конверты, я обнаруживаю, что последний адресован мне с пометкой НСЗ, и на мгновение мне кажется, что каким-то образом сегодняшняя комиссия, проводившая собеседование, сговорилась, чтобы письменный отказ пришел даже быстрее, чем я успею вернуться.[68]

Мое сердце сжимается еще сильнее, когда я понимаю, что это, должно быть, ответ на один из двух других моих запросов. Конверт недостаточно толстый, чтобы там были хорошие новости.

Я испытываю разочарование, похожее на волну физической боли. На бумаге у меня есть все, о чем они просят. Я так чертовски много работала! Когда я провалилась в первый раз, я знала, что мои оценки не были результатом моей некомпетентности, а итогом того, что я сделала или не сделала. Годы, прошедшие с тех пор по настоящее время, были тяжелыми, но впереди все еще маячило обещание чего-то лучшего. У меня было, как любили говорить все учителя, все время мира.

Вот только теперь мисс стала миссис. И, возможно, я обманывала себя, веря, что когда-нибудь стану доктором.

6 февраля 2006

44. Тим

Горе обнажило меня, словно учебный труп на столе.

Так много вещей могут сбить меня с толку: неожиданно добрый пациент, воспоминание, вызванное запахом яблочной начинки в столовой. Прошло шесть месяцев с тех пор, как умерла мама, а я начал свое базовое обучение в интернатуре, но взлеты и падения все еще намного более драматичны, чем те, которые я вызывал при помощи препаратов.

– Хорошо, а кровати четыре и шесть стабильны?

Я киваю Кристи, врачу, который заступает на ночную смену.

– Да, хотя после тех суток, что у нас были, ты, возможно, захочешь держать пальцы скрещенными.

Сегодня умерли два пациента: один – ожидаемо, другой – нет. Последним был парень лет пятидесяти, которого рак печени лишил всего, кроме обаяния. Он мне нравился.

– Ты выглядишь разбитым.

Я пожимаю плечами. В палате нельзя выказывать слабость. Мое детство было идеальной тренировкой этого. Я научился притворяться, что все в порядке, и скрывать, что скучаю по отцу, потому что по роли должен был ненавидеть его.

– Это был долгий день, но нет ничего такого, чего не исправит пинта, – говорю я своему коллеге, хотя сейчас пью редко, потому что это вызывает неудержимый прилив чувств.

Снаружи меня приветствует темнота после ослепительно яркого света в палате.

Я проверяю телефон, и мое сердце замирает, когда я вижу четыре пропущенных вызова от Керри. Это было ее последнее на сегодня интервью. На автоответчике ее голос звучит подавленно, и мне приходится собраться с духом, чтобы позвонить ей. Я хочу, но я не знаю, осталось ли у меня что-нибудь, что я мог бы дать ей прямо сейчас.

– Тяжелая смена? – интересуется она, снимая трубку.

– А, как обычно. Что у тебя? – я перехожу дорогу и направляюсь к дому.

Когда она рассказывает мне о каком-то старом пердуне-хирурге, который поставил ей третий уровень за то, что она замужем, меня это встряхивает. Я все еще не могу до конца поверить, что Керри – моя жена. Пациенты и медсестры всегда интересуются моей личной жизнью, и это, кажется, делает меня немного более привлекательным, хотя я, конечно, не сердцеед.

– В чем он увидел проблему?

– В детях. Он намекал, что обучение будет пустой тратой времени, потому что я обязательно сбегу и заведу детей.

Я жду, что она усмехнется, но не могу прочитать ее по телефону. Неужели это ее способ обсудить вопрос о детях после всех этих лет? Я всегда предполагал, что она думает так же, как и я: дети предназначены для других людей.

Однако даже я в этом больше не уверен. Мое первое рабочее место здесь было в педиатрии. Может быть, потому, что это произошло так скоро после смерти мамы, но – впервые я начал понимать, почему у людей есть дети. То, что дети тоже люди, очевидно даже для такого дурака, как я, а вот то, насколько мне понравится возиться с ними, очевидным не было. Их способность приходить в норму и исцеляться так быстро внушала мне благоговейный трепет.

Керри ждет моего ответа.

– Ты, вероятно, не захотела бы заниматься в колледже, который придерживается такого рода устаревших предрассудков, – говорю я, хотя на самом деле динозавры существуют в каждой больнице.

– Я хочу заниматься уже хоть где-нибудь. У меня заканчиваются варианты.

Я стараюсь говорить успокаивающе:

– Ты рождена, чтобы стать врачом!

Она ничего не отвечает. Я приближаюсь к своей берлоге и не хочу, чтобы моя квартирная хозяйка слышала наш разговор, она и так чересчур любопытна.

– Ты же приедешь домой на выходные, Тим? Я бы с удовольствием провела немного времени вместе. Мне… ну, одиноко в бунгало без тебя.

Ее уязвимость ощущается как требование.

– Конечно. Послушай, мы найдем способ уладить это, у нас это всегда получается.

Я говорю это больше потому, что она этого ждет, нежели из-за того, будто действительно верю, что это правда.

Моей квартирной хозяйки нет дома, и это большое облегчение. Моя комната – самая дешевая, какую я смог найти, размером с гроб, и я делю ее с подвешенным скелетом. Хозяйка не медик, и я не осмелился спросить, откуда он у нее в квартире, на случай если ответ вызовет у меня кошмары.

Я открываю сидр – одна из местных привычек, которую я с радостью перенял – и жду, пока алкоголь разольется по телу. Но даже после того, как я прикончил бутылку, я не могу избавиться от ощущения, что упустил нечто важное.

Может быть, виной разговор с Керри. Она заслуживает места в медицинском колледже, но это не значит, что так и произойдет. Количество предлагаемых мест ограничено, и некоторым людям приходится подавать заявку несколько раз. И все же я боюсь, что она больше не подаст заявление, отказ будет для нее слишком тяжел.

Так вот почему я нервничаю? Смерть в отделении тоже потрясла меня, но на этот раз мне не хочется плакать. Я достаю блокнот, который использую, чтобы поразмышлять о своей практике. Иногда это помогает мне справиться с более сложными частями работы.

Пока я пишу, я просматриваю свой обычный список подсказок. Что я сделал хорошо, что я мог бы улучшить? В большинстве случаев я могу перечислить полдюжины ответов на второй вопрос, но недочеты в моей работе никогда не бывают серьезными или непоправимыми. Далее я спрашиваю себя, что сделал бы хороший врач? Этот вопрос бросает мне еще больший вызов. Прагматик во мне знает, что однажды я смогу стать компетентным, но я никогда не смогу представить себя хорошим.

Я прихожу в себя в одно мгновение, мое тело знает, что еще очень рано, прежде чем это понимает мой мозг.

Звуковой сигнал. Дерьмо, дерьмо, дерьмо.

Я вскакиваю с кровати, ожидая почувствовать под ногами гладкий больничный линолеум, но вместо него – ковер, а затем раздается хруст костей, когда моя лодыжка ударяется о висящий скелет.

Какого хрена я делаю дома?! Если это экстренный вызов, я никогда не доберусь туда вовремя и…

Мой телефон вибрирует на полу. Это звонок, а не сигнал.

Я не на дежурстве, все в порядке.

За исключением того, что это скрытый номер, обычно означающий больницу, а ведь еще даже нет шести утра, и…

Черт! Просто ответь!

– Здравствуйте. Доктор Палмер слушает.

– Привет, Тим, слушай, это Фред Дорнан, регистратор из гастроэнтерологии.

Я узнаю его: один из хороших парней. Я никогда не слышал, чтобы он говорил так официально.

– Мне нужно, чтобы ты появился до начала своей смены, в идеале прямо сейчас.

Я сажусь. Снова террористический акт? Прошлым летом в Лондоне прогремели взрывы, но я никогда не думал, что подобное может случиться здесь, в глуши.

– Что случилось? Несчастный случай или…

Он откашливается.

– Нет. Это одна из наших пациенток. Миссис Ломас.

Не представляю пока, о ком он. Только бы не еще одна смерть!

– Что случилось? – спрашиваю я, внутренне холодея.

– У нее анафилактический шок, и это похоже на ошибку в назначении. Нам нужно получить твои показания, прежде чем ты заступишь на дежурство.

Я моргаю. Ошибка в назначении.

– Сейчас с ней все в порядке?

Долгая, долгая пауза, во время которой я действительно вспоминаю ее: женщину лет тридцати с небольшим, перенесшую холецистэктомию. Рядовая ситуация. Я даже вижу картинку: старшая медсестра отчитывает ее детей за то, что они бегают взад и вперед по коридору.

– Не паникуй, Тим. Но мне действительно нужно, чтобы ты приехал как можно скорее.

Это реально происходит.

У миссис Ломас аллергия на пенициллин, который я прописал от раневой инфекции на месте операции. Я не знал об аллергии, но и не поинтересовался этим. Упоминание о ней должно было быть где-то там, похоронено среди записей в ее медицинской карте. А поскольку я не проверил, женщина сейчас находится в отделении интенсивной терапии, и существует серьезный риск, что она никогда не проснется.

Я описываю шаги, которые предпринял, и все, что могу вспомнить о ходе лечения. Сотрудница из отдела кадров записывает это на видеопленку.

Для подобных ситуаций существует протокол.

Голос Фреда Дорнана снова спокоен, но он избегает встречаться со мной взглядом. Меня спрашивают, готов ли я сегодня взять выходной. С завтрашнего дня у меня и так пять законных, запланированных выходных, пока я снова не выйду на смену на следующей неделе.

К тому времени у нас, возможно, будет более четкое представление о том, что к чему.

Я иду и вынимаю все из своего шкафчика. Входит Кристи, моя соседка по ночной смене. Я готовлюсь к вспышке гнева, потому что знаю, что другим интернам придется замещать, пока меня не будет.

Но вместо этого она кладет руку на дверцу шкафчика.

– Эй, я уверена, все будет хорошо.

– С чего ты взяла? Не думаю, что кто-нибудь знает, что будет с миссис Ломас.

Она вздыхает.

– Да, это дерьмовая ситуация. Но мы все совершаем ошибки. В основном их исправляют, но на этот раз тебе не повезло.

– Не так, как моему пациенту.

– Слушай, говорят, у всех нас есть один пациент, которого мы никогда не забудем. Будем помнить всю жизнь. Потому что, если бы не милость Божья или кто там святой покровитель младших врачей…

Нет ни Благодати, ни Бога. Каким-то образом я всегда знал, что этот момент настанет, и теперь, когда он настал, я оцепенел. Впервые за шесть месяцев.

Я выдавливаю полуулыбку ради Кристи и, неся коробку со своими вещами, спускаюсь в лифте, затем иду по коридору и через черный ход – тем же путем, которым я шел домой одиннадцать часов назад. В тот же самый момент миссис Ломас, должно быть, принимала препарат, который ее организм ночью отторгнет, а случившийся вследствие этого шок может привести к повреждению ее органов в качестве сопутствующего ущерба.

Когда я возвращаюсь в свою берлогу, еще даже не совсем светло, а шторы в спальне моей хозяйки задернуты. Я на цыпочках вхожу в квартиру, укладываю сумку, оставляю записку и беру такси до вокзала.

Я должен позвонить Керри прямо сейчас. Я достаю телефон и уже готов набрать номер… Но не в силах этого сделать. Мне невыносимо слышать ее голос, когда она поймет, что это конец, что она так много отдала ради того, кто никогда этого не заслуживал.

Единственное утешение – моя мать этого не узнает.

Садясь в поезд до Брайтона, я отправляю сообщение. Ответ приходит немедленно:

«ПРИЕЗЖАЙ. ЧТО БЫ ЭТО НИ БЫЛО, ВСЕ МОЖНО ИСПРАВИТЬ. ХХХ»[69]

7 февраля 2006 года

45. Керри

Я просыпаюсь с чувством тошноты, вспоминая, что произошло на моем вчерашнем собеседовании. Я жду, когда она пройдет, но вместо этого она продолжает нарастать, и я бросаюсь в ванную, чтобы меня вырвало.

Я не чувствую себя лучше.

Нажимая слив, я замечаю расческу Элейн, которая упала за раковину. Она старомодная, с черной ручкой и розовым мягким основанием, пронизанным щетинками. Между ними вьются и завязываются узелками тонкие белые волоски. Она сохранила большую часть своих волос до самого конца. При взгляде сверху было видно, как красиво они завивались, напоминая безе.

– Что мне делать, если после всего я не смогу стать врачом, Элейн? Что, черт возьми, мне делать?!

Закрыв глаза, я почти могу представить ее там, в дверном проеме, и она что-то говорит одними губами, но я не могу расслышать, что именно.

Галлюцинации? Здорово! Со мной явно что-то не так, даже если не учитывать стремительно уменьшающиеся шансы поступить в медицинский колледж. По крайней мере я не на дежурстве.

Тошнота подступает снова, и на этот раз меня тошнит намного, намного дольше. Я встаю, роюсь в шкафчике в ванной в поисках пакетика диоралита и высыпаю содержимое в стакан для зубных щеток, внезапно слишком уставшая, чтобы пойти на кухню за чашкой. Я пытаюсь проглотить солоновато-сладкую жидкость и замечаю свое отражение в зеркале.

Какое-то мгновение я не узнаю себя, мои глаза широко раскрыты, а кожа смертельно бледна.

Но дело не в этом, а в чем-то другом.

Рвотные позывы на этот раз настолько сильные, что я не могу отдышаться.

Поскольку понимаю: воображаемая Элейн пыталась мне сказать нечто, о чем я, должно быть, подсознательно догадывалась, однако не смела признаться себе вслух.

Я сажусь в поезд, зная, что не смогу дождаться выходных, чтобы поговорить с Тимом. Телефон – тоже не вариант. Тим теперь стал умнее, благодаря моим урокам эмпатии. Обычно он в состоянии найти правильные слова. Но его лицо не может лгать, и мне нужно быть с ним, чтобы знать, что он на самом деле чувствует.

Когда я использовала тест-палочку, которую купила в аптеке у Семи Циферблатов, это напомнило клише из мыльной оперы. Безответственная женщина, нежеланная беременность.[70]

Однако я не безответственная. У меня стоит внутриматочная спираль, хотя, видит бог, за последние пару лет у меня были времена, когда я задавалась вопросом, ради чего я беспокоюсь? Ведь на самом деле у меня давно не было никакого секса.

Все изменилось, когда Элейн сказала Тиму, что умирает. Когда она исчезла, мы снова стали нуждаться друг в друге, чтобы утешиться и доказать, что мы живы.

В последний раз мы занимались любовью в канун Нового года. Мы отпраздновали выживание в уходящем году и как отдельные люди, и как пара. Когда над городом взорвался фейерверк, он прильнул ко мне, и я любила его.

Я люблю его.

Он мой муж.

Поезд слишком переполнен, но есть мать с крошечным ребенком, сидящая по диагонали через проход. Сейчас я смотрю на них так же пристально, как Мэрилин в ту пору, когда демонстрировала свой обычный уровень нетерпения, потому что не могла забеременеть целых два месяца.

Но я не смотрю жадными глазами на ребенка, я изучаю его мать. Да, она выглядит усталой, но не подавленной. Детские принадлежности, которые она взяла в дорогу, кажутся вполне постижимыми и управляемыми, и она все еще выглядит способной к разговору.

Возможно, позволить этому случиться было бы не самым худшим вариантом, особенно если я не собираюсь становиться врачом. Я могла бы остаться в службе «Скорой помощи», работать неполный день, может быть, разделить уход за детьми с Мэрилин.

Поезд подъезжает к станции, и женщина выходит. Есть еще около двадцати остановок, прежде чем я доберусь до Тима.

Вот тогда все станет по-настоящему. Когда я увижу выражение его лица, это скажет мне, можем ли мы это сделать вместе.

Хотя, если разобраться, это то, что мы уже сделали.

Больница – лишь малая часть территории округа, и все же я не могу найти своего мужа.

– Он должен быть на смене, – говорю я медсестре, как только добираюсь до отделения гастроэнтерологии.

Она качает головой.

– Я ничего не знаю об этом.

Позади нее младший врач, сидящий за компьютером, отрывается от работы и поднимает глаза. Он на мгновение встречается со мной взглядом, прежде чем поспешно вернуться к тому, чем занимался.

– Что происходит?

Никто не отвечает.

Я не знаю, что не так, но тревожное чувство в животе подсказывает мне – что-то точно не так.

– Он болен? Скажите же что-нибудь, потому что прямо сейчас я боюсь худшего.

Снова принимает наркотики? После всего, через что он заставил меня пройти…

Медсестра вздыхает.

– Комната родственников вон там. Я посмотрю, смогу ли я найти регистратора.

Комната лучше, чем обычно. Маленькая роза в горшке начинает цвести, журналы новые, и я вижу верхушки деревьев через высокое окно. Я обожаю город, но я надеялась, что провинциальный деканат может стать идеальным местом для Тима, чтобы он мог развить свои навыки. Это казалось безопасным.

Казалось безопасным. Теперь это воспринимается совсем не так. На него напали? Или поймали на краже наркотиков? Моя грудь сжимается, боль отдает в плечи.

Регистратор входит в комнату. Молодой, лысеющий, такой высокий, что комната внезапно кажется вдвое меньше. Его зовут Фредди или что-то в этом роде, но я слишком занята, пытаясь прочитать его, и не акцентирую внимание на имени. Теплое рукопожатие, встревоженные глаза.

– Тим вам не звонил?

Я качаю головой.

– Произошел… инцидент. Он взял отпуск на несколько дней, я предполагал, что он вернется домой. Брайтон, не так ли?

По крайней мере, он не болен.

– Что за инцидент? – уточняю я.

– Я не могу вдаваться в подробности, поскольку это касается пациента. Было бы лучше, если бы он сам вам рассказал.

– Да, черт возьми, это было бы замечательно, но его, черт возьми, здесь нет, не так ли! – я сожалею о своих словах, как только произношу их. – Простите. Мне очень жаль, я просто… – слезы наворачиваются на глаза.

Гормоны. Гормоны беременности, уже?! Все вышло из-под контроля.

– О, миссис Палмер…

– Керри. Я работаю в службе «Скорой помощи». Я знаю, что вы ни за что не дали бы отпуск интерну, если бы не произошло чего-то серьезного.

Он садится рядом со мной.

– Вы правы. Это серьезно, хотя мы… стабилизировали ситуацию. Пациент идет на поправку. Я не хочу предвосхищать процесс, но каждый младший врач совершает ошибки, и при правильной подготовке и отношении это не обязательно должно означать конец для Тима.

– Он знает об этом? – я качаю головой. – Извините. Глупый вопрос. Вы не можете знать ответ на него, не будучи телепатом, и даже если бы вы им были, мысли Тима было бы очень трудно прочитать.

– Дело в том, что… – раздается звуковой сигнал, и, когда регистратор встает, я почти ожидаю, что он ударится головой о потолок. – Есть ли у него кто-нибудь из членов семьи или друзей, к которым он мог отправиться? Чтобы все обсудить, зализать раны?

У «Фредди» нет времени ждать ответа, но в любом случае подобного человека не существует.

Теперь, когда Элейн ушла, у Тима есть только я.

Я снова звоню ему, когда иду к его берлоге.

– Где ты, Тим, черт возьми? Что бы ни случилось, мы можем это исправить.

Моя проклятая мантра: давайте исправим это, давайте все сделаем правильно. Моя мания исправления, принуждение, которое означает, что я всегда рядом, когда нужна, так что я могу получить этот кайф, когда все получится…

Его квартирная хозяйка сообщает мне, что не видела его со среды:

– Но он разбудил меня, потому что хлопнул дверью, словно был в гневе или спешил.

Я методично обыскиваю его комнату, испытывая отвращение к себе, но также ненавидя его за то, что он превратил меня в параноика, шпионящую жену, которая ищет улики.

Что же? Измена? Нет, это невозможно для того Тима, которого я знаю. Но всего два года назад я думала и делала то же самое, переворачивая бунгало вверх дном после того, как он оставил записку о провале на экзаменах. И святая Керри перешла к активным действиям. Спасать только Тима оказалось недостаточно – одновременно с этим я заперла Джоэла над кафе Анта, «приводя в чувство» и его. Я никогда не сомневалась в собственной магии. В конце концов я же вернула кое-кого к жизни. Все остальное по сравнению с этим – легко…

Моя голова и плечи пульсируют, а живот сводит, как будто крошечная жизнь внутри меня уже напоминает, что у нее тоже есть сердцебиение.

Впервые я позволила себе подумать о том, что Тим, возможно, покончил с собой.

Нет. Он не мог так со мной поступить.

Если только он не почувствовал, что нет другого выхода.

Мне здесь больше нечего делать, поэтому я иду обратно к станции, от холодного воздуха у меня болит в груди. Я сажусь на поезд домой и пытаюсь позвонить еще раз. На этот раз голосовой ящик включается не сразу, номер набирается и набирается.

«Тим у телефона. Вернее, если быть точным, пока не у телефона. Пожалуйста, оставьте сообщение».

– Ты должен объяснить мне, что происходит. Ты не можешь убежать от меня – по какой бы то ни было причине!

Я всю дорогу смотрю на свой телефон, но никакого сообщения нет. В Брайтоне я сажусь на автобус от вокзала до больницы и отправляюсь на поиски Лоры. Она единственный человек, с кем, по моему мнению, Тим все еще видится или общается. Если она ничего не знает, у меня нет других идей.

Я нахожу ее в диабетической клинике. Когда я рассказываю ей, что случилось, она выглядит подозрительно.

– Ты знала? – я пытаюсь прочесть по ее лицу. – Ты… вы двое? Вы ведь не вместе?

– Нет! – она улыбается, но улыбка не доходит до ее глаз. – Не могу поверить, что он поставил меня в такое положение.

– Если ты знаешь, где он, пожалуйста, скажи мне. Я должна поговорить с ним.

Она вздыхает.

– Хорошо. Я только возьму ручку.

Мое ментальное представление о городе после шести лет приема звонков на 999 дает понять, что это место находится менее чем в миле от нашего жилища. Я так устала, что беру такси.

Квартира расположена в неприметном современном квартале за Престон-парком. Когда я нажимаю кнопку домофона, отвечает женщина.

– Слушаю.

– Меня зовут Керри Палмер. Мне сказали, что, возможно, здесь остановился мой муж.

Связь обрывается. Мне что, нужно сейчас вломиться туда? Эта отвратительная драма в стиле мыльной оперы не подходит ни мне, ни Тиму.

Дверь жужжит.

– Третий этаж.

Когда я поднимаюсь по лестнице, уставшая от шестичасовой поездки туда и обратно, у меня кружится голова.

Дверь открывает женщина. Угловатая, но привлекательная.

– Меня зовут Мария.

Мне хочется спросить: вы любовница моего мужа? Вместо этого мне удается выдавить:

– Он здесь?

– Проходите, – у нее акцент – испанский или итальянский.

Тим стоит у окна, его лицо темнеет на фоне яркого зимнего света, но он определенно цел и невредим.

Я делаю шаг вперед и, хоть я этого и не планировала, изо всех сил влепляю ему пощечину. Мои пальцы покалывает. Он вздрагивает, но ничего не говорит.

– Как ты посмел сбежать после всего?

Его глаза мечутся по сторонам, останавливаясь на чем угодно, кроме меня. Позади нас тихо закрывается дверь гостиной. Эта комната совсем не похожа на бунгало: она скудно, но со вкусом обставлена мебелью с барахолки или из благотворительных магазинов. Аккуратные стопки книг служат подставками для ламп. Никакого телевизора.

Возможно, они слишком заняты разговором – или поцелуями, – чтобы нуждаться в развлечениях.

У меня перед глазами появляются мушки.

– Мне нужно присесть.

Это отвлекает его от жалости к себе, и он хватает меня за руку, подталкивая к дивану, как раз вовремя, чтобы я не упала.

– Керри. Все в порядке, я держу тебя.

Я пытаюсь заставить себя не упасть в обморок. Мне нужны ответы. Но вопросов так много, что у меня голова идет кругом, когда я пытаюсь решить, с чего начать.

– Что ты натворил, Тим? В больнице… там пациент… Фредди… – слова выскакивают, но в неправильном порядке, и чем больше я стараюсь, тем больше мушек я вижу, и, хотя я никогда в жизни раньше не падала в обморок, я понимаю, что темнота приближается, и часть меня рада этому.

7 февраля 2006

46. Тим

Оператор, конечно, узнает ее имя.

– Наша Керри Смит?!

Моя Керри Смит. Неужели это я довел ее до такого состояния?

– Да. Упала в обморок, и я держу ее на полу, положение удобное, но я думаю… Я думаю, у нее шок. У нее пограничная тахикардия на уровне 90, однако давление падает, и она то приходит в сознание, то снова теряет его.

– Наша машина уже на маршруте. Есть ли наружное кровотечение? Вагинальное, анальное?

Я смотрю вниз в область паха. Ничего. Мне следовало бы снять с нее брюки, но делать это здесь, в гостиной Марии, кажется неприличным.

Возьми себя в руки, тупой ублюдок. Я начинаю возиться с ее ремнем.

– Тим… – губы Керри полуоткрыты, и я наклоняюсь к ней.

– «Скорая» вот-вот приедет, Керри, все будет хорошо.

– Я пришла сюда… ездила туда…

– Это может подождать. Не пытайся говорить, сосредоточься на дыхании.

– Нет! Послушай меня! – она морщится от усилия.

– Где больно? Покажи мне.

Когда она показывает на свой бок, в самом низу, я пытаюсь сообразить, что бы это могло значить.

– Только с этой стороны?

Она кивает.

Односторонняя боль в подвздошной ямке. Дерьмо. Это наводит на мысль о внутреннем кровотечении, но где и почему? Думай.

– Я… беременна.

По крайней мере, мне кажется, что она так говорит. Я переспрашиваю:

– Беременна?

В свою очередь оператор переспрашивает меня:

– Керри беременна? О’кей. Сколько недель?

– Поэтому я пришла… пришла сюда… чтобы сказать тебе, – задыхаясь, произносит Керри.

Я закрываю глаза. Мой? Очевидно, что мой.

– Новый год?

Ей удается кивнуть.

– Ранний срок, – сообщаю я оператору, – не больше пяти или шести недель.

Наступает долгая пауза, и я понимаю, что оператор должен прийти к тому же выводу, что и я, в тот же самый момент.

– Они будут уже очень скоро. Я сообщу им.

Хирург входит в комнату.

– Мистер Смит здесь?

– Это я… вроде.

Мисс Элиадес делает круглые глаза.

– Черт, Тим, не так ли? Мне очень жаль, но я забыла вашу фамилию.

– Палмер. Но не волнуйтесь, прошло два года с тех пор, как я здесь дежурил. Керри – моя жена. Она… все прошло нормально?

– Да, – хирург кивает, хотя в ее глазах читается настороженность. – Давайте присядем. Брюшное кровотечение было значительным, мы сделали три операции, и сейчас она в порядке. Я ожидаю, что она полностью выздоровеет. За исключением… Ну, я уверена, вы знаете… К сожалению, внематочная беременность никак не могла развиваться… Мне очень жаль.

Я даже не знал.

Я этого не говорю.

– Маленький срок, верно?

– Около шести недель. Фаллопиева труба была слишком сильно повреждена, чтобы ее можно было восстановить, но при правильном наблюдении нет никаких оснований подозревать, что в будущем у нее не будет нормальной беременности. Вероятно, проблема возникла из-за внутриматочной спирали, так что мы и ее убрали. Я бы посоветовала в будущем использовать другой метод контрацепции, впрочем, мы можем перейти этот мост, когда дойдем до него.

Мы. Мне удается слабо рассмеяться.

– Да.

– Хотите, я отведу вас в реанимацию прямо сейчас?

Пока мы идем по этим знакомым коридорам, я задаюсь вопросом, захочет ли Керри вообще меня видеть. Но ее родители и сестра в отпуске на Канарах, так что либо я, либо никто, хотя, полагаю, у нее будет постоянный поток друзей с работы, как только ее переведут в палату.

Медсестра отходит в сторону, когда я подхожу к кровати. Лицо Керри без макияжа напоминает мне о том, как я впервые увидел эту девчонку на следующий день после нашего с мамой переезда в бунгало. Ее сестра облила нас из шланга, а Керри вытерла нас и нашла две упаковки Wagon Wheels, и это было так замечательно…

– Привет, – я целую ее в лоб. От нее пахнет операционной, но за этим запахом я буквально чувствую привкус кокосового масла для загара на тропическом солнце и теплого ПВХ, из которого сделан детский бассейн Смитов…

– Я проделала весь этот путь до вашей больницы, чтобы рассказать тебе о ребенке, – говорит она хриплым после интубации голосом. – Как только сама поняла – сразу приехала.

Ребенок? В моих мыслях это не ребенок, это – угроза ее жизни. Возможно, в ближайшие дни я посмотрю на это совсем по-другому и стану скорбеть, но пока…

– Не волнуйся. Все будет хорошо, ты…

– Кто эта Мария?

– Нам не стоит выяснять это сейчас. Ты ведь только что пришла в себя.

Ее глаза пристально смотрят на меня.

– Я не настолько одурманена. И это не значит, что я собираюсь забыть.

Я подхожу еще ближе, чтобы люди не могли нас подслушать.

– Мария – моя подруга из «Анонимных наркоманов».

– Не думала, что у тебя есть друзья.

Ох. Я не отвечаю.

Керри морщится, хотя не думаю, что она сейчас может испытывать физическую боль.

– Ты любишь ее, Тим?

Вопрос задан слишком внезапно и слишком прямолинейно. У меня нет времени придумывать ложь.

– Я не знаю.

Керри закрывает глаза, и я надеюсь, что она снова погрузилась в сон. Но когда она снова открывает их, они полны упрека.

– Я… Я не изменял тебе, Керри, поверь. Мы, возможно, были близки к этому, но ничего подобного не произошло.

Пока.

С тех пор как я встретил Марию в феврале, я обманывал себя, что мы сблизились из-за былых наших пристрастий или общей приверженности борьбе с ними. Но когда я с ней, все кажется четким и ясным, чего никогда не помогали достичь запасы наркотиков Уилкокса и Джоэла. С ней я чувствую (может быть, впервые в жизни), что быть собой – это нормально.

– Почему ты отправился к ней после того, как все пошло не так, а не вернулся домой, ко мне?

– Пожалуйста, Керри.

– Не смей обманывать больную женщину, Тим. Я могу умереть, и что ты тогда почувствуешь?

– Ты не умрешь… Хорошо. Я пошел к Марии, потому что не хотел снова разочаровывать тебя, – осторожно говорю я, наблюдая за ее лицом.

Она молчит в ответ, и я добавляю:

– Когда я вижу твое выражение лица после очередной моей неудачи, я чувствую себя невыносимо.

– А Мария любит тебя таким, какой ты есть, так, что ли?

– Я не знаю насчет любви, но… она поняла меня задолго до того, как узнала, что я будущий врач, и не принялась тут же неистово заботиться о том, чтобы я им непременно стал.

– Это несправедливо. Я лишь хотела помочь тебе стать тем, кем ты всегда хотел, Тим.

Она права. До Марии у меня не хватало смелости сказать кому-нибудь прямо, что мне не нужна медицина.

Санитар входит в двойные двери, готовый перевезти ее в палату. Он кашляет.

– Готовы к грохоту? Мы отправляемся в гинекологию!

Медсестра готовит капельницу и мониторы к перемещению, и я собираюсь с ними.

– Иди домой, Тим. Ты выглядишь измотанным, а мне определенно нужно поспать. Приходи завтра. Тогда ты мне понадобишься.

Я подумываю о том, чтобы поспорить, но по лицу Керри вижу, что в этом нет смысла. Я наклоняюсь, чтобы поцеловать ее в губы, но она отворачивается, так что вместо этого мои губы касаются ее щеки.

Дом перестал казаться домом с тех пор, как умерла мама, и, когда я открываю входную дверь в коридор, полный фотографий, я ощущаю тоску по минимализму квартиры Марии. Я вешаю пальто и вижу, что на календаре «Шотландские озера и замки» за 2005 год все еще туманные виды июля прошлого года, потому что ни Керри, ни я не придали значения тому, что страницу нужно перелистнуть.

Я принимаю душ, наливаю себе большую порцию бренди и быстро опрокидываю ее, чтобы шероховатость не задерживалась слишком долго в моем горле. Я принимаю ванну с любимым маминым маслом для ванн Fenjal, потому что какая-то часть меня хочет высказать все это наедине.

Я знаю, что это все моя вина. Я позволил себе потерять маму. Миссис Ломас, которую я чуть не убил своей глупой ошибкой. Мою карьеру. Мое будущее.

Наш брак.

Нашего ребенка.

Я должен был стать великим.

Дом будит меня знакомыми звуками. Отопление поскрипывает, почта шепчет в почтовом ящике. Я звоню в больницу: Керри провела спокойную ночь. Я набираю ее родителей и сообщаю им новости, прежде чем отправить сообщение ей. Не получив ответа, я вспоминаю, что принес ее телефон домой, чтобы подзарядить. Когда он снова включается, на экране загораются обеспокоенные сообщения от ее коллег.

Я должен позвонить Джоэлу.

Он хотел бы знать, что она больна, потому что… что ж, ты действительно хочешь знать подобное, когда любишь кого-то.

Я не могу точно определить момент, когда до меня дошло, что именно они чувствовали друг к другу. Это было определенно до свадьбы ее сестры и поцелуя, который я видел через эркер того большого желтого дома. Того поцелуя, которого (я позволил им убедить себя) будто бы и не было.

Даже кто-то с моим сниженным уровнем эмпатии не мог игнорировать гудение, жужжание и потрескивание, которые заполняли пространство, когда эти двое были вместе, в одном помещении. Это было как нестабильный и смертельно опасный ток.

Что касается того, что произошло дальше… Обвинить Джоэла в наших трудностях – легче легкого, но это значило бы отрицать собственную вину. Я позволил Керри спасти меня, не задаваясь вопросом, что это сделает с ней. Я позволял себе игнорировать знаки.

Когда в январе прибыла посылка, я сразу понял, что она от Джоэла: я узнал его странный, паучий почерк.

Я спрятал посылку и два письма, которые последовали за ней, хотя и не открывал их. У меня есть хоть какое-то достоинство. Я думаю, что после этого он сдался, хотя, возможно, одно из посланий все же проскользнуло сквозь сеть.

Пошел он.

Я хожу по дому, собираю вещи, чтобы отвезти их Керри в больницу. Потом запускаю стирку, убираю на кухне.

Но я не могу забыть о Джоэле.

Его номер все еще забит в моем телефоне; предполагаю, что он не менял его с тех пор, как был моим поставщиком.

«Джоэл, Керри в больнице. С ней все в порядке. Ей сделали небольшую операцию, все прошло хорошо. Она не просила меня говорить тебе, и я не знаю, общаетесь ли вы вообще, но я подумал, что ты должен знать. Отделение Брансуик. Я думаю, она будет там еще несколько дней. Тим».

Ответ приходит почти мгновенно.

«Спасибо».

Я выхожу в коридор и забираю почту. Для меня есть письмо с просьбой при первой же возможности позвонить в отдел кадров по поводу дисциплинарного слушания.

Единственное, в чем я уверен, так это в том, что я никогда туда не вернусь.

Под рекламным мусором в почтовом ящике есть два письма для Керри, оба с франкировкой НСЗ. Первое пришло из больницы, которую она посетила два дня назад (это совсем недавно, а кажется, будто прошло несколько месяцев), и тонкость белого конверта красноречиво говорит об отказе, как она и предсказывала.

Такое известие может подождать.

Но другое письмо (крафт-пакет формата А4) имеет вес, который мог бы сложиться из формуляров проживания, медицинских и персональных анкет, и… на нем почтовый индекс Лондона.

Я надеваю кроссовки, проверяю, есть ли у меня ключи, и выбегаю из дома. Снаружи холодно и туманно, и я почти разворачиваюсь, чтобы схватить свое пальто, но передумываю и бегом бросаюсь в сторону больницы, поскольку не хочу, чтобы Керри пришлось ждать хотя бы на секунду дольше, чем необходимо, чтобы узнать: она наконец-таки получила то, что заслуживает…

8 февраля 2006

47. Джоэл

Когда у вашего сердца начинается фибрилляция желудочков, оно дрожит, как желе, двигаясь туда-сюда, но оно не в состоянии функционировать.

Это именно то, что чувствует все мое тело после сообщения от Тима.

Отец застает меня расхаживающим по кухне в полной растерянности от непонимания, что делать дальше. Сначала он проверяет Лео и, видя, что тот счастливо агукает на своем стульчике для кормления, поворачивается ко мне.

– Все в порядке, Джей?

– Нет. Керри… Керри Смит – она в больнице, и я не знаю, идти мне туда или от этого станет только хуже, и не могу сообразить, как, черт возьми, поступить, папа, я…

Отец слегка отступает назад.

– О’кей, мы можем что-нибудь придумать, притормози.

– Мы не можем ничего придумать! Я хочу видеть ее, но она может не захотеть видеть меня! Я могу сделать только хуже.

– Цветы, – говорит он. – Цветы исправляют большинство ситуаций, – он выходит в холл и кричит вверх по лестнице. – Линетт! Ты нужна нам для выполнения бабушкиных обязанностей.

Прежде чем я успеваю возразить, папа запихивает меня в свой «4x4» и направляется к Семи Циферблатам. Он останавливается возле цветочного магазина.

– Что бы ты хотел ей сказать? «Выздоравливай»? «Прости»? «Я люблю тебя»? – он смеется над последним комментарием.

– Я не хочу воздушных шаров.

Он качает головой.

– Как тебе будет угодно. Флористка может адаптировать то, из чего она складывает букеты, под сообщение, которое нужно донести.

Интересно, сколько букетов «это было весело, пока продолжалось» он отправил своим любовницам за эти годы?

– Хочу, чтобы она знала, что много значит для меня и что я сожалею.

– Хорошо. Тогда погоди минутку.

Он исчезает в магазине. Является ли дерьмовый пример моего отца одной из составляющих причины, по которой я так сильно облажался с женщинами? Нет. Я беру всю вину за этот провал на себя.

Он выходит с цветочной композицией, настолько огромной, что его за ней не видно.

– Черт возьми, пап, сколько это стоило?

– Деньги не имеют значения, если речь о женщине, которая спасла тебе жизнь, верно?

Он садится в машину и протягивает мне охапку. Там есть розы, тюльпаны и ландыши. Аромат цветов настолько сильный, что они кажутся ненастоящими.

– Ты вообще в курсе, что с ней случилось?

– Нет, было просто короткое сообщение от ее жениха. Помнишь Тима? Он тоже тогда был там.

– О, Зануда Тим, да, помню! Это удивительно. Я всегда считал, что в ней что-то есть и она достойна большего. Немного старомодна, но была тебе отличным другом.

Я ничего не отвечаю.

– Когда ты видел ее в последний раз? – продолжает папа.

– Год или около того назад. Мы потеряли связь, потому что… – я не знаю, как закончить предложение. Потому что я лжец, и она сказала мне, что больше никогда не хочет меня видеть.

– Знаешь, Джей, ты не можешь корить себя за то, что иногда ошибаешься, – я не вижу выражения его лица, потому что цветы мешают. – После того, как это случилось… – папе никогда не нравилось словосочетание «остановка сердца», в отличие от мамы, которая упивалась тем, что «мой сын был мертв целых восемнадцать минут». – Ты стал другим. Не знаю, в курсе ли ты, но я почитал про это. Когда мозг лишен кислорода, это сродни тому, что кто-то получил травму головы.

– Я был чудовищем, – тихо говорю я.

– Нет, нет, никогда не был! Ну хорошо, может быть, случались времена, когда ты действительно демонстрировал характер монстра, но это был не ты. Прежний Джоэл мог быть эгоцентричным, однако только когда дело касалось футбольных тренировок. И иногда кидался очертя голову – но лишь повинуясь инстинкту, который чаще всего не обманывал.

Он включает левый поворотник, чтобы направиться на восток, а я не знаю, как реагировать. Папа не произносит речей, и это, наверное, самый длинный монолог, который я от него когда-либо слышал.

Полагаю, ему сейчас проще, потому что он тоже не видит моего лица.

– Но после того случая ты стал чем-то вроде Джоэла на стероидах. Эгоист, слетевший с катушек. Хуже всего было видеть, как ты обращаешь весь свой гнев на себя. Я даже позвонил на «горячую линию»… ну, на самом деле, не один раз. Это превратилось в нечто вроде привычки.

Для моего отца это серьезное признание.

– Они сказали, что надежды нет?

Он усмехается.

– Нет, в основном они предлагали дать тебе время. И это стало самым трудным, что мы когда-либо делали, я и твоя мама. Ты словно был в режиме самоуничтожения. Однажды, когда Лео начнет выходить в мир самостоятельно, ты поймешь, на что это похоже. Хотя, надеюсь, он не зайдет так далеко, как ты.

Я даже представить себе не могу, что отпущу его куда-либо одного.

– Я действительно думаю, что потерял лучшую часть себя, когда у меня случилась остановка сердца.

– Что ж, если это и произошло, то теперь ты нашел ее снова.

Теперь моя очередь усмехаться.

Он протягивает руку, чтобы отодвинуть цветы и посмотреть мне в лицо.

– Мы не самая идеальная семья, но это не значит, что мы с твоей матерью не гордимся тем, каким ты стал. Как ты в конце концов справился с Лео… как ты работаешь над тем, чтобы пройти обучение… «Непобедимыми»… Временами это было близко, но…

– Светофор зеленый, пап.

Он трогается, прежде чем кто-нибудь сможет оскорбить его мужскую гордость пронзительным сигналом. Мы почти у больницы.

– Никогда не поздно бороться за нее, Джей. Если она – это то, чего ты хочешь, ты…

Я открываю дверцу машины.

– Да, спасибо, папа.

Пока я приближаюсь по тротуару к обветшалому входу в георгианском стиле, я прокручиваю его слова в своей голове. «Никогда не поздно, никогда не поздно».

Прежде чем передумать, я быстро вхожу в вестибюль больницы и направляюсь к стойке регистрации, где седовласый мужчина хмуро смотрит на меня.

– Я ищу отделение Брансуик. Что они там лечат?

– Это гинекология. Четвертый этаж. Но приносить цветы в палату не разрешается. Начиная с 1996 года.

– Ох!

– Риск инфекции.

Я выхожу обратно на улицу, гадая, что, черт возьми, должен делать с букетом. Я растерян, мне нужен совет. Перехожу дорогу, спускаюсь к морю и достаю телефон, чтобы позвонить Анту.

Несмотря на то, что я слышу на заднем фоне хаос, сопровождающий завтрак, друг не кажется напряженным или раздраженным, услышав меня. Он стал лучшим «суррогатным дядей» для Лео и сделал предложение своей девушке Элли, «отчасти потому, что малыш заставил нас задуматься».

– Да, Джоэл!

Я говорю ему, где я и почему.

– Бедная Керри. Здорово, что она тебе позвонила, хотя я думал, вы не общаетесь.

Ант не знает, как близко мы были к тому, чтобы собраться вместе на позапрошлое Рождество.

– Мы поссорились из-за… кое-чего довольно серьезного, и… она сказала, что больше не хочет обо мне слышать. С тех пор я писал ей пару раз, но она не ответила.

– Хм. Не буду ни о чем спрашивать. Хех! Тогда как ты оказался в больнице?

– Тим написал мне сообщение, так что это, должно быть, очень серьезно. Я беспокоюсь о ней. Но, вместе с тем, не хочу ее расстраивать.

Слышно, как он сыпет кофе в кофеварку, потом – шипение пара. Здесь, на берегу моря, холодно, а я в спешке забыл взять из дома куртку. Я жажду тепла и чувства сопричастности, которое испытываю всякий раз, когда хожу в Girasol.

– Я бы сказал… да, два фунта, приятель, твое здоровье… Джоэл, я бы сказал: дерзай! Терять нечего, пока ты готов, что она может приказать тебе убирайся. Что, если она это сделает, Джоэл? Что ты почувствуешь?

– По крайней мере я буду знать, что попытался. Спасибо. Мне это было нужно.

Я уже возвращаюсь по своим следам в вестибюль. Женщина с подавленным видом прогуливает своего мокрого от морской воды спаниеля по улице, и, проходя мимо нее, я говорю:

– Не могли бы вы приютить их? – и вручаю ей букет, не останавливаясь, чтобы посмотреть на реакцию.

Мужчина с ресепшена похлопывает по своему блейзеру, когда я снова вхожу, и я думаю, что это какой-то стариковский знак уважения, пока, глянув вниз, не обнаруживаю пыльцу и листочки, прилипшие к моей шерстяной одежде вместе с остатками банановой каши – завтрака, которым я кормил Лео.

Я думаю, это докажет Керри, что я поступил правильно со своим сыном. И с Зойи тоже. Я поручил частным детективам разыскать ее, я отправил ей деньги на реабилитацию, предложил устроить ей встречу с Лео. По крайней мере, чек был обналичен.

Маршрут к лифтам многоэтажки знако́м, и я нажимаю кнопу «11». На верхнем этаже родился Лео. На девятом я лежал в коме и, очнувшись, увидел восторженное лицо Керри. На седьмом я оправился от операции, которая все изменила…

Когда двери лифта открываются, я следую указателям на Брансуик. Повернув за угол, я вижу что-то, вернее кого-то, и это заставляет меня замереть. Тим идет всего в нескольких метрах впереди меня. Я застываю на месте, а он нажимает кнопку внутренней связи, чтобы пройти к палатам.

Никогда не поздно, никогда не поздно.

Я делаю шаг вперед, едва какая-то медсестра проводит своей карточкой, и проскальзываю за ней, поворачивая налево, как это сделал Тим, жалея, что у меня уже нет цветов, за которыми я мог бы спрятаться и благодаря которым мог бы оправдать свое присутствие здесь.

Он впереди меня, заходит в один из отсеков.

Теперь я вижу Керри, сидящую на кровати. Ее лицо слишком далеко, чтобы что-то по нему понять, но я бы узнал ее густые каштановые волосы и осанку где угодно. Они не целуются, когда он входит, но у него в руках что-то есть – конверт, она разрывает его, и это, очевидно, нечто очень важное, потому что я слышу визг, и они начинают обниматься и целоваться и…

– Могу я вам чем-нибудь помочь?

Медсестра, за которой я прокрался, стоит позади меня. На ее лице написано «не связывайся со мной» – видимо, их этому учат.

– О, я пришел навестить пациента. Керри Смит, – я отступаю назад, за какую-то тележку, чтобы Керри не увидела меня, если посмотрит в сторону входа.

Медсестра прищуривается.

– У нас нет Керри Смит, и сейчас не время посещений, поэтому я предлагаю…

Я собираюсь возразить, что вижу ее, когда мне приходит в голову: «Керри Палмер?!» Поженились ли они в конце концов? Эти два имени вместе звучат неправильно, но медсестра хмурится.

– Вы близкий родственник миссис Палмер?

– Нет, но мы друзья. Старые школьные друзья и живем рядом…

Она на секунду задумывается.

– Полагаю, раз уж вы здесь, можете заглянуть на секунду, но учтите: в виде исключения.

Только вот прямо сейчас я уже не хочу видеть ее. Я просто слышу ее голос, волнение в нем… и, хотя не могу подобрать точных слов, я знаю, что уже слишком поздно бороться за нее.

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, медсестра выражает недовольство.

– Какие-то странные люди, – произносит она вслух, следя взглядом за тем, как я направляюсь обратно к двойным дверям.

14 сентября 2006 года

48. Керри

Я стою перед зданием студенческого союза, ожидая, что кто-нибудь назовет меня самозванкой. «Тебе здесь не место. Ты не сможешь это сделать».

Но по мере того как проходят минуты, я понимаю, что никто не обращает на меня никакого внимания. Меня не осуждают, меня просто игнорируют.

Поначалу адаптационная неделя для первокурсников казалась пустой тратой времени. Когда Мэрилин позвонила, чтобы узнать, как я обустраиваюсь в общежитии, я сказала ей, что планирую быть единственным человеком без похмелья в первое утро, когда начнутся лекции.

Она усмехнулась:

– Это было бы худшей ошибкой, которую ты когда-либо совершала. А уж ты-то много всего наворотила, давай посмотрим правде в глаза. Тебе необходимо найти товарищей, которые будут прикрывать твою спину в дальнейшем. Что, черт возьми, ты будешь делать, когда окажешься по локоть в чьем-то животе, а тебе нужно будет высморкаться?

В ее словах есть смысл. Когда я одевалась сегодня вечером – джинсы и футболка, ничего такого, что говорило бы о том, будто я слишком стараюсь, – я размышляла над этими словами и была вынуждена согласиться с тем, что жизнь Тима была бы намного проще, если бы у него имелось больше надежных друзей из медицинского колледжа.

– Эй!

Я поворачиваюсь и вижу группу из четырех студентов, двух девушек и двух парней: у всех горящие глаза и хвост трубой. Я вспоминаю, как в первый день декан сказал нам, что все студенты, не являющиеся медиками, по сути, занимаются ерундой, а лучше нас еще ничего не придумали, мы – будущее нации и сливки общества.

Похоже, эти четверо уже приняли комплекс превосходства и сопутствующую ему позу.

Но я вспоминаю совет своей сестры и одариваю их улыбкой. Они, должно быть, тоже узнали меня. Хорошо, Мэрилин, я скажу «да», присоединюсь к ним, приложу усилия, я знаю, что должна.

– Вы здесь, чтобы присматривать за нами? – интересуется мальчик. – Мы будем вести себя хорошо, вы же знаете!

Мне требуется мгновение, чтобы понять, что он имеет в виду. Они думают, что я один из лекторов.

– Я… я не преподаватель. Я студент, как и вы.

– О-о! – вступает одна из девушек. – Извини. Мы вроде узнали тебя, но подумали так, потому что ты…

– Старше? – подсказываю я.

– Нет, вовсе нет! Ну, хорошо, возможно, немного. Не то чтобы быть старше – это плохо.

– Верно, – я должна сейчас пошутить, снять напряжение, сказав что-нибудь вроде: «Может, мне сходить с вами в бар? Вы, ребята, наверняка еще недостаточно взрослые, чтобы покупать выпивку?» Но я не хочу облегчать им задачу…

Они какое-то время топчутся на месте, прежде чем направиться в бар, и, когда двери за ними закрываются, я слышу взрыв смеха. Без сомнения, они смеются надо мной. Неудачница. Зануда.

Так вот как это будет? Они приехали, думая, что теперь мир будет таким: безупречная репутация, опыт работы и золотые награды герцога Эдинбургского защитят их от обычных страданий, которые они собираются облегчать другим.

Я смутно помню, что чувствовала подобную же уверенность в восемнадцать лет, хотя у меня так же мало общего со старой Керри, как и с этими четырьмя студентами. Я даже решила использовать здесь свое второе имя – Грейс, чтобы помнить, что я начинаю все сначала.

Мое обручальное кольцо находилось на пальце меньше семи месяцев, так что не оставило на коже вмятины. Однако развод, даже когда обе стороны согласны, берет свое. Я вся в синяках и шрамах – и в то же время полна решимости.

Теперь моя очередь.

– Ты пума.[71]

На четвертый вечер после начала недели первокурсников я привожу к себе мужчину. Ну, технически он точно мужчина.

– Я всего на пять лет старше тебя, – говорю я, и мы снова целуемся, шатаясь и направляясь к моей односпальной кровати.

Хотя, если задуматься, пять лет – это немало. Пять лет назад моему милому студенту второго курса геологии было пятнадцать. Пока я зарабатывала деньги, чтобы держать на плаву двух других взрослых людей, и спасала жизни по телефону, он учился в школе в валлийском городке, где перенял свой сексуальный акцент, пил сомнительный сидр и целовался с девушками на экскурсиях по географии…

– Да ладно тебе, Грейс, – говорит он и стягивает мою футболку через голову. – Я просто дразню тебя. На самом деле ты ни на день не выглядишь старше тридцати!

Я смеюсь. Как Керри я чувствую себя на взводе, потому что этот парень – Крейг или Кэм – всего лишь третий человек, с которым я когда-либо спала.

Но у Грейс Смит, зрелой студентки и будущего врача, все по-другому.

Грейс собирается справиться с психологическими трудностями, связанными с сексом на одну ночь, в ее крошечной монашеской спальне-кабинете. Она всего лишь собирается попросить то, что хочет, и получить это.

Она будет эгоистична, и ничто и никто, особенно мужчина, не отвлечет ее от этого.

Наша первая лекция похожа на дежавю.

– Существует столько же различных способов думать об анатомии, сколько существует медицинских колледжей или лекторов. Но мы собираемся научить вас смотреть на тело как на набор из одиннадцати основных систем, функционирующих – или не функционирующих – одновременно.

Нет ничего мистического в ощущении, что я была здесь раньше. Я видела и слышала все это, помогая Тиму с его заданиями и его переэкзаменовкой. Дважды.

Я сижу сзади и делаю редкие заметки. Через несколько минут я чувствую, что кто-то пристально смотрит на меня. Поднимаю глаза и вижу одну из девушек из студенческого бара. Симпатичная, возможно из Юго-Восточной Азии, с блестящей челкой, которая навевает мысли об Эдне из «Суперсемейки». Девушка уже исписала несколько страниц формата А4, и стопка новых книг в блестящих обложках лежит у ее локтя.

Я многозначительно смотрю на лектора, пока он бубнит: «…и эндокринная система влияет на функции организма через гормоны, в то время как экзокринная система…», и она понимает намек.

Позже, когда я готовлю кофе на общей кухне, входит та же девушка.

– У тебя, должно быть, фотографическая память.

Я пристально смотрю на нее. Похоже, мне повезло оказаться в одном помещении с общительной девушкой.

– Ты почти ничего не записала во время лекции.

Она просто дружелюбна, но, если бы я рассказала ей, откуда уже знаю бо́льшую часть лекции, это вызвало бы слишком много других вопросов.

– У меня действительно хорошая память, да.

– Я Ханна, – она протягивая руку. Я вижу ее ногти с французским маникюром. У кого есть время на эту фигню?! Явно не мой тип человека.

– Ке… – я тут же останавливаю себя. – Грейс. Грейс Смит, – чайник закипел, поэтому я отпускаю ее руку и наливаю воду в свою кружку – подарок от Анта с надписью: «Сохраняй спокойствие и проходи мимо: я студент-медик».

Ханна кивает.

– Тебе очень подходит это имя.

Я оборачиваюсь, смеясь:

– Да неужели?!

Она хмурится – морщины, пересекающие ее лоб, напоминают мне дочь Мэрилин Аву, когда она чем-то озадачена.

– Я сказала что-то не то?

– Нет, – секунду я беспокоюсь, что слишком прямолинейна. Но это не моя проблема. Ей придется закалиться, если она собирается справиться с медициной.

– Значит, ты просто невежлива? Думаю, ты кайфуешь от этого, так что я больше не буду тратить на тебя свое время.

Вовсе не такая тихоня, какой я себе уже нарисовала ее. Я выхожу вслед за ней в коридор. Это забавно, когда кто-то так сильно старается тебя спровоцировать, а ты ведешься на провокацию: еще одна привычка Керри, от которой следует избавиться.

– Извини. Ты права. Я не привыкла к такому.

Она останавливается и пристально смотрит на меня.

– Послушай, ты явно старше и мудрее, бла-бла-бла. Но ты еще не врач, – ее голос становится мягче, однако тон все еще решительный. – Возможно, стоит задуматься о том факте, что мы собираемся быть соседями в течение года и учиться вместе пять лет, прежде чем ты окончательно запишешь меня в идиотки за то, что я дружелюбна.

Туше!

Кажется, Ханна преображается в моем восприятии: ее широко раскрытые глаза теперь выглядят острее, а эти аккуратные ногти – просто часть хорошего ухода, который, как нам говорили, важен с самого начала, признак нашей «пригодности к практике».

– Это было так очевидно? – бормочу я, корча гримасу.

– Э-э, да.

Я протягиваю свою чашку.

– Могу я предложить тебе кофе в качестве извинения?

– Ну, для начала сойдет, – говорит она, беря чашку, и удаляется в свою комнату, позволяя двери закрыться.

Ханна – единственная подруга, которую я позволяю себе в медицинском колледже. У меня нет энергии, чтобы разбазаривать ее на тех, кто меня подведет. Быть холодной сукой неестественно, но это становится моим стандартом, и к концу первого года я чувствую себя гораздо лучше. Я не бываю груба с коллегами по работе. Я много работаю. Но когда дело доходит до других учеников – мне все равно.

Я неоднократно пыталась исправить людей, которых любила, и каждый раз терпела неудачу, раня себя в процессе. У меня больше не осталось ничего, что я могла бы отдать так называемым друзьям, которые неизбежно разочаруют меня.

В любом случае медицина – это не общение с вашими несамостоятельными коллегами. Вступайте в регбийный клуб, если хотите групповых объятий! Люди, которые заслуживают нашей помощи и нашей доброты – это пациенты. Закаляя себя, я становлюсь отличным врачом.

Что объясняет, почему через пять лет я заканчиваю колледж лучшей в своем классе.

– И я рад наградить медалью Дэвиса за наивысшую оценку на клиническом экзамене… – декан произносит это так, будто это «Оскар» за лучший фильм, а не награда, которую я получила, – …доктора Керри Грейс Смит!

Мои родители, моя сестра, Ант и Тим здесь, и они аплодируют и кричат, но из моих однокашников к ним присоединяется только Ханна.

После этого мы идем в ресторан с видом на Темзу: город никогда не выглядел таким потрясающим и многообещающим. Когда в следующем году начнутся Олимпийские игры, я планирую стать волонтером в Стратфорде. Быть частью чего-то. Принадлежать.

Папа заказывает шампанское. Я предлагаю заплатить, но он отмахивается от меня:

– Это едва ли повлияет на то, что мы отложили на твою свадьбу, и тебе предстоит пройти долгий путь, прежде чем ты обойдешься нам так же дорого, как Мэрилин.

Моя сестра выглядит слегка расстроенной, но не требуется много шампанского, чтобы она снова оживилась.

Наконец-то они перестали надеяться, что я снова выйду замуж. Мне двадцать девять, и я счастлива оставаться старой девой, хотя и не соблюдаю целибат. У меня было два правила, когда дело касалось моей сексуальной жизни: никаких мужчин, имеющих какое-либо отношение к медицине, и никаких привязанностей. Я никому не позволяла отвлекать меня от финишной черты.

Никто не может до конца поверить, что я пригласила Тима, но пять лет – это долгий, долгий срок, к тому же он сдержал свое слово и помогал мне во время учебы. Он сдавал бунгало и присылал мне половину арендной платы, и это очень выручало. Когда они с Марией переехали в Барселону на его шикарную исследовательскую работу, он даже пригласил меня погостить, пока она уезжала навестить семью.

Я скучала по нему как по другу – возможно, потому, что у меня так мало друзей. Хотя я не поехала на его свадьбу. Однако видела фотографии. Тридцатилетний возраст ему подходит. Сорокалетний подойдет еще больше.

Ант садится рядом со мной.

– Вы сделали это, доктор Смит!

Мне нужно отучиться два года в интернатуре, прежде чем я действительно смогу называть себя врачом.

– Формальность, – возражает Ант. Сейчас он женат. Я не пошла и на его свадьбу, потому что… ну, мне даже не нужно было это разжевывать, он и так все понял. – Я всегда знал, что ты рождена для медицины, с того самого момента, как ты устроила тот поцелуй в Лаунсе.

Я поднимаю глаза на Тима.

– Нет. Это мог сделать кто угодно, – сопротивляюсь я.

Память о той ночи больше не причиняет боли. Или, по крайней мере, боль настолько далека, что я не распознаю́, реальна ли она, или это просто крошечное предупреждение от моих нейронов держаться подальше от воспоминаний, что ее вызывают. Любовь – это все равно что сунуть руку в огонь или не обращать внимания на больной зуб за день до того, как отправиться в Камбоджу для знакомства с тамошней медициной.

Ошибка, которую я никогда больше не совершу.

Тим качает головой:

– Керри, ты всегда была лучшей в классе.

– Что дальше, девочка-ботан? – интересуется Ант.

– Я двигаюсь к северу от реки. Новая больница, новый старт.

Мои результаты означают, что я получила возможность выбирать любую клинику, где пройдут два года моей интернатуры. Так что очевидно: я подала заявление в ту, что прикреплена к медицинскому колледжу, который отказал мне пять лет назад. Хотя дело не только в том, чтобы показать им два пальца в форме буквы V. Ну, или, возможно, я просто продолжаю себя в этом убеждать.

Тим смеется.

– Чего она не сказала, так это того, как она разозлила большинство консультантов, у которых она проходила обучение, тем, что была недостаточно подобострастной.

Я пожимаю плечами. Я не могу этого отрицать. Это одна из причин, по которой я положила глаз на неотложную медицину как на специализацию, потому что, когда пациент находится на грани, все зависит исключительно от насоса и дефибриллятора.

Хотя до этого еще далеко. Теперь, когда я пересекла одну финишную черту, вот-вот начнется моя следующая гонка. У меня впереди по крайней мере десять лет в качестве младшего специалиста, прежде чем я стану консультантом. Тот идиот-интервьюер, который не принял меня, поскольку считал, что все закончится мыслями о детях и я стану рыдать, потому что мои биологические часики тикают все громче, понятия не имел, с кем он столкнулся.

У меня есть два племянника, одна племянница и работа, которую я люблю. Я слишком занята, чтобы заморачиваться.

– За вас, доктор Грейс! – восклицает Тим.

– Не могу поверить, что ты используешь свое второе имя, – вмешивается Мэрилин. – Учитывая, каким неуклюжим слонопотамом ты всегда была.

Я даже не пытаюсь спорить. Но Тим вступается.

– Твоя сестра никогда не была неуклюжей! Она просто толкает себя дальше и сильнее, чем кто-либо другой, о ком я могу вспомнить. В этом мало изящества, и неудивительно, что она иногда попадает в передряги.

– «Иногда попадает в передряги…» – смакую я. – Думаю, я бы хотела, чтобы это было моей эпитафией.

И я улыбаюсь человеку, который знает меня лучше всех. Все будет хорошо.

18 сентября 2012 года

49. Джоэл

Придя в себя после недолгой операции по замене моего ИКД, я обнаруживаю более четырехсот сообщений с пожеланием выздоровления, а число моих подписчиков на личной страничке видеохостинга утроилось и составляет теперь почти восемнадцать тысяч.

– Ты в тренде, – говорит мама.

Это не было частью какого-то грандиозного плана. Я вообще почти ничего не публиковал в блоге, но не был уверен, насколько затянется мое отсутствие, и понимал, что некоторые из моих молодых подписчиков могут забеспокоиться. Поэтому прошлой ночью я снял небольшое видео, рассказывающее о моем «волшебном гаджете» и показывающее сравнительные размеры того, что находилось внутри меня, и того, что должно было его заменить. Я использовал колоду карт для демонстрации моего старого аппарата и спичечный коробок – для новой навороченной версии.

Видео не должно было слишком отличаться от остальных, снятых раньше. То была папина идея, способ расширить мой тренировочный бизнес после получения степени в области спортивных наук. Я согласился на это только ради того, чтобы помочь ему: он исчерпал все возможности на мейнстрим-телевидении, поэтому переименовал себя в агента «по цифровым талантам», и ему нужно было показать свои навыки. Он начал снимать, как я делаю свои дурацкие упражнения, а я, выполняя их, болтал обо всем, что приходило мне в голову. Правильное питание, восстановление формы после болезни, как тренироваться в плохую погоду…

Поначалу количество просмотров было крошечным, но потом стало расти. Американцам, похоже, нравится мой акцент, британцам – мой сарказм. Папины ракурсы и правки подают меня с наилучшей стороны, и иногда девушки в клубах узнаю́т меня и подходят. Я не позволяю этим встречам иметь продолжение, а те женщины, с которыми я когда-то встречался, понятия не имеют, кто я теперь и что со мной.

Я выработал в себе что-то вроде обаяния суровой любви, в некотором роде издеваясь над собой, ставя все с ног на голову.

Прошлой ночью, однако, я чувствовал себя по-другому.

Думаю, немного из-за страха, плюс я решил записать все на свою веб-камеру, чтобы не просить папу. Я начал говорить о том, зачем мне нужен ИКД и что такое дефибрилляция на самом деле.

Я обнаружил, что зашел дальше, чем когда-либо, разговаривая с камерой так, словно на другом конце был только один человек. Возможно, подросток, каким я был много лет назад, когда не мог решить, позволить ли им имплантировать эту штуковину в мое тело. Я рассказал, как из-за остановки сердца моя жизнь полетела вверх тормашками. Дефибриллятор многажды спасал меня, хотя поначалу я не был уверен, что хочу этого…

И я поймал себя на том, что говорю о более глубоких вещах. Я признался на веб-камеру, что никогда не испытывал настоящего страха, пока у меня не родился сын, и теперь ужас от того, что я могу оставить его, сильнее, чем я мог себе когда-либо вообразить.

«Однако это история не о нем, а обо мне. Он имеет право на личную жизнь, поэтому я больше ничего не расскажу вам о сыне, кроме того, что причина в нем. Он многому меня научил своей добротой, любопытством и даже тем, что сердится.

Не думаю, что без него я когда-нибудь получил бы высшее образование, стал бы шафером на свадьбе лучшего друга, где мой сын исполнял роль мальчика-пажа.

Честно? Я думаю, он исцелил меня. Я не был хорошим человеком до него. Я был довольно токсичным. Полный жалости к себе, всегда думающий только о себе-бедном-любимом. Может быть, я все еще такой. Сегодня вечером я чувствую себя немного хреново – зассал из-за того, что мне предстоит эта операция.

И вместе с тем я безумно рад, что много лет назад решился поставить эту штуку, потому что без нее моего сына никогда бы не было».

Лео хихикает на больничном стуле, играя в «Супер Марио» на Nintendo, которую я купил ему на седьмой день рождения. Он, кажется, совершенно не обеспокоен, видя меня здесь. Это хорошо – на случай, если он когда-нибудь…

Нет. Я не стану думать об этом. До сих пор с ним все было в порядке.

Как и у тебя в его возрасте.

– Я буквально вижу, как растет число подписчиков, когда обновляю твой канал на своем айфоне, – сообщает мама.

Папа поднимает брови.

– Что ты сделал, Джей?

Звонки начинают поступать еще до того, как я выхожу из больницы.

У меня нет размаха Зоэллы[72], но продюсеры, преследующие неуловимую молодежную аудиторию, начинают звонить папе, и мы вместе выбираем несколько выступлений меньшего масштаба, чтобы посмотреть, понравится ли мне это.

Детское телевидение – не для меня: мне нравится валять дурака только перед Лео. День в качестве гостя, комментирующего футбол на местном радио, тоже не работает. Я слишком расстраиваюсь из-за игроков и их глупых ходов.

Но это – совсем другое дело. Я пробуюсь в ту же региональную документальную программу, которая когда-то сняла фильм о «Непобедимых», и наслаждаюсь каждой минутой. Меня прельщает возможность брать у людей интервью об их опыте – будь то коллекционирование гномов или миссии гуманитарной помощи. Продюсер утверждает, что я самородок.

Еще одна вещь, за которую я благодарю Лео: он как будто восстановил ту часть моего мозга, где обитает сочувствие.

– Нервничаешь? – я поворачиваюсь к своей соведущей, пока помощник режиссера отсчитывает время.

– Я, черт возьми, не могу дождаться, – отвечает мама.

Первая для нее за три года работа в качестве телеведущей появилась, когда на BBC сообразили, что могут показать нас как дуэт матери и сына. Она даже вела себя прилично во время репетиций и изо всех сил старалась очаровать всех окружающих во время подготовки. У меня до сего момента не случалось прямых эфиров, хотя франшиза «Больница сегодня» существует уже два года. Однако это первый специальный выпуск.

Я волнуюсь, но в хорошем смысле. Пока я сосредоточиваюсь на историях пациентов, я могу отвлечься от своих собственных бабочек…

Я слышу в наушнике вступительные титры и голоса двух главных ведущих, когда они представляют мероприятие: двадцатичетырехчасовой новогодний специальный выпуск от Королевской больницы Блумсбери.

– И чтобы взглянуть на 2013 год по-новому, у нас имеется пара новых ведущих. Одного вы узнаете по прошлым выпускам. Но другая… что ж, есть веская причина, из-за которой мы начинаем в детском отделении неотложной помощи и травматологии. Тебе слово, Линетт.

Индикатор в верхней части основной камеры становится красным, и мама включает свою широкоформатную улыбку:

– Здесь, в детской больнице, любая проблема пациента – семейное дело, и мы не исключение. Потому что мой соведущий на будущую неделю – человек, которого я довольно хорошо знаю…

– Привет, я Джоэл, – читаю я вслух с экрана. – Я личный тренер, снимаю прикольные видео о том, как оставаться в форме, а еще я сын Линетт. И я действительно пару-тройку раз попадал в больницу, но мама неизменно была рядом со мной.

– Да, этот парень подарил мне много бессонных ночей, но каким-то образом мы справились и остались целыми и невредимыми. Прямо сейчас мы собираемся встретиться с другим молодым человеком, который пострадал…

Камера следует за нами, когда мы направляемся к нашему первому пациенту, мальчику возраста Лео, упавшему с нового велосипеда, полученного на Рождество. На телесуфлере есть вопросы, однако моя мама слегка отклоняется от сценария, и я пытаюсь сделать то же самое. Мы поддразниваем друг друга, и благодаря этому мальчик и его мать постепенно расслабляются – тоже принимаются шутить вместе с нами.

Режиссер переключает кадр на ведущего в студии, и меня вдруг накрывает: оказывается, я реально хочу, чтобы камеры оставались на нас, потому что это… что ж, это весело.

Это почти такой же кайф, как футбол. Когда загорается красный огонек на камере, мы благодарим мальчика и подписываем его гипс. Я обмениваюсь взглядом с мамой и внезапно понимаю, что она обожает работать в прямом эфире. И допускаю, что это у нас семейное.

Возвращаясь к фургону, я вижу ее.

Она стоит спиной ко мне возле круглосуточного магазина в вестибюле, разглядывая сэндвичи в холодильнике. У нее короткие волосы, она одета в бесформенный зеленый халат, но, как бы я ни старался убедить себя, что ошибаюсь, все мое существо точно знает.

Ант говорил мне, что теперь у нее практически квалификация врача. Вот только она не должна быть в этой больнице! Она училась в университете в другой части Лондона. Я тщательно все проверил, прежде чем соглашаться на эту работу.

Я борюсь с двумя равновеликими инстинктами: броситься к ней или сбежать. Пока я пытаюсь выбрать, я ничего не делаю, просто стою там, словно мы играем в «Море волнуется» и, если я буду стоять достаточно тихо, меня не заметят.

Однако она поворачивается. Моя Керри. Она держит в руке сэндвич, но не идет к кассе. Почувствовала, что кто-то наблюдает за ней. Может быть, она даже поняла, что это я.

Теперь я вынужден направиться к ней.

Ее лицо загорело, на лбу появились небольшие морщинки, а коротко постриженные волосы заправлены за уши. Ее глаза блестят, а губы приоткрыты от удивления, и я так сильно хочу поцеловать ее, что…

– Ты что, накрашен? – недоверчиво произносит она.

Я подношу руку ко лбу и чувствую гладкую текстуру пудры.

– Это для съемок, – я жестами пытаюсь изобразить вращающуюся рукоятку кинокамеры, будто мы перешли от «Море волнуется» к шарадам. – Я здесь по работе. Не знал, что ты тоже здесь работаешь, иначе никогда бы…

– Мне нужно вернуться в операционную, – говорит она, прерывая меня.

– Выглядишь потрясающе, Керри! Все на своем на месте. Не могу поверить, что ты наконец-то этого добилась – действительно стала врачом!

– Лучше поздно, чем никогда, – в ее тоне есть что-то такое, что останавливает меня: своего рода профессиональная отстраненность. С таким же успехом я мог бы быть для нее совершенно незнакомым человеком.

– Все в порядке? – спрашиваю я, сознавая, как жалко это звучит.

– Разве должно быть иначе?

– Да, конечно, нет никакой причины.

Тьфу, уходи, пока не стало еще хуже! Вот только я не могу устоять перед последней попыткой:

– Как придурки?

Она хмурится.

– Прости?

– Наша шутка. Помнишь, когда я лежал в отделении интенсивной терапии? Ты спрашивала о рефлексах, а я отвечал так, будто ты имела в виду придурков-врачей, и… – я останавливаюсь.

– О. Да, припоминаю. Я должна идти. С Новым годом, Джоэл. И поздравь от меня своих родителей.

Она проходит мимо меня, держа в руках свой сэндвич.

– Может быть, мы могли бы выпить кофе? – предлагаю я, пытаясь идти рядом с ней. – У меня столько новостей, я ведь тогда послушал тебя и действительно изменил свою жизнь, и…

– Мне жаль, но я не думаю, что у меня найдется на это время, – обрывает меня Керри. Она обходит меня, и только когда исчезает в вестибюле лифта, я понимаю, что она так отчаянно хотела сбежать, что забыла оплатить свою покупку.

Кто это был? Возможно, для нее было шоком увидеть меня, но холод, исходивший от нее, казалось, укоренился так же глубоко, как вечная мерзлота.

Пока они просматривают видеокассету, я нахожу женщину-ресечера, отвечающую за выбор тех врачей, за которыми мы должны наблюдать во время шоу.[73]

– Вы случайно не общались с кем-нибудь по имени Керри? Младший врач, симпатичная. Керри Палмер. Или, возможно, Смит – это ее девичья фамилия. Скорее всего, работает в хирургии.

Ресечер качает головой:

– Не припоминаю, но позвольте мне проверить записи… У меня в списке есть доктор Грейс Смит.

Грейс. Второе имя Керри. Я даже помню ту ночь, когда она сказала мне, что по задумке родителей Грейс должно было стать ее первым именем – в честь Грейс Келли, точно так же, как Мэрилин была названа в честь Монро. «Но когда я родилась, они поняли, что я никогда не буду той девушкой, которая бы соответствовала…»

Ресечер показывает распечатку с фотографией доктора Грейс Смит на удостоверении личности. Это Керри, которая смотрит в камеру так, будто ненавидит того, кто за ней стоит.

– Да, это она. Вы уже беседовали?

Женщина корчит гримасу:

– Да. По-видимому, она очень умна. Но сразу отказалась. Заявила, что не одобряет телекамеры в больнице, что это пустая трата ресурсов. Когда я позже рассказала об этом операционной сестре, та рассмеялась. Прозвище у этой Смит – Безжалостная Стерва, потому что она очень жесткая штучка.

Женщина забирает распечатку, и, хотя это звучит чересчур драматично, мне чудится, что одновременно она забирает Керри, которую я знал, и все хорошие воспоминания.

– Хорошо, перезагрузите всех. Приготовиться к ролику о том, как не доставлять неприятностей отделению неотложной помощи в канун Нового года. Это касается и тебя, Джоэл, хорошо?

Я встаю перед камерой, пожимаю руку консультанту и жду обратного отсчета от режиссера.

– И сейчас ко мне присоединяется доктор Эллисон Фут, чтобы обсудить ожидаемых и неожиданных пациентов, которые попадают в больницу во время самой большой вечеринки года…

Последнее звено в цепочке выживания

Вы сделали все, что могли: дальше этим займутся профессионалы.

Вот тут-то все и становится индивидуальным.

Может потребоваться много разрядов дефибриллятора, чтобы сердце заработало снова. В моем случае их было два. Медики называют это «возвращением самопроизвольного кровообращения»: другими словами, человек начинает дышать самостоятельно, вновь разгоняя насыщенную кислородом кровь по всему телу.

Это огромный шаг вперед, но пациент еще не вышел из затруднительного положения. Пока врачи не выяснят, почему остановилось сердце, это может повториться в любой момент.

Ваша работа в плане оказания первой помощи уже выполнена – парамедики или врачи неотложки должны стабилизировать состояние пациента и перевезти его или ее в специализированный центр для диагностики и лечения того, что пошло не так.

Я провел тридцать шесть часов в медикаментозной коме. В мою грудь было имплантировано устройство, автоматически поражающее мое сердце разрядом, так что мне больше не нужно зависеть от того, окажется ли снова спасатель в нужном месте в нужное время. Мне повезло: кто-то точно знал, что делает.

Но я не сразу понял, как мне повезло. Восстановление – дело непростое. Мой мозг работал по-другому, а мое тело определенно не работало. Потребовались годы поддержки и терпения, чтобы снова почувствовать себя самим собой.

Чего многие люди не понимают, так это того, что все вовлеченные тоже могут быть глубоко затронуты.

Реанимация шокирует во многих отношениях.

Ссылка четыре касается предоставления пациенту доступа к врачам, медсестрам, физиотерапевтам и другим лицам, которые будут продолжать лечение в больнице и за ее пределами.

Но без такого спасателя, как вы, этого вообще не могло бы произойти. Может быть, уже слишком поздно говорить об этом, но я никогда, никогда не перестану быть благодарным девушке, которая спасла мне жизнь. И не забывайте, что это изменило не только мою историю – это изменило и ее тоже. Спасибо тебе от всего моего непослушного сердца!

28 февраля 2013

50. Керри

– Я думаю, нам следует остановиться. Все согласны?

Коллеги вокруг меня кивают. Когда умирают люди, это скорее неизбежно, чем трагично. Женщине за восемьдесят, и, вероятно, где-то в системе есть указание: «Не пытаться реанимировать», но не было времени найти его, когда через несколько минут после того, как ее передали парамедики, у нее случилась остановка сердца.

Сначала действуй, потом задавай вопросы.

Отсек пустеет, и медсестра начинает убирать мусор, который появляется при попытке с помощью разрядов вернуть кого-то к жизни. После всего этого шума в пространстве, разграниченном занавесками, теперь царит тишина, хотя за тканью гул отделения неотложной помощи продолжается, как будто ничего не произошло.

– Есть там кто-нибудь, с кем мне нужно поговорить? – спрашиваю я медсестру. Лора, Луиза – что-то вроде того. Наверное, мне уже следовало бы запомнить, я работаю с ней уже пару месяцев.

– Она приехала одна, в машине «Скорой помощи».

– Слава богу, а то мне срочно нужен кофе.

Медсестра хмурится. Это прозвучало жестоко? Может быть. Они все равно думают, что я бессердечная стерва, и они правы.

Но важно оставаться отстраненным. Пара моих сверстников из медицинской школы уже разбились и сгорели.

Это не поможет моим пациентам (или мне), если я стану проявлять слишком большое участие.

– Они сносят бунгало!

Я не часто прихожу домой, поэтому даже не видела вывески «ПРОДАЕТСЯ» или надписи «ПРОДАНО», нанесенной четыре дня назад, когда место было куплено. Я не видела, как въезжали строители и устанавливали ограждение.

– Разве это не грустно? – восклицает мама, стоя позади меня, когда мы смотрим из своей гостиной на остов бунгало: его окна демонтированы, и любимые обои Элейн туаль де жуи[74] видны через прямоугольные отверстия, оставшиеся на их месте.

– Нисколько. Хотя у нас там были хорошие времена.

Когда Тим спросил о продаже, чтобы они с Марией могли купить постоянное жилье сейчас, пока они проходят процесс усыновления, у меня не было никаких возражений. Он настоял на том, чтобы отдать мне процент, хотя я никогда не думала об этом месте как о своем.

– Тетя Керри, идите сюда, мы поем под караоке! – зовет Ава из гостиной. Она мини-копия моей сестры, но все качества, которые сводили меня с ума в Мэрилин, когда мы были детьми, – ах, я драгоценность, я всегда должна быть в центре внимания! – кажутся совершенно очаровательными в моей племяннице.

Она уже загружает Don’t Cha[75] на игровую приставку. Я пропустила настоящую вечеринку по случаю ее шестого дня рождения, а также ее крестины, феерию в честь 35-й годовщины свадьбы мамы и папы и бесчисленное множество других событий. Семья в конце концов перестала доставать меня из-за этого, хотя я уверена, что Мэрилин думает, будто я делаю это нарочно.

Может быть, я и впрямь так делаю…

Не только непредсказуемые часы работы отделяют меня от «нормальных» людей. Иногда я чувствую себя солдатом, вернувшимся с войны, – то есть неспособной объяснить то, что довелось повидать, или получить удовольствие от рутины жизни в семье Смитов. Идет второй год моей интернатуры, я наконец-то получила смены в неотложной медицинской помощи, и это все, о чем я мечтала. Как я могу сказать им, что, как бы ни было приятно находиться дома, он кажется монохромным по сравнению с ярким, шумным хаосом работы, которую я люблю?

В наши дни люди не используют слово «призвание», но для меня это медицина, стоящая всех трудов, ожидания и жертв.

Может быть, я могла бы рассказать своей семье кое-что из своей повседневности: осмотр ран, рентген, обнаружение кровотечения, удаление тромбов, разгадка тайн.

Приложив немного больше усилий, я, возможно, даже смогла бы вспомнить некоторых людей, стоящих за этими симптомами. Пьяный мужчина, моложе моего отца, чье покачивание оказалось вызвано не алкоголем, а едва заметным давлением опухоли в его мозгу. Женщина моего возраста, которая приняла не те таблетки, и ее отправили в отделение интенсивной терапии, чтобы попробовать обеспечить ей уход, пока ее органы отказывают один за другим.

Это был сознательный выбор – не позволять эмоциям затуманивать мое суждение, но даже я никогда не предполагала, что это будет так эффективно. Это даже привело к появлению моего последнего прозвища: Рободок. Не то чтобы меня это волновало. Палки и камни…

– Don’t cha!

– Don’t cha!

Мы с Авой как раз приближаемся к немелодичному финалу, когда я оглядываюсь на бунгало и вижу, как разрушительный шар мощным ударом сносит угол. За ним виден сад с качелями, которые отец Тима соорудил за несколько месяцев до того, как свалил, оставив сына опекуном Элейн и куклой для эмоционального битья.

И я действительно что-то чувствую – незнакомую боль от непонятной потери. Слезы наворачиваются у меня на глаза, и мне приходится прикрыть срыв в голосе визгом.

Оказывается, я все-таки что-то чувствую.

Перед отъездом мама дает мне стопку писем, чтобы я прочитала их в поезде на пути обратно в Лондон. За последние несколько лет я меняла места дислокации полдюжины раз, так что все важные материалы отправляются в Брайтон вместе с нежелательной почтой.

Один конверт выделяется: формата А4, с моим именем, написанным от руки на лицевой стороне. Керри, а не Грейс.

Но это наверняка еще одна брошюра, и я собираюсь добавить ее в кучу макулатуры, когда вижу, что прикрепленная к ней бумага для сообщений персонализирована.

«Дорогая Керри,

Не выбрасывай это на ветер. Потому что это не просто информационное письмо, это единственная в жизни возможность научиться летать».

Я раздраженно качаю головой из-за этих глупых маркетинговых трюков. Но на всякий случай читаю дальше:

«Вы получили в подарок 3 индивидуальных урока пилотирования самолета Piper PA28 от – Ваш благодетель предпочел остаться анонимным.

Это Ваш шанс подняться в воздух. Многие из наших студентов-испытателей PPL продолжили получать свои лицензии: некоторые сейчас даже зарабатывают на жизнь в качестве коммерческих пилотов.

Ваш ваучер действителен в течение шести месяцев, так что НЕ откладывайте. Мы с нетерпением ждем возможности помочь Вам максимально использовать этот удивительный подарок».

Я сразу же звоню маме.

– Это так мило с твоей стороны. Но почему ты не отдала его мне лично?

Она прикидывается непонимающей, а когда я наконец зачитываю письмо, она настаивает, что не имеет к этому никакого отношения.

– Мы не могли позволить себе ничего подобного. Это, должно быть, стоило сотни долларов. У тебя есть тайный поклонник?

Я очень в этом сомневаюсь.

– Значит, благодарный пациент? Это куда лучше, чем коробка шоколадных конфет.

– На самом деле я не такой врач.

– Что ты имеешь в виду?

– Я всего лишь младший врач, – и слишком суровый, чтобы кто-то мог дарить мне подарки. – Я, наверное, откажусь.

– Чушь собачья, Керри! Раньше ты любила совершать сумасбродные трюки. Ты можешь честно сказать, что тебе это не нравится?

Я переношусь из душного вагона куда-то высоко наверх, вспоминая, как сильно мне нравился полет во время прыжка с парашютом. Насколько хорошо было бы на этот раз посидеть в кресле пилота?

– Это было бы круто!

– Ну что ж, сплошная работа и отсутствие развлечений сделали Керри скучной девочкой. Это твой шанс завести себе хобби. И если ты откажешься, я пойду сама!

Пройдет еще четыре недели, прежде чем я вернусь в Сассекс, чтобы взять свой первый урок. Я пытаюсь убедить своего инструктора Деса рассказать, кто сделал мне такой подарок, но он говорит, что об этом может знать только офис, «а они более скрытны, чем Аль-Каида»[76].

Когда я забираюсь в кабину рядом с ним, тело покалывает, словно кровь начинает закипать. Я совершила несколько полетов с побелевшими костяшками пальцев во время моего факультатива в Африке, но это совсем другое дело. Это хороший страх.

Чистый.

Пока Дес выруливает на взлетную полосу, он объясняет мне, как управлять, а я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться на его комментариях. Я просто хочу быть высоко, в холоде и синеве! Самолет набирает скорость, и я осознаю наш вес и вес металла. Несмотря на то, что я понимаю законы аэродинамики, кажется невозможным, что мы вот-вот покинем землю и взлетим…

Но мы это делаем, и это кажется таким правильным.

Дес все еще бормочет о подъемной тяге и торможении, и, конечно, все это имеет значение, только если я когда-нибудь сделаю это сама – а я этого хочу! И все же есть что-то почти кощунственное в том, что кто-то вмешивается в такое мгновение.

– Пожалуйста, могу я просто…

– Что? Ты здесь, чтобы учиться и…

Наконец он замолкает. Двигатели ревут, но в остальном момент идеален.

Настолько идеален, что я просто не могу в него поверить.

Кто подарил мне это? Может быть, я ошибаюсь и слишком не уверена в себе, и это действительно от незнакомца, чью жизнь я спасла? Вот только откуда бы постороннему человеку знать, что это будет мое представление о рае?

Вдалеке я вижу Брайтон. Бедный старый пирс продолжает уменьшаться, волны беспощадно вгрызаются в его скелет. Чуть дальше вглубь острова бирюзовые крыши пляжных домиков образуют одну полосу, а ярко-зеленые лужайки – другую.

Я пытаюсь выбросить из головы вспомнившееся имя. Нелепо. Это не может быть он.

– Мне уже можно говорить? – интересуется Дес.

– Да. Извините. Это было просто… – я не думаю, что у меня есть слова, чтобы описать, почему это так безупречно. Возможно, дело в том, что никто не может добраться до меня здесь. Нет никаких ожиданий. Никаких требований. Только небо, земля и – слева – море. И мы где-то посередине.

– Уникально, не так ли? – подхватывает Дес.

– Вы даже не представляете насколько!

Это мое определение блаженства.

После полета я встречаюсь с Антом за чашечкой кофе в Girasol. Теперь кафе называется «Подсолнух», и оно стал популярным, здесь все органическое, качественное и тому подобное. Элли, жена Анта, готовит невероятные торты, и у них есть четырехлетние близнецы, Лола и Миа, которые, кажется, сошли прямо с обложки каталога Boden.

Он спрашивает меня о полете.

– Это было сногсшибательно. То, что ты видишь и ощущаешь – невероятно! Я определенно хочу продолжить после того, как подарочные сеансы закончатся, – я смотрю на небо и решаю: сейчас или никогда. – Ант, как ты думаешь, это мог устроить Джоэл?

Он хмурится.

– Он мне ничего не говорил.

– Нет, глупое предположение, – я знаю, что они должны встречаться довольно регулярно, но я никогда не говорила с Антом о Джоэле.

Теперь, когда я это сделала, у меня есть желание задать еще один вопрос:

– Он… он когда-нибудь упоминал обо мне?

Ант выглядит удивленным.

– Я всегда предполагал, что ты не хочешь говорить о нем.

– Не хочу… не хотела. Не совсем, но… Возможно, когда я была там, наверху, увидела пляж и Лаунс… это навеяло воспоминания.

– Ну, на самом деле он не говорит о тех днях, но у него все хорошо. Дела на телевидении пошли на лад, и ему удается выбирать проекты, которые позволяют не слишком часто уходить из дома, от Лео.

– Лео?

Ант пристально смотрит на меня.

– Его сын.

– О-о! – я стараюсь не читать о нем, но мама говорила мне, что у него есть маленький мальчик, и я убрала это в коробку с надписью: «Древняя история». Но имя Лео делает все реальным. – Как мило. Мама малыша тоже снимается на телевидении?

– Джоэл воспитывает его один. Лео недавно исполнилось восемь. Он не общается со своей мамой, она была немного не в себе.

Восьми лет от роду…

Лео, должно быть, тот ребенок, которого Джоэл никогда не хотел. Это жжет. Я не могу объяснить, почему. Это ничего не меняет. Хотя понимание того, что Джоэл в конце концов поступил правильно, должно быть своего рода утешением.

– Он счастлив? – интересуюсь я.

Ант улыбается.

– Да! Ему нравится быть отцом. У ребенка есть несколько проблем из-за того, что произошло до его рождения: мама принимала наркотики. Но он справляется, – Ант указывает на кусочек орехового пирога, все еще лежащий на моей тарелке. – У Элли будет депрессия, если ты это не доешь.

– Это прекрасно, но… – но у меня пересохло в горле. – Полет, ты же понимаешь. Мой животик все еще полон бабочек.

Он перекладывает пирог на свою тарелку и похлопывает себя по животу, круглому, уже почти немолодому.

– Поддержание этого требует самоотверженности, но клиенты никогда не доверяют худому владельцу кафе, верно? – он откусывает кусочек. – А как насчет тебя, Керри? Ты счастлива?

– Медицина – это здорово. Все, чего я хотела.

– Я не об этом спрашивал.

– Мы ожидаем слишком многого. С тем, что я вижу большую часть дней, я ничего не принимаю как должное. Мы стареем, мы теряем свои способности. Счастье – это то время, на которое мы оглядываемся, а не состояние, которое длится вечно.

– Черт возьми, сияние полета довольно быстро угасло. Мне нужно выпроводить тебя с солеными карамельными пирожными Элли, это мое представление о счастье.

Когда я возвращаюсь на смену в воскресенье вечером, все кажется немного не так. Я почти на взлете, как будто расстояние между Брайтоном и Лондоном составляет пять тысяч миль, а не пятьдесят пять.

Атмосфера между мной и остальной командой кажется еще более холодной, чем обычно.

У нас обычный микс: падение старой леди, расстройства желудка после обеда, ложные вызовы и подросток с болью в животе, которую я диагностирую как нежелание идти в школу.

Приближается конец смены, когда рано утром в понедельник появляется мой консультант.

– На пару слов.

– В столовой?

Он качает головой.

Дерьмо. Я мысленно перебираю пациентов, которых осматривала перед своими выходными, диагнозы, в которых я, возможно, напортачила, методы лечения или лекарства, которые могли принести больше вреда, чем пользы.

Никогда не знать своих пациентов дольше нескольких часов – это одна из вещей, которые мне нравятся в неотложной медицине: мне не нужно строить отношения, заботиться о чем-то большем, чем получение правдивых ответов.

Мне не нужно узнавать концы их историй, если только что-то не пойдет совсем не так.

Он ведет меня в пустую консультационную комнату.

– Студент с хроническим менингитом не выжил?

Он хмуро смотрит на меня, снова качает головой. У меня серьезные неприятности, что бы это ни было.

– Насколько я знаю, все ваши пациенты в порядке. А вы – нет, Грейс. Вот в чем проблема: жалоба, вернее, жалобы исходят не от людей, которых вы лечите. Они от людей, с которыми вы работаете. Им надоело, что вы обращаетесь с ними как с грязью.

25 марта 2013 года

51. Джоэл

Я теряю всякую надежду, но в этот момент встречаю Оливию.

Два других продюсера – люди, которым я бы не доверил приготовить мне чашку чая, не говоря уже о том, чтобы сделать программу, которая, возможно, изменит все для меня и Лео.

– Послушай, ты же знаешь, как это бывает, Джоэл. Если вы отправляетесь в путешествие самостоятельно, мы рассматриваем вероятность прайм-тайма. В противном случае – дневной эфир.

Она корчит гримасу. Оливия давно переросла дневное телевидение. Она моя ровесница, но уже получила известность благодаря созданию нежных и одновременно интеллектуальных документальных фильмов.

Ее лицо убеждает интервьюируемых открыть свои сердца. Эти огромные серые глаза выражают сочувствие, и есть обещание улыбки, и хочется сделать все, чтобы ее вызвать. У нее хорошая фигура, она одета в нейтральные оттенки, которые не привлекают внимания. И в ее речи нет акцента – отсутствие которого, по моему опыту, означает самые дорогие частные школы.

– Так ты не заинтересована в том, чтобы поработать над этим? – спрашиваю я. – Предпочитаю узнать это сейчас, чтобы сэкономить нам обоим время и силы.

Я жду, пока она думает. Голоса других представителей СМИ отражаются от стен из стекла и светлого дерева частного клуба, который мой отец выбрал для встречи. Программа была его идеей: изучить проблемы, связанные с генетическим тестированием, во время прохождения процесса скрининга вместе с Лео. Я думал об этом в течение долгих лет. Идея мне понравилась, потому что я не хочу заниматься исключительно ерундой. Есть желание сделать что-то имеющее смысл, действительно полезное.

Если так пойдет и дальше, мне придется снова попытаться связаться с Зойи. Я каждый год отправляю весточку с новой фотографией Лео и никогда не получаю ничего, адресованного мне лично. Зойи посылает сыну открытки на Рождество и день рождения с подписью: «От мамы, которая любит тебя и думает о тебе каждый день».

Я мучился над тем, стоит ли ему их отдавать, но в конце концов для него лучше знать, что она все-таки думает о нем. Моя работа позволяет мне присутствовать во всех аспектах жизни Лео: на концертах, во время посещения больниц и на спортивных днях на той же игровой площадке, где я раньше гонял мяч и был замечен «Футбольной ассоциацией английских школ».

– Будь честен со мной, Джоэл, – наконец произносит Оливия. – Ты хочешь сделать это ради карьеры или чтобы донести месседж до широкой аудитории?

– Для тебя это имеет значение?

Она хмурится.

– Да, потому что тебе это не нужно. Ты хорош на экране, я слышала. Ты уже чего-то достиг. Но эта программа означала бы разоблачение вашей личной жизни: твоей и Лео.

– Вот почему мне нужно выбраться отсюда!

Она игнорирует это.

– Они готовят тебя к пиковому времени, к тележурналам. Работа со мной предполагает совсем другое направление: это более серьезные программы. И платят не так хорошо. Если я возьмусь за это дело, то только потому, что тобой движет нечто большее, чем амбиции. Это должно быть близко твоему… – она краснеет, когда понимает, что собиралась сказать.

– Моему сердцу? – я смеюсь. – Разумеется, это так. Но я не могу прогнозировать, как отреагирую, если результаты окажутся плохими для Лео.

– Ты видел мои работы? Я не приукрашиваю вещи, чтобы мои персонажи выглядели лучше.

– Я не нуждаюсь в няньках. Мне просто нужно кому-то доверять, и я думаю, что это вполне можешь быть ты.

Она наклоняется и достает из сумки-мессенджера большую тетрадь на кольцах в красно-черном переплете. Я наблюдаю, как она что-то пишет на первой странице.

– Значит ли это, что мы договорились, Оливия?

Наконец она одаривает меня полуулыбкой, и я невольно задумываюсь, как могла бы выглядеть в ее исполнении улыбка полноразмерная.

– Джоэл, я никогда не трачу тетрадь впустую, если не уверена, что мы наткнулись на что-то интересное. И зови меня Лив.

Лив добивается комиссионных, несмотря на неопределенность; она похожа на очень породистого терьера. Та же уверенность побеждает и всю больничную бюрократию, от пиарщиков НСЗ до стальных консультантов. Лив напоминает мне мою мать, и когда они встречаются, они сразу же сближаются.

– Это именно та женщина, которая тебе нужна, – заявляет мама после того, как Оливия отъезжает. – Кто-то сильный, кто не мирится ни с каким твоим дерьмом.

– Нужна – как продюсер?

Мама подмигивает мне:

– Посмотрим.

Завоевать Лео – всегда самая трудная задача. Я никогда не узна́ю, связана ли его застенчивость с наркотиками, которые принимала Зойи, или это просто особенности характера. Но даже он в конце концов поддается силе обаяния Оливии…

Мы начинаем съемки в начале мая. Сегодня я беру интервью у своего консультанта по поводу генетического тестирования. За тринадцать лет, прошедших с остановки моего сердца, многое изменилось. Тогда это называли идиопатическим, что означало заболевание с неизвестной причиной. Но теперь ученые выявили больше дефектных генов, которые могут быть причиной. И если они найдут что-то из этого в моей ДНК, они также смогут определить, передал ли я это Лео.

– Можем мы поболтать здесь, прежде чем ты войдешь? – спрашивает Лив.

Мы находимся в маленьком парке на берегу Темзы. Лондон сегодня прекрасен, но Лео – настоящий ребенок воды, и я бы никогда не оторвал его от моря.

Я сижу лицом к Лив на скамейке, и она поднимает камеру на плечо.

– Поехали… Скажи мне, почему мы здесь, Джоэл?

– Консультант, которого мы увидим сегодня, является одним из мировых экспертов в…

Она прерывает меня еще до того, как я заканчиваю предложение:

– Ты переходишь в режим «работа на камеру». Перестань думать как ведущий и попробуй рассказать мне, каково это – быть Джоэлом-папой…

– Я должен это делать? – внезапно я чувствую себя незащищенным.

– Если ты хочешь достучаться до людей с помощью этой программы, ты должен быть человеком.

Я закрываю глаза и делаю вдох. Я чувствую запах весенних цветов. Я понятия не имею, что это такое, но они мне что-то напоминают.

Время.

Человека.

– Хорошо, Джоэл, скажи мне, что ты думаешь о процессе тестирования? Что это может значить для тебя и твоего сына?

– Что ж, Лео значит для меня очень много. Я не самый лучший отец в мире, но я готов сделать все, чтобы защитить его от неприятностей. Итак, дальше мне нужно решить, должны ли мы узнать, есть ли у него ген, который может когда-нибудь его убить.

Снова этот запах. Я смотрю вниз, вижу белые колокольчики ландыша на клумбе рядом с нами и вспоминаю букет, который мой папа купил мне, когда я узнал, что Керри в больнице.

Это не те чувства, о которых зрители хотят знать.

– Расскажи мне об этом, Джоэл.

Я пожимаю плечами.

– Это кажется несложным делом. Обнаружение дефектного гена может означать, что Лео получит правильное лекарство или даже свое собственное «волшебное устройство» – так мы с сыном называем мой внутренний дефибриллятор. – Но… – я колеблюсь, пытаясь подобрать правильные слова. – Что, если бы я прошел тест в детстве? Если бы стало известно, что я могу упасть замертво, мои родители завернули бы меня в вату. Я бы никогда не открыл для себя футбол, мне бы никогда не разрешили тренироваться и провести те несколько драгоценных матчей, которые заставили меня почувствовать себя еще более живым, чем когда-либо…

Лив молчит, но кивает, призывая меня продолжать, не щадя себя.

– Я пытаюсь сопоставить качество жизни с количеством жизни. Теперь я знаю: мне повезло. Я должен был отыскать то, для чего рожден, и, отыскав, наслаждаться каждой минутой этого. Но вместе с тем я получил и второй шанс. Такие дети, как Лео, – разве они не заслуживают того, чтобы расти без страха? Гены – это не судьба.

– Так у тебя есть второе мнение?

– И третье мнение, и четвертое, и пятое… Я уверен в необходимости проходить тестирование. Но это ужасный выбор.

Она кивает и тянется, чтобы выключить камеру.

– Это больше похоже на правду, – произносит она с улыбкой.

– Рад, что моя травма дарит тебе хороший материал, – говорю я.

Она не клюет на приманку. Вместо этого она опускает камеру и продолжает, улыбаясь:

– Я бы не стала давить на тебя, если бы не думала, что тебе это тоже пойдет на пользу.

На получение результатов уходит месяц. Я вхожу в кабинет консультанта, чувствуя себя приговоренным к смерти.

– Итак, Джоэл, в первых тестах мы выявили генетическую вариацию, которая, по нашему мнению, вызвала остановку вашего сердца. Похоже, она появилась спонтанно, так что ваши родители ни при чем. Сейчас мы завершили изучение последовательностей ДНК Лео, и я рад сообщить, что мы не обнаружили у него той же вариации. Что означает…

– Он чист, – я шепчу эти слова, не в силах в них поверить.

Консультант кивает с улыбкой:

– Да. Лео чист. Конечно, это не значит, что будущие дети застрахованы, но…

Я не слышу остального. Зойи. Вот чье лицо я вижу сейчас. Зойи, которая дала Лео хорошую версию гена, который в моем случае буквально разбил мне сердце. Хотел бы я, чтобы она сидела здесь прямо сейчас и могла отпраздновать это вместе со мной.

Но я напишу ей снова. Она заслуживает того, чтобы знать, что наш мальчик идеален благодаря ей…

Я поднимаю глаза и ловлю взгляд Лив. Она вопросительно изгибает брови, предлагая прекратить съемку. Только сейчас я понимаю, что плачу.

После съемки Лив упаковывает оборудование в багажник своей машины, а я звоню родителям. Затем она предлагает отвезти меня обратно в Брайтон.

– Тебе, наверное, не нравится поезд.

– А это точно не потому, что ты хочешь заснять, как я впервые встречаюсь с Лео после этих новостей?

Лив выглядит обиженной:

– Ты обо мне такого мнения? Серьезно?

– Я… нет, извини. Я веду себя как идиот. Тебе не обязательно меня подвозить.

– Верно. Не обязательно. Но после того, что сейчас произошло, я бы хотела.

На обратном пути мы не разговариваем, пока солнце впереди смягчается от резкого белого до темно-оранжевого. Она ведет машину быстро, но осторожно.

Кто такая Оливия на самом деле? Она знает обо мне все, но я почти ничего не знаю о ней.

Она подъезжает к дому моих родителей, однако останавливается на большом расстоянии от подъездной дорожки.

– На случай, если ты все еще думаешь, что я собираюсь выхватить камеру у тебя за спиной.

– Спасибо. За то, что отвезла меня обратно, и за то, что была рядом в этот сложный момент. Я не смог бы… не сделал бы этого без тебя.

Когда Лив поворачивается ко мне, я обнимаю ее, чего мы раньше не делали, но после прошедшего дня это кажется правильным.

И когда я чувствую ее губы на своих, то не могу сказать, кто инициирует поцелуй – она или я. Но уверен, что на самом деле это не имеет значения, потому что кажется правильным.

17 марта 2014 года

52. Керри

Я дома.

Не так, как я себе почти представляла, на каком-нибудь торжественном параде победы, в качестве отмеченного наградами консультанта отделения «Скорой помощи», блестящего, целеустремленного и преданного делу – спасению жизней в моем родном городе.

Вместо этого я вернулась с поджатым хвостом и только благодаря нескольким гигантским услугам, оказанным моим консультантом, который верит в меня, несмотря ни на что:

– «Я», всегда только «я»… Последний шанс, Грейс. Тебе нужно вытащить голову из задницы и понять, что ты работаешь не сама по себе, а в коллективе, что в слове «команда» нет буквы «я», зато она есть в слове «лярва».[77]

В глубине души я знаю, что он прав. Мне следовало бы усерднее стараться ладить со своими коллегами. Но в равной степени это может быть отнесено и к ним: как только на меня навесили ярлык Безжалостной Стервы, они сомкнули ряды, и оказалось, что я уже ничего не могу поделать, чтобы вернуться на борт.

Я переехала в свою старую спальню, как-нибудь потом выберу время поискать что-нибудь другое. Не то чтобы я очень торопилась: отсутствие арендной платы за съемную квартиру означает, что я могу позволить себе продолжить летную подготовку. Наверное, неслучайно, что я расслабляюсь лишь тогда, когда нахожусь на высоте десяти тысяч футов, где никто не может предъявлять ко мне никаких требований.

Брайтон – это деревня, притворяющаяся городом, поэтому я постоянно сталкиваюсь со старыми коллегами по «Скорой помощи», школьными друзьями, соседями – как на улицах, так и в больничных коридорах.

Я знаю, что Джоэл все еще здесь, но пока не видела его. Мама и папа видели документальный фильм, который он снял, и, хотя сама я не смогла его посмотреть, я прочитала статью Джоэла в The Times о генетическом тестировании.

Я рада, что с его маленьким сыном все хорошо. И стараюсь не думать слишком много о том факте, что он не упомянул партнера…

– Я испекла кексы на День святого Патрика, – говорю я, ставя контейнер на прилавок. – Зеленый цвет на девяносто девять процентов натуральный, хотя за один процент поручиться не могу.

Навыки выпечки, которые я отточила, играя в домохозяйку с Тимом и Элейн, снова пригодились. Любые подозрения, возникающие у моих коллег по поводу моей бесстыдной попытки купить расположение, обычно исчезают после первого укуса.

– Мне это необходимо, – улыбается регистратор. – Сегодня был безумный день, и, думаю, позже мы еще получим свою долю лепреконов. Хотя, похоже, стало немного… – он останавливает себя, чтобы не произносить слово «потише», дабы не сглазить. – В общем, мы все еще загружены, но справляемся.

Мой первый парень сегодня вечером – бездомный. Я ощущаю его запах еще до того, как отдергиваю занавеску. Коллеги с более чувствительным характером или обонянием намазывают под ноздри ментоловую мазь, но я научилась просто дышать через рот.

Только оказывается, что это женщина. Она больше похожа на кучу тряпья, чем на человека. Еще одна куча из набитых сумок ненадежно балансирует рядом с ее кроватью. Я вижу по записям, что она пробыла здесь недолго. Меньше часа.

– Итак, мисс… – я смотрю на свой листок, – Оллсоп, я доктор Смит, здешний врач. Можете ли вы сказать мне своими словами, в чем проблема?

Она поднимает глаза, и я думаю: «Я тебя знаю». Все дело в глазах. Они яснее и моложе, чем все остальное. Я проверяю дату рождения в записях. Ей всего тридцать четыре.

– Доктор, мне кажется, я умираю.

Я почти уверена, что она пьяна: это может быть газ, или спайс, или что-то еще, что она может использовать, чтобы сделать свою жизнь на улицах сносной.

Хотя это не значит, что она не умирает. Иногда пациенты догадываются об этом задолго до того, как это делают медики. А те, кто спит на улицах, умирают в двадцать пять раз чаще, чем все остальные.

– Давайте попробуем разобраться с вами. Вы сказали дежурной медсестре, что у вас болит живот и спина, так что давайте начнем с этого. Почему бы вам не лечь, чтобы я могла осмотреть вас?

Она бросает на меня предупреждающий взгляд, когда я пытаюсь приподнять слои одежды, и делает это сама. Запах становится сильнее, хотя я все еще дышу ртом. Я почти чувствую его звериную остроту. Ее кожа, насколько я могу судить, темно-коричневая от грязи, а не от меланина.

Узнаю́ ли я ее, потому что раньше видела в отделении неотложной помощи? В ее записях не так много информации, к тому же она, вероятно, пришла под чужим именем. Многие так и делают, пытаясь раздобыть опиоиды или метадон.

Когда я пальпирую ее, она съеживается.

– Скажите мне, где болит больше всего, если сможете…

Однако, похоже, она не в состоянии это сформулировать.

– У вас было кровотечение, когда вы ходили в туалет? Или из влагалища?

– Нет.

Она все еще болтает со мной, но я перестаю ее слышать, потому что чувствую, как что-то пульсирует под моими пальцами, и мое сердцебиение убыстряется.

Я мысленно перебираю заболевания с похожими симптомами, кроме того, о котором я подумала изначально. Но мое чутье подсказывает мне, что я права.

Я отодвигаю занавеску в сторону.

– Думаю, этому человеку нужна реанимация, как можно скорее. Подозрение на разрыв AAA[78]. Нам нужна компьютерная томография и дежурный гастроэнтеролог – ПРЯМО СЕЙЧАС!

Женщина улыбается:

– Я умираю, не так ли?

Семь из десяти пациентов с разрывом ААА умирают после операции.

– Нам нужно сделать вам сканирование прямо сейчас, но если это то, о чем я думаю, вам потребуется срочная операция. Боюсь, это очень серьезно. Есть кто-нибудь, кому мы можем позвонить?

Она тянется к моей руке.

– Нет. Но ты ведь останешься со мной, правда, Керри?

Я замираю. Я была права. Мы встречались раньше и точно не в больнице, потому что на моем бейдже написано Грейс Смит, а не Керри.

– Я не могу этого обещать, но о вас обязательно позаботятся, мисс Оллсоп, – я просматриваю ее карту в поисках имени, потому что обращение по фамилии к человеку, который, вероятно, умирает, кажется слишком неправильным. – Зойи.

И теперь я знаю, кто она.

Когда ее забирают на компьютерную томографию, я остаюсь за занавесками, чтобы дать себе минуту на раздумья, что делать.

Зойи – бывшая Джоэла. Мать Лео. Если бы она хотела, чтобы я позвонила Джоэлу, она бы попросила.

И все же не может быть ничего хуже, чем уйти в одиночестве. Следую ли я протоколу или своему сердцу? Один звонок может обрушить на мою голову тонну дерьма, а у меня точно нет безупречного послужного списка, чтобы как-то компенсировать это. Но иногда медицина – это не про правила, а про то, что правильно.

Я звоню Анту из коридора.

– Джоэл сейчас в Брайтоне?

На заднем плане я слышу, как близнецы кричат, чего-то требуя. Вероятно, сказку на ночь.

– Думаю, да. А что?

– Его бывшая здесь, в больнице. Зойи, мама Лео. Все очень серьезно, возможно, ей недолго осталось жить. Она узнала меня и, конечно, помнит, что я знаю Джоэла. Но она не просила меня звонить ему. И несмотря на это, мне не хотелось бы, чтобы она умерла в одиночестве.

– Дерьмо! Дерьмо! Бедный Лео. О’кей. Я сообщу Джоэлу.

– Спасибо. Скажи ему, чтобы шел прямо в гастроэнтерологическое отделение, Зойи отправят в операционную, так что она больше не будет моей пациенткой. А если мы увидимся с ним, это, возможно, только усложнит ситуацию.

– Даже сейчас? – недоумевает Ант.

Я колеблюсь.

– Хорошо. Скажи ему… скажи, что я здесь, если понадоблюсь ему.

Уже за полночь, когда мою кожу начинает покалывать, и я понимаю, что он стоит позади меня.

Я закончила с пациенткой, вывихнувшей лодыжку во время пьяной джиги, и мне было трудно сохранять терпение из-за ее приятеля, с которым она орала Danny Boy[79].

Обернувшись, я вижу Джоэла, у которого такой отстраненный вид, какой бывает у членов семьи и друзей, когда с людьми, которых они любят, неожиданно случается худшее.

Но вместе с тем я отмечаю, как хорошо он выглядит. Здоров. Даже слишком. Мой пульс все еще учащается при виде него, но я не подхожу к нему, чтобы обнять или пожать ему руку.

– Привет, Джоэл. Как она?

– В операционной, – эти слова звучат как вопрос: «Она умрет?»

Я просматриваю свой список, говорю старшей медсестре, что мне нужно две минуты, чтобы поговорить с родственником, и веду Джоэла в комнату ожидания. Ее отремонтировали с тех пор, мы с Тимом и Антом четырнадцать лет назад находились здесь. Но иногда – сейчас – я отчетливо вспоминаю, каково это было.

– Врачи объяснили, что с ней происходит?

– Что-то лопнуло в кровеносном сосуде, выходящем из ее сердца?

Я киваю.

– Да. Операция заключается в том, чтобы попытаться восстановить его. Но кровотечение означает, что есть очень большой риск летального исхода. Мне действительно жаль.

Джоэл качает головой.

– Почему это случилось?

– Такое редко встречается у людей ее возраста, но наследственность или курение могут стать фактором риска. Возможно, симптомов было не так уж много. К тому времени, когда она пришла к нам, аневризма уже лопнула.

Он не двигается.

– Я даже не знал, что она вернулась в Брайтон. Я писал ей, отправлял фотографии Лео по разным адресам. Сомерсет. Хартлпул. Ей нравятся приморские места.

– Мне очень жаль, Джоэл!

– В последний раз я видел ее, когда думал, что она собирается сделать аборт. Я высадил ее у клиники и… – он замолкает. – Я не знаю, как быть с Лео.

Я жду, что еще он скажет. Секундная стрелка на часах делает полный круг раньше него.

– Лео никогда не встречался со своей матерью, за исключением момента, когда он был таким крошечным, что ничего не может помнить по определению. Это… похоже, это его последний шанс.

– Сколько ему сейчас лет?

– Девять.

Девять лет с тех пор, как между нами все закончилось. Как это может быть похоже на столетие и вчерашний день одновременно?

– Ты не хочешь сказать мне, о чем ты думаешь, Джоэл?

– Я… мои мысли меняются каждую секунду. Но в основном я думаю: разве у него не должно быть шанса встретиться с ней? Что, если он вырастет и решит, что я скрывал его от нее?

Я делаю глубокий вдох. Я видела, как детей вытаскивали из постелей посреди ночи, чтобы дать возможность попрощаться с родителями или бабушками и дедушками. Кто знает, поможет ли это в последующие десятилетия?

– Знаешь, Зойи может даже не выйти из операционной.

Джоэл кивает.

– Да. На самом деле он не боится больниц и все такое. Он проходил обследование из-за НАС, и он спокойно отнесся к тому, что мне заменили ИКД. Но… он не знает свою маму. Станет ли ей хуже? То есть… я имею в виду, я знаю, что это случится, но… если она придет в себя и увидит его… станет хуже?

Пациентка, которую я видела, была вонючей, грязной и потерянной. Ее немного отмыли перед операцией, но все же…

– Я думаю, она жила на улице. Она выглядела совершенно опустившейся.

– Керри… – он поднимает руку, и я хочу схватить ее. – Что бы ты сделала?

Это вопрос, на который мы, врачи, не должны отвечать. Но кто я сейчас – врач или друг? Я смотрю на серо-голубой пол.

– Это не медицинское заключение, Джоэл. Но как твой… друг, скажу, что лично я бы подождала до утра, когда ситуация станет яснее. Имей в виду: она даже не просила меня позвонить тебе. Может быть, если она придет в себя, ты сам спросишь ее, чего она хочет?

Он кивает.

– Лив тоже так сказала.

Лив.

Я уже ненавижу это имя – еще до того, как узнаю́ о роли человека, которому оно принадлежит.

– Лив? – я стараюсь, чтобы мой голос звучал небрежно.

Но он резко поднимает взгляд. Виновато?

– Моя… ну, «девушка» кажется неправильным определением в нашем возрасте. Мы познакомились на работе. Совсем недавно.

– Хорошо, что у тебя кто-то есть. Чтобы поговорить.

Джоэл кивает:

– Полагаю, мне следует вернуться в отделение.

Я улыбаюсь.

– Да. Меня ждут пациенты. Но ты можешь задержаться здесь ненадолго, если тебе нужно побыть одному. А хирурги здесь отличные. Учитывая, что она так молода, все может быть нормально…

Когда я поворачиваюсь, чтобы уйти, он касается моей руки, и все ощущения, которые он когда-либо вызывал, проносятся сквозь меня, словно машина времени возвращает меня в подростковый возраст.

– Я так и не поблагодарил тебя, Керри.

– За что?

– За то, что сказала мне, каким куском дерьма я был, когда хотел отказаться от Лео. Без этого я бы так много упустил…

– Грейс! Ты нужна нам в реанимации!

Джоэл отпускает меня.

– Я и забыл, что теперь ты Грейс.

– Другая жизнь…

И я выхожу из комнаты, прежде чем успеваю сказать какую-нибудь глупость.

18 марта 2014 года

53. Джоэл

У нас с Лео случались бессонные ночи – десятки таких ночей. Он был беспокойным ребенком, и, пока он рос, мы пережили кошмары, кризис двух лет и ночи, когда его рвало, как персонажа одного из фильмов ужасов, который я смотрел подростком.[80]

Но сейчас совсем другое дело. Каждая минута кажется наполненной страхом, воспоминаниями и упущенными шансами.

Я должен был сделать для Зойи больше. Я мог бы спасти ее. Если она справится с этим, я не собираюсь принимать ее отказ в качестве ответа. Я буду ее преследовать. Отправлять ей письма, сообщения и фотографии нашего сына, чтобы убедить ее: жизнь стоит того, чтобы жить.

Только вот…

Это не сработало, когда люди пытались проделать то же самое со мной. Так много благонамеренных лиц мелькает у меня в голове. Я игнорировал всех: врачей, медсестер, парамедиков, друзей, моих родителей…

– Мистер Гринуэй?

В приемную входит женщина в медицинском халате.

– Она жива? Зойи жива?

– Да. Хирург подойдет позже, но мы хотели, чтобы вы знали: Зойи перенесла операцию нормально, хотя и потеряла много крови. Мы переводим ее в отделение интенсивной терапии, и, как только она устроится, вы сможете ее увидеть, хотя ей дадут снотворное.

Рассвет уже почти наступил, когда меня впустили. Тот же этаж, где я вернулся к жизни.

Это знак? Чудеса действительно случаются.

– О, Зойи.

Она дышит, но без сознания. Наверное, это хорошо, потому что я плачу при виде нее. Не из-за машин и мониторов, а из-за того, какой она стала: крошечной, сморщенной, состарившейся раньше времени.

Когда я принимал наркотики, люди проходили мимо нас на улице или на пляже, и вы могли бы видеть их отвращение к тому, что мы сделали с собой, к потере достоинства. Конечно, для меня все было по-другому. Я всегда был лишь «туристом», зная, что могу вернуться домой в любое время…

Но Зойи была отвергнута и предоставлена самой себе с раннего детства.

В ее горле все еще есть трубка, помогающая ей дышать, и я хочу вырвать ее, чтобы услышать один из голосов, когда – если – Зойи придет в себя: ее дерзкий кокни, ее испанская певица из кабаре, даже сотрудник больницы, которым она притворялась, когда звонила, чтобы сказать мне, что я стал отцом…

Я проглатываю комок в горле.

– Привет, Зойи. Я не знал, что ты вернулась в город. Ты должна была позвонить. Есть кое-кто, кто очень, очень хотел бы с тобой познакомиться.

Она не отвечает.

– Она вполне может вас услышать, – говорит мне медсестра отделения интенсивной терапии. Лично я никогда не слышал голосов, пока был в коме, но это не значит, что Зойи не услышит. – Это одно из чувств, которые люди теряют в последнюю очередь.

Я позволяю этому проникнуть в себя.

– Значит ли это, что она умирает?

Медсестра пристально смотрит на меня.

– Хирург предупредил вас о риске? Шок – главная проблема, плюс еще и отказ органов из-за того, что у нее было кровотечение. Мы управляем всем этим настолько агрессивно, насколько возможно, однако это сопряжено со своими опасностями.

– Хорошо, – я придвигаю стул. Уже больше четырех утра, но это напоминает мне о том моменте, когда каждый вечер я решаю почитать Лео сказку на ночь. Я тянусь, чтобы коснуться ее руки, которая видна между проводами и больничной ночной рубашкой. Меня удивляет, что она теплая, хотя этого не должно быть. Она все еще жива. – Позволь мне рассказать тебе о твоем сыне, Зойи. О том удивительном маленьком мальчике, которого ты родила. Во-первых и в главных, он бесстрашен. Мы зовем его Король Лев – из-за имени, которое ты ему дала, хотя на самом деле он – Львиное Сердце. Он знает, что на свете есть чего бояться: он видел меня в больнице, он беспокоится об изменении климата и о цунами, но больше всего его беспокоит то, что он растет недостаточно быстро, чтобы исправить все это.

Медсестра смотрит на меня, затем отводит взгляд.

– Во-вторых, он умеет подражать разным голосам, как ты. Послушай, – я достаю свой айфон и нахожу любимое видео, где он, подражая Фарреллу Уильямсу, поет Happy и танцует. Его руки и ноги болтаются из стороны в сторону, голос имитирует американский говор. Его лицо сосредоточенно морщится, когда он пытается вспомнить слова, и в итоге он пропускает целый такт, и все же это выглядит так, будто песня написана специально для него. – Вот он какой, Зойи. И в-третьих: он счастлив. Я думаю, он родился таким, несмотря ни на что. Я-то капризный, ты ведь знаешь, так что он, должно быть, получил это от тебя. Представь, если бы у тебя были родители, которые дали бы тебе то, что ты заслуживала, ты бы тоже была таким ребенком, как он… – я останавливаюсь, потому что не знаю, стоит ли ей это слышать. Сейчас ей это ни к чему. – Лео идеален. Он может исцелить тебя, как он исцелил меня, и как только ты достаточно поправишься, я могу привести его к тебе и…

Звучит тревожный зуммер, и, хотя я слышу, что он исходит от одного из ее мониторов, я пытаюсь убедить себя, что это другой пациент, не она.

Не она.

Даже когда персонал бросается к ее кровати и один из них отодвигает меня с дороги, я говорю себе, что у нее все еще есть шанс.

Но в глубине души я знаю, что это неправда.

54. Керри

Когда я иду через приемную на свою последнюю смену на этой неделе, мне сообщают, что через несколько часов после операции у Зойи остановилось сердце, и ее не смогли реанимировать.

Я ничего не чувствую. Ночная смена проходит без происшествий, хотя я провожу три осмотра брюшной полости и каждый раз наполовину ожидаю почувствовать тот же самый неуместный пульс, который предвещает катастрофу.

– Чем займешься в выходные? – интересуется регистратор, когда я сдаю дежурство на следующее утро.

– Полетаю.

Он смеется.

– Наша собственная Амелия Эрхарт.[81]

– Надеюсь, что нет. Она пропала в полете.

– Да, это правда. Кто подменит тебя в выходные?

Переодеваясь, я понимаю, что вымотана больше, чем обычно: похоже, последние ночи усугубили ситуацию. Мысль о том, что придется возвращаться сюда в ближайшие выходные, как, впрочем, и в течение нескольких дней, недель, месяцев, лет после этого, заставляет меня чувствовать себя словно перед обмороком.

Но, выспавшись, я по крайней мере готова к полету. С земли небо кажется серым, однако, когда я взлетаю, я вижу светящуюся береговую линию и направляюсь в ту сторону.

Оцепенение, которое я испытала после смерти Зойи, отличается от моей обычной нарочитой отстраненности. В качестве защитной меры это не раз сослужило мне хорошую службу.

Вот только прямо сейчас я чувствую себя так, точно мне дали наркоз. Что происходит, когда он заканчивается?

С прошлого года я летаю в одиночку так часто, как только могу себе позволить. Обычно я ищу здесь красоту и покой, но сегодня меня не успокаивает ни то ни другое. Гул двигателя и шум воздуха снаружи затихают, и вместо этого я слышу эхо голосов: Зойи, Джоэла и моего собственного. Здесь, наверху, чудится, что все бесконечно малые результаты иных решений, которые я могла бы принять, проносятся мимо, словно облака.

Реанимация Джоэла живо воспроизводится в моей голове, ощущение его тела, его твердость. Искаженная версия о моем участии, придуманная Тимом, автоматически лишала меня возможности когда-нибудь рассказать хоть кому-то, как мне было страшно. Я пытаюсь выбросить это из головы, но теперь ко мне возвращаются другие пациенты, люди, которых, как мне казалось, я не помню. Все время я поздравляла себя с тем, что задвинула все плохое подальше. И заперла. А теперь вижу даже Элейн и все, через что она прошла…

Мне хочется плакать, вот только я должна держать себя в руках, потому что я лечу в гребаном самолете.

Разрыв в облаке пропускает ослепительную вспышку солнечного света. Она ширится и изливает сияние, будто воду, прорывающуюся через плотину.

Я не могу сдерживаться.

– Управление Шорхэма, «Пайпер Пи-Эй-28 Дугал» запрашивает разрешение на посадку.

– «Пайпер Пи-Эй-28 Дугал», управление Шорхэма, какие-то проблемы?

С самолетом все в порядке, а вот со мной – отнюдь.

– Управление Шорхэма, «Пайпер Пи-Эй-28 Дугал», ответ отрицательный, но запрашиваю разрешение.

Когда они дают мне разрешение, я не могу сдержать слез и ужаса от того, что из меня будто бы выпадает кусочек за кусочком.

Мне удается приземлиться, прежде чем я полностью разваливаюсь на части. Я выруливаю в слезах, зная, что понадобится кто-то другой, чтобы снова собрать меня воедино.

12 июня 2015 года

55. Джоэл

Никто не спорит с Оливией Кумбс. Это одно из качеств, которое делает ее таким блестящим продюсером-режиссером.

Это также делает ее чертовски неудобной в качестве спутницы жизни.

– Ты должен быть готов к риску, Джоэл. Иначе какой смысл нам быть вместе?

Я закрываю двери на террасу, чтобы наши соседи не услышали. У меня есть предчувствие, что ситуация накалится, и, хотя я нахожусь в нижней части списка знаменитостей, нет никакой гарантии, что кто-нибудь не опубликует наши споры в социальных сетях.

– Лив, я не говорю «никогда». Но сейчас я не готов. Еще нет.

– Шансы не улучшатся, не так ли? И в то же время моя фертильность снижается год от года. Логично начать пробовать прямо сейчас. Если, конечно, ты хочешь от меня детей.

Честный ответ был бы таков: я не уверен, что хочу еще детей от кого бы то ни было.

Проблема в том, что я люблю ее. Я хочу, чтобы она была счастлива, потому что она сделала меня счастливым, да и Лео обожает ее. После смерти Зойи чувство вины было невыносимым, но Лив заставила меня понять, что в конце концов Зойи сама сделала выбор, на который никто другой не смог бы повлиять…

– Ты знаешь, что для меня это сложно, Лив.

– Что ж, на самом деле, все просто. Мы вместе уже год, и этого достаточно, чтобы так или иначе что-то понять. Между тем я хочу ребенка, и мне тридцать шесть и, если ты его не хочешь, мне, вероятно, нужно поискать того, кому это нужно, – ее голос спокоен, но, когда она поворачивается, чтобы выйти из комнаты, я вижу, что ее лицо раскраснелось от досады.

Может быть, мне стоило задержать ее, чтобы мы могли продолжить обсуждение? Кроме того – куда мы пойдем дальше? И дело вовсе не в том, что я хочу пляжного отдыха, а Лив – оторваться в городе (у нас уже был именно такой сценарий, и мы оказались в Стокгольме, потому что она, как обычно, уговорила меня).

Я снова открываю складные двери и смотрю с балкона, как она топает прочь по Гарднер-стрит, прежде чем исчезнуть. Она направится к морю, где выпьет двойной эспрессо в своем любимом кафе, проклянет меня вполголоса, с пугающей точностью бросит несколько камешков и отправится обратно, чувствуя себя спокойнее…

Возможно, нам стоит попробовать проконсультироваться? Но не так много найдется консультантов, которые могли бы сравниться во властности с Лив. Ант иногда говорит мне, что я подкаблучник. Я предпочитаю думать об этом как о режиссуре: мы с Лив довольно часто работаем вместе, и в какой-то степени естественно, что она начинает командовать – как на съемочной площадке, так и дома. Но, несмотря на поддразнивания, Ант думает, что мне не помешало бы завести еще одного ребенка, хотя бы потому, что его девочки любят детей.

Это так соблазнительно – сделать на сей раз все правильно: быть рядом, когда Лив делает тест на беременность, во время УЗИ, покупок и украшения детской. В нашем пентхаусе есть лифт для детской коляски и терраса для дневного сна, а при желании мы всегда сможем продать его, чтобы переехать, например, в Хов.

Я даже могу представить Лив в подвесном кресле напротив того места, где я сейчас стою, кормящую нашего ребенка – кажется, девочку, – и рядом Лео, гордящегося тем, что он старший брат.

И все же я не могу избавиться от страха. Одно дело, когда Зойи родила ребенка, которого я никак не ожидал. Совсем другое – пытаться забеременеть, зная, что существует огромная вероятность того, что новый человек, которого мы создаем, может быть поражен опасным для жизни заболеванием. То, что я не передал дефектный ген Лео, не гарантирует, что я не передам его другому ребенку.

Но я боюсь потерять Лив. Мы работаем вместе, живем вместе, любим вместе, и в нашей весьма оригинальной семье я счастливее, чем когда-либо ожидал. Я не хочу, чтобы что-то менялось.

Что пугает меня больше? Остаться без Лив? Или идти на риск, который может принести блаженство и боль в равной степени?

Оказываясь в тупике, я подчас представляю рядом Керри, пытающуюся меня вразумить.

Думаю, она сказала бы, что жизнь никогда не бывает без риска…

– Как ты думаешь, есть что-то особенное в сексе ради зачатия ребенка? – шепчет мне на ухо Лив после того, как мы восстанавливаем дыхание.

Я смеюсь:

– Отсутствие презервативов?

– Не только это, балбес! Это ощущается… как безрассудство. После стольких лет попыток не забеременеть я получаю дополнительный кайф от игры в детскую рулетку.

– Может быть, это способ природы заранее наградить нас воспоминаниями о текущем моменте, чтобы ностальгировать потом, когда мы станем родителями младенца и регулярный секс окажется едва ли не под запретом.

– Чушь. Я никогда не смогу делить с тобой постель без желания трахнуть тебя, Джоэл Гринуэй. Даже когда нам будет за девяносто, я все равно буду домогаться.

– Бедный я! – я целую ее; мысль о том, чтобы состариться вместе с Лив, усиливает послевкусие от поцелуя. Конечно, она добилась своего, и мы пытаемся завести ребенка. Но прямо сейчас это никак не тянет на жертву с моей стороны, и я хочу сохранить это тепло и…

– Папа! Ливви! Пора вставать!

Лео врывается в комнату, запрыгивает на середину кровати. И пусть в свои десять лет он достаточно смышленый, в подобные моменты он легко забывает, что может нанести серьезный ущерб нам или каркасу кровати.

– Да, хорошо, Король Лев, хотя вообще-то взрослым иногда позволительно просто так поваляться, – говорит Лив, подмигивая мне. – Папа принесет тебе завтрак, а потом – как насчет пляжа?

Я поднимаю с пола свои боксеры, натягиваю их и веду Лео на кухню. Солнце льется сквозь жалюзийные двери, и я чувствую себя так, словно мы попали в рекламу чего-то полезного, возможно, биойогурта, потому что именно так должны ощущаться лучшие моменты жизни. Я начинаю готовить любимые гренки Лео, которые предпочитал сам, когда был в его возрасте.

Входит Лив в халате, пахнущая гелем для душа: это напоминает мне о нашем первом совместном отпуске, и я уже с нетерпением жду, когда Лео чуть позже днем отправится поиграть, и у нас будет больше времени, чтобы попытаться завести второго ребенка…

В прошлом месяце я для шоу брал интервью о позитиве у одного гуру, и тот сказал: мы часто сознаем, что были счастливы, лишь оглядываясь назад, когда в настоящем что-то идет не так. Часть ключа к удовлетворенности состоит в том, чтобы найти время заметить хорошее и быть благодарным.

Поэтому я говорю про себя: «Это счастье!»

31 июля 2015 года

56. Керри

– Вы действительно считаете, что наши консультации можно закончить?

– А что вы сами думаете, Керри? Это должно быть ваше решение.

Как всегда, Эрл, мой психолог, задает мне самый трудный вопрос. Наши отношения длились в два раза дольше, чем мой брак.

– Меня беспокоит, что вас не будет рядом в качестве моей подстраховки.

– Что я могу сделать такого, чего вы сейчас не можете сделать одна?

Я смотрю в окно, на шелестящие на деревьях листья. Я наблюдаю за ними уже два лета. В первое лето, когда я разваливалась на части, они были размытым зеленым пятном, потому что после нескольких лет, в течение которых я запрещала себе плакать, я никак не могла заставить себя остановиться. Мы говорили о том, какой одинокой я себя чувствовала, как не могла представить, что признаю́сь в этих чувствах кому-либо: ни Тиму, ни Анту, ни даже Ханне из медицинской школы.

К осени листья покраснели, а моя плаксивость превратилась в глубокое уныние. Это случилось, когда – к моему стыду – я отправилась к своему врачу общей практики. Она хотела освободить меня от работы на две недели из-за депрессии, чтобы дать препаратам, которые прописала, шанс подействовать. Мы пошли на компромисс, договорились на семь дней, написав в карте про что-то вирусное. Я не для того надрывалась девять лет, чтобы разрушить свою карьеру из-за сомнений руководства в моем психическом здоровье.

Эрл сказал, такая моя реакция означает, что я все еще нахожусь на стадии торга. Я почитала об этом и узнала о пяти стадиях горевания, и в моем случае это не имело никакого смысла. Разве я что-то потеряла?

К зиме деревья стали голыми, а антидепрессанты держали меня на плаву, пока я не начала понимать. Мы с Эрлом двигались в обратном направлении, прокручивая назад мою жизнь. Я отрицала свои потери: смерть Элейн, моя внематочная беременность, развод. Я даже пыталась избавиться от Керри, заменив ее доктором Грейс.

Ее комплекс спасителя и отказ от нормального общения были моими попытками самосохранения. Но я все еще не понимала, зачем я создала эту новую себя.

Вплоть до этой весны, когда на голых ветвях появились розовые почки, и я, наконец, рассказала о ночи в канун миллениума: о тех восемнадцати минутах, когда в кого-то вливалась жизнь, и о пяти месяцах, меняющих сознание, которые последовали за этим. Эйфория, любовь, отвержение, провал. С тех пор я постоянно прокручивала это в голове. Пока консультации не заставили меня признать: я не в ответе за все, что происходит вокруг. И иногда даже основной закон врача «сперва не навреди» является почти непреодолимой проблемой.

– Керри?

– Простите, я задумалась над вашим вопросом.

– И что?

– Я… – я почти теряю мужество и собираюсь сказать ему, что он мне все еще нужен, но вспоминаю про пациентку в выходные. – В субботу была одна женщина. Моложе меня. Ее сбили, когда она каталась на велосипеде. У нее случилась остановка сердца прямо в машине «Скорой помощи», и мы занялись реанимацией. Долго продолжали, потому что видели, что она здорова, способна выжить. Но безуспешно. Сняв с нее шлем, мы поняли, почему нам не удалось: вся ее голова… что ж, такая травма несовместима с жизнью. Впервые на моей памяти я поняла, что больше ничего не могу сделать. У нас был разбор полетов, и когда я отвела нового члена команды в боковую комнату – это была его первая реанимация, – я обняла его и сказала, что можно поплакать. И я не шутила.

Эрл кивает.

Я ожидаю, что сейчас снова заплачу, но этого не происходит.

– Я готова.

Тим приехал на конференцию: он был гвоздем программы и рассказывал о том, чему развивающиеся страны могут научить нас в области охраны материнства.

Я сомневаюсь, что делегаты узнали бы Тима в человеке, который танцует нон-стоп под Human League.[82] Мы в Pride с парой друзей-врачей из отделения неотложной помощи. Банки N.O.[83] разбросаны, как снаряды, по всему парку, и мне жаль коллег, которым позже придется разбираться с последствиями.

– Эй, основной докладчик! А ты умеешь двигаться, Тим, – говорю я, когда остальные отправляются за добавкой.

Тим улыбается мне:

– Сегодня ты выглядишь по-другому.

Я рада, что он это заметил. В конце концов, он мой самый старый друг.

– Как именно?

– Стала спокойнее. Я волновался за тебя, когда ты впервые прошла квалификацию. Ты была так взвинчена, что я думал, ты сорвешься.

Хм, в каком-то смысле так и случилось.

– Консультации помогли?

– Определенно. Моя единственная проблема на данный момент – это желание сбежать из отделения интенсивной терапии. Это смертельно опасное сочетание скучного и пугающего.

Тим смеется.

– Я хотел сказать, что нашел для тебя идеальную специальность.

– Со мной все будет в порядке, как только я вернусь к кровотечениям и запекшейся крови в отделении неотложной помощи.

– Что, если у тебя будут кровотечения, запекшаяся кровь и вертолеты?

– Нет, я рассматривала санитарную авиацию много лет назад, для этого нужно быть седым старым консультантом или армейским медиком.

Он качает головой:

– Все изменилось. Видишь ли, я все еще выписываю журнал BMJ и видел там статью о том, что доклиническая неотложная медицинская помощь становится самостоятельной специальностью. Адреналин, нулевая иерархия. Никаких долгосрочных отношений с пациентами. Работа твоей мечты.

Я забиваю это в поисковик на своем телефоне. Тим прав. Пока я читаю, какие требования предъявляются соискателям, в моей голове уже вовсю крутятся мысли о том, над чем мне придется поработать, чтобы моя заявка выделялась: моя выносливость и сила, мое портфолио, моя приверженность специальности.

Каждый год доступно всего несколько мест, а я не могу поставить плюсики во всех графах.

Пока.

Несмотря на то, что новая «доктор Грейс» более чувствительна, она все еще кровожадна. Как только я вернусь домой, я начну составлять список того, что я должна сделать, чтобы стать неизбежным кандидатом.

Марека я встречаю на вечеринке команды – это то, что меня никогда не интересовало до консультаций. Вокруг лес, расцвеченный световым и звуковым шоу, очень по-брайтонски. Инсталляции спрятаны среди деревьев – гигантские птицы с неземными голосами, арфа, которая играет сама по себе, за струны щиплют невидимые пальцы.

– Кому-то нравится Грейси… – говорит одна из F1 певучим голосом, достаточно громким, чтобы его было слышно аж от самой больницы.

– Чушь собачья.

Но я поднимаю глаза и… возможно, она права. Этот парень пристально смотрит на меня, и я не думаю, что он бывший пациент, которого я неправильно зашила.

Мужчина слишком красив для меня, напоминает Эдварда из «Сумерек», высокий, с очень темными волосами и такой бледной кожей в голубом свете, что я бы сделала флюорографию, чтобы исключить туберкулез, если бы он просто зашел в отделение.

Он подходит прежде, чем я успеваю спрятаться за экспонатом.

– Тебе нравится шоу?

– Это весело, – отвечаю я. – А тебе?

– Весело. Да. Я думаю, было бы еще веселее, если бы я мог пройтись с тобой. Я Марек.

Я собираюсь сказать ему, что я Грейс, – в конце концов, я здесь с коллегами. Но вместо этого я ловлю себя на том, что говорю:

– Керри. Да, можешь составить мне компанию.

Пока мы гуляем по полянам, он рассказывает, что он поляк и на неделю приехал в Брайтон в поисках жилья, прежде чем занять должность на кафедре археологии в университете.

– Надолго?

– Только один год.

Я чувствую облегчение. Что бы это ни было – а я уже кое-что чувствую, – от работы это меня не отвлечет. Я представляю, как Эрл откидывается на спинку своего консультационного кресла из IKEA и грозит мне пальцем. Я смеюсь.

– Что смешного?

– На самом деле я подумала, что было бы идеально, если бы ты пробыл здесь всего год, потому что тогда наши отношения не могут стать серьезными… – я хохочу. – Я просто смеюсь над собой, ведь мы еще даже не поцеловались.

Марек выглядит серьезным.

– Это я могу исправить немедленно.

Он наклоняется, и мы целуемся на краю волшебного пруда, где принцессы-лягушки танцуют на воде, а музыка создается ветряными колокольчиками, а значит, одна и та же мелодия никогда не прозвучит дважды.

Я забываю своих коллег в лесу и спрашиваю, где он остановится сегодня вечером, и, когда он говорит мне название отеля, предлагаю присоединиться к нему.

– Слишком быстро, Керри. Как археолог, я считаю, что для развития всего лучшего требуется время.

Я расслабляюсь в самых легких отношениях, которые у меня когда-либо были.

Мы делаем то, что я раньше делала с Тимом, то, для чего я была слишком молода в двадцать, а сейчас, когда мне тридцать три, мне это нравится. На званых обедах Марек очаровывает мою сестру и ее мужа и шутит с Антом и его женой. Он играет со всеми детьми, но потом мы с ним соглашаемся, что вернуть их обратно – это облегчение.

Он регулярно выезжает на места раскопок, но предвкушение – это часть удовольствия. Ожидание означает, что я позволяю себе лечь в постель с ощущением, которого не было с весны 2000 года. Тогда я была дикой и открытой, потому что не знала, что мне когда-нибудь причинят такую жестокую боль, как это сделал Джоэл.

Время – это скрытый элемент, который заставляет работать мои отношения с Мареком. Есть две точки отсчета, каждая из которых подводит черту. Я начинаю свое обучение в PHEM[84] в августе, а он следующей весной возвращается в Польшу. Всякий раз, когда мы встречаемся, мы знаем, что это не навсегда.

Ничто – даже монеты и посуда, которые раскапывает Марек – не сохраняется вечно.

6 июля 2017 года

57. Джоэл

Она приходит из ниоткуда.

Боль такая мгновенная и острая, что я вскрикиваю, зажмуривая глаза, чтобы отгородиться от всего остального. Такое чувство, словно в мою грудь воткнули нож.

Однако мы на пляже – наблюдаем, как серферы, гребцы и пловцы, одетые, как викинги, носятся вокруг старого пирса.

Это слишком прекрасный день, чтобы умереть.

– Лив! Я падаю…

Ее руки хватают меня, и я открываю глаза, когда она ведет меня к скамейке. Гравитация неумолимо тянет меня вниз, а Лив недостаточно сильна, чтобы остановить это.

Боль все еще здесь.

Удар моего дефибриллятора?

Нет. Он кажется жестоким, но это всегда заканчивается в одно мгновение. А сейчас ужасная колющая боль и, кажется, она усиливается.

Инстинктивно я стараюсь дышать не слишком глубоко, и агония немного ослабевает. Лео, застыв, смотрит на меня, и ужас в его глазах невыносим.

– Лео, все нормально. Возьми меня за руку.

Он берет мою ладонь, и я чувствую, насколько теплая у него кожа по сравнению с моей, я обливаюсь потом, и, хотя я борюсь с этим, мои глаза снова закрываются, пока где-то далеко-далеко Лив кричит в мобильный:

– «Скорая»! Мне нужна «Скорая»! Я думаю, у него остановка сердца…

Я даже не могу считать это одной из своих смертей, потому что, хотя случившееся опасно для жизни, мое сердце на самом деле не остановилось.

– Ну что ж, похоже, произошла перфорация мышцы вашего сердца одним из электродов ИКД, и это действительно нужно исправить сейчас, прежде чем проблема усугубится.

– Перфорация?! Как это могло случиться? – Лив находится в режиме терьера. Как будто бедный младший врач несет личную ответственность за произошедшее!

– Лив, мы можем обсудить все это позже, хорошо? – голос звучит жалко, хотя я пытаюсь улыбнуться ради Лео. Мои родители возвращаются со встречи с друзьями в Лондоне, чтобы забрать его, но я знаю, что чем дольше он будет видеть меня в таком состоянии, тем хуже будет для нас обоих.

Я подзываю его к себе. Его костюм Фреда Флинтстоуна – единственное, что сейчас способно заставить меня улыбнуться.[85]

– Лео, приятель, все будет хорошо. Просто немного проводов согнулось не в ту сторону, верно, доктор?

Доктор неуверенно кивает.

– Это немного серьезнее, чем…

Я бросаю на него предупреждающий взгляд. «Пойми намек!»

– Лео, не могли бы вы с Лив найти больничный магазин и купить мне плитку шоколада на потом?

– Батончик Lion!

– Да, по одному на каждого из нас. И еще один для доктора. Но сначала быстро поцелуй меня.

Когда он наклоняется, я хочу затащить его к себе на каталку и держать его до последнего момента, пока мне не наденут на лицо маску. Но я не настолько эгоистичен.

– Люблю тебя, Лео.

– Я тоже тебя люблю, папочка.

Лив тоже наклоняется, чтобы поцеловать меня.

– Доверяю тебе испортить нашу первую за несколько недель свободную субботу. Безобразник.

Мне хотелось бы думать, что она говорит это с любовью. Но, если честно, в ее голосе есть крохотная нотка раздражения.

Она берет моего сына за руку, и они исчезают, возвращаясь в нормальный мир, скрытый за занавесом.

– Мы отвезем вас в операционную, как только хирург вернется с гольфа. У вас будет вип-обслуживание, мы не должны быть замешаны в убийстве одной из звезд «Больницы Live».

Впервые за несколько часов я остаюсь один, если не считать мониторов. В их гуле я стараюсь разобрать звуки моего собственного монитора. Керри сказала бы мне правду. Может быть, она где-то здесь, в больнице?

Что, если со мной что-то случится во время операции? Что, если сейчас это мой последний шанс признаться ей, что я чувствую?

Только это было бы несправедливо. У меня есть Лео и Лив, которые ежедневно напоминают мне, ради чего я должен жить. Этого достаточно.

Я пройду через эту операцию ради них. А когда проснусь, позабочусь о том, чтобы ни на минуту не забывать, насколько мне повезло.

1 августа 2017 года

58. Керри

Я бы никогда никому в этом не призналась, но через несколько часов после начала занятий я испытываю своего рода умиротворение. Хотя скорее это безумие. Наши преподаватели даже не закончили излагать учебную программу.

– Мы стремимся сделать вас компетентными, чтобы вы могли справиться со всем, что может на вас свалиться. Но даже если вы будете делать это в течение десяти, двадцати лет, все равно однажды на горизонте возникнет пациент или сценарий, из-за которого вы почувствуете себя совершенно неподготовленным, или испугаетесь, или потеряете контроль. Причина, по которой вы, ребята, участвуете в программе, заключается в следующем: мы считаем, что вы можете справиться с этим чувством. На поле есть только ты и команда. Если мы сделали правильный выбор, вы скоро узнаете, что Управление чрезвычайными ситуациями предлагает самый крутой кайф на свете.

Это звучит так правдиво, что мне хочется вскочить со своего пластикового стула и завопить, как это делают новобранцы культов на массовых собраниях. Мне удается сдержаться, хотя и с трудом, и я просто улыбаюсь, как ребенок, впитывая каждое слово.

Это мои люди. Это то место, где я должна быть.

Через месяц нас отправляют обратно на базы санитарной авиации, куда мы прикомандированы. Поначалу я просто путешествую вместе с экипажами, ощущая себя балластом, потому что мне не поручают ничего, кроме самых элементарных задач.

Потом я завожу дружбу с пилотами и получаю возможность поговорить с ними об аэродинамике и помурлыкать над приборами управления.

Затем своей готовностью убрать мусор и кое-что похуже, заполняющее вертолет после того, как мы передаем пациента, я завоевываю расположение парамедиков. Кроме того, они быстро понимают, что я могу вводить катетеры-канюли или интубировать с закрытыми глазами.

Гвен – консультант – самый крепкий орешек, который нужно расколоть, но все же она далеко не так страшна, как среднестатистический заведующий отделением. К тому же она потрясающая. Если я когда-нибудь стану хотя бы наполовину таким же хорошим врачом, как она, я буду счастлива.

Жизнь на базе – это быть наготове, как будто мы взрослые девушки-скауты или курсанты «Скорой помощи Святого Иоанна»: складируем, пополняем запасы, считаем, ждем. Но как только звонит красный телефон, происходит мгновенная перемена. Первые несколько раз, когда это случалось, моя реакция была чисто физической: по коже бегут мурашки, во рту пересыхает, легкая тахикардия. Мое тело готовится к неизвестности, и мы загружаемся в вертолет.

– ДТП, Доркинг Байпасс. Один тягач, три легковых автомобиля.

По дороге я всегда стараюсь составить свою собственную картину того, с чем мы столкнемся. По мере приближения к месту аварии пилот преодолевает опасности, связанные с силовыми кабелями и рядами домов, чтобы приземлиться на поле.

Гвен высаживается с Ларсом, ее любимым парамедиком, и я выпрыгиваю за ними. Мой инстинкт – сначала бежать, а потом думать, – вероятно, является моей самой большой слабостью, но я пытаюсь учиться у Гвен, пока она сдержанно оценивает ситуацию, устанавливает, кто главный.

– Привет, что у нас? – спрашивает она пожарного.

– Легковушка против грузовика. Пара других машин оттормозились позади. Ехавшим в «пунто» пришлось совсем туго. Две женщины, пассажирка выглядит хуже, и она беременна.

Я провела четыре года, разбираясь с последствиями подобных несчастных случаев в больничных условиях – Давид против Голиафа. Но по мере того, как мы приближаемся к месту, кажется чудом, что среди искореженных останков маленького синего хэтчбека что-то могло уцелеть.

Живот пассажирки и подушка безопасности имеют одинаковую мягкую округлость, но все остальное жесткое и острое, углы автомобиля хаотичны.

Гвен наклоняется к ней.

– Все хорошо, милая, меня зовут Гвен, я врач, мы очень скоро заберем тебя отсюда и отправим в больницу. Где у тебя болит?

Пока она работает, я пытаюсь самостоятельно оценить ситуацию, и вскоре Гвен поворачивается ко мне.

– Итак, доктор, что бы вы теперь сделали?

– Женщина выглядит нормально, но, когда пожарная служба начнет резать металл, нам нужно следить, чтобы у нее не началось кровотечение. И ей нужно обезболивание. Думаю, кет. Это нормально при беременности.

– Так не стой без дела, иди и принеси то, что нам нужно.

Гвен и я работаем вместе, вводим кетамин, в то время как пожарная служба начинает вскрывать машину, срезая крышу и откатывая приборную панель. Этого достаточно, чтобы наша пациентка перестала беспокоиться о боли. Вместо этого она радостно лепечет и убеждает Гвен, что действительно, действительно любит ее.

Проходит больше часа, прежде чем ее отправляют в травматологический центр, и рядом Гвен, готовая вмешаться, если женщине в пути понадобится лечение. Я лечу обратно на базу с Ларсом и Кэрротом, нашим пилотом. Когда мы взлетаем, место происшествия снова превращается в образцовую деревню, где спокойно живут люди.

– Хорошая работа, Грейслендс, – говорит Ларс. – Она потеплела к тебе.

– Я не вижу особых признаков этого.

Вернувшись, Гвен спрашивает меня, могу ли я остаться после смены. Мы едва помещаемся в крошечном административном кабинете: санитарная авиация – благотворительная организация, поэтому помещения еще более убогие, чем в Национальной службе здравоохранения.

– Итак, Грейс. Боевое крещение, верно?

– Это непросто, но мне нравится каждая минута…

Она смеется, и ее лицо смягчается.

– Это не собеседование.

– Тогда в чем же дело?

– Это… небольшое извинение. Очевидно, я была довольно строга с тобой.

Я смотрю на нее, искренне не находя слов.

– Ларс отметил, что большинство наших медиков к тому времени, когда они приходят к нам, становятся консультантами, так что неудивительно, что ты еще не так компетентна. Но на самом деле недостаток опыта ты с лихвой восполняешь энтузиазмом. Временами слишком много энтузиазма, так что следи за своей склонностью торопиться. А в целом ты мне нравишься.

– Правда? Я думала, вы пригласили меня сюда, чтобы сказать, что я должна вернуться к больничной медицине.

Гвен смотрит поверх очков.

– Я так не считаю, дорогая. На твое обучение потратили целое состояние, и мне приятно иметь рядом еще одну женщину, особенно компетентную. Но не это моя главная забота.

– О?

– Мне нужно, чтобы ты ускорилась. Докажи, что способна справиться с этой работой и, в частности, прикрыть мои смены в декабре. Потому что в противном случае мне придется отменить свой праздничный поход по Мьянме, а это меня очень разозлит.

Так что в декабре начинается настоящее боевое крещение.

Я узнаю́ больше, чем за предыдущие четыре года. У меня все получается. И со мной все будет очень, очень хорошо.

Марек собирается домой на Рождество, поэтому двадцать четвертого первым делом, прежде чем начнется моя смена, я везу его в аэропорт Гатвик.

Мы находимся в зоне высадки, а охранники наблюдают за нами, пытаясь понять, не замышляем ли мы что-нибудь более зловещее, чем прощание. Марек очень красив в своем костюме, надетом специально, чтобы порадовать мать, которая будет его встречать.

– Они будут так недовольны, что я не взял тебя с собой в качестве рождественского подарка…

Я познакомилась с родителями Марека, когда мы ездили в Варшаву в октябре. Они были добры, но явно не знали, как быть со мной или с нашими страстными, но несерьезными отношениями.

Они не единственные. Я действительно забочусь о нем, но я бы предпочла свою карьеру нашим отношениям. Думаю, что он так же относится к своим раскопкам.

– Польское Рождество… звучит чудесно.

– Ничего, в следующем году, – бросает он. Это оговорка или проверка? Мы не загадываем дальше, чем на месяц или два вперед. Мы никогда не делали это официальным правилом, просто так сложились обстоятельства.

Я на мгновение позволила мысли о следующем годе укорениться. У Марека есть варианты остаться в университете подольше. Единственное, что не подлежит обсуждению – это мое обучение.

Охранник стучит в мое окно.

– Стоянка запрещена, – говорит он, когда я опускаю стекло.

Марек наклоняется, чтобы поцеловать меня. Когда он отстраняется, я замираю, хотя и не могу объяснить почему.

– Эй, – зовет меня Марек. – Ты в порядке?

– Да, – мямлю я, хотя в данный момент я этого не чувствую. Я не суеверна, но у меня вдруг возникает страх, что мы больше никогда не увидимся.

Я стряхиваю это с себя. Я устала, вот и все.

– Скоро вернусь, zabko, – «мой маленький лягушонок». – Уже скучаю по тебе!

– Держу пари, ты говоришь это всем девушкам.

На базе царит праздничная атмосфера: я принесла несколько домашних пирогов с мясом, и утром нам звонят только один раз – проститутка из Даунса. Мы доставляем ее в больницу по воздуху, потому что в канун Рождества движение «Скорой помощи» заняло бы в три раза больше времени.

Сумерки наступают незадолго до четырех, и мы все надеемся, что больше вызовов не последует. Гораздо труднее ориентироваться и приземляться в темноте, а сегодня дождь не прекращается.

Когда звонит красный телефон, я замираю, внезапно убеждаясь, что даже одна-единственная мысль может материализовать проблемы.

– Крушение поезда недалеко от Хейвордс-Хит, – Стейси, наш диспетчер, повторяет детали. Температура в помещении, кажется, упала на десять градусов.

– Я думал, эти чертовы поезда уже перестали ходить, – шепчет Ларс. – Жду координаты.

Мы с Кэрротом уже в вертолете, в наушниках, поскольку начинает поступать все больше информации. Четыре вагона лондонского поезда сошли с рельсов в двадцати милях к северу от Брайтона.

– Это серьезно, – бормочет Кэррот.

Справлюсь ли я?

– Ты сможешь, – произносит он, отвечая на мой невысказанный вопрос.

Ларс забирается на переднее сиденье, надевает наушники, и Кэррот готовится к взлету.

– Они изо всех сил стараются добраться туда. Однако, возможно, мы будем первыми, – он оборачивается. – Обсуди все со мной, Грейслендс.

– Первичная оценка, сортировочное сито. CABCDE.[86] Мы никого не лечим, пока не убедимся, что место происшествия безопасно и все осмотрены.

– Бывает чертовски трудно не броситься на помощь, Грейс. Но придерживайся этого правила. Это действительно единственный способ сохранить контроль над крупным инцидентом.

С воздуха земля выглядит такой рождественской: желтые гирлянды буйно перекрещиваются, машины на автостраде и магистралях – точно сказочные огни, размытые проливным дождем. Кэррот летит по приборам, но, когда мы подходим ближе, становится видно крошечное скопление синих огоньков.

Мне кажется, на месте происшествия недостаточно людей.

Ларс и Кэррот обсуждают самое безопасное место для посадки, поэтому я пытаюсь сосредоточиться и разобраться в том, что вижу. Что бы ни заставило поезд сойти с рельсов, это произошло в наихудшем из возможных мест, на границе с сельхозугодьями и какой-то канавой или ручьем. Два задних вагона выглядят лишь слегка поврежденными, как будто они побаловали себя небольшим количеством глинтвейна, и я вижу там движение – ходячие раненые. Но два передних вагона свисают с откосов, скрученные, как детский игрушечный поезд.

Дождь все еще льет, и большинство чрезвычайных служб – две пожарные машины, три машины «Скорой помощи», – похоже, застряли на другом конце поля.

Мы, без сомнения, ближе всего.

Кэррот приземляется, и мы с Ларсом готовимся к высадке.

– Будем держаться вместе, хорошо, Грейслендс?

Адреналин смывает прочь мои нервы. Десятки, может быть, сотни людей нуждаются во мне. Я готовилась к этому моменту в течение одиннадцати лет.

Возможно, даже всю свою жизнь.

24 декабря 2017 года

59. Джоэл

Мы у моих родителей на одной из маминых показательных вечеринок. В день своего рождения Лео собирается устроить для своих друзей в папином просмотровом зале показ «Последних джедаев». Ирландская группа, которую наняла мама, готовится начать выступление для тех, кто постарше.

Я так устал, что хочу уйти в свою берлогу – один – и проспать до 2018 года.

– Все в порядке? – спрашивает Лив, протягивая мне стакан газированного виноградного сока.

– Да. Хотя не думаю, что это случилось в последний раз.

Она натянуто улыбается. Она не прирожденная медсестра, и это все объясняет. Хотя я мог бы возразить, что, учитывая то, как мы познакомились, она знала, на что подписывается.

Тем не менее, даже я был удивлен тем, сколько времени мне потребовалось, чтобы восстановить свои силы. Первая перфорация сбила меня с ног на шесть часов, затем был еще один эксцесс в Ночь костров[87]. Наверное, мне не следовало идти на парад Сожжения часов[88] в честь зимнего солнцестояния, но Лео собственноручно сделал фонарь в форме звезды, и я не хотел это пропустить…

Теперь у меня кашель, который я пытаюсь подавить, потому что боюсь снова выбить один из моих электродов.

Группа начинает с Fairy-Tale of New York[89]. Они хриплые и громкие, но все равно мы все слышим, как звонит телефон Лив.

Она выходит из комнаты, чтобы ответить на звонок, что выводит меня из себя. Сегодня канун Рождества! Четвертый канал или кто бы это ни был, конечно, может подождать!

Она возвращается с широко раскрытыми глазами и пылающими щеками, и я мгновенно чувствую себя виноватым.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Ее отец старше моего, и летом он упал, что чуть было не прикончило его. Мы живем в страхе перед еще одним подобным телефонным звонком, и я уже мысленно готовлюсь к поездке в Херефорд.

– Произошла авария, – произносит она.

– Черт. С ним все в порядке?

Она качает головой.

– Это не папа. Это было пожарное управление. Крушение поезда в Хейвордс-Хит. Серьезный инцидент. Несколько человек погибли.

Выходит, выражение ее лица было вызвано не шоком, а предвкушением.

Ей не нужно говорить мне, что она собирается делать, – я и так знаю, что она не может не поехать. Она получила премию BAFTA за первый сезон документального фильма «Сквозь огонь», который она спродюсировала для Четвертого канала, а съемки второго сезона только начались. Это крушение может стать сюжетом целой серии, и тот факт, что сегодня канун Рождества, не имеет никакого значения.

Лив уже направляется к двери.

– Ты извинишься за меня перед своими родителями?

– Не переживай, уж они-то знают про рейтинги все.

– Пока! – она уже в рабочем режиме. – Не представляю, как, черт возьми, мне связаться с кем-нибудь еще сегодня вечером?

– Я мог бы поехать с тобой, чтобы выставить звук.

Я говорю это, не задумываясь, но как только слова произнесены, я понимаю, что это правильно. Лео окружен своими товарищами. Он популярный ребенок, спокойный и веселый, а щедрость его бабушки и дедушки означает, что сейчас они все уплетают угощения. Он и не заметит, если мы оба уйдем. Может быть, это то, что нужно нам с Лив, чтобы стать ближе.

– Уверен? – она указывает на мою грудь. – Ты только что сказал, что устал и…

– Адреналин начинает действовать.

Она улыбается, и на этот раз улыбка искренняя.

– Черт возьми, да! Буду очень признательна.

Я веду машину, пока она вызывает подкрепление. Члены ее команды разъехались по всем уголкам Британских островов, чтобы воссоединиться с семьями. Три местных фрилансера, которых она иногда использует, находятся на одной и той же вечеринке в Брайтоне, слишком пьяные, чтобы вести машину.

Она дозванивается до одной съемочной группы из Лондона, но, закончив разговор, разводит руками:

– Не думаю, что они успеют раньше десяти. Похоже, только ты и я, Джоэл, совсем как в старые добрые времена.

Можем ли мы воскресить те «старые добрые времена», когда были рядом двадцать четыре на семь и не могли насытиться друг другом? Теперь мы больше не работаем в паре и, даже будучи вместе дома, сосредоточены, кажется, лишь на том, чтобы Лео был счастлив. Что угодно, только не признавать, в какой неразберихе мы живем.

Это была не только перфорация сердца. Два года попыток завести ребенка стали бы испытанием для любой пары, но мой отказ пойти на ЭКО привел к расколу. Прежде чем я снова заболел, мы собирались расстаться, и у меня такое чувство, что Лив только и ждет, пока я полностью восстановлюсь, прежде чем бросить меня навсегда.

Теперь я веду машину в тишине, пока она, держа камеру на коленях, готовит ее к ночной съемке. Спутниковый навигатор помогает объехать очереди на автостраде и доставляет нас на место менее чем за сорок минут.

Лив обычно невозмутима, но, когда мы подъезжаем, даже она теряет дар речи от количества машин и персонала «Скорой помощи». Поле уже превратилось в топкое месиво, по которому прошли толпы людей, и для меня утомительно просто следовать за ней к ближайшей пожарной машине. Она пытается найти одну из команд, которую снимала в фильме «Сквозь огонь».

– Они у трассы, – сообщает она. – Послушай, это будет жутко. Тебе не обязательно туда идти.

– Ты думаешь, я не справлюсь с этим?

Лив вздыхает:

– Дело не в том, какой ты мачо, Джоэл. Ты был болен. И даже если ты сможешь справиться с этим физически, последнее, что тебе нужно – это еще один повод для кошмаров.

– С чего ты взяла, что мне снятся кошмары?

– Сейчас не время… – она уже спешит за своей историей.

А они мне действительно снятся. Они начались до того, как на меня возложили родительскую ответственность за Лео, и в основном вращаются вокруг него. Но я никогда не говорил Лив. Видела ли она, как я мечусь в постели? Это еще одна вещь, которую мы не можем обсудить?

Она оглядывается.

Я следую за ней, поскольку, что бы ни случилось в будущем, сейчас я ей нужен.

Я провел много времени на съемках в больницах, но никогда раньше не был на месте серьезного происшествия. Это Лив у нас жаждет драмы, а это значит, что я стараюсь брать такую работу, которая позволяет мне быть рядом с Лео, хотя он становится все более и более независимым. Я веду студийные шоу и научные программы с вполне предсказуемым расписанием. У Лив же всегда упакована сумка на случай ночного вызова, и паспорт постоянно в кармане.

Сцена внезапно становится чрезвычайно многолюдной, несмотря на удаленность поля. Парамедики, полиция и пожарные двигаются быстро и целенаправленно, но ходячие раненые стоят в растерянности или идут очень медленно. Некоторые одеты в зимние пальто, но на большинстве нет верхней одежды, словно их забросили сюда из офиса или с кухни.

Я начинаю замечать их травмы: девушка в вечернем платье с загнутым назад запястьем. Мужчина сидит на походном стуле, и в тусклом свете мне кажется, что на нем странные носки, пока я не осознаю́, что зеленый – это носок, а красный – его босая нога, залитая кровью…

Как Лив продолжает снимать, я не представляю. Я, по крайней мере, могу отвести взгляд, когда мне это нужно, в то время как она должна сосредоточиться на пожилом пострадавшем, пока члены пожарной команды разрезают покореженный металл вокруг него.

Я восхищаюсь ею, и все же… Жертвы оказались не в том месте и не в то время. У аварийного персонала есть своя работа. Но мы-то? Что мы здесь делаем, в самом-то деле?

Хорошо, в беседах со спонсорами я сам использовал аргументы: познание, разрушение мифов и, самое главное, возможность рассказать важную историю. Но где заканчивается познание и начинается вуайеризм?

Может быть, я ощущаю себя еще более неуютно из-за разбросанных повсюду ярко упакованных рождественских подарков или праздничной бутылки шампанского, из которой на пол вагона вытекает пенящаяся жидкость. Но я чувствую, что сегодня Лив переходит черту.

Пожилого мужчину вытаскивают, как только пространство становится достаточно большим для доступа (он говорил еще пару минут назад, но теперь, похоже, замолчал).

Когда мы следуем за ними к машине «Скорой помощи», я оборачиваюсь. Вагон разрезан посередине, как рыба, разделанная на филе.

60. Керри

Я вижу Джоэла раньше, чем он замечает меня.

Я только что вернулась после сопровождения пострадавшего с катастрофическим кровотечением. Мы отвезли его не в Брайтон, а в Сент-Джорджес. Теперь место происшествия кажется немного более упорядоченным, чем в тот момент, когда мы только прибыли.

Сотни людей находятся здесь с одной целью: сохранить жизни. Посреди целого моря боли эта мысль придает мне энергии.

И в таком месте я вижу Джоэла. На нем наушники, похожие на те, что мы надеваем в вертолете, но его подключены к микрофону, смехотворно большой штуке, покрытой мехом. Он следует за женщиной с камерой, снимающей пациента, которого извлекает пожарная команда.

Мне хочется подойти к нему и спросить, какого хрена, по его мнению, он делает, мешая спасателям, снимая людей, которые не в состоянии дать на это согласие?

Нет, это пустая трата энергии, как бы мне ни было противно. Я отворачиваюсь и направляюсь обратно ко второму вагону. Кэррот должен взлететь, чтобы вернуться на базу, потому что его время полета строго регламентировано, но мы с Ларсом остаемся. Мы не можем уйти.

Слава богу, звуки вокруг изменились. Вместо стонов и криков на поле – гудение генераторов, двигателей и средств связи. Не хаос и не порядок, но системы приспосабливаются к масштабам этой конкретной катастрофы.

Я никогда не мечтала поиграть в Бога, но сегодня у меня нет выбора.

Все P1[90] уже перевезены, так что мы с Ларсом собираемся направиться туда, где оказывают помощь ходячим раненым. Региональные травматологические центры закрыты для всех, кроме самых тяжелых случаев, поэтому помощь людям здесь, на местах, будет означать, что меньшему количеству пациентов доведется попытать счастья в стационарных клиниках. Кроме того, нам нужно наблюдать за P3[91], дабы убедиться, что ничего серьезного не было упущено.

Некий звук почти не слышен на фоне других шумов. Или мне показалось?

Вероятно, это сельское животное. Блеяние овцы, на территорию которой вторглись. После того, что я здесь видела, я не удивлюсь, если моя повышенная бдительность заставляет меня слышать опасность там, где ее нет.

Однако это происходит снова.

Это человек? Телефон или музыкальный плеер, выброшенный пассажиром?

Я удаляюсь от поезда и от прожекторов, которые определяют зону поражения. Я уже собираюсь повернуть назад, когда слышу то, что определенно является голосом.

– Бабушка? Мамочка?

Я останавливаюсь, пытаясь определить источник звука. Осторожно пробираюсь к ручью (сейчас он больше похож на реку), бегущему вдоль железнодорожной линии.

– Эй? – кричу я. – Там внизу кто-нибудь есть?

– Я хочу к маме!

Мой налобный фонарь светит в лицо маленькой девочке. Пять или шесть лет, нигде, насколько я вижу, нет кровотечения, но очень бледная.

Теперь она начинает рыдать по-настоящему.

– Ладно, милая, не плачь. Я здесь, – я двигаюсь к ней. Увидев меня, она успокоится, к тому же я могу провести быструю визуальную оценку, прежде чем вызвать по рации помощь. – Мы скоро тебе вытащ…

Моя нога теряет контакт с землей.

Я падаю…

Группируюсь.

Сначала ударяется о мокрую землю мое плечо, и, когда я приземляюсь целиком, раскаленная добела боль пронзает меня.

Я по пояс в ледяной воде. При попытке подвигать рукой мои глаза наполняются слезами. Перелом и вывих.

Я шарю здоровой рукой в воде, чтобы вытащить рацию. Дисплей погас. Этого не может быть! Они должны быть водонепроницаемыми! Неужели она повредилась при падении?

Несколько секунд я жду, когда загорится индикатор: красный, оранжевый, зеленый – хоть какой-нибудь. Но нет. Ни малейшей реакции.

Думай! Первое, что мне нужно сделать – это добраться до девочки. Кто-нибудь там, наверху, наверняка будет ее искать. Нас.

Мой налобный фонарь не дает мне никакого реального представления о том, как далеко она находится, и моя бесполезная рука начинает мешать моему продвижению, поэтому я заставляю себя попытаться вправить плечо. Темная боль захлестывает меня, и я невольно вою.

Девочка хнычет. По крайней мере становится ясно, что она близко.

– Ш-ш-ш, все в порядке. Я здесь. Скажи мне, что ты делала сегодня? – я начинаю двигаться на ее голос и осознаю́, что у меня также болит лодыжка.

– Мы ездили… по магазинам…

Мне не нравится звук ее дыхания.

– Прелестно. Я уже рядом, просто эта грязь такая вязкая… Скажи мне, как тебя зовут, милая?

– Эмили Фиби… – громкий вдох и резкий вскрик.

– А где ты живешь, Эмили?

Она пытается сообщить мне свой полный адрес, но я не улавливаю всех слов. Я уже близко, кусаю губы, пока пробираюсь.

– Видишь, я рядом, Эмили. Давай возьмемся за руки, держу пари, тебе холодно.

Когда она кладет свою руку в мою, я проверяю ее лучевой пульс. Учащен, хотя кожа холодная и липкая. Это от воды или от чего-то более серьезного?

Я хочу посадить ее к себе на колени, чтобы согреть, но сначала пытаюсь разобраться с CABCDE. Трудно наклонить налобный фонарь настолько, чтобы хорошо все разглядеть, поэтому мои уши и осязание должны заменить мои глаза. Даже в свободное от работы время я автоматически оцениваю каждого, кого встречаю в очередях или в пабе: глаза, цвет лица, походка – все это может многое мне сказать. Но сейчас я буквально нахожусь в неведении.

Насколько я могу судить, никакого катастрофического внешнего кровотечения нет… но, когда я касаюсь ее живота, Эмили кричит.

– Эмили, где у тебя болит? Покажи мне своей ладошкой.

Я держу ее руку, которой она водит по своему телу: левая лодыжка, левое бедро…

– Здесь больнее всего, – бормочет она, и ее ладонь сжимается под моей над нижним ребром, слева.

Гиповолемический шок от разрыва селезенки? Я вряд ли смогу работать в канаве. Все, что я могу сделать – это попытаться сохранить ей жизнь, пока кто-нибудь не придет.

– Я собираюсь обнять тебя, чтобы как следует к тебе прижаться, хорошо, Эмили? Нам будет приятно и тепло, – у меня болит плечо, но она молчит, так что, думаю, я не причиняю ей дополнительных страданий. – Что случилось, Эмили?

– Поезд… зашатался… я и бабушка… мы выбрались, но… – она вновь начинает плакать.

– Что «но»?

– Она пропала… а я увидела здесь лошадей… я… поскользнулась.

– Как давно это было?

Она не отвечает.

– Не засыпай, Эмили. Как ты думаешь, сколько времени прошло с тех пор, как ты упала?

– Не знаю… – она снова хнычет. А мне бы не хотелось, чтобы она тратила энергию впустую.

– Какие песни ты знаешь, Эмили?

Она произносит несколько названий, которые мне ни о чем не говорят. Мой интерес к музыке закончился в тот год, когда я поступила в медицинскую школу. Я пытаюсь вспомнить песни, которые нравятся детям Мэрилин, и, когда представляю Аву, меня охватывает страх, такой же леденящий, как вода.

Не будь дурой, говорю я себе. Конечно, ты увидишь их снова. Возможно, с работы тебя попрут, потому что ты оказалась такой безответственной гребаной идиоткой, но сейчас ты справишься, и Эмили тоже.

– А как насчет Happy? – предлагаю я. Эмили начинает напевать. Я присоединяюсь к ней так громко, как только могу, чтобы мой голос был слышен за пределами канавы.

Кто-то должен нас услышать.

У нас закончились песни.

– Давай начнем с самого начала.

Но Эмили дышит с трудом, и ей явно становится все холоднее.

– Где… мама?

– Она скоро будет здесь. Мы просто должны еще немного оставаться храбрыми.

Она в который раз принимается плакать, а это последнее, чего я хочу.

– Как насчет того, чтобы я научила тебя петь еще одну песенку? Для бабушки.

– Хорошая песня? – спрашивает она сквозь слезы.

По правде говоря, я не имела в виду какую-то конкретную песню, но она приходит мне в голову в мгновение ока. Песня, которая проникла в меня, как брайтонский рок, песня, которую мы с Тимом выучили много лет назад на занятиях «Скорой помощи Святого Иоанна»: песня с идеальным ритмом для проведения сердечно-легочной реанимации.

– Ты знаешь про Слониху Нелли?

– Нет…

– Твоя бабушка точно ее знает. Это о слоне, который сбегает.

– Откуда?

– Из цирка.

– Африканский… или индийский?

– Не знаю. Какие тебе больше нравятся?

– Африканские. У них уши больше.

– Ладно, допустим, она из африканских. Научить тебя словам?

Эмили не отвечает, но я все равно начинаю петь.

– Слониха Нелли упаковала свой хобот…

61. Джоэл

– Я больше не могу это делать, Лив.

Я ждал, пока не почувствую, что у нее достаточно материала для полного и последовательного освещения катастрофы, которую мы наблюдали.

– Тебя что-то беспокоит?

Больше, чем она думает. И то, кто же она такая, беспокоит меня ровно столько же, сколько и собственное здоровье в данный момент.

– Я думаю, мне нужно немного посидеть в машине. Твой фрилансер сейчас уже, наверное, близко.

– Мне пойти с тобой? – предлагает она, потому что чувствует, что должна, и я мотаю головой:

– Со мной все будет в порядке. Продолжай.

Я теряю ее в море флуоресцентных накидок. Возвращаясь к машине, я признаю́сь себе, что действительно испытываю некоторую боль, хотя ничего похожего на пронзительную агонию в октябре, когда один из моих электродов оторвался и чуть не проткнул мне сердце насквозь.

Дождь все еще идет, но шок превратил некоторых людей в человеческие статуи, и я задаюсь вопросом, смогу ли я раздобыть одеяла или убедить их найти укрытие.

Какая-то женщина дергает меня за пальто. На ней светлый макинтош, волосы и лицо мокрые, а макияж растекся по щекам.

– Я не могу найти свою внучку.

– Хотите, я помогу? Думаю, что транспорт, который организуют спасатели, курсирует вон от той палатки. Держу пари, она ждет там.

– Я была там. Я ищу ее целую вечность. Мы обе выпали из вагона, когда поезд потерпел крушение, потому что стояли у дверей, готовые сойти на следующей станции. Но она, кажется, не пострадала.

– Сколько ей лет?

– Шесть.

Я представляю, как теряю Лео. Даже с тем учетом, что он в два раза старше этой девочки, я бы сошел с ума.

– Уверен, что кто-нибудь за ней присматривает. Я Джоэл.

– Барбара, – представляется она, и, ощущая ее холодную руку в своей ладони, я чувствую себя так, словно заключаю контракт.

Вместе мы направляемся обратно к месту происшествия, под брезентовую крышу. Я объясняю, что мы ищем ребенка, и, хотя я ничего не говорю Барбаре, происходит быстрая цепная реакция, поскольку разные сотрудники службы спасения проверяют и перепроверяют, не нашел ли кто-нибудь маленькую девочку.

– Не представляю, что с ней случилось, – бормочет Барбара. – Обычно она такая послушная, но…

Через ее плечо я вижу, как Лив забирается под брезент, и понимаю, что кто-то, должно быть, сообщил ей о пропаже ребенка. Последнее, что нужно Барбаре – это чтобы ей в лицо направили камеру.

– Давайте пойдем и посмотрим, сможем ли мы выяснить, где вы ее потеряли, а?

Я подталкиваю Барбару в другую сторону, чтобы Лив не увидела ни ее, ни меня. Мы уходим прочь от палатки, и капли дождя снова падают на нашу одежду.

Вглядываясь в темноту, Барбара внезапно останавливается.

– Что?

Когда мои глаза привыкают, я практически могу различить белые ноги лошадей в поле за канавой.

– Она очень любит лошадей. Может, она пошла в ту сторону?

Мне это кажется маловероятным, но по крайней мере это убережет женщину от цепких лап Лив. Мы идем, взявшись за руки, чтобы не поскользнуться. Барбара ведет, мягко тянет меня за собой в направлении, противоположном тому, куда движется полиция. Впрочем, если бы пропал Лео, я бы тоже хотел, чтобы проверили все вокруг.

– Вы что-нибудь слышите? – спрашивает она.

– Нет.

Фонарик моего телефона слабый, но он помогает нам обоим избежать обломков поезда. Чем сильнее мы удаляемся от машин «Скорой помощи», тем меньше становится света и шума…

– Вот, – снова повторяет Барбара. Кажется, справа нет ничего, кроме темноты.

И двух голосов.

«Слониха Нелли упаковала свой хобот…»

Никто больше не поет эту песню; возможно, мои родители знали ее, когда были детьми.

– Эмили? – Барбара пытается тащить меня вперед. Я вожу своим телефонным фонариком по земле, точно прожектором, по дуге. Пение, кажется, затихает по мере того, как мы идем.

– …я не могу, – теперь определенно слышится голос маленькой девочки.

– Ты можешь, Эмили. Красиво и громко, давай…

– Керри? – мой собственный голос поглощается черным воздухом и дождем. Это не может быть она!

И все же я ловлю себя на том, что снова зову:

– Керри, ты здесь?

– Джоэл?!

– Да. Это я. Где ты?

– Здесь, внизу. Осторожнее, там скользко и очень крутой склон! Я свалилась, так что не подходи ближе. Вы можете позвать помощь? Моя рация сдохла.

– У меня с собой телефон, я уже набираю номер, – кричу я, пролистывая последние звонки и выбирая Лив, надеясь, что она ответит, потому что знает: я бы никогда не потревожил ее в такой момент, если бы это действительно не было необходимо. – С тобой все в порядке?

– Жить буду. Скажи им, что здесь маленькая девочка – P2,[92] скажи им это обязательно.

Лив отвечает:

– Надеюсь, это важно, Джоэл! Я тут с командой ищу какого-то ребенка…

– Мы нашли. Рядом с полем, где пасутся лошади. С ним врач, и она говорит, что ребенок – Р2. Понадобится специальное оборудование, чтобы вытащить их, это болотистая и опасная местность…

Я слышу, как Лив зовет кого-то, чтобы пересказать мои слова.

– Джоэл, я передаю тебя сейчас одному из пожарных, оставайся на линии, мы быстро…

Пока я пытаюсь описать, где мы находимся, Барбара рассказывает своей внучке, как Санта позже пролезет через дымоход.

Каждая клеточка моего тела стремится спуститься вниз и доставить Керри в безопасное место.

Нет.

Я знаю, что не должен усугублять ситуацию, заставляя спасателей вытаскивать трех человек вместо двух. Вместо этого я опускаюсь на колени, чувствуя, как густая холодная грязь мгновенно пропитывает мои дурацкие джинсы за 300 фунтов, и, передав телефон Барбаре, ложусь грудью на землю.

Керри снова начала петь, но я не слышу, чтобы малышка присоединилась к ней. Я скольжу по мокрой земле, пока она внезапно не заканчивается совсем. Моя голова и шея обращены вниз, в канаву.

Луч фонаря освещает лицо девочки и туловище человека, который ее держит.

– Керри?

– Джоэл?

– Они уже близко.

– Слышала это, Эмили? – говорит Керри. – Я же говорила тебе, что пение сработает! Там наверху Джоэл, мой очень, очень старый друг.

Я пытаюсь просунуть руку сквозь грязь так, чтобы девочка могла ее видеть, и помахать ей. Это сложно. Кажется, у нее нет сил помахать в ответ.

– Приятно познакомиться, Эмили. Мне понравилось, как ты поешь.

Я слышу, как ребенок дышит. Это звучит неправильно.

– Давай, Эмили, не засыпай! Ради меня! – Керри пытается говорить спокойно. – А знаешь, я умею управлять самолетом! И это благодаря Джоэлу. Он заплатил за то, чтобы я научилась, – она поднимает глаза. – Это ведь был ты, не так ли?

Я улыбаюсь.

– Они все-таки сказали тебе или ты сама догадалась?

– Сама… – я вижу, как ее рука гладит девочку по голове. – Не закрывай глаза, Эмили. Они уже близко?

Я верчу головой.

– Барбара?

– Я их вижу! Фары! Люди с фонарями, – отвечает та. – Поторопитесь, пожалуйста! – кричит она в трубку.

– Почему ты, Джоэл? Почему ты нашел меня?

Я мог бы рассказать ей о Лив и съемках. Но я чувствую, что она спрашивает не об этом. Гул двигателей приближается к нам.

Но они все еще слишком далеко!

Я начинаю царапать грязь, чтобы продвинуться вперед. Я не хочу упасть, разумеется, но пока я вижу свои ладони в свете фонарика Керри и могу хоть немного контролировать свое передвижение. Внезапно мою грудь сдавливает, и на секунду я чувствую острую боль. Неужели чертовы электроды снова ослабли?!

Я снова ползу, и боль прекращается. Это была просто ветка или корень дерева.

– Ты можешь как-то передать ее мне, Керри?

– Она слишком тяжелая.

Свет ее фонарика бьет мне прямо в глаза, и в этот момент я вижу, как тянется вверх ее ладонь. Я двигаюсь дальше, несмотря на боль в том месте, где мой ИКД трется об очередную мертвую корягу.

Наши руки соприкасаются. Ее кожа такая холодная! Я вытягиваюсь вперед ровно настолько, чтобы иметь возможность обхватить ее пальцы своими.

– Я здесь, потому что ты была рядом со мной там.

25 декабря 2017

62. Керри

Я просыпаюсь хмурым зимним утром и вижу у своей постели Джоэла – точнее, пугало, покрытое грязью с ног до головы.

– Счастливого Рождества, Керри Смит!

– Счастливого Рождества, Джоэл Гринуэй!

– Как ты себя чувствуешь?

– Устала. Ты что, спал здесь? Тебе не нужно было оставаться…

– Нет, мне было нужно остаться, и я остался, – улыбается он. – Но теперь, раз ты проснулась, я, пожалуй, пойду. Лео, может, и тринадцать, но ему все еще нравится открывать подарки вместе с отцом.

Слова звучат тепло, и мои губы растягиваются в улыбке.

– А кому не нравится? – мне совершенно не хочется, чтобы он уходил. Я больше никогда не хочу выпускать его из виду. – Есть какие-нибудь новости?

– Я навестил Эмили, – сообщает он, – ночь прошла нормально.

В результате железнодорожной катастрофы у малышки разорвалась селезенка, но из-за шока потребовалось некоторое время, прежде чем она почувствовала себя скверно. Этого времени оказалось достаточно, чтобы она отправилась взглянуть на лошадей… Ей слишком плохо сейчас, чтобы праздновать Рождество, но Санта, без сомнения, совершит особую, персональную поездку, когда девочка почувствует себя лучше.

Я была права и насчет перелома своего плеча – вероятно, потребуется операция, – но я упустила вывих своей лодыжки, благодаря которому пришлось провести ночь в ортопедическом отделении и наблюдать за кровообращением. Родители и Мэрилин заглянули вчера вечером, и все они сердились друг на друга из-за пустяков. Не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы понять: сердились они на самом деле на меня, просто не могли этого показать.

Я съеживаюсь, думая о том, что натворила. В контексте крупного инцидента, унесшего четыре жизни, мои травмы могли отвлечь внимание от более серьезных случаев. Уйти вот так, нарушив правила… На работе будут последствия, это уж как пить дать.

Джоэл наклоняется, чтобы поцеловать меня в щеку, и простыня становится серой там, где грязь осыпается с его волос и кожи.

– Ты хочешь, чтобы я вернулся позже?

– Да. О да!

После завтрака приходят дамы из Королевской добровольческой службы. Они в колпаках Санта-Клауса, раздают коробки из-под обуви, обернутые рождественской бумагой. Внутри – тальк и крем для рук.

Я искренне и горячо благодарю их. Вчерашняя трагедия заставила меня ценить каждое крохотное проявление доброты.

Каждое мгновение.

Пока я лежу в постели, мое плечо и лодыжка начинают пульсировать, а я пытаюсь представить, что может ждать нас с Джоэлом в будущем. Вчера вечером я попросила сестру сообщить Мареку о случившемся, но при этом предупредить его, чтобы он не вздумал возвращаться из-за меня раньше намеченного, потому что со мной все и так будет в порядке. Это не единственная причина: как бы мне ни нравился Марек (и я знаю, что он любит меня), это не то же самое, что я чувствую к Джоэлу.

Но что, если Джоэл занят?

От этой мысли у меня перехватывает дыхание. Он говорил, что встретил кое-кого уже после смерти Зойи, но это было почти четыре года назад.

Я прикрываю веки. Это слишком пугает – мысль о том, что мы не сможем быть вместе…

– Доктор Смит!

Мои глаза резко открываются. Дерьмо! Передо мной директор благотворительной воздушной службы скорой помощи. Я встречалась с ним всего дважды, и, судя по выражению его лица, он пришел не для того, чтобы доставить рождественский подарок.

– Мистер Сойер. Здравствуйте. Надеюсь, вам не пришлось ехать специально, – у меня пересохло во рту, и слова выходят хриплыми и невнятными.

– Последние двадцать часов были напряженными для всех нас, – говорит он. – Вам больно, Грейс?

– Лекарства держат все под контролем.

– Хорошо. Ну, я все равно оставлю вам письмо на случай, если у вас что-то с памятью. Я здесь, чтобы сказать вам, что вы временно отстранены от работы. Это выглядит формальностью, учитывая ваши травмы, но мы будем стремиться как можно быстрее провести расследование, чтобы вынести окончательное решение.

– Мне очень жаль, – оправдываюсь я. – Я знаю, что поступила неправильно, мне следовало немедленно обратиться за помощью.

– Или вообще не уходить в одиночку в неизвестном направлении. Надеюсь, вы в полной мере осознали, что правила существуют не просто так. Но вы же фигурируете во всех новостях как какой-то герой, и это выставляет нас всех чертовыми идиотами! Отсюда в письме пункт о дискредитации.

– Простите, что?

– Вы действительно еще не видели это? – он достает свой смартфон из кармана. – Ну да, конечно, если бы у вас был с собой телефон, мне удалось бы дозвониться до вас из дома, наслаждаясь шипучкой в компании миссис Сойер, – он бросает свой айфон на столик с подносом, словно тот заражен. – Вперед, найдите сами.

Когда я набираю одной рукой свое имя, поисковик автоматически дополняет строку именем Джоэла Гринуэя. Самый популярный запрос приводит меня к ролику на видеохостинге, который грузится вечно. Я возвращаюсь к отчету, опубликованному BBC Online. Изображение пикселированное, но голос за кадром четкий:

«Прошлой ночью посреди ужасных сцен крушения поезда в Сассексе был и трогательный момент надежды. Врач санитарной авиации Грейс Смит обнаружила маленького ребенка, который упал в канаву после того, как в хаосе они с бабушкой потеряли друг друга».

Видео продолжает зависать, но я могу разобрать достаточно, чтобы понять: картинка переключилась с аэрофотосъемки на что-то более близкое. Я узнаю́ себя, держащую Эмили за руку в тот момент, когда ее перекладывают на носилки, готовясь поднять.

Как, черт возьми, они это получили?!

«Доктор Смит упала с обрыва и получила переломы, из-за которых не смогла выбраться и поднять тревогу. Но по иронии судьбы именно телеведущий Джоэл Гринуэй, снимавший там документальный фильм о пожарной службе, первым обнаружил доктора Смит и ее юную пациентку.

Эти замечательные кадры показывают момент спасения: доктор Смит до последнего поддерживала маленькую девочку, даже несмотря на собственные травмы».

Я смотрю на Сойера.

– Но я не знала… Я не видела…

Он качает головой.

Изображение снова меняется, и я заставляю себя вернуться к просмотру.

«И как только видео было опубликовано в социальных сетях, зрители заметили еще одну связь между доктором Смитом и мистером Гринуэем, которых в последний раз видели в передаче «Наука, меняющая жизнь» на BBC2. Восемнадцать лет назад эти двое попали в заголовки газет, будучи подростками, когда Джоэл перенес остановку сердца в своем родном городе Брайтоне, а доктор Смит, которая тогда готовилась к экзаменам A-Levels, подарила ему “поцелуй жизни”».

Они показывают ужасную нарезку из того дневного телевыпуска.

Видео заканчивается трейлером предстоящего шоу Джоэла. Я съеживаюсь, и это все, что я могу сделать, чтобы не швырнуть телефон через всю палату.

Как он посмел превратить трагедию в пиар-возможность?! Я уверена, что вчера люди проявили настоящий героизм, но это определенно не относилось ко мне.

Вот почему он оказался на месте катастрофы, не так ли? Не было никакого мистического завершения жизненного круга. Долг не погашен. Вместо этого он получил такую саморекламу, которая продвинет его карьеру – и может стоить мне моей.

– Мистер Сойер, все, что я могу сказать: мне очень жаль.

Он забирает свой телефон обратно.

– Это в высшей степени прискорбно. Достаточно плохо, что вы пренебрегли здоровьем и безопасностью, но, если эта неправильная оценка превратится в цирк, благодаря СМИ мы станем посмешищем среди Управлений чрезвычайными ситуациями во всем мире. Обвинение в дискредитации репутации допускает расторжение контракта, и я должен сказать вам, что буду рекомендовать комиссии именно это, – он встает. – Выздоравливайте скорее, доктор.

Я не буду плакать. Моя ситуация тривиальна по сравнению со страданиями четырех семей погибших пассажиров поезда. Я просто в бешенстве. Я хочу… Лучше бы я никогда не любила Джоэла, никогда не доверяла ему. Я бы хотела, чтобы не я была тем, кто спас его гребаную жизнь.

63. Джоэл

Я мчусь домой из больницы, хотя у меня болят грудь и руки, а глаза воспалились из-за бессонной ночи.

– Счастливого Рождества! – кричу я всем, мимо кого прохожу. – Желаю вам чудесного дня!

Это была судьба. Я даже не верю в судьбу, но что, черт возьми, еще это могло быть?

Пока я иду, мой мозг прокручивает, как бы все повернулось, если бы я не поехал на место аварии или если бы я не бросил помогать Лив, когда она зашла слишком далеко…

Лив.

Да, я чувствую себя виноватым. Но если уж начистоту – будет ли у нее разбито сердце из-за того, что наши отношения закончатся? Мы не были счастливы уже несколько месяцев, если не лет. И я слишком поверхностен, чтобы долго сосредоточиваться на этом, потому что моя голова полна мыслей о том, какой будет моя жизнь с Керри…

Я вхожу в ворота родительского дома и иду по подъездной дорожке. Дверь открывается. Но вместо Лео, которому не терпится распаковать свои подарки, появляется мой отец с мрачным выражением лица.

Страх заставляет мое сердце биться быстрее. Только не Керри. Не сейчас.

– Звонили из больницы? Ей стало хуже?

Ему требуется мгновение, чтобы понять, о чем я говорю.

– Нет. Уверен, что с Керри все в порядке. Дело в Лив. Ты с ней говорил?

– Нет. Мы переписывались друг с другом, она, похоже, оставалась на месте аварии всю ночь.

Он хмыкает.

– Думаю, ты с удивлением обнаружишь, что она успела и в монтажную. Иди и посмотри, что она сотворила.

– Во что, по-твоему, ты, черт возьми, играешь?

– Да, и тебя с праздником, Джоэл. Ты оставил постель своей возлюбленной только ради того, чтобы позвонить мне?

Любые сомнения в том, что она знала, что делает, исчезают.

– Ты сделала это… почему?

На заднем плане я слышу, как кто-то зовет ее по имени: она вернулась на место крушения.

– В такие моменты людям нужна надежда, Джоэл. Думаю, этот репортаж не повредит ни твоей карьере, ни моему сериалу. Не слишком большое спасибо тебе за помощь прошлой ночью: звук жуткий, однако твои действия во время спасения с лихвой компенсируют это.

– Ты понятия не имеешь, что натворила!

– Неужели, Джоэл?!

Мне кажется, или в ее голосе действительно слышится надлом?

Прежде чем я успеваю подумать, что ответить, она продолжает:

– Весь мир обожает рождественские истории о любви. Не волнуйся, если кто-нибудь придет ко мне, я солгу. Скажу им, что мы с тобой давно расстались, и что я желаю вам двоим всего хорошего.

Одно мгновение я не знаю, как реагировать.

– Лив…

– Серьезно, все в порядке. Ты никогда не мог полюбить меня по-настоящему. Я думала, что, возможно, это из-за твоего сердца. Или из-за той наркоманки, которая чуть не испортила жизнь бедняге Лео. Но оказалось, дело не в этом. Забавно: видоискатель камеры помогает сфокусироваться, отсекает все постороннее дерьмо, а я всегда хорошо разбиралась в том, как построить кадр. Я увидела достаточно. Ты любишь ее. Может быть, ты немного любил и меня, по-своему. Ведь ты не подлец и не лицемер. Но то, как ты смотрел на нее, когда ее вытаскивали… Ты никогда на меня так не смотрел. Уверена, ты даже не заметил, что я стояла там же.

Когда она замолкает, мой гнев проходит. Она права. То, что я чувствую к Керри, было неизменно всю мою жизнь, с тех пор как мне исполнилось семнадцать… нет, одиннадцать лет. Каждый раз, когда я пытался это игнорировать, это вредило ей, мне, другим людям: Зойи, а теперь и Лив. У любви есть последствия.

– Лив, я до конца не понимал, что чувствовал… до прошлой ночи. Если бы у меня был…

– Я постараюсь вспомнить об этом, когда отправлюсь на ЭКО. Обещай, что позволишь мне попрощаться с Лео, хорошо?

– Да. Все, что захочешь.

– И скажи ему, что мне сегодня пришлось поработать, Джоэл. Он поймет.

Я паркуюсь на улице напротив больницы: это единственный день в году, когда дорожные инспекторы Брайтона не буйствуют.

Здание выглядит безобидным и безопасным, пока я иду к нему. В этой больнице разыгралось большинство драм моей жизни.

Керри разозлится из-за этого видео, но, может быть, мы сможем раскрутить его, чтобы помочь собрать деньги на «Скорую помощь» или что-то в этом роде? Конечно, единственное, что имеет значение после всего пережитого, – так это то, что мы снова нашли друг друга.

Жжение в животе – это возбуждение, а не страх. Не так ли?

Когда я подхожу к ее отсеку, занавески задернуты.

– Керри? Ты одета?

Я представляю ее обнаженной. Представляю, каково это будет, когда мы снова займемся любовью после стольких лет…

Тишина.

– Керри?

Я знаю, что она там, я слышу ее дыхание. Свое тоже.

Я протягиваю руку, чтобы отодвинуть занавеску на несколько сантиметров. Она смотрит на меня, ее лицо искажено.

– О боже, тебе больно? Что мне сделать, вызвать медсестру?

– Да. Мне чертовски больно, но ты уже сделал достаточно. Такое милое видео! Это приведет к тому, что меня уволят. Бьюсь об заклад, ты даже не задумался над этим, когда старался порадовать своих поклонников.

– Это был не я, клянусь. Но почему тебя должны уволить?

– Потому что то, что я сделала, когда нашла ту девочку, было безрассудно и опасно. Это не героизм. Это глупость!

– Но ты спасла ее!

Она усмехается.

– Я не собираюсь тратить на болтовню с тобой даже свое дыхание. Уходи, или я позову медсестру.

Я вхожу за занавеску.

– Нет, подожди…

Керри держит кнопку вызова в здоровой руке.

– Я считаю до трех. Один…

– Это можно исправить.

– …два…

– Пожалуйста, Керри!

– «Пожалуйста, Керри!» – передразнивает она. – Нет! Не в этот раз, Джоэл. Возможно, мне и потребовались восемнадцать лет, но теперь я окончательно поняла, что ты – яд. Прощай.

И она нажимает на кнопку.

Дома я играю роль, режусь с Лео в Call of Duty[93] и заставляю себя съесть рождественский ужин. Черт, хотел бы я все еще пить.

На следующий день я оставляю сына одного развлекаться за компьютером, а сам иду к Анту. Если кто-то и может помочь все исправить, так это он. Его мама приехала из Испании, и они в честь дня подарков подают поздний завтрак людям, которые уже сошли с ума от своих семей.

– Он может быть с тобой максимум двадцать минут, – предупреждает Элли, – но при условии, что девочки не будут крутиться у меня под ногами.

Итак, мы переходим дорогу и спускаемся по ступенькам на пляж, и я плачу́ за то, чтобы Лола и Миа покатались на карусели.

Ант уже смотрел видео, но я объясняю, что, по словам Керри, у нее возникли проблемы из-за этого репортажа.

– Звучит безумно, но она никогда не была из тех, кто преувеличивает.

– Господи, ты никогда ничему не учишься, не так ли, Человек-банан?

Даже старое прозвище из моих футбольных дней не вызывает у меня улыбки.

– Мне нужно это исправить.

– Скорее всего, это не в твоих силах.

– Если и ты так говоришь, Ант, то я действительно в дерьме.

Девочки кружатся на своих раскрашенных золотом лошадях, и веселая мелодия карусели звучит для меня, как нечто из фильма ужасов.

– Ты не можешь контролировать то, что выкладывает Лив. Ты никак не можешь повлиять на решение боссов Керри наказать ее. И, конечно, ты не сможешь переубедить ее, если она считает, что ты больше беспокоишься о своей карьере, чем о ней.

Я киваю:

– Теперь, когда ты произнес это вслух, я думаю, мне конец.

– Дядя Джоэл, мы можем прокатиться еще раз?

Я плачу́, чтобы они снова завертелись по кругу, и сажусь на ограждение. Солнце чертовски теплое, но я чувствую дрожь и дезориентацию. Что теперь будет?

– Знаешь, иногда я действительно думаю, что было бы намного лучше для всех, если бы Тим и Керри никогда не реанимировали меня…

Ант бросает на меня странный взгляд.

– От Тима было столько же пользы, сколько от шоколадного пожарного. Это Керри вернула тебя.

– Нет, я в том смысле, что (если забыть, как он раздражал) то, что делал он, вероятно, имело большее значение, чем то, что сделала Керри.

– Если не считать… Вот черт! – Ант качает головой. – Послушай, тогда это казалось не таким уж важным, учитывая все происходящее, но они солгали. Я знаю, потому что все видел – и то, как Тим перепугался, и то, что именно Керри делала тебе непрямой массаж сердца и искусственное дыхание. Если бы все зависело от Тима, ты бы уже собирал маргаритки.[94]

Такое чувство, что мир начал вращаться в другую сторону.

– Почему ты никогда не говорил об этом?!

Друг пожимает плечами:

– Я был так чертовски рад, что ты не умер, что согласился с версией, которую они придумали. Никогда не считал, что разница такая уж большая. Вероятно, это было сделано, чтобы защитить эго Тима.

Картина того, что произошло в Лаунсе злосчастной ночью, которую я создал в своем воображении, рассыпалась. Тогда Керри поняла, что произошло, и приняла меры. То были ее ладони, ее руки, заставляющие кровь приливать к моему мозгу, именно она вдыхала кислород в мои легкие.

Она спасла меня. Хотя, может быть, в глубине души я всегда это знал.

– Что мне делать, Ант?

Карусель замедляет ход, и девочки слезают с нее.

– Хотел бы я знать, Человек-банан. Ты же не можешь сейчас взять и убрать это видео, так? Оно уже стало вирусным. Тебе просто нужно подождать, пока появится следующая сенсация и потеснит вашу. Так что, если у тебя нет на примете утки, катающейся на скейтборде, или собаки, которая поет, как Рианна, тебе придется просто набраться терпения.

Девочки душат его в объятиях, и он подымается.

– Мне лучше вернуться. Ты придешь выпить кофе? Джоэл!

Я задумчиво смотрю на него, и кое-что еще встает на свои места.

– Ты гений! Мне кажется, я понял, что нужно делать.

31 декабря 2017

64. Керри

После выписки я возвращаюсь в свою квартиру в одиночестве. Что бы моя сестра ни сказала Мареку, должно быть, это сработало. Или, возможно, он увидел то дерьмо на видеохостинге или репосты в соцсетях.

Мои родители появляются с остатками рождественского ужина, и я разыгрываю лучшее представление, на которое способна. Они пытаются уговорить меня пойти на новогоднюю игровую вечеринку. Тема этого года – «Странные вещи», поэтому родители откопали свои оригинальные спортивные костюмы 1980-х годов. Мне это не слишком интересно, и они не настаивают.

После их ухода я вижу, как небо становится серым, затем темно-фиолетовым, затем черным. Ветер усиливается. Очевидно, ожидается повреждение конструкций.

С нового телефона, подаренного сестрой, я отправляю сообщение Мареку. Мне трудно представить его лицо, словно это не тот человек, рядом с которым я просыпалась последние полгода, а знакомый, которого я любила много лет назад.

«Привет! Сегодня я лягу спать пораньше. Желаю чудесной ночи, увидимся в 2018 году».

Обычно я без колебаний добавляю: «Люблю тебя, ххх», но сегодня не могу себя заставить, потому что это очень похоже на ложь. Я подписываюсь «K. x».

Я почти жду, что раздастся звонок, но вместо этого получаю ответное сообщение:

«Позвоню завтра. С Новым годом, zabko. M. x».

Я ковыляю на кухню и наливаю щедрую двойную порцию ароматизированного джина, который Мэрилин подарила мне на Рождество. Тоника нет, поэтому я пью его неразбавленным. Гибискус? Больше похоже на «гибискраб».

Я наливаю еще, когда звонит мой мобильный. Международный номер. Разве мошенникам не дают отгул в канун Нового года? Я отвечаю, отчасти потому, что не прочь наорать на кого-нибудь.

– Слушаю.

– Грейс?

– Гвен? – теперь я действительно жалею, что ответила, и готовлюсь услышать, какая я неудачница. У нее, должно быть, апоплексический удар, раз она звонит из Мьянмы.

– Послушай, Сойер засыпал меня электронными письмами и ссылками, хотя на полпути к горе Фонгун я не могу открыть ни одну из них.

– Я все испортила. Мне очень жаль.

– Да уж, тебе удалось. Хуже того, ты умудрилась быть заснятой в этот момент. Первое правило: не попадайся! Я получила сообщения и от других членов команды. Ларс особенно зол на тебя.

Когда Ларс позвонил мне, его слова были полны сочувствия, но в голосе слышался металл. Если ваши собственные коллеги не поддерживают вас, значит, вы очень крупно облажались.

– Знаю. Я сама так злюсь на себя!

– Это правильно. Послушай, звонок обходится мне примерно в пятерку в минуту, так что сразу к делу. Ты хороша, Грейс, хотя и облажалась. И с чисто финансовой точки зрения я не собираюсь позволять зануде Сойеру вышвырнуть тебя и тем самым выбросить на ветер деньги, которые мы вложили в твое обучение. Уверена, что мы сможем найти способ исправить это, как предложил Джоэл…

– Джоэл звонил тебе?!

– Да. Славный парень! Не знаю, как он справился, но у этих телевизионщиков есть свои методы, наверное. В любом случае он придумал сценарий, благодаря которому мы можем обернуть все в свою пользу. Так что запомни, как тебя отчитали, намотай на ус, но не волнуйся. Мы пока не будем выбрасывать тебя из вертолета. Договорились?

– Э-э… Да. Да, хорошо. Спасибо!

– Ты наверстаешь упущенное, не переживай. С Новым годом, Грейс! О, чуть не забыла. Джоэл просил передать, что разместил кое-что на своем видеоканале, чтобы отвлечь людей и чтобы они перестали пялиться на тебя. Лично я не могу дождаться, когда увижу отснятый материал. Вернусь к двенадцатому января. И избегай съемочных групп, ради всего святого!

Я заканчиваю наливать вторую порцию джина. Теперь он немного вкуснее. Я включаю свой ноутбук, хотя и не знаю, смогу ли вообще смотреть на то, что придумал Джоэл. Этого уже не исправить.

У его канала на самом популярном видеохостинге 1,3 миллиона подписчиков. Я не знаю, хорошо это или плохо: обычно у меня попросту нет времени смотреть что-то онлайн. Я нажимаю на вкладку с надписью «Последние новости», готовясь увидеть ужасные кадры спасения или его лицо.

Как ни странно, этого ролика нет в списке. На самом деле за последний месяц (фактически вчера) было опубликовано всего четыре новых видео. Они просто пронумерованы – большое черно-белое число, как на скриншоте.

Заголовок гласит: «КАК СПАСТИ ЖИЗНЬ – СМОТРИТЕ ПО ПОРЯДКУ И, ПОЖАЛУЙСТА, ПОСМОТРИТЕ ЭТО СЕГОДНЯ».

Невзирая на свои сомнения, я нажимаю на вкладку «Часть 1».

Когда появляется Джоэл, у меня перехватывает дыхание. Он выглядит измученным. Даже закрыв глаза, я вижу его лицо в тот момент, когда меня вытаскивали из канавы.

Он начинает говорить в камеру:

«Сегодня может быть тот день, когда вы спасете чью-то жизнь.

Представьте себе комнату, в которой находится пятьдесят человек: это может быть класс, но заполненный не учениками, а людьми, которых вы знаете и о которых заботитесь.

Один за другим ваши друзья и члены семьи начинают падать на пол. В конце концов только трое остаются стоять.

Такова реальность остановки сердца. Без немедленной помощи выживут менее трех из пятидесяти человек. Это может случиться с кем угодно и где угодно.

И в тот момент, когда это происходит, часы начинают тикать. Сердце больше не перекачивает кровь к мозгу и другим органам, лишая их кислорода.

Но с помощью такого человека, как вы, целых три четверти пациентов могут получить шанс».

Я проигрываю все четыре ролика дважды. Должно быть, это усталость или джин, но я пла́чу еще до того, как допиваю его, заново переживая то, что я когда-то сделала, и все произошедшее с тех пор.

И хотя он ни разу не называет моего имени, в последнем эпизоде он обращается непосредственно ко мне. Я пересматриваю его:

«Но без такого спасателя, как вы, этого вообще не могло бы произойти. Может быть, уже слишком поздно говорить об этом, но я никогда, никогда не перестану быть благодарным девушке, которая спасла мне жизнь. И не забывайте, что это не просто изменило мою историю – это изменило и ее тоже».

Осознал ли он, что́ на самом деле произошло таким же вечером восемнадцать лет назад?

Уже более двух миллионов человек посмотрели это видео, и комментарии красноречивы: «Когда я смотрел про это по телеку, я не понимал, насколько плохи были твои шансы. Ты и впрямь Чудо Тысячелетия».

Некоторые описали собственные истории о своем втором рождении или о том, как они делали искусственное дыхание кому-то, или, наоборот, не сделали этого.

Кто-то просто написал: «Теперь я знаю, как поступать».

Я тоже знаю, как хочу поступить: я хочу позвонить Джоэлу. Но не стану, потому что пьяна и взволнована, а завтра я буду видеть вещи более ясно.

Тем не менее, я слишком долго просидела взаперти, и уже почти полночь.

Квартира находится недалеко от моря – главная причина, по которой я ее арендовала, – и я считаю, что в состоянии пройти это расстояние на своих костылях. Джин притупил боль в плече и ноге, но, выйдя за дверь, я чувствую себя, как Дороти в эпицентре урагана. Коробки с едой навынос пляшут по тротуару. Даже чайки держатся поближе к земле, словно боятся, что их тоже может подхватить и унести обратно в страну Оз.

Сегодня вечером еще несколько кусков Западного пирса будут унесены волнами, а i360[95] с ее дурацкой платформой в форме пончика закрыта. Но в Лаунсе группа детей играет в футбол под праздничными гирляндами, натянутыми между фонарными столбами. Им приходится уворачиваться от обломков пляжных кабинок, которые не пережили штормов.

Если я прикрою глаза, то смогу представить, что один из игроков – Джоэл, хотя ни у кого из них нет его элегантности или стиля.

Я нахожусь именно там, где стояла с Тимом в канун миллениума, и мне нравится та девушка, которой я была, когда ждала наступления нового тысячелетия и грядущей жизни.

Я спасла его, он спас меня. Баш на баш.

Детская фраза заставляет меня улыбнуться. Жизнь нельзя разложить по столбцам и подсчитать баллы. Мы не заслуживаем жестокости и страданий. Но мы во власти богов, или судьбы, или просто паршивого невезения.

Ветер продувает насквозь, и только костыль удерживает меня в вертикальном положении.

Я смотрю на часы. Пять минут до полуночи. Пляж манит к себе. Я добираюсь до ржавых барьеров, прежде чем вспоминаю, что галька и костыль не сочетаются. Поднимаю глаза. Облака проносятся мимо звезд, сияющих в нескольких тысячелетиях над ними.

Осталось две минуты.

Я слышу громкий шум и поворачиваюсь – ветер гонит большой кусок фанеры, оторванный от пляжной кабинки, по полю выпускного вечера.

Мальчик пересекает Лаунс. Он так похож на Джоэла, что у меня перехватывает дыхание, мое тело готово повторить то, что я сделала восемнадцать лет назад, если он вдруг упадет на землю.

Рядом в ногу с ним идет мужчина, и они пасуют друг другу футбольный мяч. Мужчина поднимает голову, его взгляд останавливается на мне.

Это удерживает меня.

Он обнимает мальчика за плечи, что-то шепчет ему, и ребенок пинает мяч в заднюю часть пляжных кабинок, в то время как мужчина направляется ко мне. Я чувствую, как в телефоне в моем кармане жужжат сообщения. По всему городу начинают взрываться фейерверки.

Он уже рядом со мной:

– Вы часто сюда приходите?

– О, примерно раз в восемнадцать лет.

– Это забавно. Дело в том, что ровно восемнадцать лет назад таким же вечером я умер, – говорит он.

– Восемнадцать лет назад таким же вечером я вернула кое-кого к жизни, – шепчу я.

– Оно того стоило?

– Думаю, что в конечном счете да, – я тянусь к его ладони, однако касаюсь запястья и ощущаю пульс, ровный и сильный. – Спросите меня через восемнадцать лет, просто чтобы убедиться.

1 января 2018 года

65. Джоэл

Сегодня исполняется восемнадцать лет со дня моего второго рождения. На самом деле мне уже тридцать пять.

В моей груди установлена металлическая коробочка с электродами, которая имеет привычку посылать разряд в мое сердце, когда я меньше всего ожидаю. У меня легкое гипоксическое повреждение головного мозга, и это означает, что я никогда не выиграю Mastermind[96]. Мне придется принимать таблетки всю оставшуюся жизнь, и скоро (уже в пятый раз) понадобится замена батареек ИКД.

Я не могу знать, когда мое сердце ударит в последний раз. Никто не может.

Но, глядя на девушку, которая не отступилась от меня, я снова чувствую себя подростком.

Поэтому я целую ее.

Сноски

1

Школы двухгодичной подготовки к университетам – для подростков 16–18 лет.

2

Марка белого сидра.

3

Здание, используемое как место для встреч скаутской группы.

4

Отсылка к роману Кэти Летт «Мальчик, который упал на землю».

5

Аббревиатура: Airway – дыхательные пути, Breathing – дыхание, Circulation – кровообращение.

6

Пер.: «Остаться в живых». Песня группы Bee Gees.

7

Пер.: «Еще один повержен в прах». Песня группы Queen.

8

Сердечно-легочная реанимация.

9

Презрительно-насмешливое прозвище, «ботан» женского рода.

10

Сериал о буднях неотложной помощи.

11

Область мозга миндалевидной формы, отвечающая за формирование эмоций, в частности чувства страха.

12

Песня англо-канадской женской группы All Saints.

13

Местная газета в Брайтоне (прим. ред.).

14

Одеколон (прим. ред.).

15

Рождественский десерт.

16

Английская идиома, обозначающая очевидную, весьма важную правду, которую игнорируют или старательно пытаются не замечать.

17

Линейка игрушек производства японской компании Epoch.

18

Международная организация, занимающаяся медицинским обучением и оказанием первой помощи.

19

Ginger Spice, Sporty Spice и Baby Spice – сценические псевдонимы участниц группы Spice Girls (прим. ред.).

20

Слово «jerks» употребляется как в значении «рефлексы», так и в значении «придурки».

21

Аббревиатура, используемая для обозначения жен и подруг известных спортсменов.

22

Мюзикл Эндрю Ллойда Уэббера.

23

Процедура первой помощи, используемая для устранения закупорки верхних дыхательных путей посторонними предметами.

24

Период британской истории, охватывающий годы правления короля Эдуарда VII с 1901-го по 1910-й. Иногда расширяется до начала Первой мировой войны.

25

Музыкальный или вокальный продакшн-элемент оформления радио- или телеэфира. Джингл представляет собой короткую законченную музыкальную фразу с вокальной пропевкой.

26

Британская академия кино- и телевизионных искусств.

27

Франшиза британских комедийных фильмов, выпускавшихся в период с 1958 по 1992 год.

28

Двухлетний курс предуниверситетской подготовки, предусматривающий углубленное изучение трех-четырех дисциплин на выбор.

29

Вокальная поп-группа из Ирландии (прим. ред.).

30

Альтер эго Эминема.

31

Старинная британская новогодняя традиция: считается, что первый человек, перешагивающий через порог дома в новом году, определяет, насколько удачным станет год для всех жильцов (прим. ред.).

32

Шотландская песня на стихи Роберта Бернса, написанная в 1788 году. Чаще всего поется при встрече Нового года.

33

Любая закуска, подаваемая в баре к пиву или вину в Испании.

34

Статуя мира изображает ангела мира, держащего шар и оливковую ветвь.

35

Хирурги или старшие врачи.

36

Отсылка к 15-му эпизоду «Симпсонов» – «Моя большая жирная стремная свадьба».

37

Крупнейший парк в Брайтоне.

38

Сорт темного элевого пива.

39

Популярная ария из оперы Джакомо Пуччини «Турандот».

40

Player’s – одна из первых табачных компаний Великобритании, включивших наборы карточек в сигаретные пачки.

41

Курорт в Испании.

42

Саморегуляция, способность открытой системы сохранять постоянство своего внутреннего состояния посредством скоординированных реакций, направленных на поддержание динамического равновесия.

43

Английская идиома «Пенни за твои мысли» в значении «Хотелось бы знать, о чем ты думаешь».

44

Британско-канадская женская поп-группа, образованная в 1993 году.

45

Национальный парк США.

46

Антагонист опиоидных рецепторов, применяется как антидот при передозировках опиоидов, в первую очередь героина.

47

Национальный праздник Шотландии, который отмечается 25 января в день рождения поэта Роберта Бернса.

48

«Родиться с серебряной ложкой во рту» – родиться в богатой семье, иметь множество возможностей, не прикладывая усилий.

49

Жаргонная фраза кантонского происхождения из Гонконга, означающая вдыхание паров нагретого морфия, героина.

50

Акцент и диалект английского языка, на котором говорят в основном в Лондоне и в его окрестностях, особенно лондонцы из рабочего и среднего класса.

51

Песня Бритни Спирс (прим. ред.).

52

Сеть супермаркетов.

53

Черный полужидкий стул с характерным неприятным запахом, образующийся из крови под влиянием содержимого желудка и кишечника.

54

Телевизионные программы.

55

Крупнейший ежегодный фестиваль искусств в Англии.

56

Незаконно заселенный заброшенный дом.

57

Наркоман (слэнг).

58

Молодежная поп-группа, популярная в США в 1988–1990 гг.

59

Метод подавления сократительной деятельности матки за счет введения лекарственных препаратов – токолитиков.

60

Неонатальный абстинентный синдром – это комплекс симптомов, вызванных прекращением внутриутробного поступления в организм плода наркотических препаратов после родов.

61

Английская актриса, певица и автор песен.

62

Телевизионный ситком BBC (прим. ред.).

63

Сеть магазинов.

64

Метод оценки клинической компетентности студентов в медицинских вузах и в последипломной подготовке специалистов на основе объективного тестирования через выполнение клинических заданий.

65

Надевают во время некоторых процедур химиотерапии. Ее охлаждающий эффект уменьшает приток крови к коже головы, что также уменьшает количество химиотерапевтических препаратов, попадающих в эту область. Это помогает предотвратить выпадение волос.

66

Фразеологизм, означающий ситуацию, возникшую путем такого сложения ряда неблагоприятных факторов, в результате которого их суммарный негативный эффект существенно возрастает.

67

В Шотландии Irn Bru считается национальным напитком и входит в число самых продаваемых газированных напитков.

68

Национальная служба здравоохранения Великобритании (прим. ред.).

69

Обозначение поцелуев, использующееся в переписке.

70

Является транспортным узлом в St. Giles, районе Камден, недалеко от Ковент-Гардена в Уэст-Энде Лондона. Семь улиц сходятся на примерно круговом перекрестке, в центре которого находится колонна с шестью солнечными часами, введенная в эксплуатацию до последнего изменения планировки с первоначальных шести дорог на семь.

71

Англ. cougar – зрелая женщина, предпочитающая мужчин моложе себя; обладает особой аурой уверенности в себе, которая и помогает ей добиваться внимания молодых мужчин.

72

Британская интернет-персона.

73

Сотрудник отдела кадров, занимающийся поиском кандидатов на вакансию.

74

Французская натуральная хлопковая ткань с набивным рисунком.

75

Сингл группы Pussycat Dolls.

76

Запрещенная в России террористическая организация (прим. ред.).

77

Лат. larva – в древнеримской мифологии дух умершего злого человека, приносящий живым несчастья и смерть. В разговорном русском «лярва» используется как ругательство по отношению к женщине; сродни «суке» и «стерве».

78

Аневризма брюшной аорты.

79

Баллада, написанная в 1910 году английским юристом Фредериком Везерли.

80

Родитель может воспринимать этот возраст как ужасный из-за быстрых изменений в настроении и поведении ребенка, а также из-за того, что с ними трудно справляться.

81

Американский авиатор, одна из первых женщин-пилотов, первая женщина, перелетевшая Атлантический океан. Пропала без вести при попытке совершить кругосветный полет на двухмоторном легком самолете 2 июля 1937 года.

82

Британский музыкальный коллектив танцевального направления, основанный в 1977 году в Шеффилде.

83

Название энергетика.

84

Управление чрезвычайными ситуациями в области общественного здравоохранения.

85

Персонаж серии мультфильмов и компьютерных игр о приключениях семьи Флинтстоунов.

86

Аббревиатура, обозначающая: C – катастрофическое кровотечение, A – проходимость дыхательных путей, B – дыхание, C – кровообращение, D – неврологический статус, E – внешний вид.

87

Традиционное для Великобритании ежегодное негосударственное празднование в ночь на 5 ноября.

88

21 декабря в Брайтоне проходит ежегодное Сожжение часов.

89

Рождественская песня, написанная Джемом Файнером и Шейном Макгоуэном и впервые выпущенная синглом 23 ноября 1987 года.

90

Термин, используемый в Великобритании в контексте крупного инцидента (катастрофы) для человека, которому требуется немедленная помощь и который должен быть срочно доставлен в реанимацию либо в операционную.

91

Термин, используемый в Великобритании в контексте крупного инцидента (катастрофы) для человека с травмами средней и легкой степеней тяжести, которые можно будет рассмотреть позже.

92

Термин, используемый в Великобритании в контексте крупного происшествия (катастрофы) для человека, получившего травмы, не представляющие непосредственной угрозы для жизни, но требующие неотложного вмешательства.

93

Компьютерная игра.

94

Идиома, означает: «Был бы мертв».

95

Смотровая башня в Брайтоне, на берегу моря. Высота – 162 метра.

96

Игровое интеллектуальное шоу.

Content

Ева Картер
Как спасти жизнь

Руководство по цепочке выживания: Часть первая

31 декабря 1999 года 1. Керри

1 января 2000 года 2. Тим

3. Керри

4. Тим

5. Керри

2 января 2000 года 6. Джоэл

5 января 2000 года 7. Керри

5 января 2000 года 8. Джоэл

12 января 2000 года 9. Керри

14 февраля 2000 года 10. Тим

11. Джоэл

13 апреля 2000 года 12. Керри

13. Джоэл

14 апреля 2000 года 14. Керри

9 мая 2000 года 15. Тим

9 мая 2000 года 16. Джоэл

31 мая 2000 года 17. Керри

17 августа 2000 года 18. Керри

31 декабря 2000 года 19. Тим

1 января 2001 года 20. Джоэл

Руководство по цепочке выживания: Часть вторая

7 сентября 2001 года 21. Керри

29 сентября 2001 года 22. Тим

10 апреля 2002 23. Джоэл

30 апреля 2003 года 24. Керри

3 июля 2003 года 25. Тим

15 июля 2003 года 26. Керри

4 августа 2003 года 27. Джоэл

Пасхальное воскресенье, 11 апреля 2004 года 28. Тим

15 мая 2004 года 29. Керри

19 мая 2004 года 30. Джоэл

27 мая 2004 года 31. Керри

2 июля 2004 года 32. Джоэл

27 июля 2004 года 33. Тим

15 декабря 2004 года 34. Керри

23 декабря 2004 года 35. Тим

25 декабря 2004 года 36. Джоэл

26 декабря 2004 года 37. Керри

Руководство по цепочке выживания: Часть третья

1 января 2005 года 38. Джоэл

9 февраля 2005 года 39. Тим

16 февраля 2005 года 40. Керри

9 июля 2005 года 41. Тим

2 мая 2005 года 42. Джоэл

6 февраля 2006 года 43. Керри

6 февраля 2006 44. Тим

7 февраля 2006 года 45. Керри

7 февраля 2006 46. Тим

8 февраля 2006 47. Джоэл

14 сентября 2006 года 48. Керри

18 сентября 2012 года 49. Джоэл

Последнее звено в цепочке выживания

28 февраля 2013 50. Керри

25 марта 2013 года 51. Джоэл

17 марта 2014 года 52. Керри

18 марта 2014 года 53. Джоэл

54. Керри

12 июня 2015 года 55. Джоэл

31 июля 2015 года 56. Керри

6 июля 2017 года 57. Джоэл

1 августа 2017 года 58. Керри

24 декабря 2017 года 59. Джоэл

60. Керри

61. Джоэл

25 декабря 2017 62. Керри

63. Джоэл

31 декабря 2017 64. Керри

1 января 2018 года 65. Джоэл

Сноски