Исаак Левитан

Письма, документы, воспоминания

Левитан Исаак Ильич. 1860–1900. Крымский пейзаж. 1887. Холст, масло. 73х97

© «Плесский музей-заповедник», Плес, 2024 г.

Левитан Исаак Ильич. 1860–1900. Волга. 1888–1890. Холста, масло. 35х57

© «Плесский музей-заповедник», Плес, 2024 г.

© Оформление ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

Левитан И.И. Фотопортрет в профиль. Стекло, негатив черно-белый (фотография). 11,8×8,9. Из собрания Государственного музея истории российской литературы имени В.И. Даля

Введение

Чтение писем и воспоминаний – это манящая возможность. Она привлекательна не только для профессиональных историков, но и для всех, кому любопытно погрузиться в события прошлого. Последние годы источники все чаще из вспомогательного материала становятся главным. Они – письма, документы, телеграммы, дневники – характерны, несут на себе и стиль времени, и отпечаток личности, их создавшей.

В этой книге собраны тексты, которые были написаны рукой Исаака Ильича Левитана (1860–1900) и тех, кто захотел сохранить свои воспоминания о нем. В этом издании мы предлагаем читателю возможность погрузиться в мир мыслей и действий одного из самых известных русских художников.

Книга состоит из двух частей: биографии художника, которую сопровождают документы и письма, и воспоминаний современников.

Сохраняя академическую точность, эта книга старается стать похожей на литературный сериал. В первой части закадровым голосом (словами редактора в биографии и комментариях) намечаются основные события из жизни главного героя. Канцелярским языком документов они подтверждаются. Голосом самого главного героя они раскрываются. И вот уже «пришел, ушел, общался» превращаются во «встревожен», «передаю наисердчайший привет», а имена и отчества заменяются живыми и ироничными «талантливый крокодил» и «милейший регистратор». Хроника, историческая последовательность становится главным стержнем повествования. Письма Левитана инкрустируются в нее на «свои» места – так, чтобы описанное событие было проиллюстрировано живым словом, если это возможно. Лишь в паре случаев редактор позволил себе нарушить хронологию, например, чтобы не прерывать раскрывающуюся в последовательности писем историю. Как было бы интересно, если бы мы могли воссоединить переписку – сопоставить письма Левитана с ответами его респондентов! Но, к величайшему сожалению, по желанию художника в последние дни жизни весь архив его корреспонденции был сожжен. Однако некоторые, особенно драматичные, моменты обсуждались в переписке между близкими друзьями живописца. Несколько таких текстов, с особенно яркими характеристиками, будут вплетены в ткань повествования этой книги.

Во второй части издания читателя ждет многоголосый хор. Воспоминания современников, приведенные после расцвеченной прямой речью хроники, позволяют показать ту же историю другими глазами: товарищей, коллег, учеников, деловых партнеров. Это и короткие заметки, своего рода маленькие этюды. И торжественные некрологи, в которых создается словесный парадный портрет художника. И дневниковые записи, которые фиксируют сиюминутную сцену. Есть и тексты очень продуманные, прочувствованные, которые открывают для нас серьезный, интимный образ Левитана-друга или Левитана-учителя.

Обратим внимание на отдельную группу воспоминаний – тексты учеников Левитана. Левитан преподавал недолго, в последние пару лет своей жизни, но это оказалось невероятно продуктивной практикой. И для его учеников, и для него самого, и для «нас» Левитан, кроме одной статьи и фрагментов писем, не излагал текстуально свою теорию искусства. А в воспоминаниях студентов мы находим и его практические советы по технологии живописи, и концептуальные по работе с пространством картины. Они содержат крайне важную информацию, которая дает нам возможность узнать больше о творческом методе художника (а еще помогает при технико-технологических экспертизах и реставрации).

Вместе с представлением о самом Левитане из приведенных в этой книге воспоминаний складывается и целая портретная галерея его окружения. Их темпераменты, мнения, пристрастия и противоречия легко считываются в изложенных мыслях и стиле речи.

Чтобы все эти материалы собрать в одном издании, потребовались десятилетия труда многих специалистов. Сами документы (письма, статьи, дневники) хранятся более чем в десяти архивах и библиотеках. Они собирались и изучались уже современниками Левитана, а в ХХ и XXI веках несколько раз издавались. Фундаментальным трудом, на который вот уже почти 70 лет опираются исследователи, стали книги под редакцией Алексея Александровича Федорова-Давыдова (1900–1969)[1]. В результате титанической работы, которая требовала от целой команды авторов сочетания навыков архивистов, детективов, историков, искусствоведов, был издан основной корпус документов, связанных с именем Левитана. Это книги «Левитан. Письма, документы, воспоминания» 1956 года и «Исаак Ильич Левитан. Документы, материалы, библиография» 1966 года[2]. За последующие десятилетия данные, которые в них приводятся, уточнялись, а также были введены в оборот новые материалы.

Как наследник уже более чем вековой традиции изучения творчества и жизни Левитана, книга, которую вы держите в руках, призвана познакомить вас с самыми главными моментами его истории. Стиль ее повествования не столько академический, сколько научно-популярный – и для того, чтобы сделать доступной для любого читателя ту радость, которую так часто испытывает исследователь, и для того, чтобы напомнить, что перед нами отпечатавшаяся в тексте настоящая жизнь[3].

Относиться к этому материалу можно по-разному. Можно погрузиться в повествование о главном герое. В конце концов, разве не ради историй о человеке снимаются тысячи фильмов и сериалов, не жизнь ли отдельных людей описывают миллионы книг и песен? А можно опираться на эти свидетельства при интерпретации творчества художника.

Левитан прожил недолгую жизнь, оттого и его профессиональная практика уместилась в 20–27 лет (27 – это с учетом образования, которое он начал в 13). За эти годы он столкнулся едва ли не со всеми проблемами, будоражившими умы современных ему художников. Перечислим некоторые из них:

• Как стоит работать с натурой? нужен ли реализм в живописи? Что это вообще такое?

• Должно ли изображение быть символом чего-то большего?

• Стоит ли художнику отказаться от формата большой законченной картины в пользу эскизов? И стоит ли заменить тщательную проработку живописной поверхности на эскизную манеру?

• Не отказаться ли живописи от предмета изображения? (строго говоря, это деликатно сформулированный вопрос «почему бы искусству не быть беспредметным?»)

Можно было бы давать ответы на эти вопросы, базируясь только на анализе творчества Левитана. Но публикуемые ниже письма и воспоминания дают нам возможность выйти за пределы собственного опыта и посмотреть на эти проблемы глазами Левитана и его современников. Они хранят драгоценные свидетельства.

Куда Левитан ходил гулять? Один? В компании? Что с собой брал? Как говорил об увиденном? – вот перед нами и его опыт всматривания в природу, вот и те места и ситуации, которые его впечатлили.

Что он говорил о работах других художников? Как общался со студентами? Кого какими словами укорял? А за что хвалил? – так формулируются его творческие установки, ценности в живописи.

Что он читал? Какую музыку слушал? Какие стихи цитировал? – этот список многое скажет нам о вкусах художника и позволит уточнить такие всеми любимые слова о «поэтичности» и «музыкальности» его работ.

Большое искушение, которое стоит перед любым читателем мемуаров или документов, – сразу проецировать прочитанное на творческое наследие автора. Это кажется очевидным и понятным: вот тут автор пишет о том, что ему грустно, значит и пейзаж, написанный в это время, мы можем трактовать как минорный. Но художники не всегда используют живопись (шире – искусство вообще) как инструмент саморефлексии. Несправедливо представление о том, что все переживания автора обязательно оказываются на холсте. Да, конечно, конец XIX века давал художникам несравнимо больше пространства для выражения своих чувств и настроений в художественных формах, чем, например, век XVIII (из-за изменений структуры художественного рынка и взаимоотношения зрителя и произведения искусства). Но не стоит все творческое наследие художника ставить в зависимость от его настроения и состояния. Даже при всей психологичности живописи Левитана и меланхоличности некоторых картин, не будем рассматривать его картины и рисунки как «терапию». В том и заключается мастерство большого художника – работать не «из-за» каких-то условий или переживаний, но «вместе» с ними, а иногда и «вопреки» им. И, если бы живопись Левитана являлась лишь отражением его личных переживаний, стали бы тысячи зрителей с таким волнением любоваться его полотнами? Вряд ли. А тем временем Левитан был и остается крайне востребованным у зрителей.

Почему? На прямой вопрос: «Почему он выдающийся?» или: «За что творчество Левитана так высоко ценится?» – хочется услышать простой и внятный ответ. Но, увы, короткие ответы оказываются часто слишком абстрактными, вроде: «Воспел красоту русской природы» или «Стал непревзойденным мастером пейзажа». Проще ответить коротко на вопрос: «Почему картины Левитана стали популярными среди его современников и не теряют своей актуальности до сих пор?» Ответ этот, правда, будет несколько формальным: художник затронул проблемы, которые были острыми и важными для его современников, и одновременно обратился к вневременным вопросам. Это вполне универсальная формула успеха, но, увы, удобная только для ретроспективных исследований – знание ее вряд ли помогает художникам в процессе их работы. Предваряя знакомство с письмами и воспоминаниями, попробуем сформулировать несколько основных моментов, которые принято выделять как достижения Левитана.

В русской пейзажной живописи 1870–1900-х годов можно выделить три магистральных направления: эпический пейзаж, главным представителем которого называют Ивана Ивановича Шишкина[4], лирический пейзаж, который сформировали Алексей Константинович Саврасов[5] и Василий Дмитриевич Поленов[6], и стоящий особняком космологический пейзаж, созданный Архипом Ивановичем Куинджи[7].

Едва ли на самое емкое определение целей первых двух направлений развития пейзажа (в формулировке задания) дал еще в 1861 году Павел Михайлович Третьяков[8]: «Мне не нужно ни богатой природы, ни великолепной композиции, ни эффектного освещения, никаких чудес, дайте мне хоть лужу грязную, но чтобы в ней правда была, поэзия, а поэзия во всем может быть, это дело художника». Сложное сочетание правды и поэзии (весьма полярных категорий) и предлагали учителя Левитана, Саврасов и Поленов, и нашел он сам. Левитан работал в то время, когда пейзаж вместе с остальными жанрами интерпретировался как попытка описать и выразить национальную идею (что, отметим, было свойственно всем национальным школам в 1870-е годы).

Обратим внимание, как Левитан неоднократно подчеркивает в письмах, что ему важно и хочется работать с образами русского пейзажа. Европейские путешествия в его время составляли едва ли не обязательную часть программы самообразования для интеллигентного человека, для человека культуры. Молодым художникам, которые с отличием оканчивали Императорскую академию искусств, в качестве поощрения и как форму продолжения образования обеспечивали пенсионерские поездки в Европу на несколько лет. Левитан организовывает для себя несколько поездок самостоятельно (в том числе и с оздоровительными целями). В этих путешествиях он пишет этюды, но сюжета для большой картины не находит. Более того, как мы видим из писем, он скучает, сетует и ради работы хотел бы вернуться. Любопытно также отметить, как он в диалогах с коллегами и учениками формулирует свои представления о необходимости быть знакомым с европейскими художественными практиками.

Пейзажисту в русской живописи последней трети XIX века нужно было ответить на сложные вопросы: каков мир вокруг? можно ли им наслаждаться? как эстетически осмыслить те качества, которые обычно приписывали (и приписывают) пейзажу средней полосы: сдержанность, суровость, монотонность? Во многих работах Левитан позволял зрителю восхититься скромной, тихой, скрытой прелестью изображаемых им просторов, как будто не доступной для понимания любителям эффектных видов. И эту непарадную красоту зрители с радостью узнавали и признавали[9].

Пейзажи Левитана создавались под впечатлением от конкретных мест. Но в готовой картине он основывался на синтезе, сумме реальных впечатлений и художественных задач, выходящих далеко за пределы создания узнаваемого изображения какой-то территории. Как нам не следует предполагать прямую связь между настроением художника и характером его произведения, нам не стоит искать и конкретные адреса его картин. Пейзажи Левитана – это пространства удивительно универсальные, без географической привязки. Поэтому они так легко воспринимаются как «свои» людьми, которые живут в совершенно разных областях (и временах). Более того, узнают зрители не столько сами виды (леса, реки, озера, поля), сколько образ русского пейзажа вообще (в популярной литературе это качество часто называют способностью художника передать «душу пейзажа»).

Как он достигает формирования этого образа? Обратим внимание на записанные учениками слова Левитана. Он неоднократно призывал их искать общие отношения между частями картины. Он ждал от них крайней внимательности и больших усилий в работе над отдельными малыми объектами (что и сам демонстрировал), но при всем этом интересе к «макросъемке» говорил о необходимости видеть за деталью целое. Этот метод можно назвать практикой рассуждения или вИдения от частного к общему. Художественная оптика Левитана, его взгляд, демонстрировали способность от пристального вглядывания в предмет переходить к созерцанию пространства и контекста, от суммы предметов приходить к тому целому впечатлению, которое оказывается многократно больше этой суммы.

Тут, пожалуй, самое время вспомнить словосочетания «пейзаж настроения» и «лирический пейзаж». Когда произносят эти термины, обычно подразумевают, что качества природы, качества пейзажа воспринимаются как проекция внутреннего состояния человека. Мы вправе здесь употребить по отношению к картинам термин из области анализа литературы – «лирический герой». Пейзажи Левитана увидены и прочувствованы не только самим художником, но и этим незримым лирическим героем. Именно к его, лирического героя, переживаниям мы и можем присоединиться, рассматривая картины. Работает пейзаж настроения и в обратную сторону – долгое вглядывание в него, вероятно, способно и зрителя погрузить в то состояние, которое свойственно изображенной на нем природе.

В одно время с Левитаном, но совершенно, должно быть, для него неизвестно, немецкое искусствознание разрабатывало понятие «вчувствования» (Einfuehlung). Суть этого понятия в способности человека перенести свои чувства или настроения на предмет, который их вызывает. (Стоит обратить внимание на то, что и термин, и феномен, им определяемый, трактовался по-разному и оказывался в одном ряду с концепциями «переживание» и «эмпатия»). Это родство на уровне теории, эту близость проблем живописца-практика и теоретиков философии и искусствоведения можно считать замечательным доказательством включенности Левитана в мировой художественный контекст. Тот самый пейзаж настроения Левитана и есть произведение, максимально открытое для вчувствования. Живопись Левитана расположена к тому, чтобы, воспринимая картину, зритель участвовал в создании художественного образа. И от личного опыта зрителя будет зависеть и его впечатление от произведения: бывал ли он в таких местах? случалось ли ему любоваться предзакатной тишиной? понимает ли он, куда ведет эта дорога?

Эта открытость к интерпретации позволила левитановским картинам формировать такую такую тесную связь со зрителем. Поэтому он был и остается любимым, востребованным художником. При жизни это можно было измерять в активном участии на выставках и в том, что произведения Левитана вошли в ключевые музейные и частные коллекции, а после смерти – в популярности его картин. Едва ли какие-то методические указания к программе изучения русского языка обошлись без предложения написать сочинение по картине Левитана, а его монографическая выставка в Третьяковской галерее в 2011 году открыла череду выставок-блокбастеров, собрав рекордные для того времени 300 000 зрителей.[10]

Обратим внимание на другую сторону этого качества: Левитану удалось оказаться понятным для очень разных по духу художественных сообществ. В этой книге рядом друг с другом печатаются тексты людей, которые представляли едва ли не противоположные полюса русской художественной культуры: Минченков[11] и Дягилев[12], Поленова[13] и Бенуа[14]. Но каждому из них Левитан показался фигурой значительной, а творчество его – важным достижением живописи этого времени.

Вместе с открытостью к интерпретации картины Левитана буквально приглашают зрителя внутрь, в художественный мир. Его пейзажи крайне редко содержат изображения своих «обитателей». Самое яркое исключение – ранняя работа «Осенний день. Сокольники», в которой, вспомним, фигуру написал не сам Левитан. Но почти всегда пространства на его картинах кажутся обжитыми: в них есть следы пребывания человека (строения, тропы и дороги, возделанные поля). Помимо того, что пейзажи Левитана можно рассматривать как отражение в природе человеческого состояния, и того, что изображенные на них виды часто содержат напоминания о присутствии рядом людей, сама структура картины допускает (и даже требует) погружения, включения зрителя в свое пространство. Это достигается композиционными средствами. Часто, воспроизводя классическую трехплановую схему построения картины, Левитан акцентирует те элементы, которые побуждают зрителя взглядом углубиться внутрь изображения.

Когда мы читаем письма Левитана или воспоминания тех, кто ходил с ним вместе на пленэры или на охоту, мы наблюдаем, как важны были ему наблюдения во время этих прогулок, как ценно было для него ощущение пребывания в понравившемся пространстве (и как болезненно было оказаться в месте, сложном для восприятия). Его прогулки по лесам, полям, холмам сродни сегодняшним медитативным опытам или практикам осознанности. В своей живописи он гостеприимно позволяет зрителю (или все тому же лирическому герою) присоединиться к умозрительному путешествию. Но цель этого путешествия не в разглядывании необычного, не в перемещении (потому картины его не представляют панорамы, разворачивающейся перед вашим взглядом), но в ощущении присутствия, в возможности созерцания. Пейзажи Левитана позволяют зрителю почувствовать себя внутри изображенного мира.

Левитан работал два последних десятилетия XIX века: в то время, когда часть художников ставила перед собой задачу найти выражение «национального» в искусстве, а часть искала «новые формы» и обновленный художественный язык. Он поучаствовал и в том, и в другом. Ему удалось сконструировать образ русского пейзажа, в котором зрители увидели выражение национальной идеи. И одновременно, в поздних произведениях, он продвинул живопись до той границы, за которой уже следовала возможность разрыва картины с предметом изображения.

Мы ограничили себя в том, чтобы видеть в Левитане «документалиста» природных красот. Ограничили и в том, чтобы видеть в его картинах прямое свидетельство его душевного состояния. Но что же остается? Живопись. Создание живописного пространства, пространства картины – отдельного самостоятельного мира. Как бы не старались интерпретаторы, в живописи (как и в любом другом искусстве) есть та область, которая не поддается «переводу» в словесный текст. И зрители Левитана особенно ярко чувствуют эту границу и соприкосновение с тем чисто живописным образом, который ни прилагательными, ни наречиями не опишешь. Но можно подготовиться к диалогу, к встрече с ним – например, узнав больше о его авторе.

Этой книгой мы приглашаем вас в литературное путешествие. Ему необязательно заканчиваться на последней странице – вы можете продолжить его в музее у подлинников, на сайтах с коллекциями в хорошем разрешении или в следующей книге.

Приятного чтения и знакомства с Исааком Левитаном и его живописью!

Софья Валериевна Аксенова – искусствовед, лектор, куратор, исследователь, сотрудник Государственной Третьяковской галереи (2013–2022)

Часть I

Хроника жизни и творчества Исаака Левитана, письма

1860

Жизнь Левитана во многих моментах очень беллитристична, а с точки зрения современного человека – кинематографична. В самом деле, чем не захватывающее начало фильма или сериала: тайна времени и места рождения главного героя? Не сохранилось документов, где была бы зафиксирована дата рождения Левитана: ни метрического свидетельства, ни паспорта. В распоряжении исследователей есть несколько вариантов. Один из них, вызывающий наибольшее доверие, 18 августа 1860 года – это та дата, которая была указана на могильном камне художника, который установил его брат, Адольф (Авель-Лейб) Ильич Левитан. Есть и более драматичная версия происхождения художника: он мог был взят на воспитание и записан в качестве родного сына своим дядей.[15]

Так или иначе, согласно основной укоренившейся на сегодня в историографии версии, 1860 года в поселке Кибарты близ Вержболово (сегодня город Кибартай, Литва) в семье железнодорожного служащего Ильи Абрамовича Левитана (1827–1877) и Баси Гиршевны Левитан (1830–1875) родился младший сын – Исаак Ильич Левитан.

Начало 1870-х

Вместе со всеми четырьмя детьми (Исааком, Адольфом, Терезой и Эммой) семья Левитанов переехала в Москву, где поселилась в районе улицы Солянка. Отец художника, происходивший из раввинской семьи, самостоятельно выучил немецкий и французский языки и занимался их преподаванием.

Адольф Левитан осенью 1871 года поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества (далее – Училище или МУЖВЗ). Училище было вторым по значимости художественным учебным заведением в Российский империи после Петербургской академии художеств. В 1870-е годы в его стенах можно было встретить крайне непохожих друг на друга студентов: «Состав учащихся в натурном классе в мое время по возрасту и общественному положению был очень разнообразный. Полуграмотный крестьянин лет 18–20 Волков, он жил у Перова[16]… Рядом с неграмотным Волковым в натурном классе сидит почтенных лет инженер Протопопов, чуть ли не товарищ Перова, он проводил Севастопольскую железную дорогу и, материально обеспеченный, решил заняться искусством. Рядом с ним два брата Киселевы – иконописцы, ученики Лаврской школы, – летом на заработки по сельским церквам, а зимой учатся в Московской школе, рядом с ними сидит богатый помещик Шатилов, и почетный мировой судья лет тридцати пяти Коптев, низенького роста, толстяк, он пыхтит в жарко натопленном классе и сопит носом. Между мужчинами есть и одна дама, стриженная, тип пожилой девы»[17]. В такую разномастную компанию попал и Адольф, а чуть позже и Исаак Левитан.

1873–1874

В сентябре 1873 года Исаак поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества.

С 1874 года он начал заниматься в пейзажной мастерской А.К. Саврасова.

В СОВЕТ МОСКОВСКОГО ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБЩЕСТВА

ПРОШЕНИЕ

Желая поступить в училище живописи, ваяния и зодчества, прошу покорнейше Совет, подвергнув меня установленному испытанию, принять в число учеников училища.

Прилагаю при сем деньги пятнадцать руб[лей] и следующие документы: раввинское свидетельство № 21

Исаак Левитан

[Пометка красным карандашом: «Мещ[анин]»]

Августа 17 дня

1873 года

Жительство имею: на Солянке, в доме Зиновьева.

1875–1876

В 1875 году умерла мать Левитана.

В 1876 году он был переведен в натурный класс, которым руководил В.Г. Перов.

В училище он завел дружбу с Николаем Павловичем Чеховым[18].

Левитан хорошо проявил себя в учебе: получил «первые номера по художественным занятиям», за что его наградили ящиком красок и двумя дюжинами кистей. Параллельно с этим он неоднократно получал от училища пособие и стипендию на покупки художественных материалов. В конце 1876 года Совет Московского художественного общества освободил Левитана от платы за обучение «ввиду крайней бедности» и как «оказавшего большие успехи в искусстве».

1877

В начале года скончался отец художника. Семья фактически распалась, и Левитан был вынужден самостоятельно заботиться о себе. Оставшись без дома, он часто ночевал в училище и голодал. Училище оказывало ему материальную поддержку (освободило от платы за обучение c 1876/77 по 1879/80 учебные года, оказывало ежемесячную материальную помощь, а с октября 1879-го до окончания училища Левитан получал стипендию имени князя В.А. Долгорукого).

В профессии Левитан (которому в это время было всего 17 лет) демонстрировал большие успехи: впервые в своей практике выставил в ученическом отделении V выставки Товарищества передвижных художественных выставок (далее – ТПХВ или Товарищество) пейзажи «Вечер» (ГТГ) и «Солнечный день. Весна» (частное собрание, Москва). За эти работы он был награжден двумя малыми серебряными медалями, а его имя впервые было упомянуто в печати.

В СОВЕТ МОСКОВСКОГО ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБЩЕСТВА

от учеников Училища живописи, ваяния и зодчества

Авеля и Исаака Левитанов

ПРОШЕНИЕ

Не имея ровно никакой возможности внести за право учения и желание продолжить курс учения, всепокорнейше просим Совет избавить нас от платы.

Авель Левитан

Исаак Левитан

Сентябрь 1877

1878

Училище продолжало финансово поддерживать Левитана.

В конце года на I ученической выставке МУЖВЗ (организованной по инициативе В.Г. Перова) он экспонировал картину «Вид Симонова монастыря» (местонахождение неизвестно), которая вызвала положительные отклики прессы, а в начале следующего года была продала за 100 рублей (для сравнения, Училище выдавало ему 80–150 рублей для написания картин).

За «представленный на годичный экзамен пейзаж» получил серебряную медаль.

[РАСПИСКА]

Получил полтораста рублей от секретаря Жемчужникова

17 мая 1878 г.

Исаак Левитан

СВИДЕТЕЛЬСТВО

Ученик Училища живописи, ваяния и зодчества Московского художественного общества Исаак Левитан за представленный им на годичный экзамен пейзаж на основании § 63 высочайше утвержденного в 22 день мая 1866 года Устава Общества, по определению Совета, в присутствии преподавателей училища, удостоен малой серебряной медали. В удостоверение сего и выдано ему, Левитану, сие свидетельство.

Москва, декабря 18 дня 1878 года

Товарищ председателя

Гофмейстер В. Дашков

Члены Совета: А. Станкевич

Солдатенков Д.

Боткин

[2 подписи нрзб.]

С. Н. Мосолов

Секретарь Совет[а] Лев Жемчужников

Печать Совета Московского художественного общества

1879

Через Н.П. Чехова познакомился с Антоном Павловичем Чеховым (но легендарная дружба писателя и художника началась позже).

В мае Левитан вынужден был уехать в подмосковную деревню Салтыковку в связи с выселением евреев из Москвы.

Написал картину «Осенний день. Сокольники» (ГТГ), которой традиционно принято открывать ретроспективу его творчества. Женская фигура на полотне была написана Николаем Чеховым. Картина была представлена на II ученической выставке МУЖВЗ (вместе с еще четырьмя холстами автора).

Начало 1880-х

В январе 1880 года картину «Осенний день. Сокольники» приобрел за 100 рублей П.М. Третьяков. С этого момента Третьяков стал следить за успехами молодого автора, что означало высокое признание в профессиональной среде. Всего Третьяков приобрел 20 полотен Левитана.

С 1881-го по 1883 год Левитан жил в Останкино под Москвой. Он испытывал нужду и использовал все возможности поправить свое финансовое положение. Так, в эти годы он давал частные уроки живописи и рисунка и сотрудничал с журналами «Москва», «Волна», «Радуга», помещая в них рисунки и литографии.

Левитан участвовал в в ученических выставках МУЖВЗ и выставках, которые организовывало Московское общество любителей художеств (далее – МОЛХ).

В 1881 году он получил серебряную медаль за рисунок с натуры и стипендию для поездки на Волгу (любимое многими живописцами в 1870-е годы направление для путешествий). Но вынужден был потратить эти деньги на лечение сестры Терезы.

В 1882 году умер В.Г. Перов, а А.К. Саврасов, которому очень симпатизировал Левитан, был уволен из МУЖВЗ. Это стало и человеческой, и профессиональной потерей для Левитана – оба художника были влиятельными фигурами в его окружении. Руководителем пейзажной мастерской, которую посещал Левитан, был назначен В.Д. Поленов[19]. Его педагогическая манера понравилась Левитану (Поленова позже называли «больши воспитателем», имея ввиду его способность налаживать общение с учениками).

Раздумывая о своем образовании, Левитан пришел к идее поступить в Императорскую академию художеств (впоследствии он так и не реализовал этот замысел, далее – ИАХ).

В СОВЕТ ГОСПОД ПРЕПОДАВАТЕЛЕЙ УЧИЛИЩА ЖИВОПИСИ, ВАЯНИЯ И ЗОДЧЕСТВА МОСКОВСКОГО ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБЩЕСТВА

Ученика училища

Исаака Левитана

ПРОШЕНИЕ

Желая продолжать свое образование в Императорской Академии художеств, куда я желал бы поступить до первого января 1883 года, покорнейше прошу Господ Преподавателей позволить мне держать экзамены по наукам за пятый класс в продолжении октября и ноября месяцев.

Ученик училища Исаак Левитан

Москва, 1882 года 10 октября

1883

Вместе с Н.П. Чеховым Левитан снимал комнату в «восточных номерах» (Садовая-Спасская, на месте дома № 12). Его круг общения составляют студенты МУЖВЗ: К.А.Коровин[20] (здесь и далее выделены имена друзей и знакомых Левитана, чьи воспоминания приводятся в конце книги), М.В Нестеров[21], В.В. Переплетчиков[22], А.С. Степанов[23].

Левитан остался близок с Саврасовым. И, высоко ценя его мнение, показал ему пейзаж, исполненный на соискание звания классного художника. Классный художник – это уровень квалификации художника, который использовался в МУЖВЗ и ИАХ. Звание давало возможность получить некоторые льготы, в том числе по отбыванию воинской повинности. Саврасова произведение Левитана впечатлило, и он написал на обороте: «Большая серебряная медаль» (третья по степени значимости награда, обеспечивавшая звание классного художника). Это мнение уже уволенного из Училища Саврасова не нашло поддержки в Комитете училища, и картина не получила одобрение. Левитан, вероятно, оскорбленный всем произошедшим, перестал посещать занятия.

1884

В феврале Левитан стал экспонентом Товарищества передвижных художественных выставок. Для 23-летнего живописца это было важным событием – Товарищество предлагало альтернативную, независимую от ИАХ и МУЖВЗ площадку для профессиональной реализации художников (в первую очередь – проводило выставки).

И уже в конце месяца он выставил на XII передвижной выставке «Вечер на пашне» (1883, ГТГ). С этого момента он регулярно участвовал на выставках ТПХВ и МОЛХ – наравне с продажей напрямую коллекционерам, в первую очередь П.М. Третьякову, это были для него основные возможности продажи картин.

Ранней весной Левитан и В.В. Переплетчиков поехали на этюды в Саввинскую слободу. Окружавшие их пейзажи стали мотивом нескольких картин, да и позже художник возвращался в эти места и написал несколько знаковых произведений, вдохновляясь именно видами Саввино-Сторожевского монастыря.

В конце учебного года, весной, совет Училища уволил Левитана из Училища и предложил выдать ему диплом неклассного художника. В конце лета он обратился в Совет с просьбой не считать его исключенным и предоставить право участвовать в конкурсе на большую серебряную медаль – получение официальной профессиональной квалификации было важно для него.

В СОВЕТ МОСКОВСКОГО ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБЩЕСТВА

Ученика училища

Исаака Левитана

ПРОШЕНИЕ

Протоколом Совета г.г. Преподавателей 23 апреля сего года мне в числе учеников других предложено за непосещение классов взять диплом на звание неклассного художника живописи, а как имеющему две малых серебряных медали за рисунок с натуры и этюд масляными красками. Имея в виду, что научных классов я посещать не мог, как окончивший курс наук, а классы по искусству не посещал, как имеющий две медали, я имею честь просить Совет не считать меня исключенным из числа учеников, а предоставить мне право работать на большую серебряную медаль. При этом считаю нелишним заявить Совету, что в течение того времени, когда я не посещал классы, я все-таки работал по своей специальности, в чем Совет может убедиться по тем произведениям, которые появились за это время на выставке.

1884 года 23 августа.

Исаак Ильич Левитан

1. П.M. ТРЕТЬЯКОВУ

[Москва]9 сент[ября 18]83.

Милостивый государь

Павел Михайлович!

Не имея никакой работы и крайне нуждаясь в деньгах, обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой одолжить мне сто р[ублей]. Ответ соблаговолит[е] подателю сего письма.

Готовый к услугам И. Левитан

Р. S. Извините, что беспокою Вас своей просьбой, но что же делать, это единственный исход из этого трудного положения. Смею надеяться, что Вы не откажете мне в моей просьбе.

Осенью Левитан сблизился с В.Д. Поленовым и начинал посещать «воскресные акварельные утра» в его доме. Ценность таких встреч была не только (а может быть, и не столько) в практике рисунка, сколько в общении – Поленов (сам прекрасно образованный, знавший несколько языков, много путешествовавший) трепетно относился к задаче создать благоприятную для всестороннего развития атмосферу. Как описывала его сестра, Е.Д. Поленова: «То, что я и другие рисуем и пишем, когда собираемся у нас <…>, нельзя назвать работой. Собственно прелесть и польза этих собраний не в том, что на них производится, а именно то, что собираются вместе люди одной специальности. Обмен впечатлений и мыслей важнее самой работы»[24]. Там же Левитан позировал Поленову для картины «Христос и грешница» (1888, ГРМ). Портрет молодого художника стал одним из источников для формирования образа Христа.

Своих любимых учеников, Левитана и Коровина, Поленов познакомил с предпринимателем и меценатом Саввой Ивановичем Мамонтовым[25].

1885

Левитан стал частым гостем в московском доме С.И. Мамонтова и в его имении Абрамцево. Грандиозные планы Мамонтова, увлеченного созданием артистического кружка, в который входили бы самые смелые и талантливые молодые художники, включали и открытие Русской частной оперы (где впоследствии пришла известность к Ф.И. Шаляпину). Левитан участвовал в исполнении декораций к нескольким спектаклям, но спустя пару лет прекратил эту работу (в отличие от Коровина, который оказался надолго поглощен миром театра).

В течение года Левитан несколько раз переезжал внутри Москвы, а на лето уехал в деревню Максимовку в окрестностях Вознесенска (на время возвращался в город из-за болезни). Рядом располагалось имение Бабкино, где гостила семья Чеховых. Тут и началась дружба Левитана и Антона Павловича Чехова. Вскоре Левитан стал близок со всей семьей Чеховых и переселился к ним в Бабкино. Здесь он много работал в своей мастерской (прозванной «курятником»), часто уходил на рыбалку, охоту и с удовольствием принимал участие в семейных вечерах, костюмированных балах и других забавах.

В СОВЕТ МОСКОВСКОГО ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБЩЕСТВА

Ученика училища живописи

Исаака Левитана

ПРОШЕНИЕ

Так как я выхожу совсем из учили[ща], то покорнейше прошу выдать мне диплом на звание неклассного художника.

Исаак Левитан

4 апр[еля 18]85 г.

СПРАВКА

Исаак Левитан в 1880–1881 гг. удостоен малой серебряной медали за этюд масляными красками, в 1881–1882 гг. удостоен малой серебряной медали за рисунок с натуры и окончил курс наук в 1882–1883 гг.

М. Винклер

1885 г. 24 сентября

[Резолюция карандашом:

Заготовить диплом и выдать документы под расписку].

24 сент[ября]

В СОВЕТ МОСКОВСКОГО ХУДОЖЕСТВЕННОГО ОБЩЕСТВА

От бывшего ученика Училища

Исаака Левитана

ПРОШЕНИЕ

Покорнейше прошу выдать свидетельство временное, до получения диплома, в том, что я окончил курс наук 1883 и получил серебряную малую медаль 1881–1882 гг.9 за этюд и малую серебр[яную] ме[даль] за рисунок в 1880–1881 гг.

24 сентября 1885 г.

И. Левитан

[Резолюция карандашом:

По справке выдать свидетельство].

По доверию получил Г. Иванов

25 сентября 1885 г.

КОПИЯ

СВИДЕТЕЛЬСТВО

Сентября 24 [18]85

Дано Исааку Эльяшевичу Левитану в том, что он состоял в числе учеников училища живописи, ваяния и зодчества московского художественного общества; а в 1882/83 году окончил курс наук в училище, в 1880/81 г. [ошибка в дате, удостоен в 1877] удостоен малой серебряной медали за этюд масляными красками и в 1881/82 г. удостоен малой серебряной медали за рисунок с натуры, что удостоверяется подписью с приложением казенной печати.

Инспектор училища

Секретарь Совета Лев Жемчужников

2. А.П. ЧЕХОВУ

[Максимовка][19 мая 1885]

Милейший медик!

Будьте добры, попросите у Марьи Владимировны[26] какую-нибудь книгу для меня, но, конечно, «юридическую». Вы понимаете, что я думаю этим – нечто литературно-вокальное и абсолютное.

Помяли?

Получили ли вальдшнепа?

1) Здоровы ли все?

2) Как рыба?

3) Каково миросозерцание?

4) Сколько строчек?

Затем имею честь и т. д. Жду вас к себе.

<…>

Пишу на обрывке бумаги за неимением другой, а не по неуважению к Вам. Пред Вами я преклоняюсь и играю отступление.

3. А.П. ЧЕХОВУ

Москва

23 июня 1885

Дорогой Антон Павлович!

Москва – ад, а люди в ней – черти!!! Лежу в постели пятый день. У меня катаральная лихорадка, по определению доктора Королевича (не Бовы), которая обещает продержать меня в постели еще неделю или две. Вообще, мне нескоро удастся урваться к Вам, и об этом я страшно горюю. Напишите мне, здоровы ли все у Вас и как Вы поживаете в Вашем милом Бабкине?

Просьба моя к Вам: если можно, возьмите Весту[27] к себе (она собака смирная) и держите ее у себя – я буду гораздо покойнее. Нельзя ли, голубчик, это сделать? Вы много меня обяжете. Прилагаю два руб[ля], которые покорнейше прошу передать моей хозяйке.

Душевный поклон всем бабкинским жителям. Скажите им, что я не дождусь минуты увидеть опять это поэтичное Бабкино; об нем все мои мечты.

Крепко жму Вашу руку.

Преданный Вам

И. Левитан

Р. S. Не пишу Вам сам письмо, так как я чрезвычайно слаб.

Пишите мне по следующему адресу: Пречистенка, дом Лихачева, меблированные комнаты, № 14.

4. Н.П., А.П. и М.П. ЧЕХОВЫМ

[Москва][июль 1885]

Дорогой Николай Павл[ович]!

Как я обрадовался, узнав, чт[о] Вы в Бабкине. – Вам это нео[бходимо] [?], поработать усердн[ей] и поправи[ть] свою неврал[гию], пользуйте[сь]! Относительн[о] работы – вот в чем дело: цена на декорац[ии] ниже то[й], какую мы получали, приним[ая] помощников на свой счет[?] и даже рабочих для мастерской^3. И потому Вы видите, что тако[й] дорогой помощник, как Вы, мн[е] недоступен, хотя это было бы черт знает как хорошо!

Пишите, что сделал[и], что дум[аете] сделать, вообще поподроб[ней]. Не забудьте написать относите[льно]. Вы знаете чего…

Весь ваш И.Л.

Поклон всем бабкин[ским] [?]

Р. S. Впрочем, я постара[юсь], чтоб Вам Мамонтов дал самост[оятельную] работу. Это будет для Вас выгодн[ей].

[А.П. ЧЕХОВУ]

В ответ на Вашу бесконечную доброту (?) посылаю Вам мою глубок[ую] благодарность. Коробов[28] был у меня, но уже застал меня почти здоровым, я даже работал. Теперь осталась от болезни только маленька[я] слабость.

Но, во всяком случае, ехать теперь в дерев[ню] бессмыслица: это отравить себя – Москва покаж[ется] в тысячу раз гаже, чем теперь, а я уже немного привык к ней. А в деревню хочется ужасно, невыразимо! Иван Гаврилов[29] врет это[?] так последователь[но], даже не в отменном состоянии духа. Но что над Бабкин[ым] носятся крокод[илы], в этом я вижу многое… и очень многое… Потом позвольте Вам сказать, что я не негодяй, не скотина и пр., а филантроп, пожалуй[?], и все же в дерев[ню] я не поеду <…>

В Москве я пробуду еще недели полторы или две, если выдержу, конечно, а я в этом сомневаюсь; но, во всяком случае, я скоро увижу бабки[нских] милых жителей и, между прочим, Вашу гнусную физиономию. Напишите, здоров[ы] ли у Ва[с] все, как живете, поподробнее; зд[есь] так скучно, одиноко.

Пишите!

Ваш И. Леви[тан]

[М.П. ЧЕХОВУ][30]

Миле[йший] регистратор!

Как я Вам благодарен, это слова[ми] передать нель[зя], эт[о] можно толь[ко] чувст[вов]ать. Скажите, дорогой, Палагеe[?][31], чтоб она не очень усердствова[ла] и не корми[ла] бы мо[ю] Весту, а [то] она не будет годна для охоты, а в этом одно из предстоящих блажен[ств].

Сердечный покло[н] сестре[32], Ивану[33], Марье Влади[мировне], Вла[димиру] Пе[тровичу][34] Ам.[?] С., вообще всем[?]

Креп[ко] жму Ва[шу] ру[ку].

Преда[нный] В[ам] И.Л.

Р. S. Пишит[е], а то скучно!

Простит[е], что пишу неразборчиво, у мен[я] рука дрожит.

Последний из[?] фундуклеев.

1886

Материальное положение Левитана оставалось крайне затруднительным.

5. НЕИЗВЕСТНОМУ

[Москва]

[2 марта 1886]

…Извини, что я так долго не присылаю денег; тому причиной страшное безденежье, безденежье до того, что я как-то не обедал кряду три дня. Думаю скоро иметь деньги; тогда, конечно, отдам.

Весной, на заработанные благодаря работе над декорациями к мамонтовским операм деньги, он отправился в Крым писать этюды. Во время поездки он написал около 60 холстов, которые позже экспонировал на выставке МОЛХ (их продажа с выставки улучшила его финансовую ситуацию). Кроме того, эти этюды привлекли внимание прессы и зрителей, и имя Левитана укрепило свои позиции на художественной сцене.

6. А.П. ЧЕХОВУ

Ялта

24 мар[та] [1886]

Дорогой Антон Павлович, черт возьми, как хорошо здесь! Представьте себе теперь яркую зелень, голубое небо, да еще какое небо! Вчера вечером я взобрался на скалу и с вершины взглянул на море, и знаете ли что, – я заплакал, и заплакал навзрыд; вот где вечная красота и вот где человек чувствует свое полнейшее ничтожество! Да что значат слова, – это надо самому видеть, чтоб понять! Чувствую себя превосходно, как давно не чувствовал, и работается хорошо (уже написал семь этюдов и очень милых), и если так будет работаться, то я привезу целую выставку. Ну, как Вы живете, здоровы ли Ваши, скоро ли думаете ехать в деревню? Но, конечно, верх восторга было бы то, если б Вы сюда приехали, постарайтесь, это наверняка благодатно подействует на Вас. Пишите поподробнее.

Ваш И. Леви[тан]

Пишу Вам на адрес Шехтеля[35], забыл ваш дом.

Адрес: Ялта, библиотека Зибер.

Ф.О. Шехтель – А.П. Чехову

1 апреля 1886 г.

<…> Левитан разразился двумя письмами – Вам и мне… Его письмо сплошной восторг и увлечение Крымом, в конце концов он сознается, что я был прав, что он оттолкнется от Севера.

Вообще не думаю, чтобы эта поездка принесла ему какую-либо пользу, скорее, наоборот; очевидно, что он увлечется яркостью и блеском красок, и они возьмут верх над скромными, но зато задушевными тонами нашего Севера. Пропащий человек… <…>

7. А.П. ЧЕХОВУ

Алупка

29 апре[ля] 1886

Простите, дорогой Антон Павлович, что так давно не писал. Не писал Вам потому, что очень уже ленив я письма писать, да и вдобавок изо дня в день собирался переехать. Теперь я поселился в Алупке. Ялта мне чрезвычайно надоела, общества нет, т. е. знакомых, да и природа здесь только вначале поражает, а после становится ужасно скучно и очень хочется на север. Переехал я в Алупку затем, что мало сработал в Ялте, – и все-таки новое место, значит, и впечатлений новых авось хватит на некоторое время, а там непременно в Бабкино (видеть вашу гнусную физиономию).

Да, скажите, с чего Вы взяли, что я поехал с женщиной? <…>

Ну как вообще живете? Много денег, а сидите в Москве! Скоро ли переедете в Бабкино? Ваши здоровы л[и] все? Нижайший поклон всем Вашим. Пишите.

Ваш И. Ле[витан]

Передайте Шехтелю, что пробуду я в Алупке недели еще полторы-две и очень рад буду, если он заедет. И пусть не беспокоится – я север люблю теперь больше, чем когда-либо, я только теперь понял его… Вообще, поблагодарите его за его любезное письмо и попросите извинения, что не пишу ему отдельно; до безобразия здесь обленился!

Не забудьте написать содержание писем Григоровича[36], это меня крайне интересует. Да и вообще, Вы такой талантливый крокодил, а пишете пустяки! Черт вас возьми!

Писать надо: Алупка, телеграфная станция.

Наслаждаясь пейзажами Ялты, Массандры, Симеиза, Кореизе и Бахчисарая, Левитан скучал по семейству Чеховых и после возвращения все лето провел в Бабкино.

В августе Левитан познакомился с Кувшинниковыми: Павлом Дмитриевичем[37], врачом, и его супругой, Софьей Петровной[38], художницей и хозяйкой артистического салона. Отношения Левитана и Кувшинниковой начинались как дружеские и профессиональные: Левитан взял на себя роль учителя и наставника Кувшинниковой. Так, втроем, вместе со Степановым, они отправились осенью в Саввинскую слободу на этюды. Но уже в этой поездке стала очевидной их влюбленность, и начался роман, длившийся несколько лет.

О Кувшинниковой говорили как о смелой, необычной женщине: «Она писала красками (и очень хорошо, даже выставляла свои работы, главным образом цветы), прекрасно играла на фортепьяно, в молодости носила мужской костюм и ходила с ружьем на охоту, а позже ездила с художниками на этюды в качестве полноправного товарища, не обращая внимания на сплетни и пересуды. [. .] Для своего поколения это была женщина незаурядная <…>. Она соединяла с большой смелостью жизни и суждения старомодную благовоспитанность манер и скромность речи…»[39].

Салон, который организовала Кувшинникова, не стоит сравнивать с роскошными влиятельными салонами княгини Тенешевой[40] или баронессы Икскуль фон Гильдебрандт[41]. Но она, благодаря собственной неординарности, привлекала «интересных людей»: «Это была не особенно красивая, но интересная по своим дарованиям женщина. Она прекрасно одевалась, умея из кусочков сшить себе изящный туалет, и обладала счастливым даром придать красоту и уют даже самому унылому жилищу, похожему на сарай. Всё у них в квартире казалось роскошным и изящным, а между тем вместо турецких диванов были поставлены ящики из-под мыла и на них положены матрацы под коврами. На окнах вместо занавесок были развешаны простые рыбацкие сети»[42].

В сентябре Левитан возглавил пейзажную мастерскую в «Классах изящных искусств», организованных А.О. Гунстом, – первом в Москве частном художественном заведении.

С декабря Левитан стал посещать знаменитые «среды» у В.Е. Шмаровина[43]. Там собирались известнейшие представители московской интеллигенции: С. Глаголь[44], В.А. Гиляровский[45], Г.Н. Федотова[46] и В.Ф. Комиссаржевская[47], Маковские[48] и Н.Н. Ге[49].

1887

Весной Левитан поехал на этюды на Волгу на два месяца. Это направление для творческих путешествий было популярно у живописцев, но, вопреки ожиданиям, волжские пейзажи произвели на Левитана угнетающее впечатление. Впрочем, вероятно, путешествие совпало с периодом минорного, меланхолического настроения художника. Интересно сравнить восторженное переживание морских видов Крыма («Я взобрался на скалу и с вершины взглянул на море, и знаете ли что, – я заплакал, и заплакал навзрыд; вот где вечная красота и вот где человек чувствует свое полнейшее ничтожество!») и почти болезненное впечатление от речных просторов («Представьте себе следующий беспрерывный пейзаж: правый берег, нагорный, покрыт чахлыми кустарниками и, как лишаями, обрывами. Левый… сплошь залитые леса. И над всем этим серое небо и сильный ветер. Ну, просто смерть… <…> Не мог я разве <…> не чувствовать себя одиноким и с глаза на глаз с громадным водным пространством, которое просто убить может…»). Оба описания Левитана подчеркивают ощущение собственной малости при сравнении с бескрайними, бесконечными по своей природе природными образами. Но рождают эти сравнения противоположные ощущения.

8. А.П. ЧЕХОВУ

[весна 1887]

…Разочаровался я чрезвычайно. Ждал я Волги, как источника сильных художественных впечатлений, а взамен этого она показалась мне настолько тоскливой и мертвой, что у меня заныло сердце и явилась мысль, не уехать ли обратно? И в самом деле, представьте себе следующий беспрерывный пейзаж: правый берег, нагорный, покрыт чахлыми кустарниками и, как лишаями, обрывами. Левый… сплошь залитые леса. И над всем этим серое небо и сильный ветер. Ну, просто смерть… Сижу и думаю, зачем я поехал? Не мог я разве дельно поработать под Москвою и… не чувствовать себя одиноким и с глаза на глаз с громадным водным пространством, которое просто убить может… Сейчас пошел дождь. Этого только недоставало!..

9. [А.П. ЧЕХОВУ?]

[весна 1887]

…Тяжело; не спится. Мне страшно тоскливо… и очень завидую я мирному храпу за стеной двух старух, моих хозяек. Нервы расходились, просто смерть! А впрочем, черт меня возьми совсем! Когда же я перестану носиться с собою?..

10. [А.П. ЧЕХОВУ]

[весна 1887]

…Но что же делать, я не могу быть хоть немного счастлив, покоен, ну, словом, не понимаю себя вне живописи. Я никогда еще не любил так природу, не был так чуток к ней, никогда еще так сильно не чувствовал я это божественное нечто, разлитое во всем, но что не всякий видит, что даже и назвать нельзя, так как оно не поддается разуму, анализу, а постигается любовью. Без этого чувства не может быть истинный художник. Многие не поймут, назовут, пожалуй, романтическим вздором – пускай! Они – благоразумие… Но это мое прозрение для меня источник глубоких страданий. Может ли быть что трагичнее, как чувствовать бесконечную красоту окружающего, подмечать сокровенную тайну, видеть бога во всем и не уметь, сознавая свое бессилие, выразить эти большие ощущения…

11. [А.П. ЧЕХОВУ]

[весна 1887]

…Господи, когда же не будет у меня разлада? Когда я стану жить в ладу с самим собою? Этого, кажется, никогда не будет. Вот в чем мое проклятие… Не скажу, чтобы в моей поездке не было ничего интересного, но все это поглощается тоской одиночества, такого, которое только понятно здесь в глуши…

12. [А.П. ЧЕХОВУ]

[весна 1887]

Не писал Вам все это время; не хотелось вновь говорить о моем беспрерывном, бесплодном разладе, а отрадного ничего не было… Меня не ждите – я не приеду. Не приеду потому, что нахожусь в состоянии, в котором не могу видеть людей. Не приеду потому, что я один. Мне никого и ничего не надо. Рад едва выносимой душевной тяжести, потому что чем хуже, тем лучше, и тем скорее приду к одному знаменателю. И все хорошо…

Летом Левитан гостил у Чеховых в Бабкине и на даче «Жуковка» у Поленова, а позже отправился с Кувшинниковой и Степановым на этюды в хорошо знакомую ему Саввинскую слободу. Всего Левитан ездил на этюды с Кувшинниковой девять раз, и эти поездки она считала крайне важными для развития ее художественных способностей.

1888

Большую часть весны, все лето и больше половины осени Левитан и Кувшинникова путешествовали по Волге. Самым привлекательным Левитан нашел Плёс, который изображал многократно.

В этом году Левитан был принят в члены МОЛХ.

1889

Летом и осенью вновь путешествовал по Волге вместе с Кувшинниковой и Степановым.

В ноябре С.Т. Морозов[50], предприниматель, меценат, увлекавшийся живописью, передал Левитану (с которым они были знакомы, скорее всего, с 1887 года) в безвозмездное пользование флигель своей усадьбы в Большом Трехсвятительском переулке в Москве (по удачному стечению обстоятельств, в двух минутах ходьбы располагалась квартира Кувшинниковых). Это стало решением одной из насущных проблем – флигель до конца жизни служил мастерской и квартирой художника. С этого момента художник мог свободно работать над большими холстами – теперь размеры его ателье позволяли это. Здесь же он мог принимать посетителей, а их у уже ставшего известным художника было немало.

Зимой 1889–1890 гг. Левитан серьезно болел тифом, что значительно подорвало его здоровье.

1890

В начале весны Левитан впервые отправился в заграничное путешествие (есть основания предполагать, что его сопровождала Кувшинникова). Путешествие длилось два месяца, за это время он посетил Берлин, Париж, Ниццу, Ментону, Венецию, Флоренцию. Левитан изучал виды европейских городов и природы, писал этюды.

13. А.П. ЧЕХОВУ

Париж

10 мар[та] [1890]

Пишу тебе из Парижа, дорогой Антон, где мы уже три дня живем. Не поехали прямо в Италию, оттого что в Берлине мы узнали, что в Венеции, куда мы главным образом и хотели ехать, страшнейший холод, и мы поехали на Париж. Впечатлений чертова куча! Чудесного масса в искусстве здесь, но также и масса крайне психопатического, [зачеркн.: чему между] что, несомненно, должно было появиться от этой крайней пресыщенности, что чувствуется во всем. Отсюда и происходит, что французы восхищаются тем, что для здорового человека с здоровой головой и ясным мышлением представляется безумием. Например, здесь есть художник Пювис де Шовань[51], которому поклоняются и которо[го] боготворят, а это такая мерзость, что трудно даже себе представи[ть]. Старые мастера трогательны до слез. Вот где величие духа! Сам Париж крайне красивый, но черт его знает, – к нему надо привыкнуть, а то как-то дико все.

Женщины здесь сплошное недоумение – недоделанные или слишком переделанные <…>, но что-то не категорическое.

Здесь громадный успех имеет Сара Берна[р][52] в Жанне д’Арк. Собираюсь посмотреть.

Впечатлений все-таки слишком много, а отсюда и большое утомление. Прости за каракули – устал. Следующе[е] письмо я напишу из Итали[и], куда на днях едем, и тогда сообщу свой адрес, ибо следующая остановка будет большая. Передай сердечны[й] мой привет всем твоим. Жму тебе руку.

Твой И. Левит[ан]

14. В.Д. ПОЛЕНОВУ

Бордигера

31 мар[та] [1890]

Многоуважаемый Василий Дмитриевич!

Обращаюсь к Вам с покорнейшей просьбой. Обращаюсь к Вам потому, что уже имел случай убеждаться в Вашем ко мне расположении и смею думать, что Вы и теперь не откажетесь помочь. Дело вот в чем. На днях, думаю, придут картины Передвижной выставки, и начнется устройство ее в Москве, и Вы, как всегда, будете одним из устроителе[й] ее. Здесь я должен оговориться. Собственно говоря, я предоставляю Вам, если, конечно, позволите, право поставить мои картины[53], где найдете их удобнее, но просил бы иметь в виду, что они писаны не в сильном свету, и потому мне кажется, что их выгоднее было бы поставить не в сильный свет и никак уже не у окон. Я был бы очень доволен, если б можно было бы поставить их в фигурном классе, налево от входа. Конечно, если только это место не понадобится важным вещам. Я прошу об этих картинах не потому, конечно, что я дорожу ими или жаждал успеха, – нет, но окончательный неуспех их и в Москве докажет мне ошибочность той теории, в силу которой они были сработаны. Впрочем, я, скажет[е], все это вздор говорю, и ничего этого не нужно делать, – очень возможно. Простите.

Здоровье плохо; состояние духа еще хуже. Несчастный я человек. Я окончательно пришел к убеждению, что впечатления извне ничего не дадут мне, – начало моих страданий во мне самом, и что поездка куда бы то ни было есть бежанье [от] самого себя! Страшное сознание! В дополнение к этому положению получаю из Москвы известия, где пишут о новых проделках гг. Голоушевых[54], Богатовых[55] и ком[пании]. Они распускают слух, что Левитан бежал из Москвы, струсив. Каково?

Этот пройдоха – доктор – смеет [1 зачеркн.] распространять такую наглую и заведомую ему ложь – заведомую потому, что не только наши общие с ним знакомые, но даже люди его партии, Богатов, Шмаровин и дру[гие], знали задолго до всякой моей размолвки с Голоуш[евым] о том, что я собираюсь за границу и что отнюдь не «история» вызвала эту поездку. Голоушев, как ловкий практический человек, сейчас же воспользовался случаем – Левитан уехал после истории, – значит надо рассказывать, что Левитан бежал. Мерз… Но этот карьерист-врач не ушел от меня; я заставлю этого фразера дать мне объяснения. Я сорву маску благородства с этого господинчика!

Простите, добрейший Василий Дмитриевич, что хоть на минуту [в]вел Вас в этот мир дрязг и злобы… Что же было делать? Я просто не в силах удержаться, это рвется наружу, как стон! Еще раз простите.

Мой привет Наталье Васильевн[е][56] и Елене Дмитриевн[е][57].

Уважающий и любящий Вас

И. Левитан

Р. S. Через несколько дней поедем во Флоренцию, затем Венецию, и домой. Если соблаговолите ответом, то пишите Венеция, poste restante.

Летом вместе с Кушинниковой он отправился на Волгу. Начал работать над картиной «Тихая обитель» (1890, ГТГ).

1891

6 марта Левитана приняли (14 голосами из 18) в члены ТПХВ, 7 апреля он был избран членом комитета МОЛХ. Эти события указывают на укрепление авторитета Левитана в художественной среде.

Весной, на XIX выставке ТПХВ, экспонировались три картины Левитана, среди них – «Тихая обитель», которая вызвала настоящий восторг публики и критики. Один из влиятельнейших историков искусства этого поколения, А.Н. Бенуа, впоследствии так вспоминал свое впечатление: «Казалось, точно сняли ставни с окон, точно раскрыли их настежь, и струя свежего, душистого воздуха хлынула в спертое выставочное зало, где так гадко пахло от чрезмерного количества тулупов и смазанных сапог»[58].

Конец весны, лето и осень Левитан по традиции проводил на этюдах: в гостях у А.П. Чехова в Калужской губернии и в имении знакомых в Тверской губернии. Недалеко от последнего он нашел мотив для будущей картины «У омута». Его заинтересовал вид заброшенной мельничной плотины, а окончательный замысел картины сформировался у него благодаря легенде, согласно которой этот самый вид вдохновил А.С. Пушкина на написание пьесы «Русалка».

15. А.П. ЧЕХОВУ

Затишье

29 мая [18]91

Пишу тебе из того очарователь[ного] уголка земли, где все, начиная с воздуха и кончая, прости господи, последней что ни на есть букашкой на земле, проникнуто ею, ею – божественной Ликой![59]

Ее еще пока нет, но она будет здесь, ибо она любит не тебя, белобрысого, а меня, волканического брюнета, и приедет только туда, где я. Больно тебе все это читать, но из любви к правде я не мог этого скрыть.

Поселились мы в Тверской губ[ернии] вблизи усадьбы Панафидина, дядя Лики, и, говоря по совести, выбрал я место не совсем удачно. В первый мой приезд сюда мне все показалось здесь очень милым, а теперь совершенно обратное, хожу и удивляюсь, как могло мне все это понравиться. Сплошной я психопат! Тебе, если только приедешь, будет занятно – чудная рыбная ловля и довольно милая наша компания, состоящая из Софьи Петр[овны], меня, Дружка и Весты-девственницы. Напиши, как работает Марья Павловна. Напиши, почему вы очутились в Богимове и кто из вас очутился? Напиши, есть ли свободное помещение в Богимове, из чего оно состоит. Напиши… что хочешь, напиши, только не ругань, ибо я этого окончательно не люблю. Напиши мне, что я пропуделял, не взяв дачи в Богимове!..

Познакомились с Киселевым?[60]

До свидания, наисердечнейший привет твоим.

Твой Я. Левит[ан]

Кто из ваших вздумает приехать к нам, – обрадует адски. Не ленись, приезжай и ты, половина расходов по пути мои. На, давись! Будь здоров и помни, что есть Левитан, который очень любит вас, подлых!

Ходил на тягу (28 мая!!!) и видел 10 штук вальдшн[епов]. Погода прескверная у нас. У вас?

Целую тебя в кончик носа и слышу запах дичи. Фу, как глупо, совсем по-твоему!

Дай руку, слышишь, как крепко жму я ее?

Ну, довольно, плевать.

16. А.П. ЧЕХОВУ

[Затишье]

[июнь 1891]

Дорогой Антоша!

Встревожило меня очень извещение о болезни М[арьи] П[авловны]. В каком положении она теперь? Что за болезнь и как ход ее? Пожалуйста, напиши. Передал я о болез[ни] М[арьи] П[авловны] Лике, а она очень встревожилась, хотя и говорит, что будь что-нибудь серьезное в болезни М[арьи] П[авловны], то ты не писал бы в таком игривом тоне. Говорит она же, что будь что-нибудь опасное, то Вы телеграфировали бы ей. Ради бога, извести, меня это крайне беспокоит. Как Вы упустил[и] мангуса? Ведь это черт знает что такое! Просто похабно везти из Цейлона зверя для того, чтоб он пропал в Калужской губ[ернии]!!! Флегма ты сплошная – писать о болезни М[арьи] П[авловны] и о пропаже мангус[т]а хладнокровно, как будто бы так и следовало![61]

С переменой погоды стало здесь интересней, явились довольно интересн[ые] мотивы. В предыдущие мрачные дни, когда охотно сиделось дома, я внимательно прочел еще раз твои «Пестры[е] рассказы» и «В сумерках», и ты поразил меня как пейзажист. Я не говорю о массе очень интересн[ых] мыслей, но пейзажи в них – это верх совершенст[ва], например, в рассказе «Счастье» картины степи, курганов, овец поразительны. Я вчера прочел этот рассказ вслух С[офье] П[етровне] и Лике, и они обе были в восторге. Замечаешь, какой я великодушный, читаю твои рассказы Лике и восторгаюсь! Вот где настоящая добродетель!

Насчет Богимова, я [зачеркн.: решил] думаю провест[и] там время к осени. Но об этом еще впереди. Я приеду к Вам и еще раз посмотрю.

Будь здоров, мой сердеч[ный] приве[т] твоим. Немедл[енно] напи[ши] о здоровье Марии Павл[овны].

Твой Левитан

17. А.П. ЧЕХОВУ

[Затишье]

[июль 1891]

По какой-то странной случайност[и] для меня посланное тобою письмо от 12 июля я получил только 20 июля. Стихотворение Пушкина начинается так[62]:

Когда для смертного умолкнет шумный день

И на немые стогны града

Полупрозрачная наляжет ночи тень

И сон, дневных тревог награда,

В то время для меня влачатся в тишине

Часы томительного бденья;

В бездействии ночном живей

Горят во мне змеи сердечной угрызенья;

Мечты кипят;

В уме, подавленном тоской,

Толпится тяжких дум избыток;

Воспоминание безмолвно предо мной

Свой длинный развивает свиток;

И с отвращением читая жизнь мою,

Я трепещу и проклинаю, и горько жалуюсь,

И горько слезы лью, но строк печальных не смываю.

К вам думаю собраться в конце июля. Наверное соберусь. Работа как идет у тебя и Марьи Павл[овны]? Хочется вас всех видеть чрезвыча[йно]. У нас теперь целая толпа; Дмитрий Павлович[Кувшинников], Петр Никитич, Нечаева, Краснова и, вдобавок, целый день гости.

До скорого свидани[я].

Поклон всем вашим

Твой Леви[тан]

Софь[я] Петровна кланяется.

18. А.П. ЧЕХОВУ

[Затишье]

15 августа [18]91

Марья Павловна! Очень рад был получить от Вас письмо и из него узнать, что Вы работаете и считаете себя моей ученицей. Очень хочется видеть Вас, видеть Ваши работы, словом, – побыть у Вас, – и до сих пор не знаю, когда мне это удастся. Почти до того времени, как я пишу теперь к Вам, у нас были гости: отец Софь[и] Петр[овны], Дмитрий Павлович, Нечаева, Краснова, – ну, словом, уехать было невозможно, теперь же у меня начата очень важная работа, и я буквально боюсь пропустить час для приближения к концу своей картины. Пишу я в серый день6, и если [зачеркнуто: „на днях“] простоят три-четыре серых дня, то я кончу и освобожусь и тогда с удовольствием поеду к Вам. Пропуститъ эти дни теперь боюсь, так как осенью будет совершенно другое. Напишите, до какого числа Вы пробудете в деревне? Я думаю долго пробыть. Когда едет Антон и куда? Почему ему, да и вместе с Вами, не хочется заглянуть к нам в Затишье? Помешать вы не могли бы! Я думаю, что вы такие же желанные гости у нас, как мы у вас. Соловьи замолчали, а Лика запела у нас! Каково?

Как Вы проводите дни, влюблены ли в кого? Колосовский[63] симпатичен?

Мой привет наисердечне[йший] вашим всем. Надеюсь, – до свиданья скорого.

P. S. Сложных мотивов не берите для работы.

19. А.П. ЧЕХОВУ

[Затишье]

[1891]

Прости мне, мой гениальный Чехов, мое молчание. Написать мне письмо, хотя бы и очень дорогому человеку, ну[?] просто целый подвиг, а на подвиги я мало способен, разве только на любовные, на которые и ты также не дурак. Так ли говорю, мой друг? Каракули у меня ужасные, прости.

Как поживаешь, мой хороший? Смертельно хочется тебя видеть, а когда вырвусь, и не знаю – затеяны вкусные работы. Приехать я непременно приеду, а когда, не знаю. Мне говорила Лика, что сестра уехала; надолго? Как работала она, есть ли интересные этюды? Не сердись ты, ради бога, на мое безобразное царапанье и пиши мне; твоим письмам я чрезвычайно рад. Не будем считаться – тебе написать письмо ничего не стоит. Может быть, соберешься к нам на несколько дней? Было бы крайне радостно видеть твою крокодилью физиономию у нас в Затишье. Рыбная ловля превосходная у нас: окуни, щуки и всякая тварь водная!

Поклон, привет и всякую прелесть желаю твоим.

Твой Левит[ан] VII Нибелунгов

За глупость прости, сам чувствую, краснею!

1892

В январе, в первом номере журнала «Север», был опубликован рассказ А.П. Чехова «Попрыгунья», прототипами героев которого стали Левитан и Кувшинникова. В апреле между художником и писателем произошла ссора, растянувшаяся на три года.

20. А.П. ЛАНГОВОМУ[64]

[Москва]

11 ф[евраля 18]92

Многоуважаем[ый]

Алексей Петрович!

Мое мнение, что золотая рама для березового леса не идет, хотя можно и попробовать позолотить.

Деньги я получи[л].

21. Е.М. ХРУСЛОВУ[65]

[Москва]12[?] мая [1892?]

Многоуважаем[ый]

Егор Моисевич!

Видите ли, какой вышел казус: я вздумал немного прописать картину, которую предполага[л] на паралле[льную] выставку и испортил, а потому ничего послать не могу. Послать что-нибудь из новых вещей я не могу, по словам правления, и тут поневоле рождается вопрос: на главную выставку я бесконтрольно выставляю, что хочу, а не на главную нужен спрос (?!!). Не понимаю.

Желаю всего хорошего. Вам пред[анный] искрен[но]

И. Левит[ан]

Простит[е], что пишу на Вашем письме, бумага вся упакован[а], ибо сегодня еду.

22. П.М. ТРЕТЬЯКОВУ

[Городок]13 мая [18]92

Глубокоуважаемый Павел Михайлович!

Не подумайте, что я забыл Вашу просьбу и мое собственное сознание исправить воду в моем «У омута». Я не решался переписывать его до той поры, пока не проверю этот мотив с натурою. Теперь напишу несколько этюдов воды и в конце мая приеду в Москву и начну переделывать картину. Если картина не покрыта еще лаком, то соблаго[во]лите не покрывать ее до поправки.

Поселился я в довольно милой местности и думаю поработать. Разумеется, весь успех работы будет зависеть от здоровья, которое немало-таки мешает во многом. Пока позвольте Вам пожелать всего лучшего и остаюсь всегда глубоко уважающий Вас

И. Левитан

На всякий случай сообщаю Вам свой адрес: по Нижегородской ж.-д. станция Болдино, имение Городок, мне.

Лето Левитан провел с Кувшинниковой во Владимирской губернии.

В сентябре 1892 года, из-за выселения евреев из Москвы, Левитан был вынужден временно уехать в Болдино Владимирской области. В декабре он добился временного разрешения вернуться. Во многом как дань уважения известному другу и для того, чтобы подчеркнуть его статус и значение в художественных кругах, зимой 1892–1893 В.А. Серов[66] написал портрет Левитана (1893, ГТГ) в его мастерской в Большом Тресвятительском переулке. Только в самом конце 1893 года получил постоянное разрешение на проживание вне черты оседлости (в этом ему помог П.А. Брюллов[67], член правления ТПХВ).

В этот год Левитан написал знаменитые «Вечерний звон»[68] и «Владимирку» (обе – ГТГ).

1893

Как и обычно, в начале года проходила выставка ТПХВ. На ней были показаны портрет Левитана кисти Серова и «Владимирка» (вместе с еще четырьмя холстами Левитана).

Летом жил в Тверской области, где начал работать над мотивом картины «Над вечным покоем» (1894, ГТГ). Эта картина стала центральным произведением в его творчестве. Он обобщил множество наблюдений, сделанных ранее на этюдах, и весь образ получил более монументальное и символическое прочтение.

1894

Картина «Над вечным покоем» демонстрируется на XXII Передвижной выставке. О потрясении первых ее зрителей можно догадываться по словам одного из критиков: «…симфония, странная с первого раза, но неуловимо охватывающая душу, стоит только довериться её впечатлению. <…> …Это почти даже не пейзаж: это картина души человеческой в образах природы…»[69]. Полотно приобрел П.М. Третьяков. Осознавая ценность собираемой Третьяковым галереи (к этому моменту уже переданной коллекционером городу Москве), Левитан преподносит в дар музею картину «Владимирка».

23. П.М. ТРЕТЬЯКОВУ

[Москва]11 мар[та 18]94

Глубокоуважаемый и дорогой

Павел Михайлович!

Остальные деньги 1000 р[ублей] получил, за что приношу Вам свою благодарность. Завтра еду на Вену. Если б Вы знали, как мне больно, что не придется мне быть на общественном праздновании Вашего грандиозного дела[70], но чувствую себя так ужасно, сознаю, что если останусь теперь весною в нашем климате, то останусь навсегда; может быть, это моя болезненная мнительность, но это так. Позвольте присоединить и мои поздравления к большому национальному празднеству. Дай бог Вам много лет здравствовать в подтверждение того, что есть великие граждане!

«Владимирка», вероятно, на днях вернется с выставки, и возьмите ее и успокойте меня и ее.

Уважаю[щи]й Вас икрен[не] и преданный Вам

И. Левит[ан]

24. П.М. ТРЕТЬЯКОВУ

18 мая [18]94 г.

Глубокоуважаемый

Павел Михайлович!

Я так несказанно счастлив сознанием, что последняя моя работа[71] снова попадет к Вам, что со вчерашнего дня нахожусь в каком-то экстазе. И это, собственно, удивительно, так как моих вещей у Вас достаточно, – но что эта последняя попала к Вам, трогает меня потому так сильно, что в ней я весь, со всей своей психикой, со всем моим содержанием, и мне до слез больно бы было, есл[и бы] она миновала Ваше колоссальное собрание (конечно, не в смысле количества нумеров и громадности денежных затрат, но в смысле прекрасного подбора, ясно говорящего о Вашем глубоком понимании искусства и о Вашей трогательной и бескорыстной любви к нему).

Вам это, конечно, много раз было высказано, но тем не менее правда хороша и в повторении.

Благодарить Вас, конечно, тут не за что, так как Вы исполняете свою душевную потребность и долг гражданина, – и все-таки спасибо и спасибо Вам!

Глубоко истинно уважа[ющий] Вас

И. Левитан

Две работы Левитана представлялись на Всемирной выставке в Лондоне.

Весной Левитан отправляется в свое второе европейское путешествие: посетил Вену, Ниццу, Париж, озеро Комо.

25. И.С. ОСТРОУХОВУ[72]

[Москва]

12 мар[та] [1894]

Дорогой

Илья Семенович!

Завтра я уезжаю из Москвы и не буду при устройстве московской передвижной, так вот, прошу Вас, если Вы будете распорядителем по устройству или даже не будете, тогда передадите устроителям мою просьбу. Большую мою картину[73]поставить или в натурном классе на месте моего «У омута» или на месте моей прошлогодней картины «Лесисты[й] берег» в фигурном классе. Очень меня обяжете, милый Илья Семенович.

Желаю всяких благополучий. Мой привет Надежде Петров[не][74].

Ваш И. Левит[ан]

26. А. М. ВАСНЕЦОВУ[75]

Ницца

9 апр[еля] [1894]

Милый, сердечный

Аполлинарий Михайл[ович]!

Не откажите мне в следующей услуге: когда будет устраиваться передвижная, то попросите устроителей, если только не Вы сами будете, чтоб мою большую картину поставили или в натурном классе, или на место моей большой прошлогодней картины, т. е. в фигурном классе. Об этом я писал накануне моего отъезда Остроухову, но на всякий случай, если б его не было бы, помогите мн[е] в этом деле, чем очень обяжете меня.

Чувствую себя немного лучше, хотя все-таки не важно. В Италию не еду, а через неделю-две еду в Париж посмотр[еть] выставки, и восвояси.

Воображаю, какая прелесть теперь у нас на Руси – реки разлились, оживает все… Нет лучше страны, чем Россия! Только в России может быть настоящий пейзажист.

Здесь тоже хорошо, но бог с ней.

Желаю всего лучшего, жму дружески руку.

Преданный Вам

И. Левит[ан]

Писать мне надо: Françe, Nice, poste restante, à monsieur Levitan.

27. Н. В. МЕДЫНЦЕВУ[76]

Мон Борон

16 апр[еля] [1894]

Уважаемый и милый

Николай Васильевич!

Пишу Вам в то самое время, как Вы, вероятно, уже вернувшись из-за границы, сидите в своей семье накануне светлого праздника – предвестника весны, и завидую я Вам, как это ни скверно, и от всей души все-таки желаю всего лучшего.

Вероятно, через час раздастся благовест – о, как я люблю эти минуты, минуты, говорящие о жизни правды, говорящие не о фактическом воскресении, а о торжестве истины. Впрочем, это все, может быть, и не то. Скажите мне, дорогой мой, зачем я здесь? Что мне здесь нужно, в чужой стране, в то самое время, как меня тянет в Россию и так мучительно хочется видеть тающий снег, березку?.. Черт знает, что я за человек, – все неизведанное влечет, изведав же, остается несказанная грусть и желание возврата прошедшего… Перестану, а то у меня дойдет это, может быть, до сентиментальности, что уже скучно читать другим. Живу я теперь в небольшом отеле в окрестности Ниццы. Физически чувствую себя крепче, хотя ни капли не пополнел. Отсюда еду в Париж выставки посмотреть, и в Росси[ю].

Если вздумаете ответить, то пишите Paris, poste restante, так как ответ уже меня здесь не застанет. Думал проехать в Рим, да испугался жары, да и слишком много впечатлений. Как сделали Вы свое путешествие? Писал Дмитри[ю] Павловичу – никакого ответа, да и от С[офьи] П[етровны] давно письма не получал. Видаете их часто? Попрежнему «салон»? Как бы хотелось вас всех моих добрых знакомых повидать! До свидания, вероятно, скорого. Мой душевный привет всем вашим и пожелания весело провести праздники.

Преданный Вам

Ваш И. Левит[ан]

Летом вместе с Кувшинниковой он гостил в Тверской губернии. Неподалеку от них располагалась усадьба Горки, где жила Анна Николаевна Турчанинова[77] с дочерьми. Здесь развернулась острая драма, итогом которой стали разрыв Левитана и Кувшинниковой, начало романа Левитана и Турчаниновой и конфликт Турчаниновой со старшей дочерью. Свидетельницей этой истории была Татьяна Львовна Щепкина-Куперник[78], которая описала события в своих воспоминаниях и сделала их основой своего рассказа «Старшие».

28. Н. Н. МЕДЫНЦЕВУ[79]

Село Островно9 июля [18]94

Как живется, милейший Николай Николаевич, и что поделываете? Я думаю, по-прежнему летаете по разным дачным местам и поглощаете сердца доверчивых дачниц? Ух, ненасытный крокодил и сердцегрыз!

Ну, какие известия от Ваших? Где они теперь? Мне бы очень хотелось написать Николаю Ва[сильевичу], да боюсь, что письмо, за неверностью адреса, пропадет, а писать я ведь ленив до черта. Устроился я и начал работать. Был бы рад, если б Вы собрались погостить ко мне. Видаете Дм[итрия] Павлов[ича]? Был ли Степанов? Если не лень, черкните строчку; если будете писать своим, то мой большой привет им, а Н[иколаю] В[асильевичу] скажите, что я застрял. Он это поймет, в каком смысле я думаю.

Есть у меня к Вам маленькая просьба: заехать в какую-либо банкирскую контору и застраховать билет второго займа за [№] 7971; времени еще очень много до тиража, но я боюсь забыть.

Желаю всего лучшего, а главное – чтобы не расстроился желудок от большого количества съеденных сердец. Это, конечно, иносказательно.

Жму руку Вашу [дру]жески.

И. Левитан

29. Н. Н. МЕДЫНЦЕВУ

Остров[но]

7 августа [18]94

Писал я Вам, милейший Николай Николаевич, но ответа не получил, из чего думаю, что письма моего Вы не получили. Как поживаете? Приехали ли Ваши? Просил я Вас в предыдущем письм[е] послать мне адрес Н[иколая] В[асильевича], и мне хотелось ему написать. Теперь я думаю, что если он еще и не приехал, то со дня на день ждете его? Скучали, вероятно, без своих и единственные отдохновение и услада были только существа прекрасного пола? Ну, пошли Вам господь побед над ними! Хорошая это штука.

Если Ваши приехали, то передайте им всем мой большой поклон и сердечнейший привет.

Напишите хоть несколько строк.

Маленькая просьба до Вас. Надо застраховать билет 2[-го] займа за № 7971, очень обяжете меня этим. Сделайте это, пожалуйста.

Преданн[ый] Вам

И. Леви[тан]

Писать надо: по Рыбинско-Бологовской ж. д., станция Троица, И.И. Левитану.

30. Н. Н. МЕДЫНЦЕВУ

[Горка]

3[?] сент[ября 18]94

Наконец-то я получил от Вас письмо, добрейший Николай Николаевич, и, таким образом, оно шло почти десять дней. Какова почта! Спасибо за исполненное поручение. Очень был бы рад, если б собрались Вы ко мне, хоть, по правде сказать, погода здесь ужасная, да и дороги стали невозможные.

Писал я Вашему отцу. Приеха[л] ли он? Здоровы все у Вас? Прошу передать им всем мой сердечный приве[т].

Я работаю много и еще больше читаю. В моем распоряжении] огромная библиотека, где много запрещенных книг и очень интересных. В конце сентября еду в Москву, где, конечно, не замед[лю] побывать у Вас.

До свидания, всего лучшег[о]

Вам предан[ны]й

И. Левит[ан]

Кто-нибудь из общих знакомых уже приехал?

Видели Степу?[80]

31. Н.В. МЕДЫНЦЕВУ

[Горка]

22 сен[тября 18]94

Добрейший

Николай Васильевич!

У меня к Вам просьба. Мне не хватает, чтоб выехать отсюда, 25 р[ублей]. Чековую книжку я забыл в Москве, и, таким образом, я сижу, как рак на мели. Если возможно, одолжите мне до моего приезд[а] 25 р[ублей], чем крайне обяжете меня. Посылать надо по Рыбинско-Бологовской ж. д., станция Троица, Островно, И.И. Левитану. По возможности, прошу Вас послать поскорее. До скорого свидания. Мой привет вашим.

Преданный В[ам]

И. Лев[итан]

Врач А.Н. Ланговой диагностировал у Левитана тяжелое заболевание сердца, которое серьезно осложнило его жизнь в последующие годы.

1895

В самом начале января благодаря настойчивости Щепкиной-Куперник Левитан примирился с Чеховым, после чего гостил у писателя в Мелихове.

32. А.П. ЧЕХОВУ

[Мелихово]

[3 января 1895]

Сожалею, что не увижу тебя сегодня. Заглянешь ты ко мне? Я рад несказанно, что вновь здесь, у Чеховых. Вернулся опять к тому, что было дорого и что на самом деле и не переставало быть дорогим…[81] Жм[у] друже[ски] р[уку].

Твой Лев[итан]

33. Н.В. МЕДЫНЦЕВУ

[Москва]

28 янв[аря 18]95

Уважаемый Николай Васильевич!

Прошу Вас покорнейше известить меня, отданы или нет письма Кувшин[никовой]? Если нет, и они у Вас, то будьте так добры прислать их мне.

Уваж[ающи]й Вас

И. Левитан

34. А.П. ЛАНГОВОМУ

[Москва]

28 ян[варя 18]95

Уважаемый Алексей Петрович!

Очень сожалею, что на волков охота расстраивается, но тем не менее я не прочь и от лисиц. Известите, в каком часу надо быть и где.

Ваш Левит[ан]

35. А.П. ЛАНГОВОМУ

[Москва]

3 ф[евраля 18]95

Добрейший

Алексей Петрович!

Обстоятельства складываются так, что опять не могу ехать в субботу на волков. Неотложное дело появилось. Черт знает, точно рок преследует. Извините.

Вам пред[анный]

И. Левит[ан]

36. П.М. ТРЕТЬЯКОВУ

[Москва]

2 мар[та 18]95

Глубокоуважаемый

Павел Михайлович!

Исполнил просимое. Где проведу лето, я еще не знаю; нервы так разбиты, что даже как-то трудно обсудить будущее.

Глубоко уважающ[ий] Вас и искренне предан[ный] Вам

И. Левит[ан]

Часть весны, лето и осень он провел в имении Горка у Турчаниновых. Для него хозяева построили большую отдельностоящую мастерскую. Периодически обострявшиеся душевные терзания и меланхолические настроения проявились здесь несколькими приступами, в том числе попыткой самоубийства 21 июня. Одновременно здесь же, в имении Горка, он написал три полотна, которые по праву считаются самыми мажорными, самыми жизнерадостными в его творчестве: «Март», «Свежий ветер. Волга», «Золотая осень» (все – ГТГ).

37. А.В. СРЕДИНУ[82]

[Москва]

25 март[а 18]95

Был сегодня у Вас и, к сожалени[ю], не застал. Не отвечал долго на Ваше письмо – меня в Москве не было. На Ваш вопрос, когда я думаю вернуться из деревни, чтобы оказать Вам содействие в устройстве выставки, я Вам положительно ответить не могу. И потом, окажу по правде, меня, больного, разбитого и физически, и морально человека, просто начинает пугать мысль о предстоящих хлопотах. Я, почти никогда не знающий, буду ли в состоянии завтра что-либо делать, могу ли я обещать вперед за несколько месяцев?

Я дал Вам свое согласие, не совсем подумав. Ради бога, простите меня, но надо быть с моей психикой, чтоб понять, как тяжело мне бывает.

Конечно, все мы более или менее больные люди, но тем не менее работаем, и Вы правы, но Вы забываете, что искусство – такая ненасытная гидра и такая ревнивая, что берет всего человека, не оставляя ему ничего из его физических и нравственных сбережени[й].

Все это я говорю не потому, что отказываюсь от участия в этом действительно нужном деле, а только выставляю Вам на вид сложность его для меня. Но если только по возвращении в Москву осень[ю] я буду хотя бы немного в силах работать для это[го] дела, тогда я его сделаю, в противном случае найду кого-нибудь. Вероятно, Остроухое не откажется, он дал м[не] слово, а главное, он крепкий человек и имеющий досуг.

Мне очень тяжело было написать Вам все это, зная, как горячо Вы относитесь к успеху этого дела, и зная, что у Вас нет в виду другое какое-либо лицо. Но господь милостив, устроится.

Еще раз простите меня.

Уважающ[ий] Вас

И. Левит[ан]

38. А.П. ЧЕХОВУ

[Горка]

4 мая [18]95

Дорогой мой Ант[он] Павлов[ич]!

Будь так добр, сделай все возможное в смысле содействия в цензуре моему доброму знакомому, доктору Льву Захаровичу Берчанскому[83], который написал несколько пьес, в которых нет ничего нецензурного в смысле подкапывания общественн[ых] или государственн[ых] начал (одну из пьес я читал), но тем не менее пьесы были не разреше[ны]. Так вот, помоги ему в этом деле, если можешь, конечно, чем крайне обяжешь меня. Почему не приехал ко мне? Будь здоров. Жму твою талантлив[ую] длань. Мой привет твоим.

Сообщаю тебе на всякий случай (может вздумаешь приехать ко мне) мой адрес: по Рыбинско-Бологовск[ой] ж. д. станция Троица, имение Горка.

Еще раз прошу тебя, посодействуй.

Твой И. Левит[ан]

39. А.П. ЧЕХОВУ

[Горка]23 июня [18]95

Дорогой Ант[он] Павлович!

Ради бога, если только возможно, приезжай ко мне хоть на несколько дней. Мне ужасно тяжело, как нико[гда]. Приехал бы сам к тебе, но совершенно сил нет. Не откажи мне в этом. К твоим услугам будет большая комната в доме, где я один живу, в лесу, на берегу озера. Все удобства будут к твоим услугам: прекрасная рыбная ловля, лодка. Если почему-либо стеснен в деньгах теперь, то не задумыв[айся] – займешь у меня. Ехать надо с поездом, уходя[щим] в 8 ч[асов] вечера, [по] Николаевской ж. д., до станции Бологое, а там пересесть на Рыбинско-Бологовскую дорогу до Троицкой. Если напи[шешь] заблаговремен[но] о дне выезда, будет рессорный экипаж. Если нет, то на станции найдешь всегда лошадей до имения Горки. [2 строки зачеркн., можно разобрать: «Я уверен, что», «голубчик мой».]

Приезжай, голубчик мой, достави[шь] большую радость мне, да, думаю, и себе удовольствие.

Душевный привет сестре и всем твоим.

Твой И. Левитан

А.Н. Турчанинова – А.П. Чехову

1 июля:

«Я не знакома с Вами, многоуважаемый Антон Васильевич [ошибка Турчаниновой], обращаюсь к Вам с большой просьбой по настоянию врача, пользующего Исаака Ильича. Левитан страдает сильнейшей меланхолией, доводящей его до ужасного состояния. В минуту отчаяния он желал покончить с жизнью 21 июня. К счастью, его удалось спасти. Теперь рана уже не опасна, но за Левитаном необходим тщательный, сердечный и дружеский уход. Зная из разговоров, как Вы дружны и близки Левитану, я решаюсь написать Вам, прося немедленно приехать к больному. От Вашего приезда зависит жизнь человека. Вы один можете спасти его и вывести из полного равнодушия к жизни, а временами бешеного желания покончить с собой. Исаак Ильич писал Вам, но не получил ответа. Пожалейте несчастного. Будьте добры немедленно ответить мне, я вышлю за Вами лошадей <…>».

40. А.П. ЛАНГОВОМУ

[Горка]

13 июля [18]95

Вам я могу, как своему доктору и доброму знакомому, сказать всю правду, зная, что дальше это не пойдет. Меланхолия дошла у меня до того, что я стрелялся [1 зачеркн.], остался жив, но вот уже месяц как доктор ездит ко мне промывать рану и ставить тампоны. Вот до чего дошел Ваш покорный слуга! Хожу с забинтованной головой, изредка мучительная боль головы доводит до отчаяния. Все-так[и] с каждым днем мне делается лучше. Думаю попытаться работать. Лето почти, я ничего не сделал и, вероятно, не сделаю. Вообще, невеселые мысли бродят в моей голове.

Лекарство, Вами прописанн[ое], принимал.

Письма Ва[ши] я все получи[л].

Мой привет Ваш[ей] супруге. Жел[аю] всего лучшего.

Предан[ный] Вам

И. Левит[ан]

Р. S. Об охоте я думать не могу, мне звук выстре[ла] невыносим.

41. А.П. ЧЕХОВУ

[Горка]

27 июля [18]95

Вновь я захандри[л] и захандри[л] без меры и грани, захандри[л] до одури, до ужаса. Если б знал, как скверн[о] у меня теперь на душе. Тоска и уныние пронизали меня. Что делать? С каждым днем у меня все меньше и меньше вол[и] сопротивляться мрачному настроению. Надо куда-либо ехать, но я не могу, потому что решение в какую-либо сторону для мен[я] невозмож[но], колеблюсь б[ез] ко[нца]. Меня надо везти, но кто возьмет это на себя? Несмотря на свое состояние, я все время наблюд[аю] себя, и ясно вижу, что я разваливаюсь вконец. И надоел же я себе, и как надо[ел]!

Не знаю почему, но те несколько дней, проведен[ных] тобою у меня, были для меня самы[ми] покойны[ми] дням[и] за это лето.

Как ты, что делаешь? Здесь тебя почти полюбили и ждут, как обещал.

Может быть, я как-нибудь соберусь к тебе, а то лучше приезж[ай] сюда. Переда[й] приве[т] сестре и старика[м].

Твой Левит[ан]

В.П. благодарю за Метерлинка. Очень интересная штука.

42. А.П. ЧЕХОВУ

[Горка]

9 авгус[та] [1895]

Письмо твое я почему [то] только получи[л] 8 и, так[им] образом, весь твой план приезда моего к тебе, затем [1 нрзб.] обратно вместе на Горку и желание вернуться к 15[-му] до[мой] оказался невозможным. К тому же, сверх ожидания, я начал работать и работа[ю] такой сюжет, который можн[о] упустить. Я пишу цветущие лилии, которые уже к концу идут.

Очень хоте[л] бы повидать сестру твою и тв[оих], личн[о] позд[равить] с днем ангела[?] М[арью] П[авловну], но не могу. После 15 катни ты ко мне. Не говоря уже обо мне, все горские с нетерпени[ем] ожидают тебя. Этакой[?] крокодил, в 3 дня очаровал всех. Варя[84] просил[а] написать, что соскучи[лись] они все без тебя. Завидую адски.

Приезжай и погости подо[льше]. Возьми работу с собой. [1 зачеркн.].

Привет мой все[м] твоим[?] Жму дружески рук[у].

Тебе предан[ный] И. Левит[ан]

43. Т.И. БЕРЧАНСКОЙ[85]

[Москва]

10 октября [18]95

Вчера возвратился из деревни и получил твое письмо. Очень тебе сочувствую, понимаю отлично весь ужас вашего положения, возмущаюсь вместе с вами людьми, обещавшим[и] золотые горы и не сделавшим[и] ничего. Но что я могу сделать, вот в чем вопрос!

Дела мои в этом году из рук вон плохи. Я ничего на выставке не продам, а изменить строй жизни, то есть уменьшить расходы, я не могу, ибо главное, Тереза, это мастерская, – без которой я никоим образом не обойдусь.

Таким образом, жизнь идет, траты и на грош не уменьшаются. Достать также [1 нрзб] я не могу, ни через Турчанинова, ни через кого-либо другого. Есть вещи, которые кажутся легко исполнимы]ми], но это только на расстоянии.

Если я что-нибудь продам теперь, я, сколько смогу, вышлю. В настоящую минуту я решительно не могу ничего. Поклон Петру[86]. Поцелуй от меня детей.

44. А.П. ЧЕХОВУ

Москва

14 октября[?] [18]95

Вчера, дорогой мой Антон Павлович, заходил к Солдатенкову[87]. Оказал[ось], что он еще за границей и пробудет с месяц. Дума[л]-раздумыва[л], у кого еще можно будет достать денег на издание[88], если Солдатенков откажется, и кроме С. Морозова не мог найти. Это[т] последний вернется из-за гран[ицы] тоже не скоро, в письме же ему написать об таком деле будет не особенно надежно. Приходится ждать.

На эти[х] дня[х] собирался к М[арье] П[авловне], да как-то не удалось, а теперь он[а] вероятно[?] в деревн[е]. Передай ей мой привет, как и всем ост[альным] твои[м].

Искрен[не] предан[ный] тебе

Левитан

45. В.Д. ПОЛЕНОВУ

[Москва]30 окт[ября 18]95

Могу ли я приехать к Вам, добрейший Василий Дмитри[евич], дня на два-три? Во-первых, хочется Вас повидать; во-вторых, у меня такой приступ меланхолии, такое страшное отчаяние, до которого я еще никогда не доходил и которое, я предчувствую, я не перенесу, если останусь в городе, где я еще более чувствую себя одиноки[м], чем в лесу. Не бойтесь. Вы не увидите моей печальной фигуры – я буду бродить.

Работать – не могу; читать – не могу; музыка раздражает; люди скучны, да и я им не нуж[ен]. Одно, что осталось, – изъять себя из жизни, но это после моего летнего покушения я повторить не могу, бог знает почему, и так[им] образ[ом], жить нет сил, умереть также; куда деть себя?!

К чему я Вам все это пишу – не знаю, но это, как стон у страдающего, непроизвол[ьно].

И. Левит[ан]

Ответьте: Покровский бу[львар], д[ом] Морозовой.

В.Д. Поленов – И.И. Левитану

Борок

6 ноября 1895 г.

Только сегодня получил я Ваше меланхолическое послание, любезный Исаак Ильич.

Конечно, приезжайте к нам подышать озоном, которого как раз много от тающего снега. Я ведь тоже больной человек и болею тем же недугом, что и Вы, и лечусь от этой ужасной болезни, которую Вы называете меланхолией, а по-нынешнему – неврастения, и, боюсь сглазить, лечение идет успешнее, чем в Париже у Шарко.

Главные медикаменты – это чистый воздух, холодная вода, лопата, пила и топор. И после трех месяцев микстур чувствуешь себя почти здоровым человеком и даже как будто забываешь, что есть на свете живопись, это счастье, эта отрава.

46. В.Д. ПОЛЕНОВУ

[Москва]

13 ноябр[я 18]95

Совсем было собрался ехать к Вам, добрейший Василий Дмитриевич, как вдруг, именно вдруг, меня страстно потянуло работать, увлекся я, и вот уже неделя, как я изо дня в день не отрываюсь от холста. Отчего, почему это делается, аллах разберет!

Вместе с тем, как я стал работать, и нервы стали покойнее, и мир не стал так ужасен… Этот подъем, конечно, продлится неделю, я знаю свои силы, или, вернее, свое бессилие, но я им воспользу[юсь] до конца. Как хотелось бы показать Вам свои работы, я Вам передать не могу. Надеюсь, когда Вы будете в Москве, Вы заглянете к Левитану.

Вероятно, меня хватит на неделю еще, и тогда позвольте мне на два – три дня приехать к Вам отдохнуть. Кстати, и зима, я думаю, станет, и будет приятн[о] ехать. Между прочим, можно ли будет привез[ти] с собой ружье? Я это потому спрашиваю, что может быть неприятно Вам будет, если и у Ва[с], т. е. в Вашем [1 нрзб.] убью что-либо. Но это совершен[но] не важно, я могу обойтись.

По поводу того, что Вы поправил[и] меня, сказав, что я неверно назвал нашу общую болезнь – неврастению – меланхолией, мне хочется Вам ответить словами Ромео у Шекспира: «Что розой мы зовем, все так же благоухало бы и под другим названием». Но дело, конечно, не в этом, а есть курьезный факт в деятельно[сти] новой Академии[89]. Саша Маковский[90], тот самый Маковский, которо[го] мы на аукцион Общ[ества] люб[ителей] ху[дожеств] не принимали, признан Акад[емией] художиико[м] с правом поездки за границ[у], один он! Каково, что Вы скажете на это? Это уже совсем без церемоний, нараспашку.

По-моему, это откровен[но] до цинизма!

Впрочем, и это все пустяки, а вот говорят, что Вы написали замечательную вещь, вот это так, это дело, и очень хочется посмотреть. Я не знаю, кто ее у Вас видел, а в Москве говорят об этом.

От души рад, что чувствуе[те] себя недурно, дай Вам бог. Прошу засвидет[ельствовать] мое почтенье Наталье Василь[евне].

Глубоко уважа[ющий] Вас и предан[ный] Вам

И. Левит[ан]

В.Д. Поленов – И.И. Левитану

Борок

23 ноября 1895

Очень рад, любезный Исаак Ильич, что на Вас нашел рабочий стих, для нашего брата это драгоценно, но все-таки, если найдете возможным урвать денька два-три для передышки, то приезжайте к нам; хотя мы и на отъезде, но все же недельку, вероятно, пробудем. Вы спрашиваете, привозить ли ружье? Все что угодно привозите, за исключением меланхолии. Что же касается до Александра Маковского, то мое пророчество, к сожалению, начинает сбываться…

До свиданья, преданный Вам В. Поленов

1896

Павел Третьяков приобрел картины «Март» и «Золотая осень».

47. П.М. ТРЕТЬЯКОВУ

[май 1896]

Глубокоуважаем[ый]

Павел Михайлов[ич]!

Я чрезвыча[йно] счастлив Вашим решением взять картину. Спасибо Вам и за присланные теперь деньги.

С глубоки[м] уваж[ением]

предан[ный] Вам

И. Левит[ан]

48. Е.М. ХРУСЛОВУ

[Москва]29 мая [18]96

Дорогой

Егор Моисеевич!

Вчера, возвратясь из поездки, встретил П.М. Третьякова, который почему-то теперь вздумал купить мою картину «Золотая осень», видев ее десятки раз!

Мы с ним покончили, и потому прошу считать ее принадлежащей галлерее П.М. Третьяков[а].

Вероятно, скоро приеду в Нижний, итак, до скорого свидания.

Известите меня, не продалась ли она. Хотя это вряд ли возможно или, вернее, невозможно совсем.

До свидан[ия]

Ваш Левитан

49. П.М. ТРЕТЬЯКОВУ

[Москва]3 июня [18]96

Глубокоуважаемый

Павел Михайлович!

Картин[а] моя «Золотая осень» не продана еще, и потому я считаю ее за Вами. Нечего и говорить, что я рад очень, что Вы пожелали ее иметь.

Всего лучшего.

Истинно уважающий Вас и преданн[ый] Вам

Левит[ан]

В мае гостил в имении Турчаниновых Горка. Летом отправился в Финляндию, на Ладожское озеро и на Валаам. Хотя из писем Левитана можно сделать вывод, что он скорее удручен, чем воодушевлен видами из поездки на Север (не в пример многим своим друзьям, находившим огромное очарование в сдержанной северной природе), он вскоре использовал увиденные мотивы для картин «Остатки былого. Сумерки. Финляндия» и «На Севере» (обе – ГТГ).

50. А.П. ЧЕХОВУ

Финляндия, Сердоболь

3–15 июля [18]96

Видишь, мой дорогой Анто[н] Павлови[ч], куда занесла меня нелегкая! Вот уже три недели, как шляюсь по этой Чухляндии, меняя места в поисках за сильными мотивами, и в результате – ничего, кроме тоски в кубе. Бог его знает, отчего это: или моя восприимчивость художественная иссякла, или природа здесь не того. Охотнее верю в последнее, ибо поверив в первое, ничего не остается или остается одно – убрать себя, выйти в тираж. Итак, природа виновата, и в самом деле, здесь нет природы, а какая-то импотенция! Тоскую я несказанно, тоскую до черта! Этакое несчастие – всюду берешь с собой себя же! Хоть бы один день пробыть в одиночестве!

Хотя, знаешь, смертельно скучно все! Все до гнусности одно и то же! Хоть бы деревья стали расти корням[и] кверху, или моего Афанасия выбрали в президенты какой-либо республики, государства. От тоски идиотские мысли лезут в голову, хотя, пожалуй, не очень идиотские, в жизни сплошь и рядом не такие еще прелести совершаются, а считаются не глупыми.

Бродил на днях по горам; скалы совершенно сглаженные, ни одной угловатой формы. Как известно, они сглажены ледниковым периодом, значит, многими веками, тысячелетиями, и поневоле я задумался над этим. Века, смысл этого слова ведь просто трагичен; века – это есть нечто, в котором потонули миллиарды людей и потонут еще, и еще, и без конца; какой ужас, какое горе! Мысль эта старая, и боязнь эта старая, но, тем не менее у меня, трещит череп от нее! Тщетность, ненужность всего очевидна!

Горе, тоска, тоска без конца.

Поеду скоро в Москву, домой, а там разве лучше будет?!!

Какая гадость, скажешь, возиться вечно с собой. Да, может быть, гадость, но будто можем выйти из себя, будто бы мы оказываем влияние на ход событий; мы в заколдованн[ом] кругу, мы – Дон-Кихоты, но в миллион раз несчастне[е], ибо мы знаем, что боремся с мельницами, а он не знал…

Ну, не сердись, может, все это глупо, а скажи по совести, что не глупо?!!

Что ты, как ты работаешь, волочишься за кем? Он[а] интересна? Фу, какая все скука!

Прощай, будь здоров и весел, если можешь, – я не могу. Видно, агасферовское проклятие тяготеет и надо мною, но так и должно быть – я тоже семит.

Привет твоим. Прощай.

Твой – какое бессмысленн[ое] слово, нет, просто

Левитан

Р. S. Завтра еду в Валаам к монахам!

В этой поездке начал переписку с Еленой Андреевной Карзинкиной[91], в которой вскоре появились романтические интонации.

51. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

[6 июля 1896][92]

Наверное вас очень удивит мое письмо, Елена Андреевна, я, никогда не писавший вам, вдруг решаюсь на целое послание?! Постараюсь объяснить мотивы. Во-первых, я нахожусь в состоянии, когда человек молчать не в силах. Во-вторых, мне кажется, что вы принадлежите к числу лиц немного хоть да симпатизирующих мне. Если я ошибаюсь, тем хуже для меня, а число моих ошибок увеличилось еще на одну, но так как их много уже, то одной больше, меньше, [нрзб.]. А так я решил побеседовать с вами как важно высказаться. Если покажется странным – чтож делать, могу только сказать, что не все необычное – незаконно. Вам, [нрзб.] это, условно многое? Мне тяжело, сил нет высказаться. Вы, конечно, не виноваты в этом – но будет так же – Вы потратите 5 минут на прочтение письма, а мне станет легче, если выскажусь. Почему я выбрал Вас в данном случае – не знаю, но хочется вам написать. Если б знали вы, как нехорошо у меня на душе, какие сногшибательные думы бродят у меня в голове. Еще раз убедился я здесь что не уйти мне от себя, не укрыться мне от моего несчастного я! О, эта вечная тревога, это внутреннее беспокойство, не дающее мне житья, не уйти мне от него, разве в могилу! Как тяжело мне в себе – представить себе не можете. В моем состоянии есть что-то Агасферовское – но это и естественно – я тоже семит. Видите, я еще способен немного анализировать, вероятно, и этого скоро не смогу, я это ясно вижу в минуты прояснения, о, я тогда многое вижу и не многое люблю, а себя, себя я презираю. О, тогда мне хочется сбросить себя с четвертого этажа и сразу покончить вольну жизнь. Мой внутренний разлад так силен, так неотступна причина в себе, так мучает, что поневоле умножает мой эгоизм, который в свою очередь умножает мои страдания. Это заколдованный круг! Многое пересмотрено давно, и ничего не трогает меня. Возможно, что вообще моя художественная восприимчивость погасла, да это так и есть, я давно уже наблюдаю за собой, тогда, тогда последняя иллюзия разбита и жизнь подошла к рубежу. Вернуться назад, но чем уже жить, чем наполнить свою жизнь? Искусство – оно давно уже мне кажется донкихотством, а теперь это ясно как Божий день. Дон Кихот мог сражаться с мельницами, он не видел мельниц – а я вижу. Как страшно видеть! Наступают сумерки, затем бессоная ночь, мои гости – думы, от которых заранее у меня холод по спине проходит. Гнать их не могу, они сильнее меня. В окне серое небо, чахлые сосны, холодный ветер, никто кругом не говорит кроме финск…<утрачена часть письма>

<…> За лесом серая вода и серые люди, серая жизнь… не нужно ничего!.. Все донкихотство, хотя, как всякое донкихот[ство], оно благородно, ну а дальше что? Вечность, грозная вечность, в которой потонули поколения и потонут еще… Какой ужас, какой страх!

Сегодня утром бродил по скалам, они все сглажены, как известно, ледниковым периодом, значит, бесчисленны[м] количеством веков…

[1 зачеркн.] Задумывались ли Вы над трагическим смыслом слова «века»? Ведь это один сплошной ужас, от которого, говоря словами Гамлета, «трещит череп».

Вам, возможно, это все будет стра[нно], как человеку уравновешенному. У Вас, если б появились такие мысли, Вы бы их прогнали и отлично бы сделали, мысли эти атрофируют жизнеспособность, но я, я не могу их гнать, они владеют мной.

Как тяжело мне, господи! Скоро, вероятно, поеду домой, но боже мой, ведь дома то же самое ждет меня проклятие.

Написав письмо, меня берет раздумье, посылать ли его, но все равно. Прошу Вас, разорвите это письмо. Но слышите, непремен[но] разорвите и баста[?]

Не сердитесь, что заставил разбирать мои каракули, писать яснее не могу – рука дрожит.

Прощайте.

Позвольте Вам пожелать долго, долго, навсегда оставаться уравновешенной – в этом счастие, насколько оно доступно человеку.

Левита[н]

52. А. М. ВАСНЕЦОВУ

Москва

16 июля [18]96

Здравствуй, мой милый Аполлинарий Васнецов!

Твое письмо получил вчера, по возвращении моем, как ты думаешь, откуда[?] Из Финляндии!!! Черт знает, каким образом случилось это, но целый почти месяц шлялся по Чухляндии, облез окончательн[о], окончательно, ничего не написал и чувствую себя так, что злому татарину и не пожелаешь. Но это старая штука у меня! Тоска и уныние – постоянные спутники у меня. Теперь поселюсь где-нибудь около Москвы и попробую работать.

Финляндия мне не очень понравилась, ты был прав. На Финском заливе интересно. Никого из товарищей не видал, кроме Переплетчиков[а], который недурные этюды сработал. Жара стоит смертная у нас. Я думаю, и у Вас достаточно жарко.

Начал ли работать? Когда думаешь в Москву?

Всего лучшего желаю!

Душе[вно] твой

Левитан

Пока сам Левитан знакомился с северными пейзажами, его картины демонстрировались на двух крайне непохожих друг на друга выставках, участие в каждой из которых доказывало высокий уровень признания творчества Левитана.

18 работ Левитана были представлены в художественном отделе на Всероссийской художественно-промышленной выставке в Нижнем Новгороде. Это была едва ли не самая масштабная и выставка в Российской империи. Ее промышленные отделы демонстрировали самые современные технологии и технические решения (например, инженерные конструкции В.Г. Шухова и первый русский автомобиль), а художественный отдел состоял из произведений искусства, созданных в течении последних нескольких лет.

Одновременно три картины Левитана были представлены на выставке «Мюнхенского сецессиона». «Мюнхенский сецессион» – группа молодых художников (первая среди возникших в это время немецкий и австрийских сецессионов), выступавшая против академического искусства и активно работавшая над формулированием отличительных качеств «нового» искусства. Участие Левитана на этой выставке стало возможно благодаря помощи А.Н. Бенуа. Летом следующего года Левитан избран действительным членом «Сецессиона».

53. А. Н. БЕНУА

27 марта [1896]

Любезный Александр Николаевич!

Приношу Вам свою искреннюю благодарность за Ваше любезное содействие по отношению к выставке «Secession» – на днях я получил приглашение и послал три вещи туда.

Еще раз благодарю Вас и желаю всего лучшего.

С октября резко ухудшилось состояние Левитана – у него диагностировали расширение аорты и порок сердца.

На новый год Левитан отправился к семье Чеховых в Мелихово.

54. В.Д. ПОЛЕНОВУ

[Москва]

22 ноябр[я] [1896]

Глубокоуважаемый

Василий Дмитри[евич]!

Вчера только узнал я, что Вы вернулись в Москву. Спешу принести Вам свое сердечное поздравление по случаю двадцатипятилетия Вашей художественной деятельностей] и высказать Вам свое глубокое уважение, как к наиталантливейшему художнику, благодарность, как своему учителю и доброму, отзывч[ив]ому человеку. Заехал бы лично все это Вам сказать, но болен и болен тяжело. Дай Вам бог долго и долго поработ[ать] и по-прежнему вносить в искусство непосредственность, свежесть, правду.

Сделанное Вами в качестве художника громадно значительно, но не менее значительно Ваше непосредственн[ое] влияние на московское искусство (это звучит дико, но это так и это важно, что так). Я уверен, что искусство московское не было бы таким, каким оно есть, не будь Вас. Спасибо Вам и за себя, и за наше искусство, которое я безумно люблю.

До свидания, как поправлюсь, непременно] пойду к Вам, чтоб высказать все, что я думаю по этому поводу, а писать мне буквально трудно – ослаб.

Уважающий Вас глубоко и искренне предан[ный] Вам

И. Левита[н]

1897

55. В. А. ГОЛЬЦЕВУ[93]

[Москва]25 янв[аря] 1897

Виктор Александрович!

Только что прочел Вашу заметку об моих работах в «Русских ведомостях»[94]. Спасибо Вам. Меня она порадовала очень и вот почему. Раз Вы решились публично сказать свое мнение и сказать так симпатично – значит работы Вас очень тронули. Захватить лирикой и живописью Вас, стоящего на стороне идейного искусства, а может быть, простите, даже тенденциозного, признак того, что работы эти в самом деле достаточно сильны. Вы можете, как и всякий другой, конечно, ошибаться в определении; но в Вас, как в высококультурном человеке, способность видеть вещи в их настоящем виде и вне своих симпатий несомненно развита, и вот почему я Вам верю. Как хорошо Вы цитируете лермонтовские стихи: «С вечерними огнями печальных деревень». Это удивительно сказано. Мне взбрело на память еще несколько дивных строк его же. Не помню, как эти стихотворения называются, но там есть дивные мысли, которые удивительно подходят к определению пейзажиста:

С природой одною он жизнью дышал,

Ручья разумел лепетанье,

И говор древесных листов понимал

И слышал он трав прозябанье…[95]

Вот это идеал пейзажиста – изощрить свою психику до того, чтобы слышать «трав прозябанье». Какое это великое счастье! Не правда ли?

До свидания, спасибо Вам еще раз.

Ваш Левитан

Зимой и весной здоровье Левитана продолжало ухудшаться. Активную роль в постановке верного диагноза и назначения лечения играл А.П. Чехов.

56. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва][8 февраля 1897]

Хотя я и [1 нрзб.], тем не менее пишу тебе, [1 нрзб.] и пишу следующее. На днях я чуть вновь не околел и, оправившись немного, теперь думаю устроить консилиум у себя, во главе с Остроум[овым][96], и не дальше, как на дня[х]. Не заехать ли тебе к Левитану и в качестве только порядочного человека, вообще, и, кстати, посоветовать, как все устроить.

Слышишь, аспид?

Твой Шмуль

57. Т.И. БЕРЧАНСКОЙ

[Москва]

17 февр[аля] [18]97

Напрасно, Тереза, ты так встревожилась моей болезнью. Она серьезна, но при известном благоразумии с ней можно долго жить. Остроумов, авторитет которого ставят выше Захарьина[97], говорит мне, что улучшение, и значительное, произошло у меня. Советует уезжать на юг.

Еду за границу, на юг Франции или Италии, через две недели. Как Петр уже писал, кроме данных мною 76 руб[лей] ему потребуется] еще 100 р[ублей]. Больше теперь не могу. Моя болезнь, поездка за границу будут стоить очень много. Ну, на то воля господа. Всего лучшего. Поцелуй деток.

Поклон остроумному нашему Леону. Какая телятина!

Твой Исаак

Весной Левитан принимал активное участие в организации работы И.Э. Браза[98] над портретом А.П. Чехова для галереи Третьякова. Согласно концепции Третьякова, часть его собрания должна была быть портретной галереей «лиц, дорогих нации», и присутствие среди них изображения Чехова казалось очевидным.

58. А.П. ЧЕХОВУ

Москва

2 марта [1897]1

Только что был у меня П.М. Третьяков, дорогой мой Ант[он] Пав[лович], и просил написать тебе и узнать, когда ты будешь в Питере и на сколько времени. Он договорился с художником Бразом, очень талантливым портретистом, получившим, между прочим, первую премию за портрет. Живет он в Питере и страстно желает писать с тебя. Он обещал Третьякову долго не мучить тебя. Ответь мне скорей.

Я скоро еду. Будь здоров и счастлив.

Дружески жму твою руку.

Твой Левит[ан]

Р. S. Привет твои[м].

59. П.М. ТРЕТЬЯКОВУ

[Москва]

4 марта [1897]

Многоуважаем[ый] и дорогой Павел Михайлов[ич]!

А.П. Чехов, на вопрос мой, когда он может поехать позировать к Бразу, сказал, что у него более или менее свободны 4–5[-я] недели поста и вторая половина мая. По-видимому, он охотнее бы поехал в Питер в мае, так как до мая он занят постройкой школы[99].

Впрочем, Чехов хотел списаться с Бразом, узнавши его адрес.

Уважающий и предан[ный] Вам Левит[ан]

60. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

6 мар[та] [1897]

Дорогой Антоний!

Третьяков сообщил адр[ес] Браза: Петерб[ург], В. О., 7 линия, д. 86/8, кв. 13.

Обнимаю тебя. Будь здоров.

Твой

Лев[итан]

А.П. Чехов – И.Э. Бразу

4 апреля 1897

У него [Левитана] страстная жажда работы, но физическое состояние хуже, чем у инвалида.

С апреля по июнь Левитан совершил третье заграничное путешествие: посетил Австрию, север Италии, Швейцарию, Германию. Здесь он лечился на курортах и писал этюды.

61. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

Нерви, Генуя

9 апреля [1897]

Пишу Вам несколько строк, милая Елена Андреевна, ибо устал до безобразия. Ваших еще не видал, сегодня пойду к ним. Остановился в другом отеле, который мне не нравится. Здесь так же, как в Крыму весной. Только что приехал, а меня уже тянет назад! Вам это не будет понятно? Мне везде бывает плохо, но на чужбине все-таки хуже, чем в России. Я только что и делаю глупости! Не восстановить солнцу разбитой психики!

12[-й] пункт Вашего последнего письма – жениться? Да? Об этом поговорим. Теперь не могу – головы нет, да и на воздух хочется.

Душевно Ваш Левитан

Пишите: Nervi, poste restante

62. А.П. ЧЕХОВУ

Нерви, Генуя

12 ап[реля] [1897]

Милый Антонио!

Чтоб черт побрал всех докторов, исключая, конечно, тебя! Сослали меня в какую-то дыру, и черт знает зачем. Научили бы лучше, как излечиться от тоски, а то ссылают на юг, говоря, что воздух, режим все и восстановят. Ничего они не понимают! [2 строки зачеркн.].

Не сердись, что пишу мало – не хочется. [1 зачеркн.] Как-нибудь напишу большущее [?] письм[о]. Будь здоров. Ведь позируешь Бразу?

Жму твою длань, мой [?] привет твоим. Работает m-lle Мари? Скажи, чтоб много работала, а то я приеду и поставл[ю] в угол. Поклонись Лике. Если захочешь писать мне, то вот адрес:

Italie, Nervi, poste restante.

63. H. А. КАСАТКИНУ[100]

Нерви, Генуя13 апреля [1897]

Какая тоска тут, дорогой мой Николай Алек[сеевич]! Зачем ссылают сюда людей русских, любящих так сильно свою родину, свою природу, как я, например?! Неужели воздух юга может в самом деле восстановить организм, тело, которое так неразрывно связано с нашим духом, с нашей сущностью!? А наша сущность, наш дух, может быть только покоен у себя, на своей земле, среди своих, которые, допускаю, могут быть минутами неприятны, тяжелы, но без которых еще хуже. С каким бы восторгом я перенесся в Москву! А надо сидеть здесь, по словам докторов (съешь их волки!). Хотя, если я буду и дальше тосковать, я возьму и возвращусь, пусть хоть околею!

В Вене видел выставку. Интересно. Но какая масса картин! Боже, куда это, неужели это нужно, чем это кончится?

Ну, как поживаешь ты, кончил ли повторение?

Привет твоим и наши[м] товарищам. Будь здоров, как самый жирный нильский крокодил.

Жму твою длань.

Твой Левитан

Не забудь о просьбе моей поставить картины порядочно, достаточно, что они вынесли пытку в Питере. Если возможно, то «Море» и «Весну» в натурном классе[101]. Пожалуйста, устрой, это меня тоже очень беспокоит. Ну, прощай, да хранит тебя господь.

Не знаю почему, но мне часто вспоминается Панин луг[102]. Не признак ли это наступающей старости, ибо молодость не возвращается к прошлому, и ей кажется, что вся жизнь впереди, а для нас – фу, жутко! В одном же отеле со мной живет чахоточный, совсем умирающий, но на вопрос о его здоровье он отвечает, что очень хорошо, прекрасно… А завтра, может быть, его не станет… Убейте – куда, зачем, – не могу я этого понять; не умом – умом я понимаю, но что-то возмущается во мне и не понимаю… От этого всего «трещит череп», говоря словами Гамлета. Тоску навел на тебя, прости.

64. Е.А. КАРЗИНКИНОИ

Портофино

15 апр[еля] [1897]

Я уехал из Нерви, где мне не понравилось. Здесь очень красиво и тихо. Чувствую себя отвратительно. Кроме ужасного состояния духа, у меня сделалась сильнейшая боль груди. Если все это продлится – еду обратно, хоть умереть-то дома. Не хватает сил влачить и больную душу, и тело! Добраться бы до Трехсвятительского переулка, а там, что будет, то будет. Мой спутник – молодой незрелый[?] субъект и вдобавок довольно равнодушный – и я один, вновь один, и среди обстановки мне крайне тяжелой.

Был в Нерви у С.С. Карзинк[ина][103]. У них все не особенн[о] хорошо себя чувствуют, дети прихворнули, да и Л.П. тоже жалуется. Что Вы, как поживает[е]? Возможно, что до скорого свидания.

Как мое возвращение удивит моих знакомых, но пускай, на доброе здоровье!

Ваш Левит[ан]

65. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

Портофино

27 апреля [1897]

Как я уже Вам писал отсюда (получили ли Вы письмо?), я совсем скверно было стал себя чувствовать и даже подумывал о возвращении, а потом немного стало лучше и я еду в Швейцарию. В Нерви мне не понравилось. Был у Л.П., вторично навестил Ваших. Смотрят они прекрасно. Читаю с удовольствием «Amitié». Как поразительно изображены люди! Во многом узнаешь себя, других… Читали ли Вы? Margueritte[104]скучен, есть два-три рассказа из всех. Что Вы с удовольствием перечитываете «Fort comme la mort»[105] не удивительно, вещь чудесная. Вы спрашиваете, что думаю я по поводу того, что женщина привязчивее мужчины? Я думаю, что это не так. Во всяком случае, это положение обобщать нельзя; если Вы говорите о женщине, выведенной в «Fort comme la mort», то это исключительно. Мопассан изобразил в большом романе женщину, понимающую, чувствующую, что эта ее любовь есть последняя любовь (она очень немолода!), и вот отчего она за нее цепляется всем своим существом. Вы помните, она наблюдает за признаками появления старости – она не хочет показываться больше своему любимому… ей жутко, да и в самом деле жутко! Когда смысл жизни построен на любви, тогда приближение старости – смерть! Старость и некрасота нелюбимы, это трагично, но это правда. По отношению к 12 пункту я совсем уже ничего не понимаю теперь после Вашего письма. Можно было или угадать, или нет – а наполовину, каюсь, не понимаю! При свидании, пожалуйста, объясните. Сделал несколько гадких набросков, не нравится здесь. Я очень одинок, хотя и имею спутника. Он молод до скуки! Хотелось быть в Москве, пойти в дом Карзинкиных, застать дома вас и по душе поболтать. Мне очень хорошо, легко чувствовалось с Вами. Вы хорошая, очень, но почему Вы меня ненавидите? Нет, вздор, этого не было, но… молчание, молчание… как говорит Поприщин у Гоголя.

Душевно Ваш Левитан

66. А. Н. БЕНУА

4 мая [1897]

Добрейший Александр Николаевич!

Обещал и очень желал участвовать в этом году на акварельной выставке, но судьба решила иначе и решила жестоко. Мне не только что не удалось изготовить к акварельной выставке, но мне не удастся кончить и к передвижн[ой], хоть и есть полудоведенные вещи. Ко мне незаметно подкралась ужасная болезнь, от которой страдаю с осени и которая меня и доконает. Нечего обманывать себя. У меня оказался порок сердца и расширение аорты. Как видите, штука мало забавная!

Я бы еще примирился, если б болезнь, лишив меня многих радостей в жизни, оставила хоть возможность работать, а то так рано складывать оружие больно. Да, ничего не поделаешь в руках этой неумолимой нелепой силы, что мы зовем судьбой!

Как Вы поживаете, что работали и где?

Черкните на досуге.

Передайте мой поклон Вашему брату[106] и общим знакомым.

Уважающий Вас И. Левитан

67. А.П. ЧЕХОВУ

Курмайор

5 мая [1897]

Дорогой мой Ант[он] Павл[ович]! Ты меня адски встревож[ил] своим письмом. Что с тобой, неужели в самом деле болезнь легких?! Не ошибаются ли эскулапы, они все врут, не исключая даже и тебя. Как ты сам себя чувствуешь, или самому трудно себя проследить? Сделай все возможное, поезжай на кумыс, лето прекрасно в России, а на зиму поедем на юг, хоть даже в Nervi, вместе мы скучать не будем. Не нужно ли денег? Я уверен, если ты и лето, и зиму проведешь хорошо, все пройдет, и врачам не придется торжествовать.

Я чувствую себя нехорошо. Болит грудь, а настроение духа? Ну, да об этом и говорить нечего – оно ужасно. Теперь я на третьем месте после Nervi. Сижу у окна и смотрю на Mont Blanc. Величаво до трепета. С вершины его – одно маленькое усилие и протянешь руку богу (если удостоит!). Хотел было вступить в законн[ый] брак с «музой», да она, подлая, не хочет! Мне очень хотелось бы родить хоть на мален[ьком] лоскутке холста Mont Blanc, да без музы ничего не выходит. Серьезно, пытался несколько раз писать – ни к черту! Через несколько дней еду в Наугейм, где буду лечить специально сердце. Во всяком случае, я скоро возвращаюсь, мочи моей нет сидеть одному здесь; у меня спутник есть, да он бутафорский – скучен и молод. Пиши письма, все перешл[ют] – я остав[лю] свой адрес, куда переезжаю.

Привет М[арье] П[авловне]. Пусть много работает, а главное – пусть глубоко работает, она это понимает. Привет также милой Ликуше.

Ах, зачем ты болен, зачем это нужно? Тысячи праздных, гнусных людей пользуются великолеп[ным] здоровьем! Бессмыслица. Ну да храни тебя бог, мой мил[ый], дорогой Антон. Обнимаю тебя. Твой [1 зачеркн.] искренне преда[нный] тебе

Шмуль

68. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

Курмайор

5 мая [1897]

Пишу Вам, Елена Андреевна, третье письмо и ответа не получаю. Это будет последнее. Скучно писать, не получая ответа. Сижу теперь у подножия Mont Blanc и трепещу от восторга! Высоко, далеко, прекрасно! Взобравшись на вершину Mont Blanc, уже можно рукой коснуться неба! Сделал глупость: чтобы написать ледник, взобрался высоко на гору и испортил себе сердце. Завтра еду в Наугейм, ибо мне все-таки не очень хорошо. Одно время было даже настолько плохо, что хотел ехать обратно в Россию, умирать.

Что вы поделываете, бессердечное существо? Прислать мне книжку и только! Каково?!

Дайте мне только приехать в Москву – отомщу! Если захотите исправиться и написать, то пишите: Франкфурт, Наугейм, прекрасному художнику. А может быть, у вас по этому поводу другое мнение? Я вас!

А все-таки как хочется домой, смерть!

Да напишите же что-нибудь, ужасное вы существо!

Или, может быть, вы удалились «за сцену»? Поздравляю Вас, этого только недоставало!

Ну бог с Вами. Не забывайте несчастного изгнанника.

Получил неприятное известие от Чехова – у него легкие начали болеть и ему придется ехать на юг. Как тягостно было мне узнать это. Я его люблю. Будьте здоровы. Пока преданный Вам, а если не ответите – ненавидящий Вас

Левитан

69. А.П. ЧЕХОВУ

Наухайм

12 мая [1897]

Пишу тебе несколько строк только, дорогой мой Ант[он] Павл[ович]. Вчера при[ехал] сюда. Это – специальное место лечения сердца. Был у доктора, который пропис[ал] ванны. Сегодня взял одну – приятно. Что из этого выйдет – время покажет. Тоскую до одури. Получил ли ты мои письма из Courmajeur? Писать надо сюда: Deutschland, Frankfurt а/М., Nauheim. Не пишу тебе больше – уста[л] смертельно. Как твое здоровье?

Душевн[ый] прив[ет] твоим. Искрен[не] любящий тебя

Левит[ан]

70. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

Наухайм

13 мая 1897

Не хотел вам писать, сердись на ваше молчание, да что с Вами поделаешь! Положу гнев на милость и напишу, но только в последний раз, если Вы мне не ответите. Как видите, я уже в курорте. Здесь специально лечат сердце ваннами. Какой вздор! Сердце можно лечить только сердцем! Не правда ли? Тем не менее я по приказанию доктора стал принимать ванны. Таково противоречие человеческой природы! Ванны достаточно приятны, но это не значит, что я буду долго ими пользоваться. Я скучаю до отвращения, не люблю немцев, которых здесь, как у нас в мае комаров, и скучаю по Москве; вывод – я скоро еду домой.

Как я вам писал из Courmajeur, я провел неделю у подножия Mont Blanc. Был также у St. Bernard’a. Это так величественно, что голова кругом идет. Пытался было – да ничего не вышло! Когда же вы мне напишете, бессердечное существо? [несколько строк вырезано].

Что я скажу по секрету. А все-таки напишите, что Вы, как Вы, думаете ли хоть изредка о Левитане? Если нет – не попадайтесь на глаза! Ну бог с Вами, Вы все-таки славная, и я Вас очень люблю.

Ваш Левитан

Что Amico?

Писать надо: Frankfurt а/М., Nauheim.

71. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

Бад-Наухайм

23 [мая 1897]

Получил Ваше письмо из Парижа. Как досадно и обидно за нездоровье С. А.[107] Она была таким молодцом в Нерви. Неужели повреждены легкие? Как жаль, как жаль. Воображаю, как вы все встревожены. Но, вероятно, все обойдется благополучно, она ведь, кажется, такой крепкий человек. Но какая Вы энергичная – в один день собраться и ехать! Одобряю. Передайте Вашей сестре мое искреннее пожелание скорее поправиться.

Конечно, Вы салонов еще не видели? Если удастся повидать, напишите Ваши впечатления. Я нахожусь в 12 часах езды от Парижа, и меня очень соблазняет также проехать в Париж, да боюсь, я еще достаточно слаб, чтобы рисковать ехать в духоте и попасть в жару, [которая], как Вы пишете, стоит в Париже. В общем мне немного лучше – ванны оказывают свое действие, а, может быть, ошибаюсь. Немного пишу. Из головы не выходят снега и ледники^2. Это удивительные сюжеты! Недаром греки населили снежную гору Олимп богами. Да там только и может обитать бессмертие и немой покой.

Если как-нибудь я совершенно оправлюсь, поеду на целое лето в снега и ледники. Непременно.

Помните у Пушкина: «Отсюда я вижу потока рождение и первое грозных обвалов движение»[108]… и мне отсюда, отсюда видна земля где-то внизу, далеко внизу – чудесно!

К тому времени, как Вы соберетесь в Россию, и я попаду туда. Мне очень хочется Вас повидать, а Вам? Впрочем, Вы бесчувственное существо, и бог с Вами.

Мой привет Вашей maman.

Душевно Ваш

Левитан

Пишите побольше (Левитану конечно).

72. А.П. ЧЕХОВУ

Бад-На[ухайм]

29 ма[я] [1897]

А ведь немцы в самом деле хитрый народ и, пожалуй, обезьяну выдумали! Знаешь, их ванны действуют; черт их знает, что там в них, ибо вода как вода, а сердце делается лучше, покойнее. Обидно, т. е. обидно не то, что лучше делается, а обидно, что, вероятно, на Руси есть такие же воды, а мы ничего не сделали, а надо ехать к немцам и в самом деле начать считать их даровитым народом, а нам расписаться в своей несостоятельности. Может, впрочем, это не так, но я, кажется, поправляюсь. Делаю гимнастику, и по смыслу, напряжение мускулов должно бы заставлять сердце усиленнее работать и расширять, а оказывается наоборот. Этого что-то я не понимаю. Изредка совокупляюсь (с музой, конечно), и хорошо, – кажется, забеременела. Что-то род[ит]?

Познакомился на днях с русским[и] девицами, которые, между прочим, рассказывали, что жили где-то летом около Пушкина; вдруг распространяется слух, что А. Чехов приехал, и даже указывают его. Девицы бегают за ним, чтобы познакомиться, что им почему-то долго не дается, и узнают, что это вовсе не Чехов и даже не писатель, а какой-то чиновник. Девицы расспр[ашивали], какой ты из себя, и я, по свойственн[ому] всем приятелям обыкновению], такой портретец изобразил, что, вероятно, отбил всякое желание познакомить[ся] лично. Что, взял? Отчего книжку не прислал, как хотел? Жалко, у, жадный!

Думаю, через 10–14 дней ехать в дорогую все-таки Русь. Некультурна[я] страна, а люблю ее, подлую! Достал много запрещенных] книжек в России и прочел. Интересно, в особенности записки Екатерины II. Читаю много. Прочел Бурже^1 «Recommencements» и Paul Margueritte, достаточно слабы оба. Усталость чувствуется у Бурже. Да, нельзя без конца черпать, нужно ждать накопления содержания [2 зачеркн.].

Как твое здоровье? Стал ли прибавляться в весе? Крови больше нет? <…>

До свидания, пиши, аспид. Привет мой сердечн[ый] Марии П[авловне], твоим все[м] и, если Лика у тебя, поцелуй ее в сахарные уста, отнюдь не больше. Обнимаю все-таки тебя, хотя и приятель твой.

73. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

Бад-Наухайм

29 мая [1897]

Знаю я, какая Вы не эгоистка и почему Вы не хотите, чтобы я приехал в Париж. Какое лукавство! Подождите, отомщу я Вам и ужасно. Скажите! В Париже и жарко, и холодно, и кухонный запах, и выставки не важны! И все это оттого, что, зная, если я буду в Париже, то непременно буду у Вас. Ах, Вы ужасная! Так я Вам антипатичен! Ну не сердитесь на глупости, перестану, но, право, мне хочется Вас повидать. Что же мне делать? Ехать теперь – курс лечения не кончен; ехать после – Вас уже, пожалуй, не застанешь, не знаю, что и делать.

Получил на днях письмо от Серг[ея] Т[имофеевича] Морозова, упрашивает меня приехать жить лето к нему в Успенское. Это поблизости Вас, и мне очень видеть улыбается. Я не знаю, право, но мне Вас ужасно хочется видеть, и я написал Морозову, что приеду. Неужели я на старости своих лет вновь влюбился, и так неудачно, ибо Вы ужаснейший человек! Поздравляю.

А все-таки не смейте летом никуда уезжать, слышите? Я Вас…

Будем на этюды вместе ходить. Неужели и это Вам не улыбается? Проклятие!

Привет сестре и maman, а Вам ничего, прощайте, бессердечное существо.

И. Левитан

Р. S. Спасибо за поправки. У, нехорошая, не люблю Вас до смерти.

Ах, кстати, Вы пишете, чтобы я больше писал, как это надо понять? в смысле живописи или писем?

Остаток лета провел в усадьбе С.Т. Морозова Успенское и в чеховском Мелихове.

74. А.П. ЧЕХОВУ

Москва

9 ию[ня] [1897]1

Третьего дня возврат[ился] в Москву. Хочется повидать тебя, да не знаю, у себя ли ты. Напи[ши] поскорее, как себя чувствуешь и можн[о] ли приехать к тебе. Лето проведу у Морозова] под Москвой. Поправил[ся] значитель[но], кажется.

Кланяйся твоим.

Твой Левит[ан]

75. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

13 ию[ня] [1897]

Премудрый Антоний!

Сегодня в 3 ч[аса] еду к Морозову, не могу сидеть дольш[е] в городе! Если приедешь в Москву, то прямо ко мне, ибо Афан[асий] остается здесь, и все, что нужно будет, к твоим услугам. Если захочешь еще милее быть, то приезжай в дерев[ню] ко м[не], для чего надо сказать Афанасию, что[б] он по телефону дал знать в имение – и лошади будут высланы на Юдинскую платформу по Смоленской ж. д. (около 1½ ч[асов] езды от Москв[ы] до имения; называет[ся] оно, Успенское <…>

Приве[т] тво[им].

Очень не любящий тебя

Левит[ан]

Черт возьми, хочу видеть твою скверную физиономию.

76. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

Успенское

16 мая [июня] [1897]

Благодарю Вас, что вспомнили обо мне. Да, мне нездоровится, а еще больше тоска, тоска грызущая завладела мной. Ничего почти не работаю, недовольство старой формой – т[ак] сказать – старым художественным пониманием вещей (я говорю в смысле живописи), отсутствие новых точек отправления заставляет меня чрезвычайно страдать. Об этом надо много писать, чего я в настоящее время не в состоянии сделать, и как-нибудь при случае поясню Вам, что я думаю. Я много читаю и мне в конце концов делается жутко от разнообразия толкований жизни и взглядов на нее! Не поражала ли Вас тоже условность и тщетность попыток понять окружающее? Ничего нам не дано, кроме возможности только вопрошать, вопрошать и вопрошать… Горе!

Вы спрашиваете, что мои ледники?[109] Замерзли – не могу работать. Что я буду делать осенью – не знаю тоже. Жара ужасная. Солнце я возненавидел теперь.

Когда соберусь к Вам, не знаю, ибо… ничего, погода душна.

Как Ваша картина? Прошу передать поклон Вашим

Левитан

77. А.П. ЧЕХОВУ

[Успенское]

[июль 1897]

Дорогой мой Ант[он] Павлович]!

Ужасно хочется съездить к тебе, повидать тебя, твоих, но при мысли о поездке по такой жаре, да еще в вагоне, просто руки опускаются. Я всегда трудно выносил жару, а с тех пор как получил болезнь сердца, жара меня просто убивает. Как твое здоровье, как себя чувствуешь? работаешь ли? Сегодня, кажется, освящение школы у тебя? Знаменательн[ый] день! Какое ты хороше[е] дело сделал. Браз уже начал писать тебя? Морозов раньше вернулся в деревн[ю], думая еще застать тебя у себя, и очень сожал[ел], что твой и след просты[л]. Он считает тебя, да, впрочем, и многие, первым в настоящее время, с чем я никак не могу и [не] хочу согласиться. По-моему, первый – Ежов, затем Михеев^2, а потом, пожалуй, и ты. Что, взял?!

Кланя[йся] твои[м]. Скажи М[арье] П[авловне], что смертельно хочу ее видеть, да боюсь ехать по такому пеклу. Будь здоров и не забывай очень преданного] тебе Левит[ана].

Стал я понемногу работать. Большею частью дня читаю для практики французские романы. Какие пошляки большинство из французских писателей! Интересн[ы] только некоторые стихотворения Виктора Гюго. Страшно красиво, хоть тоже не без ходульности.

Ну, до св[идания]. Крепко жму талантлив[ую] длань.

Лике приве[т], если увидишь ее.

78. А.П. ЧЕХОВУ

[Успенское]

12 августа [1897]

Дорог[ой] Ант[он] Павлович]!

Все собираюсь к тебе ехать, да здоровье неважно и жара меня гнетет. Я никогда так не мучился от жары, как теперь, получив болезнь сердца. Буду в Москве и зайду в школу живоп[иси] относительн[о] М[арьи] П[авловны]; да я думаю, она настолько сильна, что ее без всякого сомнения примут.

Как себя чувствуешь; скоро едешь на юг или рано еще?

Если возможно, купи мне полное собрание сочинений Достоевского, Тургенева, Гоголя, в переводе – Шекспира, Гёте. Счет можешь мне прислать или, как хочешь, я немедленн[о] уплачу.

Портрет Браза еще у тебя? Тебе он нравится?

Прости, писать сил нет.

Привет твоим.

Твой Левит[ан]

Морозов шлет привет.

Озабоченный здоровьем друга, Чехов и сам нуждался в возможности отправиться на лечение за границу. Левитан договорился с С.Т. Морозовым, что тот одолжит писателю деньги для поездки.

79. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

21 сентя[бря 18]97

Дорогой мой Чехов!

Сейчас подали мне твою телеграмму, и я успокоился. Завтра или послезавтра будут посланы тебе 2000 ру[блей]. Эти деньги вот откуда: я сказал С[ергею] Т[имофеевичу] Морозову, что тебе теперь нужны ден[ьги], и что если он может, пусть одолжит тебе 2000 руб[лей]. Он охотно согласился; об векселе он, конечно, ни слова не говорил, но я думаю, что тебе самому приятнее будет послать ему какой-либо документ; живет он: Кудринская Садовая, д[ом] Крейц, С.Т. Мороз[ов].

Милый, дорогой, убедительн[ейше] прошу не беспокоиться денежными вопросами – все будет устроено, а ты сиди на юге и наверстывай[?] свое здоровье. Голубчик, если не хочется, не работай ничего, не утомляй себя.

Все в один голос говорят, что климат Алжира чудеса делает с легочными болезнями. Поезжай туда и не тревожься ничем. Пробудь до лета, а если понравится, и дольше. Очень вероятно, что я подъеду к тебе и сам; авось, вдвоем не соскучимся.

У нас теперь пакость – дождь, снег, холод. Хоть изредка, но пиши, где ты и как себя чувствуешь.

До свидания. Храни тебя бог.

Умоляю не тревожиться, все будет прекрасно.

Жму твою руку. Очень любящий тебя.

Твой Левит[ан]

80. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

[9 октября 1897]

Телеграмма

Biarritz Antoine Tschekoff.

Moscou 1895 15 2 9 10

Télégraphiez aussitot Moscou adresse exacte pour envoyer deux milles lettre expliquera – Levitan

[Перевод:

Биарриц

Антону Чехову

Телеграфируйте немедленно Москву точный адрес чтобы отправить две тысячи письмо разъяснит – Левитан]

81. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]17 окт[ября] [1897]

Антоний Премудр[ый]!

Со дня на день собирался писать тебе, и как-то все не удавалось; а писать тебе, кроме того, что хотелось, и надо было. С чего ты выдумал, что деньги можешь послать обратно? Бог знает, что такое! Тебе надо их непременно оставить у себя, непременно, на всякий случай оставить. Морозову не к спеху. Зачем на неделю поехать в Росси[ю]? Уж это, прости, просто дико! Ведь достаточно малейшей простуды, что так легко схватить здесь зимою, и все наверста[нное] тобою на юге пойдет прахом! Ради бога, не делай этого! Здесь скверн[о], очень скверн[о]. Та и другая мысль не стоят выеденного яйца. Сиди на юге и поправляй свое здоровье, остальное вздор, все вздор. Не сердись, милый, но боязно, право.

Видаю изредка М[арью] П[авловну], Лику и даже сегодня они собирают[ся] ко мне все придти вмест[е] с психопаткой Кундасихой[110].

Увлекся я работой. Муза стала вновь мне отдаваться, и чувствую себя по сему случаю отлично. Газет не читаю, хотя слышал, что тебя в «Русских ведом[остях]» расписали[111]. Я, между прочим, пустился тоже в прессу: на дня[х] напечат[али] в «Русск[их] ведо[мостях]» заметку о умершем недавн[о] художнике Савра[сове][112]. Каково? Слава Мильтиада – твоя – не дает мне сна!

Когда выберусь за гран[ицу], в точности не знаю. Зависит, когда кончу работы.

Как себя чувствуешь, интересно ли живется? Beaulieu знаю и не люблю, как всю Rivière’y. Приторно. Ну, будь здоров, и постараемся быть живы. Да, вместо того, чтоб деньги держать до января, трать их теперь, и Морозову напиши теперь же. Это будет великолепно.

Твой Левит[ан]

Морозов живет: Кудринская Садовая, д. Крейц.

В сентябре скончался А.К. Саврасов, один из важнейших учителей Левитана, чье значение в формировании русской пейзажной школы было очевидно еще при жизни. Левитан написал статью «По поводу смерти Саврасова», которая интересна не только тем, что выражает его отношение к мастеру, но и тем, что в ней он формулирует свои художественные концепции (что особенно важно, так как Левитан редко фиксировал их в текстах).

И. ЛЕВИТАН

ПО ПОВОДУ СМЕРТИ А. К. САВРАСОВА

Не стало художника А. К. Саврасова, не стало одного из самых глубоких русских пейзажистов. Конечно, не в газетной заметке можно дать характеристику такого большого художественного явления, каким был покойный Саврасов. Это – дело историка русской живописи, а мне, как его ученику и поклоннику, хотелось бы хоть кратко определить то значение и влияние, какое имел Саврасов в русском пейзаже. Расцвет его таланта принадлежит главным образом к семидесятым годам. За последние 15–20 лет он уже не являлся на выставках, и о нем как бы забыли. Здесь не место разбирать те причины, в силу которых он ушел с арены живописи, скажу одно: жизнь его за последние 15–20 лет была беспросветна и трагична.

До Саврасова в русском пейзаже царствовало псевдоклассическое и романтическое направление; Воробьев, Штернберг, Лебедев, Щедрин[113] – все это были люди большого таланта, но, так сказать, совершенно беспочвенные: они искали мотивов для своих картин вне России, их родной страны, и главным образом относились к пейзажу, как к красивому сочетанию линий и предметов. Саврасов радикально отказался от этого отношения к пейзажу, избирая уже не исключительно красивые места сюжетом для своих картин, а, наоборот, стараясь отыскать и в самом простом и обыкновенном те интимные, глубоко трогательные, часто печальные черты, которые так сильно чувствуются в нашем родном пейзаже и так неотразимо действуют на душу. С Саврасова появилась лирика в живописи пейзажа и безграничная любовь к своей родной земле.

И в самом деле, посмотрите на лучшие из его картин, например, «Грачи прилетели»; какой ее сюжет? – окраина захолустного городка, старая церковь, покосившийся забор, поле, тающий снег и на первом плане несколько березок, на которых уселись прилетевшие грачи, – и только. Какая простота! Но за этой простотой вы чувствуете мягкую, хорошую душу художника, которому все это дорого и близко его сердцу. Возьмите вы его же другую картину – «Могила на Волге». Широкая, уходящая вдаль, могучая река с нависшей над ней тучею; впереди одинокий крест и облетевшая березка – вот и все; но в этой простоте целый мир высокой поэзии.

Да, покойный Саврасов создал русский пейзаж, и эта его несомненная заслуга никогда не будет забыта в области русского художества. Было бы крайне желательно, чтобы в возможно скорейшем времени была устроена посмертная выставка только что скончавшегося художника. Тогда бы всем стало ясно, какого талантливого и самобытного художника мы лишились.

82. И.С. ОСТРОУХОВУ

[Москва]

17 ноября [18]97

Дорогой Илья Семенович!

Простите, что решаюсь напомнить Вам о Вашем маленьком долге – дело в том, что мне совершенно неожиданно понадобилось затратить довольно большую для меня сумму денег, и теперь каждая лишняя полсотня руб[лей] играет роль.

Не сердитесь, милый мой. Если возможно, передайте моему посланному.

Душевно преданный Вам

И. Левит[ан]

83. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

22 ноябр[я] [1897]1

Дорогой Ант[он] Павл[ович], что о тебе ни слуху, ни духу? Как поживаешь, чувствуешь себя[?], здоровье как? Я уже и М[арью] П[авловну] не видал недели три, и потому совершенно ничего не знаю о тебе. Ты на что-нибудь серди[т]? Теряюсь в всевозможнейших догадках.

Черкни хоть словечко.

Твой Левит[ан]

84. И.С. ОСТРОУХОВУ

[Москва]

12 дека[бря] [1897]1

Вчера, расставшись с тобой, доро[гой] Илья Семен[ович], я вспомнил, что в это воскресенье я занят в заседании комиссии по присуждению премий, почему, конечно, не поеду с тоб[ой] в деревню, о чем почти сожалею.

Отчего не присла[л] журнал? Сущий крокодил! Ну, до свида[ния], жму твою руку. Будь здоров и постараемся быть живы (на зло врачам!)

Твой Левит[ан]

В декабре пережил тяжелый сердечный приступ.

85. А. А. КАРЗИНКИНУ

[Москва]

19 декабря] [1897?]

Нет ли у Вас, дорог[ой] Александр Андре[евич], на русском языке «Дон Кихот[а]»? Если есть – одолжите на несколько дней, крайне хочется вновь его перечитать.

Несколько дней тому назад со мной повторился припадок и было очень плохо, теперь же вновь оправился и стал надеяться еще пожить.

Желаю весело встре[тить] праздник.

Мой привет Вашим

Пред[анный] Вам

И. Левит[ан]

86. А.П. ЧЕХОВУ

Москва

28 дека[бря] [1897]

Дорог[ой] Антоний!

Чувствовал себя очень скверно все время, и потому, конечно, ни до кого, ни до чего дела не было; прости, потому и не писал тебе; да по правде сказать, я думал, что ты уже в Алжире.

Что ты деньги отосл[ал] Морозову, что ж делать, дело твое, но жаль, что ты послал их, когда мог лично передать (я был уверен, что вы встрети[тесь] с ним, ибо он уже недели две как в Ницце, Hôtel Bristol). Жаль, очень жаль, что так случилось. Я предполагал, что он зайдет к тебе, а он, вероятно, из лишней деликатности, этого не сделал. Жаль, досадно.

Как себя чувствуешь, милый, дорог[ой] Ант[он] Павл[ович], думаешь ли ехать в Алжир? Когда я приеду к тебе, ещ[е] не знаю.

Прости, нервы до того раздраж[ены], что не в состоянии писать. От души всяког[о] сч[астья]

Твой Левит[ан]

87. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

[1897?]

Хорошая Елена Андреевна, не могу, никак не могу прийти сегодня, ибо такая тоска на душе, такое настроение, что, право, кажется, достаточно малейшего нервного толчка, чтоб я расплакался, как ребенок. Лучше высидеть, перенести такое состояние и потом на люди. Если б я еще знал, что вы одни.

Преданный Левитан

1898

88. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

26 ян[варя 18]98

Ах ты, полосатая гиена, крокодил окаянный, леший без спины с одной ноздрей, квазимодо сплошной, уж не знаю, как тебя еще и обругать! Я страдаю глистами в сердце!!! Ах ты, Вельзевул поганый! Сам ты страдаешь этим, [а] не я, и всегда страдать будешь [зачеркн.: этим] до конца дней своих! Не лелей надежды увидеть меня – я не хочу тебя видеть, противен ты мне, вот что.

Если и поеду в Ниццу, то, надеюсь, избегну встречи с тобой. Я и Морозова больше не пущу к тебе, а то и он заразится от тебя глистами в сердце, – страдай ты один!

А все-таки, не положить ли мне гнев на милость?! Где наше не пропадало, прощаю тебя, ты это мое великодушие помни.

Ехать еще на юг не могу теперь; вероятно, не ране[е] месяца, как мне удастся выбрат[ься]. Мн[е] говорила] М[арья] П[авловна], что ты едешь на Корсику, долго ли пробудешь там? Я там тебя настигну ли?

Очень рад, что Морозов тебе понравился, он хороший, только слишком богат, вот что худо, для него в особенности. Как показался тебе доктор его? Пожалуйста, кланяйся им.

Большой переполох вызывает у нас статья Толстого о искусстве[114] – и гениально, и дико в одно и то же время. Чита[л] ли ты ее?

Работы кончаю, говорят, что не дур[но], а, впрочем, черт их знает. Был на днях Третьяков, говори[л] о твоем портрет[е], он его видел, но предпочита[ет], чтоб Браз поехал к тебе, если тебе это удобно, и вновь попытался написать.

Тво[й] Левит[ан]

Р. S. Будь здор[ов] [1 зачеркн..], и постараемся быть живы назло врагам.

Р. S. Читал ли ты что-нибудь д’Аннунцио?[115] Дивный писатель; захлебываюсь, читая.

В начале зимы шесть картин Левитана были представлены на выставке русских и финляндских художников в Петербурге, которую устроил С.П. Дягилев. Выставка стала важным культурным событием.

В марте тяжело перенес тиф.

23 марта на собрании Академии художеств Левитану присвоили звание академика (29 из 46 присутствовавших членов собрания проголосовали за, 16 против и 1 воздержался). Академик – высшее звание, присваиваемое в профессиональном художественном мире в России в то время.

89. В. В. МАТЭ[116]

[Москва]

2 апр[еля 18]98

Дорогой Василий Васил[ьевич]!

Только что оправился после ужасной болезни – тифа, едва не унесшей меня, и спешу исполнить обещанное Вам – прислать этюд. Не знаю, понравится ли он Вам; если нет, то, будучи в Москве, сами выберете. Через две недели надо ехать за границу, куда смертельно не хочется. Мой сердечный привет Вашей жене и дочке.

Всего лучше[го]

Преданный] Вам

Левит[ан]

90. Т.И. БЕРЧАНСКОЙ

Москва

3 апреля [18]98

Только что оправился от страшной болезни – тифа, едва не унесшей меня. Я был совсем плох. Теперь немного оправляюсь и по приказанию доктора еду за границу, куда смертельно не хочется ехать. Просмотрел работы твоего сына – по-моему, дарование, вероятно, есть. Принадлежности для живописи пошлю с Петром, о котором, кстати, не имею ни› слуху ни духу вот уже около месяца. Он поехал в Питер и пропал. Может быть, уже в Одессе? Пишу на адрес Леона, ибо твой утерял. С Морозовым не говорил по делу Петра. Не могу не удивляться легковерности твоей, придающей большую цену словам Петра! По его словам, мне стоит только сказать несколько слов Морозову, и он выгонит в шею прежних покупщиков и возьмет его. Дико! Во всяком случае, попытаюсь.

Можешь меня поздравить: Академия художеств присудила мне звание академика; по теперешнему кодексу – звание это высший чин по художеству.

Привет всем твоим.

Твой Исаак

В Москве [буду] еще две, три недели.

91. С.П. ДЯГИЛЕВУ

[Москва]

[начало апреля 1898]

…только что оправился от ужасной болезни – тифа, от которого едва не ушел. Теперь переполнен радостью выздоровления.

В мае Левитан в четвертый раз отправился за границу на лечение, посетил Найгейм, Мюнхен, Париж. Лечение помогло, и он почувствовал себя лучше. В Мюнхене он посетил выставку «Сецессиона», где были представлены его полотна, которые пользовались большим успехом.

92. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

Наухайм

26 мая [1898]

Изо дня в день все собирался Вам написать, Елена Андреевна, и как-то все не удавалось. После Вашего отъезда мне много пришлось возиться с приисканием дачи, а потом, повозившись, пришлось ехать за границу, от чего окончательно устал. Теперь немного отхожу – и является для меня возможность черкнуть несколько строк добрым знакомым. Скажите, как здоровье Вашего отца и Ваше? Вы мне казались очень утомленной в день Вашего выезда из Москвы. Как теперь? Работали? Довольны? Ваши все здоровы? Было хорошо в Крыму? Пишу Вам на московский адрес, думая, что Вы уже вернулись.

Я принимаю ванны, хожу к немцу-доктору Шотту, который обещает совершенно восстановить сердце, думаю только, что врет проклятый немец!

Тоскую по обыкновению, нет хуже, ни одного знакомого, не с кем слова сказать!

Добыл запрещенные в России книжонки и читаю. Много вздору. Не дождусь дня выезда в Россию. Летом буду в Подсолнечном – прекрасное место раздобыли, имение Олениных.

Застали ли Вы передвижную?[117] Что Вам понравилось?

Ну, до свидания, вздумаете мне ответить, буду очень рад…

Мой привет Вашим

И. Левитан

Не сердитесь на каракули – неможется.

Германия, Deutschland, Bad Nauheim, Hôtel du Nord.

93. А.П. ЧЕХОВУ

Бад-Наухайм

31 мая [1898]

Как давно я не имел известий от тебя, дорогой Ант[он] Павлов[ич]. Ты на что-либо сердишься? или просто писать не хотелось? Это я еще понимаю. Ну, Бог с тобой. Как себя чувствуешь? Ты, наверное, уже у себя в деревне? О тебе я последнее время знал от других. Слышал, что пребывание на юге принесло тебе огромную пользу, чему, конечно, более чем порадовался. Какую погоду застал в Москв[е]?

Я перенес весною тиф; едва не околел. Теперь лечусь здесь, т. е. принимаю ванны и делаю гимнастику. Чувствую себя гораздо лучше. Тоскую здесь ужасно, не с кем слово сказать. Окружен англичанами, которых, кстати, куда ни приедешь в Европу, всюду бездна, как летом мух. Начинаю думать, что в Англии англичан нет, или уж всюду слишком много! Недели через две, вероятно, еду в Россию, куда смертельно хочется. Хоть и дикая страна, а люблю ее!

Как поживают твои? Как успехи М[арьи] П[авловны]?

Если тебе лень написать, пусть М[арья] П[авловна] черкнет несколько строк.

Дружески жму руку

И. Левит[ан]

Германия, Bad Nauheim, Hôtel du Nord, Levitan

Летом жил под Москвой.

94. E. А. КАРЗИНКИНОЙ

[Москва]

13 июн[я] [1898?]

Хотелось бы Вас повидать, но решительно не знаю, когда это удаст[ся] мне. Масса хлопот и дел накопилось. Ищу, между прочим, себе дачу на остаток лета. Многое хотелось бы спросить, но Вы правы, в письме не выяснишь, а потому до свидания. [2 строки зачеркн.]

Предан[ный] Ва[м]

Левитан

Р. S. Простит[е] помарку – спешу.

95. С.П. ДЯГИЛЕВУ

[июнь 1898]

Проездом из Nauheim’a, где я лечился, я был в Мюнхене и, по правде сказать, остался очень доволен видом наших российских продуктов[118]. Это серьезно… Я не думаю, что русскому художнику надо непременно бывать в Европе, но толчок в этом направлении был все-таки необходим… Вы говорите о большом успехе в Мюнхене, – в прессе или у художников?..

96. А.П. ЧЕХОВУ

Подсолнечное

23 июня [1898]

не Дорогой мой

Антон Павлов[ич]!

Вернулся из-[за] границы, и тотчас же переехал в деревню. Живу я здесь в великолеп[ном] месте: на берегу очень высоко[го] громадного озера; кругом меня леса, а в озере кишит рыба, даже бывают и крокодилы (это для тебя, я думаю, заманчиво?!)

Хотелось повидать тебя, твоих, но я вернулся из-за грани[цы] совсем дохлым, почему и не поехал в Мелихово. Хуже всего для меня езда на лошадях – сердце такие штучки выкидывает, что поневоле жутко делается. А видеть тебя мне все-таки хочется, почему и предла[гаю]: приехать сюда ко мне погостить. Все удобства обещаю, даже клозет. Привози удочки и лови себе на доброе здоро[вье] всякую рыбину. Что ты думаешь об этом? Здесь редко хорошо. Может быть, и Мария Павл[овна] присоединится к тебе, вот прекрасно бы было! Я Вас очень люблю, хоть Вы и не стоите, в особенности ты. Ну да бог с тобой!

Если не приедешь ты, я все-таки соберусь к Вам, хотя мне это дорого может обойтись, уж очень дорога у Вас плоха!

Ну, как знаешь. Привет сестре, твоим, а себе возьми мою глубокую ненависть к тебе.

Левит[ан]

Николаев[ская] ж. д., Подсолнечное, имение Олениных, Левит[ану].

97. А.П. ЧЕХОВУ

[Подсолнечное]

5 июл[я] [1898]

Мне труднее, Ант[он] Павл[авич], приехать к тебе, чем те[бе] ко мне, ибо ты уже мечтаешь о 3–4 тысячах верст, а мне нужно в Москву, она в 60 верстах, а я не решаюсь ехать ввиду «порочного» сердца. Но так как ты намеревался быть у каких-то князей Несвирских, то, может быть, после князей заглянешь и к простому смертному. Черт знает, что такое: и ты, видно, мелко плаваешь, <…>! К князьям можно – ко мне нельзя! Свинтус в натуральную велич[ин]у ты.

Когда ты поедешь к Несвирским, я еду в Мелихо[во] повидать хороших людей. Там будут тогда только одни хорошие.

Прощай, здоровья все-таки желаю тебе.

Академик

Что, взял?! А все-таки, бог ведает, люблю [1 зачеркн.] тебя, хоть ты и аспид!

Если ты не хочешь приехать, а мне вряд ли можно, то напиши толково, в чем дело, о котором ты намекаешь[?]

98. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

Подсолнечное, Богородское

5 ию[ля] [1898]

Давно собир[ался] написать В[ам], Елена Андреев[на], а еще больше собирался к Вам приехать, и в результате ни того ни другого не сделал. То было безумно жарко, а теперь сердце что-то начинает побаливать, и поездка откладывается. А хотелось бы очень повидать Вас, узнать, как живется Вам, посмотреть на Вас, увидеть, что написали нового, да вообще хотело[сь] бы к Вам. Как-нибудь все-таки, наперекор жаре и сердцу, – возьму да и приеду в Одинцово. Живу я в очень милом месте: озеро большое, горы, лес, полная тишина, даже слишком (впрочем, скоро нарушится все это – приедут владельцы, Оленины), но все-таки очень хорошо здесь.

Пока мало работаю, по обыкновен[ию] в эту пору лета у меня какая-то апатия, большею часть дня в лесу, на берегу озера, с книгой. Надоест читать, смотришь на воду, а это почти всегда интересно; надоест вода – книга, и так целые дни. Чем делаешься старше, тем, конечно, общество все менее и менее нужно, хотя подчас хочется людей. Одиночество и благо, и страдание.

Черкните словечко. Мой привет Вашим.

И. Левит[ан]

Подсолнечное. Никола[евской] ж. д., мне

99. С.П. ДЯГИЛЕВУ

[1898]

Живу я в прелестном месте – озеро, лес и прочие прелести, но тем не менее ничего еще не предпринял в работах. Лежу целые дни в лесу и читаю Шопенгауэра. Вы удивлены. Думаете, что и пейзажи мои отныне, так сказать, будут пронизаны пессимизмом? Не бойтесь, я слишком люблю природу.

100. П.М. ТРЕТЬЯКОВУ

Подсолнечное

11 июля [1898]

Многоуважаемый

Павел Михайлович!

С.П. Дягилев хот[ел] бы сделать несколько репродукций с моих карти[н], находящихся у Вас в галлерее. Если Вы ничего не имеете против этого, то и с своей стороны даю согласие и я.

Репродукции нужны Дягилеву для нового предпринимаемого им художественного издания.

Пользуюсь случаем выразить Вам свое глубокое уважение.

Преда[нны]й Вам

И. Левит[ан]

101. А.П. ЧЕХОВУ

Богородское

1 ав[густа] [1898]

Antonio!

Адреса Нестерова я не знаю. Мог бы узнать в городе, но, наверное, не скоро попаду туда. Не остался ли у М[арьи] Павловны] каталог передвижн[ой] выставки – там все адреса художников.

У нас тоже было хорошо. Луна даже была лучше Вашей, а теперь ее так же нет, как и у Вас. В Европе все, кажется, затихает, а слава моя начинает затмевать твою. Что, взял?

Что князь Несвирский? А, впрочем, бог с тобой, и кланяйся твоим.

Твой Левит[ан]

102. А.П. ЧЕХОВУ

Богор[одское]

19 ав[густа] [1898]

В истории Браза с Третьяковым][119] я узнаю последнего. И со мн[ой] бывали в таком же роде истории с ним. Я лично, при всем том, что хорошо знаю Третьякова, ничем пособить не могу. Единственное и лучшее средство – тебе самому написать к нему. Пусть Браз еще подождет ответа, может быть, Тре[тья]кова нет в Москве [3 зачеркн.]. Очень сочувствую Бразу и понимаю, как ему тяжело, если в самом деле портрет] вышел удачным.

Твои негодн[ые] марки я получил и выбросил, заплатив кредитными. Ну и писатель поше[л] ныне!

Ждать тебя или нет? Отлично идет окунь.

Приезжай. Здоровье как?

Привет сердеч[ный] твоим.

Твой Леви[тан]

Р. S. Пись[мо] пришли[?]

С сентября Левитан становится руководителем пейзажной мастерской (в четвертом, высшем классе) в своей альма-матер – МУЖВЗ. Его стараниями пейзажная мастерская получила новое обширное помещение, а сама учебная практика – обновление. Благодаря воспоминаниям его учеников, через призму его педагогических принципов мы можем сегодня составить весьма подробное представление о его живописной системе, технике работы, ценностях и задачах, которые он считал превалирующими в искусстве. Эти воспоминания также свидетельствуют, что Левитан снискал доверие и симпатию своих учеников за то короткое время, которое смог им преподавать. Его ученики (Н.Н. Сапунов[120], П.И. Петровичев[121], С.Ю. Жуковский[122], В.К. Бялыницкий-Бируля[123], К.Ф. Юон[124], В.Н. Бакшеев[125],

Л.О. Пастернак[126]) развивали пейзаж в русской школе живописи на протяжении нескольких десятилетий, хотя отдельной огромной заслугой Левитана можно считать, что каждый из них сформировал собственный художественный язык, а не стал «новым Левитаном».

103. А. П. ЛУКИНУ[127]

[Москва]

25 ноября [1898?]

Добрейший Александр Петрович!

Не соберетесь ли Вы навестить больного Левитана, которого уже три недели мучает страдание сердца? Если соберетесь, то будьте добры, захватите с собой этюд Поленова, который Вы весной взяли; я думаю, он свободен теперь, а мне он дорог как подарок Поленова.

Мой привет Вашим.

Преданный Вам

И. Левитан

104. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

27 ноября [1898]

Очень был рад получить от тебя несколько хоть строчек, дорогой мой Антон Павлов[ич]. Я несколько раз собирался писать тебе, но, видит аллах, что правду говорю, не знал твоего адреса (я никак не ожидал, что можно писать: в Крым, Чехову!!! Такой популярности, прости, я не ожид[ал].) У М[арьи] П[авловны] был, два раза не заставал.

В тот же день, как получил твое письмо, была и М[арья] П[авловна]. Она достаточно подробно рассказала о тебе, о твоих намерениях. Ты великолепно придумал зимовать в Ялте.

Чудак, ты хочешь в Москву! Если б ты только мог себе представить, какая безмерно[?] сволочная погода у нас, ты бы перестал желать этого и был бы в восторге, что солнце, тепло окружают тебя. Вот уж правда, что не ценишь, что имеешь!

Ты спрашиваешь обо мне! Я как-то бывает[?] – то бодр, то лежу и тяжко дышу, как рыба без воды.

Недуг-то достаточно значителен! В общем, пожалуй, чувствую себя лучше. Очень много работаю. Затеянные мною картины уносят много сил, да и школа чего-нибудь да стоит! Надо научить совокупляться с музою <…>

Взялся еще сделать несколько иллюстраций к Пушкину. Ну, словом, и [в] хвост и в гриву!

Был два раза у Станиславского[128]. Талантливые ребята! Я думаю, что и общество есть в Ялте и хорошее? Бываешь у Средина?[129] Я знаком с художнико[м] Средин[ым], брат твоего знакомого – талантливый челове[к].

Послушай, если нужны деньги тебе, не сказать ли мне[?] Морозову? Что ты [перечеркн.: скажешь мне] думаешь об этом?

Пока до свидания. Я, может быть, на Рождеств[о] приеду недели на две в Ялту.

Желаю всего лучшего, а главное – здоровья.

Искренн[е] преданный тебе

Твой Левит[ан]

104. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

12 декабря [1898]

Я думал и передумывал, дорогой Антон Пав[лович], как лучше, вернее устроить дело с Морозов[ым], и решительно] остановился на том, чтоб ты сам написал ему несколько строк о своем займе. Это положительно лучшее, ты сам в этом убедишься, когда пораздумаешь. Адрес: Кудринская Садовая, д[ом] бывший Крейц.

Моя поездка в Ялту еще не реш[ена] окончательно, все зависит, доведу[?] ли я свои работы. Был у твоих. Они недурно устроились. М[арья] П[авловна] сделала огромные успехи В живописи. Экие Вы, Чеховы, талантлив[ые]. Что у тебя было вновь кровохарканье <…>

Очень хочется тебя повидать, я не знаю еще, удастся ли. Вероятно, да.

Дружеск[и] жму твою руку.

Твой Левит[ан]

105. В. В. МАТЭ

[Москва]

26 дек[абря] [1898?]

Уважаемый

Василий Васильевич!

Не нахожу слов выразить Вам свою благодарность за присылку Вашег[о] дивного офорта «Христа». Не поблагодари[л] Вас раньше – совсем умира[л] и только на днях настоль[ко] оправился, что смог написать Вам несколь[ко] строк. Еще раз спасибо Вам.

Уваж[ающий Вас]

Левит[ан]

106. П.М. ТРЕТЬЯКОВУ

[Москва][1898]1

Глубокоува[жаемый]

Павел Мих[айлович]!

Видел портрет А. Чехова, нахожу его очень похожим. Считал нужным это сказать Вам, ибо отлично знаю Чехова.

Уважа[ющий] и пред[анный] Вам Левитан

1899

107. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

8 января [18]99 г.

Только что вернулся из театра, где давали «Чайку»[130]. Не имея возможности накануне взять билет – не зная, как мое сердце поведет себя, – я являлся в театр незадолго до спектакля и несколько раз не застава[л] ни одного места. Вчера решил во что бы то ни стало посмотр[еть] «Чайку» и добы[л] у барышника за двойную цену кресло. Вероятно, тебе писали, как идет и поставлена твоя пьеса. Скажу одно: я только ее пон[ял] теперь. В чтении она была не особенно глубока для меня. Здесь же отлично, тщательн[о] срепетован[ная], любовно поставлен[на]я, обработанная до мельчайших подроб[ностей], она производит дивное впечатление. Как бы тебе сказать, я не совсем еще очухался, но сознаю одно: я пережил высокохудож[ественные] минуты, смотря на «Чайку»… От нее веет той грустью, которой веет от жизни, когда всматриваешься в нее. Хорошо, очень хорошо! Публика, наша публика – публика театра Корш[а], Омон, и ту захватило, и она находит[ся] под давлением[?] настоящего произве[дения] искусства. По адресу же режиссера можно только кучу благодарност[ей] наговорить. Если есть некоторые шероховатости, то очень незначител[ьные]. Так на малой сцене не поставили бы. Пьеса твоя вызывает живейший интерес, это ясно.

Как твое здоровье?

Ничего у меня не выходит из моих намерений – дума[л] поехать отдохнуть к тебе в Ялту, а пришло[сь] заниматься разными делами. Устаю от школы. Устаю от работ, бросить которые в то же время не могу, как говорит твой Тригори[н], ибо всякий худо[жник] – крепостной. Ну, [как] же ты себя чувствуешь? Писал к Морозову? Родной мой, ей богу, я просто не могу говорит[ь] с Морозов[ым] о займе, не м[огу], лопни глаза; самое простое, самому тебе сказать ему, и моментально все и будет сдел[ано].

Бываю часто у твоих. Все бодры. Кстати, виде[л] в театре m-me Немирович[131], просила сказать тебе, что она пятый раз смотрит «Чайку» и [с] все более и более захватывающим интер[есом]. Видел и Ленского[132]. Он тоже в восторге и от пьесы, и от постановки. Каково? Это что-нибудь да значит!

Ну, будь здоров. Пошли тебе господь всего<…>

Тво[й] Левит[ан]

Зимой на Международной художественной выставке журнала «Мир искусства» в Санкт-Петербурге были представлены девять произведений Левитана. Решение принять участие в выставке говорит о том, что Левитан высоко оценил работы художников (и организаторов) круга «Мира искусства», столь явно неблизкого и академическим, и передвижническим художественным ценностям.

108. А. Н. ТУРЧАНИНОВОЙ

[Москва]

24 января [1899]

Здравствуй, дорогая моя женушка Анка!

Сегодня вернулся из Питера. Несмотря на твое нежелание моей поездки в Питер, я считал ее необходимой для себя, и хоть очень утомился, но в то же время я крайне доволен. Расскажу по порядку тебе, радость, счастье, безгранично любимая моя Нюнушечка!

В среду я выехал. Едва нашел комнату в Питере. Оставил вещи в гостинице и тотчас на выставку[133]. По обыкновению, я, даже на выставках среднего качества и если есть мои работы, чувствую себя ужасно, но то, что я увидел на международной выставке, превзошло мои ожидания. Представь себе лучших художников Европы и в лучших образцах!

Я был потрясен. Свои вещи – я их всегда не люблю на выставках – на этот раз показались мне детским лепетом, и я страдал чудовищно. Прошло два дня, в которые я не выходил с выставки, и в конце концов я начал чувствовать себя очень хорошо. Русских художников высекли на этой выставке и на пользу, на большую пользу.

Репин, Серов, я и некоторые другие участники выставки поняли и много поняли в этом соседстве. Весною я видел в Мюнхене русских художников, но не в такой аристократической компании, как здесь. Очень поучительно, и теперь, пережив, я как встрепанный. Хочется работать, в голове тьма всяких художественных идей, вообще прекрасно. Пускай я телесно устал, но я духом молодею. Эта поездка была необходима; когда мы увидимся, я более обстоятельно объясню мотив. Я очень доволен драньем <…>

Ика

В феврале мастерскую Левитана в Москве посетили генерал-губернатор великий князь Сергей Алексеевич[134] и его супруга великая княгиня Елизавета Федоровна. Это событие Левитан подчеркивал, так как считал, что внимание генерал-губернатора поможет ему в окончательном разрешении вопроса о возможности жить в Москве и не боятся выселение за черту оседлости. Он оказался прав, и уже в апреле был издан приказ о выдачи Левитану паспорта на право жительства в Москве.

109. В.Д. ПОЛЕНОВУ

[Москва]

24 марта [1899]

Очень тронут, глубокоуваж[аемый] Васи[лий] Дмитр[иевич], что зашли ко мне перед отъездо[м]. Я давно собирался к Вам, да в последнее время у меня сердце ведет себя непорядочно, а у Вас лестница «порядочная»!

От души желаю Вам счастливого пути и всего лучшего. Желаю также, чтобы Вы привезли к нам на север чудные этюды востока и юга. Они у Вас так бесподобны.

Всего лучшего.

Предан[ный] В[ам] Левит[ан]

110. А.В. СРЕДИНУ

[Москва]

28 марта [1899?]

Любезный

Александр Валент[ино]вич!

Получи[л] Ваше письмо, спасибо. Очень приятно было узнать, что Вы уже устроил[ись] и начали работать[135]. Вы удивляетесь, но встречают[ся] и здесь корректуры?! Да как же без них быть? Если вообще только можно учить живописи (это еще вопрос!), то единст[венный] путь – корректуры. Да вообще, не в этом польза пребыва[ния] в школ[ах], мастерских, а в среде работ[аю]щей молодежи, полной энергии, задач. Быть среди сто[ю]щих людей, да еще в Париже, городе, живущем си[льной] художест[венной] жиз[нь]ю, – все. Тут-то и есть центр тяжести всего благ[а] работать в Париже. Заснуть нельзя здесь, мысль постоян[но] бодрствует, а художник растет. Одно то, что видите много прекрасн[ых] произв[едений], – вот уже рост понимания. Вы наслажд[аетесь] Monet, Cazin, Rénard[136], а у нас – Маковск[ий][137], Волков[138], Дубовск[ой][139] и т. п. Нет, жить в Париж[е] [зачеркн.: великое] благо для художника.

У нас тишь да гладь. Ждем выставок? Нет, не ждем.

Что выставили Вашу картину на выставку, – прекрасно сделали, если еще вдобавок ее продали!

Я попаду в Париж, если тольк[о] попаду, не ранее августа, теперь же еду в деревн[ю], давно весны не видал.

Жела[ю] всег[о] лучшег[о]. Простит[е] за каракули – нервен до черта, скрип пера раздражае[т].

Пред[анный] В[ам]

И. Левит[ан]

Ранней весной отправился с учениками на этюды в Сокольники, Кусково, Новогиреево.

112. УЧЕНИКАМ ПЕЙЗАЖНОЙ МАСТЕРСКОЙ УЧИЛИЩА ЖИВОПИСИ, ВАЯНИЯ И ЗОДЧЕСТВА

[Москва]

22 апреля [1899]

Господа,

Я чувствую себя очень нехорошо, почему спешу к себе в деревню. Приехать еще раз, как хотел, не могу. Предполагаю, что работа теперь пойдет у вас. Однако только на прощанье скажу: больше любви, больше поклонения природе и внимания, внимания без конца. Не помните также[?] картин.

Осенью, вероятно, опять поработаем вместе.

Всего лучшего

И. Левитан

113. А.В. СРЕДИНУ

Москва

5 мая [1899]

Милый

Алекс[андр] Вале[нтино]вич!

Простите за нем[но]го запоздалый ответ – много уж очень сутул[о]ки жизни. Теперь пишу Вам в Париж, думая, что Вы уже возвратились из Алжира. К сожален[ию], мне теперь не попасть в Париж, ибо чувствую себя чрезвычайно усталым и боюсь на выставк[е] окончательно переутомит[ься]. Приеду в Пар[иж] или в июле, или в августе и, конечно, тотчас же попытаюсь разыскать Вас. Очень был рад узнать, что здоровье Ваше восстановилось, это самое главное; я говорю это, как человек больной и знаю, какую цену[?] надо придавать здоровью. Вы хотите узнать, что делается в художе[ственной] России, – да очень мало, кроме интриг, злобы и непонимания дру[г] друга! Здесь нелегко живется. Вероятно, образуется новое художественное общество (это самое утешительное за последнее время), образова[в]шееся из кружка Дягилева[140]; в нем будут членами Серов, Трубецкой[141], Коров[ин], я и мн[огие] дру[гие], пока еще не совсем околевшие люди.

Выставок очень интересных у нас не было и в отдельности особен[но] хорошего не появля[лось].

Итак, если Вы еще в июле или в август[е] будете в Париж[е], то увидимся.

Всего от души хорошего.

Уважаю[щий] Вас

И. Левит[ан]

Часть весны и лето из-за плохого самочувствия провел в деревне в Новгородской области, принимал в гости Турчанинову.

114. Е.А. КАРЗИНКИНОЙ

13 июля [1899]

Окуловка, Новгород[ской] губ[ернии]

Сегодня получил Ваше письмо, добрейшая Елена Андреев[на], и отвечаю на Ваши вопросы. Сезон в Nauheim’e начинается 1 мая нового стиля и длится до октября. Лучшее время, говорят, – весна и осень. Я жил в Hotel du Nord и остался очень доволен. Он вне города у самого парка и потому нет ни шума, [ни] пыли и прелестн[ый] воздух.

Я лечился у Шотт, он знаменитость, но, по-моему, небрежен. В гостинице скажут, к кому лучше обратиться. Ехать надо: Берлин, Nauheim, по дороге к Франкфурту а[m]М. Вот самы[е] существенн[ые] указания. Курс обыкновенно длится недель 6–7.

Теперь о себе. Как видите, черт занес меня в Новгородскую губ[ернию]. Тоска такая, что просто ложись да помирай. Не с кем слова сказать. Не работаю совсем и почти не в состоянии читать. Забавно?! Здоровье мое сносно, еду ли за гран[ицу], еще не знаю.

С ученикам[и] весною мы поработали. Думаю, что был им полезен.

Как Ваше здоровье, что поделывает[е]? Мой при[вет] Софье Никол[аевне][142] и всем Вашим.

И. Левит[ан]

115. СЕСТРЕ

[3 августа 1899]

…Надо считать меня всемогущим, чтобы поручить устроить в Москве Ф., – в той самой Москве, где 7–8 лет тому назад мне едва не пришлось уехать отсюда в силу трудностей добиться права на жительство! Мне, уже тогда известному достаточно художнику!

Осенью еще раз организовал студентам выезд на пленэры.

116. А.В. СРЕДИНУ

[Москва]

6 декабря [18]99

Как всегда, любезный Александр Вал[ентинович], действительность в разладе с предположени[ями], что, кста[ти] сказать, оправдалось и на мне. Хотел на весну удрать за гр[аницу], быть в Париже, Вас повидать и вместо всего этого провел лето в Новгород[ской] губ[ернии] и провел его достаточно гадко. Очень мало работал, здоровье же немного восстанов[ил]. Теперь занят карти[ной] и школой. Школа затягивает меня, чего я не ожидал.

В Москве по обыкнов[ению] спят, по крайней мере так мне кажется. Была одна выставка – московск[их] художников], ничего, так себе. Была конкурсная отчетн[ая] выставка в Академии, куда я специаль[но] ездил смотреть. Впе[чат]ление таково, что новая Академия консерватив[нее] старой. Начинаю думать, что в сам[ом] здании Академии существует микроб рутины и отсталости, и, кто бы ни взошел туда, – все заболе[ваю]т.

Очень интересно было бы повидать, что Вы успели сделать. У Вас должн[о] было очень хорошо пойти. Долг[о] Вы думаете прожить в Париже? Я предпол[агаю] на этот раз [1 нрзрб.] быть весно[й] в Париже; застану ли Вас?

Всего лучш[его] желаю. Не сердит[ес]ь на караку[ли] и краткость – и некогда, и я в крайне нервном состоян[ии], мне писать письма[?] очень трудно. Простите. Пишите. Еще раз все[го] лу[чшего].

Уваж[ающий] В[ас]

И. Левитан

117. И.С. ОСТРОУХОВУ

[Москва]

19 дека[бря] [1899]

Несмотря ни на что, все-таки, милый Илья Семенов[ич], благодарю тебя за книгу и дружески жму твою лапу. Много любопытного в статье Дягилева[143] – не глупый господин!

Будь здоров, чего пожелай и мне, ибо мне очень, очень не хватает его.

До свид[ания]. Привет Надежде Петров[не].

Твой Левит[ан]

Новогодние праздники провел у Чехова в Ялте.

118. А.П. ЧЕХОВУ

[Из Байдар]

24 декабря 1899

Телеграмма

Сегодня жди знаменитого академика И.Л.

1900

Последние выставки, на которых при жизни художника были представлены его работы, демонстрируют актуальность творчества Левитана для разных по настроению и по духу художественных сообществ. Его картины в 1900 году были показаны на выставке «Мира искусства», на петербургской и московской выставках ТПХВ, на выставке МОЛХ, в Риге на выставке русских художников и вошли в Отдел русского искусства на Всемирной выставке в Париже.

119. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

11 января 1900

Добрался я благополучно, Антон Павлович, только лишь около Ай-Тодора покачало, знаешь, этак на совесть, но все обошлось без последствий. В вагоне я был все время в обществе скучного Рыбацкого[144] и очень интересного князя Ливена[145]. Этот последний необыкнове[нно] интересный и образо[ванный] господин. Это любопыт[ный] тип вообще. Думаю, что тебе крайне интер[есно] будет поближе узн[а]ть его. Стоит.

На днях выберу время и справлюс[ь] относительно иллюстраций к твоим рассказа[м]. Краски для Средин[а] вышлю на днях.

Здесь холод адский и мерзость.

Перестал злиться? У, бука!

Привет матери твоей.

М[арья] П[авловна] выехала?

Всего лучше[го].

Душевно твой

Левит[ан]

120. К. А. ТИМИРЯЗЕВУ[146]

[Москва]

1 февраля 1900

Мне очень досадно, многоуважаемый Климентий Аркадьевич, что Вы не застали меня дома. Я очень мечтал о том, чтобы показать Вам мои работы.

Приношу Вам также мою глубокую благодарность за брошюру Вашу, которую прочел с большим интересом. Есть положения удивительно глубокие в ней. Ваша мысль, что фотография увеличивает сумму эстетических наслаждений, абсолютно верна, и будущность фотографии в этом смысле громадна. Еще раз благодарю Вас. Пользуюсь случаем заверить Вас в моем глубочайшем уважении.

И. Левитан

121. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

7 февр[аля] [1900]

Как себя чувствуешь, г[осподин] почетный академик?[147]Длится ли лихорадка, о котор[ой] писал мне? Я склонен думать, что эта твоя лихорадка есть лихорадка самовлюбленности – твоей хронической болезни! Теперь только понял я, почему так волновал тебя вопрос о выб[о]рах в Академии и велись тоб[ою] разговоры о необходимости выбора Михайловского[148] [1 нрзб.], а на уме [зачерни.: себе] себе держал: что вот, дескать, я – настоящий академик! Вот она твоя пята – обличителя человеческих пят!

Какой, брат, стыд, срам. Хоть я и простой академик, но тем не мене[е] я снисхожу к тебе, почетному, и протягиваю тебе руку. Бог с тоб[ою].

Прилагаю вырезки из одного немецкого журна[ла] – лечение туберкулеза; может быть, найдешь интересны[м].

Иллюстратора для тебя не нашел; решительно, при внимательном рассмотрении – никого нет. Пастернак занят. Врубель[149] будет дик для тебя.

Пребывание мое в Крыму удивительно восстановило меня – до сих пор работаю этим зарядом.

Ты, пожалуйста, не припиши это себе – ты гадко влиял на меня (развращал).

Серьезно, как здоров[ье], лучше? На дн[я]х виде[л] Ливена: говорит, что в Ялте 30 гр[адусов] тепла. Правда? Завидую. Познакомил[ся] с Андреевой[150], дивною исполнительницей Кетт в «Одиноких»[151] – восхитительна и тебя ненавидит. Я безумно влюбился.

Ну, голубчик, друже[ски] жму Вашу талантли[вую] длань, сумевшую испортить такую уйму бумаги!

Целую Ваш гениальны[й] лоб.

Величайший пейзажист во вселенной. Что, взял?

Тв[ой] Левит[ан]

Прив[ет] матери.

P. S. А все-таки я долж[ен] прибавить, что тебе далеко до Гой<…>ского[?]!

Пожалуйста, увидишь Рыбацкого, опроси его про картину Васильева[152], о котор[ой] он мне говори[л]. Посмотри сам ее. Я верю тебе. Если она интересна, дай знать, что за нее просят.

Твой в[есь]

Левит[ан]

Трояновский[153] свидет[ельствует] тебе свое сердечн[ое] почтение и поздр[авляет] с акад[емиком].

122. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

16 февр[аля] [1900]

Вчера, дорогой Ант[он] Павлович, справлялся в школе живописи относит[ельно] просьбы Шапова[лова][154]. Не оказалось ни Венеры, ни бойца в просимо[м] размере[155], а есть большие, в [1 нрзб.]. Про карти[ны] Васильева скажу любителям. Сходи посмотри их и отпиши мне, все-таки, как там ни на есть, у тебя должен же быть немн[ого] развит художес[твенный] вкус; какой же ты был бы академик?!

Голубчик, ты тоскуешь в Ялте, но смертельная тоска и здесь. Только издалека все розово.

Сегодня еду в Питер, волнуюсь, как сукин сын, – мои ученики дебютируют на Передвижной[156]. Больше чем за себя трепещу! Хоть и презираешь мнения большинства, а жутко, черт возьми!

На днях слышал о новом твоем рассказе в «Жизни»[157](еще сам не читал); говорят, что-то изумительное по достоинству. Неужели ты способен к созиданию таких произведений]?! Был на днях у Маши и видел мою милую Книппер[158]. Она мне больше и больше начинает нрави[тьс]я, ибо замечаю должное охлаждение к почетному академику. В апреле[?] думаю в Ялту приехать, но, конечно, не остановл[юсь] у буки-Чехова. Бог [с ним].

Относительно благодарности за знакомство с тобою, о чем ты пишешь, то если цари купят тепе[рь] на Передви[жной] картину мою, то 10 ф[унтов] икры считай за мной<…>

Последнее время не могу читать газеты, надоели с фами[лие]й Чехова; куда ни взглянешь, – всюду А. Чехов. Опротивел[и] газетчики!

Ну, будь здор[ов], это главное, и не тоскуй – бесплодно это. Набирайся сил на утеху человечеству. Каково сказа[но]?

Привет матери. Дружески жму тебе руки. Очень любящий тебя

Левит[ан]

123. А.П. ЧЕХОВУ

[Москва]

1 марта [1900]1

Дор[ого]й

Ант[он] Павл[ович]!

Нет ли у тебя экземпляра «Чайки» и «Дяди Вани»? Это нужно для одного переводчи[ка] твоего на немецкий язык (фамилию его забыл сейчас), котор[ый], между прочим, желает поставить обе эти пьесы в Мюнхен[е]. Если нет, то укажи, где достать.

Как здоровье? Небось, у Вас разгар весны? Завидую.

Я только что вернулся из Питера с выставк[и]. Уста[л], как сукин сын, и ненавижу все, кроме тебя, конечно, и прелестной Книппер.

Жму твою длань. Привет матери.

Твой Левит[ан]

Почему не пиш[ешь] о карти[на]х Васильев[а]?

Весной Левитан организовал пленэры для своих студентов в Химках. Там, работая вместе с ними, он простудился, и это спровоцировало осложнение болезни сердца. Он вернулся в Москву, где за ним ухаживала А.Н. Турчанинова.

22 июля (4 августа) Левитан скончался. Он был похоронен на Дорогомиловском кладбище в Москве (в 1941-м перезахоронен на Новодевичьем, рядом с могилой Чехова).

После смерти в его мастерской обнаружили 40 неоконченных картин, самая масштабная среди которых – «Озеро» (незавершенное, ГРМ). Последним произведением, над которым работал Левитан, считается «Уборка сена» (1900).

Несколько писем Левитана, неизвестно кому адресованные или неизвестно, когда написанные, ценны короткими и емкими описаниями отношения Левитана к искусству и работе художника:

124. НЕИЗВЕСТНОМУ

…Картины вообще имеют большой успех у художников, но как известно, художники [их] не покупают.

125. НЕИЗВЕСТНОМУ

…Вообще не надо очень розово представлять себе перспективу обучения живописи. Живой пример – я. Сколько усилий, трудов, горя, пока выбился на дорогу.

126. С.П. ДЯГИЛЕВУ

[1899–1900?]

…Охотно разрешаю делать все, что хотите, с моими картинами, только не уничтожать их – не потому, что любил бы их, а как-то жалко всю энергию и любовь, ушедшую на них.

Часть II

Другими словами: воспоминания современников о Левитане

А.П. Чехов

[ИЗ ПИСЕМ К РОДНЫМ, ДРУЗЬЯМ, ЗНАКОМЫМ, ИЗ ДНЕВНИКОВ]

Из письма к Н.А. Лейкину[159]

9 мая 1885, Воскресенск

Чувствую себя на эмпиреях и занимаюсь благоглупостями: ем, пью, сплю, ужу рыбу, был раз на охоте… Сегодня утром на жерлицу поймал налима, а третьего дня мой соохотник убил зайчиху. Со мной живет художник Левитан (не тот, а другой – пейзажист), ярый стрелок. Он-то и убил зайца. С беднягой творится что-то недоброе. Психоз какой-то начинается. Хотел на Святой с ним во Владим[ирскую] губ[ернию] съездить, проветрить его (он же и подбил меня), а прихожу к нему в назначенный для отъезда день, мне говорят, что он на Кавказ уехал… В конце апреля вернулся откуда-то, но не из Кавказа… Хотел вешаться… Взял я его с собой на дачу и теперь прогуливаю… Словно бы легче стало…

Из письма к М.П. Чехову

10 мая 1885, Бабкино

Сейчас 6 часов утра. Наши спят… Тишина необычайная… Попискивают только птицы, да скребет что-то за обоями… Я пишу сии строки, сидя перед большим квадратным окном у себя в комнате. Пишу и то и дело поглядываю в окно. Перед моими глазами расстилается необыкновенно теплый, ласкающий пейзаж: речка, вдали лес, Сафонтьево, кусочек Киселевского дома… Пишу для удобства по пунктам <…>

с) Утром ставлю вершу и слышу глас: «Крокодил!» Гляжу и вижу на том берегу Левитана… Перевезли его на лошади… После кофе отправился я с ним и с охотником (очень типичным) Иваном Гавриловым на охоту. Прошлялись часа 3½, верст 15, и укокошили зайца. Гончие плохие… <…>

i) Левитан живет в Максимовке. Он почти поправился. Величает всех рыб крокодилами и подружился с Бегичевым, который называет его Левиафаном. «Мне без Левиафана скучно!»– вздыхает Б[егичев], когда нет крокодила…

Из письма к Ф.О. Шехтелю

8 июня 1886, Бабкино

У нас великолепно: птицы поют, Левитан изображает чеченца, трава пахнет. Николай пьет… В природе столько воздуха и экспрессии, что нет сил описать… Каждый сучок кричит и просится, чтобы его написал <…> Левитан, держащий в Бабкине ссудную кассу <…>.

Приезжайте не на неделю, а на две – на три… <…> Бросьте Вы Вашу архитектуру! Вы нам ужасно нужны. Дело в том, что мы (Киселев[160], Бегичев и мы) собираемся судить по всем правилам юриспруденции, с прокурором и защитниками, купца Левитана, обвиняемого а) в уклонении от воинской повинности, в) в тайном винокурении (Николай пьет, очевидно, у него, ибо больше пить негде), с) в содержании тайной кассы ссуд, в безнравственности и пр. Приготовьте речь в качестве гражданского истца. Ваша комната убрана этюдами.

Из письма к Е.К. Сахаровой[161]

28 июля 1886, Бабкино

Со мной живет Левитан, привезший из Крыма массу (штук 50) замечательных (по мнению знатоков) эскизов. Талант его растет не по дням, а по часам. <…>

Помните, как Вы, я и Левитан ходили на тягу…

Из письма к М.В. Киселевой

21 сентября 1886, Москва

Едва я кончил письмо, как звякнул звонок и… я увидел гениального Левитана. Жульническая шапочка, франтовской костюм, истощенный вид… Был он 2 раза на «Аиде», раз на «Русалке», заказал рамы, почти продал этюды… Говорит, что тоска, тоска и тоска…

– Бог знает, что дал бы, только побывать бы денька 2 в Бабкине! – восклицает он, вероятно, забыв, как он ныл в последние дни.

Из письма к М.В. Киселевой

14 сентября 1887, Москва

Художественная литература потому и называется художественной, что рисует жизнь такою, какова она есть на самом деле. Ее назначение – правда безусловная и честная. Суживать ее функции такою специальностью, как добывание «зерен», так же смертельно, как если бы Вы заставили Левитана рисовать дерево, приказав ему не трогать грязной коры и пожелтевшей листвы.

Из письма к Ал. П. Чехову[162]

26 января 1887, Москва

– Я болею. Живется скучно, а писать начинаю скверно, ибо устал и не могу, по примеру Левитана, перевертывать свои картины вверх ногами, чтобы отучить от них свое критическое око…

Из письма к Ал. П. Чехову

24 ноября 1887, Москва

В среду опять идет мой «Иванов»[163]. Теперь все поуспокоились и вошли в свою колею. <…>

Чтение пьесы не объяснит тебе описанного возбуждения; в ней ты не найдешь ничего особенного. Николай, Шехтель и Левитан – т. е. художники – уверяют, что на сцене она до того оригинальна, что странно глядеть. В чтении же это незаметно.

Из письма к А. П. Ленскому

19 апреля 1890, Москва

Уезжаю[164] сегодня. Ярославский вокзал. 8 час. веч. Чеховы, Кувшин[никовы] и Левитан провожают меня до Троицы.

Из письма к М.П. Чеховой

23 апреля 1890, рано утром. Волга

Пароход «Александр Невский»

Первое впечатление Волги было отравлено дождем <…> Проснувшись, узрел солнце. Волга недурна, заливные луга, залитые солнцем монастыри, белые церкви, раздолье удивительное… <…> Видел я Плёс, в котором жил томный Левитан. <…>

Солнце спряталось за облако, стало пасмурно, и широкая Волга представляется мрачною. Левитану нельзя жить на Волге. Она кладет на душу мрачность.

Из письма к М.П. Чеховой

6 июня 1890, Иркутск

Итак, горы и Енисей – это первое оригинальное и новое, встреченное мною в Сибири. И горы, и Енисей подарили меня такими ощущениями, которые сторицею вознаградили меня за все пережитые кувырколлегии и которые заставили меня обругать Левитана болваном за то, что он имел глупость не поехать со мной.

Из письма к Е.Я. Чеховой[165]

20 июня 1890, пароход «Ермак», Амур

Прогулка по Байкалу вышла чудная, во веки веков не забуду <…> Скотина Левитан, что не поехал со мной… Дорога лесная: направо лес, идущий на гору, налево лес, спускающийся вниз к Байкалу. Какие овраги, какие скалы! Тон у Байкала нежный, теплый.

Из письма к М.П. Чеховой

16 января 1891, Петербург

Не собрали ли чего-нибудь в пользу сахалинских школ? Уведомьте. Что Левитан с подписным листом?

Из письма к М.П. Чеховой

16 марта 1891, Петербург

Был я на Передвижной выставке. Левитан празднует именины своей великолепной музы. Его картина[166] производит фурор. По выставке чичеронствовал мне Григорович, объясняя достоинства и недостатки всякой картины; от левитановского пейзажа он в восторге. Полонский[167] находит, что мост слишком длинен; Плещеев[168] видит разлад между названием картины и ее содержанием: «Помилуйте, называет это тихою обителью, а тут все жизнерадостно…» и т. д. Во всяком случае успех у Левитана не из обыкновенных. <…>

Кстати. Попросили Левитана и Кундасову собрать хотя что-нибудь на сахалинские школы.

Из письма к М.П. Чеховой

1 апреля 1891, Рим

Мне странно, что Левитану не понравилась Италия. Это очаровательная страна. Если бы я был одиноким художником и имел деньги, то жил бы здесь зимою. Ведь Италия, не говоря уже о природе ее и тепле, единственная страна, где убеждаешься, что искусство в самом деле есть царь всего, а такое убеждение дает бодрость.

Из письма к М.П. Чеховой

21 апреля 1891, Париж

Был на картинной выставке (Salon) и половины не видел благодаря близорукости. Кстати сказать, русские художники гораздо серьезнее французских. В сравнении со здешними пейзажистами, которых я видел вчера, Левитан король.

Из письма к А.С. Суворину[169]

8 апреля 1892, Мелихово

У меня гостит художник Левитан. Вчера вечером был с ним на тяге. Он выстрелил в вальдшнепа; сей, подстреленный в крыло, упал в лужу. Я поднял его: длинный нос, большие черные глаза и прекрасная одежда. Смотрит с удивлением. Что с ним делать? Левитан морщится, закрывает глаза и просит с дрожью в голосе: «Голубчик, ударь его головкой по ложу…» Я говорю: не могу. Он продолжает нервно пожимать плечами, вздрагивать головой и просить. А вальдшнеп продолжает смотреть с удивлением. Пришлось послушаться Левитана и убить его. Одним красивым, влюбленным созданием стало меньше, а два дурака вернулись домой и сели ужинать.

Из письма к А.С. Суворину

19 января 1895, Москва

Был я у Левитана в мастерской. Это лучший русский пейзажист, но, представьте, уже нет молодости. Пишет уже не молодо, а бравурно. Я думаю, что его истаскали бабы… Эти милые создания дают любовь, а берут у мужчины немного: только молодость. Пейзаж невозможно писать без пафоса, без восторга…

Надпись на книге

«Антон Чехов «Остров Сахалин», 1895

Милому Левиташе даю сию книгу на случай, если он совершит убийство из ревности и попадет на оный остров.

А. Чехов.

Из дневника

21 дек[абря] 1896

У Левитана расширение аорты. Носит на груди глину. Превосходные этюды и страстная жажда жизни.

Из дневника

15 февр[аля1 1897

Блины у Солдатенкова. Были только я и Гольцев. Много хороших картин, но почти все они дурно повешены. После блинов поехали к Левитану, у которого Солдатенков купил картину[170] и два этюда за 1100 р. Знакомство с Поленовым. Вечером был у проф. Остроумова; говорит, что Левитану «не миновать смерти».

Из письма к А.С. Суворину

1 марта 1897, Мелихово

Новостей нет, или есть, но неинтересные или печальные… Художник Левитан (пейзажист), по-видимому, скоро умрет. У него расширение аорты.

Из письма к Ф.О. Шехтелю

7 марта 1897, Мелихово

…в понедельник я был в Москве, был у Левитана; сей последний сообщил мне, что П.М. Третьяков уже сговорился насчет моего портрета с художником Бразом и что теперь остановка за мной. <…>

Я выслушивал Левитана: дело плохо. Сердце у него не стучит, а дует. Вместо звука тук-тук слышится пф-тук. Это называется в медицине – «шум с первым временем».

Надпись на книге А.П. Чехова

«Пестрые рассказы» 22 августа 1897

Знаменитому Левитану от великодушного автора.

Из письма к М.П. Чеховой

16 апреля 1898, Париж

Антокольский[171] говорил между прочим, что Левитан получил звание академика. Значит, Левитану уже нельзя говорить ты.

Из письма к О.Л. Книппер

2 января 1900, Ялта

У нас Левитан. На моем камине он изобразил лунную ночь во время сенокоса[172]. Луг, копны, вдали лес, надо всем царит луна.

Из письма к О.Л. Книппер

20 мая 1900, Ялта

Как Левитан? Меня ужасно мучает неизвестность. Если что слышали, то напишите, пожалуйста.

Из письма к С.П. Дягилеву

20 декабря 1901, Ялта

Вы хотите, чтобы я сказал несколько слов о Левитане[173], но мне хочется сказать не несколько слов, а много. Я не тороплюсь, потому что про Левитана написать никогда не поздно. Теперь же я нездоров, сижу с компрессом, недавно было кровохарканье.

М.П. Чехова[174]

ИЗ ДАЛЕКОГО ПРОШЛОГО[175]

<И.И. Левитан>

Не помню, в каком году я познакомилась с Исааком Ильичом Левитаном, но приблизительно это было в начале 80-х годов, когда Антон Павлович уже переехал в Москву. Левитан учился вместе с братом Николаем в Училище живописи, ваяния и зодчества. Одно время они и жили вместе в номерах на Садовой, где обычно ютилась бедная учащаяся молодежь.

Как-то я зашла к брату. Сижу, разговариваю – входит его товарищ. Коля познакомил нас.

– А сестга Чехова уже багышня! – как бы удивленно сказал товарищ брата, здороваясь со мной.

Это и был И.И. Левитан. Он сильно картавил, не произносил звука «р», а вместо «ш» у него получалось «ф», меня, например, он всегда называл Мафа.

Позднее, познакомившись с Антоном Павловичем, Левитан быстро с ним подружился, стал постоянно бывать у нас и сделался для нашей семьи близким человеком. Левитан глубоко любил русскую природу, очень тонко чувствовал ее и своим талантом живописца поистине воспел красоту русского пейзажа. Антон Павлович в литературе был великим мастером, глубоко чувствующим красоту русской природы. Эта общая любовь к природе, признание таланта друг друга сблизили и взаимно привлекли великих художников.

У Левитана было выразительное лицо, крупный нос, томные с поволокой глаза, шапка темных волос. Я бы не сказала, что он был красив, но он пользовался успехом у женщин и сам был необыкновенно влюбчивым и экспансивным в проявлении своих чувств. Однако временами он впадал в мрачную меланхолию, готов был покончить с собой, повеситься, застрелиться, но эти настроения проходили.

В Бабкино вместе с нами он попал не случайно. Вот как описал это сам Антон Павлович в одном из писем с дачи: «Со мной живет художник Левитан (не тот [указание на Адольфа Левитана], а другой – пейзажист)… С беднягой творится что-то недоброе. Психоз какой-то начинается. Хотел на Святой с ним во Владимирскую губернию съездить, проветрить его (он же и подбил меня), а прихожу к нему в назначенный для отъезда день, мне говорят, что он на Кавказ уехал… В конце апреля вернулся откуда-то, но не из Кавказа… Хотел вешаться… Взял я его с собой на дачу и теперь прогуливаю… Словно бы легче стало…»

Первое время Левитан жил в деревне Максимовке, а затем по настоянию Антона Павловича переехал в небольшой флигелек к нам в Бабкино. На этом домике Антон Павлович повесил шутливую вывеску «Ссудная касса купца Левитана». Никто без смеха не мог пройти мимо.

* * *

Иду я однажды по дороге из Бабкина к лесу и неожиданно встречаю Левитана. Мы остановились, начали говорить о том о сем, как вдруг Левитан бух передо мной на колени и… объяснение в любви.

Помню, как я смутилась, мне стало как-то стыдно, и я закрыла лицо руками.

– Милая Мафа, каждая точка на твоем лице мне дорога́, – слышу голос Левитана.

Я не нашла ничего лучшего, как повернуться и убежать.

Целый день я, расстроенная, сидела в своей комнате и плакала, уткнувшись в подушку. К обеду, как всегда, пришел Левитан. Я не вышла. Антон Павлович спросил окружающих, почему меня нет. Миша, подсмотрев, что я плачу, сказал ему об этом. Тогда Антон Павлович встал из-за стола и пришел ко мне:

– Чего ты ревешь?

Я рассказала ему о случившемся и призналась, что не знаю, как и что нужно сказать теперь Левитану. Брат ответил мне так:

– Ты, конечно, если хочешь, можешь выйти за него замуж, но имей в виду, что ему нужны женщины бальзаковского возраста, а не такие, как ты.

Мне стыдно было сознаться брату, что я не знаю, что такое «женщина бальзаковского возраста», и, в сущности, я не поняла смысла фразы Антона Павловича, но почувствовала, что он в чем-то предостерегает меня. Левитану я тогда ничего не ответила, и он опять с неделю ходил по Бабкину мрачной тенью. Да и я никуда не выходила из дома. Но вскоре все бабкинцы об этом «происшествии» узнали. Придет, бывало, Владимир Петрович Бегичев и зовет:

– Ну, Марьюшка, пойдем немного пройдемся.

Возьмет меня под руку и непременно поведет в сторону левитановского флигеля, и чем ближе мы подходим, тем все крепче прижимает мой локоть, чтобы я не убежала.

Потом, как это всегда в жизни бывает, я привыкла и стала вновь встречаться с Левитаном. На этом весь наш «роман» и закончился. Всю его жизнь мы продолжали быть с ним лучшими друзьями. Он много помогал мне в занятиях живописью. Правда, он мне не раз говорил потом и повторил незадолго перед своей смертью, когда я навестила его уже тяжело больным:

– Если бы я когда-нибудь женился, то только бы на вас, Мафа…

Но Левитану не суждено было жениться. Вся жизнь его прошла в увлечениях, в метаниях. Однажды он так запутался в одном романе, героинями которого были мать и дочь, что даже стрелялся. Антон Павлович ездил тогда в имение, где произошли эти события, лечить Левитана и прожил у него около недели. Но Левитана нужно было лечить не столько от раны, сколько от психической подавленности.

Позднее Левитан откровенничал со мной:

– Чегт знает что! Понимаете, Мафа, мать и дочь… На что я ему ответила:

– Это вы взяли из Мопассана…

Еще об одном увлечении Левитана, которое в какой-то степени нашло отражение в рассказе Антона Павловича «Попрыгунья», много писалось и говорилось. Добавлю лишь, что как ни старался Антон Павлович отмахнулся от «обвинения», но все-таки отношения между художником Рябовским и «попрыгуньей» Дымовой и весь сюжет рассказа во многом напоминают то, что произошло между Левитаном и художницей С.П. Кувшинниковой, хотя, конечно, нельзя ставить знака равенства между Левитаном и Рябовским. Этот рассказ был единственной причиной временного перерыва дружеских отношений между Левитаном и Антоном Павловичем, продолжавшегося около трех лет, до января 1895 года, когда наша общая приятельница Татьяна Львовна Щепкина-Куперник привезла Левитана в Мелихово. Встретились они с Антоном Павловичем тепло и радостно. Левитан, проведя у нас вечер и ночь, рано утром уехал, оставив брату такую записку: «…Я рад несказанно, что вновь здесь у Чеховых. Вернулся опять к тому, что было дорого и что на самом деле и не переставало быть дорогим». Все было забыто, и в нашем доме вновь зазвучал милый голос «крокодила».

Левитан нежно любил Антона Павловича. Когда брат в 1897 году неожиданно для всех заболел, Левитан прислал ему тревожное письмо, предлагал вместе поехать для лечения за границу, спрашивал, не нужно ли денег. «Ах, зачем ты болен, зачем это нужно, тысяча праздных, гнусных людей пользуются великолепным здоровьем! Бессмыслица!» – писал он в этом письме. Причем у самого Левитана дела со здоровьем в это время были неважные. У него было тяжелое сердечное заболевание. Приведу одно из писем Левитана, написанное мне в Мелихово в этот период:

«Хорошая моя Мария Павловна! Я писал как-то Антону Павловичу, но ответа не получил, из чего заключаю, что его нет в деревне. Где он, а главное, как его здоровье? На днях один мой знакомый прочел, что Антон Павлович был в Одессе. Правда это?.. Проездом куда-нибудь[176]? Разве ему посоветовали теперь ехать на юг? Голубушка Мафа, напишите обо всем этом.

Какую дивную вещь написал Антон Павлович – «Мужики». Это потрясающая вещь. Он достиг в этой вещи поразительно художественной компактности. Я от нее в восторге.

Что вы поделываете, дорогая моя славная девушка? Ужасно хочется вас видеть, да так плох, что просто боюсь переезда к вам, да по такой жаре вдобавок. Я немного поправился за границей, а все-таки слаб ужасно, и провести два часа в вагоне, да потом еще 10 верст по плохой дороге – не под силу. Может быть, похолоднее будет, решусь приехать к вам. Мало работаю – невероятно скоро устаю. Да, израсходовался я вконец, и нечем жить дальше! Должно быть, допел свою песню. Что ваши, здоровы ли? Мой привет им. Искренно преданный вам Левитан».

Два года спустя, в декабре 1899 года, Левитан приезжал к нам в Ялту. Здоровье его тогда было уже настолько плохо, что, гуляя с ним по окружающим нашу дачу холмам, я протягивала ему палку и, идя впереди, тянула его кверху.

Через полгода Левитан скончался в возрасте всего лишь тридцати девяти лет. Антон Павлович искренно горевал о ранней смерти своего друга и все собирался написать о нем статью, да так и не собрался.

Вскоре после смерти Исаака Ильича его брат Адольф Ильич передал мне фотокопию завещательной записки Левитана, в которой тот просил после его смерти сжечь все его письма. А.И. Левитан выполнил волю брата. Вот почему остались неизвестными письма Антона Павловича к И.И. Левитану.

[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕВИТАНЕ]

…Мне очень трудно передать стройно и последовательно мои воспоминания о Левитане. Я высоко ценю его талант, я сохраняю о нем очень теплую память, как о друге всей нашей семьи, и все-таки, когда я пробую систематизировать все, что я о нем помню, все впечатления, уцелевшие от долгих лет очень близкой жизни, у меня получается только ряд каких-то отрывков, встреч, сцен, разговоров…

Передам их, как сумею, и это все, что я могу сделать.

Левитан был товарищем брата Николая, так как они оба учились в Школе живописи и ваяния на Мясницкой. Левитан часто бывал у брата и заходил к нам, но эти первые встречи как-то совершенно изгладились из моей памяти. Помню только, что однажды я пришла к брату в «Восточные номера» и увидала у него красивого брюнета с восточного типа лицом и большими выразительными глазами…

Как ни странно, но я ничего не знаю о его детстве. Не знаю, кто были его родители, не знаю, были ли у него братья и сестры и сколько. Знала я только одного его брата, тоже художника, Адольфа.

Впрочем, и сам Исаак Ильич никогда и ничего о родных и детстве не говорил. Выходило, как будто у него не было совсем ни отца, ни матери. Порой мне казалось даже, что ему хотелось забыть об их существовании. Рассказывал он только, что очень бедствовал ребенком…

Когда я узнала Левитана, все это было уже далеко, и он жил, как и мой брат Николай, да и большинство других учеников, на гроши, заработанные то продажей на ученической выставке, то исполнением кое-каких заказов.

Ближе всего Левитан сошелся с нашей семьей уже после окончания школы, когда мы поселились в красивом имении Бабкине, под Новым Иерусалимом. <…> Так много вспоминается молодости, всякого дурачества и таких ярких, полных жизни картин…

Все это, однако, не мешало Левитану работать, как не мешало и Антону Павловичу писать. Дурачились мы только, когда считали себя вправе отдыхать. В остальное время и в иные дни с утра до вечера Левитан и брат были за работой. Левитан иногда прямо поражал меня, так упорно он работал, и стены его «курятника» быстро покрывались рядами превосходных этюдов.

Иногда, впрочем, он все бросал, брал ружье, собаку и исчезал на целые дни. Большею частью это бывало, когда вдруг его охватывала какая-то мучительная тоска. В этих приступах мрачного настроения было что-то болезненное и ненормальное. Они наступали без всякой причины, без всякого повода, как-то вдруг. Что лежало в их основе, на это я никогда не могла дать себе определенного ответа. Тут было много недовольства собой и неудовлетворенного самолюбия, но было и еще что-то, чего я не могла определить. Левитан был адски самолюбив, он понимал силу своего таланта, но ему все казалось мало. Хотелось от себя чего-то гораздо большего. Отсюда многое в его мрачных настроениях, хотя одним этим их объяснить все-таки нельзя. Антон Павлович видел в этих настроениях именно нечто больное, не приходящее извне, а поднимающееся изнутри человека.

В дни таких настроений Левитан бывал невыносим, а как самому ему бывало тяжело от охватывавшей его тоски, видно из одного случая, когда Левитан жил еще в Максимовке. Случилось как-то, что два дня о нем не было ни слуху, ни духу. Мы стали тревожиться, и вечером братья с фонарями, дурачась и распевая, ушли в Максимовку. Вернулись они оттуда очень расстроенными. Они нашли Левитана в его курной избушке валяющимся на соломе в таком мраке, что даже ничего от него и не добились, а хозяева на расспросы шепотом рассказали, что в этот день Левитан стрелялся из ружья, но, по счастью, дал промах…

Но проходило два-три дня, и Левитан снова был весел, с полной энергией брался он за работу, снова дурачился с нами, снова принимал участие в наших пикниках, прогулках, рыбной ловле и т. п. Рыбную ловлю он очень любил. Иногда, в дни отдыха, мы часами просиживали с удочками где-нибудь в тени прибрежных кустов. Тишина, шепот листвы и журчанье бегущей по камням речки навевали какое-то элегическое настроение. Левитан клал свою удочку и начинал декламировать что-нибудь из Тютчева, Апухтина, Никитина или Алексея Толстого. Это были его любимые поэты, и он знал наизусть множество красивых их стихов. Хорошие минуты! Тут уж было не до дурачеств. В глубине души просыпалось что-то иное. Вся природа точно раскрывала тайники своей чарующей красоты, и все становилось каким-то одухотворенным.

Хорошие минуты! И сейчас, когда вспоминаются они и с ними далекая юность, в душе просыпается что-то такое хорошее, теплое и вместе с тем отчего-то такое грустное…

Левитан любил природу как-то особенно. Это была даже и не любовь, а какая-то влюбленность. Эта же влюбленность в природу сделала из него и охотника, хотя он не любил самую охоту, а в последнее время и совсем бросил стрелять. Особенно любил он весеннюю тягу. О ней он даже и говорить равнодушно не мог. И собаку свою Весту он любил, кажется, больше всего за то, что она была его неизменным товарищем во всех блужданиях по болотам, и по опушкам, и просекам лесов.

Любил ли Левитан свое искусство? В этом, разумеется, не может быть сомнений. Если он любил что-нибудь в жизни всеми фибрами своего существа, то именно искусство. Он любил его как-то трепетно и трогательно. Искусство было для него чем-то даже святым. Верил ли он в себя? Конечно, да, хотя это и не мешало ему вечно сомневаться, вечно мучиться, вечно быть недовольным собой. Левитан знал, что идет верным путем, верил в этот путь, верил, что видит в родной природе новые красоты, но в то же время ему вечно казалось, что он не передает и доли всего найденного, всего, что жило в его душе. Отсюда иногда мучительное недовольство собой, но в то же время глубокое негодование на товарищей-художников и на публику за то, что они не понимают и не видят ничего в том, что казалось ему именно верным и самым дорогим.

М.П. Чехов

[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ]

Бабкино сыграло выдающуюся роль в художественном развитии творца русского пейзажа И.И. Левитана. Этот художник был с нами знаком еще с того далекого времени, когда учился вместе с моим братом Николаем в Московском училище живописи на Мясницкой. Они были близкими друзьями и помогали друг другу в работах. Так, на картине Левитана, находящейся в Третьяковской галлерее и представляющей даму, идущую осенью по аллее в Сокольниках, эту даму нарисовал мой брат Николай, а небо на картине «Мессалина» разработал в свою очередь Левитан.

Случилось так, что, когда мы проводили первое лето на даче в Бабкине, невдалеке от нас оказался на жительстве и Левитан. Верстах в трех от нас, по ту сторону реки, на большой Клинской дороге, находилась деревня Максимовка. В ней жил горшечник Василий, горький пьяница, пропивавший буквально все, что имел. Художник Левитан, приехавший на этюды, поселился у этого горшечника. Как известно, на Левитана находили иногда припадки меланхолии. В таких случаях он брал ружье и уходил на неделю или на две из дому и не возвращался до тех пор, пока жизненная радость не охватывала его снова. Он или сидел, мрачный и молчаливый, дома, в четырех стенах, и ни с кем не разговаривал, или же, как дух изгнанья, скрестив на груди руки и повесив голову на грудь, блуждал в одиночестве невдалеке.

Как-то лил несколько дней дождь подряд, унылый, тоскливый, упорный, как навязчивая идея. Пришла из Максимовки жена горшечника пожаловаться на свои болезни и сообщила, что ее жилец Тесак (Исаак) Ильич захворал. Для Чехова было приятным открытием, что Левитан находился так близко от Бабкина, и брату Антону захотелось его повидать. Мы уже отужинали, дождь лил как из ведра…

– А знаете что? – вдруг встрепенулся брат Антон, – пойдем сейчас к Левитану!

Мы (Антон Павлович, брат Иван и я) надели большие сапоги, взяли с собой фонарь и, несмотря на тьму кромешную, пошли. Спустившись вниз, перешли по лавам через реку, долго шлепали по мокрым лугам, затем по болоту и, наконец, вошли в дремучий Дарагановский лес. Было дико в такую пору видеть, как из мрака к фонарю протягивались лапы столетних елей и кустов, а дождь лил, как во время ноева потопа: в локоть толщиной.

Но вот и Максимовка. Отыскиваем избу горшечника, которую узнаем по битым вокруг нее черепкам и, не постучавшись, не окликнув, вламываемся к Левитану и наводим на него фонарь.

Левитан вскакивает с постели и направляет на нас револьвер, а затем, узнав нас, он хмурится от света и говорит:

– Чогт знает, что такое!., какие дугаки! таких еще свет не пгоизводил!..

Мы сидели у него, посмеялись, брат Антон много острил, и благодаря нам развеселился и Левитан.

А несколько времени спустя он переселился к нам в Бабкино и занял маленький отдельный флигелечек. Брат Антон настоял на том, чтобы вместе с ним там поселился и я, и таким образом моя жизнь с Левитаном потекла совместно. Один из Чеховых написал стихи следующего содержания:

А вот и флигель Левитана,

Художник милый здесь живет,

Встает он очень, очень рано

И, вставши, тотчас чай он пьет… и т. д.

У Левитана было восхитительное благородное лицо – я редко потом встречал такие выразительные глаза, такое на редкость художественное сочетание линий. У него был большой нос, но в общей гармонии черт лица это вовсе не замечалось. Женщины находили его прекрасным, он знал это и сильно перед ними кокетничал.

Для своей известной картины «Христос и грешница» художник Поленов взял за образец его лицо, и Левитан позировал ему для лица Христа.

Левитан был неотразим для женщин, и сам он был влюбчив необыкновенно. Его увлечения протекали бурно, у всех на виду, с разными глупостями, до выстрелов включительно.

Один из таких его романов чуть не поссорил его с моим братом Антоном навсегда.

Жил в Москве в то время полицейский врач Димитрий Павлович Кувшинников. Он был женат на Софье Петровне. Жили они оба в казенной квартире, под самой каланчой одной из московских пожарных команд. Димитрий Павлович с утра до вечера исполнял свои служебные обязанности, а Софья Петровна в его отсутствие занималась живописью (некоторые ее картины, между прочим, находятся в Третьяковской галлерее). Это была не особенно красивая, но интересная по своим дарованиям женщина. Она прекрасно одевалась, умея из кусочков сшить себе изящный туалет, и обладала счастливым даром придать красоту и уют даже самому унылому жилищу, похожему на сарай. Все у них в квартире казалось роскошным и изящным, а между тем вместо турецких диванов были поставлены ящики из-под мыла и на них положены матрацы под коврами. На окнах вместо занавесок были развешены простые рыбацкие сети.

В доме Димитрия Павловича собиралось всегда много гостей: и врачи, и художники, и музыканты, и писатели. Были вхожи туда и мы, Чеховы, и, сказать правду, я любил там бывать. Как-то так случалось, что в течение целого вечера, несмотря на шумные разговоры, музыку и пение, мы ни разу не видели среди гостей самого хозяина. И только обыкновенно около полуночи растворялись двери, и в них появлялась крупная фигура доктора, с вилкой в одной руке и с ножом – в другой и торжественно возвещала:

– Пожалуйте, господа, покушать.

Все вваливались в столовую. На столе буквально не было пустого места от закусок. В восторге от своего мужа, Софья Петровна подскакивала к нему, хватала его обеими руками за голову и восклицала:

– Дмитрий! Кувшинников! (Она называла его по фамилии). Господа, смотрите, какое у него выразительное, великолепное лицо!

Были вхожи в эту семью два художника: Левитан и Степанов. Софья Петровна брала уроки живописи у Левитана.

Обыкновенно летом московские художники отправлялись на этюды то на Волгу, то в Саввинскую слободу, около Звенигорода, и жили там коммуной целыми месяцами. Так случилось и на этот раз. Левитан уехал на Волгу и… с ним вместе отправилась туда же и Софья Петровна. Она прожила на Волге целое лето; на другой год, все с тем же Левитаном, как его ученица, уехала в Саввинскую слободу, и среди наших друзей и знакомых стали уже определенно поговаривать о том, о чем следовало бы молчать. Между тем, возвращаясь каждый раз из поездки домой, Софья Петровна бросалась к своему мужу, ласково и бесхитростно хватала его обеими руками за голову и с восторгом восклицала:

– Дмитрий! Кувшинников! Дай я пожму твою честную руку! Господа, посмотрите, какое у него благородное лицо.

Доктор Кувшинников и художник Степанов стали уединяться и, изливая друг перед другом душу, потягивали винцо. Стало казаться, что муж догадывался и молча переносил свои страдания. По-видимому, и Антон Павлович осуждал в душе Софью Петровну. В конце концов он не удержался и написал рассказ «Попрыгунья», в котором вывел всех перечисленных лиц. Смерть Дымова в этом произведении, конечно, придумана.

Появление этого рассказа в печати (в «Севере») подняло большие толки среди знакомых. Одни стали осуждать Чехова за слишком прозрачные намеки, другие злорадно прихихикивали. Левитан напустил на себя мрачность. Антон Павлович только отшучивался и отвечал такими фразами:

– Моя попрыгунья хорошенькая, а ведь Софья Петровна не так уж красива и молода.

Поговаривали, что Левитан собирался вызвать Антона Павловича на дуэль. Ссора затянулась. Я не знаю, чем бы кончилось все это, если бы Т.Л. Щепкина-Куперник не притащила Левитана насильно к Антону Чехову и не помирила их.

Я не знаю в точности, откуда у брата Антона появился сюжет для его «Чайки», но вот известные мне детали. Где-то на одной из северных железных дорог, в чьей-то богатой усадьбе жил на даче Левитан. Он завел там очень сложный роман, в результате которого ему нужно было застрелиться или инсценировать самоубийство. Он стрелял себе в голову, но неудачно: пуля прошла через кожные покровы головы, не задев черепа. Встревоженные героини романа, зная, что Антон Павлович был врачом и другом Левитана, срочно телеграфировали писателю, чтобы он немедленно же ехал лечить Левитана. Брат Антон нехотя собрался и поехал. Что было там, я не знаю, но по возвращении оттуда он сообщил мне, что его встретил Левитан с черной повязкой на голове, которую тут же при объяснении с дамами сорвал с себя и бросил на пол. Затем Левитан взял ружье и вышел к озеру. Возвратился он к своей даме с бедной ни к чему убитой им чайкой, которую и бросил к ее ногам. Эти два мотива выведены Чеховым в «Чайке».

Н.В. Поленова

[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ]

Художественному направлению, развивавшемуся в Абрамцеве, суждено было оказать свое влияние еще на одну отрасль искусства, а именно на театр.

Когда в 1883 году[177] Савва Иванович основал свою Частную оперу, его наряду с музыкой увлекла и художественность постановок. В русских операх он не мог уже удовлетвориться бутафорскими костюмами и декорациями в псевдорусском стиле, принятыми на казенной сцене. Его под влиянием Васнецова, Поленовой и Абрамцевского музея повлекло к художественной правде, и он обратился к товарищам за помощью. Первая поставленная опера была «Русалка» Даргомыжского. Исполнение декораций было впервые поручено не специалистам-декораторам, а художникам. Пейзажи писал Левитан, терема – художник Янов[178], для «подводного царства» эскиз сделал В. Васнецов, а исполнил декорацию тот же Левитан. Они бросили принятый дотоле способ вырезных деревьев с подробно выписанными листьями, а просто писали талантливые картины. Дуб в первой декорации с резкими солнечными тенями на стволе от веток переносил действие в природу. Когда поднялся занавес перед «подводным царством», публика в первую минуту замерла от впечатления, а затем разразилась громом рукоплесканий, вызывая автора и талантливого исполнителя.

Перед ней была иллюзия воды и подводной флоры, было нечто, до тех пор невиданное по красоте пятна и поэтической правде. В первый раз в опере аплодировали декорации, считавшейся дотоле второстепенной принадлежностью постановки или же удивлявшей своей вычурной вырезанностью и изобретательностью исполнения, не давая впечатления художественной правды.

Костюмы были сшиты по рисункам В. Васнецова. Е.Д. Поленова следила за их точным исполнением.

Савва Иванович своей Частной оперой открыл художникам новое поприще для работы, на котором они нашли широкий простор для своего таланта, могли отдаться художественному творчеству и развить красоту колорита. Молодые художники сразу почувствовали и оценили это, и их повлекло туда. Рядом с Левитаном пришел просить работы тогда еще юный Коровин.

Е.А. Карзинкина

[Из воспоминаний о Левитане]

<…> Брат познакомился с ним, кажется, у доктора Трояновского, и тогда он стал изредка бывать у нас в доме.

Как-то раз он позвал меня и брата моего к себе… Он был очень любезен с нами, показывал свою небольшую квартиру со столовой и кабинетом, от которого была отгорожена спальня, потом повел нас наверх, где над всей квартирой устроена была большая мастерская. Он только что отправил свои картины на выставку, так что мы, кроме этюдов, на этот раз ничего не видали.

Раз с братом мы устроили обед для наших друзей и пригласили художников: Левитана, Константина Коровина, Зарецкого[179], Александра Маковского, Домбровскую[180] и Шанкс[181]. Здесь Левитан познакомился со всем нашим кружком и стал бывать у нас чаще.

Вскоре он начал жаловаться на сердце, и доктора запретили ему ходить по лестнице. Мы жили очень близко от него, на Покровском бульваре, и внизу, так что он часто стал бывать у нас, и мы с ним вскоре подружились. Когда он кончал свои картины, он всегда звал меня к себе и показывал их до отправки на Передвижную выставку. Как большинство художников, он так болезненно относился ко всякому указанию на неверность. Всегда старался доказать, что он прав, и я не решалась говорить ему откровенно, если с чем-нибудь была не согласна. В его чудесной картине «Над вечным покоем», я помню, вода показалась мне плоской, но я не решалась ему сказать об этом.

Еще помню, как-то раз летом он приехал к нам на дачу в Одинцово с С.Т. Морозовым, который жил по одной дороге с нами. Вечером мы долго гуляли, и он рассказывал о своей поездке за границу. Ему не нравилась Италия. Он и в письмах, и тут все говорил, что наша средняя Россия лучше всего. Надо любить простое и искать в нем красоту, как он и сам всегда делал, как, например, в своем «Марте» или в «Околице». Помню, из Крыма он тоже писал, что там все как-то вычурно и нет простоты.

Последние два года я его почти не видала. Я вышла замуж, и так как моя свадьба была в деревне, я никого из художников не звала. Муж говорил потом, что Левитан на меня за это немного обиделся.

После свадьбы он пригласил нас с мужем к себе вечером; у него тогда в мастерской писатель Михеев читал своего «Отрока Варфоломея»[182].

С.П. Кувшинникова

[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ ОБ И.И. ЛЕВИТАНЕ]

…С самого детства меня тянуло к картинам, особенно к пейзажу… В дальнейшем встреча и знакомство с Исааком Левитаном решили остальное. Левитану приглянулись мои первые наброски, и он предложил мне свое руководство. Первая поездка на этюды по Волге и Оке с Левитаном и симпатичным жанристом Степановым дала мне то, что любая школа не может дать в пять-шесть лет… Ежедневно работая на натуре, обмениваясь впечатлениями, советами с этими даровитыми товарищами, я шла быстро вперед. Уже в 1888 году (второй год занятий живописью) мой этюд «Внутренность древней церкви на Плёсе» был приобретен в галлерею П.М. Третьякова. Восемь лет мне пришлось быть ученицей Левитана; мои работы ежегодно появлялись на периодических выставках Общества любителей художеств в Москве. Это же общество избрало меня в члены-художники, приняв взнос моей картины «Монастырские ворота». Четыре раза я участвовала в петербургских выставках Академии художеств. Восемь лет, посвященных практическому изучению природы под руководством Левитана, – это выше всякой школы…

Два лета мы (Левитан, А.С. Степанов и я) прожили в Саввиной слободке, близ монастыря; но под конец окрестности стали нам надоедать. Тянуло к новым местам, к свежим впечатлениям. И вот весной 1888 года снова втроем мы поехали в Рязань, сели на пароход и пустились вниз по Оке.

Попробовали остановиться в селе Чулкове, но долго там не ужились. Очень уже дико отнеслось к нам население, никогда не видавшее у себя «господ». Они ходили за нами толпой и разглядывали, как каких-то ацтеков, ощупывали нашу одежду и вещи… Когда же мы принялись за этюды, село не в шутку переполошилось.

– Зачем господа списывают наши дома, овраги и поля? К добру ли это, и не было бы какого худа?

Собрали сход, почему-то даже стали называть нас: лихие господа…

Все это действовало на нервы, и мы поспешили уехать. Спустились до Нижнего, перебрались на другой пароход и стали подниматься по Волге, но все-таки как-то не тянуло нигде пристать…

Наконец добрались до Плёса. Он сразу нас обворожил, и мы решили остановиться. Привлекла нас больше всего та маленькая древняя церквушка, которую потом не раз принимались писать и другие художники, да и вообще городок оказался премилым уголком, удивительно красивым, поэтичным и тихим. Мы нашли две комнатки недалеко от берега и с помощью сена, ковров, двух столов и нескольких скамеек устроили бивуак. Бесшабашная жизнь нашей богемы, конечно, и здесь произвела сильное впечатление. Художник и здесь оказался невиданной птицей. Пошли расспросы и разговоры: Кто? Как? Зачем? Почему? На базаре сообщались о нас все новости, что едим, куда ходим и т. д. Но как-то это скоро все затихло. К нам быстро стали привыкать, да и мы притерпелись. Целыми днями мы бродили по берегу и окрестностям, и каждый день то там, то сям торчали наши огромные зонты из белого холста, который мы сами промывали с синькой, чтобы устранить горячее освещение, проникавшее сквозь зонт на этюд (старый левитановский зонт так и остался у меня до сих пор, и я храню его, как большую драгоценность). Зонты эти тоже вызывали немало всякого недоумения.

Однажды Левитан приютился за городом у самой дороги и в тени зонта внимательно писал этюд. День был праздничный. После обедни женщины, возвращавшиеся в соседнюю деревню, с любопытством останавливались и смотрели на Левитана. Постоят, посмотрят и проходят. Но вот плетется дряхлая, подслеповатая старушонка. Тоже остановилась; щурясь от солнца, долго смотрела на художника, потом начала истово креститься, вынула из кошеля копеечку и, положив ее осторожно в ящик с красками, пошла тихонько прочь. Бог знает, за кого приняла она Левитана и какие мысли роились в ее старой голове, но Левитан долго потом хранил эту монетку.

Жилось нам удивительно хорошо. Даже Левитан, и тот перестал хандрить, и настроение это отражалось на его картинах. Увидав первые его картины, написанные в Плёсе, А.П. Чехов очень их расхвалил.

– Знаешь, – заметил он Левитану, – на твоих картинах даже появилась улыбка.

Действительно, здесь были написаны несколько лучших картин Левитана: «Золотой Плёс» («Вечер»), «После дождя», «Тихая обитель» и др. Писал их Левитан с маленьких набросков, и больше по впечатлению, а многое и целиком с натуры.

Тут же после поездки в Рыбинск начал он и свою великолепную и оригинальную картину Волги «Свежий ветер» с вычурными кормами тихвинок и росшив, убегающих за буксирным пароходом.

Очень интересовала нас и старенькая деревенская церковка, одиноко ютившаяся со своей звонницей на одном из городских холмов (этюд Левитана с этой церковки и ее внутренность, равно как и мой такой же – в Третьяковской галлерее. Сама же она, этот памятник далекой старины, недавно сгорела от огня, который заронили курившие в ее тени городские ребятишки).

Порой нас вдруг охватывала страсть к охоте, и мы целыми днями бродили по полям и перелескам, благо у Левитана всюду была с собой и его любимая Веста.

Однажды мы собрались на охоту в заречные луга. В ожидании лодки, которая должна была нас перевезти за Волгу, я приютилась на завалинке, у прибрежной избушки, а Левитан с ружьем под мышкой рассеянно шагал по берегу. Над рекой и над нами плавно кружились чайки. Вдруг Левитан вскинул ружье, грянул выстрел – и бедная белая птица, кувыркнувшись в воздухе, безжизненным комком шлепнулась на прибрежный песок.

Меня ужасно рассердила эта бессмысленная жестокость, и я накинулась на Левитана. Он сначала растерялся, а потом тоже расстроился.

– Да, да, это гадко. Я сам не знаю, зачем я это сделал. Это подло и гадко. Бросаю мой скверный поступок к вашим ногам и клянусь, что ничего подобного никогда больше не сделаю, – и он в самом деле бросил чайку мне под ноги.

Разнервничались и расстроились мы не на шутку. Никуда, разумеется, не поехали и ушли с чайкой домой.

Не лучше чувствовали мы себя и на другой день. Я злилась, а Левитан нервничал и всячески себя ругал. Чайку мы унесли в лес и там зарыли, а Левитан при этом до того разволновался, что даже стал клясться бросить навсегда охоту… Но увы! Инстинкт охотника восторжествовал, и через два дня тихонько от меня Левитан ушел на рассвете и вернулся с полным ягдташем. Так мало-помалу эпизод с чайкой был забыт, хотя, кто знает, быть может, Левитан рассказал о нем Чехову, и Антон Павлович припомнил его, когда писал свою «Чайку».

Но возвращаюсь к работам Левитана. Здесь же, в Плёсе, была написана им и еще одна из лучших его картин – «Тихая обитель». Эта картина, которой А. Н. Бенуа приписывает такое большое значение в развитии творчества художника, связана была для Левитана с очень значительным переживанием.

Еще раньше, во время жизни в слободке под Саввиным монастырем, Левитан сильно страдал от невозможности выразить на полотне все, что бродило неясно в его душе. Однажды он был настроен особенно тяжело, бросил совсем работать, говорил, что все для него кончено и что ему не для чего больше жить, если он до сих пор обманывался в себе и напрасно воображал себя художником… Будущее представлялось ему безотрадно мрачным, и все мои попытки рассеять эти тяжелые думы были напрасны. Наконец я убедила Левитана уйти из дому, и мы пошли по берегу пруда, вдоль монастырской горы. Вечерело. Солнце близилось к закату и обливало монастырь горячим светом последних лучей, но и эта красивая картина не разбудила ничего в душе Левитана.

Но вот солнце стало заходить совсем. По склону горы побежали тени и покрыли монастырскую стену, а колокольни загорелись в красках заката с такой красотой, что невольный восторг захватил и Левитана. Зачарованный, стоял он и смотрел, как медленно всё сильнее и сильнее розовели в этих лучах главы монастырских церквей, и я с радостью подметила в глазах Левитана знакомый огонек увлечения. Скоро погасли яркие краски на белых колоколенках, и, освещенные зарей, они лишь слегка розовели в темнеющем небе, а кресты огненными запятыми загорелись над ними. Картина была уже иная, но чуть ли не еще более очаровательная…

Невольно заговорил Левитан об этой красоте, о том, что ей можно молиться, как богу, и просить у нее вдохновения, веры в себя, и долго волновала нас эта тема. В Левитане точно произошел какой-то ‹перелом, и когда мы вернулись к себе, он был уже другим человеком. Еще раз обернулся он к бледневшему в сумерках монастырю и задумчиво сказал:

– Да, я верю, что это даст мне когда-нибудь большую картину.

Ничего подобного, однако, он тогда не начал, а мы со Степановым не хотели об этом заговаривать и напоминать Левитану о его мрачных думах.

Прошло два года. Левитан поехал из Плёса в Юрьевец в надежде найти там новые мотивы и, бродя по окрестностям, вдруг наткнулся на ютившийся в рощице монастырь. Сам он был некрасив и неприятен по краскам, но был такой же вечер, как тогда в Саввине: утлые лавы, перекинутые через речку, соединяли тихую обитель с бурным морем жизни, и в голове Левитана вдруг создалась одна из лучших его картин, в которой слились в одно и саввинские переживания, и вновь увиденное, и сотни других воспоминаний. Сам Левитан очень любил эту дивную картину и написал ее повторение с группой богомольцев на мостках.

Другая картина – «Золотой Плёс» – была написана около того же времени и при довольно необычных условиях. Судьбе угодно было впутать нас в семейную драму одной симпатичной женщины-старообрядки. Мятущаяся ее душа изнывала под гнетом тяжелой семейной жизни, и, случайно познакомившись с нами, она нашла в нас отклик многому из того, что бродило в ее душе. Невольно мы очень сдружились, и когда у этой женщины созрело решение уйти из семьи, нам пришлось целыми часами обсуждать с ней разные подробности, как это сделать. Видеться приходилось тайком по вечерам, и вот, бывало, я брожу с ней в подгородней рощице, а Левитан стережет нас на пригорке и в то же время любуется тихой зарей, догорающей над городком. Здесь подметил он и мотив «Золотого Плёса», который потом каждое утро стал писать, пополняя запас впечатлений своими наблюдениями по вечерам…

Расскажу еще кое-что, относящееся к другим картинам Левитана: «Владимирке», «Омуту», «Вечному покою»… «Владимирка» была написана уже не в Плёсе, а близ Городка, Владимирской губернии в имении Болдино, где мы с Левитаном тоже провели одно лето.

Однажды, возвращаясь с охоты, мы с Левитаном вышли на старое Владимирское шоссе. Картина была полна удивительной тихой прелести. Длинная полоса дороги белеющей полосой убегала среди перелеска в синюю даль. Вдали на ней виднелись две фигурки богомолок, а старый покосившийся голубец со стертой дождями иконкой говорил о давно забытой старине. Всё выглядело таким ласковым, уютным. И вдруг Левитан вспомнил, что это за дорога…

– Постойте. Да ведь это Владимирка, та самая Владимирка, по которой когда-то, звякая кандалами, прошло в Сибирь столько несчастного люда.

Спускается солнце за степи,

Вдали золотится ковыль,

Колодников звонкие цепи

Взметают дорожную пыль…[183]

И в тишине поэтичной картины стала чудиться нам глубокая затаенная грусть. Грустными стали казаться дремлющие перелески, грустным казалось и серое небо.

Присев у подножья голубца, мы заговорили о том, какие тяжелые картины развертывались на этой дороге, как много скорбного передумано было здесь, у этого голубца…

На другой же день Левитан с большим холстом был на этом месте и в несколько сеансов написал всю картину прямо с натуры.

«Омут» был написан в Тверской губернии, в имении Панафидиных, близ Затишья, в котором мы жили после Плёса.

Этюд для этой картины Левитан сделал в Бернове, имении баронессы Вульф, на мельнице, куда мы ездили на пикник. Увидав Левитана за работой, баронесса подошла к нему и спросила:

– А знаете, какое интересное пишете вы место? Это оно вдохновило Пушкина к его «Русалке».

И затем она рассказала трагедию, связанную с этим омутом. У прадеда баронессы, человека крутого нрава, был молодой конюший. Юноша влюбился в дочь мельника, она от него забеременела, и об этом доложили барину. Барин разгневался и забрил конюшего в солдаты, а девушка в этом самом омуте утопилась. По словам баронессы, Пушкин не раз гостил в Бернове, в соседнем имении, Малиннике, бывал на мельнице, здесь ему рассказали предание, связанное с омутом, и он написал «Русалку»…

Сделав маленький набросок, Левитан решил писать большой этюд с натуры, и целую неделю по утрам мы усаживались в тележку – Левитан на козлы, я на заднее сидение – и везли этюд, точно икону, на мельницу, а потом так же обратно.

Затем с моим отъездом в Москву Панафидины предложили Левитану перебраться к ним, в Покровское, и тут в отведенном ему под мастерскую большом зале он и написал свою картину…

Картину «Над вечным покоем» Левитан написал уже позже, в лето, проведенное нами под Вышним Волочком, близ озера Удомли. Местность и вообще весь мотив целиком был взят с натуры во время одной из наших поездок верхом. Только церковь была в натуре другая, некрасивая, и Левитан заменил ее уютной церквушкой из Плёса.

Сделав небольшой набросок, Левитан сейчас же принялся и за большую картину. Писал он ее с большим увлечением, всегда настаивая, чтобы я играла ему Бетховена, и чаще всего симфонию heroique с ее Marche funèbre.

Вообще Левитан страстно любил музыку, чутко понимал ее красоту, и не раз проводили мы целые вечера за музыкой. Я играла, а он сидел на террасе, смотря на звезды и отдавшись думам и мечтам.

Особенно много провели мы таких вечеров в Покровском, у Панафидиных (в Тверской губернии). Здесь иногда эти вечера окрашивались даже особым каким-то мистическим тоном. В том же имении гостила Наталия Б., оригинальная в своих фантазиях молодая женщина. Когда я начинала играть, она, распустив свои пышные и длинные белокурые волосы, выходила на террасу, начинала кричать по-совиному и делала это с таким совершенством, что через несколько минут настоящие совы начинали ей откликаться, слетались к дому и, рассевшись по деревьям у террасы, вторили музыке своим криком, а Наташа, как ведунья, время от времени поддерживала их энергию своим криком. Получалось что-то совсем необычайное, и Левитан был в восторге, тем более, что к Наташе он был как будто не совсем равнодушен.

Вообще много, много было пережито нами вместе, и переживалось все так поэтично, весело под пение, музыку и вечные беседы и споры об искусстве… Семья Панафидиных очень привязала к себе Левитана той бережностью и уважением, с которыми она относилась и к художнику, и ко всему, его касавшемуся. За Левитаном ухаживал и заботился весь дом, куда летом съезжалось более двадцати трех человек родни. Все располагали свое время соответственно занятиям Левитана. Когда он работал, никого даже не было видно в нашем «Затишье». К вечеру же все оживало, все шло к нам, за нами. Зато праздники, наоборот, Левитан отдавал уже им, целиком посвящая их на поездки в соседние уголки и на хождение по грибы, до чего Левитан тоже был страстный охотник. В благодарность за такое отношение Левитан оставил Панафидиным хорошую по себе память, написав отличный портрет во весь рост с Николая Павловича Панафидина… Этот портрет всегда хотелось показать на выставках, но почему-то это так и не удалось, а жаль, потому что у Левитана нередко являлось стремление к портретам, и они иногда выходили интересными…

Т.Л. Щепкина-Куперник

[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ]

Левитан был большим другом Чехова и играл большую роль в молодые годы Чехова.

Я с ним познакомилась еще раньше, чем с Антоном Павловичем, там же, где и с Ликой, – у одной художницы, Софьи Петровны Кувшинниковой, женщины очень интересной. Это была женщина лет за сорок, некрасивая, со смуглым лицом мулатки и вьющимися темными волосами (только не такими, как у негров, а очень мягкими) и с великолепной фигурой. Она была очень известна в Москве, да и была «выдающейся личностью», как принято тогда было выражаться. Она писала красками (и очень хорошо, главным образом цветы), прекрасно играла на фортепиано; в молодости носила мужской костюм и ходила на охоту, а позже ездила с художниками на этюды на Волгу в качестве полноправного товарища. В городе у нее бывала «вся Москва» – писатели, артисты, главным образом художники, – в скромной казенной квартире под одной из московских полицейских частей, где ее муж занимал должность участкового врача… Эту квартиру она устроила оригинально, «не как у всех»: в столовой поставила лавки, кустарные полки, солонки и шитые полотенца «в русском стиле», спаленку свою задрапировала на манер восточного шатра, по комнатам у нее гулял ручной журавль и т. п. Муж у нее был терпеливый, молчаливый. Вся его роль сводилась к тому, что он часам к двенадцати отрывался от шахмат, за которыми сидел с каким-нибудь приятелем, и, входя в гостиную, где читали, пели, играли и разговаривали, приглашал:

– Пожалуйте закусить, господа!

За ужином он продолжал оставаться молчаливо гостеприимным; ужин всегда был скромный, но вкусный, и Софья Петровна с гордостью хвалила мужа, подчеркивая, что «хозяйка дома» он, а не она.

Антон Павлович недолюбливал Софью Петровну. В то время в Москве шла трагедия Грильпарцера «Сафо», которую изумительно играла Ермолова, изображая трагедию стареющей Сафо, любимый которой Фаон увлекается юной Мелиттой. Антон Павлович прозвал Софью Петровну – Сафо, Лику – Мелиттой и уверял, что Левитан сыграет роль Фаона… Софья Петровна действительно была близка с Левитаном. Левитану тогда было за тридцать лет. Очень интересное лицо, слегка вьющиеся темные волосы, очень высокий лоб; великолепные бархатные глаза, остроконечная бородка – тип семитический в его наиболее благородном выражении, испанско-арабском. Недаром у Чеховых его любили наряжать бедуином, и Антон Павлович устраивал с ним целые театральные представления, где он «творил намаз», подползал из-за кустов с ружьем или его убивали и т. д. В своих бархатных рабочих блузах он совершенно казался сошедшим со старинного портрета кисти Веласкеза… Он знал, что им любуются, и сам обращал внимание на свою наружность, на свой галстук, повязанный бантом, и пр. Вот насколько Антон Павлович внешностью не походил на «писателя», каким его себе представляют читатели романов, настолько Левитан был типичен для художника: если бы вывести художника на сцене, то лучшего грима нельзя было бы придумать, чем изобразив его.

Первое же лето по моем приезде в Москву я провела с Софьей Петровной и Левитаном. Они сняли старинное имение у обедневших помещиков Островно в очень красивой местности на озерах, недалеко от Меты, и Софья Петровна на все лето пригласила меня с молоденькой приятельницей: она любила окружать себя молодыми лицами… Левитан очень нас любил, звал «девочками», играл с нами, как с котятами, писал нас в наших платьицах «ампир», меня в сиреневом, а ее в розовом, на серебристых от старости ступенях террасы, заросшей сиренью; возил нас на лодке на островок и оставлял там до шести часов, когда опять приезжал, чтобы отвезти домой. На этом островке мы оставались одни и жили жизнью лесных нимф: купались, обсыхали на солнце, опять купались, рвали землянику, а потом она учила какие-то монологи, – она была ученицей театральной школы, тоненькая девушка с наивными глазами и толстой косой, – а я писала бесконечные стихи. Когда раздавался плеск весел по озеру в предзакатной тишине, мы набрасывали свои платьица и бежали к берегу, и уже с озера слышали веселый голос Левитана:

– Девочки, ужинать! Раки сегодня!..

Софья Петровна была ласкова, весела, ходила в каких-то невероятных греческих хитонах или утрированно васнецовских шушунах и по вечерам играла Лунную сонату или Appassionat’y, а Левитан слушал, жмурил от удовольствия глаза и по своей привычке протяжно вздыхал…

Но идиллия нашей жизни к середине лета нарушилась. Приехали соседи, семья видного петербургского чиновника, имевшего поблизости усадьбу. Они, узнав, что тут живет знаменитость, Левитан, сделали визит Софье Петровне, и отношения завязались. Это была мать и две очаровательные девочки наших лет. Мать была лет Софьи Петровны, но очень soignee, с подкрашенными губами (С.П. краску презирала), в изящных корректных туалетах, с выдержкой и грацией петербургской кокетки… И вот завязалась борьба.

Мы, младшие, продолжали свою полудетскую жизнь, а на наших глазах разыгрывалась драма… Левитан хмурился, все чаще и чаще пропадал со своей Вестой «на охоте», Софья Петровна ходила с пылающим лицом, и кончилось все это полной победой петербургской дамы и разрывом Левитана с Софьей Петровной…

Вот эта-то бедная Софья Петровна и послужила в свое время предметом раздора между Антоном Павловичем и Левитаном, бывшими, однако, настоящими большими друзьями.

Антон Павлович написал рассказ «Попрыгунья», на который его, несомненно, натолкнуло что-то из жизни Софьи Петровны. Только писатель знает, как преломляются и комбинируются впечатления от виденной и слышанной жизни в жизнь творческую. С наивностью художника, берущего краски, какие нужно и где можно, Антон Павлович взял много внешних черточек из обстановки Софьи Петровны; он сделал свою героиню очаровательной двадцатилетней блондинкой, и ему казалось, что этого довольно; однако Софья Петровна себя «узнала» и обиделась. Антон Павлович писал по этому поводу одной из своих корреспондентов[184]:

«Можете себе представить, одна знакомая моя, сорокадвухлетняя дама, узнала себя в двадцатилетней героине моей «Попрыгуньи», и меня вся Москва обвиняет в пасквиле. Главная улика – внешнее сходство: дама пишет красками, муж у нее доктор, и живет она с художником».

Левитан, «узнавший» себя в художнике Рябовском, тоже обиделся, хотя, в сущности, обидного ничего для него не было, и за одну несравненную талантливость этого рассказа надо было автору «простить все прегрешения». Тут вступились друзья, приятели, пошли возмущения, негодования, разрасталась тяжелая история, и друзья больше года не виделись и не разговаривали, что обоим было очень неприятно…

Как-то зимой, отправляясь в Мелихово, я заехала по дороге на вокзал к Левитану, обещавшему мне показать этюды, написанные в «Островно», в его красивую, в коричневых тонах, мастерскую, отделанную для него Морозовым в своем особняке. Я была нагружена всякими покупками, радостно оживлена, как всегда, когда ехала к Чеховым. Когда Левитан узнал, куда я еду, он стал по своей привычке вздыхать и говорить мне, как ему тяжел этот глупый разрыв и как бы ему хотелось туда поехать.

– Зачем же дело стало? – говорю я с энергией и стремительностью девятнадцати лет. – Раз хочется, так и надо ехать. Поедемте со мной сейчас!

– Как? Сейчас? Так вот и ехать?

– Так вот и ехать.

– А вдруг это будет некстати… А вдруг он не поймет…

– Беру на себя, что будет кстати! – безапелляционно решила я.

Левитан заволновался, зажегся… и вдруг решился. Бросил кисти, вымыл руки, и через несколько часов мы подъезжали по зимней дороге к низенькому мелиховскому дому. Всю дорогу Левитан волновался, протяжно вздыхал и с волнением спрашивал:

– Танечка, а вдруг (он очень приятно грассировал) мы глупость делаем?..

Я его успокаивала, но его волнение невольно заражало и меня, и у меня сердце стало ёкать: а вдруг я его подведу под неприятную минуту? Хотя, с другой стороны, зная Антона Павловича, я была уверена, что нет.

И вот мы подъехали к дому. Залаяли собаки на колокольчик, выбежала на крыльцо Мария Павловна, вышел закутанный Антон Павлович, в сумерках вгляделся, кто со мной, – маленькая пауза, – и оба кинулись друг к другу, так крепко схватили друг друга за руки – и вдруг заговорили о самых обыкновенных вещах: о дороге, о погоде, о Москве… будто ничего не случилось.

Но за ужином, когда я видела, как влажным блеском подергивались прекрасные глаза Левитана и как весело сияли обычно задумчивые глаза Антона Павловича, я была «ужасно довольна сама собой».

Историю с Софьей Петровной Чехов очень не любил и, между прочим, писал мне по поводу моего рассказа «Одиночество»: «И все-таки Вы не удержались и на странице 180 описали Софью Петровну». Но он напрасно поддразнил меня этим: я ее не описывала в этом рассказе. А много лет спустя, когда ни ее, ни Левитана уже не было на свете, я описала их историю в рассказе «Старшие», напечатанном в «Вестнике Европы»; теперь можно в этом сознаться.

И.А. Белоусов[185]

[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ]

В доме Корнеева[186] я часто встречал художника Исаака Ильича Левитана.

С художником Левитаном, вернее с его картиной, был такой случай. Левитан подарил Михаилу Павловичу эскиз своей картины «Владимирка».

Я как-то пришел в дом Корнеева: Антона Павловича не застал дома; зашел в комнату Михаила Павловича и увидал у него на столе подаренный Левитаном эскиз. Я стал рассматривать его и хвалить.

Михаил Павлович как-то раздраженно сказал:

– Нет, вы посмотрите, что он написал!

И я прочитал надпись, сделанную чернилами на самом эскизе: «Будущему прокурору Михаилу Павловичу Чехову. И. Левитан».

А нужно заметить, что Михаил Павлович был на юридическом факультете, и Левитан своей надписью делал тонкий намек на будущее – вот, дескать, по какой дорожке ты будешь посылать людей, закованных в кандалы, когда будешь прокурором.

– А эскиз все-таки хорош! – продолжал хвалить я.

– Вам очень понравился? Так не хотите ли, я его подарю вам?

– Да как же так, ведь он вам подарен, – возражал я.

– С такой надписью я его иметь не хочу!..

И я взял этот эскиз, который у меня пропал во время переездов с одной квартиры на другую.

П.П. Гнедич[187]

Один раз Чехов сказал мне:

– Ах, были бы у меня деньги, купил бы я у Левитана его «Деревню», серенькую, жалконькую, затерянную, безобразную, но такой от нее веет невыразимой прелестью, что оторваться нельзя: все бы на нее смотрел да смотрел.

До такой изумительной простоты и ясности мотива, до которых дошел в последнее время Левитан, никто не доходил до него, да не знаю, дойдет ли кто и после.

А.К. Тимирязев[188]

[О ВСТРЕЧАХ К.А. ТИМИРЯЗЕВА С ЛЕВИТАНОМ]

Установить точно, когда Климент Аркадьевич Тимирязев впервые встретился с Левитаном, не представляется возможным. Приблизительно это было в конце 1899 года или в самом начале 1900 года, незадолго до смерти художника.

Первая встреча произошла в университете в большой физической аудитории, где П.Н. Лебедев[189] показывал Исааку Ильичу с помощью проекционного фонаря диапозитивы своих снимков. П.Н. Лебедев специально пригласил Климента Аркадьевича, зная его давнишнее желание познакомиться с Левитаном.

Через несколько дней Климент Аркадьевич и пишущий эти строки показывали Левитану в той же аудитории свои фотографические снимки пейзажей. Несмотря на то что Исаак Ильич в это время уже страдал тяжелой сердечной болезнью и в этот вечер чувствовал себя усталым, он просил показать ему некоторые из особенно понравившихся ему снимков по нескольку раз. Особенно ему понравился снимок, сделанный на берегу Балтийского моря, под вечер, против солнца, в момент, когда солнце было закрыто маленьким полупрозрачным облачком. Исаак Ильич просил показать ему этот снимок раза три-четыре, и каждый раз любовался картиной волн у самого берега.

После этого Левитан был у нас раза два-три вечером и подолгу беседовал с Климентом Аркадьевичем за вечерним чаем.

Климент Аркадьевич всегда в сильной степени интересовался живописью, по преимуществу пейзажем. Он особенно увлекался картинами Тернера[190], и, когда ему приходилось быть в Англии, он не пропускал случая посмотреть коллекции его картин, а дома в его кабинете хранились прекрасные иллюстрированные издания Тернера, содержавшие воспроизведения лучших его картин.

Левитан усиленно приглашал к себе в мастерскую Климента Аркадьевича.

Первого февраля 1900 года Климент Аркадьевич направился в мастерскую Левитана, но, не застав его дома, оставил оттиск своей статьи «Фотография и чувство природы». В тот же вечер Климент Аркадьевич получил письмо от Левитана, который благодарил за брошюру, прочитав ее с большим интересом, соглашаясь с высказанным положением о том, что «фотография увеличивает сумму эстетических наслаждений и что будущность фотографии в этом смысле громадна».

Через несколько дней Климент Аркадьевич вместе с женой Александрой Алексеевной и пишущим эти строки посетили мастерскую Исаака Ильича. В это же время в мастерской находился и учитель Левитана В.Д. Поленов, с которым Климент Аркадьевич был уже раньше знаком. Из картин, находившихся в мастерской, Клименту Аркадьевичу особенно понравились «Озеро» (этюд к картине 1899 г.), «Буря. Дождь» (1898), «Летний тихий вечер» (1894) и «Уборка сена», картина, так и оставшаяся неоконченной.

Этими встречами и ограничивается личное знакомство Климента Аркадьевича с Левитаном, так как летом 1900 года он скончался.

Климент Аркадьевич до конца своей жизни с большим удовлетворением вспоминал об этих встречах, отзываясь о Левитане, как об одном из лучших мастеров кисти.

Что особенно ценил Климент Аркадьевич в Левитане? Исключительно глубокое знание природы и именно нашей природы, а также умение в каждом уголке природы найти настоящую поэзию.

А.И. Трояновская[191]

МОИ ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЕВИТАНЕ

Левитан сблизился с моим отцом, московским врачом Иваном Ивановичем Трояновским, примерно в середине 1890-х годов. Отец лечил Исаака Ильича, у которого развилась тяжелая болезнь сердца. Знакомство между врачом и пациентом постепенно перешло в дружбу.

Отец интересовался живописью и собрал ценную коллекцию картин. Вначале он покупал полотна Киселева и Волкова. Под влиянием дружбы с В.Д. Поленовым он стал собирать произведения Поленова, Левитана и Серова. У отца было немало приятелей среди московских художников. В нашем небольшом домике на стрелке между Большой и Малой Молчановкой, впоследствии в квартире моих родителей на Скатертном, нередко бывали многие художники. В Левитане отец ценил не только великий талант, но и его душевную теплоту, его качества интересного и своеобразного человека.

В ту пору я была еще ребенком. Помню я Левитана смутно, но все же кое-что сохранилось у меня в памяти, и об этом-то я и хочу рассказать.

Мать моя, Анна Петровна, была прекрасной пианисткой, отец пел, Левитан же страстно любил музыку. Яркие, мажорные мелодии не привлекали его внимание; нравились ему очень напевы задумчивые, минорные. Помню, например, с каким вниманием и наслаждением слушал он романс Грига «Как солнца луч». И вообще он Грига очень любил.

Мне кажется, что дом моих родителей привлекал Левитана также своим семейным уютом. Перед моими глазами стоит наша скромная гостиная с ее мягкой мебелью, обитой пестреньким кретоном. Там у одного окна находилось любимое круглое кресло Левитана. В нем Исаак Ильич иногда просиживал в сумерках целые часы, тихий и задумчивый.

В декабре 1896 года отец пришел к Левитану приглашать его на мои именины: мне исполнилось десять лет. Исаак Ильич захотел подарить мне какой-нибудь этюд свой. «Эх, – говорил он, перебирая этюды, – все это слишком мрачное для подарка такой юной особе!»… Наконец, он остановился на небольшом пейзаже с цветущими яблонями. На этом замечательном подарке он сделал надпись: «Милой деточке Анюрке старый хрыч И. Левитан. 1896».

Недалеко от Малого Ярославца, у станции Обнинское, находилась дача отца «Бугры». Здесь, в гостях у нас, Левитан провел как-то летом около недели. Дольше он не захотел остаться, так как пейзаж казался ему лишенным того настроения, которое он искал в природе. Увлекался он в «Буграх» чудесами лунного света и писал этюды различных уголков природы, освещенных луной.

Я была слишком молода, чтобы разбираться в творчестве и художественных вкусах Левитана. Могу припомнить лишь, со слов отца, такой случай. Как-то встретился он с Левитаном на выставке[192], где экспонировалась картина «Стога» французского художника – импрессиониста Клода Моне. Отцу она совершенно не понравилась, и он стал ее всячески порицать. Однако Левитан с ним не соглашался. «Не говорите, не говорите, – возражал он, – здесь что-то есть…»[193].

Л.Д. Донской[194]

НЕСКОЛЬКО СЛОВ О ЛЕВИТАНЕ

Знакомство мое с И.И. Левитаном в общем длилось года четыре и оставило у меня самые теплые впечатления. Оно относится к началу 90-х годов. Я часто бывал в то время в доме Кувшинниковых, у них собирались артисты; не раз удавалось видеть там М.Н. Ермолову[195], А.И. Южина[196], А. П. Ленского. Из певцов бывал, кажется, я один.

Как-то вечером, помню, входит в гостиную брюнет, довольно угрюмый на вид. С.П. Кувшинникова знакомит нас: Донской. Она имела такое обыкновение знакомить, называя только фамилию, без имени, отчества. Даем друг другу руку и ни слова… Так просидел он весь вечер. Меня заставили петь. Петь пришлось много: из «Лоэнгрина», «Пиковой дамы», «Паяцев», «Нерона». Словом, из всех тогдашних новых постановок. Левитан слушал очень внимательно. Заговорил он со мной только при следующей встрече. Обменялись несколькими замечаниями о музыке; конечно, я восхищался его картинами.

В эту зиму мы встречались с ним почти каждую неделю: то в доме Кувшинниковых, то у А.П. Ленского, и скоро познакомились настолько, что я начал заходить к нему в студию, в дом Морозова.

Встречал он меня очень ласково, охотно показывал свои эскизы и картины, по обыкновению требовал за это «взятку»: я должен был ему спеть. Исаак Ильич вообще любил музыку, но питал особенное пристрастие к «Лоэнгрину» и требовал бесконечных повторений «Прощанья с Эльзой». Нечего делать, я прятался за какую-нибудь картину и снова, снова «прощался».

Захожу однажды к Кувшинниковым. Смотрю, все в страшном горе и волнении.

– Что такое? В чем дело?

– Разве вы не знаете? Левитану запрещен въезд в Москву, его высылают[197].

Приходит сам Левитан, взволнованный, мрачно настроенный…

Помню, кто-то из присутствующих плакал… всплакнул, и я за компанию. Однако дело обошлось благополучно: распоряжение было отменено, и С.П. Кувшинникова устроила по этому случаю празднество, необыкновенно радостное, оживленное и веселое… Артисты много читали, я пел по обыкновению.

Спрашиваю как-то Левитана, где он думает провести лето?

– А где-нибудь между Москвой и Петербургом.

– Так едем в Тверскую губернию: поселитесь у меня или у кого-нибудь из соседних помещиков.

– Что же, если понравится, отчего и не поселиться.

Поехали. Помню забавный эпизод в имении Орловых, милых людей, с которыми я позже познакомился и был в очень близких отношениях. Въехали мы на двор в шарабане, оба запыленные, со вздернутыми воротниками и довольно-таки непрезентабельные. Собакам мы не понравились, и они подняли невероятный лай. Мы притаились: сидим и ждем. Наконец на лай высовывается из окна какая-то фигура.

– Не сдадите ли дачу господину художнику? – спрашиваю.

– Ху-дож-ни-ку? Нет, извините, художнику не сдадим…

Так мы и уехали ни с чем. Когда я познакомился и сошелся с Орловыми, то рассказал им как-то, что привозил в тот раз знаменитого Левитана. И надо было видеть их смущение и огорчение.

Однако такого рода поездки Исааку Ильичу не понравились, и мы прямо пробрались ко мне. В моем Гирине он прогостил дня четыре. Водил я его не только по полям и лесам, но и по болотам. Иногда во время таких путешествий он вдруг останавливался и томительно долго, как будто ждал чего-то. Раз мне стало скучновато выдерживать такую длинную паузу.

– Исаак Ильич, о чем это вы задумались так основательно-страшновато?

– А вот видите облачко? – показывает он. – Оно станет сейчас закрывать солнце, и кругом лягут полутени, которых я жду.

У меня тогда он не остался, а нашел себе дом в имении «Островно» по Рыбинско-Бологовской дороге, куда я к нему наведался разок в то лето.

К сожалению, в одну из следующих зим знакомство наше пошло на убыль: Исаак Ильич стал реже и реже бывать в тех двух домах, где мы с ним встречались.

Я рассказал вам про первую нашу встречу. Тогда он показался мне немножко замкнутым, сдержанным и даже угрюмым… Как обманчивы бывают первые впечатления! Трудно представить себе более простого, душевного и милого человека.

Но бывали и у Левитана необыкновенные подъемы настроения: это случалось с ним во время споров об искусстве. Я не настолько понимал в живописи, чтобы в них участвовать, но ужасно любил наблюдать со стороны, как Исаак Ильич «схватывался» с А. П. Ленским или с кем-нибудь другим. И сейчас он стоит передо мной, как живой, в разгар спора: небольшого роста, худой, костистый, со сдержанными, но полными внутреннего огня жестами, со сверкающими, удивительными глазами… Его речь в таких случаях была фейерверком, и он засыпал своего противника бесконечными потоками блесток… Откуда что бралось? Неожиданные мысли выливались в те образные и своеобразные выражения, которыми умеют думать и говорить только художники. В каждом слове чувствовались сила и уверенность страстного убеждения, до бытого долгими одинокими переживаниями и согретого темпераментом истинного большого художника.

В.Н. Бакшеев

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ И.И. ЛЕВИТАНЕ

С Исааком Ильичом Левитаном я познакомился еще в свои юношеские годы, будучи студентом Московского училища живописи, ваяния и зодчества. Левитан был старше меня несколькими классами, но нас связывала общая студенческая среда, общие взгляды и любовь к искусству.

Я познакомился с Левитаном через художника Аладжалова[198], который был его ближайшим другом. Талант Левитана уже в эти годы встречал со стороны товарищей всестороннее признание. Студенты училища стремились любой ценой приобрести даже эскизные работы начинающего художника.

Помню, например, даровитый студент Часовников[199] носил приобретенные им карандашные наброски Левитана в виде ладанки на шее, показывая их товарищам, как величайшую драгоценность. В своем обращении с товарищами молодой Левитан был мягким, деликатным и чутким человеком с высокими моральными требованиями к самому себе. Уже в те годы Левитана отличала необычайная требовательность к своим работам и неутомимое трудолюбие. Помню, однажды показывает он мне пейзаж, изображающий поле, усеянное цветами, написанное при ярком солнечном освещении. «Вот, – сказал он при этом, – не могу справиться: яркое солнце, но нет предметов, дающих тень, а солнце без тени передать трудно». Долго он бился над этим пейзажем и, в конце концов, не добившись желаемого эффекта, уничтожил его. Таков был между прочим конец многих работ Левитана, не удовлетворявших его самого. В другой раз он показал мне два полотна, на которых был изображен один и тот же пейзаж с одной и той же точки зрения. Работая над ними одновременно, художник все удавшееся на одном полотне переносил на другое: этот метод работы позволял ему бесконечно совершенствовать свою работу, не теряя ни одной из своих творческих находок. Часто, желая еще и еще раз проверить себя, Левитан обращался за советом к товарищам; так, по поводу этих работ он спрашивал меня, не резко ли взяты в них отношения света и тени.

В конце 80-х – начале 90-х годов мне довелось быть вместе с Левитаном, Аладжаловым, А. Кориным[200] и другими художниками на Волге, в Плёсе. Здесь для меня с особенной очевидностью раскрылись основные качества Левитана как художника: необычайно сильная любовь к природе, колоссальная требовательность к себе и необыкновенно сильная зрительная память. Приведу несколько примеров. По приезде в Плёс наша компания была сначала несколько разочарована – все, что привлекало глаз художника, было давно уже воплощено Левитаном как нельзя лучше. Я, как пейзажист, был в отчаянии. Новые, «не левитановские» мотивы мне удалось найти и выразить только после долгих поисков в моей картине «Заштатный город Плёс».

Памятна мне одна встреча с Исааком Ильичом в Плёсе. Однажды, возвращаясь с этюдов, я увидел шедшего мне навстречу Левитана. Я спросил его: «Как работалось? Удачно ли?» – «Ничего не вышло», – отвечал он хмуро. Я не поверил: такой мастер, и вдруг неудача. Немного помолчав, Левитан добавил: «То, что я видел, чувствовал и остро переживал, мне не удалось передать в этюде». Я еще раз понял, как безгранична была его любовь к природе, как тонко он ее чувствовал и как велика была требовательность его к своей работе. Левитан глубоко, беззаветно любил природу, и главным образом природу средней полосы России. «Какая всюду нас окружает красота! Какое величие!» – говорил он.

Любовь к русской природе во многом определила и литературные симпатии художника. Так, например, я помню, как он вместе с Архиповым и Нестеровым зачитывался знаменитым романом Мельникова-Печерского «В лесах и на горах»[201], восхищаясь поэтичными картинами русской природы и старинного русского быта.

Меня всегда поражала богатая зрительная память Левитана. Как-то раз зимой у Архипова в Москве собралась наша компания художников. Была прекрасная лунная ночь, и все решили пойти прогуляться в Сокольники. Окружающий пейзаж был необычен: над нами раскинулось необъятное темно-синее небо, ярко мерцали звезды, свет луны заливал деревья, и в этом ярком свете причудливо вырисовывались раскиданные мельничные жернова (здесь были склады мельничных жерновов Губонина). Через несколько дней, зайдя к Левитану, я был поражен, увидев у него уже готовый эскиз этого ночного зрелища[202]. По точности передачи, тонкости и живости работа производила впечатление написанной с натуры. Таким образом, любовь к природе, требовательность к себе и исключительная зрительная память – таковы характерные черты Левитана, как художника.

Хорошо помню Левитана и преподавателем Училища живописи, ваяния и зодчества, где он вел класс пейзажной живописи. Я часто бывал в то время в его мастерской, нередко и он заходил за мной после занятий, и мы вместе шли к нему в мастерскую. К своим обязанностям преподавателя Левитан относился с исключительным вниманием и добросовестностью. Ученики любили его и уважали. Очень часто весной и осенью уезжал он с ними на этюды по самым различным местам Подмосковья. В некоторых случаях, когда по каким-либо причинам работа на натуре была невозможна, Левитан устраивал в классе подобие уголка природы – ставились елки в кадках, раскладывалась вата, имитирующая снег, окно затягивалось цветной бумагой (верх окна – розовой, низ – синей). Иногда Левитан приносил в мастерскую живые цветы. Помню пышные розовые азалии в горшках на фоне серого поля (эта постановка была отлично написана тогда Сапуновым). В своем преподавании Левитан всегда руководствовался желанием сохранить творческую индивидуальность каждого ученика, что было, впрочем, вообще в традициях нашего Училища.

Левитан являлся продолжателем того направления русского пейзажа, во главе которого стояли Васильев и Саврасов. Близость Левитана к этим пейзажистам подтверждается и той любовью, которую он к ним питал. С ними его объединяло стремление создать пейзаж одухотворенный, передать самую жизнь природы. Левитан стремился воплотить в своих работах те чувства и мысли, которые пробуждал у художника тот или иной пейзажный мотив.

Таким образом, Левитан остался в моей памяти как художник, неразрывно связанный с русской национальной школой пейзажа, как художник, глубоко любящий родную природу, без устали ее изучающий и с большим мастерством воплощающий эту природу в своих работах. Я считаю его произведение «Март» одним из лучших произведений нашей школы. Это такая же жемчужина, как «Оттепель» Васильева, как «Грачи прилетели» Саврасова. В этом пейзаже так много весеннего тепла, так много света, согревающего солнца. Это одна из лучших работ Левитана.

С.Д. Милорадович[203]

[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ]

Исаак и Адольф Левитаны из дома в Училище (Московское училище живописи, ваяния и скульптуры) всегда ходили вместе. В это время я учился в старшем классе Училища с Адольфом Левитаном. Жил я в Таганке, а Левитаны – у Яузских ворот. Из Училища мы всегда возвращались домой вместе. Шли Чистыми прудами, Покровским и Яузским бульварами и на углу Яузских ворот сворачивали налево. Левитаны заходили в ворота дома, находившегося у Яузских ворот, а я продолжал дорогу один.

Окончив утренние занятия по живописи, иногда группой мы собирались в мастерской А.К. Саврасова, где стояли его картины, не поступившие на Передвижную выставку или в Третьяковскую галлерею: «Нижний Новгород», «Лес с коровами» и др. В мастерской Саврасова работали его ученики: Зарецкий, который писал «Весну», впоследствии приобретенную Училищем, Ив. В. Волков[204] «После дождя», С.И. Светославский[205] «Вид из окна» (на церковь Флора и Лавра), С.А. Коровин пишет и несколько раз переписывает «Зимний серый день».

В одно из посещений мастерской Саврасова Левитан подошел к С. А. Коровину и, несмотря на то, что он был моложе Коровина, стал говорить ему поучающим тоном: «Главное мотив, мотив главное, Сергей Алексеевич, в картине». Коровин бросает на него свой острый, испытующий взгляд. Исаак Ильич всегда держался самостоятельно и не стеснялся выражать свое мнение.

В перерыв между занятиями, с трех до пяти часов дня, мы обыкновенно большой группой отправлялись пить чай в трактир у Мясницких ворот (ныне Кировских). Наша группа состояла из меня, С.А. Коровина, А.П. Мельникова-Печерского[206], сына писателя, обоих Левитанов – Адольфа и Исаака, С. Светославского и других. Чай пили с теплыми калачами. За чаем много было споров у нас об искусстве и картинах, появившихся на Периодической или другой выставках, о новых работах наших профессоров и т. д. Здесь же у нас зародилась мысль об устройстве самостоятельной ученической выставки. Выставка ученических работ сначала была придатком к ежегодной Передвижной выставке и занимала одну комнату. По настоянию проф. В.Г. Перова выхлопотали разрешение на устройство самостоятельной ученической выставки, которая и была открыта 30 декабря 1878 года[207] в помещении Училища живописи. Участники выставки снялись группой и фотографическую карточку поднесли с надписью: «Любимому профессору Василию Григорьевичу Перову от благодарных учеников в память ученической выставки 30 декабря 1878 года». В этой выставке принимал участие и И.И. Левитан.

А.Я. Головин[208]

[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ]

…Моим товарищем по Московскому училищу был также Левитан, одна из симпатичнейших личностей среди художников, с которыми мне приходилось встречаться. Он был по своей сущности аристократом до мозга костей, в самом лучшем смысле слова. По внешности он мне напоминал не еврея, а араба.

Когда впоследствии, путешествуя по югу Европы, я встречал арабов, среди них нередко встречались типы, чрезвычайно похожие на Левитана. Основной чертой Левитана было изящество. Это был «изящный человек», у него была изящная душа. Каждая встреча с Левитаном оставляла какое-то благостное, светлое впечатление. Встретишься с ним, перекинешься хотя бы несколькими словами, и сразу делается как-то хорошо, «по себе» – столько было в нем благородной мягкости.

Во время моего пребывания в Школе живописи о Левитане уже говорили, как о крупном таланте. Он впервые выставил свои пейзажи еще в 1879 году[209], когда ему было всего 18 лет, – «Осенний день» и «Сокольники»[210]. Но особенное внимание обратил он на себя, когда на Передвижной выставке появилась его «Тихая обитель». Эта картина была очень проста по сюжету (летнее утро, река, лесистый мысок, розовое, заревое небо, вдали монастырь), но производила впечатление замечательной свежести, искренности, задушевности. Таково все творчество Левитана. Он понял, как никто, нежную, прозрачную прелесть русской природы, ее грустное очарование.

Несомненно, на него немалое влияние оказали французские пейзажисты, так называемая «барбизонская школа»[211], с которой он познакомился в 1889 году в Париже, поехав туда на Всемирную выставку. Он узнал там произведения Коро, Милле, Руссо, Добиньи[212] и других, тогда же увидел картины Моне и Беклина[213]. Его нельзя назвать подражателем – он не подражал никому из названных художников, но сумел воспринять, усвоить их влияние и по-своему переработать их мотивы.

Будучи в Швейцарии и на юге Франции, он писал этюды тамошней природы, но, как они ни хороши, их нельзя и сравнивать с русскими пейзажами Левитана, так чудесно передающими наше тусклое, пасмурное небо, печальные березы, серебристые ручейки и тихие омуты, беспредельные поля, глухие овраги.

Левитан был настоящим поэтом русской природы, – в этом с ним могут сравниться только Коровин, Нестеров, Серов. Его живопись сразу понравилась мне, и до сих пор я ценю ее, как и в те годы, может быть – с некоторыми оговорками, но с незначительными. Живопись его, производящая впечатление такой простоты и естественности, по существу, необычайно изощренна. Но эта изощренность не была плодом каких-то упорных усилий, и не было в ней никакой надуманности. Его изощренность возникла сама собой – просто так он был рожден. До каких «чертиков» виртуозности дошел он в своих последних вещах!.. Его околицы, пристани, монастыри на закате, трогательные по настроению, написаны с удивительным мастерством. Очень люблю его «Полдень», где не совсем приятна черная тень, но чудесно все остальное.

Левитан был одним из тех редких людей, которые не имеют врагов, – я не помню, чтобы кто-нибудь отрицательно отзывался о нем. К нему влеклись симпатии всех людей. Поленов буквально его обожал, и он был у него принят как свой человек, как родной.

Он был необыкновенно трудолюбив и взыскателен к себе. Иногда целыми годами работал он над каким-нибудь мотивом, переделывая его по многу раз, и все считал свою работу неготовой, неоконченной.

Е.Ф. Дейша[214]

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ И.И. ЛЕВИТАНЕ

Я познакомилась с Левитаном в 1880 году. Мне было тогда 9 лет. Мы жили в Москве, на Малой Дмитровке.

В семье у нас к искусству относились с большой любовью, у отца – В.В. Яковлева – была большая коллекция гравюр, была полная серия гравюр Одрана[215] с картин Лебрена[216], изображающая поход Александра Великого, и много других редких гравюр, был подлинник Бруни[217], картины Сверчкова[218].

Родители решили, что пора начать мне брать уроки рисования, к чему у меня с детства была большая склонность. По рекомендации одной знакомой, приглашен был преподаватель рисования, ученик Московской школы живописи и ваяния.

Пришел очень молодой человек, черноволосый, с большими черными глазами, сказал, что его зовут Исаак Ильич Левитан.

Юный преподаватель в то время, видимо, был не особенно опытным педагогом, и вместо того, чтобы заставить меня рисовать с натуры, он велел купить особые альбомы с моделями. Как теперь вижу эти тетрадки в желтеньких обложках, в которых находились листки с рисунками, изображающими разных животных – коров, лошадей, овец – только контуры, без ретуши. Я должна была их копировать.

Помню его указания: набросать штрихами общий вид, потом уже вырисовывать подробности. Внимательно смотри, что чему равняется и что против чего находится.

Потом появились рисунки с тушовкой. Иногда он приносил свои собственные рисунки. В это время он рисовал для иллюстрированного журнала «Будильник»[219]. Заказано ему было нарисовать «Мороз, Красный нос». Он мне его приносил. Мороз был изображен в виде старика с седой бородой, в мохнатой шапке. Лицо энергичное, особенно хороши были глаза из-под густых бровей, как у Льва Толстого. Он жаловался на издателя, который требовал, чтобы у Мороза был в самом деле красный нос.

Кроме того, он приносил мне и другие рисунки, также сделанные для этого журнала: лес, озеро, на нем водоросли, около воды – женская фигура.

Моя мать заказала ему портреты – мой и моей сестры. Он нас нарисовал карандашом на желтовато-розовой бумаге. Портрет сестры моей ему скоро удался, а с моим пришлось повозиться. Он сделал два экземпляра и то остался недоволен. Он был очень строг к своей работе.

На следующий год уроки возобновились. Рисовала я уже не с картинок, а с гипса: была гипсовая лошадь и голова Венеры. Долго я рисовала эту голову в разных поворотах. Это могло бы надоесть, но Левитан умел сделать свои уроки такими интересными, так умел объяснить красоту античной культуры, так сам любовался правильностью черт и классической красотой, что его восхищение передавалось и заражало его маленькую ученицу.

В семье нашей, которой интересы к искусству не были чужды, все очень любили Левитана и интересовались его работами.

Зимою отцу пришлось поехать по делам в деревню. Левитан сказал, что он никогда не бывал в деревне зимою. Отец предложил ему поехать вместе с ним. От станции до деревни было верст 12. У Левитана было коротенькое, легонькое пальтишко. Отец, заметив, что он очень озяб, распахнул шубу, посадил Левитана к себе на колени и запахнул ее вместе с ним.

Деревня зимой произвела на Левитана громадное впечатление. Он ходил на лыжах по берегу Днепра, по снежным сугробам, потом издали зарисовывал свои следы.

В Третьяковской галлерее есть одна его маленькая картина, кажется, одна из первых его картин, которая туда попала – «Деревня зимой». Она была создана под впечатлением этой поездки.

Его очень заинтересовал вид овина (там, где молотят и веют рожь). Большое, длинное деревянное строение, внутри полумрак, освещение – маленький фонарь, движущиеся фигуры молотильщиков, воздух полон мякиной, которая тучей вылетает из ворот и, освещенная солнцем, превращается в золотую пыль. Он говорил, что передать на полотне очень трудно эту игру света и тени, переход от почти полного мрака к яркому свету зимнего солнечного дня.

В 1938 году на выставке картин Левитана я увидела одну картину, изображающую овин так именно, как он его описывал когда-то. Этой картины в Третьяковской галерее раньше не было.

Как-то мы с отцом были у него на квартире, около Красных ворот. Очень высоко, крохотная комнатушка с большим окном, вид на крыши и на небо. На полу – гора набросков на кусках полотна: всевозможные виды облаков, тучи и белые барашки, и темные грозовые тучи, и розовые, и золотистые облака заката. Это были эскизы для его будущих великих произведений.

На мольберте начатый портрет старой женщины, заказанный ему с фотографической карточки. Единственное указание, которое ему было сделано заказчиком, – бледная старушка.

Была там еще одна большая картина: деревенская улица после дождя. С боков избы, размытая дорога, по дороге течет ручей, дети играют в воде. Этой картины на выставке я не видела.

Ко дню моего рождения Левитан подарил мне один свой рисунок сепией: аллея, по аллее идет дама. «Аллея скучная и дама скучная», – так он охарактеризовал этот рисунок. В Третьяковской галлерее есть такая же картина под названием «Осень в Сокольниках».

Это была первая картина, купленная Третьяковым у восемнадцатилетнего Левитана. П.М. Третьяков своим исключительным чутьем предугадал в юном, начинающем художнике будущего великого мастера.

В 1882 году мы уехали в деревню, и мои уроки рисования кончились. На прощание Левитан дал мне много ценных советов: ничего не копировать, рисовать с натуры. «Видишь телегу – рисуй телегу, видишь корову, рисуй так, как видишь, старайся передать то, что чувствуешь, то настроение, которое создается у тебя при виде той или другой картины природы».

Прошло несколько лет, я потеряла его из виду, хотя имя его уже стало упоминаться в художественных кругах. Однажды встретила я его в Итальянской опере Мамонтова, где он, кажется, рисовал декорации. Я слышала, что будто бы он одно время работал на текстильной фабрике Прохорова по художественной окраске материй.

В.В. Переплетчиков

[ИЗ ДНЕВНИКА]

2 января [1887]

У Левитана в теперешних, да и в прежних работах есть один недостаток: они написаны хорошо, тон и отношения верны; у них можно поучиться в этом отношении, но они как-то скучны по сюжету, холодны. При подобной простоте сюжета техника должна быть доведена до высокой степени совершенства, а иначе они будут неудовлетворительны.

9 января [1887]

Вчера был Левитан; толковали с ним много о том, о сем. Между прочим, о реализме и романтизме. Я лично не симпатизирую романтизму; мне кажется, что не особенно он правдив даже и в главных талантливых представителях. Положим, что и реалисты тоже не могут похвалиться, что правда у них, но все-таки на их стороне больше истины, чем на стороне первых. Говорили об образовании художника.

5 февраля [1887]

Вчера был у Левитана, долго толковали, и я вижу, что в искусстве я ушел недалеко, не так далеко, как этого хотело бы мое самолюбие…

16 февраля [1887]

Сегодня после трех часов пошел к Мо[220] заказать подрамок и встретился там с Левитаном, зашли, купили драму Толстого[221], и мы прошлись с ним. Много толковали о необходимости работать много. Он в тяжелом состоянии духа. Да и в самом деле – живет картинами, а они не особенно продаются. Толковали много о необходимости образования, о живописи.

Между прочим, говорилось о том, что мы, молодые художники, много хотим, хотим быть сразу заметными и относимся довольно легкомысленно к картинам, мало над ними думаем и работаем.

21 декабря [1892]

Десятки тружеников с громадною любовью к своему делу живут, но не дай бог кому-либо так жить, жизнь серая, унылая – осенняя погода, серая, невзрачная…

Левитан – это человек, много уже пострадавший от борьбы за существование, не глупый, но скептик-индивидуалист, судящий людей зачастую лишь по себе: человек минуты, человек впечатления, нерва, сенсуалист; порой в нем пробуждаются лучшие черты его натуры, тогда он производит хорошее впечатление.

29 декабря [1892]

Вчера был у Светославского, все художники и художники: Маковский, Савицкий, Левитан, Степанов, Серов, Архипов и т. д. и т. д.

Толковал Маковский об Общ[естве] люб[ителей] худож[еств], и со многим, о чем он толковал, нельзя не согласиться.

7 февраля [1894]

Где теперь эти чудные костюмы и декорации, писанные Левитаном по рис[ункам] В. Васнецова, или чудесные декорации К. Коровина?

Я люблю иногда зайти к К. Коровину, посидеть у него в мастерской и поговорить. Очень талантливый, многообещающий человек – он идет впереди многих, но картины его при несомненном колорите плохо нарисованы. Он чудесно начинал; пейзажи его, которые он выставлял на ученических выставках, были удивительны по чувству и простоте.

И.И. Левитан, надо ему отдать справедливость, вначале порядочно-таки у него заимствовал. Теперь он более самостоятелен…

Я жил тогда с Левитаном у О. Г. Горбачевой; у нее жили почти все московские пейзажисты: жил Эллерт[222], Аладжалов, С. Коровин, К. Коровин, Сильверсван…[223]

Зашел раз как-то к нам Каменев[224], посмотрел левитановские этюды, мои, посмотрел, да и говорит: «Пора умирать нам с Саврасовым».

16 февраля [1894]

Вчера после общего собрания зашли с И.И. Левитаном в Татарский ресторан поужинать; толковали о новой картине Сурикова «Ермак»; она еще не кончена, особенно в красках, и колорит ее носит характер сепии; это, говорят, всегда так у него, но затем уже он приведет ее к более колоритному исполнению. Так, говорят, было и с «Боярыней Морозовой». И.И. Левитан в восторге от типов, экспрессии и жизненности.

И.И. Левитан рассказывал мне свою встречу с И.К. Айвазовским, виделся с ним в Третьяковской галлерее; тот совсем не понимает живописи В. Васнецова. П.М. Третьяков возразил на это, что он Васнецова считает теперь самым сильным русским художником.

9 июля [1894][Шашково, Ярославской губ.]

Приезжал Левитан. Он только что вернулся из-за границы; в восторге от картин Тиссо[225]. Прочая живопись не особенно удивила его.

1 февраля [1895]

Сегодня был у художника пейзажиста В.И. Соколова[226]. Он живет у Сергея Тимофеевича Морозова – у того самого, который помогал Левитану и помогает ему и по сие время, сдает ему мастерскую на весьма льготных условиях.

19 марта [1895]

Принимаю участие в благотворительном базаре, устроенном в Благородном собрании великой княгиней. Базар устроен довольно художественно. Самый лучший павильон – это наш – княгини Голицыной. [1 нрзб.] убран коврами, декорация в глубине павильона, изображающая восточный город с водой, писанная Левитаном, очень хороша <…>

А.П. Ланговой

ВОСПОМИНАНИЯ О ЛЕВИТАНЕ

Вскоре после покупки моей первой картины на аукционе Общества любителей художеств «Зимний вечер» я в январе 1892 года отправился к нему на квартиру.

Жил он в это время в Трехсвятительском переулке (на Покровском бульваре), занимая в доме Морозовой особнячок во дворе. Это было совершенно отдельное здание, переделанное под жилье из какой-то хозяйственной постройки. Внизу у него были жилые комнаты, а весь верхний этаж занимала прекрасная мастерская.

На мой звонок мне открыл дверь сам Левитан. Уже при самом первом знакомстве он произвел на меня очень приятное впечатление: высокого роста, худощавый брюнет, с умным и чрезвычайно выразительным лицом. Голос у него был приятный, но с каким-то своеобразным глуховатым тембром. В глазах его было что-то грустное, что так изумительно передано Серовым в его портрете Левитана с шахматной доской. Относительно этого портрета я припоминаю, как при встрече со мной Левитан мне сказал, что Серов написал с него портрет, который он, Левитан, считает шедевром. Со слов Архипова я потом узнал, что Левитан был чрезвычайно доволен, что этот портрет попал в Тре[тьяковскую] галлерею.

Когда я Левитану сказал о цели моего прихода, он повел меня наверх, в мастерскую, и начал показывать картины. Мой выбор остановился на марине, хотя это была вещь необычная по сюжету для Левитана. На картине было изображено море в дождливый туманный день. Летит чайка.

Левитан объяснил мне, что картина эта написана им во время поездки в Италию, в Бордигере, причем добавил, что он не видал такого моря, как его изображал Судковский[227], с прозрачной водой, сквозь которую виден каждый камушек. «Я видел грязную маслянистую массу», – сказал мне Левитан.

Картина мне чрезвычайно понравилась, и я приобрел ее.

С этого времени Левитан стал моим близким знакомым; нередко он бывал у меня с другими художниками, а потом стал обращаться ко мне и как к врачу.

Я очень дорожил знакомством с Левитаном, потому что ни один художник не производил на меня такого впечатления, как он. В каждой картине его, даже незначительном наброске, я видел то, что Крамской называл в картине «душой». Крамской в одном из своих писем к П.М. Третьякову, давая описание одной из Передвижных выставок, писал ему, что картин на ней много, а душа только в одной – «Грачи прилетели» Саврасова. Эту «душу» я видел не только в картинах Левитана, но и в его этюдах. По моему мнению, никто так, как Левитан, не знал и не любил нашу бедную русскую природу. Мало того, он обладал даром заставить и других понимать и любить ее. Я, например, красоту нашего серенького дня научился понимать хорошо только благодаря Левитану.

Считаю нужным упомянуть, что Левитан, как он мне сам говорил, никогда не интересовался тем, что называют красивым ландшафтом.

В Школе живописи, ваяния и зодчества, где учился Левитан, он был учеником Саврасова. Саврасов весной прерывал свой класс и отправлялся с учениками за город: «Теперь весна, пойдемте в поле».

В моем собрании имеются два рисунка Левитана и три рисунка Саврасова, все на papier pele, предназначавшиеся для журнала «Радуга», издававшегося Метцелем. Рисунки Левитана изображают: один – реку, другой – станцию Ананур Военно-Груз[инской] дороги. В первом из них уже ясно намечается будущий Левитан. На Военно-Грузинской дороге Левитан никогда не был.

В феврале 1892 года[228] на Периодической выставке увидал картину Левитана «Березовая роща», чрезвычайно мне понравившуюся. Картина изображала березовую рощу, всю залитую солнечным светом. Тенистые участки под деревьями чередуются с местами, освещенными ярким солнцем. На стволах берез также пятна солнца и тени. Свет и тени на картине, как выразился Поленов, доведены до иллюзии.

Тогда как некоторые из своих картин Левитан писал в несколько часов, а один из волжских пейзажей, купленных Третьяковым, закончен им был в течение пяти часов, эту картину он писал четыре года, возя ее каждое лето в Тверскую губернию. Картина все не удовлетворяла художника, и только после четвертого лета работы он решился ее выставить. На выставке эта картина никем не была куплена, и после закрытия выставки я ее приобрел.

Картина эта воспроизведена была в журнале «Мир искусства» и в монографии о Левитане.

Исаак Ильич был чрезвычайно умный человек, серьезный, вдумчивый и образованный. Он был близок со многими выдающимися людьми: художниками, артистами, музыкантами, писателями. Из художников он был ближе всего с Серовым, который два раза писал с него портреты, с В.Д. Поленовым, Архиповым, Константином Коровиным. Из артистов у него нередко бывал Шаляпин, игрою которого, как и самой личностью его, он восхищался.

– Вы, Федор Иванович, чего доброго и живописью занимаетесь? – спросил как-то Левитан Шаляпина, на что последний ответил, что только на собственной шкуре, намекая на свою способность гримироваться.

Из среды артистов Левитан был особенно близок с А.П. Ленским, артистом Малого театра, и хормейстером Большого театра Авранеком^10. Близким другом художника был А.П. Чехов, к которому он часто ездил в Мелихово.

Уже при первом моем обследовании Левитана, когда он обратился ко мне за медицинским советом (это было в 1894 году), я констатировал тяжелое заболевание аорты, что было совершенно неожиданно в его возрасте и при его правильном образе жизни. Затем я отметил у него значительную нервность и наклонность к меланхолическому настроению. И вот совершенно неожиданно какое письмо я получил от него 13 июля 1895 года: «Вам я могу, как своему доктору и доброму знакомому, сказать всю правду. Знаю, что это дальше не пойдет. Меланхолия дошла у меня до того, что я стрелялся. Остался жив, но вот уже месяц, как доктор ездит ко мне промывать рану и ставить томпоны. Вот до чего дошел ваш покорный слуга. Хожу с забинтованной головой. Изредка мучительная боль головы, доводящая до отчаяния. Все-таки с каждым днем мне делается лучше. Думаю попытаться работать. Почти ничего не сделал и, вероятно, не сделаю. Вообще невеселые мысли бродят в моей голове. Лекарства, вами прописанные, принимаю. Письма ваши все получил. Желаю всего лучшего. Преданный вам Левитан.

Р. S. Об охоте и думать не могу. Звук выстрела противен»1[229].

Больше писем из Тверской губернии от Левитана не получал, а при встречах в Москве он никогда ни одним словом не обмолвился об этом случае^12. Мне же по весьма понятным причинам неудобно было его расспрашивать.

Между тем, несмотря на далеко не старые годы Левитана, его здоровье стало безусловно подаваться. Не помню точно, в каком году, поднимаясь по лестнице на третий этаж Исторического музея на какую-то выставку, Левитан перенес тяжелый припадок грудной жабы. Поражение аорты было подтверждено на консультации проф. Остроумовым. Положение ухудшилось тем, что больного начало сильно лихорадить. У него развивалось то, что на медицинском языке называется endocarditis recurrens.

Повышенная температура и тяжелое состояние наложили печать на всю дальнейшую жизнь Левитана. Ему пришлось вести тот образ жизни, который ведут тяжелые сердечные больные, так что он стал реже посещать своих знакомых. Наши с ним встречи также стали значительно реже. У меня он был, я помню, после перенесенного мною тяжелого тифа в 1897 году. Я у него был в последний раз в 1899 году, за год с небольшим до его смерти. О смерти Левитана я ничего сказать не могу, так как свидетелем его последних дней не был. Я был в это время за границей и о смерти его узнал в Риме.

В 1898 году Левитан привез из своих летних работ изумительные по тонкости этюды. Один из них («Последние хорошие дни осени») был мною приобретен как раз в этот период. <…> Тогда же я приобрел у него этюд, который был написан значительно раньше и который изображал церковь в г. Плёсе XVI века. В настоящее время церковь эта не существует. Она сгорела. По просьбе председательницы Археологического общества гр. Уваровой я давал этот этюд Обществу для воспроизведения. Интересно то, что этюд этот находился раньше в Третьяковской галлерее, и, когда Левитан писал картину «Над вечным покоем», Нестеров посоветовал ему написать именно эту старенькую церковь. Левитан последовал этому совету, взял у П.М. Третьякова обратно свой этюд и написал на картине вместо обычной сельской церкви эту старую церковь г. Плёса. После этого П.М. сказал Левитану, что этюд этот стал ему не нужен, и предложил взять его обратно, заменив другим по его выбору.

В одно из моих последних посещений я получил от Левитана в подарок за то время, что я был у него врачом, акварель (акварель с гуашью) под названием «Октябрь». Перед этим Левитан предлагал мне выбрать любой этюд, причем показал мне, между прочим, этюд к картине «Плёс», которую я очень любил. «Вы пожелаете, может быть, взять мою акварель? Мои акварели очень редки», – сказал Левитан. И правда, я знаю лишь одну акварель Левитана в собрании Цветкова.

На подаренной мне акварели Левитан сделал трогательную надпись: «И. Левитан на добрую память милому А.П. Ланговому». Эта акварель воспроизведена в красках в великолепном издании А. Бенуа «Русская школа живописи», где указано, что в этом выпуске помещены некоторые вещи из частных собраний, имеющих бесспорно музейное значение.

Чтобы покончить с описанием работ Левитана, находящихся в моем собрании, я добавлю, что уже после смерти художника я приобрел у брата его хороший этюд, подписанный «Альпы», и четыре маленьких этюда, неподписанных, из которых два сделаны в Финляндии (этюды озера и города Нейшеора), а один изображает речку. Кроме того, у меня был еще один этюд, приобретенный мною у самого Левитана, к одной из моих любимых картин «Первая зелень», находящейся в Трет[ьяковской] галлерее. Этюд этот был в свое время уступлен одному любителю.

В.И. Соколов

МОИ ВСТРЕЧИ С ЛЕВИТАНОМ

С Исааком Ильичом Левитаном меня познакомил В. В. Переплетчиков на субботниках Московского общества любителей художеств, происходивших в доме Шидловской на Малой Дмитровке. Левитан и Серов были постоянными посетителями этих субботних собраний. Я был несказанно рад знакомству с Исааком Ильичом, так как находился под большим влиянием его творчества и буквально жаждал общения с ним. О Левитане, как о художнике и человеке, в то время ходило много всяческих слухов, но меня тянуло к нему прежде всего, как к глубокой творческой личности, покорявшей нас своим искусством пейзажа. Исаак Ильич с первой же встречи произвел на меня обаятельное впечатление.

В 1894 году по совету С.С. Голоушева я написал на конкурс Общества любителей художеств картину «Весна». Развертывая в выставочном помещении свою вещь, я увидел около себя Левитана. Мы поздоровались. Исаак Ильич заинтересовался моей картиной, взял ее в руки и понес в зал, где поставил на мольберт. Он, внимательно рассматривая ее и ласково улыбнувшись, похвалил меня.

– Знаете, я смотрел все работы, представленные на конкурс, – сказал Левитан, – вы должны получить если не первую, то вторую премию обязательно.

И верно, я получил на конкурсе вторую премию, первая досталась А. Степанову за «Осень». Я послал потом свою картину на Академическую выставку в Петербург, и она была приобретена Академией художеств.

Через некоторое время я попросил у Исаака Ильича разрешения побывать в его мастерской. Он охотно согласился и назначил час.

Мастерская Левитана в то время находилась в Трехсвятительском переулке (ныне Б. Вузовский), во дворе дома Морозовой. Низ домика занимал С.Т. Морозов, попечитель кустарного дела Московского губернского земства, а верх был предоставлен Морозовым Левитану для его мастерской. Это было помещение круглой формы, хорошо освещенное, пол был затянут серым сукном, так что шагов совершенно не было слышно. Из нижнего помещения в мастерскую вела витая лестница. Последнее время Левитан занимал и нижнее помещение, а Морозов переехал в другой дом.

Я пришел в точно назначенное время. Морозовский слуга доложил обо мне Левитану. Исаак Ильич повел меня по лесенке, предупредив, чтобы я как-нибудь не оступился. Он был в хорошем настроении, улыбался, прежде всего спросил о моем здоровье. Одетый в черную визитку, с модным галстуком, без обычных для художников нарукавников, Левитан показался мне в своей мастерской европейским джентльменом.

Мастерская вся была заставлена мольбертами с картинами. Исаак Ильич стал снимать с картин покрышки. Чего-чего тут не было! Я увидел «Свежий ветер», начатый еще в 1891 году, несколько вариантов «Бора», «Осенью вблизи дремучего бора», старую картину «Табор цыган», «Сумерки» и много других. Я молча переходил от одной картины к другой, а Левитан все улыбался в свои черные усы и наблюдал за мной.

Но вот просмотр картин на мольбертах окончен. Исаак Ильич начинает вытаскивать прислоненные к дальней стене подрамники с картинами. Восторгу моему не было конца. Но вот что особенно интересно: многие вещи, виденные мною в мастерской Левитана в 1894 году, появились на выставках лет через пять. Как он их выдерживал!

Во второй раз я застал в мастерской у Исаака Ильича И.С. Остроухова и еще кого-то, по-видимому близкого к Остроухову человека. Исаак Ильич познакомил меня с Остроуховым, затем они возобновили прерванный разговор. Напористый Остроухов тянул к себе первый этюд «Владимирки», написанный на фанерке, и умолял Левитана подарить его ему. Он даже положил этюд в боковой карман пиджака. Но Исаак Ильич не соглашался, говоря, что этюд этот ему дорог по воспоминаниям. Остроухов вынул этюд из кармана, но зато выпросил другой. Позавидовал я ему тогда…

Так как деловой разговор с Остроуховым затянулся, то Исаак Ильич предложил мне посмотреть его этюды. Он вытащил из-за картин толстенькую папку и передал ее мне. Тут были этюды, сделанные художником с натуры в летнее время, на холсте, картоне и дощечках. Рассматривать их было для меня истинным наслаждением. Это была вся творческая лаборатория Левитана, его напряженные поиски и сложный непрестанный труд. Подготовительный, натурный процесс писания занимал у Левитана большое место, и лишь после многочисленных этюдов рождались картины. Пересмотреть внимательно все богатство папки мне тогда не удалось – я боялся отнять время у Исаака Ильича.

В последующие годы, приезжая осенью из Брянского уезда, я просил Исаака Ильича посмотреть мои летние работы, и он дал слово зайти ко мне. Я жил в маленькой комнатке в Фурманном переулке. Чтобы попасть ко мне, нужно было пройти около русской печки, где все время возилась со своими горшками и ухватами моя хозяйка-старушка.

Как-то утром, часов в десять, я слышу голос хозяйки: «Владимир Иванович, тебя какой-то татарин спрашивает».

Вижу – Исаак Ильич. В шубе и меховой шапке он был очень похож на серовский портрет, запечатлевший облик художника в последние годы его жизни. Левитан весело поздоровался и с улыбкой осмотрелся кругом. Я засуетился, предложил Исааку Ильичу снять шубу и положил ее на кровать – другого места в тесной моей комнате для шубы не нашлось… Левитан сел на единственный мой стул и приступил к осмотру работ. Смотрел он не торопясь, внимательно. Исаак Ильич похвалил меня за то, что в своих этюдах я не боюсь детально разрабатывать хорошо видимые предметы.

– Так и надо продолжать, – сказал он мне. – Это верный путь. Вот видите, у вас стоит фонарик, а в фонарике чувствуется лампа со стеклом… Так вы не забыли наметить также и бличок на ламповом стекле.

Исаак Ильич много расспрашивал о моей жизни и советовал посерьезнее относиться к работе. Смысл его слов заключался в том, что художник должен уметь преодолевать жизненные тяготы для служения искусству.

С этого времени, в течение четырех лет подряд, Исаак Ильич регулярно посещал меня, и я стал к нему более близок.

Однажды я зашел к Левитану. На этот раз он повел меня не в мастерскую, а в столовую. На стене я увидел этюды Поленова, Остроухова, Светославского и К. Коровина.

– Я очень доволен этими подарками, – сказал мне Исаак Ильич, когда я стал рассматривать картины.

Зашел разговор об Аладжалове, который обвинял Исаака Ильича в том, что тот, дескать, «украл» у него сюжет картины «Тихая обитель». Левитан взволнованно начал говорить мне, что он никак не мог этого сделать, и показал мне фотографический снимок местности, который действительно близко напоминал его картину. Мне странным показалось, что Исаак Ильич завел этот разговор. Но, несомненно, его больно задевали слова Аладжалова; он ждал участия, товарищеской помощи. Мы отлично знали, что Аладжалов не может идти ни в какое сравнение с Левитаном и что, посещая места, где работал Исаак Ильич, он мог дать лишь слабые повторения левитановских мотивов.

Однажды Исаак Ильич сказал мне: «Сейчас я вам покажу поразительную вещь!»

Пошел в боковую комнату и вынес оттуда свой портрет, написанный Серовым в 1893 году.

– Серов – изумительный художник, – сказал Исаак Ильич, – я уверен, что мой портрет его работы будет потом в Третьяковской галерее.

– Он не ошибся.

Вскоре у нас с Исааком Ильичом состоялся обмен подарками. Придя ко мне, он увидел на стене маленькую пастель с изображением лесного прудика. Пастель Исааку Ильичу понравилась, и он просил подарить ее. На следующий же день я принес пастель Левитану, и он приколол ее в столовой на стенку.

Недели через две Исаак Ильич принес мне свой этюдик – один из мотивов «Золотого Плёса». Он очень извинялся, что дорогой с этим этюдом случилось несчастье: написанный на тонкой фанере, он чуть треснул. Но Исаак Ильич меня успокоил, сказав, что рамочник Грабье[230] сумеет его наклеить на доску, а сам он непременно пропишет склейку.

Вскоре Левитан познакомил меня с С.Т. Морозовым, очень ценившим талант Исаака Ильича, и Морозов предложил мне пожить у него в имении на Москве-реке (бывшее имение Арапова в Звенигородском уезде). Местность там исключительно красива: крутой берег реки, пески, сосновый лес; для художника – это целый клад. Я писал в имении Морозова этюды в осеннее время.

Приехал и Исаак Ильич. Мы часто ходили гулять вместе, причем Левитан захватывал обычно ружье. Он был страстным охотником. Помню, шли мы однажды с ним по опушке леса. Вдруг он приложился, выстрелил и побежал вперед. Радостный возвратился Исаак Ильич, держа в руках большого русака.

Я провел в имении Морозова и часть зимы, начав писать небольшую картину. Левитан как-то приезжал и зимою. Но он в имении не работал и, по-видимому, отдыхал. Исаак Ильич очень любил ездить верхом на лошади, а ночью выслеживать зайцев.

«Занятный он, – говорил мне про Левитана старый слуга Морозова Иван Тимофеевич, – пуля в пулю попадает, и на большом расстоянии».

Вспоминаю еще один интересный случай, хорошо рисующий исключительно серьезное отношение Левитана к работе.

Однажды за ужином в Обществе любителей художеств мы сидели рядом с Исааком Ильичом напротив Досекина[231]. Левитан искренне поздравил Досекина с приобретением П.М. Третьяковым его картины «Садик в лунную ночь». Каково же было удивление всех, когда Досекин стал хвастаться, что вещь им была написана в один присест. Левитан, может быть, более всех возмутился такой развязностью художника, однако смолчал. Но когда мы с ним возвращались домой бульварами, Исаак Ильич дал волю своему негодованию.

– Это возмутительное нахальство, – возбужденно говорил он мне. – Это не человек искусства, а какой-то сапожник! Никогда, В. И., не пишите своих работ в один присест; не надейтесь, что их купит Третьяков.

Некоторые сведения о Левитане мне передавал В.Е. Шмаровин, организатор художественного общества «Среда». Шмаровин знал Исаака Ильича со времени покупки Третьяковым левитановской вещи «Осенний день. Сокольники». Этюд, с которого Исаак Ильич писал эту картину, находился в собрании Шмаровина. Левитан тогда вообще часто нуждался в деньгах и приносил этюды и небольшие картинки Шмаровину для продажи его знакомым.

Но этюд «В Сокольниках» почему-то был особенно дорог Левитану, и, получив деньги с Третьякова, он пришел к Шмаровину и буквально стал умолять возвратить этот этюд, говоря, что за него он согласен отдать что угодно. Этюд был возвращен Левитану.

«Как я жалею, что не оставил его вещей у себя и так легко передавал их другим, – сказал мне Владимир Егорович. – У меня могла бы быть самая богатая коллекция его работ».

Кроме этюда, подаренного мне Исааком Ильичом, у меня имеется еще этюд Левитана, подаренный мне С.Т. Морозовым. Написан он в его имении и изображает верховье Москвы-реки с песчаным берегом, синей водой и голубым небом. В этюде этом много света и солнца, и он удивительно радостный. Интересно в нем и то, что на полотне, среди мазков кисти, легко можно увидеть контурные линии, сделанные чернилами. Левитан настолько был строг к рисунку и переходу красок, что часто прибегал к чернилам, боясь, что карандаш легко закроется и не удастся верно отделить цвет от цвета.

Обе работы Исаака Ильича я хранил, как самые драгоценные для меня реликвии. Глядя на них, я всегда вспоминаю обаятельный образ большого русского художника и моего учителя. Его слова и до сих пор звучат в моей памяти: «Надо правдиво относиться к природе».

К.Ф. Юон

МАСТЕР РУССКОГО ПЕЙЗАЖА

Я был знаком с Левитаном. Трудно припомнить точно, когда состоялось знакомство, но как будто оно произошло так. В 1897 году, будучи учеником Училища живописи, ваяния и зодчества, я представил лирическую картинку на периодическую выставку, в жюри которой входил Левитан. Периодические выставки организовывались в Москве раз в год в Историческом музее. На картинке были изображены мартовские березы. Писал я их в Лефортове, где прошло мое детство. Особенного значения этой работе я не придавал. Тем большим было мое изумление, когда Аладжалов, известный художник, тоже член жюри, рассказал, что мои березы очень понравились Левитану.

Тогда-то и произошло мое личное знакомство с Левитаном. Не помню точно, о чем мы говорили, встретясь в залах выставки, но помню, что одобрение Левитана окрылило меня. Надо сказать, что в те годы мы, молодежь, боготворили Левитана. Его искусство действовало на нас неотразимо. Автор «Владимирки» для меня лично на всю жизнь так и остался несравненным!

Превосходно помню, как в те годы с нетерпением ожидали каждой новой картины художника и как Левитан ни разу не обманул этих ожиданий. Товарищество передвижных выставок, членом которого был Левитан, показывало свои работы весной. В это время в нашем училище бывали каникулы, и выставка развертывалась в классах.

Помню, на Передвижной стою у левитановской картины и вдруг, еще не оборачиваясь, чувствую сердцем приближение Исаака Ильича. Радостно жму его руку, стараясь подобрать самые дорогие слова, чтобы выразить свое восхищение. Левитан смущается, точно девушка, и тут же начинает хвалить случайный этюд, увиденный им на выставке. Ему хотелось скорее закончить разговор о своих картинах.

Это не было показным, а было лишь проявлением его обычной скромности. Великий труженик, великий мастер, он каждодневно совершенствовался – ему всегда казалось, что можно сделать лучше, он волновался и мучился.

Обаяние картин Левитана было присуще и ему самому. Он всегда был деликатным, мягким, изящным. От него веяло искренностью, честностью. Когда он что-либо говорил, смотря на вас грустными черными глазами, нельзя было не поддаться его очарованию.

С Михаилом Васильевичем Нестеровым мы часто говорили о Левитане. Нестеров очень любил его, их связывала большая личная дружба.

Левитану досталась трудная жизнь. Бедность, жестокая нужда, преследовавшая художника в детстве и юности, гонения царских чиновников и полиции подточили его здоровье, и художник ушел из жизни совсем еще молодым.

Может быть, тяжкая жизнь была причиной того, что в картинах Левитана так много грусти. Но он умел и улыбаться. Вспомним «Март», «Свежий ветер», «Озеро». Сколько здесь радости и счастливого ощущения жизни!

Живопись Левитана подобна звукам эоловой арфы. Она поет о самом сокровенном в человеческом сердце, в русской душе. Только гений мог выразить так совершенно поэзию родного неба и земли. Его творения в ритмике и красках патетичны.

У меня хранится маленький рисунок Левитана. Он выполнен пером, тушью и белилами. На рисунке осень, избушка, поникшая под дождем, последняя осенняя трава. Показано мало, а выражено много. Неподражаемо тонко передано настроение, которое испытываешь в деревне в ненастный осенний день.

Все великое, говорят, просто. И средства, используемые Левитаном, всегда просты. Так мало нот и так много музыки… Великий поэт природы, до конца почувствовавший неизъяснимую прелесть слова «родина», он в картинах своих сумел передать любовь к ней, не приукрашенную ничем, прекрасную в своей непосредственности.

Помнится, некоторые художники, особенно Малявин[232], придерживались того мнения, что после Левитана уже не нужны пейзажисты, так как он исчерпал все типическое в русской природе. Это, конечно, неверно. Но рядом с левитановскими картинами можно невольно сказать такое. <…>

Известные работы Левитана давно занимают место в сердце каждого, кто любит искусство.

Вот «Владимирка». Дорога, верстовой столб – и больше ничего. Опять просто. И опять все ясно: Владимирка, многострадальная, облитая слезами и кровью… Это уже не просто пейзаж, а историческая картина!

Говорю это к тому, что неправильно называть Левитана, как делают некоторые, певцом мотива и лирического уединения. Левитан велик тем, что он умел соединять лирическое с эпическим.

А. К. Саврасов, учеником которого был Левитан, первый обратился к простой, обыденной природе, найдя в ней ту прелесть, рядом с которой меркнет красота эффектных рощ и лунных ночей на море. «Саврасов создал русский пейзаж, и эта его несомненная заслуга никогда не будет забыта в области русского художества», – писал Левитан. Ученику Саврасова Левитану было суждено поднять искусство русского пейзажа на новую и невиданную высоту, выразить всю глубину человеческих чувств к природе своего отечества.

Картины Левитана своей проникновенностью, неподдельностью выраженного в них чувства, умением раскрывать и читать книгу природы и, наконец, патриотичностью останутся для нас примером.

Нельзя забывать и великолепного мастерства Левитана. Превосходный рисовальщик и тонкий колорист, он был виртуозом своего дела. Его композиции всегда глубоко продуманы, их действие ново и разительно.

Я не был учеником Левитана, но, занимаясь в Училище в мастерской В.А. Серова, я частенько заглядывал в пейзажный класс, где профессорствовал Исаак Ильич. Стоило Левитану явиться в класс, как воцарялась благоговейная тишина, нарушаемая шуршанием кистей и тихим, чуть картавым левитановским говором.

В.К. Бялыницкий-Бируля

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ И.И. ЛЕВИТАНЕ

С глубоким благоговением и любовью мы чтим память вдохновенного поэта русского пейзажа Исаака Ильича Левитана.

Кто хотя бы раз видел Левитана, тот никогда не забудет этого обаятельного человека; его красивые черные, бархатные, глубокие, грустно-задумчивые глаза, красивую речь, мягкие движения: это все удивительно гармонировало с его существом. Трудными были детство, юность и молодые годы Левитана. Приходилось изыскивать те или иные способы, чтобы заработать на самое скромное существование.

Левитан много работал над этюдами пейзажей, и с них начал писать картины. Л.З. Берчанский, муж родной сестры Левитана, имея обширное знакомство с торговым и коммерческим миром Москвы, начал показывать работы молодого Исаака Ильича. Этот круг знакомства все более и более расширялся, и Берчанский в один из дней попал с работами Левитана к некоему фабриканту Ушкову, жившему в своем особняке на Сретенском бульваре. Вот что рассказал мне Берчанский.

«В один из холодных зимних дней я с Исааком Ильичом, осмотрев написанные им пейзажи, решил показать их Ушковым. Решившись на это, как на единственный выход из нашего трудного положения, мы, не долго рассуждая, сняли скатерть с единственного стоящего у него стола и, завернув в нее три написанные им пейзажа, пошли вместе с Исааком Ильичом на Сретенский бульвар в особняк к Ушковым. Сев на скамейку бульвара, Исаак Ильич, весь дрожа от холода (он был в летнем пальто, зимнего у него не было), сказал мне: «Лев Захарович, ты иди один, а я посижу здесь и подожду, когда ты вернешься, как говорится, на щите иль со щитом». Пока Берчанский подходил к подъезду богатого дома Ушковых, Левитан уселся на скамейку лицом к дому и видел, как он скрылся в подъезде с ношей в белой скатерти. Бесконечно долгим показалось Левитану время до возвращения Берчанского. И когда наконец открылась дверь особняка и Левитан увидел Льва Захаровича, быстро идущего по направлению к бульвару без картин, счастью Левитана не было границ. Берчанский, задыхаясь от волнения, говорил об удаче. Все три картины были куплены Ушковым. «Окрыленные радостью, мы с Исааком Ильичом не шли, а бежали, чтобы сообщить нашу радость всей семье», – рассказывал Берчанский.

Так было до тех пор, пока судьба не послала того успеха, который выпал на долю Левитана на выставках передвижников. Помню, когда устраивались выставки передвижников, мы, ученики Московского училища живописи, с большим нетерпением ждали, что нового покажет Левитан, и наше нетерпение вознаграждалось впечатлениями и восторгами, когда мы видели его новые произведения.

Я и мой товарищ по школе С.Ю. Жуковский вместе учились и участвовали на всех ученических выставках, а впоследствии и на конкурсах Московского художественного общества. Однажды на нашей ученической выставке к нам подошел Левитан. Он был особенно ласков и внимателен к нашим работам. Я часто вспоминаю сказанные им тогда слова. «Тон должен быть, тон, а не краска. Вот так, продолжайте в этом духе». С тех пор мы стали знакомы. Помню, на Передвижной выставке он обратился к нам с вопросом: «Что вам здесь нравится?» Мы с Жуковским восторженно отозвались о его работах. «Ну, что мы будем говорить о моих вещах, по-настоящему над ними еще надо было бы поработать, а вот эти, что вы о них скажете?» – и он указал на работы Дубовского, Киселева, Волкова и Беггрова[233]. Среди этих работ – пейзажи Черноморского побережья с дачами и садами. Жуковский закусил губу (это было его привычкой, когда он сердился или был чем-нибудь недоволен). Я же сказал, что мне пейзажи не нравятся. «Да, вы знаете, – сказал Левитан, – вот у Дубовского море написано неплохо, но сады и остальное – это какое-то дамское рукоделье». А о Волкове он сказал так: «Кричит, краска кричит. Тон может звучать, но не краска, в природе нет краски, а есть тон».

Помню, однажды он говорил мне и Жуковскому: «Мы еще не вполне владеем умением связывать, обобщать в пейзаже землю, воду и небо; все отдельно, а вместе, в целом, это не звучит. Ведь самое главное и самое трудное это постичь в пейзаже верное отношение земли, неба и воды». Над этим особенно много и упорно работал Левитан. И действительно, его труды не пропали даром.

Особенно большая заслуга Левитана в том, что он, бывая за границей, не поддался влиянию ни одного из современных тогда, весьма разнообразных и модных течений в европейском искусстве. Все эти влияния Запада не отразились на его творчестве; он до конца своей жизни сохранил свое лицо художника, свою сущность и навсегда остался верным своей родине. Через всю свою жизнь он пронес в своем сердце любовь к русскому пейзажу, к его родным красотам.

Трогательна была любовь и внимание Левитана к нам, молодым художникам. Он горел энтузиазмом вдохновить нас и помочь.

Считаю важным упомянуть, как я и Жуковский работали, готовясь к конкурсу, и как Левитан серьезно и вдумчиво относился к нашей работе. Никогда не забуду переживаний и волнений, охвативших меня, когда Левитан пришел ко мне в мастерскую. Я поставил перед ним свой пейзаж, над которым работал для конкурса, и этюды к нему. Как сейчас помню, Исаак Ильич повесил свою шапку на трость и молча сел. Меня охватило нетерпение узнать его мнение. Моему волнению не было границ. Наконец раздался долгожданный голос Левитана: «А где ваш слух? Вот в этюдах именно то, что я привык всегда у вас видеть, – слух. А на картине он у вас пропал. Нет, нужно отложить до следующего года и серьезно над этим поработать».

И судьба моей картины была решена. Жуковский же с успехом участвовал в конкурсе, и его картина была куплена П.М. Третьяковым. На следующий год, следуя совету Левитана, и я участвовал в конкурсе и получил первую премию имени Боткина, после чего я и Жуковский были приняты членами выставки передвижников.

Левитан часто говорил мне и Жуковскому: «Никогда не гонитесь за большими размерами этюдов; в большом этюде больше вранья, а в маленьком совсем мало, и если вы по-настоящему, серьезно почувствуете, что вы видели, когда писали этюд, то и на картине отобразится правильное и полное впечатление виденного»[234]. И действительно, этюд «Владимирки» им сделан очень маленьких размеров, что ни в коем случае не помешало ему создать, перейдя на больший размер, подлинный шедевр.

Серьезно и вдумчиво относился Левитан к самому себе и к своим работам. Я и Жуковский мечтали побывать в мастерской Левитана. И вот однажды такой случай представился. Мы были на Чистых прудах, когда неожиданно столкнулись с идущим нам навстречу Левитаном. Жуковский обратился с просьбой разрешить нам побывать и посмотреть его работы непосредственно в его мастерской. Мы не сомневались в том, что он уже много написал нового и прекрасного к готовящейся Передвижной выставке. Это было время, когда я и Жуковский мечтали участвовать на выставке. Жуковский, который был посмелее меня, обратился к Левитану со словами: «Исаак Ильич, помогите нам набраться бодрости и “левитановского духа” для участия на выставке, побалуйте нас вашими работами».

Через полчаса мы подошли к Трехсвятительскому переулку, где в доме Морозовых находилась мастерская и квартира Левитана. Помню, как мы сидели, пораженные зрелищем его прекрасных работ. Но вдруг Левитан подошел к одному из пейзажей и начал жестоко тереть стеклянной бумагой[235] небо. Мы были удивлены. Жуковский толкнул меня плечом. Левитан, заметив наше недоумение и продолжая неистово тереть пейзаж, заговорил: «Видите ли, нужно иногда забывать о написанном, чтобы после еще раз посмотреть по-новому. И сразу станет видно, как много еще не сделано, как упорно и много еще надо работать над картиной. Я сейчас снимаю лишнее, именно то, что заставляет кричать картину».

Велико было обаяние Левитана и как человека, выделявшегося и своей внешностью из обычной среды. Он пользовался невероятным успехом и почитанием, особенно у женщин, и, конечно, знал об этом. Никогда не забуду его фразу, когда я и Жуковский однажды выходили вместе с Левитаном из выставочного зала. Он остановился перед зеркалом в вестибюле, на нем была котиковая шапка и темное со скунсовым мехом пальто, в руке он держал легкую и красивую трость с золотым набалдашником. Все это к нему очень шло, и мы невольно залюбовались им. «А не правда ли, – сказал Левитан, – я очень похож на богатого перса, торгующего бирюзой?»

Это был обаятельный человек с очень тонкой и нежной, почти болезненно-нервной душой. А сколько раз приходилось ему переживать неприятности и огорчения, причинявшиеся ему завистливыми художниками. Нельзя забыть факта, как я однажды, войдя в рабочую мастерскую Грабье, узнал от его очень расстроенной жены, вышедшей мне навстречу, о неприятности, так возмутившей Левитана. Оказывается, только что перед нашим приходом были у них Левитан и Константин Коровин (сверстник Исаака Ильича). И даже его, Коровина, известного уже в то время художника, задела необыкновенная слава Левитана, и он обвинял Исаака Ильича в том, что он будто бы использовал его этюды в своих работах. Стоит ли говорить о том, сколько страданий причинило Левитану это незаслуженное обвинение.

То же самое было и со стороны Аладжалова, который претендовал на первенство мотива картины Левитана «Вечерний звон»[236]. Кстати, Аладжалов за свою работу по тому же мотиву получил медаль, а Левитан ничего. Только впоследствии «Вечерний звон» Левитана, как и все его работы, получил огромную известность.

Вспоминаю, как огорчили его во время устройства выставки в Петербурге. Его изумительные работы в выставочном зале барона Штиглица почему-то всегда развешивались высоко на хорах. И только более крупные по размерам вещи удостаивались места в центральном зале. Поэтому Левитан всегда говорил:

– Среди художников на выставке мне отвели какое-то обособленное место; приеду, ищу, ищу, ищу свои работы, а они опять там наверху. А так хотелось бы посмотреть их поближе. Да, нужно всегда самому ездить на устройства выставки, но для этого нужно иметь здоровье и средства, именно то, чего у меня как раз и нет.

Честь и заслуга Левитана в том, что он за свою короткую жизнь, особенно за последние 8–10 лет, годы особенно тяжелого состояния его здоровья, создал незабываемые по красоте, мастерству, настроению наиболее поэтические свои творения. К ним относятся: «Март», «В бору», «На реке Сиеже», «У омута», Над вечным покоем» и многие другие замечательные пейзажи, занимающие почетное место в нашей отечественной живописи.

Свои последние произведения Левитан создавал в те годы, когда он подолгу жил в Островне, Горках, Гарусове (бывш. Тверской губернии, ныне Калининской области, ст. Удомля), в поэтически-живописных местах, расположенных по берегам озер. Красота этих мест с необыкновенной правдивостью отразилась на полотнах Левитана, которая, как последний аккорд его жизни, его творчества, до сих пор звучит с той же силой, оставляя навсегда неизгладимое впечатление. Особенно хотелось бы остановиться на этом периоде жизни Левитана, полном его личных, необыкновенных переживаний. Для того чтобы полнее и красочнее обрисовать Левитана в эти годы и людей, с которыми он тогда жил и встречался, необходимо посвятить художнику отдельную книгу, назвав ее «Последние цветы Левитана», которую я уже начал писать[237].

Слишком рано смерть унесла этого прекрасного певца русской природы. Но все же, несмотря на непродолжительную работу Левитана в Московском училище живописи, где он вел класс пейзажа, им воспитаны замечательные ученики, впоследствии ставшие известными, талантливые и прекрасные художники – Сапунов и Петровичев. Левитан сыграл большую роль в творчестве многих поколений художников. Влияние его, как художника, очень велико. Он научил многих понимать и чувствовать природу, как и сам любил ее со всей силой художника-певца.

С болью в сердце вспоминаю день похорон Левитана. Был теплый, почти жаркий июльский день. Много народу собралось в Трехсвятительском переулке у дома, где жил Левитан. Из-за границы на похороны приехал Серов. Юон, Переплетчиков, Эттингер[238], я и многие другие пришли сюда отдать свой последний долг замечательному певцу русской природы. В Москве в это время было множество флоксов, любимых цветов Левитана. Зная, как любил при жизни Исаак Ильич эти пышные цветы, я принес букет махровых бледнорозовых флоксов и положил возле гроба Левитана. С большой скорбью мы провожали Левитана на Дорогомиловское кладбище, где простились и навсегда расстались со столь дорогим и близким нам чудесным художником.

Б.Н. Липкин[239]

ИЗ МОИХ ВОСПОМИНАНИЙ О ЛЕВИТАНЕ

Влияние Левитана на нас, учеников Училища живописи, ваяния и зодчества, было очень велико. Это обусловливалось не только его авторитетом как художника, но и тем, что Левитан был разносторонне образованный человек. Он особенно интересовался Герценом, Белинским, Чернышевским. При его блестящей памяти и недюжинном даровании беседы с ним всегда были интересны и увлекательны. Для меня, как и для многих моих товарищей, Левитан был не только преподавателем пейзажа. Я знал еще только одного художника, который умел так увлекать молодежь, это друг Льва Толстого Николай Николаевич Ге.

Мы были привязаны к Левитану, как к родному. Я, например, бывал у Левитана довольно часто с 1898 по 1900 год. Почти все наши беседы я записывал в дневники, особенно те, которые касались искусства. Факты, приводимые здесь, взяты из моих дневников.

В январе 1896 года на ученической выставке я продал впервые свою работу «Крымская терраса» художнику И.И. Левитану. С. Жуковский из натурного класса встретил меня словами: «Поздравляю, у тебя Левитан этюд купил!» Не поверил, думал – шутит. Оказалось, правда. Под этюдом беленький ярлычок и подпись: «Приобретено художником Левитаном». Через два года я увидел моего первого покупателя на традиционном обеде в память основания Училища живописи. Держался он очень корректно и казался каким-то аристократом благодаря своей наружности. Побыл он недолго, мало пил, сказал коротенькую речь, сослался на нездоровье и уехал.

Однажды осенью 1898 года, когда начались занятия в Училище, я писал этюд девочки, ко мне подошел Л.О. Пастернак: «Знаете, Липкин, у вас способности к колориту, вам надо бы поступить в мастерскую пейзажа, которая у нас открывается на днях. Руководить мастерской приглашен Левитан». Мы с Демьяновым[240] записались. Записался и еще кое-кто: Сапунов, Беклемишев[241], Манганари[242].

Так я сделался пейзажистом. Левитан помог мне найти самого себя. Об умении Левитана как педагога разгадать в ученике его подлинное лицо рассказывает и П.И. Петровичев в своих воспоминаниях. Из «лилового человека» Левитан сделал его колористом и прекрасным мастером русского пейзажа. Влияние Левитана-педагога сказалось и на других его учениках, несмотря на то, что многие из них не стали пейзажистами и работали в других областях искусства.

С.С. Голоушев (С. Глаголь) в монографии о Левитане называет его главой школы московских пейзажистов. Действительно, многие из художников конца XIX – начала XX века признают влияние на них Левитана. В. Соколов считает себя учеником Левитана, С. Жуковский, Бялыницкий-Бируля тоже не отказываются признавать его влияние на их творчество, а Крымов[243] пишет, что только Левитан научил его писать «отношениями». У Бенуа есть откровенное признание, что Левитан открыл для него прелесть скромной русской природы…

Левитан умер тридцати девяти лет. Ранняя смерть прервала его жизнь в расцвете творческих сил. Хотя наследие Левитана велико, но для нас, знавших его близко, работавших под его руководством, Левитан как художник был больше и глубже своих картин, из которых, кстати сказать, он ценил очень немногие…

Левитан умел к каждому из нас подойти творчески, как художник; под его корректурой этюд, картина оживали, каждый раз по-новому, как оживали на выставках в его собственных картинах уголки родной природы, до него никем не замеченные, не открытые. На натуре Левитан не признавал никаких условных приемов, никакой шаблонной «техники», учил тому, что надо везде и всегда открывать, изобретать, – только вновь найденное он ценил. Высшей его похвалой было: «Это так, это ново». Сам он поправлял очень редко и всегда слегка, одним намеком, и только тогда, когда ученик не понимал его словесных указаний.

Открытие в Училище пейзажной мастерской не было новостью. В годы ученья Левитана, Коровиных, Светославского в 60–70-х годах такой мастерской при училище руководил Саврасов, а потом Поленов. Открытие вновь пейзажной мастерской в Училище было вызвано блестящим успехом куинджиевской мастерской пейзажа при Академии[244]. Вначале предполагалось пригласить В.Д. Поленова, но он категорически отказался и предложил вместо себя Левитана. И вот осенью 1898 года во дворе Училища появились большие горшки с папоротниками, елки, небольшие деревья с желтыми осенними листьями, зеленый мох, дерн. Ученики, идущие на занятия, останавливались в недоумении, спрашивали, в чем дело. Оказывается, для мастерской пейзажа. Из окна «курилки» любопытные наблюдали, как высокий человек, опираясь на палку, распоряжался во дворе. На нем было черное осеннее пальто и фетровая шляпа. Это – Левитан. Вышел директор, князь Львов[245], все куда-то унесли, двор опустел. В «курилке» начался спор. Нужно ли учиться пейзажу? Кто-то, Половинкин[246] или Кузнецов[247], предполагает, что из мастерской выйдут маленькие Левитаны. Ему возражают: «И сам Левитан – ученик Саврасова и Поленова, но не очень на них похож». Были и такие, которые довольно пренебрежительно отзывались о Левитане: «Ну что такое Левитан? Вот если бы Шишкин или К. Коровин». Каждый остался при своем, и мы, будущие левитановцы, стали с нетерпением ждать открытия мастерской. Выяснилось, что кроме нас с Демьяновым записались еще Сапунов, Петровичев, Сизов[248], Краснов[249], Вальтер[250], Беклемишев, Дмитриев[251], Манганари, Горелов[252], из девушек – Келлер[253], Буринокая[254], Брускетти[255] и еще несколько человек. Некоторые из записавшихся не стали посещать мастерскую: дискуссия, очевидно, породила в них сомнение, и они побоялись потерять «свое лицо». А между тем никто из левитановцев не копировал учителя. Самый метод его преподавания исключал эту возможность.

Когда открылась наша пейзажная [мастерская], я был несколько разочарован: что-то странное, не поймешь, как и что писать. В мастерской действительно было нечто необычное… Почти половина большой квадратной комнаты была превращена в уголок природы или очень натурально сделанную из настоящих деревьев, мха, елок и папоротника декорацию: под одним кустом папоротника лежал полускрытый во мху лошадиный череп. Как мне казалось, ничего живописного не было, никакой композиции: очень уж просто, совсем, как это бывает в природе, в любом лесу можно встретить нечто подобное и равнодушно пройти мимо. Даже свет от окна падал так, как будто бы это не комната, а лесная поляна. Репин, который случайно проездом зашел в Училище, удивился, что можно такую штуку устроить в мастерской. А Левитан ходит, молчит и улыбается лукаво одними глазами. «А ну-ка, ребята!» На другой день приношу холст, начинаю выбирать место. И вот как-то на этот раз показалось мне менее странно. Глаз начал находить какие-то живописные возможности, что-то компоновалось, оформлялось. Начал писать. Левитан тотчас же подсел ко мне. «Правильно, может быть, вот здесь немного сдвинуть, а тут это место слегка усилить, центральное пятно всегда должно подчинять себе все остальное. Так и продолжайте», – и отошел к соседу, видимо, довольный, что его поняли.

Левитан учил не компоновать природу, не прочувствовав ее. «Ищите общее, – говорил он, – живопись не протокол, а объяснение природы живописными средствами. Не увлекайтесь мелочами и деталями, ищите общий тон. Не так зелено, еще спокойнее, ну вот, теперь попало». Советы простые, ясные, но меткие, «в упор». Смотрю – и лица товарищей становятся все серьезнее, глаза внимательнее; как в оркестре при взмахе дирижерской палочки, никто не остается без указаний. Левитан подходит к Петровичеву: «Почему вы пишете в каких-то лиловых тонах?» Петровичев, немного конфузясь, сознается, что подсмотрел эти тона у кого-то из импрессионистов на французской выставке[256]. «Ну зачем это? Что вы, француз, что ли? Пишите по-русски, как видите. Зачем подражать чужому, ищите свое». «А вам, должно быть, попал в глаза Коровин? – говорит Левитан Сапунову. – Он художник хороший, но лучше его не повторять, а писать по-своему. Все равно потом нужно будет от чужих приемов отвыкать». Так Левитан старался отмести все чужое, наносное и помогал ученикам выявлять самих себя. Особенно не любил Левитан ловкачества, дешевой подделки под мастерство…

Я слышал от самого Левитана, как он выдерживал свои картины, и видел эти «дозревающие», по его выражению, вещи. «Вспомните, – говорил Левитан, – как работал Александр Иванов над своим “Христом”, как он, чтобы написать его, “попутно” открыл тайну пленэра раньше французов».

Были пейзажисты, писавшие с фотографий, даже в Академии в пейзажной мастерской. Левитан, подобно Куинджи, отрицал такое изучение природы. Отрицая копирование, Левитан не терпел «сырых» вещей, и только быстрые этюды, фиксирующие переходящие моменты природы, признавались им даже тогда, когда в них было мало формы и рисунка; в них он требовал остроты и свежести восприятия и той неуловимой непосредственности, которая обычно неповторима. Мы, его ученики, вынесли из его мастерской это серьезное отношение к искусству.

В противоположность подражателям Левитана среди его современников никто из левитановцев не копировал рабски его манеру. Наоборот, следуя его заветам, все птенцы Левитана, слетев с отеческого гнезда, завели свои собственные гнезда, что делает честь педагогическому такту Левитана. Но когда мы встречались и говорили об искусстве, у нас всегда находился общий язык, так как все мы принадлежали к школе Левитана.

В мастерской Левитана после «леса» мы писали цветы, наша мастерская превращалась не то в оранжерею, не то в цветочный магазин. Каждая новая постановка была неожиданной: то это были папоротники, то серебристые листья бегонии, то роскошные азалии, белые с розовым, от которых не хотелось отвести глаз так они были прекрасны. Левитан ставил цветы обычно совсем просто, прямо в горшках, как они стоят в оранжереях и магазинах; обилие их и простота придавали постановке особую, ненадуманную, живую прелесть. И опять полная свобода задания. После специально картинно поставленных натурщиков в классах эта свобода нами особенно чувствовалась и ценилась.

На яркой окраске цветов, иногда более яркой, чем чистая краска, мы учились превращать сырую краску в живописный образ цветка. Левитан часто спрашивал: «А из чего сделаны ваши цветы, что это: бумага, тряпки? Нет, вы почувствуйте, что они живые, что налиты соком и тянутся к свету; надо, чтобы от них пахло не краской, а цветами».

Выписывать чересчур подробно Левитан не позволял, это лишает работу живописности. Но он требовал выявлять расстояние между цветами и их отношение к свету, а так как они стояли прямо на полу, то можно было писать и фронтально, и с боковым светом, и против света. Многообразие задач развивало наш вкус. Цветы жили, отцветали, зацветали вновь – это давало новые комбинации для композиции этюда. Нужно было, заканчивая постепенно, обобщать сразу целые куски, не возвращаясь много раз к одному месту. Это приучало к внимательному и четкому письму и наблюдению. Помню, позднее в мастерской Репина я начал писать этюд женского торса, внимательно продумывая каждый удар кисти, каждое пятно, так сказать, применяя левитановский метод к писанию тела. Академисты мною заинтересовались, и Илья Ефимович сразу одобрил мой прием.

Так постепенно отучались мы от бестолковой мазни и погони за внешним, невыразительным мазком, отучались от «приблизительной» живописи. К нам в мастерскую пришел однажды некто Беляшин[257], большой, басистый, с огромным кадыком и огромным самомнением. Неплохой рисовальщик и вообще человек не бесталанный. Он начал писать цветы какой-то вычурной и хлесткой манерой со всякими выкрутасами. Кое-кому его работа понравилась. Пришел Левитан, подсел к новоиспеченному виртуозу, некоторое время смотрел молча на его работу и вдруг, вообще такой мягкий и сдержанный, раскричался: «Это черт знает, что такое. Что вы делаете? Разве это цветы? Это какая-то мазня, а не живая натура. Нет уж, батенька, – продолжал он немного успокоившись, – потрудитесь не мудрить и не гениальничать раньше времени».

Когда мы освоили его систему работы, Левитан стал посылать к нам других учеников Училища, обращающихся к нему за советом.

Однажды я писал, как обычно, свои азалии и вдруг чувствую, что за спиной кто-то стоит. Оглядываюсь – Елкин[258]. Я немного знал этого любителя Шишкина и удивился, зачем он попал к нам в мастерскую. Уставился на мой этюд, пожимает плечами. «В чем дело?» – спрашиваю. «Да вот, – говорит, – показывал я свои этюды Левитану, он дал мне несколько указаний, а потом и сказал: “Да вы лучше всего подите посмотрите, как работает у меня в пейзажной Липкин”. Вот я смотрю и ничего не понимаю, что-то уж очень просто, никакой техники». – «А вы чего бы хотели?» – спрашиваю. – «Да так, думал что-нибудь особенное». – «Пишу, как вижу, не мудрствуя лукаво», – отвечаю я. Елкин ушел, очевидно, недовольный. Азалии я писал на обратной стороне старого этюда, получилось довольно любопытно, и Левитану очень понравилось. К сожалению, этюд очень почернел.

Заметив, что я нуждаюсь, Левитан достал мне заказ: написать этюд цветов в оранжерее Морозовой, и, кроме того, один поклонник Левитана заказал мне этюд мальчугана-натурщика. Часто оказывая помощь нуждающимся ученикам, Левитан старался делать это в необидной форме. Так, при организации первых постановок Художественного театра он устроил Сапунова и меня в помощники к Симову. Только раз видел я, как, узнав, что Петровичев пишет малярными красками, Левитан прямо дал ему денег на покупку красок у Афанасия. Испытанная им самим бедность научила Левитана понимать, как тяжело бывает принимать помощь, и он старался помочь необидно и осторожно.

В один из ясных апрельских дней мы всей мастерской выехали в первый раз с Левитаном на природу, в Сокольники. В моих записках этого времени сказано: «День сегодня был полусолнечный, но теплый и ясный, совсем весенний. Пообедав у «Моисеича», долго сидел на Сретенском бульваре – не хотелось домой. В пейзажную пришел с опозданием. Исаак Ильич уже был там, по-весеннему веселый, что-то рассказывал, смеялся. «Вижу, господа, что вам сегодня не работается. Саврасов, бывало, в такие дни гнал нас за город на этюды. А что, в самом деле, не поехать ли нам куда-нибудь за город, ну хоть в Сокольники, что ли?» Мы с радостью согласились.

Кое-кто взял с собой краски, но писать не пришлось Глаза у нас на природу разбежались, да и времени было мало. Левитан не настаивал, он понимал наше настроение. Кто-то из девушек спросил: «А где та аллея, которую вы писали когда-то?». Левитан махнул куда-то в сторону и обещал показать в следующий раз. По дороге много рассказывал о Саврасове, своем первом учителе, о том, как Саврасов много раз писал своих «Грачей», пока ему не удалось написать тех, что висят в Третьяковской галлерее. «Саврасов, – сказал он, – научил меня долго и упорно работать над картиной. Благодаря ему я понял, что творчество – труд тяжелый и не всегда благодарный. Когда добиваешься, часто нечего есть, а когда добился, смотришь – и есть что есть, а уже зубов нету».

Через некоторое время сняли дачу в Кускове у одной из учениц училища – Евдокии Николаевны Голицынской [1878–?]; многие уже туда перебрались. Пребывание в большой светлой даче со стенами из некрашеных сосновых досок, пахнущих лесом, освежило нас после темных аудиторий училища и комнатушек, где мы ютились зимой по двое, а то и по трое. Конечно, природа, окружавшая нас на этой первой нашей даче, была довольно убогая, кругом дачи да заборы… Далеко мы не ходили, берегли силы и время нашего учителя. Он советовал нам не писать больших этюдов вначале, но прорабатывать их основательно. Жили скудно, спали на стульях, а то и вовсе на полу, подстелив свои легкие пальтишки. Наши девушки организовали нам неприхотливое, но довольно сытное питание. Чаще всего это была крутая гречневая каша; кое-кто покупал по соседству молоко к каше и чаю. Хлеб брали в ближайшей «мелочной» лавке, обычно черный, заварной – посытнее, или ситный. Левитан обычно привозил из Москвы пакет с булками и колбасой. Нашу скромную трапезу частенько разделял и он сам.

Однажды Левитан дольше обыкновенного задержался у нас на даче. Был очень теплый и ясный вечер. «А знаете, сегодня должна быть тяга, – сказал он. – Вы бывали когда-нибудь на тяге? Идемте, я покажу вам, что такое тяга». И Левитан побежал куда-то, несмотря на свое больное сердце, так быстро, что мы едва за ним поспевали. Пришли на какую-то опушку леса около небольшого болота. Встали в тени под деревьями. Понемногу начало темнеть. В болотце таинственно пыхтело и булькало. Никакой тяги, конечно, не было. Какая уж тяга тут, в Кускове, в нескольких шагах от дач, хотя дачников еще не было. Новое ощущение свежести охватило нас, горожан, точно мы выпили по стакану березового сока или выкупались в студеной воде лесного родника в жаркий день.

Провожая как-то Левитана в Кусково на поезд, я долго беседовал с ним. Я признался ему, что мечтаю о монументальной живописи, о фресках. Левитан задумался, помолчав сказал: «Конечно, стенная живопись это не то, что пачкать холсты. Но, увы, где стены? Что писать? Как писать? У нас нет еще спроса на стенопись, живем не в Ренессансе. Может, когда-нибудь и будет, может быть, вы и доживете, я не доживу. Есть, конечно, церкви, но нужно быть религиозным, как Нестеров, Васнецов. Нужно, вероятно, еще уметь угождать попам и их вкусам, как это умели делать итальянцы. Видел я современную стенопись в Париже: Пювис де Шаванн – это же такая мерзость. Мой совет держитесь пейзажа, вернее, а то придется расписывать купеческие особняки под барокко, Ренессанс, считаться с их вкусом, с архитектурным ансамблем и мало ли еще с чем. Прощай тогда творчество, природа, свое искусство без подражаний. Разве только, если гонитесь за деньгами, то это другое дело. Конечно, живописью в России дома не наживешь, придется, может быть, и поголодать. У нас на Руси живописью вилл не наживают». Я успокоил Левитана: не в деньгах дело. Вдруг он спросил:

– А что вам нравится в Третьяковке?

Я сказал: «Крестьянский дворик» Серова. Он одобрительно кивнул головой. Я продолжал: Ваша «Золотая осень».

– Ну вот, это же так грубо, – воскликнул Левитан, как-то сморщился и даже остановился.

– А что же вы сами цените из своих работ? – спросил я.

– Да не многое. Вот «Тихую обитель» до сих пор люблю.

Весна шла к концу. Зелень понемногу становилась яркой и ядовитой, мы еще не умели такую писать. Ребята начали разъезжаться. У меня записано последнее свидание с Левитаном в эту весну: «Сегодня заходил к Исааку Ильичу в Трехсвятительский; застал его около входа в мастерскую, на приступочке. В мастерскую подниматься Левитан не захотел; ему, очевидно, нездоровилось. На дворе резвились ребятишки. Исаак Ильич смотрел на них, как мне казалось, с какой-то грустью. Я сказал: «Вот, Исаак Ильич, женились вы, была бы у вас заботливая хозяйка, маленькие левитанчики». Левитан усмехнулся: «Женщина вносит в жизнь свой женский ритм, а это не так просто. Уж лучше так, одному, не правда ли? Что касается ребят, – добавил он, немного помолчав, – то вот издали эти детишки хороши, но когда они кричат и пищат под самым ухом днем и ночью, у меня голова пухнет». Потом он сказал: «Устал, поехать нужно отдохнуть куда-нибудь в деревню».

Поздней осенью 1899 года мы выехали в Ново-Гиреево на новую снятую для мастерской дачу. Владельцев дачи не было. Мы вполне хозяева. Около дачи прекрасный цветник, он уже отцвел. Липовая аллея, листья почти облетели, и иногда утром кое-где у заборов да на крышах домов лежит снег, не тая до полудня. Работать еще можно. Спешу написать аллею старых лип, пока кое-где еще висят желтые листья. В дни, когда уже очень холодно и сыро, пишу из окна деревья с ярким зеленым мхом на стволах. Подходит Левитан: «Что вы делаете? Зачем выписывать подробности, вырисовывать веточки, дайте общее впечатление этого кружева веток, смажьте это как-нибудь, а для мха возьмите индийскую желтую с зеленой, нужно, чтобы он выделялся. Это главное пятно, траву пишите легче, главное мох». Делаю по совету Левитана, получается то, что надо.

Здесь, в Ново-Гирееве, Левитан не только приглядывался к тому, как мы подходим к природе, а давал советы по поводу передачи общего колорита, он учил нас проникать в дух природы, объяснять ее, превращать сырой материал в картину. И мы стали его глубже понимать – не то сами выросли, не то Левитан нашел более четкий и ясный язык педагога и углубил свои требования. Да вообще и сам он стал немного другой – более близкий, сжился с нами, шутит, строит всякие планы: «А что, господа, вдруг мы с вами прославимся, как барбизонцы. Я скоплю денег в Лионском кредите, выкуплю свою мастерскую, и, когда стану совсем старой калошей или умру, вы устроите в ней дом пейзажа». В связи с хлопотами по восстановлению мастерской Левитана мы с Петровичевым часто вспоминали эти слова.

Левитан очень требовательно относился к себе, к своим работам. Он никогда не был уверен, донес ли он до зрителя «сокровенную тайну» природы, умел ли выразить те «большие ощущения», которые он испытывал на природе. Чтобы быть понятнее, он старался быть проще: мотивы последних вещей показывают, что Левитан как будто совсем перестал искать в картине внешнее, «картинное» содержание, углубляя и уточняя ее внутреннюю сущность. Но напрасно многие думают, что это только увеличенные этюды. По утверждению Левитана, ни одна его картина не списана целиком с натуры. «Природу украшать не надо, – говорил он, – но надо почувствовать ее суть и освободить от случайностей». В подтверждение своих слов он цитировал Гончарова: «Из непосредственного снимка с нее (природы) выйдет жалкая, бессильная копия. Она позволяет приблизиться к себе только путем творческой фантазии. Иначе было бы слишком просто быть художником».

По поводу сомнений Левитана в доходчивости своих картин вспоминаю один случай. Он показывал нам свои картины и, между прочим, известные «Стога»[259] и при этом страшно волновался – ему казалось, что и свет не тот, и мешают какие-то рефлексы из окна. Потом неожиданно выхватил из кармана перочинный ножик и собирался что-то подчистить, потом, точно спохватившись, спрятал нож. На него было больно смотреть, мы насилу его успокоили. Как раз «Стога» нам особенно понравились. «Окончить картину иногда очень трудно, – говорил Левитан. – Иногда боишься испортить одним мазком. Вот и стоят они, “дозревают”, повернутые к стене. Нужно работать быстро, но не спешить заканчивать. Чтобы закончить, иногда нужно два-три мазка, а вот каких, не сразу решишь».

«Надо изощрять свою память, как можно больше наблюдать и зарисовывать карандашом и красками», – говорил Левитан и советовал иметь с собой всегда ящичек-«тиликалку» и несколько кусочков холста или картона: «Полезно с натуры сделать два-три мазка, а остальное доделать дома», – советовал он.

«Запоминать надо не отдельные предметы, а стараться схватить общее, то, в чем сказалась жизнь, гармония цветов. Работа по памяти приучает выделять те подробности, без которых теряется выразительность, а она является главным в искусстве. Если не удалось, наблюдайте еще раз, пока не добьетесь. Будьте настойчивы, как, например, Серов, не бойтесь «пота».

Серова Левитан очень ценил и как художника, и как критика и часто приводил его к нам в мастерскую «освежить атмосферу» его «глазом».

Как-то я записал еще одну интересную беседу. Началось с того, что Сапунов спросил: «Правда ли, Исаак Ильич, что вы пишете свои картины всегда с этюдов?» – «Нет, – ответил Левитан, – пользуюсь ими, конечно, как материалом, но чаще пишу по памяти. Бывает и так: увидишь во сне готовую картину и пробуешь, не всегда удачно, воспроизвести ее наяву. Иной раз при слушании музыки или стихотворения возникает сперва неясный образ, чертишь его много раз, пока не определится. Преследует тебя, как навязчивая идея, ну и, конечно, напишешь».

Как оказалось, Левитан любил слушать музыку во время работы над картиной. Когда писал «Над вечным покоем», ему играли «Лунную сонату» Бетховена, «Последние дни осени» написаны под звуки осенних песен Чайковского. Наконец, Левитан спросил, знаем ли мы стихи Никитина. Оказалось, что никто почти не читал этого поэта. «Да, кое-что помним по хрестоматии». – «Нет, нет, его стихи о природе… это такой тонкий поэт». Мы попросили прочесть что-нибудь. Он прочел стихотворение «Утро» Никитина[260]. Читал Левитан очень хорошо и очень просто. Читал он еще Тютчева, Некрасова. Любил Левитан слушать народные сказки и легенды, даже воспользовался некоторыми из них как темой для своих картин, например, для картины «Омут». Любил он народные обряды, особенно связанные с природой, всякие «водосвятия», «завивания березок» и другие. Любя русскую природу и советуя нам писать по-русски, Левитан ценил все хорошее и здоровое в искусстве иностранцев: любил Коро, хорошо знал барбизонцев и других художников. Левитан любил выражать свои взгляды на искусство афоризмами, он часто подтверждал свои афоризмы цитатами, например из Чернышевского, – он, очевидно, много читал.

Так Левитан, такой далекий вначале, постепенно раскрывался перед нами и приобщал нас к настоящей, большой культуре.

На наши работы Левитан смотрел почти как на свои собственные опыты. 16 февраля 1900 года он писал Чехову: «Сегодня еду в Питер, волнуюсь, как сукин сын, – мои ученики дебютируют на Передвижной. Больше чем за себя трепещу! Хоть и презираешь мнение большинства, а жутко, черт возьми!»

После нашего переезда в Москву в мастерской мы собрались не в полном составе. Кое-кто выбыл. Манганари уехал в Питер, в Академию, и занялся офортом, Брускетти перешла к Трубецкому. Остались я, Демьянов, Сизов, Сапунов, Вальтер, Петровичев и еще кое-кто. Левитан встретил нас во вновь отведенной для пейзажа большой и светлой мастерской. Просмотрев наши этюды, он сказал: «Что ж, попробуем писать картины и эскизы», и задал тему: «Последняя туча рассеянной бури, одна ты несешься по ясной лазури» – известное стихотворение Пушкина. С эскизами у нас ничего не вышло – не хватило опыта и материала. Я сделал эскиз на тему «Первый снег», но остался им недоволен. «Что, Липкин, – сказал Левитан, – не получается? А вы попробуйте сделать что-нибудь то, что вас занимает и волнует». Я сказал, что у меня есть одно воспоминание, от которого я не могу отделаться, вроде его навязчивых идей. Как-то, живя в деревне, я встал утром очень рано, только-только начало светать. Запели «третьи» петухи. Вот это мне хотелось бы написать, да не знаю как. «Хороша тема, – ответил Левитан, – но трудная. Бывают такие темы. Всю жизнь тревожат, но их, может быть, никогда не напишешь. Возможно, они-то и есть главные». «Попробуйте писать с этюда, – продолжал Левитан. – Вот возьмите вашу аллею, это очень хороший этюд, попробуйте сделать из него картину. Закажите холст и начинайте». Так я начал свою первую картину «Липовая аллея».

И другие товарищи начали свои первые опыты. Сапунов долго возился с большим холстом, где широкой кистью написал в профиль сарай с серпом месяца над ним и сумеречными облаками. Потом он его переделал в другую картину, в известную «Зиму с ивами» на фоне все того же сарая. Картина вышла удачной, попала на Передвижную. Левитан много помогал ему своими советами. Помню, посоветовал убрать часть веток на ивах и оставить только несколько. Мох на стволах сделан им по совету Левитана. Петровичев написал свой «Апрельский вечер» и замечательные по настроению «Сараи в сумерки», про них Серов и сказал: «А сарайчики-то спят»; Левитан же, увидев их, развел руками: «До чего же это просто, кажется, проще и не придумаешь», – и посоветовал не трогать, чтобы не испортить. Сизов долго пробовал разные темы, бросал, начинал новые и наконец написал Яузу в начале зимы с замечательно живо написанной бегущей водой. По-моему, это была самая сильная вещь в нашей мастерской. Левитану она очень нравилась, но он нашел в ней большое влияние Таулоу[261] и сказал: «А все-таки ищите самого себя и не увлекайтесь чужими картинами и сюжетами».

Другие тоже писали, но настолько незначительное, что я плохо помню их вещи. Вальтер написал что-то с этюда, Демьянов сад с цветущей сиренью, не очень удачно. Моя картина не задалась. Никак не удавалось на большом холсте передать ту легкость, что была в этюде. Этюд я писал долго и в последний день обобщил его, благодаря чему он получился очень сильный и свежий. Писанные против света стволы лип чуть серебрились, как это бывает в серый день, этот налет серебра в большой картине мне не удалось передать.

Левитан не разделял модных увлечений в живописи, отрицал мазки и сырые краски; он учил обобщать природу, не впадать в фотографичность, но краски считал не самоцелью, а средством выражения. Вопреки общепринятой технике, построенной на мазке, которой он и сам писал, Левитан часто увлекался новым удачным приемом, новым выражением правды. «Пишите как угодно, – говорил он, – главное, чтобы выходило, а там хоть пальцем, хоть колонком – не все ли равно». Иногда он советовал не смешивать краску на палитре до конца, писать составным мазком или смазывать подробности флейцем, как это делают иконописцы, или счищать и прописывать более тонким слоем. Говорил о подкладках, о письме лессировками, которые незаслуженно забыли. «А смотрите, как умели ими пользоваться старые мастера. Брюллов даже ухитрялся лессировать по сырой краске». Перед нами открылся новый мир сложной живописи, о технике которой мы в классах никогда ничего не слыхали.

Несколько слов о живописной «кухне». Левитан советовал не класть на палитру тех красок, которые не были нужны в том или другом случае, «Лишние краски могут незаметно на палитре загрязнить ваши тона и сделать их непрочными, ведь не все краски можно смешивать безнаказанно».

«Старые мастера писали немногими красками, но хорошо знали их. У нас Репин и Серов пишут не только тело, но и многие картины четырьмя, пятью красками, а посмотрите, что они с их помощью делают! Для пейзажиста в наше время мало такой скупой палитры, ему мало и тех живописных средств, которыми удовлетворялись в начале XIX века». И Левитан однажды продиктовал нам «Поленовскую палитру», добавив, что из нее всякий может выбирать для себя те краски, которые больше понравятся.

Вот эта палитра:

Белила цинковые, но Поленов советовал мешать их пополам со свинцовыми, особенно в тех случаях, когда они нужны были как подкладка под лессировки[262], благодаря более интенсивному и плотному цвету эта смесь делала лессировку более яркой.

Красные. Киноварь алая. Краплаки и сурик – только целиком как подкладку для лессировки краплаками, например в ярких цветах.

Все охры, от желтой до темной, как самые прочные краски.

Все кадмии, при условии избегать их смешения с охрами. Индийская желтая.

На зеленых только изумрудная, зеленая земля и окись хрома, остальные Поленов считал непрочными.

Оксиды зеленосиний и синезеленый.

Синие: ультрамарин, кобальт синий и берлинская лазурь в смеси с жженой сиенной, она дает очень красивый прозрачный и глубокий тон для самых темных теней, что способствует усилению контрастных отношений в некоторых случаях. К сожалению, эта смесь, как показали картины Поленова, со временем чернеет.

Фиолетовые: фиол. краплак и фиол. минеральная.

Коричневые: сиенна жженая и натуральная, кассельская, умбра. Марсы.

Черные: слоновая кость для светлых, серых тонов и персиковая для лессировок.

Лессировки Левитан учил делать и на белых, и на цветных подкладках. Иногда советовал «обойти» в известных местах контур колонком[263] и, наоборот, смазать какую-либо резкость или слишком выпирающую деталь пальцем или широкой кистью, а иногда снять мастихином[264] или смыть и записать заново.

Левитан часто указывал на неправильную кладку мазка. «Мазок только тогда выразительное слово, когда он лежит по форме, а иначе это “пустословие”, – учил Левитан. – Можно писать и без мазков, Тициан писал пальцем, Серов тоже иногда пускает в ход большой палец, там, где нужно. Живопись – это не игра кистью, а верные отношения и гармония тонов. Конечно, зализывать и доводить до клеенки не надо и гнаться за чрезмерной красивостью тоже не надо, может получиться слащавость. Живопись должна быть простая и верная природе, в природе слащавости нет, даже в Крыму – его многие пишут слащаво – есть и простота, и гармония без слащавости».

Впрочем, бывало и так, что Левитан учил сознательно не писать того, что было в натуре. Я писал осенний этюд: среди общей серой погашенной гаммы выделялся кустик яркой, прямо весенней зелени у забора. Я пытался его скопировать, но он все как-то не вязался с общим тоном. Левитан подошел и покачал головой: «Верно, но зачем вам это нужно, что она добавит к вашей работе эта, никому не нужная зелень? Надо передавать типичное, а не исключения, исключениям можно и не поверить». Я смягчил цвет травы, связав с общим тоном.

«Ну вот, теперь другое дело. Это, как говорит Серов, «иногда» нужно и ошибиться».

Я спросил:

– Значит, можно исправлять природу?

– Не исправлять, а обдумывать, это не одно и то же, – поправил меня Левитан. – Природа иногда свои законы нарушает, а мы не имеем права так делать, мы природу лицом показываем, на то мы и художники. Не будет же портретист писать поэта или полководца в то время, когда у него зубы болят, хотя это и бывает».

Так Левитан учил нас делать из впечатлений, получаемых от природы, нужный для искусства отбор.

Приближалось время ученической выставки 1899 года. Картин на ней мы решили не выставлять, не было ни одной оконченной, все были «в работе». Выставили летние этюды и прошлогодние цветы из мастерской. Так как они хранились на складе училища, то получили мы их в весьма плачевном виде. Они были в пыли, холст в одном месте порван, пришлось заклеивать. Отмыл, поставил в рамы. Азалии очень почернели; Левитан правильно посоветовал хорошенько проклеить изнанку и прогрунтовать. Рамочки по его совету сделали из тонких реечек, покрытых бронзой. Весенние и осенние этюды тоже поставили. Когда я пришел на выставку, Левитан был уже там, постукивая на ходу палочкой, осмотрел, как мы разместились, кого одобрил, кому посоветовал перевесить. Был заботлив, как родной отец. Выставка принесла хорошие результаты.

После нее под руководством Левитана довели мы до конца начатые картины. Начало пригревать солнце. По московским улицам потекли, блестя на солнце, весенние ручьи. Надоели классы, захотелось на воздух, на природу.

Я написал эскиз «Московская улица»: в яркий весенний солнечный день по улицам на санях везут лед. Понес его показать Исааку Ильичу и встретил его по дороге. Он сидел на солнышке на Покровском бульваре, недалеко от дома. Я подсел к нему, показал эскиз; он Левитану понравился. «А все-таки надо посмотреть при комнатном освещении», – сказал он. Мы пошли. Около особняка Морозовой в тени крыльца скалывал лед дворник в полосатой фуфайке. «Гони, гони зиму! Пора! – пошутил с ним Левитан. – Что ж солнышко не позвал на помощь?» – «Звал, Исаак Ильич, не слушается», – отозвался дворник. – «Может быть, меня послушает. Позвать?» – «Уж потрудитесь, Исаак Ильич, сделайте милость», – сказал дворник, принимаясь за работу и вытирая пот на лбу. – «Мой товарищ по охоте, бывший солдат и прекрасный стрелок, а кроме тою, мой критик, и знаете, есть чутье», – сказал Левитан.

Сделав несколько указаний по поводу моего эскиза, он сказал: «Подождите, я хочу вам кое-что показать», – и показал мне свой большой эскиз «Озера». «Не узнаете?» Я был в недоумении. «Да ведь это же на тему, что я задавал вам в начале года: «Последняя туча рассеянной бури…» Действительно, солнце, тени на воде, наверху темная туча… Последняя туча… «А где же листочки?» – невольно спросил я. – «А вот вместо них камыш. Это не иллюстрация, а картина, а что она навеяна стихами Пушкина, так у больших поэтов – Пушкина, Лермонтова – многие, не чета нам с вами, учатся, только иногда лучше не навязывать зрителю ничего – пусть догадывается сам. Я давно работаю над этой темой, хотел назвать эту вещь “Русью”, только, пожалуй, немного претенциозно, лучше попроще как-нибудь. А вот нечто в другом духе». И Левитан показал мне несколько «закатов». Они поразили меня своей неожиданностью. Такой живописи, свежей и свободной, я ни у кого не видал. Как сейчас, вижу темную бархатистую листву на фоне догорающего неба и кое-где сверкающие сквозь листву проблески… Вблизи это была чистая алая киноварь, небрежно полусмешанная с зеленью, отчего получалось удивительно верное впечатление закатного света, прорывающегося сквозь темную гущу листвы. Когда я пригляделся ближе, оказалось, несмотря на кажущуюся незаконченность, живопись была очень сложной, кое-где смазано, кое-где затерто лессировкой. Эти эскизы или картины, уж не знаю, как лучше назвать, я больше никогда и нигде не видел. Их не было и на посмертной выставке, о них нет ни слова в монографиях, но кое-кто из художников их видел. Л.О. Пастернак встретил как-то меня, и мы вспоминали Левитана. «А помните его закаты – сказал Пастернак, – какой из него вырабатывался мастер!» Кроме «закатов» Левитан показал еще одну картину – «Ручей в лесу», написанную, говорят, с какого-то старого этюда. Здесь была опять новая техника: на затертом нарочно или смытом холсте, который местами просвечивал, краска лежала раздельными мазками, не сливавшимися между собой. Были еще и серые поля, писанные в серебристой гамме обычной левитановской манерой. «Какое разнообразие техники и исканий», – подумал я.

Левитан очень ценил Александра Иванова как пейзажиста, Васильева и своих учителей Саврасова и Поленова. «Хорошо пишут пейзажи Серов и Коровин, но Серов занят другими делами, а Коровин очень уж боится “пота” труда, а жаль! Блестящий живописец, а, в сущности, ни одной картины не написал. Вот Серов увлекается Дягилевым и “Миром искусства”, а я что-то не очень. Все-таки Передвижная солиднее и как-то народнее, роднее. Ее нужно только немного омолодить».

Наступила весна. Мы выехали на дачу, на этот раз в Химки. Кое-где у заборов и в тени пригорков лежали глыбы слежавшегося снега. Одну такую глыбу я начал писать. Над глыбой по пригорку стояли легкие березы, кружевным силуэтом выделяясь на фоне светлого весеннего неба. Позднее с этого этюда я написал небольшую картину. Около нашей дачи стояли деревья с гнездами, и целый день там хлопотали и кричали грачи. В яркий солнечный день я стал писать их на большом этюде, писал долго. Левитан сначала был не очень доволен моей работой: «Вы взяли небо чистым кобальтом, всмотритесь хорошенько, в нем есть какая-то смуглость, а эти ветки очень резки, вы их вмажьте как-нибудь в небо мастихином. Ну вот, теперь так, – похлопал он меня по плечу, когда я после долгих стараний добился нужного эффекта. – Только вот гнезда возьмите позвончее, пусть они кричат, как грачи».

Своими меткими замечаниями Левитан помогал нам понимать природу. Мы начали понимать, как и что надо писать. Здесь, в Химках, между нами и нашим учителем установились еще более близкие отношения. Утверждение Левитана, что картину можно увидеть в самых простых мотивах и явлениях природы, становилось для нас безусловной истиной. Это был период нашей «шлифовки», по выражению Левитана. «Шлифовка» не всегда происходила во время писания этюдов, а часто во время прогулки. Левитан учил нас умению разобраться в окружающей природе. «Посмотрите, как интересно, главное, ново, – указывал на что-нибудь Левитан. – Нужно внимательно следить за жизнью искусства, чтобы не повторять много раз писанного. Новая тема, новый сюжет это уже нечто. Напишите по-иному, чем все пишут, и ваше место в жизни искусства обеспечено. Многие в поисках новых тем едут далеко и ничего не находят. Ищите около себя, но внимательно, и вы обязательно найдете и новое, и интересное».

Левитан говорил, что пейзажисту необходимо развивать зрительную память и наблюдательность, может быть, больше, чем кому-либо другому. Без зрительной памяти нельзя написать картины даже с этюда. Есть художники, прекрасно пишут этюды, а картины написать не могут. Делая эту сводку левитановских суждений по моим запискам, я не могу согласиться с теми, кто утверждает, что Левитан в последние годы своей жизни отрицал картину. Он отрицал «картинность», считая, что простота мотива больше всего выражает дух русской природы. «Русское искусство – сердечное искусство!» – говорил Горький, и для Левитана только то, что «очеловечено» душой художника, являлось картиной. Нужно согреть зрителя своим теплом – это главное, а все остальное – только средства выражения. Протоколы скучны, вычурные эффекты надоедливы. Только благородная простота и соответствие действительности есть настоящее искусство.

В последние годы жизни Левитан был особенно бережен ко всему живому. Осенью 1899 года у меня записано: Гуляя с Левитаном, мы вышли на небольшую поляну, засыпанную цветами. Петровичев шел и сбивал головки цветов палкой. Левитан некоторое время все морщился, глядя на него, и наконец не выдержал: «Зачем вы это делаете, Петровичев, ведь они живые!» Кто-то заметил: «А как же охота? И там тоже все живое?» – «Охота – другое дело, там страсть. Впрочем, я сейчас больше не охочусь – не могу. Жалко убивать», – добавил через минуту Левитан.

Быт наш на этой последней даче окончательно сложился и получил свой ритм. Вставали мы рано и, напившись чаю, а кто молока, расходились в разные стороны с ящиками, этюдниками и зонтами. Наши подсиненные, по совету Левитана, зонты издали смущали обывателей Химок и только начинавших съезжаться дачников своей экзотикой. Раньше всех, чуть не с рассветом, исчезал Петровичев, и до вечера его не было видно. У Сизова вечно что-нибудь не ладилось: то ему мешало солнце, то как раз на ту дачу, которую он собрался писать, неожиданно приезжали дачники. Сапунов ходил с «тиликалкой» (маленький ящичек) и делал «нашлепки»; иные бродили в поисках «мотива» и никак не могли приступить к работе – весна действовала. Я возился с моими грачами, а в серые дни писал небольшие разовые этюды. Муська Демьянов затеял целую картину с фигурами, мы по очереди ему позировали в разных позах. К обеду собирались, ели традиционную кашу, отдыхали, и вечером иные опять писали, а другие заводили «приятные знакомства».

Левитан чаще всего приезжал во второй половине дня и иногда оставался до позднего вечера. Почти всегда он привозил с собой булки, колбасу. После набившей оскомину гречневой каши мы все это немедленно истребляли с большим аппетитом.

В одну из моих поездок в Москву я отвез к Левитану пару своих химкинских этюдов и письмо от товарищей, коллективно составленное накануне. Письмо, помню, было веселое, в нем между прочим сообщалось, что уже грачи, чьи гнезда в изобилии чернели около нашей дачи, соскучились, не дают нам покоя и все время кричат: «Где Левитан, где Исаак Ильич?»

Левитана это письмо развеселило и порадовало, он любил шутки. «Передайте грачам, что как только встану – приеду. А если будут очень надоедать, попугайте: не только приедет, но и ружье привезет».

Между прочим, жилые комнаты и спальня Левитана поразили меня своей скромной, почти аскетической обстановкой. Никакого сравнения с роскошной, как будто совсем не деловой мастерской, где, очевидно, Левитан принимал своих посетителей и покупателей: там чувствовалась морозовская рука, рука любителя-эстета, не стеснявшегося в расходах; все было немножко на заграничный лад, и бюст Левитана работы скульпторши Рис[265], и пианино, и фисгармония, и обитые серым сукном пол и стены… Здесь, в нижнем этаже, все было просто, обыденно… Крашеные полы, на стенах фотографии… этюды разных художников без рам, приколотые к стене кнопками: Нестеров, Переплетчиков, Аладжалов с надписью «Левиташе от Манука» и молодежи: Бакала[266], Жуковского и моя «Крымская терраска»…

– Помните, мы как-то с вами говорили о стенописи, – спросил Левитан, – о фресках? Вы бывали когда-нибудь в Ростове Ярославском?

– А как же, ездил туда как-то к Петровичеву, это ведь его родина.

– И церкви в Кремле видели?

– Ну, конечно. Там и увлекла меня фреска и стенопись.

– Помните, при входе в одну из церквей небольшая комната, паперть, расписана ангелами в белых, похожих на древнегреческие, одеждах? Они стоят кругом между окнами и как бы облучают вас со всех сторон, несмотря на то, что их разделяют окна, они все связаны между собой общей гаммой и в солнечный день как бы светятся изнутри. А какие там прелестные мадонны в одежде коричневой с голубым, напоминающей по краскам свежую землю и голубое небо. И все так просто: два-три цвета – белила, охра, голубец, что-то вроде зеленой земли. Совсем нет ярких тициановских голубых и красных, излюбленных итальянцами и так похожих на олеографию…

– Я был в Ростове с Нестеровым, – продолжал Левитан, – и нас особенно, помню, поразило композиционное мастерство этих полуграмотных живописцев, умение заполнить любую плоскость, даже вогнутую, заключить картину не только в прямоугольник, но в круг, в овал. Какое умение выделять главное от второстепенного, умение в многофигурных композициях не перегружать композицию. Конечно, этим мастерам помогла традиция, многолетний опыт, но им нельзя отказать и в большом композиционном чутье. Нельзя одними традициями объяснить легкость, с которой они включали любые формы в любой размер и любой отрезок стены. А главное, это искусство было подлинно народным и понятным ему. У одного коллекционера[267]я видел прекрасное собрание древних икон, коллекционер – сам художник, познакомил меня с этим прекрасным искусством прошлого России. Там были удивительные композиции.

Я вам советую как-нибудь еще съездить в Ростов и поизучать там законы композиции и техники древней живописи. Это поучительно, как поучительна народная музыка и песня для наших композиторов[268].

Осенью 1900 года, помня завет Левитана, я с некоторыми товарищами поехал в Ростов Великий, в гости к Петровичеву. Петровичев, как местный житель, помог нам поработать в Кремле. У меня до сих пор хранится несколько этюдов, написанных там. Как нить Ариадны, они много помогли мне в моих экспериментальных исканиях. Манганари в Ростове исследовал фреску и потом преподавал ее технику во Вхутемасе, о чем должны помнить многие его ученики. Сапунов увез из ростовских церквей свою голубо-желтую излюбленную гамму. В прекрасных петровичевских интерьерах тоже сказалось влияние Ростова. Так, Левитан перед смертью связал нас с истоками русского искусства и указал к ним пути.

Май часто бывает в Москве ненастный и холодный, по народным приметам, особенно в то время, когда распускается дуб. В один такой ненастный день Левитан приехал к нам совсем больной. Здоровье его в эти годы было неважное. Часто, взволновавшись чем-нибудь, он пил валерианку прямо из флакона, который носил постоянно у себя в кармане.

Мы уговорили больного Левитана уехать поскорее домой и через несколько дней получили записку: «Я не совсем здоров. Вероятно, на дачу больше не приеду. Желаю вам всем хорошенько поработать. До осени. Левитан». Но осенью нам не пришлось свидеться.

В июле 1900 года, будучи на Рижском взморье, я, вернувшись домой, неожиданно заметил у себя в комнате Брускетти. Глаза у нее были красные, в руках платок. «Что случилось, что с вами?» – спросил я. «Левитан умер», – отвечала она со слезами в голосе. Известие это так меня поразило, что я не мог вымолвить ни одного слова. Мысль, что нет Левитана, не укладывалась в сознании. Так недавно еще я видел его, он ходил, говорил, смеялся. Хотя я недолго знал Левитана, он был самым близким для меня человеком. Не я один к нему относился с такой любовью. Петровичев до самой своей смерти глубоко чтил память Левитана.

Печальные, вышли мы с Брускетти и пошли по берегу по направлению к Майоренгофу, где она жила. Нужно было пройти версты три-четыре. Мы дошли незаметно, но вместо того, чтобы идти сразу на дачу, долго сидели на берегу. У Брускетти были на глазах слезы. Несколько дней после этого я не находил себе места, не мог работать.

По возвращении в Москву я долго не мог привыкнуть к мысли, что Левитана нет, что не к кому пойти за советом и никто, стуча палкой, не войдет в нашу мастерскую.

Не стало нашего учителя и заботливого друга.

На могиле Левитана в Дорогомилове я встретил двух людей с цветами. Это был художник Нестеров, вероятно, со своей женой. Могила еще вся была уложена венками, и от нее пахло свежей землей.

В Совет Училища мы подали заявление о разрешении на ученической выставке устроить особый отдел памяти Левитана. Нам было разрешено. Мы усердно готовились к ней. На этой выставке нам отвели особый зал. Серов дал для нее свой известный рисунок Левитана в шапке и пальто, очевидно, сделанный нарочно для нашей выставки. Кроме того, он принес небольшую крымскую картинку, сказав при этом: «Надоела, знаете ли, все висит и висит на стене, продадите для фонда. Ну, а как портрет?» Я замялся. Портрет мне казался не очень похожим, а лгать Серову не хотелось. Он меня сразу понял и нисколько не обиделся. «Да, – сказал он, качнув головой своей особой характерной манерой и немного избычившись, – не умею писать без натуры. Шапка и пальто левитановские, а остальное – нет». Я сказал, что в самой позе есть что-то от Левитана, его движение. «Пожалуй, это есть, – согласился Серов, – а голова не вышла, писал с Адольфа и фотографии, не получилось, без натуры не умею», – еще раз повторил он, сунул мне руку и ушел.

С большим трудом удалось добиться организации премии в память Левитана за работу по пейзажу в размере 25 рублей. Премия существовала до 1917 года, когда ее в последний раз получил, по его собственным словам, пейзажист Б. Яковлев[269].

П.И. Петровичев

О ЗАНЯТИЯХ В МАСТЕРСКОЙ ЛЕВИТАНА

В одно прекрасное время слышу, что у нас будет преподавать художник Левитан, пейзажист, и желающие могут к нему записаться. Я скорее побежал записаться. У него была самостоятельная отдельная мастерская. Я поступил к Левитану в мастерскую и начал учиться. Сначала неважно шло, он часто меня поругивал. За год или больше перед этим я имел несчастье посетить выставку французских художников последней формации, декадентов, которые писали точками и горошком. Этих «новаторов» я до сих пор ненавижу, там я заразился синими, фиолетовыми, зелеными тонами. Когда я попал к Левитану, он начал меня учить по-настоящему, как надо писать природу. Он говорил: «Природу мы должны писать, как она есть, а вы украшаете. Вы на Западе были?» – «Нет, не был. А почему вы спрашиваете?» – «Потому, что у вас есть влияние Запада». Я ему ответил, что имел несчастье видеть французскую выставку. Он на это мне сказал: «Вы знаете, мы с вами русские художники, давайте писать по-русски». И он меня начал учить по-настоящему писать. Через несколько месяцев я научился. Сначала у меня все были фиолетовые краски и лиловые, а прошло месяца три, и Левитан начал меня показывать как пример другим ученикам: «Вот смотрите, как надо писать, как это просто, непосредственно, это сама природа, вот что нужно в живописи». Тогда на меня начали обращать внимание и в школе.

Через некоторое время Левитан меня спрашивает: «А как же у вас дела идут с натурщиками?» – «Плохо». – «Вы по пейзажу так хорошо работаете, а с натурщиками почему плохо?» – «Не знаю». – «Ладно, я приду и посмотрю». Действительно, пришел и посмотрел мои этюды. Я писал тогда натурщика – франта при галстуке и крахмальном воротничке. Левитан долго смотрел и говорит: «Посмотрите, как вы воротничок написали». – «Очень просто написал, белый воротничок». – «Нет, вы просто положили кляксу белил, а там есть и синеватый и желтоватый тон, а тут клякса белил положена с палитры, и в лице то же самое, и в костюме, везде, где хотите». После этого я, действительно, стал более внимательно относиться к работе, более вдумчиво и нигде не стал зря класть краски. У меня действительно «по натуре» появились сначала вторые, а потом первые категории.

Левитан – это действительно талантливый, большой человек. Он говорил так: «Картина, это что такое? Это кусок природы, профильтрованный через темперамент художника, а если этого нет, то это пустое место». Обо мне он говорил, что я обратился в настоящего художника, и ставил меня в пример другим: «Смотрите, как человек пишет, у вас у всех картиночно, вы от картинки идете. Один ходит, ищет, смотрит и ничего не находит. Наконец, вот это мотив! Я его помню – это у Шишкина есть. Он садится и пишет, повторяет чужой мотив. Другой смотрит, ходит, ничего не находит, наконец, нашел – вот хороший мотив. Это я видел у Жуковского, и повторяет Жуковского». Левитан им говорил: «Вы не можете смотреть непосредственно на природу, а смотрите чужими глазами. Этого не нужно делать. Посмотрите мои вещи, посмотрите Петровичева – пришел, увидел и поразился. Это не скажешь, что кто-нибудь другой, это только он может написать. Так нужно идти, так нужно учиться писать». Меня часто спрашивали мои товарищи: «Вот нам постоянно говорит Левитан, что у нас картиночно, а он вам этого не скажет, наоборот, он скажет: «Слишком субъективно, слишком по-своему».

Левитан так любил природу, что я до сих пор прямо поражаюсь. Приведу один пример. Один раз мы с ним шли в осеннюю пору, солнышко светило, хороший день был. Он говорит: «Смотрите, как все это хорошо, как насыщенно, как все это поет. Такую насыщенность природы передать очень трудно и тяжело, а можно передать». Я шел с ним почти рядом, слушал, что он говорит, и в это время тросточкой смахивал желтые листочки. «Петровичев, что вы делаете?» – «Да ничего не делаю». «Как вам не стыдно! Вы сшибаете листочки. Они все равно сами упадут – это одно, а когда вы сшибаете, вы вред приносите дереву, оно болеет». Я ему на это говорю: «А я слышал, что вы на охоту за дичью ходите, вы убиваете птиц, живых зверей, как это, хорошо?» – «Да, верно, нехорошо, но это страсть, я борюсь с этой страстью, но никак не могу побороть, а вы от нечего делать».

П.В. Сизов

И.И. ЛЕВИТАН

Поздней осенью, в хмурый и дождливый день, хоронили Саврасова. Публики не было, да ее и не ждали. Собрались только художники да зеленая молодежь художественных школ. Во дворе городской больницы, на Калужской улице, у маленькой церковки, группа людей стояла у входа в ожидании панихиды. Одним из последних приехал И.И. Левитан. Он был печален, его неподдельная грусть резко проявлялась в среде оживленных художников. После первых приветствий он отошел в сторону от всех, привлеченный далекой панорамой Воробьевых гор, дивным пейзажем тоскливых равнин и красотой шумящего города с трубами фабрик и лентой Москвы-реки.

Вторая встреча была уже много времени спустя, когда Левитан был приглашен профессором пейзажной мастерской. Ждали его с нетерпением… Имя прославленного мастера ставилось очень высоко, и, главное, ждали его участия в совете, решения которого нас не удовлетворяли. «Вот будет Левитан, тогда!..» Эта весть обсуждалась в курилке, в облаках табачного дыма, среди пения, пляски и борьбы, без которых тогда не обходились наши импровизированные «клубные» собрания.

И по ступеням каменной лестницы Левитан поднимался медленно, едва переводя дух. Волновался ли он, или был болен? Вероятно, и то и другое. Можно не считаться с критикой и равнодушием общества, но отношение художественной молодежи – это пробный камень авторитета художника, его значения. И Левитан это знал. Перед тем как принять предложение Художественного общества, он спрашивал совета у многих лиц. В. Васнецов советовал ему отклонить это предложение, говоря, что профессорство повредит ему как художнику. «Но я пошел, – говорил нам Левитан, – потому что чувствую, что учить пейзажиста можно и должно. В Петербурге в академии среди профессоров возникло даже сомнение, можно ли учить пейзажу, и я тогда же в собрании протестовал…»

В мастерской были поставлены целые деревья в кадках, кусты, сухой бурьян, старые пни. Асфальтовый пол был устлан зеленым мхом, на бугре лежал остов лошадиной головы. Неровная поверхность лесного уголка уходила во мрак. Последнее окно, занавешенное красной материей, давало в чаще медленно угасавшую вечернюю зарю. Спускаются сумерки.

Приехавший Репин был поражен, что можно устроить в мастерской. Ему понравилось… Нечто подобное было устроено еще только раз, все же остальное время писали только цветы – цветы до конца, очень разнообразные и иногда дорогие. Исаак Ильич умел находить на это средства…

– Господа! – говорил он, – я нахожу, что это необходимо, это увлекательно и очень полезно. Они дают очень неожиданные и прелюбопытные сочетания. Это благодарная задача колорита. Я пишу цветы с наслаждением!

И однажды ему пришло желание работать самому. Он привез большой серый бристоль[270] и стал писать акварелью. Через два дня работа была брошена, и после он уже никогда не работал со своими учениками, даже на воздухе. Вся его энергия уходила на беседу. Он говорил мастерски, его внушение было неотразимо.

Мы уже раньше слышали, что Левитан совершенно отрицает «картину», и это многих волновало, но узнать из первоисточника пришлось очень скоро. Он коснулся этого вопроса, и его сообщение вызвало много возражений, которые он умел выслушивать, как ни один профессор.

Он отрицал не картину, а старые рецепты, по которым писались картины. Он говорил: «Я застал еще немного ту эпоху, когда построение пейзажа было традиционным. На первом плане – обязательно вывороченный пень, потом – водопады, руины, дали и люди, и звери, и птицы… Содержанием может быть все, даже природа, украшенная рукой человека; стриженые английские парки – очаровательны. Не смущайтесь, господа, как бы ни странна была ваша задача композиции и тонов. Ценно только то, что ново. Повторения не нужны».

Ранней весной 1899 года была сделана первая экскурсия в Сокольники. Ученики расселись на большом расстоянии друг от друга, и Исаак Ильич успел по нескольку раз побывать у каждого. Солнце то пряталось, то вновь выходило… Он весело шутил: «Повелевать стихиями, – я слагаю оружие, – здесь я бессилен». Одни писали солнце, другие – серый день, выжидая моменты. Веселая толпа, увешанная дрекольем, возвращалась домой уже к вечеру. На утро в мастерской этюды были пересмотрены Исааком Ильичом с необыкновенным любопытством и разобраны с большим вниманием и любовью.

Настоящая весенняя дача для работы была снята недели через две, когда в полях еще было много снега. Ученики посетили ее до конца учебного года два раза, потом переехали окончательно в середине марта. Снег таял. Теплое солнце грело оконные рамы и прыгало лучами по некрашеным полам больших комнат и огромной стеклянной галлереи. Контраст переезда из города в этот приветливый красный дом с множеством комнат был разителен.

После работы за обеденным столом собиралось до пятнадцати человек. Исаак Ильич был очень оживлен и весел. Беседа велась непринужденно, играли на гитаре, спорили, слегка пикировались. Были и барышни-ученицы.

Эту новую резиденцию Исаак Ильич назвал «Барбизоном» и полусерьезно, полушутя говорил, что нужно сделать так, как барбизонцы: переворот сделать так, чтобы узнала Европа.

– А в самом деле, господа, может быть, попадем в историю? Вот, например…

Шутки сменялись серьезным разговором, завтрак шумно кончался, и тотчас же шли опять работать. Опираясь на палку, Исаак Ильич по нескольку раз обходил всех, работающих в разных местах, на протяжении версты. Вечером он уезжал в Москву, уезжали ученицы и некоторые ученики, но добрая половина оставалась. Время посвящалось музыке, прогулке, и вечера, проводимые здесь, останутся у всех участников неизгладимым воспоминанием на всю жизнь!..

Всех коснулось дуновение какого-то божества. Мы постигали гармонию и красоту природы, томные весенние сумерки обворожительно действовали на взволнованную душу.

Приезжал Исаак Ильич в неделю раза два или три. «Ну, дети мои…» – а «дети» были уже бородачами – и его лохматая рука касалась этюда. В приговорах он был жесток, неумолим, беспощаден. Дряблая старческая живопись была в особенности им гонима, он преследовал «драконство» или фальсификацию рисунка, «мелкий дребезг» и очень ценил обобщение масс и упрощение техники. «Дайте красоту, найдите бога, передайте не документальную, но правду художественную. Долой документы, портреты природы не нужны».

Распознать индивидуальность ученика было первой заботой и увлечением Исаака Ильича, но он требовал безусловно грамотной живописи. «Это ляжет у вас краеугольным камнем в основание вашей последующей деятельности, куда бы вы ни пошли дальше…» Живы были традиции трафаретной живописи, продажной дешевки, и его требования света и атмосферы были для многих откровением. Он говорил: есть живопись, которая вызывает физиологическое чувство тошноты.

Раз как-то целый день посвятили прогулке. Мы вышли задолго до сумерек, чтобы застать перелет птиц. Мы искали мотивов, и предметом речей И. И. было поклонение природе, обожествление ее.

Версты через четыре мы вышли на Владимирское шоссе. Вот она, большая дорога!

С рядом других дорог и тропинок она вилась среди бледных и едва пробужденных лесов в необъятную даль горизонта. Какой простор!.. И – какая тоска!..

Один из учеников робко спросил Исаака Ильича, где он писал свою Владимирку. «Это далеко, я писал ее около Владимира». И, стоя на дороге, он на минуту задумался. Все стояли в молчании, но каждый вспоминал шедевр великого артиста.

Мы шли перелесками. Исаак Ильич был неутомим в ходьбе. Он был в высоких сапогах, в мягкой черной шляпе, с толстой палкой. Он опередил нас всех и первый пришел к началу высокого бора. Под большим толстым деревом мы залегли, и после нескольких коротких фраз все замолчали, опьяненные поэзией весенних сумерек.

Это оцепенение, или созерцание, продолжалось долго. Какое-то странное кукованье, неуловимые звуки серебряного леса… в алтаре природы, в благоговейной тишине храма сковали уста.

На обратном пути мы восторгались вечерней звездой, и уже поздней ночью, блуждая в темном лесу, вернулись в «Барбизон»…

Многие ехали в Москву. На станции, на вокзале, в ожидании поезда, все сидели вокруг Исаака Ильича, и он сказал: «Ах, господа! Как я завидую вашей молодости! Вот если бы соединить мою житейскую опытность и вашу молодость! Я старая калоша, никуда не годная!»

Ему возразили:

– Она горит так ярко во время иллюминаций!

– Да, да, – поспешил И.И., понявший комплимент, – и страшно чадит… дымит!

О своем отъезде И. И. известил письмом.

Н.Ф. Енгалычева

ВОСПОМИНАНИЯ ОБ УЧИТЕЛЕ

Мне посчастливилось несколько лет заниматься в мастерской Левитана. Небольшая группа старших учеников Школы живописи, ваяния и зодчества – Келлер, Леблан^1, Петровичев, Шишкина-Голеневич, я и еще несколько других, особенно влюбленных в природу, – пользовались расположением своего учителя.

День начинался обычно с занятий в натурном классе. После обеденного перерыва мы шли в мастерскую Исаака Ильича и здесь предавались своему любимому делу. Левитан умел ставить интересные учебные занятия. В мастерскую привозили массу цветов; из них художники составляли букеты. Гармонично и тонко подбирались хризантемы, азалии, бегонии, папоротники. Такую натуру мы писали с увлечением по двенадцать-пятнадцать и более сеансов. Левитан никогда не торопил нас. Наоборот, всегда требовал тщательной проверки с натурой. Придавая большое значение первому впечатлению, художник говорил: «Проверьте впечатление… еще и еще поищите». «Приблизительно» в живописи Левитан не любил, еще хуже – заученности, штампа, манеры.

Помню, однажды один из учеников, довольно способный, увлекшись входившим тогда в моду французским импрессионизмом, сделал натюрморт из цветов в разухабистой манере. Издали это было эффектно. Самому автору и некоторым в мастерской очень понравилось. И вот в тот момент, когда самодовольный ученик любовался своим изделием, вошел Левитан. Он вначале удивленно и внимательно осмотрел холст новоиспеченного импрессиониста, несколько раз менялся в лице, затем после длиннейшей паузы, всегда корректный и мягкий с учениками, он вдруг возбужденно и резко стал отчитывать «новатора». Он почти кричал: «Это черт знает, что такое! Вы опошлили натуру. Гоняетесь за дешевым внешним эффектом… В истинной живописи этого не должно быть, должна быть только правда… А где у вас цветы?! Что вы сделали с натурой?» И затем, несколько успокоившись, добавил: «Нет, братец мой, потрудитесь сделать так, как там, в натуре. Смотрите – в жизни как красиво и просто. Пишите просто. Это-то вот и есть самое трудное в искусстве».

В Училище в то время существовал условный академический принцип постановки натуры «под каменщика», «под косаря» и т. д., на которых учили создавать «композиции». Левитан, верный своему правилу: «источник творчества – в жизни», ставил задания, отличные от общепризнанных. Иногда он создавал в особой круглой с верхним светом мастерской импровизированный лес. Привозились натуральные деревья, кусты в кадках, мох, трава. Он не требовал, как в мастерских других художников, создавать на этой основе картину, композицию. Все это играло подсобную, аналитическую роль. А главное, в занятиях у Левитана были выезды на этюды, в природу. Каждое лето нанимались дачи где-нибудь в окрестностях Москвы. С весны до осени здесь кропотливо занимались ученики.

Левитан не любил поправлять работы учеников кистью. За три года занятий у него он только дважды сделал это в моих этюдах, да и то мимоходом. Зато он внимательно изучал работу каждого и обязательно давал несколько советов, скупых, но ясных. Любил сравнивать этюд с самой натурой, при этом всегда указывал на неправильные места и говорил: «Ну, посмотрите, разве у вас так? Поищите, основательно поищите…» Он требовал тонкого, мягкого письма, гармонического единства цвета и правильности тона. «Эх, накатал пупырья», – журил он ученика, когда тот мазисто, хлестко и аляповато набросает этюд. Эти «пупырья» были частым выражением Левитана.

Относительно различного живописного материала и техники у него была своя точка зрения. Он часто повторял: «Чем хотите и каким угодно приемом пишите – это второстепенное, – только было бы правильно, искренно, гармонично. Как можно проще… Самый простой, бесхитростный мотив достоин изображения, может вырасти до большого поэтического произведения, если художник полюбит его и сердечно о нем расскажет».

Вся практика этого большого художника подтверждает эти слова. К ученикам он был внимателен не только как учитель, но и как старший товарищ. Интересовался условиями их жизни, нуждающимся очень часто помогал материально. Многие учились только потому, что пользовались помощью Левитана. Сам Исаак Ильич прошел суровую школу жизни – испытал нищету и гонения. Художник исключительного дарования, замечательный педагог, человек удивительно тонкой, благородной души, отзывчивый товарищ – таким мы все, кому выпало счастье учиться у него, знали Левитана.

К.А. Коровин

[И.И. Левитан][271]

НАША ЮНОСТЬ

Мне пятнадцать лет. На экзамене рисования в Училище живописи, ваяния и зодчества в Москве на Мясницкой я получил похвалу от преподавателей с правом выбрать себе профессора и поступить к нему в мастерскую. Пришел домой и говорю матери:

– Вот какая история: если я поступлю к П.С. Сорокину, там у него все иконы пишут, а у В.Г. Перова – жанр; вот приятель моего брата Сергея, Яковлев, пишет такие страшные картины – замерзший художник, градобой, волки едят женщину, грабитель, а мне бы хотелось к Алексею Кондратьевичу Саврасову. Я только издали его видел. Это он написал «Грачи прилетели». Он такой большой, и у него добрые глаза. Мама, – говорю я, – я не хочу быть архитектором, это так скучно. Пойду к Саврасову. Ты не сердись.

– Как хочешь, учись у кого вздумаешь, – ответила мать просто. <…>

Ночь я провел в тревоге, пошел утром в Училище увидать профессора Алексея Кондратьевича Саврасова. Свернув в трубочки этюды, которые писал летом из окна моей комнаты в Москве – сараи, забор, ветви деревьев, – пошел по Мясницкой в Училище. Пройдя верхний этаж большого здания, где были мастерские, остановился у двери. Написано: «Мастерская профессора Саврасова». Несмотря на ранний час, за дверью бренчала гитара и было слышно – кто-то пел. Я постучался. Гитара умолкла, и оттуда крикнули: «Иди!»

Я вошел и увидел освещенную комнату с большими окнами, у которых стояли картины на мольбертах, а слева в углу высоко наставлены березовые дрова. Около них сидел на полу С.И. Светославский – художник, ученик Саврасова. В руках у него была гитара. Против, на полу, лежал юноша с большими кудрями – И.И. Левитан. Поодаль, на железной печке, сторож мастерской солдат Плаксин кипятил в железном чайнике чай.

Светославского и Левитана я видел раньше у брата моего – Сергея. Это были его приятели. <…>

Левитан надел сапоги и, встав, умывался в углу. Плаксин лил ему воду из ковшика. Вытираясь полотенцем, он смотрел на меня красивыми карими глазами и спросил:

– Костя, ты тоже сюда хочешь в мастерскую поступить?

– Да, – ответил я.

– И не боишься?

Я не понял и спросил:

– А что?

– А то, что мы никому не нужны. Вот что.

И, обернувшись к Светославскому, сказал:

– Я видел этюды его. Он совсем другой, ни на кого не похож.

– Ты архитектор, – сказал мне Светославский. – Мне говорил Сережа про тебя…

– Да, я буду потом архитектором… Но мне не так нравятся город, дома… Природа лучше… Я охотник… <…>

Левитан повел меня к своей картине. Она изображала колеи снежной дороги, которая поворачивала в большой сосновый лес. Вечер, сосны освещало заходящее солнце.

– Последний луч, – сказал мне Левитан. – Что делается в лесу, какая печаль! Этот мотив очень трудно передать. Пойдем со мною сегодня в Сокольники. Там увидишь, как хороши последние лучи.

– Пойдемте, – согласился я, – только вот в Мытищах лучше лес – «Лосиный остров». Пойдемте туда.

– Это далеко, а здесь дойдем пешком. Только надо взять немного копченой колбасы и пеклеванный хлеб.

– Непременно, – соглашаюсь я, обрадованный, что со мной говорит старший, а сам думаю: «Есть ли у мамы деньги, а вдруг нет. Вот те и колбаса!..»

Отворилась дверь, и в мастерскую вошел огромного роста человек в башлыке с палкой. Он хлопал большими озябшими руками, согревая их. Вынул из пальто платок и стал вытирать себе замерзшие усы и бороду; улыбаясь, смотрел на нас добрыми глазами. Это был Саврасов.

– Да, да, – сказал он, как бы причмокивая, – зима… Как сады покрылись инеем! У меня в Печатниках – там из окна видно забор и около бузина, тоже в инее мороза, колодец заледенел, какие формы! Гм, гм! Надо смотреть, наблюдать: кто влюблен в природу – будет художник. <…>

Под Москвой, в Сокольниках, шла дорога, колеи в снегу заворачивали в лес. Потухала зимняя заря, и солнце розовым цветом клало яркие пятна на стволы больших сосен, бросая глубоко в лес синие тени.

– Смотри, – сказал Левитан.

Мы остановились. Посинели снега, и последние лучи солнца в темном лесу были таинственны. Была печаль в вечернем свете.

– Что с вами? – спросил я Левитана.

Он плакал и грязной тряпочкой вытирал у носа бегущие слезы.

– Я не могу, – как это хорошо! Не смотрите на меня, Костя. Я не могу, не могу. Как это хорошо! Это – как музыка. Но какая грусть в лучах, в последних лучах! В чем эта грусть и зачем она?

Солнце зашло. Все кругом потухло. Синей мглой покрылся темный лес. Мы пошли обратно. Снег хрустел под ногами, и стало холодно, тоскливо. В деревянных домах пригорода светились окна. Приветливо и весело сияли фонари у трактира. У меня в кармане – кусок колбасы и пеклеванные хлебы и еще двадцать копеек.

– У меня двадцать копеек, – говорю я Левитану. – Есть еще колбаса и хлеб. Зайдем в трактир погреться.

В трактире было тепло, пахло чаем и сапогами. Ловко нес поднос кудрявый половой и живо поставил нам пару чая. Народу было много: извозчики, какой-то гармонист с подвязанной щекой, разносчики… Выпив чай, мы обогрелись. Гармонист заиграл. Сидевшие за соседним столом купцы или артельщики в суконных поддевках сказали, глядя на нас:

– Бурса, по духовной части – ишь волосы большие, а по трактирам тоже… Из молодых, да ранние…

– Брось, Гаврюша, ишь они красавчики какие, дворяне знать, – смеясь, поглядывая на нас, заметила купчиха в лисьей шубе.

– Пойдемте, – сказал Левитан, вставая. – Это отвратительно…

* * *

Левитан, придя ко мне, остался ночевать у нас. Мой брат Сергей постелил ему постель, положив матрац на соединенные стулья.

Ложась спать, Левитан не снял синюю суконную курточку, застегнутую до горла. Я видел, что у него не было рубашки. Я снял шерстяную блузу, и мне было неловко, что у меня есть рубашка.

– А что это висит у тебя на стене? Ружье? – спросил Левитан.

– Ружье и патронташ. Я охотник, – ответил я.

– Охотник, это интересно должно быть. Я когда получу деньги за уроки, то куплю ружье и пойдем на охоту, да…

– Пойдемте, – обрадовался я. – Пойдемте в Перервы. Там убьем зайца.

– Зайца? – повторил Левитан испуганно. – Это невозможно, это преступление. Он хочет жить, он любит свой лес. Любит, наверное, иней, эти узоры зимы, где он прячется в пурге, в жути ночи… Он чувствует настроение, у него враги… Как трудно жить и зачем это так?.. Я тоже заяц, – вдруг улыбнувшись, сказал Левитан, – и я восхищен лесом и почему-то хочу, чтобы и другие восхищались им так же, как и я… Эти последние лучи – печаль и тайная тоска души – особенная, как бы отрадная… Неужели этот обман и есть подлинное чувство жизни? Да, и жизнь и смерть – обман… Зачем это, как странно…

Я проспал. Вижу, Левитан стоит у окна на двор, где деревья были в морозном инее.

– Ты проснулся? – сказал он. – Посмотри, какой дворик! Как хорошо написать это… Говорят – нужно ехать в Италию, только в Италии можно стать художником. Но почему? Чем пальма лучше елки? Почему – не знаю. На вокзалах, в ресторане, на столах всегда жалкие пальмы. Как странно это…

И Левитан рассмеялся.

Левитан мало говорил о живописи, в противоположность всем другим. Он скучал, когда о ней говорили другие. Всякая живопись, которая делалась от себя, не с натуры, его не интересовала. Он не любил жанра. Увидев что-либо похожее на природу, он говорил: «Есть правда». Любимым нашим развлечением, учеников мастерской Саврасова, было уйти за город, в окрестности Москвы, где меньше людей.

Левитан всегда искал «мотива и настроения», у него что-то было от литературы – брошенная усадьба, заколоченные ставни, кладбище, потухающая грусть заката, одинокая изба у дороги, но он не подчеркивал в своей прекрасной живописи этой литературщины.

Левитан был поэт русской природы, он был проникнут любовью к ней, она поглощала всю его чуткую душу, и этюды его были восхитительны и тонки. Странно то, что он избегал в пейзаже человека. Прекрасный рисовальщик и живописец, он просил моего брата Сергея написать в его картине «Аллея осенью» фигуру сидящего на скамейке.

Левитан как-то сторонился людей. Его мало кто интересовал. Он подружился с А.П. Чеховым, который присоединялся к нам на прогулках за город, еще будучи молодым студентом Московского университета.

Левитан был разочарованный человек, всегда грустный. Он жил как-то не совсем на земле, всегда поглощенный тайной поэзией русской природы. Говорил мне с печалью: «Художника не любят – он не нужен. Вот Саврасов, это великий художник – и что же? Я был у него в доме, его не любят и дома. Все против, он чужд даже своим. Писателя легче понять, чем художника. Мне говорят близкие – напиши дачи, платформу, едет поезд или цветы, Москву, а ты все пишешь серый день, осень, мелколесье, кому это надо? Это скучно, это – Россия, не Швейцария, какие тут пейзажи? Ой, я не могу говорить с ними. Я умру – ненавижу…»

Левитан часто впадал в меланхолию и часто плакал. Иногда он искал прочесть что-нибудь такое, что вызывало бы страдание и грусть. Уговаривал меня читать вместе. «Мы найдем настроение, это так хорошо, так грустно – душе так нужны слезы…»

Летом Левитан мог лежать на траве целый день и смотреть в высь неба. «Как странно все это и страшно, – говорил он мне, – и как хорошо небо, и никто не смотрит. Какая тайна мира – земля и небо. Нет конца, никто никогда не поймет этой тайны, как не поймут и смерть. А искусство – в нем есть что-то небесное – музыка».

Я разделял его созерцание, но не любил, когда он плакал.

– Довольно реветь, – говорил я ему.

– Константин, я не реву, я рыдаю, – отвечал он, сердясь на меня.

Но делался веселей.

Я любил солнце, радость жизни, цветы, раздолье лугов. И однажды у пригорка за городом, где внизу блестел ручей струей бегущей воды, расцвел шиповник, большие кусты его свежо и ярко горели на солнце, его цветы розовели праздником радости весны.

– Исаак, – сказал я, – смотри, шиповник, давай поклонимся ему, помолимся.

И оба мы, еще мальчишки, встали на колени.

– Шиповник! – сказал Левитан, смеясь.

– Радостью славишь ты солнце, – сказал я, – продолжай, Исаак…

– …и даришь нас красотой весны своей.

– Мы поклоняемся тебе.

Мы запутались в импровизации, оба кланялись шиповнику и, посмотрев друг на друга, расхохотались: «До чего глупо!»

* * *

Как-то ранней весной в школу на Мясницкую пришел какой-то простой человек, молодой румяный купец из Охотного ряда.

Зайдя к нам, в мастерскую Саврасова, спросил:

– Господа художники, хотелось бы мне купить этюдиков у вас, если цены подходящие будут. Люблю я этюды! Сам балуюсь красками, только от папаши своего берегусь. Ох! Очень он не любит это занятие, а я на чердак уйду, там я с этих этюдов картину разведу – да-с. Так люблю это дело, даже вот запах краски люблю!

Когда он спросил, какая цена, то мы смотрели на его розовые щеки и как-то ничего не могли ответить. Тогда он, вынув из кармана пачку бумажных денег, отвел Левитана к окну и отсчитал ему деньги, мигая и говоря что-то шепотом. Потом отозвал меня и сунул мне в руку пачку грязных бумажек, тоже мигая и жмурясь, шепнул: «Ну что, ничего, художники, берите, годится. Учитесь, конечно». И опять мигнул.

<…>

– <…> [Левитан сказал: ] Уедем в Останкино на Панин луг. Скоро экзамены, их так много, мне еще нужно алгебру, строительное искусство. Там лучше готовиться. Поедем. Есть деньги.

– Хорошо, поедем, ты прав, там лучше…

Вечером Левитан утюгом разглаживал полученные у купца за наши этюды бумажки. Я аккуратно складывал их на стол, считая: рубль, три, десять, – по пятьдесят рублей дал он каждому. Потом долго мы считали, на что будем тратить деньги: сапоги, краски, шоколад, колбаса, порох, ружье… На ружье не хватало.

Останкино под Москвой – место дивной красоты. Около дубового леса был Панин луг и мелколесье. В небольшом деревянном доме взяли комнату за три рубля в месяц.

Утром писали с натуры – весна, солнце, дубы только распускались, их светлые стволы покрыты пятнами темного, как плюш, моха, весело сияло голубое небо.

Разложив на столе учебные книги и листы лекций, мы смотрели на них с ужасом. Решили: будем заниматься вечером и ночью. Уговаривали себя – ночью лучше заниматься, а теперь пойдем в мелколесье.

Я говорил:

– У меня ружье, пойдем на тягу, увидишь, как тянет вальдшнеп, кричит – ар, ар, ар – замечательно!..

– Какой вальдшнеп? – удивлялся Левитан.

Долго стоим мы в мелком лесу. Розовая заря погасла.

– Слышишь – тянет, слышишь, – шепчу я.

Сбоку, храпя, показалась темная птица. Я выстрелил. Вальдшнеп качнулся в воздухе и, каркая, полетел опять прямо.

– Промазал, – сознался я.

В комнате нашей горит лампа, абажур сделали из бумаги, на столе разложены тетради лекций, крынка молока, хлеб. Левитан читает: «В географическом положении Египта мы встречаем две особенности…»

– А вальдшнеп-то, – говорю я Левитану, – он из Египта летел, у него такой нос длинный, египетский, он аравийский красавец.

– Да, наверное, – соглашается Левитан. – Хорошо, но мы не можем лететь. Ну как это… «в географическом положении Египта…» Или это мы потом, надо сначала хронологию, в котором году что было. Хорошо бы многое забыть, что было…

– Нет, постой, – говорю я. – Давай лучше анатомию…

– Ну зачем это? Я никогда не буду писать человека. Анатомия! Я не хочу знать, какие у меня кости, какой хрусталик в глазу. Ой, это невозможно…

– Нет, обязан знать, – говорю я с умыслом. – Ты сегодня хотел писать вечером «Галки летят»…

– Ну и что же?..

– Значит – должен знать анатомию галки…

Левитан пристально посмотрел на меня и сказал, горячась:

– Но нет же анатомии весны…

– Кажется, еще нет, а будет…

– Ну, довольно. Ты же крокодил! Я не могу, я не хочу знать человека, зачем мне его кости?

– А итальянцы знали анатомию, Микеланджело знал, – говорю я…

– Да, да, правда, но я хочу писать стог сена, в нем же нет костей и анатомии…

* * *

Ученики живописи безвыходно до позднего вечера занимались в школе. Часов рисунка и живописи было много и много было научных предметов, – поэтому все как-то отставали. Между преподавателями был какой-то холод.

Помню – экзамен русской истории. Сидят за столом, покрытым зеленым сукном, преподаватель истории Побойнов[272], инспектор, художник Трутовский[273], художник В.Д. Петров[274].

Преподаватель Побойнов задает вопрос Левитану, который хорошо отвечал на вынутый билет.

– А скажите, в котором году и месяце император Павел Петрович переехал в Гатчину?

Левитан не знает.

– Я тоже не знаю, – подумавши, сказал профессор Петров.

– А по-моему, хронология является главнейшим предметом художника.

– Художник обязан знать эпоху, – заявил сухо Побойнов. – Если он, – указал он на Левитана, – будет писать картину «Приезд в Гатчину», не зная хронологии, он не будет знать время: зима, лето, осень… Художники часто ошибаются в истории и вообще…

– Я никогда не буду писать такой картины, – наивно сказал Левитан.

– Ну, теперь вы молоды, а потом, кто знает… Мы же обязаны дать вам знания.

Экзамен анатомии. Профессор анатомии Тихомиров[275] – красивый человек. Он держит карандаш. Перед ним стоит Светославский, в руках у него череп человека, он пристально смотрит на него.

– Ну, скажите, – говорит ему профессор, – что вы знаете про череп?

Светославский молчит.

– Что это? – указывает профессор карандашом, стукая по черепу.

– Глаза, – отвечает Светославский.

– Простите, тут были раньше глаза, а теперь это глазные впадины. Ну-с, а скажите, чем мужской череп отличается от женского?..

– У мужчин борода, – бодро отвечает Светославский.

– Садитесь, – говорит профессор.

– Ну-с, возьмите вы череп, – предлагает профессор Левитану.

– Не могу, – отвечает Левитан.

Тихомиров удивленно смотрит на него:

– Почему не можете?

– Это ужасно! Это смерть! Я не могу видеть мертвых, покойников…

Выручил профессор Петров. Засмеялся и заметил, показывая на нас:

– Они – пейзажисты. Почему их внесли в списки? Им нужно писать с натуры природу. Теперь май, весна, ступайте… Он нам махнул рукой…

Выйдя на улицу, мой брат, смеясь, говорил Левитану:

– Ну, знаешь ли, Исаак, ты – Гамлет… Сцена с черепом тебе удалась…

НАШИ ВСТРЕЧИ

Перед окончанием Левитаном и мною Школы в нее вошел профессор, художник В.Д. Поленов, который внес своим приходом особую атмосферу в Училище, говоря о красках, колорите, об импрессионистах, барбизонцах, о новой западной живописи, словом, о том, о чем мы не слышали или слышали мало. Он сразу обратил внимание на Левитана и меня, когда мы писали у него в мастерской натюрморт, и познакомил нас с замечательным москвичом – Саввой Ивановичем Мамонтовым, который в то время создавал театр в Москве, Частную оперу.

С.И. Мамонтов поручил Левитану и мне написать декорации для его театра: Левитану – «Жизнь за царя», а мне – «Снегурочку». Я и Левитан редко бывали в театре и декорации как-то старались не видеть, до того они нам казались ужасны, нехудожественны и безвкусны, а также и костюмы. Да и как их пишут? Такие огромные холсты писать надо, должно быть, на колосниках, лестницах. Но когда мы пришли в мастерскую, то увидели, что эти огромные холсты лежат на полу, и оказалось, что это очень просто.

* * *

Было лето. Жара. Я пришел в мастерскую к Левитану. Он, обернув голову мокрым полотенцем, большой кистью писал лес и Ипатьевский монастырь. И говорил мне:

– Я пишу елку уже месяц. Ничего не выходит. Устал.

– Как не выходит? Превосходно… – сказал я.

И, действительно, картина эта на сцене была восхитительна. Фонарь тускло горел над воротами монастыря. Таинственная ночь. Декорация поразила всех красотой и настроением.

Но Левитан не стал писать больше декораций.

– Я не очень люблю театр, – сознался мне он. – Прежде всего, нет времени сделать так, как хочется и как нужно…

Я же не расставался с театром и с С.И. Мамонтовым. Артисты, певцы, краски, костюмы, оркестр, женщины, жемчуга, золото, свет – все это поглощало меня, я считал оперу высочайшим соединением искусств.

– Да, – соглашался со мною Левитан. – Пожалуй. Это красиво. Высоко. Но я хочу моих чувств и настроений – моих. И их я могу дать только в своей живописи, в своем холсте. Так – как я хочу.

<…>

* * *

Ранней весной мы с Левитаном уезжали в окрестности Москвы на охоту. У него было новое ружье.

В Перервах под Москвой, у разлива Москвы-реки, было много пролетной дичи. Вечером, в Кускове, мы стояли на тяге. И в сетке наших ягдташей была дичь. Носы вальдшнепов выглядывали из нее.

Утром с Курского вокзала мы шли пешком, гордые тем, что охотились и что на нас глядят. У Красных ворот нам встретились гимназистки, идущие в гимназию. Мы шли, как бы не обращая на них внимания. Но что было на душе! Мы шли как бы не по земле: они смотрят на нас! И как они все прекрасны!

– Видишь, – говорил Левитан. – Вот они смотрят на нас. Потому что мы охотники! А узнай они, что мы художники – знать бы не захотели…

– Почему? – удивился я.

– Но это так. Я тебе верно говорю. Мы не нужны. Они не понимают. Я же не знаю, что говорить с ними. Когда мне сестра говорит: «Зачем ты пишешь серый день, грязную дорогу?», я молчу. Но если бы мне это сказала она, которую я полюбил бы, моя женщина, – я ушел бы тотчас же.

– Какой ты, Исаак, сердитыи, – пошутил я.

– Нет, не сердитый. Так. нельзя жить. Это был бы обман… Конец любви…

Он остановился и, смотря на меня своими красивыми серьезными глазами, волнуясь, сказал:

– Да, цапка. Ты этого не понимаешь. Но поймешь, погоди. Ведь мой этюд – этот тон, эта синяя дорога, эта тоска в просвете за лесом, это ведь – я, мой дух. Это – во мне. И если она это не видит, не чувствует, то кто же мы? Чужие люди! О чем я с ней буду говорить? Вот Антоша [А.П. Чехов] это понимает. И что же – он один и не влюблен, как ты, всегда.

<…>

* * *

В конце апреля мы с Левитаном уехали к Звенигороду писать этюды. Под горой раскинулась деревня Саввинская слобода. А на горе стоял красивейший монастырь святого Саввы. Место было дивное.

Поселились мы в комнате сзади избы, у крестьянки Федосьи Герасимовны. У нее уже жили художники – и потому в комнате было сделано большое окно. Еще в оврагах, у сараев и у плетней лежал тающий снег. Солнце ярко светило. И лес был в розовой дымке…

Вечером мы сидели на завалинке дома. С нами – старуха Федосья – рассказчица разных случаев, женщина умная. К нам подошла молодая красивая девица, в шляпке, в кружевных перчатках и в черной накидке, отделанной бисером, в то время называвшейся «дипломат». Франтиха из Звенигорода. Она поздоровалась с Федосьей Герасимовной и – жеманно – с нами, подав кончики пальцев. Села тоже на завалинку.

Неожиданно для меня Левитан с нею разговорился и даже пошел ее провожать до Нехлюдова, где на речке у плотины стояла небольшая фабрика.

– Вот, пришла воструха! Значит, приедет ее вздохарь, – говорила мне Федосья Герасимовна.

– Какой вздохарь? – спросил я.

– Да Борис Абрамыч, что вот фабрику держит. Из льна вату гонит на Нехлюдове. Он – лысый, но деньги. Так она с ним эдак, вроде жены… Только я сел к столу ужинать, дожидаясь Левитана, как к крыльцу подъехал тарантас, и в избу Федосьи вошел человек небольшого роста, в широком суконном пальто, с чемоданом, зонтиком, в калошах. Когда снял пальто – оказался в сюртуке. Большая цепочка. Держал себя развязно с Федосьей Герасимовной, как свой человек.

Вернулся и Левитан. Познакомились, и все сели за стол.

Новый знакомый, Борис Абрамович, был весел и, нагнувшись к Левитану, рассказывал какой-то анекдот.

– Как от вас пахнет помадой! – сказал ему Левитан. – Какая гадость!

– Ну, да… Но это не помада, а мазь для рощения волос. Доктор мне прописал. Деньги берут, а пойдут волосы или нет – кто знает…

Федосья подала яйца, опущенные в миску с водой.

Левитан, взяв яйцо, вдруг раздавил его над лысиной Бориса Абрамовича.

– Вот отчего волосы у вас вырастут непременно!

Борис Абрамович опешил.

– Растирайте скорее!

Фабрикант озадаченно стал растирать голову:

– Может быть, это и помогает, вы знаете. Но так нельзя, прямо на голову…

Позже Левитан у таза с водой мылил себе лицо, говоря:

– Ужасно! От Фроси тоже пахнет этой помадой!.. Она меня, прощаясь, поцеловала. Какая гадость! Я не могу… Дай мне еще воды…

Мы легли в своих комнатах на матрацы из сена. Левитан молчал. Вдруг приоткрылась дверь, и Борис Абрамович спросил:

– Вы спите? А я хотел спросить: что это каждый день нужно голову яичком мазать?..

А.М. Васнецов

[ИЗ ВОСПОМИНАНИЙ, ЗАПИСАННЫХ СО СЛОВ ВАСНЕЦОВА]

Знакомство началось в Абрамцеве, когда Левитан кинулся на стул, чтобы лучше видеть работы Васнецова. Это характерная черта художника. А. М. не знавал Левитана школьником, но знает его рассказы о его школьной жизни. Левитан тогда очень бедствовал, ухитрялся ночевать в училище. Класс запирался в 7 часов вечера до 9 часов утра. Под окнами были лари, в них и залезал Левитан и закрывался доской, чтобы его не заметили. Левитан рассказывал о Саврасове, как о своем первом учителе. Саврасов не учил, а умел «настроить» человека на пейзаж. Левитану памятны были как-то раз сказанные Саврасовым слова: «Поезжайте в Сокольники, там соловьи поют, черемуха цветет».

Влияние Саврасова в том и сказалось, что Левитан остановил свой выбор на пейзаже, а не на жанре. Другое влияние шло от В.Д. Поленова, которому обязан Левитан изяществом манеры, мастерством, отсутствием грубых мазков. В 90-е годы произвели сенсацию крымские этюды Левитана, которые действительно замечательны. «Старая Москва» не напрасно отзывается на память Левитана: он продукт Москвы, воспитан Москвою. У него есть такие произведения, как Симонов монастырь, Сокольничья аллея[276]. Он жил в атмосфере художественной Москвы, хотя родился в Кибартах близ Вержболова. Среди передвижников, у которых Левитан выступил со своими крымскими этюдами, он сначала не встретил достаточного уважения, но чем дальше, тем больше его авторитет поднимался. Мастерскую выстроил С. Морозов, сам пейзажист, отчасти для себя, отчасти для Левитана, выстроил хорошо, с окнами на север. Здесь была и жилая комната, которую занял Левитан. Когда А.М. жил в Кокоревке, Левитан приходил к нему. Лифта не было. Левитан задыхался и прежде всего просил валерьянки. Когда А.М. вернулся из Парижа, Левитан был уже плох, на груди мокрая глина, сердце было плохо. Скоро он скончался.

М.В. Нестеров

И.И. ЛЕВИТАН

Говорить о Левитане мне всегда приятно, но и грустно… Подумать только: ведь он был лишь годом старше меня <…>

Левитан был не только прекрасным художником – он был верным товарищем-другом, он был полноценным человеком.

Мои воспоминания о нем идут с давно минувших лет. Первая встреча наша, первое знакомство, а потом и близость произошли шестьдесят с лишком лет назад в московском Училище живописи и ваяния. Много, много воды утекло с тех пор, но Левитан стоит передо мной, как будто я только расстался с ним. Школьная пора, ученические выставки, потом годы нашего «передвижничества» и, наконец, совместное наше участие на выставках «Мира искусства» – первого периода этих выставок. Вот какие «этапы» пройдены нами вместе.

Путь наш шел одной большой дорогой, но разными тропами.

Была весна нашей жизни, мне было шестнадцать, Левитану семнадцать лет. Московская школа живописи переживала лучшую свою пору. <…> Я узнал Левитана юношей, каким тогда был и сам. На редкость красивый, изящный мальчик еврей был похож на тех мальчиков итальянцев, кои, бывало, с алым цветком в кудрявых волосах встречали «форестьери» на старой Санта-Лючия Неаполя или на площадях Флоренции, где-нибудь у Санта-Мария-Новелла. Юный Левитан обращал на себя внимание и тем, что тогда уже слыл в школе за «талант». Одетый донельзя скромно, в какой-то клетчатый поношенный пиджак, коротенькие штанишки, он терпеливо ждал, когда более удачливые товарищи, насытясь у «Моисеича», расходились по классам; тогда и Левитан застенчиво подходил к «Моисеичу», чтобы попросить доброго старика подождать старый долг (копеек 30) и дать ему вновь пеклеванник с колбасой и стакан молока. В то время это был его и обед, и ужин.

Левитан сильно нуждался, про него ходило в школе много полуфантастических рассказов. Говорили о его большом даровании и о великой его нужде. Сказывали, что он не имел иногда и ночлега. Бывали случаи, когда Исаак Левитан после вечерних классов незаметно исчезал, прятался в верхнем этаже огромного старого дома Юшкова, где когда-то при Александре I собирались масоны, а позднее этот дом смущал московских обывателей «страшными привидениями». Вот здесь-то юный Левитан, выждав последний обход опустелого училища солдатом Землянкиным, прозванным «Нечистая сила», оставался один коротать ночь в тепле, оставался долгий зимний вечер и долгую ночь с тем, чтобы утром, натощак, начать день мечтами о нежно любимой природе. Проходило много дней и ночей; страх, горе, обиды сменялись восторгом и радостью.

Талант в самом деликатном возрасте своем встретился с жестокой нуждой. Бедность – спутница больших истинных дарований. А дарование Левитана было несомненным, в этом нам служит порукой его «наследство», все то, что он оставил своей родине, что хранится в наших музеях, все дивные ландшафты, проникнутые то тоской-печалью, то лучом радостной надежды и солнцем… Правда, солнце не часто светит на его картинах, но если светит, то и греет, и дает отраду усталому сердцу. Завязалась борьба на долгие годы: победителем вышел талант – нужда, зависть, недоброжелательство отступили, но, увы, – враг более сильный, мрачный подстерег и убил его.

В школьные годы Левитан числился и работал в так называемой «саврасовской мастерской». Там работал ряд даровитых учеников. Их объединял умный, даровитый, позднее погибший от несчастной своей страсти к вину Алексей Кондратьевич Саврасов, автор прославленной картины «Грачи прилетели». Надежды всей школы были обращены на пылкого, немного «Дон Кихота», Сергея Коровина[277] и юных Костю Коровина и Исаака Левитана. Мастерская Саврасова была окружена особой таинственностью, там «священнодействовали», там уже писали картины, о чем шла глухая молва среди непосвященных. Саврасовская мастерская должна была поддержать славу первой ученической выставки.

Левитану давалось все легко, тем не менее работал он упорно, с большой выдержкой.

Как-то он пришел к нам в натурный класс и написал необязательный для пейзажистов этюд голого тела, написал совершенно по-своему, в два-три дня, хотя на это полагался месяц. Вообще Левитан работал быстро, скоро усваивая то, на что другие тратили немало усилий. Первая ученическая выставка показала, что таится в красивом юноше. Его неоконченный «Симонов монастырь», взятый с противоположного берега Москвы-реки, приняли как некое откровение. Тихий покой летнего вечера был передан молодым собратом нашим прекрасно. <…>

Успех Левитана на ученических выставках принес ему немало огорчений: не только «Сальери», но и «Моцарты» тех дней, да и поздней, не свободны были от чувства зависти к большому таланту молодого собрата.

Но миновали тяжелые дни, работы Левитана стали охотно приобретать незадорого любители-москвичи. П.М. Третьяков не выпускал Левитана из своего поля зрения.

К этому времени нужно отнести так называемый «останкинский период»[278] жизни художника, когда он работал с огромной энергией, изучая ландшафт в его деталях, в мельчайших подробностях. Одновременно он страстно увлекался охотой. Если он не сидел часами на этюдах, то бродил с ружьем и со своей Вестой по окрестностям Останкина. По зимам он кочевал по «меблирашкам», набитым всяким людом. Последними из таких «шамбр-гарни» были номера «Англия» на Тверской. Там часто мы виделись с ним, там в те дни жил, еще холостяком, наш общий любимец Алексей Степанович Степанов – Степочка, как все его звали, лучший после Серова анималист, выставка произведений которого так была бы желательна теперь.

Помню я зимнюю ночь, большой как бы приплюснутый номер в три окна на улицу с неизбежной перегородкой. Тускло горит лампа, два-три мольберта с начатыми картинами, от них ползут тени по стенам, громоздятся к потолку… За перегородкой изредка тихо стонет больной. Час поздний, заходят проведать больного приятели, они по очереди дежурят около него. Как-то в такой поздний час зашел проведать Левитана молодой, только что кончивший курс врач, похожий на Антона Рубинштейна. Врач этот был Антон Павлович Чехов… Левитан поправился, и чуть ли не в эту же весну он уехал в Крым, был очарован красотами южной природы, морем, цветущим миндалем. Элегические мотивы древней Тавриды, с ее опаловым морем, задумчивыми кипарисами, с мягким очертанием гор, как нельзя больше соответствовали нежной меланхолической натуре художника.

Вернувшись в Москву, Левитан поставил свои крымские этюды на Периодическую выставку[279], в то время наиболее популярную после Передвижной. Этюды были раскуплены в первые же дни, и надо сказать, что до их появления никто из русских художников так не почувствовал, не воспринял нашу южную природу, с ее морем, задумчивыми кипарисами, цветущим миндалем и всей элегичностью древней Тавриды. Левитан как бы первый открыл красоты южного берега Крыма.

Он имел тогда совершенно исключительный успех, дарование его стало неоспоримым.

Затем следовал ряд лет, проведенных на Волге, в Плёсе. Там искусство Левитана окрепло, получило свою особую физиономию.

Совершенно новыми приемами и большим мастерством поражали нас всех этюды и картины, что привозил в Москву Левитан с Волги. Там, после упорных трудов, был окончен «Ветреный день»[280] с нарядными баржами на первом плане. Этот этюд-картина нелегко дался художнику. В конце концов «Ветреный день» был окончен, и, быть может, ни одна картина, кроме репинских «Бурлаков», не дает такой яркой точной характеристики Волги.

Левитан, вдумчивый по природе, ищущий не только внешней «похожести», но и глубокого скрытого смысла, так называемых «тайн природы», ее души, шел быстрыми шагами вперед и как живописец. Техника его росла, он стал большим мастером. Все трудности так называемой «фактуры» он усваивал легко и свободно. Глаз у него был верный, рисунок точный. Левитан был «реалист» в глубоком, непреходящем значении этого слова: реалист не только формы, цвета, но и духа темы, нередко скрытой от нашего внешнего взгляда. Он владел, быть может, тем, чем владели большие поэты, художники времен Возрождения, да и наши – Иванов, Суриков и еще весьма немногие.

Плёс и последующие за ним годы – жизнь в Тверской губернии – были самыми богатыми и плодотворными в его короткой жизни. В те годы, когда Исаак Ильич, еще здоровый, возвращался осенью в Москву, мы, его друзья-приятели да и почитатели, устремлялись к нему в «Англию», а позднее в морозовскую мастерскую, и любовались там на им содеянное. Завистливые голоса притихали. Появился П.М. Третьяков, выполнявший в те времена огромную миссию собирателя русской живописи не ради своей утехи, а на пользу общую, на разумное просвещение русского общества, русского народа.

Бывало, в декабре, когда художники всех толков потянутся через Москву в Питер к выставкам, начнутся паломничества Павла Михайловича по мастерским, по квартирам, комнатам, «меблирашкам», где проживал наш брат – художник. Обычно по утрам к одному из таких счастливцев подъезжали большие крытые сани – из тех, в каких езжали доктора с большой практикой, или те, кому удалось жениться, как федотовскому «майору»; такие крытые сани с медвежьей полостью вез большой сытый конь, на козлах сидел солидной наружности кучер, словом, все было «добротное». В таких санях совершал свои наезды к художникам наш «тишайший» Павел Михайлович Третьяков. Неторопливо вылезал он из саней, тихо звонил у подъезда или стучался у дверей, ему отворяли. Входил высокий, «старого письма» человек, в длинной барашковой шубе, приветливо здоровался, целуясь по московскому обычаю троекратно с встречавшим хозяином, и, приглашаемый им, входил в мастерскую. Просил показать, что приготовлено к выставке (у москвичей – к Передвижной). Садился, долго смотрел, вставал, подходил близко, рассматривал подробности. И не всегда сразу приступал «к делу», а бывало и так, что посмотрит-посмотрит, да и заговорит о постороннем. Всякое бывало. Начинал свой объезд Павел Михайлович со старших – с В.М. Васнецова, Сурикова, Поленова, Прянишникова, Владимира Маковского – потом доходил и до нас, младших: Левитана, Архипова[281], меня, К. Коровина, Пастернака, Аполлинария Васнецова и других. Если объезд начинался с Левитана, тогда тот немедленно по отбытии Павла Михайловича извещал остальных приятелей о результатах визита. Редкий год Третьяков не брал чего-либо из новых работ Левитана для своей галереи, потому сейчас Государственная Третьяковская галерея имеет лучшее собрание «левитанов».

Серия волжских этюдов и картин послужила основой настоящей известности Левитана. О нем говорят, его любят, ему живется хорошо. Он близко сходится с семьей Чехова, дружит с Антоном Павловичем, таким же тонким русским поэтом, как и он сам. Левитан неустанно работает над собой, своим образованием, развитием. Его ум, склонный к созерцанию живущего в мире, помогает ему отыскивать верные пути к познанию сложной жизни природы.

Мои симпатии к чудесному художнику давние: с первых дней знакомства я любовался живым, ярким талантом его, отвечавшим мне некоторым сходством понимания смысла нашей русской природы. Мы оба по своей натуре были «лирики», мы оба любили видеть природу умиротворенной; конечно, это не значило, что я не видел и не ценил в творчестве Левитана иных мотивов, более или менее драматических, или его романтики («Над вечным покоем»). Я любил его «Омут», как нечто пережитое автором и воплощенное в реальные формы драматического ландшафта. Любил и популярную «Владимирку», равноценную по замыслу и по совершенству выполнения. «Владимирка» может быть смело названа русским историческим пейзажем, коих в нашем искусстве немного.

Со времен стародавних, не одну сотню лет, до самого того времени, как от Москвы до Нижнего Новгорода прошла «чугунка», по Владимирке гнали этапом ссыльных – как политических, так и уголовных. Народ наш жалостно называл их «несчастненькими» и охотно по пути их следования подавал им милостыню как деньгами, так и «натурой». В Нижнем ссыльных сажали на особые баржи, покрашенные в хмурый желтый цвет. Баржи брал на буксир такой же хмурый с белой каймой на черной трубе пароход. То были пароходы пермяков Колчиных. Вот такой пароход не спеша и тащил свой груз – сперва по Волге, потом Камой до самой Перми, а там дальше партия следовала через Урал то водой, то пешой до самых далеких и суровых окраин Сибири. Бывало, лет шестьдесят тому назад и поболе, по пути из Уфы до Нижнего встретишь не один такой пароход с белой каймой на трубе, с железом обитой баржей – и не раз сожмется сердце, глядя на медленно и неуклонно «бегущие» колчинские пароходы с их человеческим грузом «несчастненьких», жадно выглядывавших через железные решетки небольших окон баржи на волю, на широкую Волгу, на суровую Каму, на яркое солнце днем, на мириады звезд ночью…

В левитановской «Владимирке» сочеталась историческая правда с совершенным исполнением, и картина эта останется одной из самых зрелых им написанных.

Годы шли. Росла известность Левитана, росла любовь к нему общества. Левитан уже передвижник, хотя и признанный, но не любимый, как и мы, его сверстники, – Константин Коровин, Серов и я. Мы – пасынки передвижников. Как это случилось, что я и Левитан, которые в ранние годы были почитателями передвижников, позднее очутились у них в пасынках? Несомненно, мы стали тяготеть к новому движению, кое воплотилось в «Мире искусства» с Дягилевым и Александром Бенуа во главе. Среди передвижников к тому времени остались нам близкими Суриков, Виктор Васнецов и Репин, да кое-кто из сверстников. В те годы каждое появление картины Левитана было его торжеством. Вокруг него создалась целая школа «маленьких Левитанов». Счастье становилось на его сторону, ибо он был признанный мастер, имел удобную, с верхним светом, мастерскую, построенную одним из Морозовых для себя и уступленную Левитану. В этой мастерской были написаны почти все лучшие картины художника, потом составившие его славу. В этой мастерской одно лишь огорчало Исаака Ильича: его картины, попадая в случайные, часто худшие условия выставочных зал, в них проигрывали <…>.

Перед нами Левитан признанный, любимый. С него пишет прекрасный, очень похожий портрет Серов, лепит тогда молодой скульптор Трубецкой статуэтку, и все же Левитана надо назвать «удачливым неудачником». Что тому причиной? Его ли темперамент, романтическая натура или что еще, но художник достиг вершины, славы именно в тот час, когда незаметно подкралась к нему тяжелая болезнь (аневризм сердца). Известный тогда врач профессор Остроумов не скрыл от Исаака Ильича опасности для его жизни. И потянулись дни, месяцы в постоянной тревоге, переходы от надежды к отчаянию. Последние годы – два-три – Левитан работал под явной угрозой смерти, вызывавшей в нем то упадок духа, то небывалый подъем творческих сил. Натура Левитана, страстная, кипучая, его темперамент мало способствовали тому, чтобы парализовать болезнь, чтобы можно было оттянуть развязку. Левитан и шел к этой развязке неуклонно… Предчувствие неминуемого конца заставляло его спешить жить, работать, – и он жил и работал со всем свойственным ему увлечением. Он спешил насладиться жизнью, ему так скупо отпущенной, спешил налюбоваться красотами природы, такой непоказной у нас, но полной сокровенных тайн, доступных лишь тем немногим избранникам, к коим принадлежал Левитан. Так подходила к своему закату жизнь славного художника.

Эта жизнь прошла почти вся на моих глазах. Красивый, талантливый юноша, потом нарядный, интересный внешне и внутренне человек, знавший цену красоте, понимавший в ней толк, плененный сам и пленявший ею нас в своих произведениях. Появление его вносило аромат прекрасного, он носил его в себе. И женщины, более чуткие к красоте, не были равнодушны к этому «удачливому неудачнику». Ибо что могло быть более печальным – иметь чудный дар передавать своею кистью самые неуловимые красоты природы, и в самый расцвет своего таланта очутиться на грани жизни и смерти. Левитан это чувствовал и всем существом своим судорожно цеплялся за жизнь, а она быстро уходила от него.

В эти последние годы жизни Исаака Ильича, наезжая в Москву, я часто виделся с ним. В это время мы обменялись этюдами. <…> Помню, как Левитан, узнав о моем приезде, спустился из своей мастерской изнеможденный, усталый, но великолепный, в нарядном бухарском золотисто-пестром халате, с белой чалмой на голове – таким он мог бы позировать и Веронезу для «Брака в Кане Галилейской».

Появление Левитана в Большом театре, красивого своей серьезной восточной красотой, останавливало на себе внимание многих, и не одно сердечко, полагаю, билось тогда трепетно, учащенно…

Последнее мое свидание с Исааком Ильичом было весной 1900 года, месяца за два-три до его смерти. Как всегда, попав в Москву, я зашел к нему. Он чувствовал себя бодрее, мы говорили о делах искусства, о передвижниках и о «мирискусниках». Нам было ясно, что ни там, ни тут мы были «не ко двору». На «Передвижной» многое нам было не по душе, не лучше было дело и у Дягилева – мы оба были «москвичами», дягилевцы были «петербуржцами»; быть может, это, а быть может, и еще кое-что другое, трудно уловимое, отделяло нас от «Мира искусства» с его «тактическими» приемами и соображениями… Мы очень ценили и понимали, что появление «великолепного» Сергея Павловича и его «Мира искусства» было необходимо. В первый его период мы были на его стороне, позднее же из нас, москвичей, вошедших в ряды «Мира искусства», до конца остался там лишь Серов. Не раз приходило нам в голову уйти из обоих обществ, создать нечто самостоятельное, привлечь к делу наиболее даровитых молодых наших собратьев, а если бы таковые с нами не пошли, устраивать самостоятельные периодические выставки картин Левитана и Нестерова. Но и этому не суждено было осуществиться: летом умер Левитан, и я недолго оставался в передвижниках и мирискусниках.

Возвращаюсь к последней нашей встрече с Левитаном. В дружеской беседе мы провели вечер, и, когда я собрался уходить, Исаак Ильич вздумал проводить меня до дому. Была чудесная весенняя ночь. Мы тихо пошли по бульварам, говорили о судьбах любимого нами дела. Воскресали воспоминания юности, пройденного нами пути жизни. Ночь как бы убаюкивала все старое, горькое в нашей жизни, смягчала наши души, вызывала надежды к жизни, к счастью…

Поздно простились мы, скрепив эту памятную ночь поцелуем, и поцелуй этот был прощальным.

Летом того же 1900 года, во время всемирной выставки в Париже, как-то захожу в наш русский отдел и вижу на рамах левитановских картин черный креп, спешу в комиссариат, там узнаю, что получена телеграмма: Левитан скончался от разрыва сердца в Москве. Наше искусство потеряло великолепного художника-поэта, я – друга верного, истинного. <…>

Левитан показал нам то скромное и сокровенное, что таится в каждом русском пейзаже, – его душу, его очарование.

С.М. Шпицер[282]

ВОСПОМИНАНИЯ О ХУДОЖНИКЕ ЛЕВИТАНЕ

До сих пор мы еще не имеем биографии этого мощного певца русской природы… <…>

О Левитане писали многие лица, знавшие его: художники М. В. Нестеров, А. Н. Бенуа и другие, но нет точной биографии знаменитого художника, который имеет огромное значение в истории русского пейзажа и картины которого украшают стены музея Александра III[283], Третьяковскую галерею и даже парижский Лувр.

Вот почему мы помещаем здесь[284] очерк жизни Левитана, записанный со слов его сестры и шурина, которые с детства жили бок о бок с ним и терпели вместе с ним все невзгоды жизни.

Отец Левитана родился в местечке Кейданы, Ковенской губ., и происходил из патриархальной и богатой еврейской семьи, где тогда еще в полной мере придерживались ветхозаветных догматов и строго их соблюдали. Женившись, отец Левитана через два года окончил раввинское училище, а затем, пристрастившись к французскому и немецкому языкам, основательно изучил их. После этого, живя много лет в Ковно, он занимался уроками. Как раз в то время мимо Ковно начали прокладывать полотно железной дороги и вместе с этим строить большой мост через р. Неман. Работу эту выполняла какая-то французская компания, в администрацию которой в качестве переводчика и поступил Левитан. Эту должность занимал он недолго и впоследствии, на ту же станцию Ковно, он поступил кассиром. Спустя короткое время его перевели на станцию Кибарты, вблизи Вержболова, по соседству с прусской границей. Здесь-то, в июне 1861 года[285], родился пейзажист Исаак Ильич Левитан.

Семья учителя, состоявшая из жены, двух сыновей и двух дочерей, жила здесь безбедно. Вскоре Левитана опять перевели в Ковно, где ему дали место контролера станции. Не успел он устроиться здесь с семьею, как опять вынужден был оставить Ковно и перекочевать на ст. Ландварово, близ Вильны, где получил новую службу, которую, впрочем, спустя год оставил, семью увез обратно в Ковно, а сам уехал в Москву, где и начал снова заниматься уроками. Но отец тосковал по детям, и через короткое время вызвал семью в Москву. С этих пор, живя в чуждом городе, бедный учитель, обремененный семьею, стал терпеть много невзгод и лишений. Судьба начала его преследовать, и вскоре, вдобавок ко всем неудачам, он серьезно заболел. А семью все же необходимо было кормить, и бедный учитель, несмотря на болезнь, вынужден был в стужу, по целым дням бегать по грошовым урокам для того, чтобы иметь хоть какой-нибудь заработок.

Оба мальчика Левитана уже подросли. Старший начал обнаруживать некоторые способности к рисованию. Отец, обратив на это внимание, определил его в Московское училище живописи, ваяния и зодчества. Младший же сын – Исаак (впоследствии знаменитый пейзажист и академик), которому в это время было 9 лет, особенных склонностей к рисованию не обнаруживал[286]. Через некоторое время, только потому, что старший сын уже учился в школе живописи, родители решили определить туда же и младшего сына.

Поступив в школу, младший Левитан сильно пристрастился к рисованию, по целым часам не отрывался от рисунков и мало-помалу начал оказывать большие успехи.

Тем временем умерла мать Левитана. Вслед за этим ухудшилось и здоровье отца. В одно время с ним заболел брюшным тифом и Исаак Ильич. Мальчика изолировали от больного отца и поместили в клинику. Болезнь унесла в могилу отца, а сын не знал об этом вплоть до выздоровления.

Таким образом, четверо сирот очутились в жалком положении и без всякого присмотра. Нищета была так велика, что бывали дни, когда они буквально не имели куска хлеба. Кто-то узнал о бедственном положении детей и, вложив в конверт денежную помощь, отправился к растерянным сиротам. Когда он явился в тесную меблированную комнатку, то первым возмутился молодой Исаак Ильич. В нем заговорила гордость. Увидев конверт с деньгами, он наотрез отказался принять его.

– Не надо нам! Я сам буду работать! – внушительно произнес он.

Какое-то другое лицо узнало, что Левитану грозило увольнение из Училища за невзнос платы за право учения, и некоторое время вносило в Училище плату за талантливого ученика. Левитан так и не узнал, кто это был[287].

Вскоре семья распалась. Дочери поступили на службу. Старший Левитан терпел страшную нужду, а младший тоже голодал и совершенно не имел приюта. Братья и сестры редко встречались. Исаак Ильич по неделям слонялся из дома в дом и, где удавалось, у чужих или знакомых, коротал ночь, а на утро снова куда-то скрывался. Между прочим, несколько раз жалел бездомного мальчика училищный сторож и давал ему приют возле своей комнатки, устраивая ему из козел постель.

Много приходилось терпеть унижений талантливому бедному юноше, над происхождением которого часто и злостно издевались. Но Левитан, невзирая на эти препятствия, настойчиво и усердно продолжал работать в школе, желая во что бы то ни стало пробить себе дорогу. Это было единственной мечтой Левитана.

Молодой художник работал и работал, несмотря на эту ужасную обстановку. Левитан был уже в 3-м классе школы, когда обратил на себя внимание князя Долгорукова, который сделал его своим стипендиатом[288]: Левитан работал тогда в студии академика Перова. Однажды даровитого юношу застал за работою А. К. Саврасов. Ученик ему понравился, и он попросил Перова отдать Левитана к нему в студию. Перов согласился. Левитан перешел в мастерскую академика Саврасова и тут написал один из своих великолепных пейзажей «Осень»7, впоследствии приобретенный Третьяковым. Талант Левитана рос всё шире и шире, и неимоверная энергия его делала свое дело.

Это было в 1879 году, как раз после покушения Соловьева на жизнь Александра II. Из Москвы начали выселять евреев, угрожала опасность выселения и Левитанам. Исааку было тогда лет 17–18. Оба брата и сестра переселились на дачу около полустанка Салтыкове, Нижегородской ж. д., в 15-ти верстах от Москвы. Дача находилась у Никольской платформы. Семья терпела здесь сильную нужду. У Исаака не было даже приличной одежды, и он носил старую красную рубаху, дырявые брюки и опорки на босу ногу.

Здесь даровитый юноша близко присматривался к природе и по целым дням то бродил по окрестностям, изучая каждую тропинку и перелесок, то подолгу сидел на озере в лодке и писал этюды.

Дело было летом, в конце августа. На Никольской платформе обыкновенно гуляла нарядная дачная публика, но Левитану нельзя было здесь появляться из-за своего костюма. Избегая взоров дачников, он довольствовался тем, что прятался где-нибудь за кустами и оттуда глядел на «счастливую» публику. Ежедневно в 9 часов вечера из Москвы следовал через Салтыкове последний поезд в Нижний Новгород. Однажды, во время проливного дождя, на платформе было пусто, а Левитан, укрывшись от дождя, бессознательно познавал великую книгу природы. В это время из Москвы мчался к полустанку последний поезд в Нижний Новгород. В чутком юноше блеснула мысль написать на этот сюжет картину. Работа его захватила, в течение нескольких дней он целые часы просиживал за ней в лодке и вскоре окончил картину, дав ей название «Вечер после дождя»[289]. Изображены сумерки.

К платформе приближается поезд; паровоз бросает от фонарей снопы света. После дождя блестят от воды рельсы и платформа, а в лужах отражаются огни.

Денег у Левитана не было, и он решил продать эту превосходную картину. Как быть? Стыдно оборвышем поехать в город! Тогда юный художник просит шурина, жившего с ним на даче, привезти ему из города какую-нибудь одежду, чтобы он мог отправиться в Москву и продать картину. Через несколько дней шурин привез Левитану одежду, и радость молодого ученика была так велика, что он обещал всю свою жизнь помнить эту услугу. Счастливый художник продал картину на Покровке антикварию И. Родионову за 40 рублей.

Получив такую значительную сумму, Левитан почувствовал себя «самостоятельным» и, оставшись в Москве, поселился на Б. Лубянке, в доме Беляева, где снял меблированную комнату. Брат Левитана, Адольф, тем временем продолжал писать и учиться. Однажды магазин Аванцо заказал ему картину: «Крестьянин Рязанской губ. за работой». Пейзаж этой картины писал Исаак, а фигуру – Адольф. Когда работа была готова, Адольф отправился к торговцу, но каково же было его разочарование, когда Аванцо наотрез отказался принять эту работу. Делать было нечего, и так как нужны были деньги, то картину продали какому-то рамочному мастеру Грибенскому за 15 рублей. В это время Левитан начал испытывать тяжелую нужду, а в материальном отношении ближайшее будущее ничего отрадного не обещало. Его старшая сестра обратилась за помощью к Третьякову, но Третьяков в этой просьбе отказал, мотивируя отказ тем, что когда Левитан напишет хорошую картину, то он не прочь будет ее купить и хорошо заплатить. Молодому пейзажисту пришлось очень круто, но всё же вера в светлое будущее и великая любовь к живописи не оставляли его.

В школе обратили внимание на работы Левитана, и с наступлением лета он получил оттуда материальную поддержку: ему предложили уехать на Волгу писать этюды. Как раз в эту пору сестра Левитана заболела чахоткою. Врачи стали посылать ее на дачу. Тогда художник изменил свой план, на Волгу не поехал, а решился ухаживать за больною сестрой, для чего переселился с нею на станцию Останкино, близ Москвы, где и принялся серьезно лечить ее. Вскоре здоровье сестры начало поправляться, и Левитан горячо схватился за кисть.

Талантливый художник работал неутомимо и вместе с тем до самозабвения упивался природой. Чуть только наступал день, он бросал свою квартиру, тихо пробирался в глушь и, в единении с природой, изучал все ее мельчайшие детали и писал свои замечательные этюды. Левитан до того любил природу, что даже и не работая, с куском черного хлеба в руках, он подолгу лежал на спине где-нибудь в роще, насвистывал песенку и, упиваясь красотами ландшафтов, своим тонким художественным чутьем понимал, что единственной учительницей художника должна быть сама природа, которую нужно любить, познавать и изучать.

В этот именно период сильно развернулся индивидуальный, цельный и самостоятельный талант художника. На него уже начинают обращать большое внимание такие художники, как Саврасов, Поленов и Коровин.

В 1884 году Левитан оставил Училище живописи, получив диплом классного художника[290] и две серебряные медали. В это же время он особенно сблизился с Чеховым и стал его задушевным другом. Молодой художник всё время продолжает неустанно работать над собою и совершенствовать технику своего письма. Его уже не удовлетворяет какое-нибудь живописное место около Москвы, творчество его требует шири – и вот Левитан уезжает писать свои этюды на Волгу, в Костромскую и Тверскую губернии, а впоследствии – в Крым и Италию.

Трудно приходилось художнику с ничтожными средствами, которые он получал за свои картины. Проходят недели, месяцы, а денег все нет, и обстоятельства ухудшаются. К тому времени Левитан пишет превосходную картину «Весна» и отправляет ее на XIV выставку передвижников. Вскоре он получает оттуда благоприятный ответ.

Печать уже несколько лет отмечает первые работы Левитана, и художнику начинает улыбаться будущее. А нищета все неотступно преследует даровитого пейзажиста и кладет на него свою угрюмую и меланхолическую печать. Бедствия Левитана были тогда очень велики. <…>

Теперь становится ясным, что безотрадное и серое детство, унижения и обиды, голод и нищета мрачной завесой опустились над его жизнью, всюду преследовали его и серыми тонами ложились впоследствии на картины этого дивного поэта русской природы.

Но вот неожиданно материальные дела Левитана начинают поправляться. Он пишет декорации С. И. Мамонтову; Третьяков и Солдатенков начинают им интересоваться и приобретают его работы. Затем в 1887[291] году в печати и обществе обращают внимание на следующие его картины: «Туман», «На Волге», «Осень», «Мельница», «Старый дворик», «Вечер после дождя», «У омута», «Первая зелень» и др. Левитан стал пользоваться популярностью. Счастье улыбнулось ему. Он сразу начал получать значительные суммы за свои картины, и каждая его новая работа уже сопровождалась успехом.

Около 1889 года Исаак Ильич собирался уехать за границу, но неожиданно заболел тифом, который оставил в нем следы на всю жизнь. Оправившись от болезни, Левитан съездил во Францию, посетил Мюнхен, а оттуда отправился в Италию. Здесь художник вдохновился чудными Альпами и написал несколько этюдов: «Весна в Италии» и др.

Недолго пробыл Левитан за границей. Он сильно затосковал по любимой русской природе и вскоре вернулся в Москву, где выставил свои заграничные работы, но они никакого успеха не имели. Говорили, что он уже спел свою песенку и умер для русского пейзажа. Левитану, уже испытавшему большой успех, мучительно было слышать эти упреки. Равнодушие общества к его заграничным пейзажам совсем поразило художника, и он был сам не свой. Целые дни он угрюмо молчал, не мог найти себе места. Его натура была бессильна перенести это, и он очень изменился.

Вскоре он снова поехал на Волгу вместе со своей хорошей знакомой, художницей Кувшинниковой, и здесь со рвением взялся за работу. После этой поездки у Левитана появились такие шедевры, как: «Над вечным покоем», «Владимирка», «Последний снег» и др.

Левитан – дитя русской природы. Разумеется, петь ему отходную после возвращения из-за границы было явной нелепостью. В этом всех убедил сам художник после своей поездки на Волгу. Успех снова обратился лицом к этому большому таланту. Любовь к искусству и изумительная энергия не оставляли его.

Про Левитана шла молва и далеко за Москвою. Так, Лувр уже приобретает картины Левитана. В 1900 году на парижской выставке два его пейзажа: «Лунная ночь» и «Озеро» были куплены за крупную сумму[292]. Словом, Левитан достиг апогея своей славы. Он числится постоянным членом Товарищества передвижных выставок, мюнхенское Общество художников, известное под именем «Secession», избирает его своим членом, а в своей колыбели – Московском училище живописи, ваяния и зодчества – Левитан становится профессором – руководителем класса пейзажной живописи.

В 1899 году в Левитане отозвалась застарелая болезнь сердца, и он уехал лечиться на юг – в Ялту. Здесь за ним ухаживал его друг – А.П. Чехов и его сестра Мария Павловна, которые сильно привязались к нему. Вскоре Левитан почувствовал заметное улучшение, вернулся в Москву и опять взялся за кисть. Но болезнь все же продолжала подтачивать организм художника. В начале лета 1900 года Левитан переехал из Москвы на дачу в Химки вместе со старшей группой учеников его класса для летних занятий. Здесь он простудился и заболел еще серьезнее. Пришлось слечь в постель. Сердечная болезнь, которой он уже много лет страдал, приняла угрожающий характер, и в первых числах июня у постели больного художника состоялась консультация из шести врачей, в которой участвовал и Чехов[293].

22 июля Левитан скончался от легочного кровоизлияния[294].

После похорон в письменном столе Левитана его близкие нашли огромную связку писем, на которой лежала бумажка с просьбой Исаака Ильича после его смерти сжечь их. Большая часть писем принадлежала перу А.П. Чехова, которые по своему содержанию не могли сделаться достоянием других и печати. Желание покойного вынуждены были исполнить. Остальные письма были от таких известных художников, как Поленов, Карзинкин, Серов, Нестеров и другие. Был Левитан в переписке и с Третьяковым, который приобрел его шедевры: «Осень», «Над вечным покоем», «Владимирка» и «Сокольники».

Я.Д. Минченков

ЛЕВИТАН ИСААК ИЛЬИЧ

…Правда жизни видна во всех его произведениях. Он глубоко и упорно изучает натуру, делает массу этюдов, ищет самое существенное для своей картины, в которую вкладывает потом всю сумму своих знаний и переживаний. Не стеснялся, как и Врубель, прибегать даже к фотографии, если она помогала ему раскрыть в природе сложную задачу. Так, в картине «Март» прекрасно написанный снег под лучами весеннего солнца явился, как передавали товарищи Левитана, результатом не только непосредственного наблюдения, но и проверки соотношений светотени по фотографическим снимкам.

Но нигде вы не увидите и признаков фотографии, нигде она не повела художника к грубому натурализму, не заставила его разменяться на ненужные детали.

Эту правду в передаче натуры Левитан требовал и от своих учеников, когда был преподавателем по классу пейзажа в Московском училище живописи. Он подолгу останавливался перед ученическими работами на выставках и метким, изощренным на природе глазом, выхватывал из этюдов учеников самое верное и за него хвалил.

Тогда выдвигался большой пейзажист С.Ю. Жуковский, еще учившийся в Училище. Левитан изучал каждый его этюд на выставке, расспрашивал, сколько времени он писал их, и от многих приходил в восторг.

В каждой реалистической вещи Левитана, в каждом этюде оказывалась его душа. Левитана породила переживаемая им эпоха и нянчила нужда. Но Левитан не уступает, хотя в то время многие чуткие талантливые натуры быстро изживали себя или уходили от жизни, впадая в крайний индивидуализм, мистицизм, в худшем случае прибегая и к зелену вину. Все было.

Мне наряду с Левитаном рисуется никому не известная, никем не упоминаемая фигура его друга, школьного товарища Часовникова[295], прошедшего этап мистицизма до самой бездны.

В тяжелые дни своего ученичества, когда Левитану приходилось ночевать под скамьями в училище живописи и питаться на три копейки в день, он подружился с Часовниковым, очень одаренным и чутким юношей. Василий Васильевич Часовников, находившийся в немного лучших материальных условиях, всячески помогал Левитану, делился с ним куском хлеба, давал бумагу, угли для рисования и оберегал от всяких неприятных случайностей в товарищеской среде. Эти две фигуры при всем своем несходстве имели в себе много общего, олицетворяя веяние времени.

Левитан в школе проявил себя талантливым пейзажистом, со своей особой нотой. Он умел находить в природе мотив и умел овладеть им. В большинстве самый эпизод его представлял целую картину.

Часовников говорил: «Пойдем мы компанией на этюды в окрестности Москвы, бродим, бродим и ничего не найдем интересного, а Левитан сядет за первый попавшийся куст и приносит домой прекрасный мотив для пейзажа, и вполне проработанный». В классах хорошо работал и Часовников.

Левитан кончает школу и упорно пробивает себе дорогу. Сперва его не признают, потом с ним мирятся и, наконец, восхищаются. Передвижники долго выдерживали его в экспонентах, но в конце концов должны были признать его талант и принять в число членов…

Левитан вырос в большую величину. Каждый пейзаж его был событием на Передвижной выставке. Он берег свой талант, вынашивал подолгу вещи и ставил только то, что его удовлетворяло. Вещи, которые оказывались на выставке, по его мнению, слабыми, он снимал и увозил, не показывая публике. Из десятка привозимых на выставку вещей он снимал иногда половину. Иные переписывал, другие уничтожал. Частых повторений, как у большинства пейзажистов, у него не было. Почти в каждую картину вносил он новую ноту.

Его возмущало количество показываемых на выставке необработанных, непродуманных вещей, повторений старых мотивов картинного базара.

– Для чего все это? – показывал он на ряд пейзажей. – Думают попросту заработать, и жестоко ошибаются. Простой расчет: ведь на этом рынке будет взято потребителем все равно столько, сколько он может затратить, ни больше ни меньше, а потому не следует выходить из границ, а делать только то, что самого удовлетворяет. Этот базар ни к чему.

Учеников своего пейзажного класса возил на ученическую дачу на этюды, «заряжаться природой».

– Без этого нельзя, – говорил Исаак Ильич, – надо не только иметь глаз, но и внутренне чувствовать природу, надо слышать ее музыку и проникаться ее тишиной.

Он был охотник, ходил на тягу вальдшнепов, и, конечно, не ради самой охоты, стрельбы, но чтобы переживать моменты, связанные с охотой, даваемые ранней весной.

Он красиво описывал время пробуждения природы, вечерние зори ранней весны и остатки снега в березовых рощицах, окутанных сумерками.

Третьяковская галерея отражает все этапы творчества Левитана в последовательности его развития. Здесь и ранняя «Осень в Сокольниках», «Плёс на Волге», «После дождя», «Омут», «Март», «Золотая осень», «Солнечный день»1 и «Над вечным покоем».

С приходом славы изменилось и материальное положение Левитана. Он вышел из подавлявшей его нищеты и мог не отказывать себе во всех потребностях культурного художника. Жил в небольшом уютном особняке с простой, но изящной обстановкой, в тихом дворе, ездил за границу, где работал и видел все, что было лучшего в искусстве…

Когда произошел в Товариществе передвижников раскол и свежие силы во главе с Серовым покинули Товарищество и образовали художественное общество «Союз русских художников», Левитан примкнул к Союзу[296], но из Товарищества все же не вышел и присылал на Передвижные выставки свои картины.

Что удерживало его в Товариществе – неизвестно. Некоторые говорили, что Исаак Ильич делал это из чувства признательности к Товариществу, которое встало на его защиту, когда ему, как еврею, грозило выселение из Москвы. Во всяком случае, им руководило не желание материальных выгод. Этим Исаак Ильич никогда не был заражен.

В Товариществе он оставил о себе самое светлое воспоминание как человек безукоризненной честности в жизненном обиходе, в отношении к искусству и Товариществу.

Левитан стал кумиром юношества – пейзажистов. Все передовые художественные общества стремятся заполучить его вещи на свои выставки, и картины его распродаются в первые же дни.

Но поздно. Силы надорваны, ослабело сердце. На выставке Левитан с трудом подымается по лестнице.

«Все бы хорошо, а вот от этого пустяка, – показывал на сердце, – нет настоящей жизни».

Товарищеский парадный обед. Высказываются всяческие пожелания. Усталое лицо Левитана вдруг вспыхивает, он приподымается, упирается одной рукой о край стола и, как будто стремясь куда-то вперед, воодушевленно говорит:

– Надо жить, и жить красиво! Надо побороть и забыть свои страданья, надо пользоваться жизнью, ее светом, ее радостью, как блеском солнечного дня. Мы еще успеем сойти в могилу, об этом нечего и думать, а сейчас выпьем последние сладкие остатки из жизненного бокала, упьемся всем лучшим, что может дать нам жизнь!

Он схватил бокал и звонко ударил о бокал соседа.

* * *

Весной в Москве получил от Левитана записку: просит зайти к нему, чтобы поговорить о его деле в Товариществе.

В назначенный день прохожу двор левитановского домика. Над дорожкой цветущие кусты сирени, а день солнечный, радостный, весенний. Дверь в передней оказалась открытой, в квартире пусто. Вошел в гостиную и из спальни услыхал голос Исаака Ильича:

– Вот видите – я лежу в постели, противная хвороба не вовремя… Идите ко мне, поговорим.

А мне нравилось осматривать гостиную, и я задержался. Много света, блестящий паркетный пол, чисто, изящно. Тонкие рамы, и картины в них мелодичные и точно благоухающие тонким ароматом.

Я вспомнил слова Левитана на обеде и подумал, что он умел и хотел пользоваться жизнью, как блеском солнечного дня.

А сейчас он лежал бледный и слабый на белоснежной подушке. Глаза стали еще более глубокими.

После короткого делового разговора Левитан погрузился в мечты о поездке в деревню и работе среди природы:

– Держит вот меня болезнь, а пора бы уже давно в деревню. Теперь там хорошо. Жаль, что упустил тягу. Ничего, и ранняя зелень хороша… тонкая-тонкая, с розовыми и фиолетовыми полутонами. Необыкновенная деликатность. Необходимо прежде всего прочувствовать эту мелодию. Вот из молодых сил у вас к ней прислушивается Бялыницкий-Бируля. Пусть поют все молодыми голосами этот гимн природы. Может, иначе, чем мы, – радостнее. А я тоже, как только подымусь, – сейчас туда, под солнце, к избам, к ярким полоскам озимей. Хорошо ведь, право же, хорошо!

Л.О. Пастернак

ВОСПОМИНАНИЯ О И.И. ЛЕВИТАНЕ

Просьбу поделиться воспоминаниями о скончавшемся в Москве художнике И.И. Левитане я готов выполнить тем охотнее, что это совпадает с естественной потребностью моей – отдать последний долг и почтить память дорогого товарища и сослуживца по Училищу живописи, ваяния и зодчества в Москве, где покойный состоял в течение 2-х последних лет преподавателем по классу пейзажной живописи.

Тяжело, почти невозможно сохранить спокойствие в такую минуту, когда находишься под свежим впечатлением рокового известия о смерти человека, с которым вместе работал и был связан многими сторонами жизни. Не только трудно собраться с мыслями, дать в спокойном тоне систематический обзор жизни и деятельности, но трудно примириться с фактом смерти этого симпатичного художника и человека. Не верится как-то, что Левитан умер, не верится, несмотря на то, что уже прошло несколько дней и можно бы привыкнуть к этой мысли, и потому еще, что в последние годы все, раньше его близкие, серьезно были обеспокоены его недугом – пороком сердца, и с тревогой следили за состоянием здоровья, внушавшим всегда опасения. Особенно встревожены были все в этот раз – последний раз – весной, когда он, сильно простудившись, слег и не подавал почти никаких надежд. Все же не верилось, что это случится, как и не верится сейчас. Не верится потому, что еще этой весной, как будто вчера, я слышу его голос, вижу его… Вот я у него, в его мастерской, перед самой роковой болезнью; вот он, полный творческих сил, бодрый, показывает мне, с обычным волнением, целую серию новых работ, то снимая со стены, то поворачивая к свету прислоненные к ней холсты разных размеров. Передо мной целый ряд новых, начатых или полуоконченных чудных работ!.. Целый ряд блестящих затей, новых художественных замыслов, новых мотивов, в которых еще с большей силой и прелестью развертывается его дивный дар – так поэтично передавать русскую природу. Целый ряд новых, широко и красиво начатых пейзажей-песен, с присущей ему чарующей прелестью, с особенным, ему лишь свойственным настроением и тонкой музыкой-словом, со всеми теми свойствами его тонкой художественности личности, которые на обычном языке у нас выражаются одним словом – по-«левитановски».

Меня поймут все те, кто в течение последних десяти – двадцати лет посещали наши выставки и наслаждались работами этого интересного художника, а кто их не видал, тому слова, объясняющие сущность, прелесть левитановских пейзажей и его творчества, вообще ничего не скажут. Но кто знает наш родной, особенно северный великорусский, безропотный, нерадостный, с щемящею нотой тоски и грусти пейзаж, той тоски, которая так нам дорога и присуща; кто знает и любит наши березовые рощицы, лесочки или жалкие с покривившимися деревянными избами деревушки, которые мягко золотит последний луч заката; или наши северные лунные ночи, или ту же березовую рощу, но уже в последнем золотом уборе осени… и кто знает, как тонко – поэтично, широко, а главное – по-своему, с особым настроением – передавал Левитан, тот поймет и оценит, какого огромного художника потеряло в нем русское искусство, и русский пейзаж в особенности.

Левитан был еще так молод… Ему было всего около 40 лет. Смерть вырвала его у искусства в самый разгар его деятельности, когда так пышно расцветал его талант! В последние годы его успехи были поразительны. Талант его мощно рос вширь и вглубь. Несмотря на отчаянную борьбу, которую он должен был вести с своим смертельным врагом – болезнью сердца, – ему часто удавалось выходить победителем, и тогда он со всей энергией брался вновь за работу и посылал свои произведения почти на все выставки не только Москвы и Петербурга, но и Европы, где за ним, как и в России, упрочилась известность. А в последние два года здоровье Левитана настолько улучшилось, что он решился принять приглашение преподавать в Училище живописи, ваяния и зодчества во вновь открывшейся мастерской пейзажной живописи в Москве. Со свойственной его натуре страстностью, с живым интересом и любовью взялся он за это трудное и новое у нас дело и повел так успешно свой класс, что за короткий двухлетний срок своего пребывания он успел показать, до чего интересно и с какой огромной пользой для учеников может быть поставлено в руках такого художника, как он, кажущееся на первый взгляд не имеющим смысла преподавание пейзажа! Надо лишь иметь доброе сердце, любить ученика и желать всем сердцем передать ему в пользование нажитые своим опытом художественные знания, и результат будет прекрасный. И он достиг этого результата в первый же год. Сильнее всех почувствуют утрату ученики Левитана, – до того они обожали его и любили за отзывчивое и доброе к ним отношение, за его прекрасное сердце! А какого знающего талантливого художника-руководителя потеряли его ученики и московское Училище! И вот в ту минуту, когда многочисленные рассеянные по Руси почитатели, его друзья-товарищи и ученики со скорбью в сердце посылали свое вечное прости безвременно угасшему поэту-художнику – там, далеко, в Париже, на Всемирной выставке в отделе русского искусства солдат-служитель молча драпирует в траурный флёр последние произведения Левитана в знак печали и того, что художник умер для русского искусства навеки.

Исаак Ильич Левитан вышел из бедной еврейской семьи. Вместе со своим братом обучался он в том самом московском Училище живописи, ваяния и зодчества, которому покойный отдал последние дни жизни. Рано и блестяще окончил он Училище. Рано и блестяще дебютирует он на выставках, и до конца жизни его не было той выставки в Москве, Петербурге, не говоря о постоянных Передвижных выставках, где бы Левитан не был их красою. Известность его росла с каждым годом, и притом не только у нас, в России, но и на Западе, где им особенно заинтересовались в последнее время и где его приглашали к участию на выставках лучших художественных обществ. Левитан был два года тому назад удостоен у нас звания академика живописи. С 1898 учебного года он является преподавателем в Училище живописи, ваяния и зодчества. Этим летом покойный получил вторую медаль на Парижской Всемирной выставке[297]. Несмотря на раннюю смерть, он успел оставить много работ. Произведениями его кисти богаты как частные коллекции любителей, так и общественные галереи, как московская галерея братьев Третьяковых. В последней собрано заботливой рукой Павла Михайловича все лучшее, что при жизни Третьякова писал Левитан.

Кроме масляных картин Левитан писал акварелью, особенно много пастелью, углем, и в каждой из этих отраслей был одинаково на высоте мастера. Вообще во всем, чего ни касалась кисть Левитана, сказывалась его сильная художественная индивидуальность. В ней весь интерес и главное значение всякого истинного, крупного художника – в неотразимости его художественной личности, в том, как последняя проявляется в его работах. Оттого у него еще при жизни образовалась целая школа, оттого у него столько подражателей и оттого так трудно не только понимающему, но и всякому зрелому художнику-пейзажисту избегнуть его влияния. Его художественная индивидуальность сделала его бессмертным, и благодаря ей в истории развития русского искусства, русского пейзажа ему приготовлено одно из самых крупных, почетных мест, а память о Левитане, как о тонком поэте-художнике, будет жить всегда в сердцах всех, кому дорого родное искусство.

С.П. Дягилев

Памяти Левитана[298]

У нас, у русских, две родины: Русь и Европа

Ф.М. Достоевский

Левитан находился на той переходной ступени, когда после долгих лет упорного и скромного труда художник, наконец, вступает в краткий период всеобщего к нему интереса, когда он вырастает во всю свою величину. Этот период «славы» очень непродолжителен для всякого творца. Немного лет захватывающего интереса к появлению нового таланта, опьяняющего торжества гения, и затем – все та же неумолимая История. Любовь не ослабевает, это не вероломство, не пустота увлечения, но неизбежная перемена в отношении к еще так недавно новому слову.

Любовь все та же, но восторг уже перешел в уважение, интерес – в признание.

<…> Для истинного таланта история состоит в целом ряде переоценок. Творец может быть современен и нужен многим будущим поколениям, которые осветят его своим новым светом, но для непосредственно следующих людей его шумная, модная слава вредна, она только мешает, давит своим авторитетом. Левитан в этот период «поклонения» не вступил. Несмотря на всю необычную искренность и ясность, он так и не раскрылся для всех, так ко всем и не опустился.

Ни у нас, ни на Западе он не был признан. Русская публика его мало замечала, если не считать горсти людей, давно следивших за развитием его редчайшего дарования. Но вот он умер – и о нем принуждены отозваться и русские газеты и русские журналы, блюстители культуры и искусства. Многие, и главные из них, сказали, что считать смерть Левитана невосполнимой утратой нельзя, что с годами творчество его шло к упадку и что он все сказал, что мог сказать. Таково мнение русской критики о «великом поэте природы русской»[299].

Да, это не преувеличение, это сравнение молодого живописца с гигантом нашей литературы. Вообще русскую живопись по силе и по значению нельзя сопоставлять с русской литературой, но если искать в полотнах наших художников свежести тургеневского утра, аромата толстовского сенокоса или меткости чеховских шрихов, то неизбежно приходится признать, что во всей русской пейзажной живописи от венециановских времен и до наших дней только один Левитан может подать руку этим поэтам и не раз подымается до их величия.

У нас Левитана не понимали, потому что у нас вообще многого не понимают. Перед чем у нас преклоняются? Что у нас царит? На это никто теперь ответить не сможет.

Левитана не то чтобы отрицали, он был для этого слишком скромен, его просто не видели, не отмечали; не догадались перед ним преклониться.

Представители нашей критики к его значению относились свысока, да и быть иначе не могло, ибо они, по слишком старой привычке, считали немецкую живопись Шишкина за родник русского пейзажа, в религиозном же творчестве Васнецова усматривали несвойственную духу русскому манерность. В живописи нашей уже давно идет нескончаемый маскарад: переодели Кнаусов[300] и Ахенбахов[301] в русские косоворотки и полагают, что создали национальное искусство. А Россию-то они и проглядели, священной любви к нежной, интимной, скучной, милой русской природе у них нигде нет, ни в чистеньких чащах лесов с медведями, прыгающими через бревнышки, ни в бутафорских волнах бушующих морей.

На Западе Левитана тоже недостаточно распознали. Он немного и показывался там, как-то инстинктивно боялся туда идти, хотя всем своим существом любил Запад и стремился туда. «Проездом из Nauheim’а, где я лечился, – пишет он мне, – я был в Мюнхене и, по правде сказать, остался очень доволен видом наших пейзажных продуктов. Это серьезно… Я не думаю, что русскому художнику надо непременно бывать в Европе, но толчок в этом направлении был все-таки необходим… Вы говорите о большом успехе в Мюнхене, в прессе или у художников?..» Его успех был почти исключительно у художников, для большой толпы он проходил незамеченным. Он не вошел в тот благодарный период, когда прислушиваются к каждому слову поэта, когда любуются всяким произведением художника.

Отношение Запада к творчеству Левитана также понятно. Во всей современной Европе мы видим ослепительное царство парадного и великолепного реализма Бенара[302] и Цорна[303], Моне[304] и Дега[305]. Повсюду каскады красок, пышные наряды; в глазах пестрит от целого моря беспокойных и неожиданных гармоний. Даньян[306] сменился Латушем[307], Бенар всех увлек в своем веселье.

Интимной живописи теперь не время в Европе, серого севера, детской любви к природе теперь там не могут понять. Именно в этой интимности, застенчивости северных людей и кроется та причина, что самые близкие к природе, те, кто дороже, кто интереснее по нежности своего чувствования, – все те прошли и проходят мимо Запада: в Норвегии – Веренскиольд[308], в Швеции – Лильефорс[309], в Финляндии – Ярнефельт[310], в России – Левитан.

В самой же натуре Левитана было очень много западного по некоторой особенной для русского художника культурности.

В то время как с легкой руки Васнецова группа московских художников была заражена каким-то неославянофильством, когда Васнецов не прочь был бы запретить вовсе смотреть на иностранное искусство, а всех русских художников переодеть в боярские костюмы, Левитан мог искренне умиляться перед грацией Уистлера[311] и завидовать мастерству Казена[312]. Он не боялся любить Запад, ибо чувствовал, что в глубине творчества он всецело останется русским поэтом и, более того, что именно Запад и поможет ему остаться навсегда истинно русским.

Тогда как Васнецов окружал себя XVII веком и строил боярские хоромы с русскими печами и деревянной столовой, Левитан во всей своей внешней манере жить, устраиваться, работать был человеком нерусского склада. В его жизни не было ничего случайного, все было как-то размеренно, хорошо и просто устроено. Он работал с такой регулярностью и с таким напряжением, на какие русский художник редко способен. Он постоянно искал, менялся, бросал и принимался вновь. Полотна годами висели в его мастерской, прежде чем он решался делать последние десять мазков. Иногда картины даже сами «доспевали», как он заявлял об этом, мучительно продержав их много лет у себя. «Дать на выставку недоговоренные картины, – еще недавно писал он, – кроме того, что это и для выставки не клад, – составляет для меня страдание, тем более, что мотивы мне дороги, и я доставил бы себе много тяжелых минут, если бы послал их».

Вообще его отношение к собственному творчеству было болезненно нежным, хотя, высказываясь, он обыкновенно прикрывал это незатейливой шуткой <…>.

В своей жизни, во всем своем образе Левитан был похож на свое творчество. В нем было что-то мягкое и, пожалуй, сентиментальное, в непошлом смысле этого слова; борцом, упорным проводителем «идей» он никогда не мог быть и этим особенно резко отличался от того художественного общества, с которым был связан почти всю жизнь и которое так часто и болезненно оскорбляло его чуткую натуру.

Последние годы он боролся со смертью. Дыхание затруднено, боль в сердце, постоянная близость смерти, а отношение к ней настолько просто и спокойно, что трудно было верить, чтоб он действительно ждал ее. Он мало говорил о конце, в нем не было ни страха, ни тоски. <…>

Левитан сказал, конечно, не все, так как не было года, чтоб он не являлся совсем неожиданным, новым и по-новому прекрасным, но многое он все-таким успел сказать. Он успел научить нас тому, что мы не умели ценить и не видели русской природы русскими глазами, что никто до него во всей русской живописи не знал, как выразить на полотне всю бесконечную прелесть тех разнообразных ощущений, которые всякий из нас с таким блаженством испытал прохладным утром или при лучах теплого вечера в убогой северной русской деревне. <…>

Сколько чисто пушкинского понимания русской природы во всем его творчестве, в его глубокой лунной ночи и аллее заснувших столетних берез, тихо ведущих в старую, знакомую усадьбу мечтательной Татьяны. Вечерний лиризм, любовь к маленькому, но не мелкому и подчас странная, романтическая грусть в самом обыденном мотиве. Все его творчество – несложные повести из быта русской природы, краткие моменты, где все рассказано, все интересно и прекрасно. <…>

Творчество Левитана необычайно по своей скромности. Сенсационных картин он не оставил; его незатейливые уголки природы промелькнули перед нами, многие из них даже позабылись, как бы слились с самой природой. Но одно осталось несомненно, что не забудется никогда. Стоит нам на минуту выбраться из удушливого чада наших пыльных городов и хоть немного ближе подойти к природе, чтобы вспомнить с благодарностью великие уроки художника русской земли. В колокольном ли звоне деревенской церкви, в корявом ли плетне или посиневшем озере – всюду мы видим природу через него, сквозь него, как сам он ее видел и как другим ее раскрыл.

Он многое объяснил, на многое указал и, главное, сблизил людей с природою силой своей любви. Это далеко не все поняли.

Мы же, друзья художника, похоронили в нем одного из нас самих, одного из тех, для кого работаешь и из-за кого работаешь.

Таланты придут иные, они разберут оставленное им наследие, – а его наследием тысячи могут обогатиться, – но то, чего он не сказал, договорят ли другие?

Я только что был вновь в тех местах, где я в последний раз видел его, где он столько лет работал и где он умер. Дом пуст, окна раскрыты, в его просторной мастерской теснятся те же, так и оставшиеся «недоговоренными», ему «дорогие мотивы», а он «ушел», и только разросшиеся кусты да молодые березки по-прежнему толпятся и качаются вокруг его уснувшего жилища.

Лев Бакст. Портрет Исаака Левитана. 1899. Литография (из серии 15 литографий русских художников для журнала «Мир искусства»)

Исаак Левитан. Солнечный день. Весна. 1876–1877. Частное собрание

Исаак Левитан. Лес. Солнечный день. 1883–1884. Государственный музей искусств Узбекистана

Исаак Левитан. Осенний пейзаж. 1880-е. Национальный художественный музей Латвии, Рига

Исаак Левитан. Осень. Солнечный день. 1897. Частное собрание

Исаак Левитан. Мелихово. В усадьбе А.П.Чехова. 1895. Израильский музей, Иерусалим

Исаак Левитан. В окрестностях Саввино-Сторожевского монастыря. Середина 1880-х. Израильский музей, Иерусалим

Исаак Левитан. Деревенька. 1880-е. Частное собрание

Исаак Левитан. Тропинка в лесу. Конец 1880-х. Израильский музей, Иерусалим

Исаак Левитан. У озера. 1893. Частное собрание

Исаак Левитан. Крымский пейзаж. 1887. Плесский государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник

Исаак Левитан. Мельница. Закат солнца. 1888. Частное собрание

Исаак Левитан. Волга. 1888–1890. Плесский государственный историко-архитектурный и художественный музей-заповедник © «Плесский музей-заповедник», Плес, 2024 г.

Исаак Левитан. Шторм. 1890. Частное собрание

Исаак Левитан. Исаак Левитан. На пути к Сиону.1890. Израильский музей

Исаак Левитан. Владимирка. 1892. Этюд. Частное собрание

Исаак Левитан. Сирень. 1893-1895. Частное собрание

Исаак Левитан. Весна. Белая сирень (Терраса в сирени). 1894–1895. Частное собрание

Исаак Левитан. Исаак Левитан. Васильки (Букет васильков). 1894. Частное собрание

Исаак Левитан. Портрет А.П. Ленского. 1890-е. Латвийский художественный музей, Рига

Исаак Левитан. Портрет С. П. Кувшинниковой. 1888. Музей-квартира И. И. Бродского

Исаак Левитан. Портрет Е.П. Колосовой. Начало 1890-х. Государственный музей искусств Узбекистана, Ташкент

Исаак Левитан. Ветка цветущей яблони. 1896. Этюд. Частное собрание

Исаак Левитан. Июньский день (Лето). 1899. Частное собрание

Исаак Левитан. В Альпах весной. 1897. Частное собрание

Исаак Левитан. Последние лучи солнца. Осиновый лес. 1897. Частное собрание

Примечания

1

Анализ этого важного этапа в библиографии Левитана приводится в статье В.С. Турчина «Профессор А.А. Федоров-Давыдов и его представления о творчестве И.И. Левитана» («Исаак Левитан. К 150-летию со дня рождения». М., 2010).

2

Большинство писем, документов и воспоминаний, опубликованных в этой книге, печатаются по этим двум изданиям.

3

Материалы печатаются в современной орфографии и пунктуации. Восстановленные авторские сокращения и недописанные слова приводятся в квадратных скобках. На месте слов, которые не удалось разобрать, ставится соответствующая пометка в круглых скобках. Пропуски в цитатах обозначаются многоточием в угловых скобках.

4

Иван Иванович Шишкин (1832–1898) – художник-пейзажист, живописец, мастер гравюры, педагог; член-учредитель Товарищества передвижных художественных выставок. Жил и работал преимущественно в Санкт-Петербурге.

5

Алексей Кондратьевич Саврасов (1830–1897) – живописец, педагог; художник-пейзажист, член-учредитель Товарищества передвижных художественных выставок. Влиятельная фигура московской школы живописи.

6

Василий Дмитриевич Поленов (1844–1927) – живописец, педагог; пейзажист, автор жанровых картин и картин на библейские сюжеты. Член Товарищества передвижных художественных выставок. Организатор подмосковной артистической колонии в усадьбе Борок (ныне – Поленово).

7

Архип Иванович Куинджи (1842–1910) – художник-пейзажист, педагог; член Товарищества передвижных художественных выставок.

8

Павел Михайлович Третьяков (1832–1898) – предприниматель, меценат, один из крупнейших коллекционеров своего времени. Вместе с братом Сергеем Михайловичем (1834–1892) – основатель Третьяковской галереи.

9

Интересный взгляд на эту проблему представлен в статье Кристофера Или «Открывая русскую природу. Развитие эстетики в русском пейзаже XIX века» («Сними мне Левитана!» под редакцией Киры Долининой. М., 2018).

10

Интересно, как «открытый код» картин Левитана и найденный им образ национального пейзажа сделал его востребованным образцом в других визуальных искусствах: кино и фотографии. Взаимоотношениям пейзажей Левитана и работ кинохудожников, режиссеров и операторов была посвящена выставка-исследование «Сними мне Левитана!» в Еврейском музее и центре толерантности и изданный к ней каталог «Сними мне Левитана!» (М., 2018).

11

Яков Данилович Минченков (1871–1938) – художник, член ТПХВ и устроитель выставок, автор воспоминаний о передвижниках.

12

Сергей Павлович Дягилев (1872–1929) – театральный и художественный деятель, антрепренер, один из создателей объединения «Мир искусства».

13

Елена Дмитриевна Поленова (1850–1898) – сестра В.Д. Поленова, художница, много работала в области прикладного искусства.

14

Александр Николаевич Бенуа (1870–1960) – один из важнейших деятелей Серебряного века, художник, искусствовед, критик. Сооснователь общества и журнала «Мир искусства».

15

Рогов М.А. Тайна происхождения И.И.Левитана и ее возможное влияние на его творчество // XIV Плёсские чтения: материалы научно-практической конференции, Плёс, 13–14 ноября 2015 г. – Иваново, 2016. С. 126–131.

16

Василий Григорьевич Перов (1833–1882) – художник, один из членов-учредителей Товарищества передвижных художественных выставок.

17

Милорадович С.Д. Из моей автобиографии (рукопись). Цит. по Н.Д. Корина «Московское Училище живописи, ваяния и зодчества как центр формирования московской школы живописи в сер. XIX – нач. XХ в» // Вестник ПСТГУ. Серия V. Вопросы истории и теории христианского искусства 2014. Вып. 2 (14). С. 117–135.

18

Николай Павлович Чехов (1858–1889) – художник, иллюстратор и карикатурист, брат А.П. Чехова. Учился в Училище живописи, ваяния и зодчества (1875–1881; 1884)

19

Руководил с 1882 по 1895 г. пейзажным и натюрмортным классами в МУЖВЗ.

20

Константин Алексеевич Коровин (1861–1939) – живописец, художник театра.

21

Михаил Васильевич Нестеров (1862–1942) – художник, известен переосмыслением религиозной живописи.

22

Василий Васильевич Переплетчиков (1863–1918) – художник-пейзажист, автор книги путевых заметок «Север. Очерки русской действительности».

23

Алексей Степанович Степанов (1858–1923) – живописец, график.

24

Е.Д. Поленова – П.Д. Антиповой. 17 февраля 1885. Цит. по: Сахарова Е. Василий Дмитриевич Поленов. Елена Дмитриевна Поленова. Хроника семьи художников: письма, дневники, воспоминания. М., 1964, С. 351.

25

Савва Иванович Мамонтов (1841–1918) – крупный промышленник, меценат и художник-любитель. Создал артистический кружок в своей подмосковской усадьбе Абрамцево, где в разные годы жили и работли И.Е. Репин, В.М. Васнецов, М.М. Антокольский, В.Д. и Е.Д. Поленовы, В.А. Серов, М.А. Врубель и другие.

26

Мария Владимировна Киселева (урожденная Бегичева, 1847–1921) – писательница, жена А. С. Киселева, владельца усадьбы Бабкино, близ Воскресенска (ныне Истра), в которой Чеховы в 1885–1887 гг. снимали на лето флигель.

27

Веста – любимая охотничья собака И.И. Левитана.

28

Николай Иванович Коробов (1860–1919) – врач, учился вместе с А.П. Чеховым на медицинском факультете Московского университета.

29

Иван Гаврилов – охотник, с которым И.И. Левитан и А.П. Чехов охотились в Бабкине.

30

Михаил Павлович Чехов (1865–1936) – брат А.П. Чехова, писатель, переводчик, автор одного из первых биографических очерков об А.П. Чехове.

31

Пелагея – прислуга Киселевых.

32

Мария Павловна Чехова (1863–1957) – сестра А.П. Чехова, педагог. Занималась живописью, училась на вечерних курсах Строгановского училища и в мастерских художников. Создательница Дома-музея А.П. Чехова в Ялте.

33

Иван Павлович Чехов (1861–1922) – брат А.П. Чехова, педагог.

34

Владимир Петрович Бегичев (1838–1892) – отец М.В. Киселевой, был директором императорских театров в Москве.

35

Франц Осипович Шехтель (1859–1926) – архитектор, один из самых известных авторов, работавших в стиле модерн в России. Учился вместе с Левитаном (с 1875 г.) в МУЖВЗ.

36

Дмитрий Васильевич Григорович (1822–1899) – писатель, художник-любитель и художественный деятель. Был секретарем Общества поощрения художеств и заведовал его музеем. Высоко оценил талант

молодого на тот момент А.П. Чехова: «Вы, я уверен, призваны к тому, чтобы написать несколько превосходных, истинно художественных произведений. Вы совершите великий нравственный грех, если не оправдаете таких ожиданий. Для этого вот что нужно: уважение к таланту, который дается редко. Бросьте срочную работу. Я не знаю Ваших средств; если у Вас их мало, голодайте лучше, как мы в свое время, поберегите Ваши впечатления для труда обдуманного, отделанного, писанного не в один присест, но писанного в счастливые часы внутреннего настроения».

37

Павел Дмитриевич Кувшинников – полицейский врач.

38

Софья Петровна Кувшинникова (урожд. Сафонова, 1847–1907) – художница, ученица Левитана. Существует портрет Кувшинниковой кисти Левитана (1888, Музей-квартира И.И. Бродского) – редкий в творческом наследии художника пример обращения к жанру портрета.

39

Т.Л. Щепкина-Куперник. Дни моей жизни. М., 2005. C. 249, 250.

40

Княгиня Мария Клавдиевна Тенешева (урожд. Пятковская, 1858–1928) – предпринимательница, меценатка, коллекционер. Основательница нескольких художественных студий и училищ, хозяйка влиятельного музыкального салона.

41

Баронесса Варвара Ивановна Икскуль фон Гильдебрандт (урожд. Лутковская, 1850–1928) – писательница, переводчица, хозяйка заменитого литературно-музыкального салона в Петербурге.

42

М.П. Чехов. Вокруг Чехова: встречи и впечатления / [предисл. Е.З. Балабановича; примеч. С. М. Чехова]. М., 1964. С. 161, 162.

43

Владимир Егорович Шмаровин (1847–1924) – московский меценат, коллекционер.

44

Сергей Сергеевич Голоушев (литературные псевдонимы Сергей Глаголь и С. Сергеевич, 1855–1920) – врач, литератор и художественный критик, художник-любитель.

45

Владимир Алексеевич Гиляровский (1855–1935) – писатель, журналист, знаток Москвы.

46

Гликерия Николаевна Федотова (урожд. Позднякова, 1846–1925) – актриса, педагог, считалась одной из лучших актрис Малого театра.

47

Вера Федоровна Комиссаржевская (1864–1910) – актриса, в годы, о которых идет речь, брала уроки актерского мастерства и начинала свою карьеру в любительских театрах.

48

Художники Константин Егорович Маковский (1839–1915), Николай Егорович Маковский (1841–1886), Владимир Егорович Маковский (1846–1920).

49

Николай Николаевич Ге (1831–1894) – художник, известен портретами и религиозными и историческими картинами.

50

Сергей Тимофеевич Морозов (1860 или 1863–1944) – предприниматель, меенат, организатор в Москве Музея кустарных изделий.

51

Пьер Сесиль Пюви де Шаванн (Pierre Cécile Puvis de Chavannes, 1824–1898) – французский художник-символист.

52

Сара Бернар (Sarah Bernhardt, 1844–1923) – французская драматическая актриса, которую в начале ХХ века называли «самой знаменитой актрисой за всю историю».

53

Речь идет об экспонировании картин «После дождя. Плёс» и «Вечер. Золотой Плёс» (обе – ГТГ) на XVIII Передвижной выставке в 1890 г. в Москве.

54

Глаголь высоко ценил творчество Левитана, вместе с И.Э. Грабарем был автором первой серьезной монографии о Левитане. В этом письме, вероятно, Левитан раздражен из-за какого-то вскоре разрешенного конфликта. В основном он скорее симпатизировал Голоушеву.

55

Николай Алексеевич Богатов (1854–1935) – художник, график, иллюстратор, один из участников шмаровинских сред.

56

Наталия Васильевна Поленова (урожд. Якунчикова, 1858–1931) – жена В.Д. Поленова; занималась живописью, училась в 1880-х гг. в МУЖВЗ.

57

Елена Дмитриевна Поленова (1850–1898) – сестра В.Д. Поленова, художница, много работала в области прикладного искусства.

58

Бенуа А.Н. История русской живописи в XIX веке. М., 1999. С. 345.

59

Лидия Стахиевна Мизинова (1870–1937) – близкая знакомая Чеховых и Левитана. М.П. Чехова пишет о ней в своих воспоминаниях: «Она, так же как я, была учительницей в гимназии Ржевской. Там я с ней познакомилась и затем подружилась. Лидия Стахиевна была необыкновенно красива… После знакомства с нашей семьей Лика сделалась общим другом и любимицей всех, не исключая и наших родителей. В кругу близких людей она была веселой и очаровательной. Мои братья и все, кто бывал в нашем доме, ухаживали за нею… Когда Антон Павлович писал свою «Чайку», он частично отобразил неудачный роман Лики, внеся в образ Нины Заречной много от Лики».

60

Александр Александрович Киселев (1838–1911) – художник-передвижник, пейзажист.

61

Двух мангустов А.П. Чехов купил на обратном пути с Сахалина, когда заезжал на остров Шри-Ланку. Позже потерявшийся зверь нашелся: «мангус[т] нашелся. Охотник с собаками нашел его по сию сторону Оки… если бы не щель в каменоломне, то собаки растерзали бы мангус[т]а. Блуждал он по лесам 18 дней. Несмотря на ужасные для него климатические условия, он стал жирным – таково действие свободы. Да, сударь, свобода великая штука» (А.П. Чехов – А.С. Суворину, 4 июня 1891 г.).

62

Левитан неточно приводит далее стихотворение Пушкина «Воспоминание».

63

Евгений Дмитриевич Былим-Колосовский (1866–1934(35?)) – владелец имения Богимово. Вероятно, стал прототипом помещика Борисова в повести А.П. Чехова «Дом с мезонином» (1896).

64

Алексей Петрович Ланговой (1857–1939) – врач, профессор Московского университета, любитель живописи и коллекционер.

65

Егор Моисеевич Хруслов (1861–1913) – художник-пейзажист, учился в МУЖВЗ. С 1888 года состоял смотрителем Периодических выставок Московского общества любителей художеств, затем уполномоченным Товарищества передвижных художественных выставок в Москве, с 1899-го – хранителем в Третьяковской галлерее.

66

Валентин Александрович Серов (1865–1911) – живописец и график, один из самых популярных портретистов рубежа XIX – ХХ века.

67

Павел Александрович Брюллов (1840–1914) – художник, архитектор, академик, казначей и член Правления ТПХВ.

68

Подробнее о том, что вдохновило Левитана на написание «Тихой обители» и «Вечернего звона», можно прочитать в воспоминаниях Кувшинниковой.

69

Михеев В. М. XXII передвижная выставка Товарищества передвижных художественных выставок // Артист. 1894. № 37 (кн. 5). С. 121–133.

70

Речь идет о Первом съезде художников (проведенном по инициативе Общества любителей художеств) в честь передачи П.М. Третьяковым галереи в дар Москве.

71

Речь идет о картине «Над вечным покоем».

72

Илья Семенович Остроухов (1858–1929) – художник-пейзажист., коллекционер, первый попечительно Третьяковской галереи после смерти П.М. Третьякова (1899–1913).

73

Речь идет о картине «Над вечным покоем» (1894, Третьяковская галерея).

74

Надежда Петровна Остроухова (рожд. Боткина, 1858–1935) – жена И.С. Остроухова.

75

Аполлинарий Михайлович Васнецов (1856–1933) – художник. После смерти Левитана руководил пейзажной мастерской МУЖВЗ (с 1901 по 1918 г.).

76

Николай Васильевич Медынцев (1841–1904) – купец, коллекционер. Тесть художника А.С. Степанова.

77

Анна Николаевна Турчанинова (урожд. Макарова, 1856–1930) – жена сенатора, помощника градоначальника Санкт-Петербурга Ивана Николаевича Турчанинова (1840–1910), хозяйка усадьбы Горка.

78

Татьяна Львовна Щекина-Куперник (1974–1952) – писательница, поэтесса, мемуаристка, переводчица.

79

Николай Николаевич Медынцев – сын Н. В. Медынцева, купец, собиратель фарфора.

80

А. С. Степанов.

81

Речь идет о примирении после ссоры.

82

Александр Валентинович Средин (1872–1934) – живописец, график, входил в круг «Мира искусства».

83

Лев (Леон) Захарович Берчанский – брат мужа одной из сестер Левитана.

84

Варвара Ивановна Турчанинова (ок. 1875–1925) – старшая дочь А.Н. Турчаниновой.

85

Тереза Ильинична Берчанская (уродж. Левитан, 1856–?) – сестра художника.

86

Петр Захарович Берчанский – муж Терезы Ильиничны, сестры Левитана.

87

Козьма Терентьевич Солдатенков (1818–1901) – предприниматель, меценат, книгоиздатель, коллекционер.

88

Речь идет о журнале «Хирургическая летопись», издававшемся в Москве с 1891 г. под редакцией проф. Н.В. Склифосовского и проф. П.И. Дьяконова. Чехов хотел найти средства для издания журнала.

89

В 1894 г. прошла реформа ИАХ. В результате профессорами стали передвижники (среди них И.Е. Репин, И.И. Шишкин, В.Е. Маковский, Н.Д. Кузнецов, А.И. Куинджи), они и определили новые педагогические принципы Академии. В.Д. Поленов, хотя привлекался к разработке нового устава, в число профессоров не вошел.

90

Александр Владимирович Маковский (1869–1924) – художник, выпускник МУЖВЗ, в 1895 г. получил звание художника. В 1911 г. избран академиком. В 1913 г. назначен профессором-руководителем Высшего художественного училища при Академии художеств.

91

Елена Андреевна Карзинкина (в замужестве Телешева, 1869–1943) – художница, с 1887 г. училась в МУЖВЗ. В дальнейшем жена Н.Д. Телешева. Знакомство Левитана и Карзинкиной, вероятно, произошло на вечере у ее брата, А.А. Карзинкина (1863–1931).

92

Долгое время была известна лишь половина этого письма. В ноябре 2021 г. на торгах аукционного дома Лифонд была выставлена первая часть, и теперь можно прочитать текст целиком.

93

Виктор Александрович Гольцев (1850–1906) – критик и публицист. С 1885 г. редактор журнала «Русская мысль», в котором с 1892 г. сотрудничал А.П. Чехов.

94

Статья «В мастерской художника» // «Русские ведомости» 25 января 1897 г., № 25.

95

Левитан ошибся: это стихотворение Е. А. Баратынского «На смерть Гёте». Есть небольшая неточность в цитировании Левитана: не «и слышал он», а «и чувствовал».

96

Алексей Алексеевич Остроумов (1844–1908) – терапевт, профессор Московского университета.

97

Григорий Антонович Захарьин (1829–1897) – терапевт, профессор Московского университета.

98

Иосиф Эммануилович Браз (1872–1936) – живописец, участник выставок «Мира искусства».

99

Чехов организовал строительство трех школ: в Мелихове, Новоселках и Талеже.

100

Николай Алексеевич Касаткин (1859–1930) – художник, член ТПХВ.

101

Речь идет об устройстве XXV Передвижной выставки в Москве.

102

Дача Касаткина в Останкине.

103

Сергей Сергеевич Карзинкин (1869–1918) – купец, меценат, дальний родственник Е.А. Карзинкиной.

104

Братья Виктор (1866–1942) и Поль (1860–1918) Маргерит – французские писатели. Имеется в виду Поль Маргерит.

105

Роман «Сильна как смерть» Ги де Мопассана.

106

Альберт Николаевич Бенуа (1852–1934) – художник, один из основателей Общества русских акварелистов.

107

Софья Андреевна Карзинкина – сестра Е.А. Карзинкиной.

108

Левитан немного неточно цитирует «Кавказ» Пушкина, в оригинале «Отселе я вижу потоков рожденье // И первое грозных обвалов движенье».

109

Вероятно, речь идет об альпийских пейзажах, над которыми работал Левитан в заграничной поездке.

110

Ольга Петровна Кундасова (1865–1943) – знакомая Чехова.

111

Статья Тихона Полнера «Драматические произведения А.П. Чехова». («Русские ведомости», 1897 г., № 273, пятница 3 окт.).

112

По поводу смерти А.К. Саврасова. «Русские ведомости», 1897, 4 октября, № 274. Приводится ниже.

113

Сильвестр Феодосиевич Щедрин (1791–1830), Максим Никифорович Воробьев (1787–1855), Василий Иванович Штернберг (1818–1845), Михаил Иванович Лебедев (1811–1837).

114

Эссе Л. Н. Толстого «Что такое искусство?»

115

Габриеле д’Аннунцио (Gabriele D’Annunzio, 1865–1928) – итальянский поэт и писатель.

116

Василий Васильевич Матэ (1856–1917) – известный мастер гравюры.

117

Речь идет о XXVI Передвижной выставке, проходившей в Москве с 6 апреля по 10 мая 1898 г.

118

Речь идет о международной выставке «Secession».

119

Речь идет о недопонимании между Бразом и Третьяковым о сроках оплаты портрета.

120

Николай Николаевич Сапунов (1880–1912) – живописец и декоратор, учился у Левитан и Серова в МУЖВЗ.

121

Петр Иванович Петровичев (1874–1947) – художник-пейзажист, учился у Левитана и Серова в МУЖВЗ.

122

Станислав Юлианович Жуковский (1873–1944) – живописец, пейзажист и интерьерист. Учился в Училище живописи, ваяния и зодчества с 1892 по 1901 г.

123

Витольд Каэтанович Бялыницкий-Бируля (1872–1957) – художник-пейзажист.

124

Константин Федорович Юон (1875–1958) – художник, учился в Училище живописи, ваяния и зодчества с 1892 по 1898 г.

125

Василий Николаевич Бакшеев (1862–1958) – художник, учился у Левитана в МУЖВЗ.

126

Леонид Осипович Пастернак (1862–1945) – художник; портретист, жанрист и иллюстратор.

127

Александр Петрович Лукин (ум. 1905), псевдоним Скромный Наблюдатель, – писатель, журналист, работал для газеты «Русские ведомости».

128

Московский Художественно-общедоступный театр, сегодня Московский художественный театр.

129

Леонид Валентинович Средин (1860–1909) – врач, жил в Ялте.

130

Пьеса «Чайка» была поставлена в Московском Художественно-общедоступном театре в 1898 году и имела огромный успех. Стилизованный силуэт чайки по эскизу Шехтеля стал эмблемой театра.

131

Екатерина Николаевна Немирович-Данченко (урожд. баронесса Корф, 1858–1938) – жена Вл. И. Немировича-Данченко.

132

Александр Павлович Ленский (псевдоним Вервициотти, 1847–1908) – артист и режиссер Малого театра. Был в дружеских отношениях с Чеховым, Левитаном и Кувшинниковой. Узнал себя в «толстом актере» в рассказе Чехова «Попрыгунья», и перестал поддерживать отношения с писателем.

133

Речь идет о Международной художественной выставке картин, организованную журналом «Мир искусства» в 1899 г. в Петербурге.

134

Великий князь Сергей Алексеевич Романов (1857–1905), Великая княгиня Елизавета Федоровна (1864–1918).

135

А.В. Средин приехал в Париж.

136

Моне Клод (Claude Monet, 1840–1926) – французский художник-пейзажист, один из типичных представителей импрессионизма. Жан-Шарль Казен (Jean-Charles Cazin, 1840–1901) – французский художник-импрессионист. Ари Ренар (Ary Renard, 1857–1900) – французский художник, яркий представитель символизма.

137

Вероятно, Левитан говорит про Александра Владимировича Маковского.

138

Ефим Ефимович Волков (1844–1920) – художник-передвижник, пейзажист.

139

Николай Никанорович Дубовской (1859–1918) – художник-передвижник, пейзажист.

140

Левитан оказался прав: в 1901 г. оформилось общество художников «Мир искусства».

141

Павел Петрович Трубецкой (1867–1938) – скульптор, родился и жил главным образом в Италии. В России жил в 1900-е годы, автор памятника Александру III в Петербурге.

142

София Николаевна Карзинкина (урожд. Рыбникова, 1836–1911) – мать Е.А. Карзинкиной.

143

Дягилев С. П. Сложные вопросы: основы худож. оценки // Мир искусства. 1899. Т. 1, № 3/4. С. 50.

144

Возможно, речь идет про Владимира Антоновича Рыбицкого (1843–1917) – бывшего городского главу Ялты.

145

Андрей Александрович Ливен (1839–1913) – действительный тайный советник, московский губернатор (1870–1872), министр государственных имуществ Российской империи (1879–1881).

146

Климент Аркадьевич Тимирязев (1843–1920) – ученый, физиолог и ботаник. Увлекался фотографией.

147

А.П. Чехов был избран почетным академиком по разряду изящной словесности 8 января 1900 г.

148

Николай Константинович Михайловский (1842–1904) – литературный критик и публицист.

149

Михаил Александрович Врубель (1856–1910) – художник-символист.

150

Мария Федоровна Андреева (урожденная Юрковская, 1868–1953) – артистка Московского Художественного театра, гражданская жена М. Горького.

151

«Одинокие» – пьеса немецкого драматурга Герхардта Гауптмана (1862–1946). Премьера ее в Московском Художественном театре состоялась 16 декабря 1899 г.

152

Федор Александрович Васильев (1850–1873) – художник-пейзажист. Васильев умер в Ялте, вероятно, речь идет об оставшихся там картинах художника.

153

Иван Иванович Трояновский (1855–1928) – врач, любитель живописи, коллекционер.

154

Лев Николаевич Шаповалов (1873–1956) – архитектор, построил в Ялте дачу А.П. Чехову.

155

Речь идет про гипсовые слепки с античных статуй Венеры Милосской и Боргезского бойца.

156

XXVIII Передвижная выставка,

157

Повесть Чехова «В овраге» опубликована в журнале «Жизнь», 1900 г., № 1, январь.

158

Ольга Леонардовна Книппер (1870–1959) – артистка Московского Художественного театра. С 1901 г. – жена А.П. Чехова.

159

Николай Александрович Лейкин (1841–1906) – писатель, редактор юмористического журнала «Осколки», в котором печатались А.П. Чехов. Там же помещали свои рисунки А. И. Левитан и Н.П. Чехов.

160

Алексей Сергеевич Киселев (ум. 1910) – владелец имения Бабкино.

161

Елизавета Константиновна Сахарова (урожд. Маркова, 1857–1923) – знакомая Чеховых, жена художника А.А. Сахарова.

162

Александр Павлович Чехов (1855–1913) – писатель, старший брат А.П. Чехова.

163

Премьера пьесы Чехова «Иванов» состоялась 19 ноября 1887 г. в Москве, в Театре Корта.

164

Речь идет о поездке Чехова на Сахалин.

165

Евгения Яковлевна Чехова (урожд. Морозова, 1835–1919) – мать Чехова.

166

Речь идет о картине «Тихая обитель», экпонировавшейся на XIX Передвижной выставке.

167

Яков Петрович Полонский (1820–1898) – поэт и художник-любитель.

168

Алексей Николаевич Плещеев (1825–1893) – поэт, переводчик.

169

Алексей Сергеевич Суворин (1834–1912) – журналист и издатель газеты «Новое время».

170

Вероятно, «Весна – большая вода» (1897, Третьяковская галерея).

171

Марк Матвеевич Антокольский (1842–1902) – скульптор.

172

Свидетельницей этой истории была М.П. Чехова, которая так написала о ней в своих воспоминаниях: «В конце 1890 года, во время рождественских праздников, к нам приезжал наш старый, дорогой друг И.И. Левитан. Он тогда был уже тяжело больным. Эта его встреча с Антоном Павловичем, в сущности, оказалась последней (если не считать кратковременного посещения Антоном Павловичем больного Левитана в мае 1900 года в Москве).

В эти последние дни 1899 г. в нашем доме появилась еще одна картина Левитана – написанный маслом этюд «Стоги сена в лунную

ночь». Появлению этого этюда предшествовал разговор Антона Павловича с Левитаном о русской природе. Левитан сидел в кабинете брата в кресле перед камином, а Антон Павлович, медленно прохаживаясь по комнате, говорил о том, что он соскучился по родному среднерусскому пейзажу, что крымская южная природа хотя и красивая, но холодная. Я сидела тут же в комнате. Вдруг Левитан обращается ко мне:

– Мафа, принесите мне, пожалуйста, картону.

Я принесла, Исаак Ильич вырезал кусок по размеру ниши камина, вставил его туда, взял краски и начал писать. В каких-нибудь полчаса этюд был готов. На нем были изображены копна сена в поле во время сенокоса в лунную ночь, вдали лес. В нижнем правом углу он написал: «И. Левитан – А. Чехову». Так этот подарок друга навсегда остался в нише камина».

173

Речь идет о просьбе С.П. Дягилева к Чехову дать свои воспоминания о Левитане для журнала «Мир искусства».

174

Близко знавшая Левитана М.П. Чехова оставила много воспоминаний о нем. В этой книге приводятся два больших фрагмента: в первом, более мажорном и ироничном по настроению, М.П. Чехова приводит портрет Левитана крупным планом, со множеством ярких деталей, во втором, более меланхоличном, – анализирует его образ и творческие принципы.

175

Текст приводится по изданию «Вокруг Чехова», М., 1900.

176

Это были домыслы журналистов.

177

Тут автор допускает неточность: Частная опера Мамонтова была основана в 1885 г.

178

Александр Степанович Янов (1857–1918) – живописец, сценограф.

179

Андрей Антонович Зарецкий (1864–1919) – художник. Учился в Училище живописи, ваяния и зодчества, участвовал в Передвижных выставках.

180

Не удалось уточнить информацию о художнице.

181

Эмилия Яковлевна Шанкс (1857–1936) – русская художница, первая из женщин, избранная в ТПХВ.

182

Михеев В.М. Отрок-мученик: Углицкое предание». С рисунками М.В. Нестерова, В.И. Сурикова и Е.М. Бем. СПб., издание А.Ф. Маркса, 1898.

183

Стихотворение А.К. Толстого «Колодники».

184

Письмо к Л. А. Авиловой от 29 апреля 1892 г.

185

Иван Алексеевич Белоусов (1863–1929) – поэт, переводчик, автор мемуаров.

186

Дом, где жили Чеховы с 1886 по 1892 г., ныне Дом-музей Чехова на Садовой-Кудринской улице в Москве.

187

Петр Петрович Гнедич (1855–1925) – беллетрист, драматург, историк искусства.

188

Аркадий Климентьевич Тимирязев (1880–1955) – физик, профессор Московского университета, сын К.А. Тимирязева.

189

Петр Николаевич Лебедев (1866–1912) – физик, профессор Московского университета.

190

Джозеф Мэллорд Уильям Тёрнер (Joseph Mallord William Turne, 1775–1851) – английский живописец, мастер романтического пейзажа.

191

Анна Ивановна Трояновская (1885–1977) – художница, певица, педагог.

192

Международная художественная выставка 1899 г. в Петербурге.

193

Любопытно сравнить с комментарием В.В. Кандинского, также обратившего внимание на «Стога» Моне. Кандинский оказался поражен сильнее Левитана и позже, возвращаясь к этим воспоминаниям, сформулировал, что же для малознакомого с современной французской живописью петербургского зрителя заключалось в этом самом «что-то есть»: «И вот сразу видел я в первый раз картину. Мне казалось, что без каталога не догадаться, что это – стог сена. Эта неясность была мне неприятна: мне казалось, что художник не вправе писать так неясно. Смутно чувствовалось мне, что в этой картине нет предмета. С удивлением и смущением замечал я, однако, что картина эта волнует и покоряет, неизгладимо врезывается в память и вдруг неожиданно так и встанет перед глазами до мельчайших подробностей. Во всем этом я не мог разобраться, а тем более был не в силах сделать из пережитого таких, на мой теперешний взгляд, простых выводов. Но что мне стало совершенно ясно – это не подозревавшаяся мною прежде, скрытая от меня дотоле, превзошедшая все мои смелые мечты сила палитры. Живопись открывала сказочные силы и прелесть. Но глубоко под сознанием был одновременно дискредитирован предмет как необходимый элемент картины».

194

Лаврентий Дементьевич Донской (1858–1917) – тенор, артист Большого театра в Москве.

195

Мария Николаевна Ермолова (1853–1928) – драматическая актриса, играла в Малом театре в Москве.

196

Александр Иванович Южин (князь Сумбатов, 1857–1927) – актер и драматург.

197

Речь идет о грозившем Левитану, как еврею, выселению из Москвы в 1892 г.

198

Мануил Христофорович Аладжалов (1862–1934) – художник, учился у Левитана в МУЖВЗ.

199

Василий Васильевич Часовников (1864–1900) – художник, учился у Левитана в МУЖВЗ.

200

Алексей Михайлович Корин (1865–1923) – художник, учился у Левитана в МУЖВЗ.

201

Роман «В лесах» Павла Ивановича Мельникова (1818–1883) публиковался в 1871–1874 гг., роман «На горах» – в 1881-м. Примеры пейзажа в романах: «Полночь небо крыла, слабо звезды мерцали в синей высоте небосклона. Тихо было в воздухе, еще не остывшем от зноя долгого жаркого дня, но свежей отрадной прохладой с речного простора тянуло…» или «Середи болот, середи лесов, в сторону от проселка, что ведет из Комарова в Осиповку, на песчаной горке, что желтеет над маловодной, но омутистой речкой, стоит село Свиблово. Селом только пишется, на самом-то деле «погост». Возле ветхого бревенчатого мостика, перекинутого через речку, ветшает бедная деревянная церковь. Высокая, обширная паперть, вдоль северной стены крытые переходы, церковные подклеты, маленькие высоко прорубленные окна, полусгнившая деревянная черепица на покачнувшейся главе, склонившаяся набок колокольня с выросшею на ней рябинкой, обильно поросшая ягелем крыша, – все говорит, что не первое столетие стоит свибловская церковь, но никому в голову еще не приходило хоть маленько поправить ее. Кругом бедное могилами, но обильное сеном кладбище».

202

Жанр ноктюрна пользовался популярностью в европейской пейзажной живописи с середины XIX века. В русском искусстве особенный интерес художников к ночному пейзажу стал проявляться в последней трети XIX века и заметно усилился на рубеже XIX – ХХ веков. И едва ли не лучшее свое воплощение ночные виды нашли в творчестве Левитана.

203

Сергей Дмитриевич Милорадович (1852–1943) – исторический живописец и жанрист. Учился в Училище живописи, ваяния и зодчества с 1874 по 1878 г.; с 1894 г. преподавал в нем.

204

Иван Васильевич Волков (1850–1890) – художник, учился в Училище живописи, ваяния и зодчества.

205

Сергей Иванович Светославский (1857–1931) – художник.

206

Андрей Павлович Мельников (1852–1892) – художник. Учился в Училище живописи, ваяния и зодчества до 1883 г.

207

В документах зафиксирована другая дата открытия I ученической выставка Училища живописи, ваяния и зодчества – 26 декабря 1878 г.

208

Александр Яковлевич Головин (1863–1930) – театральный декоратор и портретист. Учился в Училище живописи, ваяния и зодчества с 1882 по 1889 г.

209

Автор допускает неточность: Произведение Левитана впервые экспонировалось в марте 1877 г. на ученическом отделении V Передвижной выставки в Москве.

210

Речь идет об одной картине Левитана – «Осенний день. Сокольники».

211

Барбизонская школа – группа французских художников-пейзажистов. Получили название по имени деревни Барбизон недалеко от Парижа, где они работали в 1830–1850-х годах.

212

Художники, входившие в барбизонскую школу: Жан-Батист Камиль Коро (ean-Baptiste Camille Corot, 1796–1875); Жан-Франсуа Милле (Jean-François Millet, 1814–1875); Теодор Руссо (Théodore Rousseau, 1812–1867); Шарль-Франсуа Добиньи (Charles-François Daubigny, 1817–1878).

213

Арнольд Беклин (Arnold Böcklin, 1827–1901) – швейцарский художник, крупнейший представитель символизма.

214

Елена Федоровна Дейша (урожд. Ненарокомова, 1871–1956).

215

Жерар Одран (Второй) (Gérard Audran, 1640–1703) – гравер.

216

Шарль Лебрен (Charles Le Brun, 1619–1690) – живописей и рисовальщик, один из главных художников эпохи Людовина XIV.

217

Федор Антонович Бруни (1799–1875) – исторический живописец.

218

Николай Егорович Сверчков (1817–1898) – художник-анималист.

219

История о том, как исследователи сомневались в точности воспоминаний Е.Ф. Дейша, но все же нашли им доказательства, излагается в статье Н.К. Марковой «Непейзажный Левитан» // Журнал «Галеея». 2010. № 3 (28).

220

Мо – магазин художественных принадлежностей в Москве.

221

Скорее всего речь идет о драме Л. Н. Толстого «Власть тьмы», впервые опубликованной в Сочинениях гр. Л. Н. Толстого (ч. XII, М., 1886).

222

Николай Людвигович Эллерт (1845–1901) – художник-пейзажист. Учился в Училище живописи, ваяния и зодчества, участвовал на Передвижных выставках.

223

Адриан Карлович Сильверсван (1858–1933) – художник-пейзажист. Окончил Училище живописи, ваяния и зодчества в 1885 г.

224

Лев Львович Каменев (1834–1886) – художник-пейзажист.

225

Жак Жозеф Тиссо (Jacques-Joseph Tissot, 1836–1902) – французский живописец. Речь идет о его цикле картин на сцены из жизни Христа.

226

Владимир Иванович Соколов (1872–1946) – художник, много работавший в области декоративно-прикладного искусства. Учился у Левитана в МУЖВЗ.

227

Руфин Гавриилович Судковский (1850–1885) – художник-пейзажист и маринист.

228

Автор допускает небольшую неточность – картина «Березовая роща» (1889, Третьяковская галлерея), экспонировалась на XI Периодической выставке Московского общества любителей художеств в 1891 г., в 1892-м была приобретена А.П. Ланговым.

229

Письмо приведено Ланговым с небольшими неточностями.

230

Антон Антонович Грабье – владелец мастерской художественных рам в Москве.

231

Николай Васильевич Досекин (1863–1935) – художник-пейзажист.

232

Филипп Андреевич Малявин (1869–1940) – живописец, жанрист и портретист.

233

Александр Карлович Беггров (1841–1914) – живописец, пейзажист и маринист.

234

Судя по воспоминаниям учеников, Левитан помог им оценить важность этюда как самостоятельного произведения, не только «прикладное» его значение, как прообраза будущей картины. Обратим внимание, что в последней трети XIX века изменилось отношение к эскизу у художников, а вместе с ними у зрителей и устроителей выставок. Можно заметить одновременно две тенденции. С одной стороны – стремление к сохранению впечатления «свежести» реализовывалось через новую живописную манеру в большой картине (допустимость открытого мазка, отказ от идеально гладкой поверхности живописи). С другой стороны – сам этюд стал восприниматься не только как технический, «подсобный» материал, но как едва ли не самостоятельное произведение, достойное экспонирования, коллекционирования и осмысления. Интересно, что в 1896 г. открылась выставка «Выставка опытов художественного творчества (эскизов) русских и иностранных художников и учеников» в залах Императорского общества поощрения художеств (там были представлены работы мэтров И.Е. Репина, В.М. Васнецова, К.А. Савицкого и молодых художников А.Я. Головина, Ф.Ф. Малявина, К.А. Сомова, М.В. Якунчиковой). Примечательно, как Репин оценил реакцию публики на такой эксперимент: «Выставка наша вышла интересная, несмотря на все недоброжелательства моих академических коллег и многих рутинеров, блюстителей ревностных всего отживающего и врагов всякого движения в искусстве вперед к открытию новых стезей».

235

Стеклянная бумага – прототип современной наждачной бумаги.

236

Картина «Вечерний звон» (1892, Третьяковская галерея), вариант картины «Тихая обитель».

237

Этот рассказ Бялыницкий-Бируля в результате дописал. Последний раз в самой полной редакции он издан в книге Д.Л. Подушкова «”Колдовское озеро”. Художник И.И. Левитан и писатель А.П. Чехов на Удомельской земле» (2018, Вышний Волочёк).

238

Павел Давыдович Эттингер (1866–1948) – художественный критик.

239

Борис Николаевич Липкин (1874–1954) – художник-пейзажист, учился у Левитана в МУЖВЗ.

240

Михаил Александрович Демьянов (1873–1913) – художник, много работал в жанре пейзажа.

241

Сергей Васильевич Беклемишев (1850–1910) – художник, известен циклом произведений на евангельские сюжеты.

242

Александр Викторович Манганари (1851–1911) – живописец и гравер.

243

Николай Петрович Крымов (1884–1958) – художник-пейзажист.

244

Архип Иванович Куинджи (1842–1910) – художник-пейзажист. После реформы Императорской академии художество он вошел в состав профессоров и руководил пейзажной мастерской в 1894–1897 гг. За эти несколько лет он стал ключевой фигурой для формирования целого поколения художников-пейзажистов.

245

Алексей Евгеньевич Львов (1850–1937) – с 1892 г. секретарь Совета Московского художественного общества, с 1894 г. – инспектор Училища живописи, ваяния и зодчества, с 1896 г. – директор Училища.

246

Иван Иванович Половинкин (1852–1912) – художник.

247

Павел Варфоломеевич Кузнецов (1878–1968) – живописец, график, художник театра.

248

Петр Викторович Сизов (1871–?) – художник-пейзажист.

249

Петр Степанович Краснов (1878–?) – художник-пейзажист.

250

Анатолий Осипович Вальтер (1870–?) – художник-пейзажист.

251

Иван Дмитриевич Дмитриев (1875–1943) – живописец, график.

252

Иван Иванович Горелов (1872–после 1923) – художник.

253

Елена Ивановна Келлер (1870–1920) – художница.

254

Нина Федоровна Буринская (по мужу Енгалычева, 1870–1961) – художница, педагог.

255

Алиса Яковлевна Брускетти (в замужестве Брускетти-Митрохина, 1872–1942) – живописец и скульптор-керамист.

256

Речь идет о Международной художественной выставке 1899 г. в Петербурге.

257

Василий Васильевич Беляшин (1878–1930) – живописец и гравер.

258

Иван Николаевич Елкин (1872–1913) – художник.

259

«Сумерки. Стога» (1900, Третьяковская галерея).

260

Иван Саввич Никитин (1824–1861). «Утро» (1854).

Звезды меркнут и гаснут. В огне облака.

Белый пар по лугам расстилается.

По зеркальной воде, по кудрям лозняка

От зари алый свет разливается.

Дремлет чуткий камыш.

Тишь – безлюдье вокруг.

Чуть приметна тропинка росистая.

Куст заденешь плечом – на лицо тебе вдруг

С листьев брызнет роса серебристая.

Потянул ветерок, воду морщит-рябит.

Пронеслись утки с шумом и скрылися.

Далеко-далеко колокольчик звенит.

Рыбаки в шалаше пробудилися,

Сняли сети с шестов, вёсла к лодкам несут…

А восток все горит-разгорается.

Птички солнышка ждут, птички песни поют,

И стоит себе лес, улыбается.

Вот и солнце встает, из-за пашен блестит,

За морями ночлег свой покинуло,

На поля, на луга, на макушки ракит

Золотыми потоками хлынуло.

Едет пахарь с сохой, едет – песню поет;

По плечу молодцу все тяжелое…

Не боли ты, душа! отдохни от забот!

Здравствуй, солнце да утро веселое!

261

Фриц Таулов (Frits Thaulow, 1847–1906) – норвежский живописец и график, пейзажист. Участвовал на Международной художественной выставке 1899 г. в Петербурге.

262

Лессировки – нанесения тонких красочных полупрозрачных слоев один поверх другого. Трудоемкая техника, требующая времени на просушку нижележащих слоев перед нанесением нового. Альтернативными техниками считаются импасто или алла прима – в них краска наносится плотными кроющими мазками.

263

Кисть с колонковым волосом, отличается мягкостью и упругостью, и возможностью прописывать тонкие детали острым кончиком.

264

Инструмент в виде маленького шпателя, используется для смешивания красок, снятия остатков краски с палитры и живописного слоя с поверхности картины. В последней трети XIX века стал активно использоваться для нанесения краски на картину – такая техника дает плоские объемные мазки.

265

Тереза Федоровна Рис (1874–1950) – скульптор, училась в МУЖВЗ, переехала в Вену. Бюст Левитана она создала в 1896 г.

266

Ипполит Иванович Бакал (1871 – ок. 1900) – художник.

267

Речь идет о собрании И. С. Остроухова.

268

Интересно, что цветовое решение описываемой выше картины «Озеро» сопоставимо с колористической системой росписей ростовских церквей, воспоминания о которой Левитана приводит Липкин.

269

Борис Николаевич Яковлев (1890–1972) – художник-пейзажист.

270

Немелованый бристольский картон, изготовленный склеиванием листов бумаги высоких сортов.

271

Текст приводится по изданию «Константин Коровин вспоминает…», М., 1990.

272

Иван Иванович Побойнов (1849—?) – вначале библиотекарь Училища, с 1869 г. преподаватель русской истории и археологии, затем с 1872 по 1898 г. преподаватель географии.

273

Константин Александрович Трутовский (1826–1893) – художник, мастер жанровой живописи, иллюстратор.

274

К сожалению, не удалось установить.

275

Михаил Андреевич Тихомиров (1848–1902) – доктор медицины, преподаватель анатомии в Училище в 1877–1891 гг.

276

Речь идет о картине «Осенний день. Сокольники».

277

Сергей Алексеевич Коровин (1858–1908) – художник-жанрист. Учился в Училище живописи, ваяния и зодчества с 1875 по 1886 г., позже, с 1894-го, преподавал там.

278

1880–1883 г.

279

Речь идет о VI Периодической выставке Московского общества любителей художеств 1886 г.

280

«Свежий ветер. Волга» (1895, Третьяковская галерея).

281

Абрам Ефимович Архипов (1862–1930) – жанрист и пейзажист. Учился в Училище живописи, ваяния и зодчества в 1877–1883, 1885 гг., преподавал в нем с 1894 г.

282

Семен Моисеевич Шпицер (1885–1941?) – писатель, журналист.

283

Государственный Русский музей.

284

Первоначально текст был напечатан в журнале «Нива» (1908, № 4).

285

Документальных данных о дате рождения Левитана не сохранилось, но сегодня исследователи предполагают, что он родился 18 августа 1860 г.

286

Есть и противоположное мнение. Так, С.С. Вермель утверждает, что он слышал от родных Левитана о рано проявившихся способностях к искусству (С.С. Вермель, Исаак Ильич Левитан и его творчество. 1902).

287

Е.А. Карзинкина в своих воспоминаниях о Левитане указывает, что плату за его учение в МУЖВЗ вносила Малкиель, мать одной из ее подруг по гимназии. Две из ее дочерей – Софья и Мария Малкиели – были дружны с Левитаном и А.П. Чеховым.

288

Автор ошибается: Левитан начал получать стипендию имени кн. В.А. Долгорукого в 4 классе, с октября 1879 г.

289

Речь идет о картине «Осенний день. Сокольники».

290

Автор допускает неточность: Левитан получил звание неклассного художника.

291

Далее автор перечисляет несколько картин, большинство из которых были созданы позже.

292

Неизвестно, основываясь на каких документах автор говорит о покупке картины Левитана в собрание Лувра. Также в каталоге Парижской выставки 1900 г. не значится пейзаж «Озеро».

293

Установлено, что Чехов посетил Левитана раньше.

294

Левитан умер от тяжелого порока сердца.

295

Архимандрит Авраамий (в миру Василий Васильевич Часовников, 1864–1918) – художник, учился в МУЖВЗ, священнослужитель, известный участием в Русской духовной миссии в Пекине.

296

Автор допускает неточность: Левитан не был участником выставок Союза русских художников; первая выставка Союза была в 1903 г.

297

Автор ошибается: Левитан не получил премию на Всемирной Парижской выставке 1900 г. В.Д. Поленов писал об этом М.М. Антокольскому 31 августа 1900 г.: «Очень меня порадовало, что наша молодежь получила награды на Парижской выставке; особенно я был доволен за моих двух любимых художников – за Серова и Костю Коровина. Одно, что меня удивило <…> и не дали крупному и оригинальному таланту, как Левитан…»

298

Печатается по воспроизведению в каталоге выставки Третьяковской галереи «Исаак Левитан. К 150-летию со дня рождения», М., 2010.

299

Дягилев отсылает читателя к словам И.С. Тургенева о Л.Н. Толстом: «великий писатель земли русской».

300

Людвиг Кнаус (Ludwig Knaus, 1829–1910) – немецкий художник-жанрист.

301

Андреас Ахенбах (Andreas Achenbach, 1815–1910) – немецкий пейзажист.

302

Поль Альбер Бенар (Paul Albert Besnard, 1849–1934) – французский художник, директор Школы изящных искусств в Париже.

303

Андерс Леонард Цорн (Anders Leonard Zorn, 1860–1920) – шведский художник, прославленный портретист.

304

Оскар Клод Моне (Oscar-Claude Monet, 1840–1926) – французский живописец, один из яркий представителей импрессионизма.

305

Эдгар Дега (Edgar Degas, 1834–1917) – французский художник, импрессионист.

306

Паскаль Адольф Жан Даньян-Бувре (Pascal Adolphe Jean Dagnan-Bouveret, 1852–1929) – французский живописец, лидер реалистической школы.

307

Гастон Ла Туш (Gaston La Touche, 1854–1913) – французский художник, живописец, график.

308

Эрик Теодор Веренскиолд (Erik Theodor Werenskiold, 1855–1938) – художник, иллюстратор и дизайнер.

309

Бруно Андреас Лильефорс (Bruno Liljefors, 1860–1939) – анималист, портретист, пейзажист.

310

Эрик (Ээро) Николай Я´рнефельт (Erik (Eero) Nikolai Järnefelt, 1863–1937) – живописец, график.

311

Джеймс Эббот Мак-Нейл Уистлер (James Abbot McNeill Whistler, 1834–1903) – американский живописец и график, творчество которого связывают с принципом «искусство ради искусства».

312

Жан-Шарль Казен (Jean-Charles Cazin, 1840–1901) – французский художник-пейзажист, музейный деятель.

Content

Исаак Левитан
Письма, документы, воспоминания

Введение

Часть I Хроника жизни и творчества Исаака Левитана, письма

1860

Начало 1870-х

1873–1874

1875–1876

1877

1878

1879

Начало 1880-х

1883

1884

1885

1886

1887

1888

1889

1890

1891

1892

1893

1894

1895

1896

1897

1898

1899

1900

Часть II Другими словами: воспоминания современников о Левитане

А.П. Чехов

М.П. Чехова

М.П. Чехов

Н.В. Поленова

Е.А. Карзинкина

С.П. Кувшинникова

Т.Л. Щепкина-Куперник

И.А. Белоусов

П.П. Гнедич

А.К. Тимирязев

А.И. Трояновская

Л.Д. Донской

В.Н. Бакшеев

С.Д. Милорадович

А.Я. Головин

Е.Ф. Дейша

В.В. Переплетчиков

А.П. Ланговой

В.И. Соколов

К.Ф. Юон

В.К. Бялыницкий-Бируля

Б.Н. Липкин

П.И. Петровичев

П.В. Сизов

Н.Ф. Енгалычева

К.А. Коровин

А.М. Васнецов

М.В. Нестеров

С.М. Шпицер

Я.Д. Минченков

Л.О. Пастернак

С.П. Дягилев

Примечания