Джулианна Маклин

Мерцающий огонь

Julianne MacLean

A Fire Sparkling

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

Copyright © 2019 by Julianne MacLean Publishing Inc.

This edition published by arrangement with Taryn Fagerness Agency and Synopsis Literary Agency

© Бицадзе Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

* * *

Светлой памяти Чарльза Юджина Дусэ

Что есть любовь? Безумье от угара,

Игра огнем, ведущая к пожару…[1]

Шекспир. «Ромео и Джульетта», акт I, сцена 1

Пролог

29 ноября 2011 года

Потрясающие виды открываются, когда летишь на высоте девяти тысяч метров над Атлантикой, где-то между Лондоном и Нью-Йорком. Я откинулась на спинку сиденья и окинула взглядом омытые лучами солнца пушистые белые облака. Наконец можно спокойно все обдумать: новости прошедшей недели и то, что ждет меня впереди.

Через два часа мы приземлимся в Нью-Йорке. Я пройду таможню и встречусь с отцом, который отвезет меня в Коннектикут – на ферму к бабушке. Мой рассказ, вероятно, потрясет ее до глубины души.

Меня зовут Джиллиан Гиббонс, а моя бабушка недавно отпраздновала свой девяносто шестой день рождения. У нее по-прежнему живой, острый ум, однако тело сделалось хрупким. Она худая, с синими прожилками вен на иссушенных руках и ковыляет так, будто опасается, что земля вот-вот уйдет у нее из-под ног.

Я представляю ее такой, какая она сейчас, – и не могу поверить, что когда-то давно, в молодости, задолго до моего рождения она была очень и очень сильной. До этой недели мне в голову не приходило, через что она прошла во время войны – и чем пожертвовала. Но теперь я знаю, какой храброй, неутомимой и решительной она была.

И все же мне не по себе из-за того, что она всю жизнь скрывала от нас правду. Я до сих пор не могу осмыслить это – как и мой отец. Но мы должны простить ее – как же иначе? Обязаны простить, зная ее историю.

А еще я должна простить себя – за свои ошибки. Если уж моя бабушка собрала воедино осколки своей жизни, то я сумею и подавно.

Я опускаю шторку иллюминатора, чтобы защититься от слепящих лучей солнца, и закрываю глаза. Надо чуть-чуть вздремнуть до того, как объявят о скорой посадке. Мне и правда не помешало бы поспать.

Часть первая

Джиллиан

Глава 1

Три недели назад

Я должна была это предвидеть – почувствовать дрожь земли в ожидании стихийного бедствия. И тогда знала бы, что делать с рухнувшими стенами собственной жизни. Но я не сориентировалась – и выбрала побег. Не оценила ситуацию, не стала искать выход, а просто сорвалась с места. Провела полночи на заднем сиденье желтого манхэттенского такси. Одна часть меня хотела ехать в нем всю ночь напролет – мимо Хартфорда, до самой бабушкиной фермы. Другая стеснялась появиться на пороге ее дома в неурочный час. А как перепугался бы мой папа! Ведь он тоже жил на ферме – присматривал за бабушкой. Что бы он подумал, открыв дверь и разглядев в предрассветном полумраке меня – заплаканную, со следами туши на лице?

Бедный папа. Явившись на ферму посреди ночи, я бы по нему словно катком проехала. Он и так сильно обо мне беспокоился. Потому что я росла непростым ребенком – особенно после того, как потеряла маму. Она умерла от рака молочной железы в девяносто пятом – и с тех пор отец воспитывал меня в одиночку.

На самом деле… все было несколько сложнее. Но говорить окружающим, что она скончалась от болезни, оказалось легче, чем признать правду: возможно, мама смогла бы побороть рак – если бы прошла курс лечения. Я долгие годы несла на себе этот крест – мой крест.

Отбросив в сторону белоснежное гостиничное одеяло и непрошеные воспоминания о маме, я села на край кровати и потерла глаза. Пришла пора взглянуть в лицо наступившему дню. Не то чтобы я вчера много выпила – всего-то два бокала шампанского, – но сегодня меня настигло похмелье. Вероятно, его усилили мои ночные рыдания вперемежку с приступами гнева. Как только я еще не вскочила и не начала крушить номер.

Что мне сейчас было нужно, так это душ. Встав с кровати, я прошлепала в ванную. Как хорошо! Наконец струи теплой воды вымыли из моих мыслей душераздирающий образ Малкольма с той молоденькой блондинкой.

С трудом верилось, что всего двадцать четыре часа назад жизнь казалась мне почти идеальной. Я была влюблена в удивительного мужчину, с которым собиралась обручиться, создать семью и провести вместе долгие годы. Мне думалось, будто я все-таки нашла свое счастье. Что ж, наверное, не судьба. Не суждено мне было стать матерью. Может, кто-то всесильный дразнил меня, позволяя ненадолго воспарить к облакам и насладиться открывающимся оттуда дивным видом только для того, чтобы тут же швырнуть обратно на землю и ткнуть лицом в грязь.

Я вышла из душа и остановилась у окна, за которым хмурилось серое ноябрьское небо. Ветер разворошил кучу опавших листьев на краю парковки, закружил их маленьким смерчем и разбросал по асфальту. В точности как недавние события разметали мою жизнь.

Я достала мобильный, стиснула зубы и набрала бабушкин номер. Отец поднял трубку после первого же гудка.

– Джиллиан? – В его голосе прозвучало странное воодушевление.

– Угадал. Прости, что так рано. Надеюсь, я тебя не разбудила?

– Нет, ничуть. Вообще-то ты очень вовремя. Не сплю уже несколько часов – собирался тебя набрать, но тоже боялся разбудить.

Меня охватило смутное беспокойство: отец не звонил мне просто поболтать. Мы были не слишком близки – обычно он связывался со мной, если хотел сообщить что-то важное.

– Ничего не случилось? – спросила я. – С бабушкой все в порядке?

– Да, не переживай. Пустяки. – Он запнулся. – Но все-таки ты позвонила первой. Так что давай начнем с твоих новостей. Как вчерашняя вечеринка?

Отвернувшись от окна, я подавила любопытство и села на кровать.

– Не очень, если честно. – Некоторое время я молча грызла ноготь большого пальца. Как рассказать отцу грязную, унизительную историю моей разрушенной личной жизни? Одна только мысль об этом меня ужасала. – Мы с Малкольмом… не сошлись во мнениях.

– Звучит печально. Что случилось?

– Долгая история, пап. Если вы с бабушкой не против, давайте оставим это до личной встречи. Можно приехать к вам сегодня? И, вероятно, пожить у вас несколько дней?

Отец напряженно переваривал услышанное:

– Серьезно вы не сошлись, я смотрю.

– Так и есть.

Повисла еще одна пауза.

– Ну конечно, приезжай. – Он понизил голос до шепота и, судя по всему, поднес телефон близко к губам. Я едва сумела разобрать его следующие слова. – Очень рад, что ты приедешь, – мне тоже надо с тобой поговорить.

– О чем? – нахмурилась я. – Что у вас стряслось?

– Вероятно, я слишком остро реагирую, – уклончиво ответил он. – Даже не знаю. Хочу узнать твое мнение кое о чем. Когда ты будешь у нас?

Я посмотрела на часы:

– Скоро. Я в отеле в Уэстчестере. Запрыгну на поезд – и через пару часов приеду.

– Отлично. Буду очень рад тебя видеть.

Я беспокойно сглотнула. В последний раз отец был так встревожен, когда маме поставили диагноз.

– Взаимно, пап. Похоже, нам будет о чем поговорить. До встречи.

Я завершила вызов и стала поспешно собираться – мне хотелось поскорее приехать на ферму и выяснить, что же так взволновало отца.

Малкольм был одним из немногих людей, кто знал, что я внучка английского графа. Правда, я ни разу не виделась ни со своим дедом, ни с кем-либо из европейских родственников – вскоре после окончания Второй мировой войны бабушка иммигрировала в Америку.

Ее первый муж, Теодор, погиб во время Лондонского блица[2] в 1940 году. По словам бабушки, он был очень важным чиновником, одним из приближенных Уинстона Черчилля, и отвечал за производство оружия. Бабушка сильно любила его и была убита горем.

Война оставила ее матерью-одиночкой с маленьким сыном – моим отцом – на руках. Она жила с семьей своего покойного мужа, в их загородном поместье в Суррее, благодаря чему избежала многих невзгод того времени. Но в конце концов влюбилась в пилота из США, часть которого стояла на аэродроме неподалеку. Это был дедушка Джек – папин отчим. Он работал пилотом в коммерческой авиакомпании, базировавшейся в американском аэропорту Брэдли в Хартфорде. После окончания войны он сделал бабушке предложение и забрал ее из Великобритании.

Так что мой отец появился на свет во время войны, когда люди дорожили каждым мгновением. Он мало что помнил об этой главе своей жизни: прогулки по просторам английской глубинки с доброй нянюшкой в черной униформе, копошащихся в пруду уток, каменные заборы и гигантский дом со множеством слуг.

Что до его самоидентификации, то папа всегда считал себя американцем. Потому что единственным отцом, которого он знал, был дедушка Джек, сын водопроводчика из Коннектикута, родившийся и выросший на обычной ферме. На той самой, к которой вот-вот помчит меня утренний поезд.

Едва состав тронулся, мой телефон звякнул, извещая о полученном сообщении. Малкольм. Сердце болезненно сжалось – я пока не была готова что-либо обсуждать с ним. Все, чего я хотела, – чтобы он держался подальше и оставил меня в покое.

В то же время меня снедало любопытство: что он там написал? Решил извиниться? В этом случае он зря суетился, потому что прощать его я не собиралась. Ни сейчас, ни когда-либо еще – между нами все кончено раз и навсегда.

Я несколько раз моргнула. Мысль показалась мне отрезвляющей. Мое сердце было разбито не только из-за его предательства – сегодня я проснулась тридцатипятилетней одинокой потрясенной женщиной без собственной крыши над головой. В одно мгновение вся моя жизнь пошла кувырком. Мой корабль погружался на дно, оставив меня, сбитую с толку, барахтаться в воде посреди огромного житейского моря.

Я сделала несколько глубоких вдохов и все-таки коснулась маленькой зеленой иконки на дисплее. Высветилось сообщение:

«Привет. Ты где? Я волнуюсь. Ты в порядке?»

Мерзавец! Ни словом не обмолвился о том, что произошло накануне, – о своей неверности. Будто ничего не случилось. Словно я распереживалась из-за пустяков, не имеющих к нему никакого отношения. А он такой заботливый и внимательный друг.

Я не стала отвечать. Положила телефон на пустое сиденье рядом и отвернулась к окну. Проплывающие мимо зубья домов странным образом вторили мерному стуку колес.

Я попыталась успокоиться, но телефон снова пискнул. Раздраженно покачав головой, я решила выключить звук и игнорировать все сообщения до прибытия на место. Однако на сей раз Малкольм разродился большим посланием, поэтому я не смогла удержаться и открыла его. Видимо, в глубине души меня все-таки снедала жажда посмотреть, как он ползает передо мной на коленях.

«Полагаю, ты игнорируешь меня потому, что злишься, и я тебя прекрасно понимаю. Игнор – меньшее из того, что я заслужил. Я чувствую себя ужасно из-за того, что произошло, и до сих пор не могу поверить, как мог сделать такую глупость. Не знаю, как выразить тебе, насколько мне стыдно. Вчера, после того как ты ушла, я опустился в ад, а утром мне стало только хуже. Пожалуйста, вернись домой, Джилл. Давай поговорим. Я хочу, чтобы ты знала: вчера ты видела не меня, а кого-то совсем другого. Какого-то пятидесятилетнего идиота, словившего в свой день рождения кризис среднего возраста. Но вечеринка закончилась, и тебя нет рядом, а я не могу представить свое будущее без тебя. Пожалуйста, ответь. Дай мне надежду или хотя бы скажи, что с тобой все в порядке. Я не нахожу себе места, когда словно вижу тебя валяющейся где-нибудь в канаве».

Стиснув зубы, я тихо зарычала. И быстро напечатала ответ:

«Я в порядке и ценю твои извинения, но прошу не писать мне больше. Я пока не готова с тобой разговаривать. Мне нужно побыть наедине с собой. Если ты напишешь мне что-то еще, я тебе не отвечу».

Только отправив сообщение, я осознала, что все-таки дала ему надежду. Мои слова прозвучали так, будто однажды я, возможно, найду в себе силы с ним поговорить.

Может, и правда найду – но только чтобы поставить точку. Я вряд ли когда-нибудь смогу забыть то, что видела прошлой ночью, и вряд ли буду снова ему доверять. А доверие всегда казалось мне фундаментом добрых отношений.

Я никогда не считала бабушкину ферму в Коннектикуте своим домом. Мое детство прошло в нью-йоркской квартире, откуда я съехала, поступив в колледж, потому что не могла смотреть на ванну, в которой умерла мама. Тем не менее, когда такси свернуло на обсаженную деревьями дорожку, ведущую к бабушкиному дому, меня охватила радость: я вернулась в знакомое место, где чувствовала себя в безопасности. Обшитый белой вагонкой столетней давности дом показался мне идеальным прибежищем. Здесь можно было залечь на дно, спрятаться ото всех, и в первую очередь от Малкольма.

Слегка подавшись вперед, я выглянула из окна машины. Газон по обеим сторонам дорожки устилали сухие листья. Зато лужайку перед домом отец заботливо расчистил и подстриг траву. Ему всегда нравилось садоводство – жизнь за городом привлекала его в том числе возможностью работать на свежем воздухе. Он продал нашу квартиру и переехал сюда несколько лет назад – после того как бабушка упала и сломала бедро. Сейчас она выздоровела, в постоянном уходе уже не нуждалась, но папа все равно оставался на ферме.

Такси остановилось почти у самой крытой террасы. Пока я расплачивалась с водителем, из дверей вышел папа.

– Привет. – Он спустился по деревянным ступенькам, как только такси отъехало. – Рад тебя видеть. – Другой отец на его месте подошел бы и обнял свою единственную дочь, но наши с ним отношения не походили на общепринятые. Нас разделяла небольшая эмоциональная пропасть, существование которой мы оба предпочитали отрицать. Первые мгновения наших встреч всегда были слегка неловкими.

– Пошли в дом, – предложил он и взял у меня чемодан. Я поднялась за ним по ступенькам, с ностальгией глядя на потертые серые качели неподалеку – сидя на них, мы с бабушкой часто играли в шашки.

Сразу за порогом меня окутал аромат свежесваренного кофе.

Я прошла мимо гостиной, выхватив взглядом потертое зеленое кресло дедушки Джека, которое по-прежнему стояло в углу, и бабушкину плетеную корзину, с разноцветными клубками и спицами для вязания. На бортике корзины лежала незаконченная работа – вероятно, очередная шерстяная шапочка. Бабушка вязала такие для детей из онкологического отделения больницы.

– Где бабушка? – спросила я, удивленная непривычной тишиной.

– В доме престарелых. Сегодня же суббота.

– Ах да, точно.

Бабушка лет двадцать каждую субботу играла на пианино для постояльцев дома престарелых – в основном мелодии из шоу тридцатых и сороковых годов. Меня слегка забавляли ее рассказы об удовольствии от игры для «стариков», притом что ей самой было за девяносто.

На кухне папа спросил:

– Есть будешь? В холодильнике осталось немного курицы – или могу быстро пожарить тебе сырные тосты. – Совместные обеды всегда ускоряли таяние ледяной стены между нами.

– Я не голодная. Съела в поезде салат. А вот кофе пахнет превосходно.

Папа налил мне чашку.

– Хорошо. Ты первая. Что у тебя стряслось?

– О боже. История отвратительная. – Я села за стол. – Даже неловко тебе рассказывать.

– Не переживай. Уверен, я слышал вещи и похуже.

– Может. Не знаю. В общем. Как ты помнишь, вчера мы праздновали пятидесятилетие Малкольма. В музее Гуггенхайма.

– Прости, что не смог подъехать.

Я успокаивающе махнула рукой:

– Не страшно. Оно, пожалуй, даже к лучшему, потому что… – Я уткнулась взглядом в свой кофе. Мне хотелось провалиться сквозь землю. – Потому что я застукала Малкольма с другой женщиной.

Как изящно я описала увиденное. Мужчину, за которого собиралась выйти замуж, со спущенными до лодыжек штанами. И с абсолютно голой блондинкой, подпрыгивающей у него на коленях. В пустом кинозале музея Гуггенхайма. Прямо во время вечеринки по случаю его дня рождения.

– О боже… – Папа поморщился.

– Именно. Она фотомодель. – Я откинулась на спинку стула. – Новое лицо последней маркетинговой кампании его косметического бренда.

Малкольм владел не только этим брендом. Генеральный директор нескольких успешных корпораций и фирм. Среди них международная игровая компания, бродвейский театр «Рейд» и крупная инвестиционная фирма. Кроме того, ему принадлежала кое-какая недвижимость на Манхэттене. Добавьте к этому благотворительные пожертвования на множество достойных целей – включая спонсирование некоммерческой организации, в которой работала я. Понятно, что в определенных кругах его считали чуть ли не богом.

– Я просто сбежала, когда увидела их вместе. Выскочила на улицу, поймала такси и вернулась домой, в нашу квартиру. А потом собрала чемодан и уехала.

Папа опустился на стул напротив меня:

– Вы с ним поговорили? Он как-то объяснился?

– Еще бы! Кинулся за мной, умолял остаться, но я не хотела слушать его жалкий лепет – и укатила в отель. Сегодня получила от него сообщение, когда ехала сюда. Он снова извинялся. Но я не могу его простить.

Отец вгляделся в меня:

– Еще раз: что именно ты увидела? Он флиртовал с ней или…

– О нет, какой там флирт? Я застукала их… Как бы это сказать… В процессе. Мне открылась голая правда – в буквальном смысле. Ну, ты понял.

– Вот как. – Отец вскинул брови и принялся изучать кофе в своей чашке. – Такое действительно не прощают. – Он дружески похлопал меня по руке, даже не взглянув мне в глаза.

Не самая приятная тема для разговоров с замкнутым отцом. Мы никогда не показывали друг другу свои эмоции – по причинам, никоим образом не связанным с Малкольмом. Как же мне сейчас не хватало мамы!

Я тяжело вздохнула и подытожила:

– Из-за этого и приехала. Пока не придумаю, что делать дальше, мне и жить-то негде. – Я помешала свой кофе, не отрывая от него взгляда. – Придется искать новую квартиру. Непросто, конечно, мне будет после пентхауса на Пятой авеню – но такое жилье на свою зарплату не потяну. Но я скорее на свалку переберусь, чем обратно к Малкольму.

– Ну, по крайней мере, у тебя есть работа. Ты самодостаточна. И надеюсь, ты понимаешь, что можешь оставаться у нас столько, сколько потребуется.

– Спасибо, пап. Я хоть выдохнуть смогу. А там и подыщу себе вариант.

По двору заметался порывистый ветер.

– У тебя есть какие-нибудь сбережения? – осторожно поинтересовался он.

– Да. Совсем немного, если честно, – Малкольм всегда покрывал наши расходы на проживание. Я откладывала по чуть-чуть с каждой зарплаты. Может, подсознательно ждала такого поворота судьбы. Не знаю. Просто хотела припрятать заначку на черный день. И правильно сделала.

Мобильный звякнул. Я выудила его из кармана джинсов и покачала головой:

– Опять он. Не сдается.

Откинувшись на спинку стула, я пробежала глазами очередное сообщение.

«Джилл, я не могу перестать о тебе думать. Пожалуйста, ответь и скажи, когда мы сможем увидеться. Я хочу извиниться лично, чтобы ты поняла, насколько я подавлен. Я вчера был сам не свой. И совершил самую большую ошибку в своей жизни. Прошу тебя, поверь мне. Клянусь, это был первый и последний раз. Меня тошнит от одной только мысли о моем поступке. Пожалел о нем сразу же – и теперь просто ненавижу себя. Пожалуйста, ответь. Дай мне еще один шанс. Я люблю тебя и не могу без тебя жить».

Я молча откинула со лба волосы.

– И что пишет? – спросил папа.

– Извиняется и умоляет дать ему еще один шанс. Но зачем? Изменил один раз – изменит и второй, верно?

– Не знаю. – Отец тяжело вздохнул.

Не собираясь отвечать Малкольму, я положила телефон на стол.

– Вы с мамой когда-нибудь изменяли друг другу?

– Боже милостивый. Нет, конечно.

– Вот видишь. – Я выразительно подняла палец. – Ты либо изменник – либо нет. Середины быть не может.

– Наверное, так и есть.

Я наклонила голову и с любопытством уставилась на отца.

– Как-то неуверенно это прозвучало. Ты со мной не согласен?

Папа пожал плечами:

– Иногда кажется, будто знаешь человека от и до. А потом вдруг понимаешь, что знать все о ком-то – даже о самом близком – попросту невозможно. Вероятно, люди, которых мы считаем хорошими – очень-очень хорошими, – всего лишь умеют хранить секреты лучше других.

Я нахмурилась:

– Ты о чем, пап? Это как-то связано с тем, о чем ты хотел поговорить?

Он невидящим взглядом уставился в окно над раковиной.

– Вчера я кое-что нашел на чердаке – и теперь не знаю, как поступить.

– Что именно ты нашел?

Он снова посмотрел мне в глаза:

– Думаю, сначала тебе самой надо взглянуть, а потом… – Он так и не сумел закончить мысль.

– Что потом, папа?

– Не знаю. Пойдем на чердак – а то мне скоро за бабушкой ехать. Она освободится в три. – Он глянул на часы. – Немного времени у нас есть. Примерно час.

– Хорошо. – Заинтригованная, я опрокинула в себя остатки кофе и встала из-за стола.

Глава 2

Прошло много лет с тех пор, как я в последний раз переступала порог бабушкиного чердака – еще до смерти мамы. Тогда мы поднимались по скрипучей лестнице с дедушкой Джеком, и я строила дом из простыней, накинутых на древнюю мебель и ворохи коробок. Настоящее приключение! Дедушка рассказывал мне страшилки, я просила еще и еще, пока с визгом не сбегала от него вниз по лестнице.

Бабушкин чердак всегда казался мне обиталищем призраков. Возможно, дело было в паутине и дохлых мухах на подоконнике. Или в завываниях ветра под крышей, от которых весь дом поскрипывал, будто застигнутая штормом старая каравелла. Или в прелом запахе сырого дерева и коробок с заплесневелыми фотоальбомами, бережно хранившими снимки давно ушедших из этого мира людей.

Чердак остался таким, каким я его помнила: крышу поддерживали толстые деревянные балки, сквозь щели в стенах пробивались солнечные лучи. Только вот раньше он не казался мне таким тесным. У окна по-прежнему скучало плетеное кресло-качалка. Я отчетливо, словно это было вчера, вспомнила, как привязывала к его ножке веревку и раскачивала, воображая, будто это делает призрак. Лишь бы напугать дедушку Джека.

– Я поднялся сюда вчера, – начал папа. – Думал немного утеплить стены – говорят, зима будет суровой. И нечаянно наткнулся на кое-что… памятное.

Я покосилась на большой сундук. Бабушка хранила в нем свадебное платье, в котором выходила замуж в первый раз. Выполненное в стиле ар-деко из шифона и кружева шантильи, оно было поистине великолепно. Я часто примеряла его, когда была маленькой, – и бабушка, казалось, совсем не возражала. В том же сундуке лежала кожаная летная куртка дедушки времен Второй мировой, его медали за храбрость и старый плюшевый мишка Тедди, с которым в детстве играл мой отец.

На столах громоздились ветхие картонные коробки, полные книг, журналов и фотоальбомов. Среди множества послевоенных фотографий, на которых была запечатлена жизнь бабушки и дедушки Джека в Америке, иногда попадались сделанные в самом начале войны снимки с ее первым мужем.

Папа кивнул на небольшую антикварную шкатулку. Бабушка всегда держала ее запертой, но однажды открыла по моей просьбе, когда мне было двенадцать. Поэтому я знала, что там внутри и где находится ключ – в ящике одного комода. Бабушка не стала упрекать меня, когда я, тайком пробравшись в ее комнату, стащила ключ и примерила все хранящиеся в этой особенной шкатулке украшения.

Мама рассказала мне по секрету, что это были подарки от первого мужа бабушки, англичанина, и что она чувствовала бы себя виноватой, если бы продолжила носить их после того, как вышла замуж за дедушку Джека.

Был ли первый муж бабушки любовью всей ее жизни? Я спросила об этом маму. Она ответила, что понятия не имеет, так как бабушка не любила о нем говорить.

– Все это в прошлом, – отмахивалась бабушка и умело переводила тему на что-нибудь не связанное с войной – например, интересовалась нашими планами на отпуск.

Отец смерил меня нетерпеливым взглядом, и я, снова ощутив смутное беспокойство, подошла по расшатанным половицам к шкатулке, которая стояла на полке рядом с креслом-качалкой.

Я провела пальцами по медной пластине, на которой была выгравирована фигура дамы в платье эпохи Регентства[3].

– Мне известно, что здесь. Куча драгоценностей от первого бабушкиного мужа. Она всегда прятала их от чужих глаз, но, когда я была маленькой, показала мне, где лежит ключ. Она хранила его в своей спальне.

– Сама показала? – удивился папа. – Ну, я так понимаю, она недавно сюда наведывалась и забыла ключ в замке. Теперь он у меня. – Он сунул руку в карман, достал ключ, отпер шкатулку и поднял крышку. В розовой атласной колыбели беспорядочной грудой лежали жемчужные ожерелья, колье из драгоценных камней, браслеты и бархатные коробочки с кольцами. – Об этом, насколько я понимаю, ты знаешь.

– Да. В детстве я называла эту шкатулку сундуком сокровищ. Мама сказала, что все это подарил бабушке твой родной отец.

Но отчего папу так встревожила эта шкатулка? Непонятно. И почему он не рад находке? Ведь дело не только в сентиментальных соображениях, но и корыстных: эти драгоценности, вероятно, стоили целое состояние. В конце концов, его настоящий отец был сыном графа.

– Это мне известно, – кивнул он. – Но здесь нашлось кое-что еще – то, о чем, думаю, не ведал никто. Подозреваю, и дедушка Джек не знал.

– И что же это? – с любопытством уставилась я на него.

Он указал на обтянутую атласом пуговицу на дне сундука. Затем, не без труда, отодвинул ее в сторону. Раздался щелчок, и я увидела, как открылся потайной ящичек.

– Ого, – пораженно выдохнула я. – Никогда его не замечала.

Снаружи ящичек был замаскирован медной фурнитурой, украшавшей шкатулку. Я подошла ближе и открыла его, намереваясь осмотреть, однако внутри было пусто.

– Но здесь ничего нет, – протянула я.

– Смотри внимательнее.

Я провела пальцем по гладкому деревянному дну ящичка и обнаружила ленту, которая его приподнимала. Еще одна обманка. Ниже было спрятано несколько черно-белых фотографий. Я вытащила их и нахмурилась, осознав наконец, что так взволновало моего отца.

– Это бабушка? Как ты вообще умудрился наткнуться на них?

– Не знаю. Меня с детства преследовало ощущение, как будто… что-то с этой шкатулкой не так. Бабушка слишком пеклась о ее содержимом. И вчера, когда я увидел в замке ключ… Ничего не мог с собой поделать. Меня разобрало любопытство, вот я и решил все тщательно обследовать.

Я пролистала четыре фотографии моей любимой бабушки. Молодая, симпатичная, светловолосая, она походила на кинозвезду сороковых годов. И казалась безмерно счастливой рядом с красивым молодым офицером.

Только вот это был не просто офицер. Никакой не мой английский дедушка Теодор, который работал с самим Уинстоном Черчиллем. Папа нашел фотографии бабушки с немецким военным, и одного взгляда было достаточно, чтобы понять: они любили друг друга.

Я в замешательстве уставилась на отца:

– Это кто вообще?

– Теряюсь в догадках. Посмотри на обороте.

Я послушно перевернула фотографии. На каждой из них почерком, похожим на бабушкин, было указано: Апрель в Берлине, 1940 год.

– Сразу после начала войны, я не ошиблась?

– Нет. Германия вторглась в Польшу в сентябре тридцать девятого, и Британия немедленно объявила ей войну.

Догадавшись, о чем думает отец, я почувствовала, как в животе сворачивается тошнотворный комок страха.

– Папа… – Я покачала головой. – Уверена, этот человек не… – Я так и не смогла заставить себя произнести это вслух.

– Мой отец? – закончил он за меня.

Я сглотнула:

– Это абсурд. Бабушка была замужем за тем английским аристократом. У нас есть их совместные фотографии, и я совершенно уверена, что где-то видела их потрепанное свидетельство о браке. И ты провел первые годы жизни в их загородном поместье в Англии. Ты же помнишь это.

– Помню, но… где свидетельство о браке? – Он подошел к большому сундуку, в котором лежало бабушкино свадебное платье и дедушкины медали, поднял тяжелую крышку и достал пухлый конверт со стопкой старых, пахнущих плесенью документов военных лет. Здесь были и продовольственные карточки, и бабушкино удостоверение личности, и тонкая брошюрка с известным лозунгом тех дней – женщин призывали не тратиться на новую одежду: «Чини и перешивай». Папа осторожно развернул чрезвычайно тонкий пожелтевший листок бумаги и протянул его мне.

– Ну вот, видишь? – подбодрила его я. – Здесь сказано, что Вивиан Хьюз и Теодор Гиббонс поженились в Англии в ноябре 1939 года.

– Тогда что она делала в Берлине в апреле следующего года с немецким нацистом? – спросил папа, ткнув пальцем в фотографии. – Ты только посмотри. Их точно связывали не платонические чувства. Это же ясно как божий день.

Я подошла к окну, чтобы получше разглядеть фотографии. На одной из них бабушка и немецкий офицер сидели в ночном клубе в стиле ар-деко, на сцене позади них играл оркестр. Рука немца покоилась на спинке бабушкиного стула. Он сидел в начищенных черных сапогах, вольготно закинув ногу на ногу. Бабушка – светловолосая, завитая по последней моде того времени, в блестящем белом платье – выглядела бесконечно чарующе, пленительно. Сизый офицерский китель немца был увешан нацистскими медалями и знаками отличия. Светловолосый, голубоглазый, он показался мне удивительно красивым мужчиной – этого я отрицать не могла.

Папа тоже был светловолосым и голубоглазым.

Как и бабушка.

На другой фотографии они стояли рядом с блестящим черным кабриолетом марки «мерседес» с флагами на передней решетке: вероятно, автомобиль был в пользовании офицера очень высокого ранга. Они с улыбкой смотрели друг другу в глаза. Все та же сизая форма, все те же начищенные сапоги.

Но сильнее всего меня встревожила другая фотография. Бабушка валялась на незастеленной кровати с полупустой бутылкой виски в руке. Она лежала на животе, ненакрашенная и растрепанная, и с игривым, соблазнительным блеском в глазах смотрела в камеру. На бабушке не было ничего, кроме тонкой белой сорочки на бретельках, одна из которых сползла с ее плеча. Яркое утреннее солнце просачивалось сквозь прозрачные белесые занавески, а квадратное пятно света в изножье кровати частично размывало фотографию.

На последнем снимке они сидели верхом на лошади посреди луга, заросшего полевыми цветами. Позади них виднелись заснеженные горы. Офицер был одет в штатское: клетчатую рубашку и брюки. Но кто их фотографировал? Что это был за день? Может, еще до войны? Снимок не был подписан. Радовались ли они этой прогулке? Смеялись ли? Казалось, они были очень счастливы вместе.

– Как такое вообще возможно? – прервал мои размышления отец. – Что она делала в Берлине, когда должна была быть в Англии? Как посмела крутить роман с немецким нацистом, будучи замужем за моим отцом? И эта дата… Согласись, выглядит подозрительно.

Снова перевернув одну из фотографий, я принялась считать в уме. Апрель сорокового. Отец родился в марте сорок первого – одиннадцать месяцев спустя.

– Это вовсе не значит, что он твой отец. Мы не знаем, где она была за девять месяцев до твоего рождения.

– Однако знаем, что незадолго до моего зачатия она проводила время с этим мужчиной – и явно была влюблена в него. Не понимаю, почему и как это вообще получилось, ведь Британия и Германия тогда находились в состоянии войны, – но здесь все черным по белому написано. А особенно меня поражает, что она много лет молчала об этом – наверняка и Джек не знал правды. Иначе эти фотографии не были бы спрятаны в потайном отделении запертой шкатулки на чердаке. – Папа растерянно провел рукой по лбу. – Боже, я могу быть сыном нациста. Одному богу известно, какие преступления он совершил. Что, если он руководил концлагерем и лично отправил тысячи евреев на смерть? А теперь в моих жилах течет его кровь. Как бабушка могла полюбить этого типа? – Он махнул рукой на фотографии. – Она любила его – это совершенно очевидно. По ее глазам вижу. И меня тошнит от одной мысли об этом.

Я подошла к папе и ободряюще потрепала его по плечу.

– Мы не знаем этого точно. Но даже если он и правда твой отец, ты не имеешь ко всему этому никакого отношения. Ты хороший человек, ты не причастен к тому, что он делал.

– Но если мы родственники, – возразил он, – значит, моя мать… Как она могла скрывать это от меня? Неужто стыдилась? Она знала, что он творил и за кого сражался. В конце войны, когда все это выплыло наружу, уж точно поняла. И она была замужем за другим мужчиной. Одного этого достаточно, чтобы полностью перечеркнуть все то, что я о ней знал. Думал, что знаю. Уж ты-то, Джилл, должна меня понять – после того, как Малкольм поступил с тобой. Я много лет прожил в неведении. Как она могла скрывать это от нас? Особенно от дедушки Джека?

Его лицо залилось краской. Мне искренне хотелось его успокоить:

– Может, это не то, чем кажется? Незачем нам гадать. Я так понимаю, с ней ты пока не говорил?

– Нет. Я просто не могу в это поверить. Она всегда казалась мне идеальной матерью, а Джек был героем, сражался с Гитлером, рисковал своей жизнью. Не могу даже представить, как бы он отреагировал на эти фотографии.

– Мы пока не знаем, что за всем этим скрывается. – Я очень старалась говорить непринужденно. – Может, есть какое-то объяснение, например… вдруг она была разведчицей и муж сам отправил ее в Берлин, чтобы она соблазнила этого мужчину? Ну, знаешь… шкатулка с потайным отделением, секреты… Очень в духе Джеймса Бонда.

– Давай, смейся надо мной.

– Я вовсе не смеюсь. Это не выдумки, тебе и самому известно. Во время войны было много разведчиц.

Он снова поднял на меня глаза:

– Знаю. Но моя мать не была одной из них. Она бы рассказала мне об этом.

Я сделала шаг назад. Зачем напоминать отцу его собственные слова о том, что знать о ком-то все попросту невозможно – даже если это кто-то очень близкий? Вероятно, люди, которых мы считаем хорошими, всего лишь лучше других умеют хранить секреты.

Папа посмотрел на часы:

– Нам пора. Мне скоро забирать ее из дома престарелых.

– Я поеду с тобой. Заодно и расспросим ее.

Папа покачал головой, как будто ему претила сама мысль об этом:

– Не представляю, с чего начать.

– Просто покажем ей фотографии, – предложила я, – и послушаем, что она скажет.

– Привет, Эдвард, – улыбнулась нам дежурная медсестра. – Она все еще играет, благослови ее Господь.

До нас донеслись звуки пианино. Бабушка резво наигрывала I'm Looking Over a Four-Leaf Clover[4] и пела от всего сердца.

– Попробуйте оторвать ее пальцы от клавиш, – хохотнула медсестра, жестом приглашая нас следовать за ней. – Она бы всю ночь играла, если бы мы ей разрешили.

– Она это дело любит, – согласился папа.

Мы прошли мимо пустых инвалидных колясок у стены и тихо скользнули в общую комнату. Не хотелось прерывать бабушку посреди песни, поэтому мы встали сзади нее. Некоторые старики сидели в инвалидных креслах, наклонившись вперед. Их ноги были укрыты пледами, а невидящие взгляды – устремлены в пол. Другие расположились на диванах, хлопали в ладоши и подпевали. Пианино стояло в углу – время от времени бабушка посматривала на слушателей, оглядываясь через плечо.

Для своих девяноста шести лет она была весьма неплохой исполнительницей – очень скоро я поймала себя на том, что хлопаю и пою вместе со всеми. Закончив играть, бабушка повернулась на банкетке и заметила нас. Ее глаза загорелись.

– Смотрите! – Она указала на меня. – Моя прекрасная внучка приехала.

Слушатели посмотрели на меня. Я помахала старикам, смутившись из-за того, что оказалась в центре внимания.

– Я сыграю еще одну? – спросила бабушка.

– Конечно, – кивнул папа, будто напрочь забыв о ее неподтвержденном романе с нацистским военным преступником. Бабушка, с ее вьющимися седыми волосами, теплой улыбкой и добрыми глазами, казалась милейшей женщиной на свете, не способной даже помыслить о чем-то недостойном.

Она задумчиво уставилась на клавиши пианино, решая, что играть дальше.

– Сыграйте Tea for Two[5]! – крикнула медсестра в дверях.

– Одна из моих любимых, – согласилась бабушка.

Она начала играть. Медсестра отбила короткую чечетку и, поклонившись, усеменила прочь.

Бабушка прощалась с каждым стариком лично – мне казалось, нам пришлось ждать ее целую вечность. Наконец я помогла ей сесть в машину, и мы двинулись в сторону дома. По дороге мы с папой обменялись встревоженными взглядами – нас совершенно не радовал грядущий разговор.

– Уже четыре часа? – спросила бабушка, едва мы вошли в прихожую. Я помогла ей снять шерстяное пальто и шарф и повесила их на вешалку. – По субботам в четыре я пью джин-тоник, – сказала она.

Я улыбнулась. Эта привычка водилась за ней, сколько я себя помнила.

– Знаю, бабуль. Иди посиди в гостиной, а я тебе все принесу.

Она потрепала меня по щеке:

– До чего же ты милая! И какая хорошенькая! Умница, что приехала. Очень скучала по тебе.

– Мне тоже тебя не хватало. – Я взяла бабушку за руку и поцеловала тыльную сторону ее ладони.

Поставив машину в гараж, папа тоже зашел в дом, закрыл за собой дверь и промолвил:

– На улице-то холодает.

Даже не взглянув на бабушку, он снял пальто и последовал за мной на кухню.

– У нее время джин-тоника, – прошептала я. – Вот и хорошо. Намешаю ей двойной – а потом спросим о фотографиях.

Папа выглядел обеспокоенным:

– Сам бы выпил чего-нибудь горячительного.

Приподнявшись на цыпочки, я достала с полки над холодильником бутылку «Танкерея»[6], поставила ее на серебряный поднос вдобавок к трем высоким хрустальным бокалам и ведерку со льдом – и отправилась в гостиную намешивать всем коктейли.

– Держи, бабуль. – Я протянула ей ледяной бокал и уселась в кресло напротив. – За очередной день, наполненный прекрасной музыкой.

– За музыку. – Она подняла бокал и, отпив немного, поставила его на столик рядом. – Ну, Джиллиан. Как поживает твой молодой человек?

Мое сердце предательски сжалось:

– О… не такой уж он молодой. Не далее как вчера отпраздновал свое пятидесятилетие.

– Полвека, говоришь? Ну, для меня-то он совсем юнец. – Она улыбнулась нам, однако папе было не до шуток и светской болтовни. Он ссутулился, упер локти в колени и ждал, когда я достану из сумочки фотографии.

Но не так-то все было просто. Мне хотелось, чтобы сначала бабушка насладилась своим субботним джин-тоником. Тем не менее я сказала:

– Боюсь, он больше не мой молодой человек. Бросила его вчера – после вечеринки.

– В его день рождения? – вскинула брови бабушка.

– Да, но погоди его жалеть. Я застала его с другой женщиной. Он мне изменил.

– Вот же негодяй паршивый! – ахнула бабушка. – Я всегда знала, что с ним что-то неладно. Как в воду глядела. Слишком уж он был чистюлей. Весь правильный и лощеный. Горжусь тобой, Джиллиан! С подобными выходками мириться нельзя. Бывает, женщины закрывают глаза на измены своих мужчин, но я с этим подходом категорически не согласна. Правильно сделала – гнать таких в шею надо.

Ее поддержка согревала, но когда я взглянула на отца, он приподнял бровь, словно хотел напомнить мне о фотографиях в моей сумочке. Бабушка там смотрела влюбленными глазами на мужчину, который не был ее мужем.

Я поднесла бокал к губам. Лед тихо звякнул, врезавшись в хрустальную стенку.

Бабушка тихо подбодрила меня:

– Не отчаивайся. Все образуется.

Я снова подумала о Малкольме и том идеальном будущем, которое только вчера ясно видела перед собой.

– Думаешь? Не вполне разделяю твою уверенность.

Бабушка изо всех сил старалась меня утешить – папа же за все это время не проронил ни слова.

– Послушай, что я тебе скажу. У тебя доброе сердце, и ты заслуживаешь хорошего мужчину. Он существует, ждет тебя где-то там – впереди – и непременно встретится на твоем пути. Не могу сказать тебе, когда, где и как это произойдет, но не теряй веры. Чему быть – того не миновать.

Я не могла не улыбнуться ее оптимизму:

– Предлагаешь тихо отойти в сторону? И безропотно ждать? Пусть судьба-злодейка сама собой налаживает мою личную жизнь! А как насчет «Тиндера»?

Бабушка взяла бокал, отпила немного джин-тоника и снова поставила его на поднос.

– Как я могу ответить тебе «да» или «нет», если понятия не имею, о чем речь? Это что-то из «Твиттера»?

– Вроде того, – усмехнулась я.

Бабушка закатила глаза:

– Еще одна несуразица. В мое время люди встречались по-настоящему, а не в телефонах сидели.

Мы с папой переглянулись, и мне стало ясно, что больше откладывать момент истины нельзя. Я наклонилась к сумочке, которая лежала на полу у моих ног, и достала из нее фотографии.

– К слову, бабуль, – неуверенно начала я, – мы с папой сегодня поднимались на чердак и кое-что нашли там. Пару старых фотографий. Не могла бы ты рассказать нам о них? – Я встала и протянула ей снимки.

Увидев первую фотографию, бабушка не выказала никаких признаков беспокойства. Не уверена, что она даже ее узнала. Просмотрела снимки один за другим – казалось, наше открытие ничуть ее не смутило. Она выглядела так, будто листала скучные фотографии из чьего-то чужого альбома – не более того.

Папа наблюдал за ней с нетерпеливым беспокойством.

– Мама, – не выдержал он. – Кто этот мужчина на фотографиях? Почему ты с ним?

Я вскинула ладонь. Может, он поймет намек? И не станет продолжать? Зачем бабушке думать, что мы на нее ополчились.

Прикрыв рот кончиками пальцев, она долго, безотрывно смотрела на одну из фотографий. Наконец опять потянулась за своим бокалом и, отхлебнув чуть больше обычного, спросила:

– Как вы их нашли?

Я почувствовала себя виноватой. Стоит ли нам совать нос в бабушкину личную жизнь? Но папа! Ведь он очень нуждался в ее ответах. Боже! Хоть бы всему этому нашлось простое объяснение – чтобы мы вздохнули с облегчением и вместе посмеялись над ситуацией.

Однако где-то внутри себя я знала, что объяснение простым не будет. Ведь бабушка явно забеспокоилась, в ее глазах застыла тревога.

Подвинувшись к ней ближе, я тихо промолвила:

– Папа поднялся на чердак, хотел утеплить его к зиме. Он разбирал вещи и увидел в замке твоей шкатулки ключ. Вот так он на них… и наткнулся.

Бабушка смерила меня ледяным взглядом. Она ни разу в жизни не смотрела на меня с такой отчужденной холодностью. Затем повернулась к отцу:

– Эдвард! Это не то, что ты думаешь.

Ну конечно, она уже просчитала все как дважды два четыре и догадалась, что так взволновало ее сына.

Откровенно говоря, после ее слов я тоже испытала облегчение.

Это было не то, что мы думали.

Папа подался вперед, но с дивана не встал. Сидя в противоположном конце комнаты, он буравил бабушку обжигающим, словно лазерный луч, взглядом.

– Если это не то, что я думаю, – тогда что? Выглядит, знаешь ли, так, будто ты была влюблена в немецкого нациста, а не в англичанина, о котором мне рассказывала. Ты вообще была за ним замужем?

– Не говори глупостей. Конечно, была.

– Я знаю, что на чердаке валяется свидетельство о браке и ваши фотографии. Но, судя по всему, ты была влюблена в другого. А за моего отца вышла потому, что он был сыном графа? Ради титула или чего-то такого?

– Нет! Все было совсем не так. Жизнью клянусь – Бог мне свидетель.

– Тогда что ты делала в Берлине через год после того, как вышла замуж за моего отца? Если он вообще был моим отцом.

Бабушка остановила его предупреждающим взглядом:

– Ты не знаешь, что было на самом деле.

– Да – потому что ты никогда мне ничего не рассказывала, – парировал он. – Все, что я помню, – это огромный загородный особняк и няню, которая читала мне по ночам. А потом мы переехали сюда – к Джеку.

– И прожили отличную жизнь, – ответила она. – У тебя было замечательное детство.

Она говорила твердо, словно отчитывала его и напоминала, что сделала правильный выбор, когда решила переехать из Англии в Америку.

– Конечно, отличную. Но я все равно хочу знать, кем был этот мужчина. На фотографиях стоит дата – апрель сорокового года. Ты была с ним незадолго до моего зачатия.

Откинувшись на спинку кресла, бабушка тихо рассмеялась. Этого я совершенно не ожидала.

Кем была эта женщина, сидевшая рядом с нами? В этот момент она показалась мне чужой.

Бабушка медленно покачала головой:

– Говорю же, ты понятия не имеешь о том, что было на самом деле.

Отец посмотрел на нее с непередаваемой грустью:

– Тогда расскажи мне, мама. Пожалуйста.

Выражение ее лица смягчилось, но она отвернулась и погрузилась в задумчивое молчание. Мы ждали. И ждали долго. Наконец она глубоко вздохнула:

– Хорошо, Эдвард. Я расскажу, раз уж ты так хочешь это знать. Но сначала мне надо еще выпить. И тебе, пожалуй, тоже не помешает.

Встревоженная ноткой предупреждения в ее голосе, я быстро встала и занялась джин-тоником. Решила сделать еще одну порцию и для себя тоже – что-то подсказывало мне, что ночь будет долгой и непростой.

Часть вторая

Вивиан

Глава 3

Май 1939 года

За несколько часов до того, как Теодор Гиббонс встретил любовь всей своей жизни, он возвращался в Лондон в вагоне первого класса. Все его мысли занимало то, как он будет делать предложение совершенно другой женщине.

Теодору был тридцать один год от роду, и буквально на днях его назначили заместителем министра снабжения. Глава правительства Невилл Чемберлен учредил одноименное министерство совсем недавно – для лучшего обеспечения вооруженных сил боевой техникой. С учетом маячившей на горизонте войны Теодор не мог не чувствовать некоторого давления со стороны близких, да и самого себя. Поэтому он озаботился не только гражданским, но и семейным долгом, а именно – жениться и произвести на свет пару наследников титула и поместья Гранчестер.

Сам он не был первым в очереди на наследование титула – эта честь принадлежала его старшему брату Генри, на которого, как все знали, ни в чем нельзя было положиться. В детстве мать сильно его баловала, а отец – сурово наказывал. В результате из него вырос импульсивный и не поддающийся никакому контролю человек. Генри дважды исключали из престижных школ, и не лучше сложилась его судьба в университете – в Кембридже он продержался всего год. Безответственный повеса, он не проявлял никаких признаков того, что собирается остепениться и жить ради чего-то, выходящего за рамки его сиюминутных желаний. Дома, в Гранчестере, его не видели уже больше пяти лет, и своему поместью он предпочитал квартиру в одном из центральных районов Лондона – в Сохо. Мать презрительно называла ее «холостяцкой берлогой».

Отец нередко заявлял, даже в присутствии гостей, что, будь у него выбор, он назначил бы наследником поместья Теодора, а не Генри. Потому что старший сын мог запросто спустить за карточным столом все, что осталось от их семейного состояния.

Конечно, чтобы Теодор стал наследником, Генри должен был умереть. Вероятно, на это отец и намекал. Он никогда не был ни мягкосердечен, ни сентиментален – Теодор иногда подумывал, что именно это и подтолкнуло его брата на темную сторону жизни.

Но как он мог отца судить? Сам он родителем не был – по крайней мере пока.

Хотя нынешние времена были не лучшими для того, чтобы обзаводиться детьми.

Положив документы на пустое сиденье рядом с собой, он уставился в окно на холмистые просторы английской глубинки. Все здесь казалось таким далеким от его лондонской жизни, от бесконечных министерских разговоров о вооружении и нежелании премьер-министра признать неизбежность войны.

Очередная шумная домашняя вечеринка, которые так любила устраивать мать, стала его долгожданным отдохновением. На самом же деле планировалось сосватать Теодору невесту. Это поняли все – даже сам Теодор, когда прочел письмо, в котором мать звала его на выходные и перечисляла гостей. Среди них значилось несколько ее близких друзей – и леди Клара.

«Она превратилась в довольно красивую и умную молодую женщину, тебе не кажется?» – якобы невзначай обронила она в письме.

И не ошиблась – Теодор не мог отрицать редкую привлекательность леди Клары. Он искренне наслаждался их беседами за ужином, после которых они вместе с остальными гостями до рассвета играли в карты и шарады, пили неприлично много коктейлей и горячо обсуждали войну и политику.

Их помолвке не удивился бы никто, включая саму леди Клару, которая никогда не скрывала своих чувств к нему. Они дружили много лет, почти с самого детства, и искренне привязались друг к другу. К тому же Теодор не сомневался, что она будет отличной женой: рассудительная хорошенькая дочь герцога со всеми прилагающимися к ее положению в обществе связями. Идеальная партия!

Не то чтобы Теодора привлекал титул – зато он заботил его семью. А Теодор не хотел их разочаровывать – не желал идти путем Генри. Конечно, старшему брату в этом не было равных, и все же… Теодор гадал, когда он в следующий раз увидится с леди Кларой. Она не раз упоминала, что летние месяцы проведет в Лондоне и что ей нравится бывать в джаз-клубах.

Он пообещал себе держать руку на пульсе и, несмотря на свою занятость – а возможно, даже наперекор ей, – не забыть нанести визит леди Кларе и ее матери, когда они прибудут в свой лондонский дом. Он устал думать только о назревающей войне и работе, какой бы важной она ни была для него и для страны, стоящей на пороге непростых времен. Времен, в которые важно было не забывать о своей жизни.

Несколько часов спустя поезд прибыл на вокзал Виктория. Джексон – личный водитель – уже ждал Теодора, готовый отвезти его в Гранчестер-хаус, дом их семьи в Мейфэре[7].

К счастью, поезд пришел вовремя, потому что у Теодора был всего час, чтобы одеться к ужину и танцам и поспешить в «Савой»[8], где его коллега отмечал свой выход на пенсию. Гостей ожидалось много. Теодору было интересно, кого он там встретит помимо известных политиков и чиновников.

Он не подозревал, что вот-вот познакомится с девушкой, которая навсегда изменит его жизнь – и жизни многих других людей.

– Теодор, это правда? – тихо спросил Нолан Браун, перегнувшись через элегантный стол в бальном зале.

Они только что покончили с десертом. Речи подошли к концу, и дирижер в белом смокинге стоял перед оркестром, постукивая палочкой.

Теодор потянулся за бокалом шампанского:

– Что правда?

– Я слышал от Огилви, что поступает все больше заказов на самолеты. Как ты на это смотришь?

Теодор бросил взгляд на часы – на утро у него было назначено несколько встреч, и танцевать ему совершенно не хотелось. Он ждал возможности сбежать с вечеринки.

– Знаю только, что Чемберлен после марта изменил свое мнение – наконец осознал необходимость подготовки к войне.

– Ты не ответил на вопрос. Сколько самолетов? Полсотни? Сотня?

– Двести бомбардировщиков, – ровно проговорил Теодор под тихую оркестровую увертюру.

Нолан поднял свой стакан скотча так, будто собирался произнести тост:

– Что ж, ладно. На этой ноте мне захотелось танцевать! – Он повернулся к своей жене: – Пойдем, дорогая. Отпразднуем.

Кокетливо улыбнувшись, она взяла его за руку.

– Отпразднуем приобретение еще двух сотен машин для убийства? Иногда задаюсь вопросом, за кого я вышла замуж.

Они, смеясь, удалились. Теодор, оставшийся в одиночестве, чувствовал себя подавленным. Танцпол оккупировали пары, отплясывающие свинг под мелодию Don't Sit Under the Apple Tree[9].

Мгновение он наблюдал за гостями, подумывая откланяться, но тут к нему подсел другой его коллега, Фрэнк Смит, чтобы обсудить модернизацию фабрик при вступлении Великобритании в войну. Вопрос казался важным, и Теодор, до этого момента увлеченный исключительно подаваемой едой и напитками, обрадовался возможности провести вечер хоть с какой-то пользой. Он настолько погрузился в дискуссию, что не заметил, как музыка стихла и дирижер пригласил на сцену вокалистку. Теодор обратил на нее внимание, только когда она начала петь. Он вгляделся в девушку: она была красива и пела опьяняющим голосом, который просачивался в кровь, словно крепкий коньяк.

– Кто это? – спросил Теодор, откинувшись на спинку стула. Он не мог оторвать глаз от ее стройной фигуры, от красного вечернего платья из шелка и шифона и изящных черт ее лица. Слегка заостренный подбородок, пухлые алые губы, огромные голубые глаза и уложенные по последней моде светлые вьющиеся волосы. Создания прекрасней он никогда не видел.

– Понятия не имею, – ответил Фрэнк. – Но что-то в ней есть, скажи? Голос просто сногсшибательный.

Девушка выводила блюзовую песню с легкой хрипотцой. Теодор искренне удивился, что до сих пор ни разу эту исполнительницу не слышал: он побывал в большинстве лондонских джаз-клубов и ресторанов, был лично знаком со многими музыкантами и дирижерами. Но не с ней. Не с этой поразительно красивой и исключительно талантливой певицей.

К их столику подошел официант с подносом шампанского.

– Кто сегодня поет? – поинтересовался у него Теодор.

– Вивиан Хьюз.

– Почему я не слышал ее раньше? Где она пряталась до сегодняшнего дня?

– Это местная девушка, сэр. Просто время от времени поет в «Савое» – она впервые поднялась на эту сцену с год назад.

Теодор взял себе еще один бокал шампанского.

– Надо же. Я, видимо, много упустил.

Как только официант удалился, Фрэнк наклонился к Теодору в надежде продолжить дискуссию о переоборудовании фабрик. Однако Теодор стал необычайно рассеянным. Ему хотелось откинуться на спинку стула, смаковать шампанское и любоваться очаровательной Вивиан Хьюз. И больше ничего.

Во время короткой паузы между песнями Вивиан под аплодисменты сошла со сцены. Оркестр снова заиграл инструментальную композицию.

Певица подошла к бару и заказала джин с тоником. Она не удивилась, когда рядом с ней возник джентльмен в черно-белом смокинге. Он заказал для себя виски со льдом и попытался завязать разговор. Это случалось постоянно, когда она выступала на подмостках Вест-Энда.

– У вас необыкновенный голос, – сказал он.

Она повернулась к нему и замерла, пораженная глубиной его темных глаз, блестящими черными волосами и припухлыми губами. Высокий, красивый, широкоплечий, он показался ей совершенно обворожительным.

– Спасибо. Очень любезно с вашей стороны.

– Это не просто любезность. Это чистая, незамутненная правда. – Он взял стакан, который пододвинул к нему бармен. – Не могу поверить, что не видел вас раньше. О таком голосе должны легенды слагать.

Вивиан одарила его едва заметным намеком на улыбку:

– Не хотелось бы вас расстроить, но я не в первый раз слышу эту фразу.

Скривив губы в усмешке, он повел рукой со стаканом. Кубики льда глухо звякнули.

– Простите. Очевидно, я недостаточно хорош в поиске нужных слов.

Неожиданно она почувствовала себя заинтригованной: он выглядел и говорил как мужчина, который может заполучить любую женщину, какую захочет. Как человек из высших эшелонов общества, уверенный в себе, утонченный, но вместе с тем очаровательно непосредственный. Он казался очень привлекательным – ей понадобилось немало усилий, чтобы не покраснеть от его улыбки.

– А в чем же вы хороши? Если не секрет?

Он немного расслабился и устремил задумчивый взгляд на сцену:

– Не знаю. В работе, наверное. Вся моя жизнь крутится вокруг нее – поэтому у меня и нет привычки знакомиться с красивыми женщинами в бальных залах отелей.

Она украдкой взглянула на его левую руку – обручального кольца не было.

– Работа работой – но вы ведь и развлекаетесь?

– Боюсь, не так уж часто.

– Какая жалость. Особенно теперь, когда все готовятся к войне. Знаете, как говорят: сейчас – или никогда.

Он кивнул:

– Вы совершенно правы. В последнее время стараюсь почаще напоминать себе об этом. – Он задумчиво поднес к губам стакан.

Вивиан указала на смеющиеся пары, которые кружились в танце:

– Посмотрите на них. Кажется, они берут от жизни все.

– Да, судя по всему, умеют насладиться моментом.

Она скользнула по нему взглядом:

– И вам тоже стоит. Почему вы не танцуете?

– Это приглашение?

Она усмехнулась:

– Ну, вот я и попалась. А вы говорите, будто не хороши в этом. Трудно поверить.

От взгляда его неотразимых карих глаз ее сердце затрепетало. Это очень удивило Вивиан: она не имела привычки влюбляться в мужчин, которые пытались флиртовать с ней между выступлениями. Ей всегда хватало ума не связываться с ними. Особенно с теми, кто принадлежал к высшим слоям общества. Такие отношения не могли привести ни к чему, кроме катастрофы.

– Итак, чем же вы занимаетесь? – спросила она. – Должно быть, сделали головокружительную карьеру, раз так одержимы своей работой.

– Я заместитель министра снабжения. – Он протянул ей ладонь, чтобы скрепить знакомство рукопожатием. – Теодор Гиббонс. Рад нашей встрече.

– Звучит впечатляюще. А я просто Вивиан Хьюз.

– Ваше имя мне известно. – Он, словно нехотя, отпустил ее руку, но взгляда не отвел.

– Министерство снабжения, – протянула она. – Его учредили совсем недавно, так ведь? Оно связано с производством оружия?

– Да.

Она завороженно наблюдала, как он подносит стакан к губам и медленно отпивает виски.

– Тревожная, наверное, работа, – предположила она.

– Тревожная?

– Быть в курсе дел правительства и знать, что война неизбежна.

Он облокотился на барную стойку:

– Ну… Этого пока никто наверняка не знает. Лучше подойдет слово «облегчение» – ведь мы делаем все от нас зависящее, чтобы вооружиться против вероятной угрозы.

Она заглянула ему в глаза:

– Думаете, поможет? А если Чемберлен договорится с Гитлером о мире? Кажется, он этого хочет. Прикладывает столько усилий.

– Увы, мы не всегда получаем то, чего хотим. Да и какой смысл вести переговоры с сумасшедшим?

От этих слов по коже Вивиан пробежал холодок.

– По-вашему, мы все же вступим в войну, мистер Гиббонс? Я правильно понимаю? Что это наш долг?

Он снова погремел кубиками льда:

– Не хочу этого всем сердцем. Однако считаю, что мы должны действовать решительно, если Гитлер продолжит свою нынешнюю политику. Доверять ему нельзя, это точно. Он не уважает договоры, не сдерживает обещания. Просто делает то, что хочет.

– Полагаю, в этом вы правы, – кивнула Вивиан. – Тогда я благословляю вас, сэр, погружаться в работу с головой. Ведь вы будете у руля, когда мы окажемся на линии огня.

Их взгляды встретились, но мистер Гиббонс даже не улыбнулся, и она поняла, что все у них будет очень непросто.

Он будто прочитал ее мысли и решил сменить тему:

– Вы еще споете сегодня?

– Да, через несколько минут вернусь на сцену.

– Тогда я останусь и послушаю вас. Как вы правильно заметили, сейчас – или никогда.

Она подняла свой бокал:

– За то, чтобы брать от жизни все.

– До последнего.

Допив коктейль, Вивиан оставила мистера Гиббонса у бара, а сама пошла освежиться перед следующей песней.

Когда она вернулась к микрофону, он сидел за столиком на краю танцпола и разговаривал с каким-то джентльменом. Судя по всему, беседа мало его увлекала, потому что он то и дело поднимал глаза, чтобы встретиться взглядом с Вивиан. В эти моменты у нее земля уходила из-под ног. Она так остро ощущала его присутствие, что едва могла сосредоточиться на текстах песен. Иногда ей и вовсе приходилось закрывать глаза.

В конце вечера, после выступления, она отправилась в гримерную, чтобы снять макияж и переодеться. Затем, проходя по коридору, не смогла удержаться и заглянула в бальный зал, выискивая глазами мистера Гиббонса. Его столик успели убрать, персонал отеля расставлял стулья и подметал пол.

Вивиан поспешила к выходу – до отправления последнего вечернего поезда у нее оставалось не так много времени – и лоб в лоб столкнулась в вестибюле с мистером Гиббонсом.

– Ой. – В животе запорхали бабочки.

– Прошу прощения. Не хотел вас напугать. – Он взял ее под локоть, чтобы поддержать. – Вы в порядке?

– Конечно. Извините.

Она откинула с глаз волосы и попыталась взять себя в руки, гадая, узнал ли он ее вообще в повседневной одежде. Без макияжа и гламура она чувствовала себя другим человеком.

Медленная улыбка расплылась по его лицу, и в это мгновение она поняла, что он видит ее насквозь.

– Я надеялся застать вас до того, как вы уйдете. Могу я предложить подвезти вас домой? Мой водитель ждет на улице.

Она пристально на него посмотрела. Неужели он посчитал ее легкодоступной? Раз она поет на сцене?

– Очень великодушно с вашей стороны, но я поеду на метро.

Он нахмурился:

– Уже поздно. Вы уверены, что это безопасно?

– Раньше проблем не возникало. Метро близко. В двух минутах ходьбы отсюда.

Несколько секунд он молча буравил ее взглядом:

– Вы выглядите иначе.

– Разочарованы?

– Вовсе нет. Вы… вы милая.

Нервно сглотнув, она отступила назад.

– Мне пора. Приятно было с вами познакомиться.

И почему ей вдруг захотелось сбежать, будто мелкой воровке? Совсем недавно она наслаждалась их беседой – а он был очарован пленительной женщиной на сцене. Но теперь она была просто Вивиан – продавщица в отцовском винном магазине. Девушка в поношенном пальто и рваных туфлях.

Она направилась к выходу, но мистер Гиббонс последовал за ней:

– Позвольте мне хотя бы проводить вас. Это совсем не трудно.

– В этом нет необходимости. – Она спустилась вниз и толкнула двери, выходящие на набережную, темную, мглистую, равнодушную к тусклому свету уличных фонарей. На улице не было ни души.

Он надел шляпу и молча зашагал рядом с ней. Воцарившаяся тишина казалась Вивиан мучительно неловкой. Она ускорила шаг, стук ее каблуков гулко отлетал от каменной мостовой.

– Когда я снова вас услышу? – наконец спросил он.

– Не раньше чем через несколько недель. Я буду петь в «Савое» на свадебном приеме.

– И я смогу прийти и повидаться с вами?

– Нет, если только вы не знакомы с женихом или невестой.

Он тихо рассмеялся:

– Вот же невезение – не припомню в своем расписании ни одной свадьбы.

Вивиан остро почувствовала, как они соприкоснулись рукавами, сворачивая на Вильерс-стрит – к станции. Она остановилась у входа:

– Здесь я пожелаю вам спокойной ночи. Спасибо, что прогулялись со мной.

– Я наслаждался каждым мгновением.

На несколько секунд она задержала взгляд на его красивом лице, ее ноги словно приросли к земле.

– Спокойной ночи, мистер Гиббонс.

– Спокойной ночи, мисс Хьюз.

Наконец она отвернулась, собираясь уйти, но он окликнул ее:

– Подождите! Поужинаете со мной?

– Поужинать? Когда?

– Не знаю. Завтра?

Сердце в груди бешено заколотилось. Облизнув губы, Вивиан все же сумела ответить ему связно:

– Даже не знаю. У меня работа.

– Вы не только поете?

– Работаю в винном магазине отца. В Ист-Энде.

Он наклонил голову, и она пожалела, что сказала ему это. Ей казалось, будто окутывающие ее чары окончательно рассеялись.

– А во сколько заканчиваете? Вы наверняка будете голодны.

Она не сдержала улыбки:

– Где? Во сколько?

Он улыбнулся в ответ и снял шляпу. Ее согласие явно доставило ему удовольствие:

– В «Савое»? В семь часов? – Шляпа вернулась на голову.

– Хорошо. Увидимся там.

Вивиан вся дрожала внутри. Да помогут ей небеса – она была совершенно очарована этим мужчиной. Его темные глаза, его длинные ресницы… Он походил на сказочного принца из предрассветного сновидения. И она согласилась с ним встретиться. Это правда? Она сошла с ума?

Эмоции захлестнули ее, и она не смогла им противостоять. Конечно, добром это не кончится. Но что ей было делать? Как поступить правильно? Она этого не знала. А иначе отказалась бы, соврала, придумала себе какое-нибудь неотложное дело. Но вместо этого она молча повернулась и зашагала в сторону метро.

Глава 4

Вивиан надеялась, что в столь поздний час ее отец будет уже в постели, но ей, как обычно, не повезло. Он, конечно, уже закрыл магазин, но в их квартире на втором этаже все еще горел свет.

Вивиан выросла не здесь. Она знала куда более счастливые времена, когда ее мать, Марго, была еще жива. Помнила их очаровательный городской дом в Блумсбери – рядом с Рассел-сквер, всего в двух шагах от особняка Вирджинии Вульф. В свое время ее мать – красивая и стильная француженка – была довольно известной певицей. Отец очень гордился их связями и благосостоянием.

Но произошла трагедия. Мать Вивиан погибла в автокатастрофе вместе с женатым мужчиной, который оказался ее тайным любовником. Разразился нешуточный скандал. За два года отец Вивиан спился, а его некогда успешный бизнес по импорту вина покатился под откос. Они потеряли дом и все сбережения и переехали в Ист-Энд – в крошечную съемную квартиру над единственным магазином, который отцу удалось сохранить. Вивиан с сестрой помогали ему поддерживать торговлю – но год назад сестра сбежала.

Она всегда была своевольной и неугомонной – прямо как мама. И теперь бросила Вивиан и уехала во Францию, в Бордо – петь в ночном клубе, на сцене которого когда-то выступала их мать.

Именно там Марго познакомилась с их отцом. Наверное, в те времена он был красив, богат и обаятелен (Вивиан с трудом представляла его таким), раз уж они влюбились друг в друга с первого взгляда. Через месяц он сделал маме предложение руки и сердца и увез ее из привычного мира в Англию, где хотел жить и растить детей.

Незадолго до смерти Марго призналась Вивиан, что зря поверила в прекрасного принца, который превратит ее жизнь в сказку. Она взяла дочь за плечи, посмотрела ей прямо в глаза и сказала: «Помни, дорогая, сказок не бывает. Мечты не воплощаются в реальность. Будь осторожна. Хотя в твоем благоразумии я не сомневаюсь. А вот о твоей сестре того же сказать не могу. Она другая. Живет в воздушных замках».

Так оно и было. Вивиан всегда отличалась практичностью, а вот ее сестра была вольной пташкой. Поэтому Вивиан и не ожидала от себя, что так легко согласится поужинать с мужчиной, который выглядел и говорил, будто принц, – а может, и был им. В любом случае ей до него было – как до Луны. И связываться с такими не стоило.

Но теперь она вернулась в свою неприглядную реальность. На мгновение она замерла перед винным магазином своего отца на южном берегу реки, рядом с доками. Откуда-то издалека доносилось пение загулявших выпивох, слышался заливистый собачий лай.

Конечно, ей не следовало принимать это приглашение на ужин, – и все же она не могла дождаться новой встречи с мистером Гиббонсом.

Поднявшись на второй этаж, она услышала хриплый смех. Видимо, отец снова играл в карты на деньги, сидя за столом на кухне.

Она тихонько повернула в замке ключ, надеясь незамеченной прокрасться в свою спальню, и вздрогнула от крика отца:

– Вивиан! Ты где была?

С покорным вздохом она посмотрела на него. Он сидел за столом с двумя незнакомцами. Между ними стояли три пустые винные бутылки.

– Пела, – пояснила она.

Помрачнев, отец вперил в нее неприветливый взгляд:

– Прямо как мать. Идешь по ее стопам.

Вивиан хотела сказать, что она никогда не пойдет по стопам своей матери и за такого мужчину, как он, не выйдет, но придержала язык.

– Я люблю музыку, – ответила она. – К тому же в «Савое» хорошо платят.

– Ого-о-о! – Один из мужчин пошевелил своими короткими пальцами. – «Савой». На голову выше, чем Ист-Энд, а?

Вивиан вздернула подбородок:

– Да, хорошее место для пения со сцены. Но я устала. Прошу меня простить. – Быстро повернувшись, она ушла в свою комнату и закрыла дверь. На мгновение она застыла и прислушалась. Не кинется ли отец за ней? Не продолжит ли ее отчитывать? Но он уже смеялся и чокался бокалами со своими приятелями.

Вивиан глянула на часы. Было уже за полночь. Завтра ей придется встать пораньше, чтобы открыть магазин. Видит бог, отец с утра глаза не продерет. Оставалось надеяться, что она сможет заснуть под доносящийся с кухни шум.

К счастью, примерно через час мужчины ушли, и в квартире стало тихо. Но ненадолго. Она с ужасом прислушивалась к тяжелым неровным шагам.

Живот скрутило от страха. Дверь ее спальни распахнулась. Отец схватил ее за волосы, стащил с кровати и бросил на пол.

– Ты такая же шлюха, как твоя мать! – Он ударил Вивиан по одной щеке, затем впечатал тыльную сторону ладони в другую. – Я, по-твоему, дурак? Это она тебя науськала? Мучить меня? Она?

Вивиан свернулась на полу, пытаясь защититься от его ударов.

– Нет, папа! Все не так! Я люблю петь и стараюсь заработать пару лишних фунтов!

Хуже оправдания она придумать не могла.

– Думаешь, я не способен тебя обеспечить? – Он рывком поставил ее на ноги и снова ударил по лицу. – Считаешь меня неудачником? Если и так, то в этом виновата твоя мамаша. Вытянула из меня все деньги – вон до чего нас довела! – Он отступил назад. – Когда мы с ней познакомились, я был богатым человеком. Меня уважали. Теперь у меня нет ничего.

– У тебя есть я, – заверила его Вивиан. Она съежилась и вскинула руки, чтобы заслониться от очередного удара, который мог настигнуть ее в любую секунду. Но отец прислонился спиной к стене, сбив на пол картину.

– Больше никакого пения! – Он ткнул в нее пальцем. – Я не собираюсь смотреть, как ты превращаешься в нее.

– Хорошо! Никакого пения!

Она согласилась, только чтобы успокоить его, ведь наутро он все забудет. Поймет, что ударил ее, когда увидит синяки, но не сумеет вспомнить из-за чего.

Он, шатаясь, вышел из комнаты, и она тут же закрыла за ним дверь. Привалилась к ней спиной, тяжело дыша и молясь, чтобы он не вернулся, откинула голову назад и задумалась о своем выборе.

Наверное, ей тоже следовало уехать в Бордо, когда была такая возможность. Но кто-то должен был остаться в Лондоне и позаботиться о потерявшем надежду отце и его захудалом винном магазине.

Вивиан знала, что винить может только себя, – никто не заставлял ее быть самоотверженной и оставаться с отцом. Но сейчас она злилась на сестру за то, что та пошла другим путем и бросила ее здесь.

У Теодора выдался на редкость трудный день в министерстве снабжения. Он провел его в бесконечных спорах с коллегами по поводу тендеров на производство танков – возможно, именно поэтому ему не терпелось поскорее встретиться с мисс Хьюз. Что-то в ее голосе и музыке «Савоя» дарило ему надежду на светлое будущее.

Которое становилось все призрачнее. Чемберлен не спешил заключать военный союз с Советами, а Гитлер тем временем откровенно планировал вторжение в Польшу.

Но все проблемы мира, казалось, обращались в ничто, когда Теодор вспоминал голос мисс Хьюз, который так запал ему в душу. Он не мог выбросить ее из головы с тех самых пор, как они расстались у станции метро. Он не спал полночи – и вовсе не потому, что беспокоился о переоборудовании фабрик.

И вот он сидел в баре «Савоя», потягивая виски в ожидании ее появления. Но что же ее так задержало?

Он взглянул на свои карманные часы. Они договорились на семь вечера. Было без четверти восемь. Он не сомневался, что отель придержит для него столик, но чувствовал себя неловко: заказывал уже третий напиток и все чаще ловил на себе сочувственные взгляды бармена.

Неужели обман?

Он редко приглашал женщин поужинать с ним – не был бабником, как его брат, – но такого уж точно не ожидал. Он почувствовал незримую связь с мисс Хьюз и был совершенно уверен, что она тоже не осталась равнодушной.

А теперь его разочарование все сгущалось и сгущалось, пока не вцепилось в него множеством мучительных вопросов.

Почему она не пришла? Может, уже встречается с кем-то? Или причина не в этом? А вдруг с ней что-то случилось?

Теодор так и не смирился с мыслью о том, что мисс Хьюз передумала и больше не желает его видеть. Поэтому с утра он первым делом попросил свою секретаршу миссис Лэтем во что бы то ни стало найти адрес винного магазина в Ист-Энде, принадлежащего некоему мистеру Хьюзу, у которого была дочь по имени Вивиан. Миссис Лэтем потратила на это большую часть утра, но к обеду адрес лежал на столе Теодора.

После работы Теодор вышел из офиса и вручил своему водителю листок с адресом.

– Скорее, Джексон. Надо проскочить мост и пробки на нем.

– Да, сэр. – Джексон включил передачу, и они отправились в путь.

Сорок минут спустя они остановились перед небольшим магазинчиком на первом этаже углового здания, и Теодор вышел из машины.

Теодора поприветствовал тихий звон глухого колокольчика. Увидев Вивиан за прилавком, он вздохнул с облегчением. Она изумленно уставилась на него и, казалось, лишилась дара речи.

– Добрый вечер. – Он снял шляпу и подошел к прилавку. Она поспешно отвернулась. Несколько мучительных секунд он чувствовал себя отвергнутым – пока не увидел ужасный синяк на ее левой скуле.

– Святые угодники, мисс Хьюз. Что с вами случилось?

Он вспомнил прошедший вечер и как переживал, не попала ли она в какую-то беду. Он до последнего в это не верил – но, как оказалось, его догадки были не безосновательны.

Она покачала головой и снова отвернулась – будто опасалась встретиться с ним взглядом.

– Вас кто-то обидел? – Он сразу понял, что она не просто упала с велосипеда, или с дерева, или откуда-то еще. Он всегда узнавал следы насилия. – Скажите.

– Пустяки. Простите, что не пришла на ужин, но вам не стоило появляться здесь.

– Я хотел вас увидеть.

Она поставила на полку за стойкой несколько бутылок вина.

– Очень это ценю, но, как видите, я работаю.

Теодор нахмурился – это была уже не та очаровательная и уверенная в себе вокалистка, с которой он беседовал в «Савое». И дело не в гламуре – в его глазах она выглядела столь же красивой, даже в поношенном платье и без макияжа, – но ему было больно видеть ее такой отрешенной и подавленной. И сдаваться он не собирался:

– Я видел табличку на двери. Магазин закрывается через десять минут. Мой водитель ждет на улице. Вы позволите пригласить вас на ужин сегодня?

– Не стоит. – Вивиан продолжала расставлять бутылки, не глядя на него.

– Почему нет?

– Потому что… просто не могу.

– У вас есть важные планы на вечер?

Наконец она повернулась к нему. В ее глазах застыла немая боль:

– Мистер Гиббонс. Я не думаю, что нам стоит знакомиться ближе.

– Но почему?

– Потому что вы – это вы. – Она указала на него рукой. – Заместитель министра чего-то очень важного. Вы одеваетесь в шитые на заказ костюмы и колесите по городу с водителем в униформе. – Она мотнула головой в сторону окна, на Джексона, который стоял у блестящего «бентли». – А я… я… просто девушка, которая работает в винном магазине.

– И поет, словно ангел, – напомнил он.

Ее глаза сузились:

– Хотите услышать, как я пою, – заглядывайте в «Савой». Как-нибудь.

– Если только удастся вас там застать. Но я не хочу ждать. Что случилось с той девушкой из «Савоя»? Которая советовала мне пойти потанцевать? Брать от жизни все? Неужели она не согласилась бы провести вечер за нескучной интеллигентной беседой в хорошем ресторане?

Ее лицо смягчилось, и он почувствовал облегчение от того, что все-таки сумел до нее достучаться. Ее взгляд едва заметно потеплел, губы дрогнули в призрачной улыбке.

– Значит, считаете себя нескучным и интеллигентным? – наконец ухмыльнулась она. – Не слишком ли это… самонадеянно?

Он тихо рассмеялся:

– Пожалуй. Это вы так на меня влияете.

Дверной колокольчик звякнул, извещая о новых посетителях. Теодор не сдвинулся с места и прошептал:

– Скажите «да». Я буду ждать на улице – столько, сколько потребуется.

– Вы очень настойчивы.

– Да.

– Ладно. – Она застенчиво улыбнулась. – Но давайте найдем что-нибудь поскромнее. Не могу же я идти в приличное место в таком наряде.

– Вы прекрасно выглядите.

Она подняла глаза:

– А вы бессовестно мне льстите.

Покупатели подошли к прилавку, и Теодор понял, что ей надо поработать. Надев шляпу, он бросил короткое «извините» вошедшим мужчинам и вышел на улицу. Он собирался ее дождаться – даже если ради этого просидит в машине всю ночь.

Вивиан постучала в окно машины. Оторвав взгляд от производственных контрактов у себя на коленях, Теодор открыл для нее дверцу. Она поспешно села рядом с ним.

– Я закончила. Поехали.

– Судя по всему, мы торопимся? – уточнил он, закрывая папку и убирая ее в свой кожаный портфель.

– Да. – Она с тревогой смотрела в окно, пока они отъезжали от обочины.

– Мы как будто прячемся. Вы ведь не замужем? Или вы из-за этого так волнуетесь? Мне стоит беспокоиться о ревнивом муже?

Откинувшись на спинку сиденья, Вивиан нервно вцепилась в лежащую на коленях сумочку:

– Нет, конечно нет.

– Тогда кто вас так? – Он кивнул на ее синяк.

К счастью, на этот раз она не стала отводить глаз и отрицать очевидное.

– Мой отец. Ему не нравится, когда я пою на сцене.

– Почему?

– Потому что моя мать была певицей. Они так и познакомились – в кабаре в Бордо. Он приехал закупить вина для своих магазинов – и по уши в нее влюбился, потому что был околдован звуком ее голоса. Знакомая история?

Теодор пожал плечами, словно это не имело никакого значения, но уловил прозвучавшие в ее словах обвинительные нотки. Теперь он понял, почему она не пришла на свидание – просто не хотела повторить судьбу матери.

– И что же было дальше?

– Они поженились, – ответила она как ни в чем не бывало. – И жили долго и счастливо.

Теодор подался вперед, загородив окно и стараясь перехватить ее взгляд:

– Подозреваю, что это не конец истории.

Наконец она посмотрела ему в глаза:

– Какое-то время они правда были счастливы, а потом мать завела скандальный роман с одним аристократом, с которым в итоге разбилась на машине.

Теодор откинулся на спинку сиденья и тихо выдохнул:

– Вот как. Сочувствую. Когда это случилось?

– Мне тогда было шестнадцать.

– Ужасно потерять мать в таком возрасте.

– Да. – Лучи заходящего солнца, проникавшие сквозь лобовое стекло, золотыми брызгами вспыхивали на ее волосах. – Но я уверена, что вы пригласили меня на ужин не для того, чтобы услышать трагическую и гнетущую историю. Вам понравилось, как я пою, и мне следует помочь вам спрятаться от ужасов современного мира. Вы хотите забыться, увлечься чем-то, что выходит за рамки ваших досадных обязанностей по планированию грядущей войны.

Ее слова были пропитаны горечью – той же самой, которая давно тлела в его собственном сердце.

– Возможно. А еще я очарован тем, как нечто столь трагичное может обернуться подобной красотой.

Она рассмеялась:

– Перестаньте. Вы как будто соблазнить меня пытаетесь. Я на это не куплюсь. Слишком практична.

Он невольно хохотнул в ответ:

– В этом я не сомневаюсь. Может, именно поэтому вы так меня заинтриговали. Похоже, за вашим хорошеньким личиком и волшебным голосом скрывается незаурядный ум.

– И вам это нравится? Вы отличаетесь от других мужчин. Большинству хватило бы красивого голоса.

Он хотел заверить мисс Хьюз, что не собирается соблазнять ее или играть с ней, но неожиданно задумался о своей жизни и причинах, по которым он до сих пор не женился на леди Кларе.

– Мне всегда было мало одного только волшебства, – признался он.

– Пожалуй, оно и к лучшему. Это правильнее бездумного потакания своим страстям. Я знаю людей, которые придерживаются иного мнения. Обычно это плохо кончается.

Конечно, она говорила о матери.

Они отвернулись друг от друга и устремили взоры каждый в свое окно.

Пока они ехали по Тауэрскому мосту, Теодор думал о своем прошлом и будущем. И о том, что никогда не потакал своим страстям. Он признавал только чувство долга.

– И часто отец поднимает на вас руку? – спросил он у Вивиан.

– «Часто» – растяжимое понятие, – почти непринужденно ответила она. – Если бы он только перестал пить… но это не так просто, учитывая, что у нас собственный винный магазин. Увы, все деньги он тратит на карты и выпивку.

– Сколько раз в месяц он вас бьет?

Вивиан глубоко вздохнула:

– Да не знаю. Раз или два, наверное, – после концертов.

Теодор сжал руки в кулаки:

– Он должен вами гордиться. Хоть слышал когда-нибудь, как вы поете?

Вивиан усмехнулась:

– Боже милостивый, нет, конечно. Уж точно не с оркестром. Скорее всего, это напомнило бы ему о матери, и он лупил бы меня всю следующую неделю – и еще сильнее.

Совершенно невыносимо. Теодор не понимал, как мужчина мог поднять руку на собственную дочь – вообще на женщину, раз уж на то пошло. Это шло вразрез со всей его системой ценностей и жизненных приоритетов.

– Почему вы не уйдете? – прямо спросил он.

– Потому что он мой отец и, кроме меня, у него никого нет.

– Но вы ничего ему не должны. С таким-то отношением к собственной дочери. Он вас недостоин. А вы – вы заслуживаете лучшей доли.

Она вздохнула:

– Знаю. Но не могу просто взять и бросить его. Да и куда мне идти?

– Должны же у вас быть хоть какие-то варианты.

Водитель остановился перед рестораном. Машины позади них нетерпеливо засигналили.

– Спасибо, Джексон, – кивнул Теодор. – Ты пока свободен – возвращайся через два часа.

Вивиан сжала руку Теодора:

– Пожалуйста, давайте через час. Мне нужно будет вернуться домой – приготовить отцу что-нибудь на ужин.

Теодору очень не нравилось, что этот человек имел над Вивиан такую власть, но спорить он не стал.

– Через час, Джексон. Не опаздывай.

– Можете положиться на меня, сэр.

Они вышли из машины и направились к ресторану. Теодор галантно придержал для Вивиан дверь – и поспешил за ней.

– Вот это да! – удивленно присвистнул Теодор, когда Вивиан сделала заказ по французскому меню. – Вы говорите по-французски? Свободно?

Она протянула меню официанту и пригубила вино:

– Да. Это мой родной язык – один из. Моя мать говорила по-французски дома.

– Вот как. – Теодор откинулся на спинку стула, зачарованно глядя на Вивиан. – А набирать тексты вы умеете?

– Да. Я занимаюсь магазином, а это подразумевает и оформление бумаг. Но печатаю не очень быстро.

У Теодора начал созревать план. Он подался вперед и, наклонившись над столом, сказал:

– А что, если я предложу вам работу в министерстве? Вы говорите по-французски – и это очень кстати. Мы каждый день нанимаем новых людей. В аппарате правительства нужны именно такие.

Снова отпив вина, она уколола его любопытным взглядом:

– Нужны на случай, если мы отправимся воевать в Европу?

– Именно. Если это произойдет, может понадобиться что угодно. И, вероятно, ваши навыки очень нам пригодятся, Вивиан.

Она выглядела так, словно прикидывала, чем ей будет грозить должность в аппарате правительства.

– Хотите сделать меня своей секретаршей?

– Нет. Секретарша у меня уже есть. Я бы устроил вас в другой отдел. Возможно, вас зачислят в штат стенографисток, но потом, скорее всего, переведут на должность поинтереснее. У нас не так много девушек, которые говорят по-французски. Кто знает? Если мы действительно вступим в войну, такие навыки могут понадобиться для чего-то совсем другого. Как я уже сказал, вероятно, они очень нам пригодятся.

Официант принес им первые блюда, и они взяли ложки.

– Так что вы об этом думаете? – спросил Теодор.

– Не знаю. Как я могу бросить магазин? Отец без меня не справится.

– Может, это пойдет ему на пользу. Если вы уйдете, он, вероятно, станет меньше пить.

Она медленно ела, не поднимая глаз от своей тарелки.

– Надеюсь, вы хотя бы подумаете о моем предложении, – сказал он.

Разобравшись со своим супом, Теодор откинулся на спинку стула. Официант забрал его тарелку и снова исчез, оставив его в компании молчащей Вивиан. Теодор подозревал, что она не согласится на новую работу – ни за что не решится так кардинально изменить свою жизнь. По крайней мере, сразу. Скорее всего, от него потребуются терпение и настойчивость. Возможно, ему придется поужинать с ней еще несколько раз, прежде чем она сдастся. Эта перспектива, впрочем, казалась весьма заманчивой.

Они вернулись в Ист-Энд около восьми часов. Вивиан спешно открыла дверцу машины и выскользнула на улицу.

Теодор наклонился, чтобы лучше ее видеть, и напомнил:

– Обещайте мне подумать об этом. Мой рабочий номер у вас есть. Звоните в любое время.

– Хорошо. И спасибо вам за ужин. Я отлично провела вечер.

Она захлопнула дверцу, и ее сердце бешено заколотилось. Вдруг отец наблюдает за ней из окна и гадает: с кем она была, куда пропала после закрытия магазина?

Вивиан, ни разу не оглянувшись, взбежала по лестнице и отперла дверь квартиры. Остро чувствуя тошнотворный комок страха в животе, она на цыпочках вошла внутрь.

Дома было тихо. Она молилась, чтобы отец проспал все время ее отсутствия.

Половицы предательски скрипнули, когда она прошла по узкому коридору к его комнате и осторожно толкнула дверь.

Отца не было.

Резко выдохнув от облегчения, Вивиан отправилась на кухню – поискать, что можно приготовить ему на ужин.

Внизу громыхнула дверь. Она обернулась на звук тяжелых отцовских шагов. Он поднялся по лестнице, вставил ключ в замок…

Только бы он был трезвым.

Дверь отворилась, скрипнув ржавыми петлями. Вивиан тяжело сглотнула. Высокая фигура отца раскачивалась, а его налитые кровью глаза сверкали от гнева. Он сразу накинулся на нее:

– Тебя где черти носили?

– Нигде. – Ей хотелось придумать оправдание получше, но, возможно, она просто устала от тщетных попыток его задобрить. Ей казалось, что она уже целую вечность только этим и занималась.

– Врешь. Я видел, как ты возвращалась. Ты была с мужчиной. Кто он?

Мускул на левой щеке отца дрогнул, и она поняла, что сполна расплатится за свой побег. Вивиан инстинктивно попятилась и врезалась спиной в раковину.

– Ты его не знаешь. Но это в любом случае не твое дело. Я уже не ребенок. И не мама. Могу гулять с кем пожелаю.

Отец неуклюже качнулся в ее сторону:

– Что ты сейчас вякнула?

О боже. Вивиан осторожно двинулась к сушилке, на которой стояли кастрюли и сковородки.

– Я сказала, что я не мама. И ты не имеешь права указывать мне, что делать.

Она просчиталась! В пьяном угаре ему перечить не следовало. Он надвигался на Вивиан, как набиравший скорость паровоз, пока не вцепился пальцами в ее шею. Раньше такого не случалось, и Вивиан растерялась – она-то ждала пощечины или удара кулаком.

Она судорожно пыталась вздохнуть, пока он сжимал и разжимал руку. Его глаза пылали адской яростью и жаждой насилия. Хватит! Отпусти! Но говорить она не могла. Он зажал ее трахею, лишив возможности что-то сказать.

– За дурака меня держишь? – выдавил он.

В ее жилах билась обжигающая паника. Она ударила его по рукам, отчаянно пытаясь высвободиться. Затем она почувствовала слабость, мир вокруг начал затуманиваться, голова безвольно запрокинулась назад. Но сдаваться она не собиралась. Ее всколыхнула дикая ярость, она потянулась в сторону и схватила сковородку.

Бам!

Не мешкая, она с силой ударила отца по голове. Он разжал руки и упал навзничь, она рухнула рядом с ним на колени.

Потребовалось несколько секунд, чтобы шок и паника отступили. Вивиан судорожно хватала ртом воздух. И вдруг поняла, что отец лежит неподвижно.

Она перевернула его и встряхнула за плечи:

– О боже. Папа! Вставай!

Неужели он умер?

Она прижалась ухом к его груди, пытаясь уловить биение сердца. Услышав ровный стук, с облегчением отстранилась. Осмотрела его голову в поисках крови, но обнаружила только вспухшую в месте удара шишку.

– Папа, проснись.

Наконец он застонал, ее ноздрей коснулся отвратительный запах перегара. Она всерьез боялась заболеть от всех этих переживаний.

Пьяно моргнув, он уставился на нее снизу вверх.

– Что случилось?

– Ты упал и ударился головой. – Ложь далась ей легко.

– Правда?

– Да.

– Который час? Нам пора открывать магазин?

– Нет, сейчас вечер. Пойдем-ка уложим тебя в постель. Стоять сможешь?

Он кивнул и кое-как сел.

Вивиан помогла ему подняться и выйти из кухни, хотя он пошатывался. Они прошли по коридору в его комнату. Он рухнул на кровать, как срубленное дерево, и сразу же погрузился в глубокий сон.

Она не была уверена, что именно его вырубило: травма головы или алкоголь. Вероятно, и то и другое вместе.

Решив заглядывать к нему каждый час, она вышла из комнаты. И молилась, чтобы он забыл о том, что произошло на самом деле. И ее беспокоил не только удар сковородкой. Куда хуже будет, если, проснувшись, он вспомнит, почему пытался ее задушить – дочь осмелилась поужинать с мужчиной.

Она вспомнила о Теодоре. Долго ты будешь это терпеть? Сколько еще надо синяков, чтобы ты наконец решилась уйти?

А дело принимало очень опасный оборот. Однажды отец просто убьет ее. Конечно, пожалеет об этом, протрезвев на следующее утро и осознав, что натворил. Но это уже не спасет Вивиан – потому что она будет мертва.

Глава 5

Теодор вошел в министерство в половине девятого, поздоровался с миссис Лэтем и сел за стол, намереваясь заняться работой. Он только начал просматривать предлагаемый контракт на поставку стрелкового оружия и боеприпасов, когда ему позвонила миссис Лэтем. Она сообщила, что его хочет видеть какая-то женщина. Ей не было назначено, но зовут ее Вивиан Хьюз.

– Из винного магазина, – шепотом добавила секретарша.

Сердце Теодора подпрыгнуло. Он изо всех сил старался не думать о ней и смирился с тем, что придется выждать – по крайней мере день или два, – прежде чем продолжить начатые уговоры. И все же она пришла.

– Спасибо, миссис Лэтем. Направьте ее ко мне немедленно.

Положив контракт на поставку оружия в папку, он поправил галстук. Как только дверь открылась, он встал.

На Вивиан был костюм кофейного цвета, вокруг шеи она повязала кремовый шарф, а глаза спрятала за темными солнцезащитными очками.

Теодор обошел стол, чтобы поприветствовать ее:

– Доброе утро. Как вы?

Вивиан подождала, пока миссис Лэтем закроет за собой дверь, затем сняла очки, развязала шарф и показала ему несколько синяков у себя на шее.

Он обеспокоенно нахмурился:

– Боже праведный. Что случилось?

– Если вы не против, в подробности вдаваться не буду. Я пришла сообщить, что хотела бы принять ваше предложение, если оно все еще в силе.

– Вы имеете в виду работу?

– Да. Если вы можете назначить меня на какую-нибудь должность… Мне подойдет любая. Я трудолюбивая. Обещаю, что справлюсь. – Она вздернула подбородок.

– Я найду вам работу сегодня же. Когда вы сможете приступить?

– Завтра, если это можно устроить. – Очевидно, ситуация была ужасной. – Я знаю, что прошу слишком многого в сжатые сроки, – добавила она.

– Это не проблема. Я займусь этим прямо сейчас. – Он был полон решимости не подвести ее. – Подождете, пока я найду вам место? Это не займет много времени. Я скажу, к кому вам завтра обратиться.

– Нет. К десяти мне нужно вернуться, чтобы открыть магазин. Не могли бы вы позвонить мне туда, когда что-нибудь прояснится? Я дам вам номер. – Она порылась в сумочке и достала маленький листок бумаги с ее контактной информацией. Казалось, листок был поспешно вырван из какой-то книги. – Пожалуйста, ничего не говорите, если на звонок ответит мой отец, хотя я сомневаюсь, что он вообще спустится сегодня. – Она запнулась и смущенно кашлянула. – У него болит голова. Но я планирую рассказать ему обо всем позже вечером. Объясню, что теперь ему придется управлять магазином самостоятельно. И мне все равно, что он скажет и как сильно будет мне на это пенять. Решение принято. Я ухожу.

Теодор сунул листок бумаги в нагрудный карман:

– Рад это слышать. Но когда вы ему расскажете? Он не поднимет на вас руку?

Казалось, она была не в состоянии ответить на вопрос. Долго смотрела на Теодора, пока уверенность в ее глазах окончательно не истаяла. Затем она отвела взгляд.

– На самом деле я ни в чем не уверена. Если хотите знать, напугалась до полусмерти.

Теодор, не раздумывая, сделал два шага вперед и осторожно, ободряюще сжал ее руку:

– Не волнуйтесь. Мы найдем вам жилье. Миссис Лэтем вам поможет. Она уже поселила нескольких девочек в квартирах неподалеку. Мы все устроим в кратчайшие сроки.

Из взгляды встретились.

– Спасибо. Вы не представляете, как много это для меня значит.

Она повернулась, собираясь уйти, но он не хотел ее отпускать. Не хотел, чтобы она возвращалась туда – в место, где над ней издевались.

Снова надев солнцезащитные очки, она открыла дверь:

– Еще раз спасибо, мистер Гиббонс. Я буду с нетерпением ждать вашего звонка.

Это было уместно сказать и в присутствии миссис Лэтем, которая сидела за своим столом рядом с его кабинетом и наблюдала за происходящим.

Как только Вивиан ушла, Теодор попросил миссис Лэтем зайти к нему.

– Пожалуйста, отложите все дела в сторону и сделайте кое-что для меня. Это крайне важно, и я очень на вас рассчитываю.

– Конечно, сэр. – Она открыла свой блокнот, чтобы записать его указания.

Весь день Вивиан старалась быть тише воды ниже травы. Она обслуживала покупателей и расставляла товары по полкам в ожидании телефонного звонка. Было нелегко вести себя как ни в чем не бывало, особенно когда отец ненадолго заглянул к ней. К счастью, он вскоре отправился в паб, несмотря на болезненную шишку на голове. Она заставила себя притвориться, будто все нормально, – на случай, если что-то пойдет не по плану и мистер Гиббонс все-таки не сможет найти ей работу.

Но он, казалось, был вполне уверен в своей способности подыскать ей место в министерстве и даже жилье.

Какая заманчивая мысль! Собственная квартира, в которой не будет места пьяным выходкам отца, работа в аппарате правительства бок о бок с другими девушками, прокладывающими себе дорогу в этом беспокойном мире. Учитывая все, что творится в Европе, такой опыт обещал быть трудным, но полезным. Ведь она начнет трудиться в министерстве снабжения и помогать своей стране укреплять обороноспособность перед неизбежной агрессией Адольфа Гитлера.

И, конечно, у этой работы будет приятный бонус – если они с мистером Гиббонсом окажутся в одном здании, она сможет видеть его каждый день. Он был так добр к ней, так галантен – поэтому она и решилась принять его помощь. И у нее были хорошие предчувствия. Рядом с мистером Гиббонсом она почему-то чувствовала себя в безопасности.

Но, конечно, ей не стоило им увлекаться. Она рассчитывала на свою осторожность и благоразумие – в конце концов, понятно, что интрижка с ним не приведет ни к чему хорошему. Он появился из другого мира, а она не была наивной девочкой. Если ее начнет тянуть к нему, придется себя сдерживать. Особенно если он будет ее начальником.

Наконец пришло время закрывать магазин. Она опустила шторку на двери, но, когда ее заперла, кто-то постучал в стекло. Она снова подняла шторку и встретилась взглядом с мистером Гиббонсом. Он стоял за дверью в своем шитом на заказ черном пальто и стильной фетровой шляпе. Охваченная волнением, Вивиан щелкнула замком и распахнула дверь.

Он протянул ей большой конверт прямо через порог. Выражение его лица было очень серьезным:

– Я решил не звонить вам, а зайти лично. Принес вам официальное письменное предложение о трудоустройстве в министерство снабжения. В нем указаны должностные обязанности, часы работы и зарплата. Также в конверте вы найдете ключ от вашей новой квартиры. Надеюсь, вы не откажетесь разделить ее с двумя другими стенографистками, которых мы наняли в прошлом месяце.

Лучезарно улыбнувшись, Вивиан рассмеялась:

– Боже мой! Да, я согласна! Заходите. И спасибо вам.

Она взяла у него конверт. Мистер Гиббонс закрыл за собой дверь.

– Может, сначала прочитаете? Вдруг вас что-то не устроит?

– Меня устроит все. Это лучший день в моей жизни.

Она все-таки подошла к стойке и открыла конверт. Он проводил ее взглядом:

– Ну что ж. Рад, что смог в этом поучаствовать.

Вивиан вытащила документы. Она пробежала взглядом напечатанное на машинке предложение и обрадовалась зарплате – но больше всего ее восхитил большой латунный ключ внутри. Она достала его и радостно на него смотрела. Он олицетворял все, к чему она так отчаянно стремилась: свободу, взрослую жизнь и возможность не прокрадываться в дом после вечеров, которые она любила больше всего на свете, – после концертов на сцене в «Савое».

Она резко повернулась к мистеру Гиббонсу:

– Вы сделали меня по-настоящему счастливой.

– Я рад.

Он рассмеялся – и она залюбовалась морщинками во внешних уголках его глаз. Его смех казался таким теплым.

Но радоваться было пока рано. Ей еще предстоял разговор с отцом – перспектива отнюдь не радужная.

– Где он сейчас? Наверху? – Мистер Гиббонс словно прочитал ее мысли.

– Нет. Он в пабе неподалеку. – Настроение Вивиан стремительно портилось. Она убрала документы и ключ обратно в конверт.

– Вы можете перебраться в квартиру сегодня же, – сказал Теодор. – Я хотел бы отвезти вас – если вы не против.

Она наконец поняла, почему он пришел к ней лично. Он знал, что может произойти, когда отец узнает о ее планах.

– Я быстро – соберу необходимые вещи.

Она заглянула в кладовку, чтобы взять несколько коробок, и Теодор с готовностью их подхватил.

Вивиан планировала забрать только свою одежду и фотографию матери, которая стояла на прикроватном столике. Этот гламурный снимок был сделан в те времена, когда мать еще пела во французском кабаре – до рождения дочери. В детстве Вивиан часто любовалась этой фотографией, потому что на ней мать походила на голливудскую кинозвезду. Это было последнее, что Вивиан запихнула в свой потрепанный коричневый чемодан, прежде чем закрыть его.

На пороге ее спальни появился Теодор:

– Я отнес коробки в машину. Что-то еще будет?

– Нет, больше ничего. – Она защелкнула металлические замки на чемодане, и Теодор подошел, чтобы взять его.

– А с отцом что? – поинтересовался он. – Вы сказали, он в ближайшем пабе?

– Да. – В ее сознании, подобно вспышке молнии, сверкнуло воспоминание – руки отца, сомкнувшиеся на ее шее и перекрывшие ей доступ к кислороду. Как сказать ему, что она уходит навсегда? Одна эта мысль отдавалась в ее душе паническим трепетом. Она почувствовала, как краска отхлынула от ее щек.

– Если вы боитесь, – сказал Теодор, – можете просто оставить ему записку. Только не сообщайте ваш новый адрес. Иначе он может прийти за вами.

– Да. Уверена, что так оно и будет. Выпивка делает его агрессивным.

Она все еще обдумывала, как лучше поступить, когда внизу открылась дверь и раздался пугающий стук тяжелых ботинок ее отца. Он поднимался по лестнице.

– Это он. Да помогут нам небеса.

Теодор ее успокоил:

– Не волнуйтесь, Вивиан. Все будет хорошо. Но лучше ему найти нас не в спальне. Пойдемте на кухню.

Он поставил ее чемодан на ковер.

К тому времени, когда ее отец добрался до лестничной площадки, отпер дверь в их квартиру и распахнул ее, Теодор уже расслабленно сидел за кухонным столом, закинув одну длинную ногу на другую. Вивиан стояла у раковины, наполняя чайник водой. Ее руки тряслись, а сердце колотилось так сильно, что она боялась упасть в обморок.

Отец вошел в комнату – и сразу же нахмурился:

– Ты кто такой?

Вивиан изобразила улыбку, от которой у нее задрожали губы, но она была полна решимости держаться непринужденно.

– Папа, позволь представить тебе мистера Теодора Гиббонса. Он заместитель министра снабжения.

Губы отца сжались в тонкую линию:

– Что здесь происходит? Это с ним ты вчера где-то околачивалась?

Вивиан была готова умереть от стыда.

Теодор встал.

– Я проводил собеседование с вашей дочерью на должность в министерстве, сэр, которую она только что приняла.

– С чего бы? Она работает здесь. В магазине внизу.

– Именно об этом я и хотела поговорить, папа, – прямо сказала Вивиан, шагнув вперед. – Сегодня был мой последний день здесь. А завтра я приступаю к работе в министерстве, так что утром тебе придется открывать магазин самостоятельно. Уверена, ты с этим справишься, и надеюсь, что порадуешься за меня. Работа хорошая.

Его сердитый взгляд метался между Вивиан и Теодором:

– Порадуюсь за тебя? Что ты сделала, чтобы получить такую должность? Ты что, обесчестила себя?

Вивиан едва могла дышать. Ей хотелось немедленно сбежать вниз по лестнице вместе с Теодором, уехать и никогда больше не видеть своего отца – до самой смерти.

– Уверяю вас, сэр, предложение о новой работе было получено вашей дочерью честным путем – и это для нее прекрасная возможность. – Голос Теодора был тверд, как сталь. – Мы уже нашли ей жилье, и сейчас она уезжает со мной. – Он повернулся к ней. – Мисс Хьюз?

Его уверенность была заразительной.

– Да, я готова. До свидания, папа. – Она приподнялась на цыпочки, быстро чмокнула его в щеку и поспешила в спальню за чемоданом. Теодор ждал ее на лестничной площадке. Отец наблюдал за происходящим из кухни, безмолвный и потрясенный.

Однако несколько коротких секунд свободы тут же закончились. Как только она закрыла за собой дверь, отец снова ее распахнул. Он выскочил на лестничную площадку, схватил дочь за руку и грубо притянул к себе:

– Ты никуда не пойдешь.

Вивиан замешкалась. Не успела она и глазом моргнуть, как Теодор встал между ней и ее отцом. Он заслонил ее собой и поднял руку, чтобы помешать отцу рвануться вперед.

– Вернитесь в дом, сэр. Вивиан пойдет со мной.

– Черта с два. – Он толкнул Теодора, который в ответ с силой прижал его к стене, уперев предплечье в его горло.

– А теперь послушайте, мистер Хьюз, – промолвил он ледяным голосом. – Вашей дочери надоело терпеть ваше жестокое обращение, и сегодня этому пришел конец. Если вы еще хоть раз поднимете на нее руку, я вернусь сюда лично и разорву вас на куски. Понятно?

Из-за прижатой к его горлу руки отец смог только кивнуть в знак согласия.

Теодор отступил назад, поднял чемодан Вивиан и проводил ее вниз по лестнице в машину.

– Трогай, Джексон, – сказал он своему водителю.

Когда они отъехали, Вивиан вздохнула с облегчением, но потом оглянулась и задумалась, не будет ли скучать по оставленной квартирке и винному магазину.

Нет. Не будет, потому что с этим местом ее не связывало ничего, кроме страха и одиночества. Надо было уехать раньше – вместе с сестрой. Вивиан пыталась убедить себя в собственной ответственности и самоотверженности, но, скорее, просто боялась прыгнуть в неизвестность. Она всегда старалась подстраховаться. По крайней мере, до сегодняшнего дня.

Закрыв глаза, Вивиан сделала глубокий, успокаивающий вдох, но, когда они добрались до перекрестка, вдруг поняла, что кое-что забыла.

– Подождите, а можно я заберу велосипед?

Теодор выглядел непоколебимым и неустрашимым:

– Конечно. Где он?

– У магазина. На улице.

Он подался вперед:

– Джексон, развернись, пожалуйста.

– Да, сэр. Сейчас.

Мгновение спустя они подъехали к обочине перед магазином, и Теодор вышел из машины.

– Который из них ваш? – спросил он, глядя на два одинаковых велосипеда, прислоненных к кирпичной стене здания.

Вивиан показала пальцем:

– Вот этот. Второй принадлежит моей сестре.

Он обернулся:

– У вас есть сестра?

– Да, но она во Франции, поет в ночном клубе.

Он на мгновение задумался:

– Возможно, нам следует забрать с собой оба. Зачем их разделять?

Вивиан кивнула.

Он подхватил ее велосипед и отнес в багажник. Джексон тоже вышел из машины и помог погрузить второй.

Вскоре они снова поехали прочь – в сторону Тауэрского моста.

– Огромное вам спасибо, – едва дыша, поблагодарила его Вивиан. Она больше не хотела оглядываться назад. – Чувствую себя так, будто вы мне жизнь спасли.

– Не стоит благодарности. Рад, что смог помочь.

Он коснулся ее руки, и она крепко сжала его ладонь. И лишь мгновение спустя поняла, как неприлично прикасаться к мужчине, который теперь был ее работодателем.

Она была благодарна ему за помощь, но какая-то ее часть испытывала грусть оттого, что она больше не могла быть той манящей певицей, с которой он познакомился в «Савое». Теперь он знал о ней слишком много – видел рядом с собой настоящую Вивиан. К тому же ей стоило помнить свое место, когда она начнет работать в министерстве.

Заставив себя отпустить руку Теодора, она отвернулась к окну, за которым сейчас проплывал Вест-Энд.

Глава 6

2011 год

– Так вот как ты с ним познакомилась, – сказал папа, когда бабушка на мгновение прервала свой рассказ.

У меня возникло ощущение, что она погрузилась в какие-то воспоминания – возможно, в те, до которых пока не дошла.

– Да, – наконец ответила она. – Я хотела, чтобы ты знал – с нами произошло то, что случается лишь раз в жизни. Теодор оказался замечательным, отличным человеком – и это была настоящая любовь. А ее прекрасная история заслуживает того, чтобы вы о ней узнали и она не была похоронена вместе со мной.

Однако папа не успокоился:

– Тогда как ты могла быть с кем-то другим? Потому что на фотографиях вы с тем нацистом выглядите по-настоящему влюбленными.

Я укоризненно его одернула:

– Подожди. Дай ей шанс. Она еще не закончила свою историю.

В этот момент зазвонил телефон, и отец встал, чтобы ответить.

Бабушка меня поправила:

– Не будь к нему слишком строга. Он расстроен, и я это понимаю. Не каждый день узнаешь, что твоя мать была влюблена в немецкого нациста.

Я нахмурилась:

– Ты была в него влюблена? Это правда? И если правда, то как так вышло, что…

Я запнулась на полуслове, потому что папа повесил трубку, вернулся в гостиную и сообщил:

– Звонили из дома престарелых. Спрашивают, сможешь ли ты сыграть на рождественской вечеринке для стариков и их родных в следующем месяце. Пятнадцатого числа.

– Возможно, – ответила бабушка. – У нас ведь ничего на этот день не запланировано?

– Вроде бы нет. – Он сел и, тяжело вздохнув, откинулся на спинку дивана. – Прости, мам. Не следовало мне так поспешно тебя осуждать. Ты права. Мне неизвестно, что было на самом деле. Но я хочу все узнать. Ты расскажешь, что было дальше?

Я повернулась к бабушке. Мне хотелось снова погрузиться в ее историю, но она смотрела в другую сторону:

– Я думаю… Мне бы не помешало вздремнуть.

– Вздремнуть? – хором повторили мы.

– Только сейчас поняла, что не удалось сегодня днем подремать. А от джина меня клонит в сон. – Она встала и направилась наверх.

Едва она ушла, я прошептала:

– Не стоило делать ей второй коктейль.

– У нее выдался долгий день. Она вернется, подождем немного. Всегда была совой.

Запрокинув голову, я задумалась о ее рассказе и призналась:

– Понятия не имела, что отец ее бил. А ты?

Папа кивнул:

– Я кое-что знал. Она упомянула об этом однажды, когда я учился в старших классах и Джек за что-то меня наказал… уже и не помню деталей. Я пожаловался ей на него. А она ответила, что мне повезло, так как меня воспитывают без помощи кулаков – в отличие от методов ее отца. Я знал только, что он был пьяницей. Однако и подумать не мог, насколько все было плохо. Понятия не имел, что он пытался ее задушить и мог запросто убить, если бы она тогда не ушла.

– Бедная наша бабушка. Очень вовремя ей встретился Теодор.

Зная, что раньше чем через час бабушка к нам не вернется, я решила провести время с пользой. Собрала стаканы, чтобы отнести их на кухню, и сказала:

– Сейчас пять. Хочешь, я приготовлю ужин? Бабушка наверняка проснется голодной.

– Заманчивое предложение. Помочь тебе?

– Нет, справлюсь. Хочу занять себя чем-нибудь. Чтобы забыть сам-знаешь-о-чем. – Папа догадался, что я имела в виду неверность Малкольма. Но, оказавшись в одиночестве на кухне, я не нашла в себе сил отвлечься от случившегося. Снова и снова представляла себе Малкольма с другой женщиной, их секс в первом ряду частного кинотеатра. Я никак не могла отойти от шока. И, крепко зажмурив глаза, пыталась выбросить навязчивый образ из головы.

Бесполезно. Он не покидал меня все то время, пока я рыскала по кухне в поисках ингредиентов для запеканки. Я нашла в шкафу немного макарон и поставила их вариться.

Я нарезала курицу, чувствуя себя беспросветной дурой из-за того, что без оглядки доверилась ему. Вступила в эти отношения без малейших колебаний, полагая, что сорвала джекпот, встретив такого мужчину. Как я могла не замечать его лживости? Почему раньше не сбросила эти колдовские чары?

Что за глупый вопрос. Сама виновата.

Я отложила нож, склонила голову и закрыла глаза в ожидании знакомого чувства вины, которое должно было вот-вот меня захлестнуть. За последние годы я научилась чувствовать его приближение. Я уже приготовилась к его сокрушительной мощи, которая заставит меня заново пережить ночь смерти моей матери, принять на себя бремя этого воспоминания, потому что подобное не уходит из памяти. Верно?

Мне было всего девятнадцать, когда мамы не стало. Все говорили, что ее убило лечение от рака, но я знала, что эта смерть была на моей совести.

Как-то вечером мы с ней остались вдвоем. Папа ушел отрабатывать отгул, который взял, когда мы возили маму в больницу на химиотерапию. Я наполнила для нее ванну в надежде выкроить часок-другой для подготовки к завтрашнему экзамену.

Сидя за столом в наушниках, я радовалась каждой свободной от забот минуте. И ждала возвращения отца, чтобы пойти к друзьям в библиотеку.

Чувство вины разлилось по моим венам, подобно ядовитой кислоте. Тем вечером я была недалекой эгоисткой, которая не понимала, что нужно ценить больше всего на свете.

Папа пришел домой и спросил, как дела у мамы. Я сказала, что она в ванной, и вдруг осознала: к этому времени вода уже должна была остыть. Я наполнила ванну больше часа назад. Он спросил, сколько она там пролежала, и, узнав ответ, кинулся к ней. Я слышала, как он постучался и позвал ее, но она не откликнулась. Он начал колотить в дверь, умоляя ее открыть, но ответа по-прежнему не было. К тому времени я уже выбежала в коридор, молясь, чтобы она что-нибудь сказала. Хоть что-нибудь.

Отцу пришлось выломать дверь. Он вреза́лся в нее плечом снова и снова, и в итоге выбил ее ногой.

Моя любимая мама лежала под водой, ее тело стало призрачно-белым. Во мне всколыхнулась колючая, раздирающая душу агония, и я рухнула перед ванной, крича, будто меня скинули в огненную яму.

Вытащив маму из воды, папа бросился вызывать «скорую», но было слишком поздно. Когда он вернулся в комнату, я плакала над ней, качая ее на руках и приговаривая: «Мама, пожалуйста, проснись». Отец прислонился спиной к стене, смотрел и плакал. Скоро приехали парамедики и оттащили меня, чтобы забрать ее тело.

Ни до, ни после той ночи я не видела своего отца плачущим.

Позже врачи заключили, что мама утонула в ванне, потеряв сознание. Мы знали, что она не могла сделать это намеренно. Мама слишком сильно любила нас и не страдала от депрессии. Она боролась с раком.

Я вернулась в настоящее, когда бабушка спустилась в гостиную и сказала отцу, что так и не смогла заснуть.

Потом я осознала, что макароны уже закипели. Быстро сняла кастрюлю с конфорки и убавила огонь.

В кухню вошел папа:

– Она встала. Приготовлю ей чаю.

Я попыталась скрыть то, что минутами раньше заново пережила мамину смерть и все еще была потрясена этим.

– Скоро закончу, – пообещала я. – Только набросаю всякого в форму для запекания и отправлю ненадолго в духовку.

Он прошел мимо меня, чтобы наполнить чайник.

Бабушка допила чай, ужин был готов, и мы сели за стол. Съели мы немного – были слишком увлечены следующей частью бабушкиной истории, которую она продолжила рассказывать, как только мы устроились рядом с ней.

Глава 7

Август 1939 года

Все лето Вивиан добросовестно трудилась в министерстве снабжения. Она работала в бухгалтерии, и Теодор почти не пересекался с ней по службе. В основном они встречались на набережной Виктории, где Вивиан обычно перекусывала бутербродами, сидя на скамейке. Теодор замечал ее издалека и тут же шел поздороваться.

Шли недели, их встречи случались все чаще – и это не было совпадением. Вивиан сама сказала ему, что всегда обедает в полдень на одной и той же скамейке. Узнав это, Теодор стал брать перерыв на обед в тот же час, что и она. Каждый день он выходил на улицу и с радостью обнаруживал ее сидящей на солнышке.

Во время этих дружеских встреч среди цветочных клумб, памятников и голубей они говорили обо всем на свете. Вивиан рассказывала ему о своей новой жизни в Вест-Энде и о том, как подружилась со своими соседками. Она ни разу не навещала отца с того самого дня, как Теодор забрал ее из Ист-Энда, и радовалась, что тот не пытается ее разыскать и затащить обратно в винный магазин. Иногда она чувствовала себя виноватой за то, что бросила его, но потом вспоминала, как он напивался по ночам и избивал ее, – и сожаления отступали.

– Я с большим оптимизмом смотрю в будущее, – как-то заметила она, прежде чем куснуть яблоко.

Теодор отвел взгляд, потому что не хотел испортить ей настроение малоприятным известием. Ведь только что Гитлер заключил с Советами соглашение – Пакт о ненападении в случае вторжения в Польшу.

В ответ премьер-министр Чемберлен проинформировал Гитлера о намерении Британии выполнить свои обязательства по защите Польши, если ее независимости будет угрожать опасность. Теперь война казалась неминуемой.

Тем не менее, сидя под ясным синим небом рядом с Вивиан, поедая сандвич с ростбифом и бросая крошки воркующим голубям, даже Теодор позабыл о мрачных реалиях в Европе. Легкий ветерок, словно песня, звенел в верхушках деревьев, а цветы наполняли воздух чудным ароматом. Он тоже не испытывал ничего, кроме оптимизма. Что было странно, учитывая происходящее в мире.

Вивиан похлопала его по руке и улыбнулась:

– У меня есть новости. Очень хорошие, между прочим. Меня попросили спеть в «Кафе де Пари» в следующую среду.

– Да ладно? – вскинул брови Теодор.

– Представляешь? Я у них даже не была ни разу, но всегда мечтала там петь. Обязательно приходи. Я буду нервничать.

– И зря. Ты всем понравишься.

– Надеюсь.

Сверившись с карманными часами, он понял, что опаздывает на деловую встречу.

– Прости, мне пора.

– Придешь послушать меня в среду?

– Ни за что на свете это не пропущу, – ответил он в радостном предвкушении.

«Кафе де Пари», с его сверкающей хрустальной люстрой над танцполом и обитыми кожей круглыми диванами, по праву считалось самым элитным ночным клубом Лондона. С балкона открывался вид на сцену, где сейчас выступала музыкальная группа. Здесь собирались самые сливки общества. Посетители щеголяли элегантными вечерними нарядами. Кругом было множество красивых женщин.

Теодор мог бы догадаться, что встретит здесь своего брата Генри. В конце концов, это был вечер пятницы, тревожные разговоры о войне щедро заливались шампанским.

– Кого я вижу! Мой крошка-брат. – Генри втиснулся на диван, придвинув Теодора к соседям по накрытому белой скатертью столу. Генри поставил свой стакан с виски и, лениво откинувшись на кожаное сиденье, положил руку на спинку. – Что ты здесь делаешь, Тео? Вот уж не думал, что ты решишь выбраться из-за рабочего стола и выйти из офиса. Как там война? Мы уже побеждаем?

Теодор не видел ничего смешного в бесцеремонном поведении брата – как и все остальные за столом. Он сидел с весьма уважаемыми членами кабинета министров и их женами. Все они знали, что ситуация была ужасной.

– Войны нет, Генри. По крайней мере, на сегодняшний день.

Генри достал из нагрудного кармана позолоченную сигаретницу и чиркнул спичкой:

– Я и сам знаю, что войны нет. Просто подкалываю тебя. Ты никогда не понимал шуток.

Теодор виновато взглянул на джентльменов, сидевших напротив. Все они знали Генри как грубияна и бездельника, но наследника графского титула, из-за чего ему все сходило с рук.

Когда Вивиан начала петь The Way You Look Tonight[10], все ушли танцевать, оставив Теодора наедине с братом.

– Что-то в ней есть, скажи? – Генри затянулся сигаретой. – Откуда, черт возьми, она взялась? Почему я не видел ее раньше?

Внутренности Теодора скрутились в тугой узел.

– Она новенькая, – ответил он, не собираясь раскрывать ему подробности. Генри мог ухватиться за них и использовать против Теодора. Они всегда соперничали друг с другом. Конечно, дело было не в титуле – Теодора полностью устраивала его работа и место в мире. Но родители любили его сильнее, и Генри на это обижался.

Шагнув вперед, Вивиан обхватила микрофон рукой. Огни сцены отражались в ее блестящих красных ногтях и губной помаде. Теодор был потрясен, но ему претила одна лишь мысль о том, что брат разделяет этот восторг.

Кто-то похлопал его по плечу. Он резко повернулся на сиденье, чувствуя себя так, будто его вырвали из сна.

– Я так и думала, что это ты. Какой сюрприз! – Леди Клара сжала его плечо и тоже села напротив. – Привет, Генри. – Она поставила на стол бокал с шампанским и стряхнула сигаретный пепел в хрустальную пепельницу. – А вот тебе я не удивлена. Как же без тебя в таком заведении?

Генри лишь молча пожал плечами.

– Теодор, я очень зла на тебя, – сказала она. – Почему ты не приехал навестить меня в Лондоне? Лето почти закончилось, мама постоянно о тебе спрашивает. Я уже начинаю подозревать, что она в тебя влюбилась. – Клара приподняла изящно изогнутую бровь, на ее губах появилась дразнящая улыбка.

Теодор легко хохотнул:

– Ты же знаешь, я обожаю твою маму.

– Знаю. Наши матери похожи на парочку школьниц, когда встречаются, вам так не кажется? – Она снова постучала по своей сигарете. – А вы знаете, что девочками они убегали из дома всякий раз, когда наши бабушки и дедушки устраивали вечеринки и, вероятно, были слишком пьяны, чтобы уследить, чем занимаются их дочери? Моя дорогая мама призналась мне в этом буквально на днях. Рассказала, что однажды они с вашей матерью купались нагишом в четыре часа утра. Им тогда едва исполнилось пятнадцать. Как вам такое?

Генри рассмеялся, запрокинув голову:

– Боже милостивый! Жаль, что я не знал этого много лет назад. Мог бы использовать сей факт против нее иногда. Ведь как она возмущалась, что я возвращаюсь домой на рассвете и едва стою на ногах! – Он затушил то, что осталось от его сигареты.

Но Теодор уже не слушал их. Его занимала только Вивиан. Она закончила песню и начала новую.

Клара наклонилась вперед, потянулась через стол и коснулась его руки:

– Потанцуешь со мной?

Генри немедленно встал, чтобы выпустить Теодора. Он хотел лишь одного – сидеть и слушать голос Вивиан, но не мог отказать даме в такой просьбе.

Как только они поднялись, Генри направился к бару. Вскоре Теодор уже вел леди Клару в медленном фокстроте, придерживая ее за талию.

Она призналась:

– Слушай, у меня екнуло сердце, когда увидела тебя здесь. Обычно ты никуда не выбираешься, Теодор, но я всегда мечтала с тобой встретиться.

– И как же ты себе это представляла? – спросил он, все еще рассеянный.

– Именно так. Представляла, как мы танцуем под романтичную мелодию, – хотя в моих фантазиях ты приглашал меня сам.

Он почувствовал себя виноватым:

– Приношу извинения. Я погружен в свои мысли. Работа не дает мне покоя с самой весны. Уверен, ты понимаешь.

– Да. Конечно. Преданность своей стране очень важна. Я бы ни за что это не оспорила. То, что ты делаешь, необходимо – укреплять нашу оборону против этого презренного немца с дурацкими усами, и за это я благодарна тебе, мой дорогой Тео.

Она погладила его по затылку кончиком пальца, и он пожалел, что не может ответить ей в той же кокетливой манере. Флиртовать с Кларой ему не хотелось.

Она вздохнула:

– Но сегодня вечером нам не стоит говорить о политике и войне. Играет такая замечательная музыка. Давай просто насладимся ею.

Он повел ее по периметру заполненного танцпола, стараясь уделять ей все свое внимание. Когда песня закончилась, Теодор отступил назад и зааплодировал.

Вивиан объявила, что музыканты возьмут небольшой перерыв, и он выдохнул с облегчением. Клара сказала, что хочет припудрить носик, и Теодор направился в бар, думая только об одном. Точнее – об одной.

Он заказал виски и замер в ожидании.

Вскоре к нему действительно присоединилась Вивиан. Она попросила джин-тоник. Он смотрел на нее с улыбкой, поражаясь тому, как прекрасно она выглядела в своем отделанном блестками красном шелковом платье в пол. Оно облегало ее фигуру во всех нужных местах. Совсем не похоже на то, как она одевалась днем, когда приходила на работу в правительственное ведомство.

Он наклонился ближе и интимно прошептал ей на ухо:

– Ты всех очаровала.

Она улыбнулась и покраснела.

– Выступила чудесно, – продолжил он. – Подозреваю, что теперь ты будешь нередко выходить на эту сцену.

– Думаешь? Джинни Моран, возможно, найдется, что высказать по этому поводу. Она поет у них с весны. Я здесь сегодня только потому, что ей нужно было присутствовать на семейных похоронах.

– Ах, это прискорбно. И все же…

Вивиан игриво хлопнула его по руке.

Они стояли бок о бок, привалившись к стойке бара, и Теодор остро ощущал, как соприкасаются их локти. Она не сделала ни единого движения, чтобы отстраниться, и благодаря этой мимолетной близости кровь побежала по его венам немного быстрее.

Сегодня вечером все казалось другим. Это не был обычный рабочий день с невинными разговорами на садовой скамейке. Он просто желал ее – так, как только можно желать, – и не хотел этого скрывать. Сегодня все вокруг полнилось напитками, блестками и сверкающими платьями. Они были в джаз-клубе, на сцене которого она пела.

Находиться рядом с ней было своего рода пыткой. Он больше всего на свете хотел раствориться в этом непостижимом блаженстве, но не мог, потому что она была сотрудницей министерства и потому что все ожидали его скорого предложения леди Кларе. Он был бы дураком, если бы отказался от этой идеи. Клара была идеальной парой для такого мужчины. Он не хотел начинать что-то с Вивиан – то, чему не будет конца. Это было бы эгоистично и жестоко по отношению к ней.

– С кем ты танцевал? – спросила она как ни в чем не бывало. – Она очень красивая.

Он уткнул взгляд в свой стакан:

– Это леди Клара, дочь герцога Вентворта.

– Ничего себе!

– Наши матери дружат с детства.

Вивиан заглянула ему в глаза:

– Я видела, как она смотрела на тебя. Она по уши в тебя влюблена, Теодор. Ты знаешь об этом?

Он ответил не сразу – не хотел говорить о Кларе с Вивиан. Но она задала ему прямой вопрос, и он также не мог уйти от ответа. Ему хотелось быть честным и посмотреть на ее реакцию:

– Да, знаю. Наши семьи давно нас посватали. Я, как могу, оттягиваю этот момент, но все ждут, когда я сделаю ей предложение.

Вивиан пригубила свой напиток, наблюдая за Кларой, которая стояла в другом конце зала.

– Ты любишь ее?

Он наклонился ближе и прошептал Вивиан на ухо:

– Она очень богата. Ее дед женился на обеспеченной американской наследнице. Поэтому она идеальная женщина для укрепления генеалогического древа и банковских счетов Гиббонсов. Так что, видишь ли, Вивиан, любовь тут ни при чем.

Она покачала головой и глянула на него снизу вверх. В ее глазах отразилось что-то похожее на сочувствие:

– Ты живешь в совершенно другом мире, Теодор.

– Да.

Странно, раньше его это не задевало. Но сейчас он ощутил непреодолимое желание отхлебнуть виски так, будто это был лимонад, и насладиться его обжигающим вкусом. Он повернулся, поставил стакан на стойку и жестом попросил бармена повторить. Вивиан снова бросила взгляд на Клару.

– Я бы ни за что не вышла замуж за того, кого не люблю. Но, полагаю, мне это и не грозит – у меня нет ни титула, ни должности.

– Считай, что тебе повезло.

– Возможно.

Черт возьми. Каждое произнесенное ею слово проникало ему под кожу, просачивалось в кровь, как хорошее вино. В этот момент он осознал, что никогда не возжелает леди Клару по-настоящему – так, как желал женщину, стоящую рядом с ним. Клара ему нравилась. Они всегда были хорошими друзьями, но он не испытывал к ней особого влечения. Ничто не могло сравниться с тем изнуряющим желанием, которое терзало его прямо сейчас, когда он стоял рядом с Вивиан, мечтая взять ее за руку и увести в какой-нибудь укромный уголок, где им никто не помешает.

Пытаясь подавить свои желания, он потянулся за стаканом, который пододвинул ему бармен, и, погремев кубиками льда, залпом осушил его.

В этот момент рядом с ним возник Генри – точно надоедливая муха, которая кружит вокруг, сколько бы человек от нее ни отмахивался.

– Эй, крошка-брат, – окликнул он Теодора. – Будь добр, представь меня звезде вечера. Мне так жаль, что до сих пор я не имел удовольствия вас узнать.

Он смотрел на Вивиан с тем печально известным обаянием, которое не доводит женщин до добра.

Теодор боролся с прожигающей его изнутри злостью:

– Позволь представить тебе мисс Вивиан Хьюз. Вивиан, это мой брат, лорд Генри Гиббонс.

– Здравствуйте. – Она тихо хихикнула, когда Генри поцеловал ее руку.

– Я поражен до глубины души, – протянул Генри, поворачиваясь к Теодору. – Откуда ты знаешь эту женщину? Какие еще сокровища ты от меня прятал?

От одной только мысли о том, что Вивиан подпадет под плутовские чары его брата, плечи Теодора сковало напряжением.

Генри обошел Теодора, чтобы встать поближе к Вивиан и вовлечь ее в разговор. Он расспрашивал ее о пении, работе и мечтах. Теодор молча допивал свой виски, с трудом сдерживая раздражение.

Наконец Вивиан повернулась к нему:

– Музыканты уже на сцене. Мне пора.

Генри попытался снова завладеть ее вниманием.

– Было приятно познакомиться, мисс Хьюз. Я с нетерпением жду, когда снова услышу, как вы поете.

Она хотела уйти, но Теодор последовал за ней:

– Вивиан, подожди.

Она остановилась и повернулась к нему:

– Можно сегодня я отвезу тебя домой?

Она с тревогой глянула на сцену:

– Я собиралась поехать на метро.

– Будет поздно. Пожалуйста, разреши мне тебя отвезти. Я буду чувствовать себя лучше, если смогу проводить тебя до дома.

К счастью, она согласилась, хотя и колебалась.

Несколько минут спустя он вернулся к своему столику – только для того, чтобы обнаружить за ним Клару. Она откинулась на спинку стула и пристально наблюдала за его приближением. В ее тонких пальцах снова тлела длинная сигарета, а на столе перед ней стоял полный бокал шампанского.

– Я думала, ты уже не вернешься. – В ее голосе прозвучал узнаваемый оттенок собственничества, который совсем ей не шел.

Он сел, жалея, что между ними все так, а не по-другому. Было бы намного проще, если бы он хотел ее так же, как она хотела его. Но он не мог ответить ей взаимностью и не сможет никогда – теперь он это понимал. Однако он был сыном графа и вряд ли мог привести машинистку, дочь владельца магазина и певицы французского кабаре, в свое огромное загородное поместье, чтобы познакомить с родителями. Ему следовало оставаться реалистом.

– Потанцуешь со мной еще раз, прежде чем я уйду? – попросила Клара. – Знаешь, отец до сих пор настаивает на этом своем нелепом комендантском часе, хотя мне уже двадцать три. Я взрослая женщина.

– Не стоит его винить. Он хочет как лучше.

Она постучала сигаретой по пепельнице и заговорила с горечью, которую попыталась скрыть за улыбкой, беззаботно пожав плечами.

– Естественно, и я люблю его за это. Но я хотела бы провести с тобой сегодня побольше времени, Теодор. Я тебя почти не вижу. Ты так занят на своей службе.

Он почувствовал, как на него обрушивается вся тяжесть ее надежд и желаний. Ему не оставалось ничего, кроме как подать ей руку и проводить на танцпол. Они вальсировали молча, и он старался не отвлекаться на Вивиан.

Скоро песня закончилась, они поаплодировали музыкантам и пошли к столу.

– Когда я увижу тебя снова? – спросила Клара с кокетливой уверенностью, но он понял, что скрывалось за ней на самом деле – отчаяние. Понял и пожалел, что стал причиной ее несчастья. Это было странно. Несколько месяцев назад он был полон решимости наладить с ней отношения и сделать ей предложение. Но больше водить ее за нос нельзя. Он должен был раз и навсегда решить, чего он хочет и каковы его намерения.

– Я заеду к вам завтра после пары встреч, – пообещал он. – В четыре вас устроит?

Ее лицо озарилось улыбкой:

– Да. Идеально. Если будет хорошая погода, можем прогуляться в парке.

Он поцеловал ее в щеку, и она пошла к своим друзьям у бара. Вернувшись к столу, он обнаружил за ним самодовольно ухмыляющегося Генри. Теодор тихо выругался.

– Знаешь, тебе правда пора за это взяться, – сказал Генри, как только Теодор сел и потянулся за бутылкой шампанского. Обычно он не пил так много, но сегодняшний вечер располагал.

– Ты о чем?

– О Кларе, конечно. Она ждала достаточно долго. Теперь ты попросту жесток.

– Я не нарочно.

– Ну, она безумно в тебя влюблена. Ты это наверняка видишь. А если не замечаешь, значит, ты чертов кретин. Она идеальная партия для тебя, Тео. И ты не можешь игнорировать тот факт, что отцу было бы спокойнее, если бы хотя бы у одного из нас появился наследник.

Теодор стиснул зубы:

– Разве эта ответственность лежит только на мне? На самом деле это в большей степени твоя задача.

Откинувшись на спинку стула, Генри усмехнулся:

– Забавно, если вдуматься. Похоже, никто не ждет от меня подобных свершений – удачно жениться, произвести на свет законных детей. Мама однажды сказала, что думала, будто пьянство быстро сведет меня в могилу. Якобы поэтому она не могла любить меня так, как подобает матери. Зато тебя вот… – Он подхватил и осушил свой стакан.

Следующие несколько минут они сидели молча.

Вивиан начала петь джазовую версию Tea for Two, и танцпол заполнился людьми.

Генри швырнул окурок в лицо Теодору – и он подпрыгнул от неожиданности.

– Не могу винить тебя за то, что ты пялишься, – сказал Генри. – Она сногсшибательна. Чего бы я только не отдал за то, чтобы эта женщина провела ночь в моей постели.

Теодор бросил на брата уничтожающий взгляд:

– Заткнись, Генри. Она работает на меня.

– В каком смысле?

– Она машинистка в министерстве. Так что не лезь к ней.

Генри хлопнул ладонью по столу и расхохотался:

– Ах вот оно что! Поэтому ты здесь. Набираешься опыта с секретаршами. И поэтому до сих пор не сделал предложения Кларе? Слишком занят? Спешишь посеять свое семя, прежде чем сковать себя браком по рукам и ногам? Поздравляю, Тео. Это достойно восхищения. Хотя, должен сказать, я чрезвычайно удивлен.

Теодор тяжело моргнул, сознание застилал густой туман виски и шампанского.

Генри снова подался вперед:

– Ты хоть представляешь, как отреагировал бы отец, если бы ты привел в дом такую женщину, как Вивиан Хьюз? Может, сделаешь это ради меня? Тогда я снова заслужу его расположение. На твоем фоне буду выглядеть пай-мальчиком.

Теодор не стал ему отвечать. В конце концов Генри это наскучило, он встал, похлопал Теодора по плечу и ушел.

Когда музыканты закончили играть, Теодор поднялся, чтобы поаплодировать, но потом снова сел, решив дождаться Вивиан за столом.

В отличие от того раза, когда он впервые увидел ее на сцене «Савоя», переодеваться она не стала. Вернулась в зал в вечернем платье и с макияжем, и он понял, что ей больше не нужно скрывать страсть к пению и удалять все свидетельства своего «грехопадения» перед возвращением домой. Она и сама обратила на это внимание: когда они встретились в центре пустого танцпола, сказала, что чувствует себя свободной.

Вскоре они уже ехали в «бентли» по Ковентри-стрит, обсуждая музыку. Теодор был так очарован Вивиан, что удивился, когда Джексон съехал на обочину и заглушил двигатель.

– Приехали, – сказала она. – Быстро.

– Время летит незаметно, – ответил он.

– Не хочешь подняться и выпить со мной? – предложила Вивиан. – Мои соседки уехали на выходные, так что скандала в министерстве из-за этого не случится. Никто не узнает.

Он сонно заморгал, не сводя с нее глаз, и почувствовал, как у него закружилась голова.

– Я даже не знаю, Вивиан. Мне кажется, я и так выпил слишком много.

Она рассмеялась:

– Да, я заметила. Чашка кофе тебе сейчас не помешает.

Его веки отяжелели, но он боролся с опьянением, потому что очень хотел провести с ней побольше времени.

– Ну что ж, ладно.

Они вышли из машины, и он велел Джексону подождать его. Затем они поднялись на четыре лестничных пролета – квартира Вивиан располагалась на верхнем этаже здания. Пока Теодор осматривал уютную гостиную, Вивиан включила несколько ламп. Заставленная книгами комната была маленькой, с выцветшим, потертым диваном и темно-зеленым ковриком. Занавесками служили большие платки с бахромой, а диван украшали экстравагантные бархатные подушки с кисточками. В углу рядом со стопкой нот на подставке стоял граммофон.

– Устраивайся поудобнее, – крикнула ему Вивиан из кухни. – Я заварю кофе.

Он ослабил галстук, снял черный смокинг и, повесив его на спинку стула, опустился на диван.

Несколько минут спустя до него донесся восхитительный аромат свежего горячего кофе. Вивиан вошла в комнату с подносом, на котором стояли две чашки, сливочник и сахарница. Поставив его на кофейный столик, она подошла к граммофону, чтобы включить музыку.

– Как тебе здесь? – спросила она. – Хорошо я все обустроила?

– Еще бы, – ответил он, завороженно наблюдая за ней в свете лампы. – Главное – чтобы тебе нравилось.

– Мне очень нравится. И все благодаря тебе.

Сев на диван, она спросила, какой он предпочитает кофе.

– Со сливками, спасибо.

Она налила кофе в чашку и протянула ее Теодору. Один только запах этого напитка отрезвил его после вечерних возлияний. Или, возможно, так на него действовала компания Вивиан.

Они откинулись на спинку дивана и принялись обсуждать работу в министерстве и то, что происходит в мире.

– Иногда это все кажется нереальным, – эмоционально воскликнула Вивиан. – Вчера я прогуливалась по Блумсбери и видела, как одна семья сооружала себе бомбоубежище. Отец пытался превратить это в игру, притворялся, будто они вместе строят домик на дереве, но я-то знала, что это серьезно. – Она подперла пальцем висок. – Иногда мне хочется накричать на Гитлера. Я хочу потребовать, чтобы он прекратил всю эту глупость и оставил мир в покое.

– Я тебя понимаю.

Даже когда они говорили о войне, Теодор чувствовал себя на удивление спокойно и задавался лишь одним вопросом: как это возможно, чтобы женщина была такой невероятно красивой?

Война? Какая война?

Вивиан встала, чтобы сменить пластинку. Заиграла Mood Indigo Дюка Эллингтона. Вивиан вышла в центр комнаты и протянула ему руку.

– Потанцуй со мной.

Поставив кофейную чашку на край столика, он поднялся на ноги. Его рука скользнула по нежному изгибу ее бедра под шелковистой тканью платья. Взяв ее ладонь в свою, он почувствовал прилив сильного, почти болезненного желания.

– Я ревновала, когда смотрела, как ты танцуешь с леди Кларой, – призналась Вивиан, и ее голос стрелой пронзил его сердце. – Мне тоже хотелось потанцевать с тобой, но я не могла.

Ему не следовало приходить сюда. Воздух был теплым от джаза и задушевных бесед. А ее соседки уехали на выходные. Это было опасно.

– Расскажи мне о своем брате, – попросила Вивиан. – Такой бесстыжий донжуан и льстец.

– Мне не понравилось, как он себя вел.

– Мне тоже, потому что я не из тех девочек, которые влюбляются в таких обольстителей.

– Рад это слышать. Генри не сделал счастливой ни одну женщину из тех, кто поддавался его чарам. Я бы даже сказал, он разрушил их жизни.

– О боже. Ну, обо мне можешь не беспокоиться. Я вижу таких насквозь.

– Вероятно, это меня в тебе и восхищает больше всего, Вивиан. Ты проницательная. Умная.

– Тоже превращаешься в бесстыжего льстеца, – сказала она с дразнящей улыбкой.

– Тебя вообще невозможно очаровать?

Хватит, Теодор… Прекрати это прямо сейчас.

– Я не говорила, что невозможно, – неуверенно ответила она. – Просто для этого мало одного обаяния. Меня привлекает нечто иное.

– Что же? – Он умирал от желания узнать эту тайну.

Она провела рукой по его плечу и коснулась шеи.

– Меня восхищают порядочные и добрые мужчины.

Их взгляды встретились, и Теодор, прежде чем осознал, что делает, прижался губами к ее губам.

Поцелуй был опьяняющим. Он обхватил ее лицо ладонями, наслаждаясь вкусом, о котором мечтал с того самого первого вечера, когда впервые услышал ее пение.

– Странно, – прошептала она, отстранившись, – я ощущаю себя по-другому, когда так одета. Могу позвать тебя домой и пригласить на танец. Но в понедельник утром, когда увижу тебя в министерстве, этот наш танец будет похож на сон. Как будто его никогда не было. И от этого мне грустно.

– Почему грустно?

– Потому что я никогда не смогу быть с тобой.

– Почему нет?

– Потому что ты помолвлен с другой.

Он с удивлением отстранился:

– Нет, Вивиан, не помолвлен.

– Но будешь. Ты и сам это знаешь. И я не могу быть твоей последней интрижкой. Я не могу относиться к тебе легкомысленно.

– Я не хочу заводить с тобой интрижку. Я тоже не могу относиться к тебе легкомысленно.

Она медленно выскользнула из его объятий и направилась выключать музыку. Он почувствовал себя обделенным.

– Наверное, мне не следовало звать тебя сюда, – сказала она, не поворачиваясь. – Сама не знаю, о чем я думала.

Теодор был парализован разочарованием. Он не хотел причинять ей боль, но и терять ее тоже не хотел. Она была права. Он все еще был на грани помолвки с Кларой. Это казалось неизбежным. Слова Генри не выходили у него из головы. Ты хоть представляешь, как отреагировал бы отец, если бы ты привел в дом такую женщину, как Вивиан Хьюз?

– Для меня это ничем хорошим не кончится, – добавила она. – Я боюсь, ты разобьешь мне сердце.

– Не разобью. Обещаю.

– Разобьешь. Не специально – и будешь потом корить себя, – но именно этим все и закончится. А сейчас тебе лучше уйти, Теодор. Пожалуйста.

Он неохотно отвернулся и взял свою шляпу.

– Прости, – сказал он.

Но за что именно он извинялся? За поцелуй? Или за то, что оставлял ее сейчас? Или за то, чего не мог ей дать?

– Не извиняйся, – сказала она. – Это я позвала тебя к себе – и я же прошу тебя уйти. Прости и ты меня.

Он кивнул и направился в сторону двери.

– Спасибо за кофе.

Она ничего не ответила, но напряженная морщинка появилась на ее лбу, пока она смотрела, как он собирается.

Он и сам испытывал сильное напряжение, так как знал, что завтра ему придется отправиться в Вентворт-хаус для встречи с Кларой. Он не мог позволить, чтобы так продолжалось и дальше. Пришло время честно поговорить с ней и настоять на том, чтобы она перестала его ждать. Если она хотела найти мужа, ей стоило обратить взор на кого-нибудь другого, потому что он не собирался делать ей предложение.

Два дня спустя Теодор проснулся от настойчивого стука в дверь. Он сел в постели и, все еще сонный, крикнул:

– Войдите!

В комнату заглянул лакей с раскрасневшимися щеками:

– Мистер Гиббонс, вам звонят. Некий мистер Джонс. Говорит, это срочно.

Теодор отбросил одеяло в сторону и потянулся за своим халатом.

Меньше чем через минуту он уже снимал трубку в своем кабинете.

– Джонс. Что случилось?

– Боже мой, Теодор. Срочно приезжай в офис. На утро назначено собрание кабинета министров для обсуждения дальнейших действий.

– По поводу? – спросил Теодор, хотя он уже знал ответ.

– Германия вторглась в Польшу. Боже, помоги нам всем. Мы уже к этому причастны.

– Выезжаю. – Теодор повесил трубку и принялся спешно одеваться.

Глава 8

В ответ на вторжение Гитлера в Польшу премьер-министр Чемберлен выступил с предупреждением в адрес Германии. Он потребовал, чтобы она немедленно вывела свои войска, иначе Великобритания будет вынуждена выполнить свое обещание и встать на защиту польской независимости.

Но Германия продолжила свою военную кампанию.

Британский кабинет министров вновь собрался поздно вечером в субботу и постановил, что на следующий день в девять утра Великобритания предъявит Берлину твердый ультиматум. Если в течение двух часов Германия не ответит, тем самым она ознаменует начало войны.

Гитлер не ответил.

3 сентября 1939 года в 11:15 утра премьер-министр обратился к нации.

Вивиан села на диван рядом с двумя своими соседками, Джоанной и Элис, чтобы послушать воскресную утреннюю передачу. Элис, самой младшей из них, был всего двадцать один год, и она твердо верила, что Чемберлен ведет переговоры о мире. Повторяла раз за разом: «Все будет хорошо. Я точно знаю».

Но Вивиан всегда была прагматичной реалисткой. Накануне, катаясь на велосипеде, она видела, как мужчины копали в Гайд-парке траншеи. А вернувшись, обнаружила под дверью листовку с заголовком: «Что делать во время воздушного налета». Она не сомневалась, что молодые люди ее страны скоро отправятся на войну – и ничего хорошего ждать не приходится.

Наконец премьер-министр заговорил. Услышав его голос, Вивиан почувствовала облегчение – хотя бы с неопределенностью вот-вот будет покончено.

– Сегодня утром, – начал Чемберлен, – посол Великобритании в Берлине вручил правительству Германии заключительную ноту, в которой говорится, что, если к одиннадцати часам мы не получим от них ответа о готовности немедленно вывести свои войска из Польши, то будем считать, что наши страны находятся в состоянии войны. Сейчас я вынужден вам сообщить, что ответа мы так и не получили, а значит, мы вступаем в войну с Германией.

Безутешно заплакав, Джоанна положила голову на плечо Вивиан, а Элис сильно, до боли сжала ее руку.

Последовала серия объявлений. Сказали, что с этого дня по ночам необходимо соблюдать светомаскировку. Свистки и клаксоны строго запрещались: их могли принять за сирену воздушной тревоги. Лондонское метро планировали использовать для транспортировки, а не в качестве бомбоубежища. Также людям рекомендовали всегда и везде носить с собой противогазы.

Почти сразу неподалеку завыла сирена воздушной тревоги – этот звук скрутил живот Вивиан обжигающим ужасом. Элис и Джоанна, застыв, молча уставились на нее – как будто у нее были ответы.

– Что происходит? – спросила Элис. – Этого не может быть. Наверное, это часть объявления? Чтобы мы знали о начале войны?

Вивиан встала с дивана, подошла к окну и распахнула его. Сирена зазвучала громче, а взор приковывали большие серебристые заградительные аэростаты. Похожие на гигантские надувные торпеды, они поднимались в небо по всему городу. Внизу, на улице, люди отчаянно бежали кто куда. Из-за угла, размахивая руками, вышел военный в стальном шлеме и крикнул:

– В укрытие!

– Боже мой, это не учебная тревога, – сказала Вивиан, закрывая окно. – Должно быть, приближаются бомбардировщики. В брошюре говорилось, что у нас около пятнадцати минут, чтобы добраться до укрытия.

В крови вскипала паника, но она старалась держать себя в руках – обе ее соседки рыдали.

Она трижды хлопнула в ладоши, чтобы привести их в чувство.

– Ну же, поднимайтесь. Хватайте противогазы и куртки. В подвале наверняка будет прохладно. Я выключу газ и наполню ванну водой.

Так учили в листовке.

– Давайте. Живо!

Девушки вытерли слезы и засобирались. Вивиан спешно готовилась покинуть квартиру, думая о своей сестре. Что происходит в Бордо? Объявила ли Франция тоже войну Германии? Она решила написать Эйприл и уговорить ее вернуться домой как можно скорее. Но дойдут ли письма – в военное-то время? Вивиан понятия не имела, чего ждать.

Несколько минут спустя они уже торопливо спускались по четырем лестничным пролетам в подвал, где собрались десятки людей – все жильцы дома. Потолок оказался низким, но как бы сыро и тесно здесь ни было, компания соседей действовала успокаивающе. Под землей Вивиан чувствовала себя в гораздо большей безопасности, чем на верхнем этаже здания.

Люди почти все время молчали. Если кто-то и переговаривался, то только шепотом – все прислушивались и ждали, когда тишину прорежет гул самолетов и свист падающих бомб. Даже Элис и Джоанна перестали плакать. Они держались стоически, смело.

В эти тихие, напряженные мгновения Вивиан о многом сожалела. Больше всего она думала о Теодоре – что, если сегодня это здание рухнет им на головы? О, почему она попросила его уйти той ночью? Если близится конец света, наверное, стоило взять от жизни все? Разве не об этом они говорили? А теперь? Неужели она могла умереть, так и не узнав, каково это – быть любимой таким мужчиной, как он?

Примерно через пятнадцать минут прозвучал сигнал отбоя воздушной тревоги, и она мысленно вознесла Богу благодарственную молитву за то, что доживет до следующего дня. Все в подвале вздохнули с облегчением.

– Вероятно, это была учебная тревога, – предположил кто-то, вставая.

– По крайней мере, теперь мы знаем, что делать.

Все организованно поднялись наверх по узкому лестничному пролету. Вивиан, Элис и Джоанна вышли на улицу и осмотрелись, щурясь от яркого сентябрьского солнца. Воздух наполнял дурманящий, изысканный аромат роз. Машин нигде не было, никто не сигналил, не шумел. Люди опасливо бродили по переулкам. Они говорили приглушенными голосами, высматривая признаки войны и разрушений, но ничего этого не было – по крайней мере, в этой части города. Казалось, в стране все так же царят мир и покой.

На тротуаре Вивиан заметила начальника отдела охраны общественного порядка, который поделился с ней скудной информацией:

– Говорят, это была ложная тревога. Кто-то увидел самолет, но, вероятно, это оказался один из наших. Не могу сказать, что меня это удивляет. Сегодня все немного паникуют. Но лучше перестраховаться, чем потом сожалеть.

– Что правда, то правда. – Вивиан развернулась и последовала за Элис и Джоанной обратно в дом.

Они поднялись по лестнице и вернулись в квартиру, но уже через пару минут Джоанна и Элис решили отправиться домой к своим семьям на воскресный обед, пообещав приехать обратно утром. Вивиан остро ощутила, насколько она одинока. У нее не осталось ни сестры, с которой можно было бы поделиться своими страхами, ни даже отца. В этот момент ей ужасно не хватало матери, и она отдала бы все на свете за то, чтобы снова иметь семью и наслаждаться воскресным обедом с близкими людьми.

Пока Вивиан сливала воду из ванны, соседки убежали, надеясь успеть на следующий поезд до Хитчина. Она сидела и наблюдала, как вода с бульканьем утекает в водосток. С улицы доносился смех играющих детей. Тихо заворковал голубь на подоконнике. Все казалось почти обыденным, но она знала, что это лишь видимость. Война только началась, но мир уже никогда не будет прежним. В ее сердце разверзлась пустота – она ни разу в жизни не испытывала ничего подобного.

Вздрогнув от настойчивого стука в дверь, она поднялась, чтобы открыть. У нее чуть не перехватило дыхание, когда она увидела Теодора, который стоял в подъезде со шляпой в руках. В его глазах плескалось что-то почти безумное. Его грудь быстро вздымалась и опускалась – он только что преодолел четыре лестничных пролета. Но, может быть, за этим скрывалось нечто большее.

– Теодор. – Она немедленно пригласила его войти.

Он закрыл за собой дверь и сказал:

– Мне необходимо было тебя увидеть. Не мог дождаться. Как только прозвучал сигнал отбоя…

Очевидно, он думал о ней во время сегодняшней тревоги так же горячо, как она думала о нем. Вивиан почувствовала прилив счастья. Прежде чем она успела вымолвить хоть слово, он шагнул вперед и заключил ее в объятия.

– Я люблю тебя, Вивиан. И мне нужно знать, что ты в безопасности.

От его слов по телу пробежала невероятно приятная дрожь.

– Что?

– Я хочу жениться на тебе. – Закрыв глаза, он тихо застонал. – О боже, я все делаю неправильно. Прости меня, пожалуйста.

Он опустился на колени и прижался губами к ее рукам:

– Вивиан, я влюблен в тебя. Я влюбился в тебя в тот самый момент, когда впервые услышал, как ты поешь, и я хочу провести с тобой остаток своей жизни. Мне все равно, кто и что подумает или скажет по этому поводу. Я хочу, чтобы ты стала моей женой, если ты тоже этого хочешь. Если ты любишь меня.

Воздух вырвался из ее легких:

– Конечно, я люблю тебя, Теодор. Да, я выйду за тебя замуж!

Неужели это происходило на самом деле? Мир сходил с ума после объявления войны и воздушной тревоги – но она никогда не чувствовала себя счастливее.

Теодор поднялся на ноги и страстно поцеловал ее в губы.

– Что дальше? – спросила она.

– Во-первых, мне нужно подарить тебе кольцо. Прости, что пришел без него – я кинулся к тебе, как только прозвучал сигнал отбоя.

– Прощаю. – Она счастливо рассмеялась.

– Хочешь долгую помолвку? Пышную свадьбу? Все будет, как ты пожелаешь. Конечно, мне придется сообщить об этом своей семье. Не уверен, как они к этому отнесутся, но, подозреваю, они уже наслышаны о том, что я сказал Кларе не ждать от меня предложения. Я виделся с ней на этой неделе и ясно дал ей это понять.

– Правда? Боже мой!

Он снова притянул Вивиан к себе и поцеловал ее. Она почувствовала, как тает.

– Я не хочу пышной свадьбы, – сказала она. – Предпочла бы что-нибудь скромное. Я не из вашего мира – уверена, наш союз одобрят не все. Взять хотя бы твою семью. Ты уверен, Теодор? Я всего лишь машинистка.

– Я никогда и ни в чем не был так уверен.

Она улыбнулась:

– И я. Все, чего я хочу, – это быть твоей женой.

Он поцеловал ее руки:

– Нам бы сейчас праздновать и строить планы, но вот-вот соберется палата общин. И есть достоверные сведения, что в течение нескольких часов Франция присоединится к нам в войне против Германии.

– Звучит многообещающе. По крайней мере, мы будем не одни.

– Поужинаешь со мной сегодня вечером?

– Конечно. Но что насчет светомаскировки? В объявлении сказали, что театры и кинозалы будут закрыты. Может, останемся здесь? Я могла бы приготовить воскресный ужин.

– Звучит чудесно.

Он снова поцеловал ее и ушел. Закрыв за ним дверь, она тут же разрыдалась от радости. Потом устроилась за кухонным столом, чтобы написать письмо сестре в Бордо, рассказать ей о Теодоре – о том, как они познакомились и как сильно она его любит, – и слезно попросить ее вернуться домой, в Англию. Не только из-за войны – ей хотелось, чтобы сестра стояла рядом, когда она будет произносить свои свадебные клятвы.

Закончив письмо, Вивиан отложила ручку и вздохнула – никогда прежде она не чувствовала себя такой счастливой. Как же это было странно – испытывать подобные эмоции в день начала войны.

Глава 9

Отец Теодора, Джордж Гиббонс, седьмой граф Гранчестер, предпочитал летние и осенние месяцы проводить за городом, поэтому Теодор очень удивился, обнаружив его за письменным столом в кабинете их лондонского особняка. Перед ним стоял графин виски. Пяти часов еще не было, и Теодор предположил, что отец приехал из-за утренней речи премьер-министра.

– Черт возьми, наконец-то, – сказал граф. – Я тебя весь день тут жду. Где ты был?

Теодор вошел в кабинет и задался вопросом, сколько успел выпить отец, – в графине осталось не так много виски, а нос и щеки графа раскраснелись. Он поднялся на ноги, слегка покачнулся и пронзил Теодора воспаленными от ярости глазами. Вид был привычный – за исключением того, что Теодор никогда еще не оказывался под прицелом отцовского гнева. Это была прерогатива Генри.

– У меня весь день были совещания, – ответил Теодор. – Полагаю, ты знаешь, что мы находимся в состоянии войны с Германией.

– Конечно, я это знаю, – сказал граф и так грохнул кулаком по столу, что лежащие на нем ручки и стоящие в рамках фотографии подпрыгнули. – Я здесь не за этим. На самом деле я раздосадован тобой. Из-за тебя мне пришлось сюда приехать. А Лондон со всеми этими воющими сиренами и воздушными шарами – последнее место, где я хотел бы сейчас находиться. Безумие какое-то. И тем не менее я здесь. Мать послала, чтобы я вразумил тебя.

Так вот оно что. Наконец Теодор все понял. Леди Клара, должно быть, рыдала на плече у своей матери после того их разговора, и герцогиня пожаловалась матери Теодора. В этом не было ничего удивительного. Женщины дружили много лет.

Теодор подошел к окну, которое смотрело на окруженную деревьями площадь.

Молодая пара играла с собакой: бросали мяч, а пес радостно бежал за ним. Заходящее солнце еле пробивалось сквозь кроны дубов и тополей, пятнистым ковром ложилось на траву. То, что Теодор умудрился разочаровать отца в день начала войны, казалось невероятным совпадением. Мир и правда перевернулся с ног на голову.

– Немедленно отправляйся в Вентворт-хаус, – скомандовал граф, – и извинись перед леди Кларой. Скажи ей, что ты совершил ошибку и берешь свои слова обратно. Я объяснил, что из-за всех этих разговоров о войне ты стал принимать необдуманные решения и на самом деле не хотел говорить то, что сказал. Признай свою вину – я уверен, она тебя простит. А потом ты встанешь на чертово колено и наденешь эту штуку на ее палец.

Отец подтолкнул к нему через стол маленькую синюю бархатную коробочку.

– Что это? – насторожился Теодор.

– Это обручальное кольцо твоей бабушки, которое подарил ей мой отец. Упокой, Господи, его душу.

Теодор подошел к столу и взял коробочку. Открыв еe, он увидел знакомое кольцо с изумрудом и бриллиантом, и его тут же захлестнула волна любви. Кольцо напомнило ему о счастливых временах: о том, как он сидел у нее на коленях, будучи совсем маленьким, о том, как в юности играл с ней в карты. Именно к ней он обращался за советом всякий раз, когда мир казался ему жестоким и несправедливым. Бабушка наставляла его на путь истинный и учила доверять самому себе. Как жаль, что ее сейчас не было рядом!

– Оно очень много для меня значит, – сказал он.

– Хорошо, – категорично ответил отец. – Бери его и отправляйся в Вентворт-хаус. Сделай все правильно, Теодор, пока можешь. Чем дольше ты будешь это откладывать, тем труднее будет заслужить ее прощение.

Теодор захлопнул коробочку:

– Боюсь, я не могу этого сделать, отец.

– Почему это, черт возьми?

– Потому что я хочу подарить это кольцо другой женщине, на которой собираюсь жениться.

В глазах отца вспыхнула ярость:

– Прошу прощения? У тебя кто-то есть? Кто? Скажи мне.

– Ее зовут Вивиан Хьюз, – прямо сказал Теодор, уперев руки в бока. – Она работает в министерстве снабжения и потрясающе поет. Я сделал ей предложение сегодня утром, и мы планируем пожениться как можно скорее.

Несколько долгих секунд отец молчал.

– Говоришь, работает в министерстве?

– Да.

– Из какой она семьи? Кто ее родители?

Теодор вздохнул: он знал, что его ответ станет переломным моментом этой беседы и превратит отца в разъяренного зверя.

– Ее мать была француженкой, из Бордо. Она умерла несколько лет назад. Ее отец – виноторговец. У него магазин в Ист-Энде.

Прижав руку к груди, граф обессиленно рухнул на стул.

Этого Теодор не ожидал. Он много раз становился свидетелем подобного рода конфронтаций между отцом и Генри, когда тот вынужден был признаться в каком-нибудь недостойном поступке. Отец никогда не садился. Напротив, он бросался вперед, огибал стол и одаривал Генри парой звонких пощечин. Он бил быстро, наотмашь, но дальше этого дело ни разу не заходило. Две пощечины, после которых Генри неизменно выставляли из комнаты.

Граф взмолился:

– Теодор… Скажи мне, что это дурацкий розыгрыш.

– Нет. Я люблю ее и собираюсь на ней жениться. Надеюсь, вы с мамой примете ее. Она хорошая. Я уверен, что, когда я представлю ее вам, вы поймете, почему я не мог ее отпустить.

Отец смотрел на него с ужасом:

– Представишь? Нет, я не стану с ней знакомиться и никогда не приму ее. Теодор, пойми: ты был предназначен дочери герцога. Ты опозорил нас, ты поступил в высшей степени непорядочно. Подобное можно было ожидать от Генри – но не от тебя.

– Мы с Кларой никогда ни о чем не уговаривались. Я не предлагал ей выйти за меня замуж. Но все вокруг строили такие планы.

– Да! Потому что ты мой сын и однажды вполне можешь стать графом.

Теодор покачал головой:

– Нет. Твой старший сын – Генри. Он твой наследник. Не я.

Откинувшись на спинку стула, отец горько усмехнулся:

– Виски рано загонит этого мальчишку в могилу – а может, он вообще закончит с ножом в спине, ввязавшись в какую-нибудь пьяную драку. Он уж точно вряд ли женится и обзаведется законными детьми. Однажды он сказал мне, что хочет лишить нашу семью наследника, просто чтобы досадить мне.

Теодор не питал особой любви к своенравному брату – у них никогда не было ничего общего, – но в этот момент он понимал желание Генри бросить отцу вызов. На самом деле Генри очень гордился собой: он сумел воплотить в жизнь все то, что отец ему предрекал.

– Мне жаль, что Генри разочаровал тебя, – сказал Теодор. – Но уверяю: я всегда старался поступать порядочно. Поэтому я твердо намерен жениться на женщине, которую люблю. И позволь напомнить тебе кое-что: мы стоим на пороге войны, отец. Тебе не кажется, что нам стоит ловить момент и наслаждаться жизнью и свободой? Гитлер поработит всю Европу, если мы не дадим ему отпор. Будь я проклят, если сдамся в рабство собственной семье.

– Рабство? – закричал отец. – Что за чушь ты несешь? У тебя есть долг перед семьей – и перед страной. Долг чести. Ты обязан поддерживать наши традиции. Ты не можешь просто взять и жениться на какой-то безвестной шлюхе из-за жажды сиюминутных удовольствий. И не надо убеждать меня, будто это нечто большее. Эта женщина, без сомнения, вскружила тебе голову, и я подозреваю, что ты не случайно принял это решение сегодня – после объявления войны. Сейчас ты просто не способен рассуждать здраво. Соберись с мыслями, мальчик, и признай, что война не будет длиться вечно. Через несколько лет настанет день, когда ты порадуешься, что проявил ответственность и женился на леди Кларе, а не пал жертвой импульсивных порывов. Поверь мне – я знаю, что это такое. Еще не поздно. Ты можешь порвать с этой женщиной. Уверен, она поймет, что ты просто был не в себе. И тогда ты уладишь все с леди Кларой.

Кровь застучала у Теодора в висках и в ушах:

– Нет, отец. Я не стану рвать с Вивиан. Я люблю ее и собираюсь на ней жениться. Надеюсь, ты с уважением отнесешься к моему решению и дашь нам свое благословение.

Граф поднялся на ноги, выпрямился во весь рост и застыл:

– Я ни за что этого не сделаю.

Напряжение сковало плечи Теодора, его руки сжались в кулаки:

– Мне жаль это слышать, но я не изменю своего решения. Эта женщина должна стать матерью моих детей, – вот все, что имеет значение.

– Тогда выметайся из этого дома – и чтобы ноги твоей здесь больше не было, – тихо, зловеще прошипел отец. – Ты мне больше не сын. Если женишься на этой женщине, ты будешь мертв для меня.

Слова графа задели Теодора за живое – он-то всегда считал, что отец им гордится. То, что он больше не хотел его видеть, казалось безумием. Конечно, в нем клокотал гнев. Эта новость свалилась на него сразу после объявления войны. Скоро он отойдет от шока. И тогда наверняка передумает: может быть, уже наутро, а может быть, через неделю он извинится перед Теодором за свои слова. Поймет, что Теодор любит Вивиан всем сердцем, и поставит его личное счастье выше их положения в обществе.

– Убирайся, – повторил отец. – Мне даже смотреть на тебя тошно. Забирай свои вещи и уходи. Но имей в виду – с этого дня ты ничего от меня не получишь. Ни пенни. И шиковать с личным водителем и автомобилем ты тоже больше не будешь. В этом доме тебе больше не рады, и слуги не узнают тебя, если ты постучишься в дверь. Разве что ты образумишься прямо сейчас – и мы просто забудем это недоразумение.

Сердце Теодора билось, как молот. Ему потребовалось все его самообладание, чтобы не схватить графин с виски и не швырнуть его через всю комнату.

Вместо этого он расправил плечи и повторил:

– Мне жаль это слышать, отец. Я не желал такого исхода. Все, чего я хочу, – быть сыном, которым ты гордишься, как это и было прежде. Но ты просишь от меня невозможного – чтобы я женился на той, кого не люблю, и отказался от женщины, с которой хотел бы разделить свою жизнь. Если ты вышвырнешь меня вон, то так тому и быть. Но я молюсь, чтобы однажды ты понял мое решение.

Он развернулся, вышел из кабинета и поднялся наверх, собрать сумку. Его сердце сжимала тоска о семье, которая, возможно, уже никогда не будет частью его жизни. Доведется ли ему хоть раз снова увидеть мать?

И кольцо…

Ему хотелось, чтобы отец оказал ему честь и подарил эту семейную реликвию. Ему было бы очень приятно надеть это кольцо на палец Вивиан.

Вивиан то и дело щипала себя, чтобы поверить в происходящее. Это, без сомнения, был самый странный день в ее жизни. Утром премьер-министр по радио объявил о начале войны. Через несколько мгновений она уже спускалась в подвал, спасаясь от немецких бомбардировщиков, предполагая, что вот-вот будет погребена под обломками здания и не доживет до восхода солнца. А потом она уже целовала Теодора Гиббонса и согласилась быть его женой.

Она открыла дверцу духовки и вдохнула восхитительный аромат хрустящей и сочной запеченной курицы. Пока радоваться ей рано. Все это вполне могло оказаться самым обыкновенным сном – про такое говорят: «слишком хорошо, чтобы быть правдой». Возможно, Теодор уже пришел в себя и понял, что поступил импульсивно, что его одурманили сирены воздушной тревоги. Он мог прийти и, смущенно потупившись, рассыпаться перед ней в извинениях за то, что запаниковал и поспешил со своим предложением.

Она полила цыпленка жиром и решила отпустить Теодора без споров и оскорблений, если он так скажет. Она отнесется ко всему этому легко и продолжит испытывать благодарность за все, что он для нее сделал: за работу и квартиру в Вест-Энде, за двух новых подруг и возможность сбежать от отца. По правде говоря, ей не на что было жаловаться. Даже если их отношения оборвутся, в ее глазах он навсегда останется героем.

О, как лихо и просто она надеялась поступить. Какой гордой и незлобивой предполагала быть. На деле же, если бы он вдруг передумал, она почувствовала бы себя бесконечно опустошенной.

Раздался стук в дверь, и ее сердце подпрыгнуло. Сунув курицу обратно в духовку, она поспешила в прихожую. Открыв дверь, она увидела его – свою воплощенную мечту. Он был так невероятно привлекателен в своем темном пальто и косо сидящей фетровой шляпе. Ее мысли тут же спутались.

Он ухмыльнулся, и она схватила его за руку и втянула внутрь. Едва за ним закрылась дверь, как они заключили друг друга в страстные объятия и начали целоваться. В этот момент она поняла, что он не передумал. Казалось, сейчас он был влюблен в нее еще сильнее, чем утром.

Когда они нашли в себе силы оторваться друг от друга, он снял шляпу и заметил:

– Изумительно пахнет.

– Я запекаю курицу. Еще чуть-чуть – и будет готова. Принести тебе что-нибудь выпить?

– Да. Что угодно. Вино, виски – мне все равно. – Запустив пятерню в волосы, он рухнул на диван. – День сегодня располагает.

Вивиан подумала, что он, должно быть, имеет в виду сигналы тревоги и собрание палаты общин. По крайней мере, она на это надеялась. Казалось, ее не оставлял подспудный страх, что он, возможно, передумал делать ей предложение.

Она вернулась с двумя стаканами виски и села рядом с ним на диван:

– Все в порядке?

– Не совсем, – ответил он, принимая стакан. Наконец он посмотрел ей в глаза и пояснил: – Я сегодня говорил со своим отцом – рассказал ему о том, что собираюсь жениться на тебе.

Ну, началось…

– Он был недоволен. Вбил себе в голову, что я должен жениться на дочери герцога Вентворта, и, когда я сказал ему, что этому не бывать, он вышвырнул меня из дома.

Вивиан нахмурилась:

– В каком смысле – вышвырнул?

– Велел мне уходить. Отрекся от меня. Сказал, что я для него умер. Так что я собрал кое-какие вещи, сел на такси и приехал к тебе. «Бентли» у меня тоже больше нет.

Вивиан почувствовала, как сильно побледнела.

– Мне так жаль, Теодор. Даже не знаю, что сказать. Чувствую себя ужасно. Это все из-за меня.

– Нет, ты не сделала ничего плохого. Это он повел себя неподобающим образом. Просто мне показалось, что я обязан сообщить тебе о том, что ситуация поменялась.

– Ты о чем?

Теодор приосанился и повернулся к ней:

– Утром, когда я делал тебе предложение, я был сыном графа. Теперь я сам по себе, отрезан от семьи. Так что жизнь со мной может оказаться не такой, какой ты ее себе представляла.

Она склонила голову набок:

– И как же, по-твоему, я ее себе представляла?

– Ну, весьма роскошной: с ежемесячным пособием от отца, домашними вечеринками в загородном поместье и полезными связями – как же еще?

Она недоверчиво рассмеялась:

– Меня все это не волнует. Это не мой мир, Теодор.

Заметно расслабившись, он привалился к спинке и запрокинул голову:

– Полагаю, именно поэтому я в тебя и влюбился.

Вивиан придвинулась ближе и взяла его лицо в свои ладони:

– Я бы вышла за тебя замуж и была бы самой счастливой женщиной на земле, даже если бы нам пришлось жить в канализации.

Он крепко поцеловал ее. Она наслаждалась моментом, но в то же время чувствовала себя так, словно балансировала на краю пропасти. Словно все ее мечты вот-вот рухнут ей на голову.

Наконец она отстранилась.

– Я хочу быть с тобой, Теодор. Больше всего на свете. Но я не хочу быть причиной раскола твоей семьи. Буду чувствовать себя виноватой. Я просто не смогу жить, зная, что ты отказался от всего ради меня.

– То, от чего я отказываюсь, не идет ни в какое сравнение с тем, что я приобретаю. Ты – все, чего я хочу. Если бы завтра мне пришлось умереть, я бы умер счастливым человеком. Так что, прошу тебя, не думай, что лишаешь меня чего-то. Я утратил бы что-то важное, только если бы потерял тебя. Тысяча «бентли» и бесконечные загородные вечеринки не смогли бы сделать меня счастливым, если бы ты не стала моей женой.

– Дело не только в вечеринках и «бентли». Это твоя семья. А если ты больше никогда с ними не увидишься? Даже с матерью? Я знаю, что она тебе дорога.

– Что насчет твоей семьи? – парировал он. – Ты не разговаривала с отцом уже несколько месяцев. В чем отличие между нами?

– Он плохо со мной обращался.

– А мой отец плохо обращается со мной, – с горечью посетовал Теодор. – Требует, чтобы я шел ради него на жертвы. – Он притянул ее к себе и прижался лбом к ее лбу. – Но я бы пожертвовал всем только ради тебя. Даже собственной жизнью. Наверное, это и есть настоящая любовь. Прежде я не знал этого чувства. – Он снова поцеловал ее. Она почувствовала, как по телу разливается тепло удовольствия.

– Я обещаю, нам не придется прозябать в нищете, – сказал он. – У меня есть сбережения, я получаю зарплату. Мы купим дом и будем жить, как все нормальные люди, а наши дети будут вольны делать со своей жизнью все, что захотят. И смогут жениться, на ком пожелают.

Она скользнула руками по его плечам, коснулась груди:

– Я словно в сказку попала, Теодор. Мы будем очень счастливы. Я знаю, что будем.

На следующее утро Теодор встал с кровати Вивиан и раздвинул плотные шторы, чтобы они вместе полюбовались восходом солнца. Когда он снова скользнул в тепло ее рук, она провела кончиком пальца по его обнаженной груди и сказала:

– Мне все равно, что будет дальше. Я никогда не пожалею о том, что попросила тебя остаться на ночь.

Он смерил ее обеспокоенным взглядом:

– Как это тебе все равно, что будет дальше? Я не изменю своего решения. И уже считаю тебя своей женой. Так что даже не думай о сожалениях. Я люблю тебя, и мы будем друг с другом до последнего вздоха. Обещаю тебе.

Она прижалась щекой к его груди:

– Просто мне трудно поверить, что все получится. Раньше мои мечты не сбывались.

Он нежно поцеловал ее в лоб и заверил:

– На этот раз – сбудутся. Мы поженимся, как только я найду для нас дом. Это не займет много времени.

Она приподнялась на локте:

– Будь на то моя воля, я бы вышла за тебя замуж прямо сегодня. Но есть кое-что…

Он посмотрел на нее с легкой тревогой:

– Что?

– Ничего особенного. Просто… моя сестра. Я хотела бы, чтобы она была рядом, когда мы будем заключать брак. Она – единственный родной человек, который у меня остался, кроме отца. А я не уверена, что хочу видеть его на свадьбе.

– Ты говорила, она уехала во Францию.

– Да. Я уже написала ей письмо, но оно может дойти не скоро – особенно сейчас, в военное время. – Она снова легла и прижалась к нему. – По правде говоря, я уже давно не получала от нее вестей. Мы не совсем хорошо с ней расстались. Это даже странно – мы всегда были очень близки.

– А что случилось?

Вивиан перевернулась на спину и уставилась в потолок, не зная, с чего начать.

– Она с юных лет была авантюристкой. Мне приходилось ее иногда останавливать, иначе она втянула бы нас в уйму неприятностей. Могла забраться на верхушку самого высокого дерева в парке – а я сидела на нижней ветке, умоляя ее быть осторожной и спуститься вниз. Казалось, она просто не понимает величины риска и последствий. Творила все, что ей заблагорассудится, и, когда решила уехать во Францию, я не выдержала. В первую очередь потому, что она оставляла меня наедине с отцом. Она сказала, что это мой выбор – быть с ним. И случилась худшая из наших ссор. Я злилась на нее все последнее время – пока ты не вошел в мою жизнь и не убедил меня уйти из магазина. После этого я начала склоняться к мысли, что, наверное, она умнее меня. Возможно, мне стоило к ней прислушаться.

– Но тогда я бы никогда тебя не встретил.

Вивиан снова повернулась к нему лицом:

– Я хочу, чтобы она была рядом со мной в день нашей свадьбы. И переживаю, как она там, во Франции, – сейчас, когда Гитлер начал действовать.

Теодор погладил ее по плечу:

– Если для тебя это важно, мы дождемся ее ответа. Но я согласен. Во Франции теперь может быть небезопасно. Лучше твоей сестре вернуться домой, в Англию.

Живот Вивиан скрутило от страха, когда Теодор подтвердил ее опасения: сестра может оказаться под угрозой, если останется во Франции. Вивиан надеялась, что скоро получит ответ на свое письмо.

Глава 10

Прошло две недели, но Вивиан так и не получила ни одного письма из Франции. Она старалась быть терпеливой, но это оказалось нелегко – не только из-за беспокойства об оставшейся за границей сестре, но еще и потому, что Теодор подыскал им съемный дом. Это был высокий узкий кирпичный особняк в георгианском стиле на Крейвен-стрит, с темной входной дверью и цветочными ящиками под окнами. Он удобно располагался – рядом с правительственным зданием, в котором размещалось министерство снабжения, и недалеко от станции метро. Теодор уже перебрался в новый дом и горел желанием встретиться с Вивиан в здании суда и оформить их отношения официально, чтобы они могли начать новую совместную жизнь.

Но пока это было невозможно. Она по-прежнему хотела дождаться вестей от своей сестры.

Ежедневная светомаскировка по-своему мешала ей избавиться от тревожных мыслей. Все театры и кинозалы были закрыты, так что отвлечься от томительного ожидания не получалось. Выходить на улицу по вечерам, когда город был погружен во тьму, значило подвергать себя опасности. Через несколько дней после введения светомаскировки она подвернула лодыжку на неровной мостовой – и долго прихрамывала. Правительство рекомендовало всем носить вечерами что-нибудь светлое – хотя бы белую бутоньерку или носовой платок в кармане, – чтобы водители автомобилей и троллейбусов с синими козырьками над фарами видели пешеходов.

Вивиан следовала всем правилам, потому что верила: их ввели не напрасно – однако в ее душе зрело разочарование. Три недели спустя она снова начала злиться на сестру за ее вечное безрассудство.

Почему письма Вивиан оставались без ответа? Может быть, сестра больше не жила по прежнему адресу? Или сбежала в какое-то другое, более заманчивое место, никому об этом не сообщив? Извечная история. Эйприл всегда игнорировала предупреждения Вивиан, взбираясь все выше и выше по условному дереву, пока не оказывалась вне досягаемости. Пока не подвергала себя реальной опасности разбиться насмерть. Случай с побегом за границу ничем от других не отличался. Вивиан ощущала себя точно так же, как и раньше.

Вивиан не хотела прибегать к этому, но выбора у нее не было. Сестра молчала уже месяц – и она больше не могла ждать. Не находила себе места, а Теодору не терпелось жениться на ней. Значит, пришло время сделать следующий шаг. Позвонить отцу.

Она встала в очередь к красной телефонной будке в конце улицы. Оказавшись у аппарата, набрала номер винного магазина. Ее сердце глухо колотилось о грудную клетку, пока она ждала ответа. Вот-вот должен был прозвучать его грубый голос, и одного этого хватало для пробуждения мучительных воспоминаний о его пьяных выходках.

– Алло? – От его краткого ответа у нее все внутри оборвалось, но ей удалось сохранить самообладание.

– Привет, папа. Это Вивиан.

Тишина.

– Ты меня слышишь? – спросила она.

– Да, слышу, – наконец ответил он. – Чего тебе? Я занят.

Крепко зажмурившись, она подперла голову ладонью. Ей впервые стало ясно, что решение уйти от него было правильным.

– Я пытаюсь найти Эйприл. Написала ей письмо, но она не ответила, и я волнуюсь. Она не связывалась с тобой?

– Ни слова с тех пор, как сбежала. Давно могла откинуться.

Как же бессердечно он говорил о собственной дочери. В груди Вивиан скрутился тугой узел.

– У меня есть только адрес кабаре, в котором она работала, – сказала Вивиан, – но я не могу найти номер их телефона. У меня нет справочника.

– Может, они разорились.

– Может. Но куда бы она пошла в таком случае? Ты знаешь кого-нибудь в Бордо, кто бы помог найти ее? У мамы не было родных, но, может, были друзья?

Мгновение он молчал. Затем прочистил горло и промолвил:

– Была там одна певица по имени Анжелика. Выступала в клубе. Они дружили.

– У тебя есть ее номер?

– Нет, но они вместе снимали квартиру. На… Дай подумать. – Он сделал паузу. – На улице Сегалье. Точно. А фамилия у нее была Мерсье. Можешь начать с нее.

– Так и сделаю. Спасибо. – Вивиан собиралась попрощаться, потому что в очереди к телефону стояли другие люди, но почему-то заколебалась. – Как ты, папа?

– Прекрасно. Как твоя работа?

Следующая женщина в очереди нетерпеливо постучала по стеклу. Вивиан показала одним пальцем, что ей нужна еще минута.

– Чудесно. Я очень счастлива.

Она задумалась, не сообщить ли ему о скором замужестве, но усомнилась, что хочет видеть его на своей свадьбе, и уж тем более она не горела желанием объяснять ему, почему семья Теодора от него отреклась. У отца, вероятно, нашлось бы что сказать по этому поводу.

– Мне пора, – прохрипел он. – У меня здесь клиенты.

Что ж, вот все само собой и решилось.

– Хорошо. Пока, – сказала она. – И будь осторожен, когда отключают свет на улицах.

Он повесил трубку раньше ее последнего слова, поэтому она повесила трубку и опустила в прорезь еще одну монету, не обращая внимания на женщину, которая барабанила по стеклу. Вивиан назвала имя – Анжелика Мерсье, – и мгновение спустя оператор соединил ее с Бордо.

– Bonjour. – В трубке раздался радостный женский голос. – Анжелика слушает.

– Bonjour, – легко перешла на французский Вивиан. – Я так рада, что вы ответили. Меня зовут Вивиан Хьюз. Я полагаю, вы знали мою мать. Ее звали Марго Маршан – она пела с вами в кабаре. Вы ее помните?

Повисла долгая пауза.

– Вивиан?

Последовал облегченный вздох. И Вивиан едва не подпрыгнула, когда снова замолотили в дверь телефонной будки.

Она развернулась, открыла дверь и рявкнула:

– Я разговариваю с Францией. Это срочно. Дайте мне минутку, пожалуйста.

Затем она закрыла дверь и извинилась перед Анжеликой:

– Прошу прощения за это. Я надеюсь, вы сможете мне помочь. Я ищу свою сестру Эйприл Хьюз. Она переехала в Бордо – петь в кабаре – и…

– Oui, oui. Я знаю Эйприл. Правда пела у нас. Она с тобой связывалась?

– Ни разу с тех пор, как уехала из Лондона шесть месяцев назад. Я писала ей в кабаре, но…

– О, моя дорогая. Кабаре закрылось. Это был очень печальный день.

Вивиан хотела выяснить как можно больше, но у нее было лишь несколько минут.

– Жаль это слышать. Вы знаете, где теперь Эйприл? Мне нужно с ней связаться.

Ответом ей была подозрительно долгая пауза.

– Хотела бы я тебе помочь, но она не оставила мне адреса и не выходила на связь с тех пор, как уехала.

– Когда она уехала?

– Несколько месяцев назад. Я очень беспокоюсь за нее, со всей этой войной. Говорила ей не уезжать, но она ничего не хотела слушать. Вся в мать. Точная копия. Когда Марго влюбилась в твоего отца и сбежала к нему в Англию, ее тоже было не переубедить.

Вивиан закрыла глаза.

– Куда вы просили ее не уезжать?

Анжелика раздраженно фыркнула:

– Она влюбилась в немца.

Вивиан удивленно распахнула глаза:

– Прошу прощения? Вы хотите сказать, она уехала в Германию?

Женщина, стоявшая у телефонной будки, снова постучала, но Вивиан не обратила на нее никакого внимания.

– Oui. Три месяца назад. А теперь мы воюем с Гитлером. Да помогут небеса твоей бедной милой сестре.

Вивиан похолодела от беспокойства:

– Вы знаете имя этого человека? Какую-нибудь информацию о нем? Хоть что-нибудь?

– Его зовут Людвиг. Это все, что мне известно. Она понимала, что я не одобряю ее выбора, и очень скрытничала. Оставила мне записку, которую я увидела уже после ее побега. Специально, поди, – хотела улизнуть так, чтобы никто и не пытался ее остановить.

– И что было в записке?

– Ничего толкового. Написала, что следует зову своего сердца, и просила меня не беспокоиться, потому что он – Тот Самый. И еще поблагодарила меня за то, что я пустила ее на сцену. Вот и все.

Вивиан прижалась лбом к телефонному аппарату.

– Спасибо, Анжелика. Вы мне очень помогли. Пожалуйста, если получите от нее весточку, попросите ее немедленно связаться со мной. Я работаю в министерстве снабжения – пусть позвонит туда. Не могли бы вы это записать, если вас не затруднит? Министерство. Снабжения. Да, верно. Скажите ей, что я очень жду ее возвращения, потому что выхожу замуж.

– Надо же! Поздравляю, Вивиан. Как это чудесно!

– Спасибо. – Телефон глухо щелкнул, и связь оборвалась.

Вивиан повесила трубку и повернулась, чтобы открыть дверь. Женщина из очереди испепелила ее взглядом, но мысли Вивиан были далеко.

Эйприл влюбилась в немца? Значило ли это, что сейчас она где-то за линией фронта?

Эйприл… как ты могла так сглупить?

Иногда Вивиан просто не верила, что они девять месяцев провели в одной утробе и были зеркальными отражениями друг друга.

Близнецы. Никто не мог внешне их различить. Но внутри они были настолько разными, насколько только могут быть отличными две сестры.

Глава 11

2011 год

– Погоди-ка, – перебил бабушку папа. – У тебя была сестра-близнец?

Она подалась вперед и с трудом поднялась на ноги:

– Мне нужно в уборную.

От удивления я потеряла дар речи – и молча наблюдала, как она, шаркая, выходит из комнаты.

Как только бабушка удалилась, мы с папой ошеломленно уставились друг на друга. Потом я сказала:

– Очевидно, на фотографиях она. Не бабушка. Это ее сестра-близнец. И подпись правильно было бы прочитать как «Эйприл в Берлине». К весне и апрелю это не имеет никакого отношения. Что ж, по крайней мере, ты получил ответ на свой вопрос. Твой отец не был ни военным преступником, ни нацистом.

Откинувшись на спинку дивана, папа выдохнул:

– Соврал бы, сказав, что не испытываю облегчения. Но почему она никогда не рассказывала мне о том, что у нее есть близнец? Зачем держать это в секрете? Интересно, знал ли об этом Джек? Наверное, знал – все-таки они познакомились во время войны. – Тень беспокойства пробежала по его лицу. – Что с ней сталось, с ее сестрой?

Наступила ночь. Холодный зимний ветер дребезжал в оконных стеклах. Я встала, чтобы включить свет.

– Знает ли это сама бабушка? Она же не смогла связаться с Эйприл после начала войны. Одному богу известно, что могло с ней случиться. Может, она погибла.

Послышался звук спускаемой воды. Я снова села в ожидании возвращения бабушки. Наконец она, понурившись, застыла на пороге:

– Я очень утомилась. Пойду спать.

Она повернулась и пошла к лестнице. Ни папа, ни я не попытались ее остановить, хотя нам отчаянно хотелось узнать правду о судьбе ее сестры.

Бабушка медленно поднималась, цепляясь за перила. Как только дверь ее спальни закрылась, мы с папой посмотрели друг на друга.

– Она не хочет рассказывать, – догадалась я. – Наверное, ей больно это вспоминать.

– Вероятно, случилось что-то плохое, – согласился папа. – Вот почему она все время молчала.

Мы сидели в тишине, переваривая то, что сегодня узнали. В коридоре мерно тикали напольные часы. Почувствовав внезапный озноб, я встала и отправилась за свитером, который оставила на кухне.

Папа последовал за мной. Затем он предложил:

– Может, закажем пиццу?

– Серьезно?

– Да, я уже проголодался.

– Когда я отказывалась от пиццы?

Он взял телефон и сделал заказ. Мы сели за стол и стали ждать.

– Неизвестность убивает меня, – призналась я. – Может, заглянем на генеалогический сайт? Попробуем выяснить, что случилось с Эйприл? Вдруг там найдутся какие-нибудь записи о ее рождении и смерти?

– С чего ты взяла, что она мертва? Вполне может быть жива-живехонька.

– Сомневаюсь. Иначе мы бы давно с ней познакомились. Как бы сильно они ни поругались, это было целую эпоху назад. Они же близняшки. Наверняка смогли бы преодолеть свои разногласия. Невозможно так долго обижаться. Кто-нибудь из них попробовал бы наладить контакт.

– Как знать… Но какой смысл гадать? Бабушка наверху, у нее есть все ответы. Мы вернемся к теме, когда она проснется, – я узнаю правду, даже если для этого мне придется утопить ее в джине с тоником. Выясню все, чего бы мне это ни стоило.

– Полегче, пап. Ей все-таки девяносто шесть.

– Да, но ведь с виду-то и не скажешь. – Он откинулся на спинку стула. – Ты видела, как она сегодня играла на пианино. С неутомимостью ветра. Этого у нее никогда было не отнять.

Мы немного поговорили о том, что бабушке все еще удавалось делать самостоятельно: об уплате налогов, еженедельных играх в бридж и собраниях вязального клуба каждый второй четверг. Ее силе характера можно было только позавидовать.

Окна озарились светом фар, гравий захрустел под шинами. Я встала со стула:

– А вот и пицца.

– Я оплатил онлайн. – Папа начал расставлять тарелки и раскладывать столовые приборы.

За дверью послышались шаги, я открыла дверь и с удивлением обнаружила вовсе не разносчика пиццы. Это был Малкольм. В темно-серой спортивной куртке и джинсах, с развевающимися на ветру темными курчавыми волосами, он был настолько красив, насколько может быть красивым мужчина. При виде его у меня внутри все сжалось.

Он стоял на крыльце, освещенный уличным фонарем. Руки из карманов он не вынул – только молча пожал плечами, будто говоря: «Прости, ничего не могу с собой поделать».

Я застыла, не намереваясь приглашать его в дом.

– Что ты здесь делаешь, Малкольм?

– Мне было необходимо тебя увидеть.

– Я же сказала, что мне нужно побыть одной.

– Знаю, но я не мог пустить все на самотек. Ты не отвечала на мои сообщения. Я беспокоился. Подумал, что ты, возможно, поехала сюда, – и решил попытать счастья.

Я по-прежнему не открывала полностью дверь, надеясь, что он развернется и уйдет.

– Ты зря проделал весь этот путь.

– Я должен был, Джилл. Пожалуйста… – Холодный ветер пронесся по верхушкам деревьев. Малкольм попытался согреть свои руки теплым дыханием. – Боже, как здесь холодно! Впустишь меня? Всего на минутку? Я не останусь, честно, просто хочу сказать тебе кое-что. Позволь мне сделать это, и я уеду, клянусь. Навсегда оставлю тебя в покое, если ты этого захочешь.

Я горько рассмеялась:

– Разве можно верить твоим обещаниям?

Он потупился:

– Понимаю, я это заслужил. Но прошу тебя, Джилл, всего лишь выслушай меня.

Да поможет мне Бог! Он дрожал от холода и выглядел таким несчастным, что мне стало его жалко. Со вздохом я признала свое поражение и решила впустить его, чтобы он мог отогреться. Послушаю, что он скажет, – и выпровожу его вон.

Как только я толкнула дверь, из кухни вышел отец:

– Я думал, это разносчик пиццы.

– Нет. Прости, Эдвард, но это всего лишь я.

– Что ж, заходи. – Мы прошли на кухню. – Выпьешь чего-нибудь?

Папа всегда был таким: принимал гостей радушно и любезно, даже когда я не хотела их видеть.

– Нет, спасибо, – ответил Малкольм. – Я на минутку.

Желая быстрее с этим покончить, я отвела Малкольма в гостиную.

– Мы ждем пиццу с минуты на минуту, так что, если ты не против…

– Конечно. Мы можем присесть?

Я послушалась – просто чтобы не тратить лишнее время. Малкольм сел на одном конце дивана, а я – на другом.

В гостиную заглянул папа:

– Я пойду наверх – посмотрю, как там бабушка.

– Спасибо, пап, – кивнула я, понимая, что ему всего лишь хотелось оставить нас наедине. Он вышел и стал подниматься вверх по лестнице. Я снова повернулась к Малкольму:

– Ну?

– Рад тебя видеть. Я соскучился.

– Мы расстались меньше двадцати четырех часов назад, так что давай начистоту.

– Хорошо. – Малкольм вздохнул, и я почувствовала, что он нервничает. Это было совсем на него не похоже. Обычно его отличали хладнокровие и собранность. Уверенность в себе.

– Ты права, что не хочешь со мной разговаривать, – начал он. – То, что я сделал, непростительно. Меня тошнит от этого.

– Не только тебя.

– Я серьезно, Джилл. – Он поднял глаза. – Меня правда тошнит от этого. Тошнит каждый раз, когда думаю о том, что произошло. Я никогда раньше не делал ничего подобного. Никогда не изменял тебе. Даже не знаю, как описать, насколько сильно я сожалею об этом. Правда. Если бы только у меня была машина времени, я бы вернулся во вчерашний вечер и послал ту девчонку к черту. Убрался бы оттуда и пришел к тебе на вечеринку.

– Сделанного не воротишь, Малкольм.

Наши взгляды встретились, и он потянулся к моей руке.

– Знаю, и мне придется жить с этим всю оставшуюся жизнь. Но разве ты сама никогда не совершала глупостей? Не поддавалась импульсивным порывам? Не теряла рассудок?

Я подумала обо всех ошибках, которые сделала в свои тридцать с небольшим, пока не отошла от смерти матери. Мне хотелось исправить десятки вещей в своем прошлом. Но я была юной и просто запуталась.

И, может быть, не распуталась до сих пор. Как, вероятно, и Малкольм.

Он продолжил:

– Вчера мне исполнилось пятьдесят, и, кажется, я словил что-то вроде кризиса среднего возраста. Перебрал с выпивкой, и, наверное, захотел почувствовать себя молодым, – вот и повел себя как козел. Но чего в тот момент не понимал, так это того, что ты – единственная, кого я мечтаю видеть в своем будущем. Я не хочу быть с какой-нибудь молоденькой фотомоделью – как и с любой другой женщиной. Я хочу только тебя. Последние несколько лет были лучшими в моей жизни, и я не хочу терять то, что у нас есть. Знаю, что возражал против свадьбы, но только потому, что уже был женат однажды и это плохо закончилось. Но теперь я смотрю в свое будущее без тебя – и не хочу его. Ты для меня – все. Ты самая лучшая женщина, которую я когда-либо встречал, и то, что произошло вчера, очень ясно дало мне это понять. Я себе места не находил после твоего ухода. Я сам себе отвратителен из-за того, что причинил тебе боль. Из-за того, что я позволил этой девушке… – Он запнулся. – Понимаешь, это открыло мне глаза, и, клянусь богом, Джиллиан, этот урок мною усвоен. Я никогда больше так не поступлю. Ты должна мне поверить.

Меня стали одолевать легкие сомнения, мое сердце смягчилось, и я отвернулась от Малкольма, потому что не хотела сдаваться так быстро и просто. Я постаралась припомнить вчерашнюю обиду, и душевную боль, и уверенность, что больше никогда – никогда – не смогу ему доверять. Как я могу быть счастлива с ним в будущем, опасаясь, что его легко соблазнит кто-нибудь помоложе и посимпатичнее меня?

Он осторожно провел пальцами по тыльной стороне моей ладони. Его прикосновение, такое нежное и знакомое, всколыхнуло во мне что-то. Что-то хрупкое, едва ощутимое. Еще вчера я была безумно влюблена в этого мужчину и мечтала получить предложение руки и сердца. Та вечеринка напоминала ужасную галлюцинацию. Я до сих пор не могла поверить, что это произошло на самом деле. И тем не менее – произошло.

– Пожалуйста, Джилл, если ты сможешь простить меня… Я сильно тебя люблю. Никогда не думал, что чувство может быть таким большим. Ты – все, чего мне хочется в этой жизни, и я не переживу, если потеряю тебя. – Он поднес мою руку к своим губам, закрыл глаза и поцеловал ее. – Ты – лучшее, что когда-либо случалось со мной, и, клянусь, урок мною усвоен. Я почти рад, что все так сложилось, потому что теперь знаю себя намного лучше.

Рад?

Он сунул руку в нагрудный карман пиджака, достал оттуда синюю бархатную коробочку и опустился на одно колено. У меня все внутри перевернулось, когда я увидела кольцо с гигантским бриллиантом в платиновой оправе. Ободок был усыпан бриллиантами поменьше. Я в жизни не видела более красивого обручального кольца. Оно было совершенно бесподобным.

– Джиллиан Гиббонс, ты любовь всей моей жизни, и я хочу быть твоим мужем. С тобой я хочу завести детей и построить нашу жизнь. Я знаю, что не идеален. Я делал ошибки, но ты – причина, по которой я не совершу их снова.

Вынув кольцо из коробочки, он взглянул на меня снизу вверх:

– Можно я надену его тебе на палец? Не жду твоего немедленного ответа – понимаю, тебе нужно время подумать, особенно после того, что произошло. Но я хочу, чтобы ты знала, как сильно я тебя люблю и как искренне хочу провести с тобой остаток своей жизни.

Он надел кольцо на мой палец, а я, потеряв дар речи, во все глаза смотрела на огромный сверкающий бриллиант.

– Даже не знаю, что сказать, Малкольм. – Слова давались мне с трудом. – Оно прекрасно.

– Скажи «да», и ты сделаешь меня самым счастливым мужчиной на свете.

Я продолжала глазеть на кольцо. Часть меня хотела сказать «да» и расплакаться от радости – я мечтала об этом моменте с того самого дня, как мы встретились.

Другая моя часть была взбешена. Я не могла забыть то, что видела прошлой ночью, – любимого мужчину, который занимался сексом с другой женщиной прямо у меня на глазах. Это воспоминание затмило все отвратительным облаком, и я сдала назад.

Я выдернула свою ладонь из его руки:

– Сказать «да», Малкольм, не могу. И, кстати, момент ты выбрал неудачный.

Он безотрывно смотрел на меня, взглядом умоляя обдумать его предложение.

– Мне нужно побыть вдали от тебя, – объяснила я.

Малкольм склонил голову:

– Конечно. Я понимаю. – Он поднялся и сел на диван рядом со мной.

Прежде чем кто-либо из нас успел произнести хоть слово, в стекло снова ударил свет фар.

– Это пицца, – сказала я.

– Точно. Пицца. Прекрасно. – Малкольм встал. – Тогда я, наверное, пойду.

Я тут же встала, радуясь отсрочке. Доставщик пиццы подоспел очень вовремя.

Я проводила Малкольма до двери.

– Прошу, подумай об этом, – взмолился он, целуя меня на прощание в щеку. Дождавшись, пока он сядет в свой «ягуар» и уедет, я взяла у разносчика большую коробку пиццы, наградила его щедрыми чаевыми, закрыла дверь, заперла ее на ключ и вернулась на кухню.

Когда папа спустился вниз, я стояла на цыпочках, пытаясь достать с верхней полки буфета салфетки. Внутри меня зашевелилась тревога, которая не имела никакого отношения к Малкольму. Это было трудно объяснить, но иногда, в самые странные, неожиданные минуты, прошлое возникало передо мной словно из ниоткуда. Между мной и отцом появлялась мама. Она кричала во весь голос, чтобы обратить на себя наше внимание. В такие моменты я не могла даже взглянуть на отца.

Я схватила пару салфеток и на несколько секунд застыла, вертя их в руках и пытаясь избавиться от навязчивого образа. Я снова видела мать в ночь ее смерти… и страдание на лице отца, когда он молча наблюдал, как я сокрушаюсь над ее мертвым телом.

Заставив себя поднять взгляд, я протянула левую руку и показала ему кольцо.

– Это что? – Он взял меня за руку и вгляделся в бриллиант.

– Малкольм сделал мне предложение.

Папа скривился и присвистнул.

– Вот уж чего я точно не ожидала. Подумать только, правда?

– Наверное, мне не стоит никак это комментировать, – ответил папа. – Но боже, какое большое кольцо!

– И не говори.

Мы молча сели за стол. Я открыла коробку с пиццей, и мы взяли себе по куску. Папа начал есть. Никто из нас не проронил больше ни слова.

Когда мы с отцом находились в одной комнате, тишина порой становилась поистине оглушительной.

Лестница заскрипела, и я обрадовалась возможности что-то сказать:

– Похоже, бабушка проснулась.

Она спустилась по лестнице и появилась в дверях кухни. На ней была голубая фланелевая пижама и красный флисовый халат, который я подарила ей на Рождество.

– Так и не смогла уснуть, – объяснила она. – Мне показалось, кто-то стучал в дверь.

– Мы заказали пиццу. Есть хочешь?

– Немного.

Она села. Папа встал, чтобы достать еще одну тарелку и налить бабушке воды со льдом.

Наблюдая, как она отрезает себе кусочек пиццы, я задалась вопросом, помнит ли она вообще свой недавний рассказ о сестре-близняшке, о которой молчала все эти годы. Она казалась совершенно спокойной, будто ничего не случилось. Возможно, брал свое возраст.

Немного поев, она повернулась ко мне:

– Я знаю, что приезжал не только разносчик пиццы. Я видела машину Малкольма. Я, может, и стара – но не слепа. Вижу, что у тебя на пальце. Выкладывай.

Очевидно, она хотела отвлечь нас от предыдущего разговора. Но, в конце концов, она только что рассказала нам всю правду о своей помолвке с первым мужем, и я не могла ответить ей молчанием. К тому же ее совет был вовсе не лишним.

Я протянула руку, чтобы она получше разглядела бриллиант.

– Он извинился за вчерашнее и сказал, что не может жить без меня. Затем он пообещал, что это больше не повторится, и опустился на одно колено.

Бабушка всмотрелась в кольцо:

– Потрясающе. Настоящий?

Я усмехнулась ее вопросу:

– Смею предположить, что да. Но для таких, как он, его цена – сущий пустяк, карманные расходы.

Бабушка фыркнула.

– Не одобряешь? – спросила я. – Пожалуйста, бабушка, скажи честно, как мне быть, – я сейчас чувствую себя так, словно меня подвесили вниз головой за лодыжки. Не понимаю, где верх и где низ. Не знаю, что правильно.

Бабушка повернулась к папе:

– А как по-твоему, Эдвард? Ты все-таки ее отец. Дай ей какой-нибудь мудрый совет.

Папа вытер рот салфеткой.

– Она взрослая и должна сама принять решение. Я поддержу его, каким бы оно ни было.

В этом был весь отец – он всегда предпочитал отойти в сторону, дать мне свободу выбора, не вмешиваться. Наверное, некоторые дети были бы благодарны своим родителям за такой подход, но я столько лет нуждалась в нем как наставнике! Когда мне было около двадцати, рядом не оказалось человека, который держал бы меня в узде. Я хотела чувствовать, что отцу не безразлична моя судьба.

– Даже не начинай, – отрезала бабушка. – Она хочет знать наше мнение – и мы должны его озвучить. Я уж точно это сделаю. Вдруг через десять лет она придет ко мне и скажет: «Бабушка, почему ты меня не предупредила? Почему не сказала, что думала на самом деле?» – Она похлопала меня по руке. – Сомневаюсь, что проживу еще десять лет, но кто знает? Я просто хочу донести свою мысль.

– Спасибо, бабушка. – Я повернулась к папе. – Что ж. Скажи честно. Я переживу. И не обижусь. Что ты на самом деле думаешь о Малкольме? Мне сказать ему «да»? Или «нет»?

Он покачал головой:

– Я не знаю этого человека так же хорошо, как ты, но, возможно, он достоин второго шанса. Мы все совершаем ошибки, и иногда добрые отношения стоят того, чтобы их сохранить, несмотря ни на что. В конце концов, все может пойти хорошо. Многие браки не распадаются из-за измен.

– А многие – распадаются, – возразила бабушка. – И вообще-то, они еще не поженились. Она даже не была помолвлена с этим мужчиной до сегодняшнего вечера.

– Я все еще не помолвлена, – поправила ее я. – «Да» ему пока не сказала.

– Возможно, тебе стоит рассмотреть этот вариант, – посоветовал папа. – Возможно, когда Малкольм осознает себя женатым человеком, он станет вести себя соответствующе.

– Но они жили вместе, – не согласилась с ним бабушка. – Кое-кто считает это формой брака.

Я потянулась за еще одним куском пиццы, довольная начавшимся спором. Меня вполне устраивало просто сидеть и слушать их.

Папа повернулся к бабушке:

– Хочу заметить, мама, что ты сейчас посоветовала мне сказать что-нибудь мудрое – выразить свое мнение, – но сама высказываться не спешишь. Только на кольцо и обратила внимание.

– Я думала, это очевидно, – ответила бабушка с оттенком обиды в голосе.

– Не для меня.

Взяв нож и вилку, она снова принялась резать пиццу.

– Я думаю, ты достойна лучшего, Джиллиан. Знаю, что он богат, но деньги – это не главное.

– Дело не в деньгах, – начала оправдываться я. – Я действительно была влюблена в него. С ним весело, и он понимает меня. И я вообще нахожу его очень привлекательным. Во всех смыслах.

Бабушка погрозила мне вилкой:

– Может, тебе с ним весело, потому что он катает тебя на шикарных яхтах, водит в свою ложу на лучшие спектакли Бродвея и может сорваться на Таити в любой момент? Так каждой женщине было бы с ним «весело». А что, если он окажется на мели? Что, если вам придется жить в крошечной квартирке в Бруклине и запасаться продуктами по скидкам? Он все еще будет казаться тебе привлекательным?

– Он такой очаровательный, бабушка. Умный, ироничный. Так что да, я все равно буду считать его привлекательным.

Она покачала головой:

– Ненавижу это слово. Очаровательный. Женщинам следует держаться подальше от мужчин, которые их очаровывают. Быть очарованной – значит находиться под каким-то заклятием, а женщинам нужно быть начеку. Реальная жизнь – не сладкое сновидение. Нужно держать ухо востро.

Вскинув брови, я покосилась на папу: мне стало интересно, почему бабушка так недолюбливала очаровательных молодых людей. Уж не из-за того ли, что ее сестру увлек красавчик немец в ладной офицерской форме?

– Запомню это, – пообещала я. – Мудрая мысль. – Я подняла руку, чтобы еще раз полюбоваться кольцом. Как же восхитительно оно сверкало в свете кухонной люстры! – Должна признаться, оно и правда завораживает. Я смотрю на него и забываю все ужасы этого мира, включая то, что видела прошлой ночью. Оно мне прямо-таки застит глаза – ничего хорошего это не предвещает.

Бабушка отложила вилку:

– Вот видишь? Бриллианты – зло. Выдумка хитрых маркетологов. Заставляют мужчин отдавать месячную зарплату за кольцо, которое якобы доказывает силу их любви.

– Вообще-то хорошее кольцо стоит две зарплаты, – заметила я. – Так говорят.

– О, ради всего святого! Бред какой-то. Не так мужчины должны доказывать свою любовь. Мне никогда не было нужно от дедушки Джека дорогое кольцо. Я и без него знала, как мне повезло встретить такого человека, как он, – порядочного мужчину, готового отдать за меня жизнь. Этого мне было достаточно. Более чем достаточно.

– В ваше время мир был совсем другим, – сказала я, откидываясь на спинку стула. – Вы знали, что по-настоящему важно в этой жизни.

– Еще как знали. Мы просто хотели выжить. И все. Наши дома бомбили – мы могли потерять все, что имели, за считаные секунды, но это не имело никакого значения, пока были живы любимые люди. Ни о каком другом богатстве мы и не мечтали. Так что не позволяй купить себя здоровенным кольцом. Подумай о мужчине, а не о бриллианте. Ты считаешь его порядочным и благородным? Как думаешь, он умер бы за тебя? Поставил бы твои интересы выше собственных?

Я на мгновение задумалась. В Малкольме меня всегда восхищала его филантропия и поддержка благотворительности. Но помогал ли он другим искренне – или просто старался выставить себя в выгодном свете? Я знала, как он любит похвалу. Если бы он когда-нибудь и сделал анонимное пожертвование, то только ради налоговых льгот. По крайней мере, так мне казалось.

Но это был просто бизнес. Нельзя было винить Малкольма за это. В нашем мире бомбы не падали. Я хотела только, чтобы он любил меня и был мне верен. Хотела построить с ним совместную жизнь. Я хотела детей – чтобы доказать себе, что я способна позаботиться о тех, кого люблю. Мне не нужно было, чтобы он бросался за меня на взведенную гранату.

Но если бы мы оказались в подобной ситуации, закрыл бы он меня собой?

Папа, сложив руки на столе, уставился на коробку с пиццей.

– Последний кусочек. Кто-то на него претендует?

Я покачала головой:

– Уже наелась. От пуза.

– Я тоже, – сказала бабушка. – Бери.

Папа взял пиццу. Я выбросила пустую коробку в мусорное ведро. После этого убрала со стола тарелки и, загрузив их в посудомоечную машину, вернулась за стол.

Бабушка сидела, закинув ногу на ногу, и бросала на нас любопытные взгляды. Я подозревала, что всеми этими обсуждениями она надеялась отвлечь нас от того, о чем мы говорили раньше.

Потянувшись через стол, я сжала ее руку:

– Бабушка. Ты начала рассказывать нам важную историю – мы ведь понятия не имели, что у тебя была сестра-близнец. Ты не можешь на этом остановиться. Нам не терпится узнать, что случилось с Эйприл. Она пережила войну?

Бабушка медленно высвободила руку из моей хватки, задумчиво посмотрела в пустоту.

– Ты не хочешь говорить об этом, так? – проницательно заметил папа.

Она полоснула его быстрым взглядом:

– Если бы я хотела, то показала бы тебе эти фотографии много лет назад. – Ее слова были подобны удару хлыста по столу.

– Но почему ты их не показала? – осмелела я.

– Потому что это должно было оставаться тайной. Это касается только меня и моей сестры.

Она замолчала, но я решила не сдаваться:

– Эйприл не хотела, чтобы кто-то знал об этом ее романе? Она его стыдилась? Или она сделала что-то плохое?

Мои мысли метались во всех направлениях. Может быть, Эйприл принимала участие в тех зверствах, которые творились во время войны. А может, она просто закрывала на них глаза. Или даже предала Англию и пыталась каким-то образом помочь немецкой кампании.

Конечно, все это были пустые домыслы. Правду знала только бабушка.

– Да, она сделала кое-что плохое, – наконец ответила она.

У меня по спине пробежал холодок.

– Что именно? – хмуро уточнил папа.

Упершись ногами в пол, бабушка отодвинула свой стул назад.

– Вы от меня так просто не отстанете, да?

– Вряд ли, – виновато призналась я.

– Тогда пойдемте в другую комнату, – предложила она, обреченно вздохнув. – На диване будет удобнее.

У меня было отчетливое ощущение, что она тянет время. Хотя, вероятно, она просто знала, что рассказ будет долгим. Пока папа с бабушкой устраивались в гостиной, я решила сварить кофе.

Ожидая, пока он вскипит, я не могла оторвать глаз от сияющего кольца на моем пальце. Мне нравилось смотреть на него – я не сомневалась, что, если бы я стояла рядом с Малкольмом, когда он покупал кольцо, то выбрала бы именно это. Но я и близко не была так очарована тем, что оно символизировало, – жизнь, которую мне пришлось бы разделить с Малкольмом.

Странно. Два дня назад я думала, что больше всего на свете этого хочу. Свадьбы, романтики. Детей. Но теперь мне казалось, будто наши отношения пропитались ложью – и я пребывала в сомнениях.

Бабушка спрашивала, достоин ли он моей любви. Но откуда мне было это знать?

Возможно, в этом и заключалась проблема. Когда все хорошо, люди просто знают такие вещи. Верят друг другу без лишних пафосных слов. Именно такие чувства испытывала бабушка по отношению к своему первому мужу, Теодору?

Мне не терпелось узнать продолжение истории. Разлив кофе по трем чашкам, я взяла поднос и направилась в гостиную. Настала пора выяснить, что случилось с бабушкиной сестрой.

Глава 12

4 августа 1940 года

Вивиан ехала на велосипеде по центральной улице Лондона в западном направлении. Она звякнула колокольчиком другому велосипедисту, который, казалось, и не думал тормозить на перекрестке, как следовало по правилам. Наконец он все-таки остановился и крикнул ей:

– Прости, милая!

– Ничего! – улыбнулась Вивиан и нажала на педали.

Как странно было испытывать такую всепоглощающую эйфорию, проезжая на велосипеде мимо закрытых мешками с песком магазинов и офисов, под огромной тенью от заградительного аэростата, между зловеще скрипящими стальными тросами, удерживающими его на месте. Поводов для радости в мире оставалось все меньше. Весной Чемберлен ушел в отставку и премьер-министром стал Уинстон Черчилль. Германия вторглась в Данию, Норвегию, Бельгию, Нидерланды и Францию, и у британских экспедиционных сил не было иного выбора, кроме как отступить с континента. В июне их эвакуировали с кусочка суши у Дюнкерка. Примерно в то же время Италия вступила в войну на стороне Германии, а Франция подписала мирный договор, позволив врагу оккупировать северную часть страны, в том числе Париж и все атлантическое побережье. Нацисты заняли почти всю Европу, и Британия осталась в гордом одиночестве против скалящей зубы с той стороны Ла-Манша военной машины Гитлера.

Вспомнив брошюры, которые разослали всем британцам после эвакуации войск из Дюнкерка, Вивиан принялась усерднее крутить педали. Людей инструктировали о порядке действий в случае германского вторжения. В последнее время все только и говорили, что о немецких парашютистах, которые падают с неба и притворяются англичанами. Граждан увещевали всегда быть настороже и с подозрением относиться к незнакомцам. И ни в коем случае не помогать немцам. Брошюры учили прятать еду, карты и велосипеды – и думать прежде всего о своей стране.

Тем временем Вивиан и знакомые ей девушки сдавали на пункты приема кастрюли, сковородки и предметы домашнего обихода, стремясь внести свою лепту в производство истребителей. Немецкие бомбардировщики перелетали через Ла-Манш в угрожающих количествах, и Королевским военно-воздушным силам требовалось как можно больше самолетов, чтобы сбивать их до того, как они успеют сбросить бомбы.

Еду выдавали по карточкам, с наступлением темноты нужно было соблюдать светомаскировку. И все же Вивиан чувствовала себя счастливой, проезжая на велосипеде по Крейвен-стрит. Здесь они с Теодором жили с тех пор, как поженились в октябре прошлого года.

Она была в приподнятом настроении, потому что возвращалась домой с хорошими новостями. Врач наконец-то подтвердил ее надежды. Она была беременна – уже больше двух месяцев.

Вивиан догадывалась об этом, но Теодору ничего не говорила, потому что не хотела зря обнадеживать его. Ведь в феврале они пережили настоящий ужас, когда она потеряла ребенка, зачатого на Рождество. Какое-то время после этого она боялась пробовать еще раз, но потом наступила весна, в парках зацвели нарциссы, и они с Теодором влюбились друг в друга еще сильнее.

Нажав на педаль, она притормозила рядом с их пятиэтажным кирпичным домом, спешилась и достала из плетеной корзины у руля букет свежих цветов. Она вошла в парадную дверь и сразу же окликнула экономку:

– Здравствуйте, миссис Хансен! Я дома!

Вивиан заглянула в гостиную. Она уже собиралась подняться наверх, чтобы переодеться и встретить Теодора с работы в чем-нибудь более подходящем, но миссис Хансен вприпрыжку взбежала по лестнице из полуподвала, в котором располагалась кухня. Она слегка запыхалась:

– Миссис Гиббонс? Кстати вы вернулись. Я не знаю, что делать.

– О чем вы? Что-то произошло?

Женщина была белой как полотно – при виде ее у Вивиан по спине прокатилась волна холодящего страха. Вдруг что-то случилось с Теодором?

– Ничего страшного, – заверила ее миссис Хансен. – Напротив, все хорошо, но думаю, вы очень удивитесь.

На несколько мгновений мир погрузился в звенящую тишину. Каким-то образом, словно прочитав мысли экономки, Вивиан уже поняла, что ей сейчас сообщат.

– Эйприл приехала?

– Да. Она звонила из магазина вашего отца, пока вы были на приеме, и я дала ей ваш адрес. Надеюсь, вы не против.

– Конечно, не против! Она здесь?

– Да, приехала около двадцати минут назад. Я чуть не упала, когда открыла дверь, – у вас с ней просто одно лицо, миссис Гиббонс. Я вообще приняла ее за вас.

У Вивиан закружилась голова от облегчения, потому что уже несколько месяцев она не получала из Франции известий. Вивиан сделала все, что было в ее силах, чтобы связаться с сестрой, – так же, как и Теодор. Но Эйприл будто сквозь землю провалилась.

Теодор предполагал, что она могла погибнуть – или попасть в какую-нибудь немецкую тюрьму за свою национальность. Вивиан обдумывала эту версию, но в глубине души верила, что Эйприл жива.

Слезы счастья навернулись ей на глаза:

– Поверить не могу. Где она?

– Устала и захотела прилечь. Я отправила ее в зеленую гостевую спальню, – сказала миссис Хансен, принимая у Вивиан букет.

– Большое вам спасибо. – Взбежав на третий этаж, она постучала в дверь.

– Войдите!

Звук голоса сестры пронесся по всему ее существу подобно небесному благословению. Она повернула ручку и толкнула дверь. На кровати сидела ее сестра-близнец – вторая половина ее души, с которой она так глупо разругалась полтора года назад.

– Эйприл! Боже мой. – Ее голос задрожал. – Поверить не могу.

Отбросив одеяло в сторону, Эйприл вскочила с кровати и бросилась к Вивиан. Крепко обнявшись, они плакали, смеялись и поцелуями утирали друг другу слезы.

– Я так рада тебя видеть, – всхлипнула Эйприл.

– А я – тебя. Пожалуйста, никогда больше не бросай меня. Это было невыносимо. Я так счастлива, что ты вернулась. Но где ты пропадала? Прошлой осенью я дозвонилась до Анжелики – в Бордо. Она сказала, что ты уехала жить в Германию.

Наконец отыскав в себе силы немного успокоиться, они вытерли слезы и оторвались друг от друга.

– Так и было, – ответила Эйприл, – но разве ты не получала мои письма? Я отправила тебе весточку, как только приехала. Отправляла письма на адрес магазина.

– Нет, – покачала головой Вивиан. – Ничего не получала – и папа тоже. Я неоднократно звонила и спрашивала его, а как-то раз даже сама поехала домой, потому что была в отчаянии и не верила ему. Я обыскала квартиру, пока он был в пабе, но ничего не нашла. В любом случае сейчас это не имеет никакого значения. Ты здесь, и я так счастлива! Я боялась, что ты погибла.

– Боже правый, нет. – Эйприл присела на край кровати. – Жива. Хотя я сама в этом не уверена. Никогда еще не чувствовала себя такой несчастной. Мне кажется, будто моя жизнь закончена.

– Ты о чем? – озадаченно нахмурилась Вивиан. – Разве ты не рада вернуться домой?

– Конечно, рада, – несколько удрученно ответила Эйприл и потупилась.

Вивиан заметила, что под глазами ее пролегли темные круги, а губы выглядели неестественно бледными. Она подошла ближе.

– Я представить себе не могу, каково это было для тебя – путешествовать по вражеской территории. Ты возвращалась через Париж? Там тоже повсюду свастики?

– Да, через Париж. И да, там свастики и танки, а улицы патрулируют немецкие солдаты. Сейчас город совершенно не похож на тот, что нам показывала мама. Тогда на улицах играла музыка, а в парках распускались цветы. А теперь там мрачно, и от некоторых вещей, которые я там видела, меня до сих пор выворачивает. Это было ужасно, Вивиан. Но я не хочу об этом говорить. Хотя бы не сегодня. Пожалуйста, не расспрашивай меня.

С замиранием сердца Вивиан опустилась рядом с Эйприл:

– Тебе, наверное, было очень страшно.

– Да. Я переживала за парижан, но себя чувствовала в безопасности. Я была с Людвигом.

В душе Вивиан нарастало беспокойство:

– Людвиг… это тот мужчина, о котором говорила Анжелика? Тот немец, в которого ты влюбилась?

– Да, и представить боюсь, что ты напридумывала себе по этому поводу. Но пойми, мне было с ним очень хорошо – я не хотела его покидать. Я бы осталась в Париже – и плевать на немцев. Но он заставил меня уехать. Если бы не эта дурацкая война, мы были бы вместе.

Вивиан изо всех сил сдерживала раздражение.

– Это не дурацкая война, Эйприл. Мы не можем позволить Гитлеру делать все, что ему вздумается, и брать все, что он хочет. Потому что затем он придет за нами. Кто-то должен противостоять ему. И, будь добра, помни, что ты англичанка. Надеюсь, ты все еще предана нашей стране.

Эйприл накрыла лоб ладонью:

– О боже. Прости, пожалуйста. Я не это имела в виду. Ты же знаешь, как я люблю Англию. И я не хотела сказать, что эта война не важна. Я согласна с тобой. Гитлер – тиран, и мне невыносимо думать о жизнях, которые он заберет. Это я и имела в виду, когда назвала войну дурацкой.

Вивиан вздохнула с облегчением:

– Понимаю. Что ж, тогда да. Меня тоже возмущает то, что происходит. Как бы я хотела, чтобы всего этого не было.

Снова прикрывшись одеялом, Эйприл устроилась на подушке.

– Мне очень жаль, что все мои письма потерялись по дороге. Я не хотела, чтобы ты волновалась. Я думала, что ты все еще злишься на меня за мой отъезд и поэтому не отвечаешь. Но я не сдавалась и продолжала тебе писать.

– Ох, если бы я получила хоть одно твое письмо. Я так себя изводила черными мыслями!

Эйприл понимающе кивнула:

– Когда Британия объявила Германии войну, я сразу поняла, что мне надо домой. Но я не могла его бросить. И сейчас я чувствую себя так, будто мне сердце вырвали.

Вивиан взяла сестру за руку, почти физически ощущая ее хрупкую, раненую душу. Очевидно, Эйприл по-настоящему любила этого человека, кем бы он ни был, и Вивиан понимала ее. Она не могла представить, как смогла бы жить, если бы ей пришлось расстаться с Теодором.

Но Теодор был англичанином.

У Вивиан было так много вопросов к сестре, что она не знала, с чего начать.

Поэтому решила просто выпить с ней чаю – и позвонила в колокольчик, чтобы позвать прислугу.

Пока мы ждали миссис Хансен с подносом, Эйприл попросила:

– Что ж, расскажи мне о мужчине, за которого ты успела выйти замуж, пока меня не было. Папа сказал, что это кто-то очень важный. Член кабинета министров.

– Не совсем. Он заместитель министра снабжения – участвует в организации производства оружия.

– И бомбардировщиков?

– Нет, это сейчас на министерстве авиастроения. – Вивиан наклонилась к ней и понизила голос: – Но, скажу по секрету, иногда они наступают друг другу на пятки.

Эйприл легонько хихикнула:

– Это неизбежно, когда за дело берутся мужчины. Еще папа сказал, что твой муж – из знатной семьи, сын графа. Я ему не поверила. Думала, он меня разыгрывает. Это правда, Вивиан?

– Да, но он второй его сын, так что титула не унаследует. Графом будет его старший брат Генри.

Эйприл подалась вперед и улыбнулась:

– Как это волнующе! Расскажи мне все. Как вы познакомились? Что у него за семья? Они, наверное, очень важные. У них есть гигантское поместье за городом? Они охотятся на лис с гончими? Ты уже научилась ездить верхом на лошади?

– Нет, – усмехнулась Вивиан. – Боюсь, все не так романтично, как кажется со стороны. Семья Теодора хотела женить его на дочери герцога. А он сказал им, что выбрал меня – продавщицу сомнительного происхождения, которая поет в ночных клубах. Мягко говоря, они не обрадовались. Так что я даже не видела их ни разу.

– Ни разу? – Эйприл пренебрежительно махнула рукой. – Значит, и не нужны они тебе. Сборище высокомерных снобов. Они даже сапоги тебе лизать не достойны.

Вивиан не смогла удержаться и прыснула:

– Как же здорово, что ты вернулась. Я так по тебе скучала.

– Мне тоже тебя не хватало.

Они взялись за руки.

– А теперь расскажи мне все о своей жизни, – потребовала Вивиан. – Ты столько путешествовала. Мне не терпится узнать побольше о Людвиге. Анжелика сказала лишь, что ты ушла из кабаре и поехала с ним в Германию, но это было еще до объявления войны. Кто он? Как вы с ним познакомились?

Эйприл тоскливо вздохнула:

– Что ж… Я скажу тебе вот что. Он самый невероятный мужчина, которого я когда-либо встречала. Я с первого взгляда поняла, что нам суждено быть вместе и что я буду любить его всю оставшуюся жизнь.

Какая-то часть Вивиан хотела схватить и хорошенько встряхнуть ее. По уши влюбиться в мужчину, о котором ничего не знаешь, – в этом была вся Эйприл. Импульсивная, как сама страсть. Она не умела тщательно все обдумывать. Забывала об осторожности. Просто бесстрашно неслась по воле ветра.

– Где вы познакомились? – спросила Вивиан.

Эйприл приподняла бровь:

– А ты как думаешь? В кабаре, в Бордо. Я пела как-то вечером, а он глаз с меня не сводил. Его взгляд меня смущал – я едва могла сосредоточиться. Он был таким невероятно красивым – высокий, светловолосый, с волевым подбородком и самыми завораживающими голубыми глазами, которые я когда-либо видела. В перерыве я отдыхала у барной стойки. Он подошел ко мне и сказал, что благодаря мне уверовал в ангелов. Бедняга очень старался говорить по-французски, но получалось у него ужасно. – Она рассмеялась при этом воспоминании. – Поэтому я избавила его от страданий и ответила по-английски. Он сразу вздохнул с облегчением, потому что английский у него на приличном уровне. Мы поболтали всего пару минут – и потом мне пришлось вернуться к микрофону.

Вивиан воодушевленно подалась вперед:

– Это так странно! Мы с Теодором познакомились точно так же. Я пела в «Савое», и он поймал меня в перерыве – у бара.

– Правда? – Глаза Эйприл блеснули восторгом. – Мы с тобой всегда были отражениями друг друга, скажи? Я когда-то читала о том, как разлученные близнецы в конечном итоге прожили сверхъестественно похожие жизни. После рождения они жили вроде бы по-разному, а потом выяснилось, что оба упали с лестницы в возрасте пятнадцати лет. Разве не потрясающе?

– Да, но это могло быть простым совпадением, – заметила Вивиан.

– Или нет. – Эйприл снова откинулась на подушку.

Они улыбнулись, глядя друг на друга с сестринской нежностью.

Миссис Хансен постучала и вошла с подносом, на котором стояли чайник и миска печенья.

– Прости, нам особо нечем тебя угостить, – сказала Вивиан, едва экономка оставила их наедине. – С прошлого января все выдают по карточкам, и сахар сейчас – роскошь, если только ужинать не в ресторанах. На них общие правила не распространяются. – Она взяла чайник и разлила чай по чашкам. – Как только выпадает возможность, всегда заказываю крем-брюле.

– Maman его обожала.

– Точно.

Эйприл потянулась за своей чашкой.

– Но твой-то муж аристократ – он наверняка на жизнь не жалуется? – вежливо осведомилась она.

Вивиан покачала головой:

– Его отец ничего ему не дает – ни пенни. А Теодор – очень честный и благородный человек. Он ни за что не стал бы пользоваться своим положением. Поэтому мы стараемся скромно жить на его министерскую зарплату. Этот дом мы снимаем. Он нам не принадлежит – зато Теодор работает неподалеку, и ему нет нужды заботиться о транспорте. Министерство в пяти минутах ходьбы отсюда.

– Прелесть, – сказала Эйприл, поднося чашку к губам. – Министерство авиастроения тоже там?

– Честно говоря, я не уверена.

Эйприл поставила чашку на блюдце:

– Ну, расскажи мне о своем немецком приятеле, – попросила Вивиан. – Что произошло после вашей встречи в кабаре?

Эйприл поставила чашку на прикроватную тумбочку и поправила подушки, устраиваясь поудобнее.

– Ну, после одного случая я уже твердо поверила в то, что это судьба. Я бродила по уличному антикварному рынку на следующий день после того вечера в кабаре и нашла милейший набор шкатулок «для него и для нее». Продавец сказал, что они пересекли Атлантику и вернулись обратно на корабле французского военно-морского флота еще во время Наполеоновских войн. Когда-то они принадлежали адмиралу и его жене. Я немедленно в них влюбилась, но стоили они безумных денег. Я никак не могла себе такое позволить, поэтому спросила, за сколько он продаст одну шкатулку – но продавец отказался разделять набор. И тут появился Людвиг – будто мой сон стал явью, потому что я не переставала думать о нем с самой нашей встречи. Он улыбнулся мне – и мое сердце так заколотилось! У меня в животе такие бабочки залетали, ты не представляешь! И я уверена, что покраснела, как зрелый помидор.

– И что же случилось потом? – спросила Вивиан, слегка подавшись вперед.

– Он предложил купить мне эти шкатулки. Я не хотела принимать такой подарок, но он настоял. А когда мы вышли из палатки продавца, отдал одну шкатулку мне. Сделал то, от чего продавец отказался, – разделил набор. Когда я озвучила это, он сказал, что набор не будет разделен, если мы подружимся и будем поддерживать связь. И тогда я поняла, что мы не расстанемся никогда – нас как будто связала невидимая нить, от его сердца к моему.

Вивиан наслаждалась ее рассказом – пока Эйприл не испортила его этим утрированным романтизмом. Тем не менее история и правда была прекрасная. Все это звучало довольно мило.

– Шкатулка здесь, со мной, – сказала Эйприл, отбрасывая одеяло в сторону. – Хочешь, покажу?

– Конечно. – Вивиан молча наблюдала, как сестра выскользнула из кровати и прошлепала по дубовым половицам в гардеробную. Она вернулась с чем-то похожим на крошечный сундучок с сокровищами – точно из книги о пиратах.

Вивиан поднялась, чтобы получше рассмотреть шкатулку.

– Восхитительно! Неудивительно, что ты положила на нее глаз. – Вивиан провела пальцем по металлическим ободкам и полированной медной пластине, на которой была выгравирована дама в шляпке и платье эпохи Регентства с зонтиком в руках.

– Шкатулка Людвига такая же, – пояснила Эйприл. – Только с джентльменом в цилиндре. – Эйприл поставила шкатулку на стол перед окном. – Но это еще не все. Гляди.

Она повернула ключ и подняла крышку, обнажив подкладку из розового атласа. Внутри лежало несколько украшений и пара туго свернутых шелковых шарфов. Отодвинув шарфы в сторону, Эйприл показала Вивиан пуговицу – и надавила на нее большим пальцем.

Раздался щелчок. Снаружи открылся выдвижной ящичек.

– Разве не чудесно?

– Боже! – всплеснула руками Вивиан. – В ней есть потайное отделение.

– Да, и я хочу показать тебе то, что храню здесь. Но мне нужно знать, что я могу тебе доверять.

Вивиан посмотрела на сестру с подозрением – шла война, никто никому не доверял, а секреты могли таить в себе угрозу.

Эйприл продолжила, не дожидаясь ответа, – как будто не представляла себе мира, в котором она не могла бы довериться своей сестре. Она потянула за маленькую ленточку, приподняв фальшивое дно ящика, и достала оттуда несколько фотографий. Повернувшись к Вивиан лицом, она, словно стараясь разрядить напряженную паузу, прижала их к груди.

– Это Людвиг, но мне пришлось спрятать их, когда я въехала в страну. Боялась, что меня не впустят, если кто-нибудь их увидит.

Сердце Вивиан забилось быстрее:

– Почему?

Эйприл не ответила. Вместо этого она протянула сестре фотографии.

Когда Вивиан пролистала их, ей сделалось дурно.

– Он же в нацистской форме.

– Да. Но он не такой, как остальные. Он хороший человек, уверяю тебя.

Вивиан нахмурилась:

– Но он нацист. Откуда он? Из гестапо? А может, из СС? Ты вообще представляешь, что творят эсэсовцы? Ты слышала про Ночь разбитых витрин – про погром, который нацистские банды устроили в еврейских кварталах?

– Конечно, слышала, – раздраженно ответила Эйприл, вырвав фотографии у Вивиан из рук. – И я считаю это ужасным – как и Людвиг. Пойми, не все немцы такие. Не все они злодеи, что бы там ни твердила британская пропаганда. Людвиг не состоит ни в СС, ни в гестапо. Он служит в вермахте. Это совсем другое. Он лейтенант сухопутных войск – это очень важная работа. И на службе он на хорошем счету.

Она убрала фотографии обратно под фальшивое дно и задвинула ящичек.

– Ты, должно быть, шутишь, – заметила Вивиан. – Поверить не могу, что ты их мне показала. Ты как будто гордишься всем этим.

Эйприл не отвела глаз:

– Горжусь – потому что он герой. У него есть медали за храбрость и…

Вивиан предупреждающе вскинула руку:

– Пожалуйста, хватит. Даже слышать не хочу. Если у тебя в голове осталась хоть капля мозгов, ты сожжешь ваши фотографии и забудешь об этом человеке. И мы притворимся, что ни о чем подобном не говорили. Что ничего этого не было.

Эйприл прищурилась и нахмурилась:

– А я-то думала, ты поймешь меня, Вивиан. Какое разочарование! Я ни за что не сожгу эти фотографии. – Она обошла кровать.

– Ты куда собралась? – спросила Вивиан, наблюдая, как Эйприл выуживает туфли из-под туалетного столика и обувается.

– Не знаю. В винный магазин, наверное. К папе.

– Нет, ты туда не пойдешь.

– Почему нет? Мы живем в свободной стране.

– Это пока. Но ненадолго, если твой немецкий герой переправит танки через Ла-Манш и Гитлер въедет в Букингемский дворец.

Эйприл сгребла в кучу свои расчески и флаконы с духами и запихнула их в чемодан. Вивиан безмолвно стояла в стороне, в закипающей ярости наблюдая за ней. Но стоило Эйприл направиться к двери, как ее раздражение схлынуло – будто кто-то щелкнул пальцами перед ее лицом и тем самым вывел из транса.

Она не могла позволить сестре уйти – только не сейчас, не в день их долгожданного воссоединения. Ее сердце не выдержало бы этого.

– Пожалуйста, стой, – взмолилась Вивиан. – Ты не можешь вот так уйти.

– Почему нет?

Вивиан не знала, как добиться своего, но Эйприл должна была остаться.

– Потому что все изменилось. Папа стал вести себя еще хуже после твоего побега. И бил меня сильнее.

Эйприл остановилась и повернулась к ней:

– В каком смысле?

– В смысле… В последний раз он попытался задушить меня. Пришлось ударить его сковородкой по голове. Так что ты не можешь туда вернуться.

Эйприл поставила чемодан на пол:

– Он правда пытался тебя задушить?

– Да. Кажется, у него немного помутился рассудок, потому что не осталось ни maman, ни тебя, а я пела в клубах – это всегда выводило его из себя. Он мне и фингалы ставил, и плечо как-то вывихнул. Вернешься туда – и тебя постигнет та же участь. Возможно, не сразу, но рано или поздно…

Эйприл потрясенно смотрела на нее:

– Я понятия не имела. Вивиан… Я бы никогда не бросила тебя с ним, если бы знала, что так будет.

Сердце Вивиан дрогнуло:

– Это не твоя вина. Ты звала меня с собой – но я отказалась. Слава богу, Теодор появился в моей жизни именно тогда, когда это было нужнее всего.

Теодор был таким же героем в ее глазах, каким Людвиг был в глазах Эйприл.

– Я не хочу возвращаться в винный магазин, – призналась Эйприл. – Предпочла бы остаться здесь, с тобой, – но только если ты пообещаешь не заставлять меня сжигать эти фотографии. – Это все, что у меня осталось от него. Ты должна мне поверить: он хороший человек.

Сокрушенно покачав головой, Вивиан подошла к окну и выглянула на улицу. Мимо как раз проходил патрульный в жестяном шлеме и нарукавной повязке.

Вивиан повернулась к сестре:

– Может, так оно и есть. Я не знаю этого наверняка. Но мне кажется, ты не до конца понимаешь ситуацию. Ты хоть представляешь последствия, если кто-нибудь из правительства узнает, что ты влюблена в нацистского офицера? Который вел танки в нашем направлении? Они подумают, что ты приехала сюда шпионить, и бог знает, что ты будешь передавать ему, пока живешь в доме одного из чиновников кабинета Черчилля. Даже если ты на самом деле не шпионка, с твоей внешностью…

– Я не шпионка, – заявила Эйприл с таким видом, будто она в жизни не слышала ничего более нелепого. – Я здесь только потому, что Людвиг позаботился о моей безопасности. Сам он постоянно отсутствует – ему нужно участвовать во вторжениях. А оставлять меня без защиты он не хотел.

Вивиан усмехнулась тому, как спокойно она упомянула о вторжениях. Гитлер только что завоевал всю Западную Европу – и Британия была следующим пунктом его назначения.

Эйприл присела на край кровати:

– Ненавижу это предчувствие утраты – но просто не представляю, как буду жить без него. А вдруг случится что-нибудь плохое? Вдруг его застрелят, или подорвут, или еще что – и я никогда больше его не увижу? Проклятая война! Не понимаю, почему мужчины так любят драться.

– Не все мужчины это любят, – возразила Вивиан. – Наш бывший премьер-министр сделал все, чтобы избежать войны, но поверить обещаниям Гитлера было глупо. И напомню тебе, что твой Людвиг поклялся воевать за своего фюрера, поэтому прости, что не могу за тебя порадоваться. Я понимаю, каково это – любить, но мне трудно тебе сочувствовать, потому что твой мужчина воюет на вражеской стороне и приказывает своим солдатам убивать наших ребят. Если ты собираешься жить в Англии, то не должна рассказывать о своих отношениях с ним ни единой живой душе. Они уже сажают за решетку невинных итальянцев, которые всю свою жизнь были гражданами Англии, просто потому, что Италия объединилась с Германией. Они отправляют их на север, в концлагеря, вместе с сочувствующими нацистам – и тебя тоже к ним причислят за твою интрижку. Если узнают.

Перевернувшись на спину, Эйприл уставилась в потолок:

– Это не просто интрижка. Пожалуйста, пойми. Я люблю его, и он хочет жениться на мне.

Сердце Вивиан сжалось от ужаса.

– Когда мы прощались с ним в Париже, – продолжила Эйприл, – он обещал приехать за мной после окончания войны. Сказал, мы будем вместе, несмотря ни на что. Даже если придется отправиться в Америку.

Это было трудно принять.

– Может, ему следовало подумать об этом до того, как он вступил в армию Гитлера? – Вивиан опустилась на кресло в углу.

– У него не было выбора, – ответила Эйприл и тоже села. – Его призвали. – Повисла долгая пауза. – Ты расскажешь Теодору?

Вивиан, застонав, откинула голову назад:

– Не знаю. Я не хотела бы что-то от него скрывать. Мы никогда не лгали друг другу. Но я не могу сказать, как он поступит. Все-таки он работает в министерстве.

– Думаешь, он донесет на меня?

– Если честно, я не знаю.

Эйприл посмотрела на Вивиан:

– Тогда не говори ему. Пожалуйста. Давай сделаем так, как ты сказала. Притворимся, будто этого разговора не было. Не заставляй меня сжигать эти фотографии – в потайном ящике их никто не найдет. Я больше ни слова не скажу о Людвиге. Никогда. Никому.

Вивиан накрыла лоб ладонью:

– Но если ты вдруг нечаянно проговоришься и Теодор узнает, что я скрывала это от него…

– Не узнает, – настаивала Эйприл. – Клянусь, я заберу эту тайну с собой в могилу. Сюда-то я добралась. Прошла десятки немецких контрольно-пропускных пунктов – в одиночку, без Людвига. Я рассказала тебе о нем только потому, что ты моя сестра и мы всегда все говорим друг другу, и я знаю, что ты никогда меня не предашь. Верю, ты чувствуешь то же самое по отношению ко мне. Надеюсь, ты знаешь, что можешь полностью мне доверять.

Вивиан выдержала ее взгляд:

– Это будет нелегко. Теодор знает, что ты сбежала в Германию с мужчиной, которого встретила в Бордо. Анжелика рассказала мне об этом, помнишь?

– Я могу сказать, будто мы быстро разошлись, – ответила она почти в отчаянии, – и будто я осталась в Германии только потому, что была популярна в местном клубе – это чистая правда. Я пела в одном из самых модных клубов Берлина – была там примадонной. Меня туда Людвиг устроил. – Она горделиво улыбнулась. – У него столько связей!

Вивиан усмехнулась:

– Вот видишь? Такая мелочь – и ты снова думаешь о нем.

– Лишь потому, что я разговариваю с тобой – с единственным человеком в мире, с которым я могу быть собой.

Вивиан задыхалась под лавиной сомнений и страхов:

– Ты же знаешь – тайное всегда становится явным.

– Не всегда, – заспорила Эйприл. – Люди говорят так лишь потому, что знают о случаях, когда правда всплывала. Но сколько секретов так и не увидели свет? О которых не знает никто? Ну и нам не придется хранить эту тайну до смерти. Только до конца войны. В Берлине говорят, что к Рождеству она закончится.

Вивиан покачала головой:

– Ты правда в это веришь?

– Не знаю. – Эйприл отвела взгляд. – В Берлине люди настроены оптимистично – и это, если честно, пугает. Такое ощущение, будто там все только и делают, что аплодируют и размахивают флажками, провожая новенькие блестящие танки. Мне, конечно, было тяжело видеть, как эти танки и солдаты сеют хаос в Париже, в стране, где родилась и выросла наша мама. – Она запнулась.

– И как Людвиг отнесся к тому, что происходит во Франции? – осторожно поинтересовалась Вивиан. Ей хотелось побольше узнать о мужчине, который сумел украсть сердце Эйприл.

Она тяжело вздохнула:

– Он предан своему долгу, и меня это восхищает. Поэтому он и дослужился до старшего лейтенанта. Он отличный командир – умный, знает, как лучше разместить людей и технику по полям, рекам и мостам. Но это не значит, что он согласен со всеми постулатами нацистов. Он просто верен своему долгу – служит в сухопутных войсках. Это вызывает у него противоречивые чувства, но он просто не может подвергать сомнению решения генералов. Он должен выполнять приказы. Когда я говорю, что он хороший человек, – я имею в виду это. Он правда хороший, Вивиан. Поверь мне. Я его знаю. Мне известно, что у него на сердце. Он не такой, как все эти ужасные эсэсовские головорезы, которые убивают людей и разрушают их дома. Он хочет, чтобы эта война поскорее закончилась. Он хочет мира – как и все мы.

Вивиан откинулась на спинку кресла и сложила руки на коленях. Неужели можно было закрывать глаза на темные стороны нацистского режима, выполнять приказы Гитлера – и при этом быть хорошим человеком? Ей оставалось только молиться, чтобы Эйприл оказалась права насчет Людвига, и цепляться за надежду, что в немецкой армии есть достойные люди, которые осознаю́т безумие и жестокость Гитлера. Возможно, ситуация изменилась бы, если бы таких людей было побольше. Если бы они разочаровались в его планах и подняли восстание.

Но пока об этом можно было только мечтать. Гитлер уже захватил Европу, и скоро он обратит свой взор на Великобританию. Это был лишь вопрос времени.

Глава 13

Вивиан не могла оставаться в доме. Она оставила Эйприл в комнате, чтобы та передохнула с дороги, и ушла. А миссис Хансен сказала, будто так рада возвращению сестры, что просто не может усидеть на месте. Короткая прогулка перед ужином будет как нельзя кстати – вот она и решила пройтись до Трафальгарской площади.

Разумеется, это не было правдой. Из дома ее выгнало не счастье. Она не находила себе места из-за хаоса в душе – мутной, путаной смеси гнева, страха и благодарности.

Конечно, она была рада, что Эйприл снова дома – живая и невредимая. Возвращение сестры затмевало многое – но не все. Потому что теперь Вивиан стояла перед трудным выбором.

Следовало ли ей рассказать Теодору правду о мужчине, которого Эйприл любила и за которого хотела выйти замуж? Или правильнее было сохранить тайну сестры по крайней мере до конца войны? Все-таки за это время могло случиться все, что угодно.

Когда Вивиан прошла несколько кварталов, ей в голову пришла мысль: а вдруг роман Эйприл еще принесет свои плоды? Что, если немцы завоюют Британию? Возможно, тогда подобные знакомства им пригодятся…

Вивиан остановилась как вкопанная. Боже милостивый! Как она могла о таком думать? Если немцы вторгнутся в страну, ни она, ни Теодор не станут с ними сотрудничать. Они продолжат сражаться – так или иначе.

Однако за Эйприл она поручиться не могла – и эта мысль довольно сильно ее тревожила.

Вивиан быстро зашагала по направлению к колонне Нельсона, жалея, что этот день не сложился как-то иначе. Она так хотела поделиться с Теодором замечательными новостями – она ждала ребенка, а ее сестра наконец-то вернулась домой. Вивиан была вне себя от радости и по тому и по другому поводу. Вот только ее восторг запятнали откровения, хранившиеся на дне старинной шкатулки.

В тот вечер Теодор вернулся с работы в половине девятого. К этому времени Эйприл уже крепко спала, опустошенная и измотанная непростым путешествием по оккупированным немцами территориям и возвращением в Англию.

Вивиан с нетерпением ждала мужа и отвлекала себя, зашивая чулки и слушая радио. Как только в замке повернулся ключ, она отбросила иголку с нитками, вскочила с кресла и бросилась в прихожую.

– Я так рада тебя видеть. – Приподнявшись на цыпочки, она обвила руки вокруг его шеи.

– Какой радушный прием, – рассмеялся он. Поставив свой дипломат на пол, он обнял ее, легко оторвал от пола и страстно поцеловал. – Ты – луч света в этом темном мире. Я сейчас чуть не заблудился у соседнего паба – едва нашел дорогу.

– Ты что, не взял фонарик?

– Наверное, забыл его дома.

– Ну, по крайней мере идти тебе недалеко. – Она провела его в гостиную. – Ты голоден? Миссис Хансен все еще возится на кухне – на ужин будет тушеная говядина. С репой и перловкой. И пирог на десерт.

– Тушеная говядина и пирог? Да у нас сегодня пир!

– Погоди радоваться. Трудно делать рагу на одной воде. Оно больше напоминает жиденький суп. А вот пирог будет кстати – есть повод.

В этот момент в дверях появилась миссис Хансен:

– Мистер Гиббонс, добро пожаловать. – Она взяла у него пальто и шляпу. – Принести вам что-нибудь поесть?

– Я уже наслышан про тушеную говядину и пирог, – ответил он.

– Да-да. На куриных яйцах. Миссис Гиббонс сказала, что сегодня – особый день.

Теодор перевел взгляд на Вивиан:

– Правда?

Она улыбнулась и кивнула. Он знает, что́ я собираюсь рассказать ему о своих сегодняшних делах.

– Присядь. – Вивиан взяла его за руку и подвела к дивану. – На самом деле у меня для тебя две новости – и обе хорошие.

– Две новости? Хорошие? Это просто музыка для моих ушей после трудового дня.

– Почему? Что случилось?

Он раздраженно покачал головой:

– Сегодня люфтваффе[11] сбросили над южной Англией свои агитки. Ты наверняка еще услышишь про них в вечернем выпуске новостей, но давай не будем об этом. Что ты хотела мне сказать?

Вивиан попыталась отогнать от себя неприятные мысли о проникновении немецкой пропаганды на британскую землю и сосредоточилась на выборе той хорошей новости, которую она озвучит первой. Она не знала, с какой из них начать, пока слова сами не сорвались с ее губ:

– Я была у врача сегодня – и он подтвердил мои предположения. Мои надежды.

– По поводу? – Теодор склонил голову набок.

– У нас будет ребенок.

Выражение его лица потеплело, и он потянулся к ее рукам.

– Ты уверена?

– Да. Меня тошнило четыре утра подряд, и задержка уже больше трех недель.

Он закрыл глаза:

– Вивиан, дорогая. Это замечательно. – Он притянул ее к себе и сжал в объятиях.

Она прижалась щекой к его плечу, слегка обескураженная его реакцией. Когда она сказала ему о беременности в прошлый раз – много месяцев назад, – он громко рассмеялся и закружил ее по комнате. К сожалению, тогда несколько недель спустя произошел болезненный выкидыш. Долгое время Вивиан не хотела пробовать снова и настаивала на предохранении – но потом это просто случилось. Как будто Провидение знало, что она готова, хотя сама Вивиан еще не успела это понять.

Теодор отстранился и уставился на их руки.

– Ты не рад? – спросила она. – В прошлый раз ты казался более взволнованным.

Он поднял на нее глаза.

– Конечно, рад. Просто… день выдался непростой.

– Ты устал.

– Да.

Но дело было не только в усталости. Она не сомневалась в этом – потому что мужа знала лучше, чем саму себя.

– Ты переживаешь из-за того, что я забеременела во время войны, – догадалась она. – Но мы воевали и на прошлое Рождество.

Он на мгновение задумался:

– Да, это правда, но с тех пор ситуация ухудшилась. Немцы захватили Францию, и теперь от нас их отделяет только Ла-Манш. Притом амбициям Гитлера конца и края не видно. Я переживаю – вот и все. Мне кажется, сейчас не лучшее время для появления ребенка на свет. Каким будет мир через год?

Вивиан вздохнула, признавая свое поражение:

– Я не знаю, но раз мы вместе, то сделаем все возможное и постараемся выжить. Я не боюсь. Люблю тебя и хочу, чтобы у нас была семья. Я не позволю Гитлеру забрать у нас это счастье. Он не должен мешать нам жить. Не дам ему такой власти.

Теодор прижался лбом к ее лбу. Они сидели в тишине, пока не услышали, как миссис Хансен поднимается по лестнице.

– Твой ужин готов, – прошептала Вивиан.

Они перешли в столовую. Миссис Хансен уже расставляла тарелки и разливала по бокалам вино. Вивиан села напротив Теодора. Забрав поднос, миссис Хансен снова оставила их наедине.

Теодор взглянул на часы, стоявшие на каминной полке.

– Новости вот-вот начнутся.

– Да, – кивнула Вивиан, – но, пока у нас есть пара минут, я хочу тебе еще кое-что рассказать.

Расстелив на коленях салфетку, он зачерпнул ложкой бульон.

– Ах да, прости. Ты же обещала мне две хорошие новости. Что ж, мадам, стреляйте по готовности.

– Ладно. Стреляю. У нас наверху кое-кто спит.

– У нас гости? Кто же?

Вивиан мгновение изучающее смотрела на него:

– Ты не поверишь. Угадай!

Он усмехнулся:

– Заставляешь меня угадывать? После такого тяжелого дня?

– Ну ладно, – покорно улыбнулась она. – Это Эйприл. Она приехала сегодня вечером.

Проглотив внушительный кусок тушеного мяса, Теодор поднял глаза:

– Что-что? Твоя сестра здесь? – Он отложил ложку. – Это же замечательно!

– Да, замечательно. Я подумывала тебе позвонить и рассказать об этом, но она устала, и ей нужно было поспать, – объяснила Вивиан. – А еще я хотела сообщить тебе все хорошие новости лично.

В этом она лукавила. Она не позвонила ему, потому что ей требовалось время. Надо было оправиться от шока после разговора с Эйприл и решить, что делать с ее секретом.

Она все еще пребывала в раздумьях. И решила просто плыть по течению и довериться собственной интуиции.

– Где она была все это время? – спросил Теодор. – С ней все в порядке?

– Да, в порядке, – ответила Вивиан. – Она сказала, что писала мне из Берлина, но почему-то письма не дошли. Ничего удивительного, ведь мы находимся в состоянии войны. Она пела в местном клубе и была совершенно счастлива – прятала голову в песок, словно страус, конечно. Только когда Германия вторглась во Францию, решила, что там небезопасно. И наконец соизволила вернуться домой.

Он усмехнулся и, взяв ложку, снова принялся за рагу.

– Ей повезло, что она выбралась оттуда целой и невредимой. В наши дни нацисты не слишком привечают иностранцев – особенно тех, кто состоит в родстве с британскими министрами. Это просто чудо, что ее не схватили как шпионку, чтобы допросить и бросить в тюрьму. И мы бы даже ничего не узнали.

От одной мысли об этом у Вивиан все внутри перевернулось:

– Да. Слава богу, до этого не дошло.

– С нетерпением жду возможности обсудить с ней все это, – сказал Теодор, не отрываясь от еды. – Возможно, она поделится с нами какой-нибудь полезной информацией – вдруг что-то видела в Берлине или по пути домой. Что угодно. Никогда не знаешь, какая мелочь окажется важной для подготовки к грядущему.

Сердце Вивиан учащенно забилось – она никогда не умела врать. Отец всегда догадывался, когда она пыталась скрыть от него свои выступления. Говорил, что у нее правда на лбу написана. А потом избивал за попытку солгать.

Конечно, Теодор ни за что не поднял бы на нее руку, но он был ее любимым мужем, они доверяли друг другу. Она сомневалась, что сможет жить, если между ними будет стоять такая ложь. Если он когда-нибудь обо всем узнает – а он точно узнает, потому что она совершенно не умела хранить секреты, – это наверняка разрушит их счастье.

Она не могла так рисковать. Она обязана была сказать ему правду.

– Есть еще кое-что, в чем я должна тебе признаться, – словно со стороны услышала она собственный голос. – Но мне от этого не по себе. Если честно, Теодор, я не представляю, как ты отреагируешь. И я очень боюсь того, о чем ты подумаешь и что можешь сделать.

Он хмуро отложил ложку в сторону:

– Ты не должна меня бояться, дорогая. Скажи мне, что случилось. Ну же.

Сжав кулаки, она попыталась взять себя в руки. Ее одолевали сомнения. Что, если она поступает неправильно? Что, если Теодор сообщит о связи Эйприл с нацистом кому-то из правительства? Что, если они сочтут ее шпионкой и арестуют?

Ее ладони вспотели. Что было хуже? Эйприл могли отправить в концлагерь как сочувствующую нацистам. Или даже казнить – если вдруг она и правда что-то замышляла. Вивиан не могла этого исключать – ее сестра была без ума от своего немецкого офицера и, скорее всего, сделала бы для него все, что угодно. И что же лучше: горькая, опасная правда или ложь во спасение? Ведь судьей предстояло стать ее любимому мужу.

Вивиан решила прислушаться к интуиции. И внезапно все встало на свои места. Она не могла предать сестру – даже если на карту была поставлена ее собственная жизнь.

Она потупилась:

– Я разбила фотографию твоих родителей. Ту, что стояла на твоем комоде. Прости, пожалуйста. Я нечаянно.

Теодор одарил ее полным сочувствия взглядом:

– Ты из-за этого так переживала? Такое бывает, дорогая. Конец света не наступил.

Она закрыла лицо руками, уверенная, что он видит ее насквозь.

– Я чувствовала себя ужасно из-за этого. Я кружилась по комнате, танцевала, прыгала и… вот.

– Радовалась ребенку?

Она кивнула и, услышав, как он тихо рассмеялся, наконец опустила руки на колени:

– Ты не сердишься?

– Конечно нет. Я куплю новую рамку. Или засуну фотографию в ящик стола. Я вообще не знаю, почему поставил ее. Мы с отцом…

Он предпочел не развивать эту тему, но Вивиан и так все поняла.

Она встала и прошла в соседнюю комнату, чтобы сделать радио погромче – вот-вот должны были начаться девятичасовые новости. Затем, извинившись, она поднялась наверх, взяла фотографию Теодора и вдавливала ее в стену до тех пор, пока стекло не разлетелось вдребезги.

Похоже, она была куда лучшей лгуньей, чем думала.

Позже вечером, оставив Теодора переодеваться ко сну, Вивиан поднялась по лестнице и тихонько постучалась к Эйприл, но сестра не ответила, поэтому Вивиан толкнула дверь и на цыпочках вошла в комнату.

Эйприл крепко спала. Лунный свет струился через окно, потому что никому не пришло в голову задернуть плотные шторы. В этом и не было особой необходимости: город погрузился во тьму светомаскировки, а Эйприл спала как младенец.

Вивиан подошла к кровати, присела на ее краешек и потрясла сестру за плечо:

– Эйприл, проснись.

Эйприл неохотно перевернулась и сонно уставилась на Вивиан:

– Что случилось?

– Ты не показывала мне те фотографии, – с нажимом зашептала Вивиан. – Поняла?

– Чего?

Наклонившись к ней ближе, Вивиан зашептала с еще большим жаром:

– Ты никогда не рассказывала мне о Людвиге. Я ничего о нем не слышала. Ты скрывала от меня. И если кто-нибудь когда-нибудь о нем проведает, я буду отрицать, что хоть что-то знала, – и ты тоже должна это отрицать. Иначе Теодор никогда меня не простит. Я сохраню твой секрет, только если ты пообещаешь мне это. Теодор не должен узнать, что я была в курсе – и не рассказала ему об этом.

– Хорошо, – кивнула Эйприл. – Обещаю.

– И проследи, чтобы никто в нее не залез. – Вивиан указала на шкатулку.

– Обязательно.

– Хорошо. – Она соскользнула с кровати. – Завтра ты познакомишься с Теодором. Если он спросит тебя о мужчине, с которым ты уехала в Германию, просто скажи ему, что это была короткая интрижка. Можешь даже сказать, что он был нацистом, если хочешь, – и что именно поэтому несколько месяцев назад ты от него ушла. Чем ближе твоя ложь будет к правде, тем лучше.

Эйприл снова кивнула.

– А теперь спи. – Вивиан подошла к окну. – И кстати, по вечерам у нас светомаскировка – для защиты от немецких бомбардировщиков. Ни одно окно не должно светиться – так что держи шторы закрытыми после заката.

– Хорошо.

Полюбовавшись несколько секунд великолепной луной в ясном ночном небе, Вивиан задернула шторы и направилась к двери.

И тут она кое о чем вспомнила – и остановилась:

– Да, кстати.

Эйприл села в постели.

– Я беременна, – сообщила ей Вивиан. – Я узнала об этом сегодня днем и только что рассказала Теодору. Мы оба очень счастливы, и я не хочу, чтобы что-то омрачило нашу радость. Понимаешь?

– Понимаю. – Эйприл улыбнулась. – И прими мои поздравления, Вивиан. Ребенок… как это чудесно!

– Тише! – Вивиан приложила палец к губам.

Эйприл прикрыла рот рукой и подавила смешок:

– Прости. Я буду вести себя тихо. Но это такая замечательная новость! Я теперь дома и стану во всем тебе помогать. Не могу дождаться, когда стану тетушкой!

Вивиан вдруг обнаружила, что тоже улыбается:

– Отличная новость, правда? Я так взволнована. Мне не терпится все с тобой обсудить, но давай отложим это до завтра. – Она послала сестре воздушный поцелуй. – Увидимся утром.

Она повернулась, чтобы уйти.

– Вивиан… подожди.

Она остановилась у самой двери:

– Да?

– Спасибо, – прошептала Эйприл.

– Не за что.

Вивиан бегом спустилась по лестнице и вернулась в их с Теодором спальню, которая располагалась этажом ниже.

Он ждал ее.

– Как она?

– В порядке, – ответила Вивиан, скользнув в постель рядом с ним, и потянулась, чтобы выключить лампу. – Она крепко спала. Бедняжка, совсем вымоталась.

Придвинувшись к нему ближе, она свернулась в его теплых объятиях, но так и не смогла освободиться от покалывающего чувства вины: она продолжала врать своему мужу и, вероятно, в ближайшие месяцы будет делать это снова и снова. Каждая ложь пронзала ее сердце – и эти раны болели, не давая ей уснуть.

Глава 14

Следующим утром, прежде чем спуститься вниз к завтраку, Вивиан спросила у Эйприл:

– Ты готова? Он, вероятно, будет задавать тебе вопросы о жизни в Берлине. Знаешь, что ответить?

Эйприл, сидя за туалетным столиком, расчесывала шелковистые светлые волосы.

– Не волнуйся. Все будет хорошо. Я точно знаю, что сказать. Побеспокойся лучше о себе.

Вивиан нахмурилась:

– Ты о чем?

Эйприл повернулась к ней:

– У тебя щеки пунцовые и паника в глазах. Тебе надо просто расслабиться.

Расслабиться? В этом была вся Эйприл – она непринужденно пожимала плечами перед лицом опасности, а Вивиан от ее слов только сильнее встревожилась. Она завидовала сестре – и той легкости, с которой та шла по жизни.

– Тебе не кажется, что ты относишься к этому недостаточно серьезно?

– А может, просто ты относишься к этому слишком серьезно? – возразила Эйприл. – Помни, тонут обычно те, кто паникует.

– Но здесь не водная гладь! Это реальная жизнь.

Эйприл снова повернулась к зеркалу:

– Иди вниз. И постарайся вести себя естественно. Я скоро спущусь.

Вивиан вышла и направилась в столовую для завтраков. Она села напротив мужа, но не осилила даже кусочка тоста. Ее подмывало сознаться ему во всем. Но она представила себе Эйприл в женской тюрьме Холлоуэй – и прикусила язык.

– Что-то не так? – спросил Теодор, опуская газету на стол. – Ты такая бледная.

– Я в порядке, – пискнула она дрожащим голосом, не смея поднять взгляда от своего тоста с джемом.

– Ой, не врала бы. – В дверном проеме появилась Эйприл. – Ничего она не в порядке. Это называется токсикоз, и, боюсь, от него никуда не деться.

Эйприл уверенно вошла в комнату. На ней было красивое цветастое платье. Со звоном уронив нож и вилку на тарелку, Теодор встал.

– Боже милостивый. – Его взгляд метался от Эйприл к Вивиан и обратно. – Я знал, что вы близнецы и похожи друг на друга, но не до такой же степени. Вы же совершенно одинаковые. Невероятно.

Вивиан тоже встала:

– Позволь представить тебе мою сестру. Это Эйприл. Эйприл, познакомься с моим мужем Теодором.

Он обошел стол и взял ее за руку:

– Приятно наконец с тобой познакомиться. Мы очень рады, что ты вернулась.

– Как и я, – ответила она.

– Угощайся завтраком. – Теодор кивнул на сервировочный столик и опять сел. – Вивиан уже рассказала мне, что ты покинула Париж всего несколько дней назад.

Эйприл положила себе ломтик ветчины и тост.

– Да, и прошу прощения за то, что так и не вышла вчера из своей комнаты – я устала как собака. Проспала все это время как убитая.

– Пожалуйста, не стоит извиняться.

Эйприл села, и тут же вошла миссис Хансен с кофейником.

Вивиан тут же поспешила заполнить повисшую паузу:

– Первым делом тебе надо получить продовольственную карточку – и тогда на следующей неделе у нас хоть яиц будет побольше. – Она улыбнулась в надежде, что ее слова прозвучали остроумно и непринужденно.

Эйприл отхлебнула кофе:

– С большим удовольствием внесу свой вклад в кухонную казну.

Теодор принялся расспрашивать Эйприл о ее путешествии из Берлина в Лондон. Она рассказала ему о гнетущем присутствии оккупантов в Париже и о том, как тревожно ей было видеть немецких солдат, марширующих по улицам.

– Меня охватил ужас, – заверила его она. – Боялась выходить из своего номера. И мне не описать то щемящее чувство, которое я испытывала, проходя через немецкий контрольно-пропускной пункт. Конечно, у меня были документы, удостоверяющие личность, но СС относилось ко всем с таким подозрением! Несколько раз я видела, как они уводили людей под дулом пистолета – бог знает куда. Меня просто тошнило от страха. Мне следовало давным-давно вернуться домой – но я была такой наивной дурочкой. Думала, что скоро все это закончится и мир будет восстановлен. Но Гитлер продолжал наступать, вторгся в Бельгию, Голландию, а затем и во Францию. Я научилась держать голову опущенной, а рот – закрытым. И, боже, как же мне повезло родиться блондинкой с голубыми глазами. Они не выспрашивали меня, иногда даже документов не требовали. И, конечно, они понятия не имели, что я англичанка.

Теодор подался вперед, внимательно рассматривая ее:

– Должно быть, ты очень удачно разыграла свои карты.

– Пожалуй. Но теперь, когда я дома, не хочу об этом думать. Мечтаю забыть все, что видела. – Эйприл уронила нож и едва не заплакала. Она отвернулась. – Прошу прощения.

Вивиан поднялась со стула и заключила сестру в объятия.

– Ну-ну, хватит, – мурлыкала она, гладя Эйприл по голове. – Ты дома. Здесь тебе ничто не угрожает.

Эйприл потребовалось мгновение, чтобы взять себя в руки. Теодор с Вивиан переглянулись. Она сочувственно покачала головой, хотя и не была до конца уверена, что сестра не притворяется.

Повисла неловкая пауза. Эйприл принялась сморкаться, и Вивиан села на свое место.

Теодор взглянул на часы:

– К сожалению, мне пора. У меня встреча с лордом Бивербруком в девять.

Они встали. Вивиан проводила его до двери и поцеловала на прощание. Мгновение спустя она вернулась к столу. Эйприл уже делала себе второй тост.

Желудок Вивиан скрутило от тошноты:

– Я неважно себя чувствую. – Некоторое время она стояла, положив руку на живот, ожидая, что тошнота вот-вот пройдет. Ее надежды не оправдались. Быстро развернувшись, она взбежала по лестнице, заскочила в уборную, где мгновенно рассталась со своим завтраком.

Ей потребовалась секунда, чтобы прийти в себя и отдышаться. Затем она дернула цепочку на сливном бачке и открыла дверцу.

– Бедняжка моя, – посетовала Эйприл, поднимаясь по лестнице. – Пойдем уложим тебя в постель. Выглядишь ужасно. Чем еще тебе помочь?

Вивиан обессиленно прошаркала в свою спальню и рухнула на кровать.

– Можешь принести мне воды и мой тост – он остался на столе. Нужно хоть чем-нибудь наполнить желудок.

Эйприл уложила сестру в постель и спустилась вниз за тарелкой. Когда она вернулась, тошнота отступила, Вивиан уже чувствовала себя лучше и готова была перекусить.

Эйприл присела на край кровати:

– И так каждое утро?

– Каждое утро на этой неделе. Похоже, мне предстоят тяжелые несколько месяцев.

– Ребенок того стоит.

Вивиан проглотила кусочек тоста.

– Я рада, что ты здесь. Сильно по тебе скучала. Такое ощущение, что все мои молитвы наконец были услышаны. Ты, Теодор, ребенок…

Эйприл потрепала Вивиан по коленке:

– Я тоже по тебе скучала. Жаль, что ты не получала моих писем. Я каждый раз так ждала ответа. Мне было бы не так паршиво, если бы знала, что ты меня не ненавидишь.

– Я никогда не смогла бы тебя возненавидеть. Несмотря ни на что.

Эйприл смотрела на нее со смесью нежности и печали во взгляде – вероятно, она просто тосковала о том, кого оставила в Париже.

– Скажи мне кое-что, – попросила Вивиан. – Только, пожалуйста, говори правду. Ты искренне расплакалась из-за того, что видела во Франции по пути домой?

Эйприл нахмурилась:

– Конечно же, искренне. Ни за что не стала бы врать об этом. Я чувствовала себя в безопасности, только пока Людвиг был рядом.

Эйприл отвернулась, и Вивиан стало стыдно за то, что она так в ней сомневалась. Слишком много ей довелось увидеть и пережить в последние дни. Сердце Вивиан содрогнулось от жалости:

– Тебе не нужно оправдываться. Я верю, что ты рада вернуться в Англию. И верю, что твой немецкий приятель не такой уж плохой. На войне случаются ужасные вещи независимо от того, на чьей ты стороне, и мужчине не всегда просто оставаться верным своему долгу. Я лишь надеюсь, что он действительно такой благородный, каким ты его считаешь. А значит, делает что-то хорошее. Мне не остается ничего, кроме как довериться тебе.

Эйприл с облегчением улыбнулась:

– Спасибо. Ты не представляешь, как это для меня важно. Я тебя не подведу. Обещаю. Уверена, когда этот конфликт закончится, Людвиг встанет на правильную сторону. Я вас познакомлю – и ты сразу поймешь, за что я его полюбила. Вот увидишь, я уже не та глупая, безрассудная девчонка, какой была недавно. И теперь мне стыдно за себя – за то, что сбежала в Бордо и оставила на тебя отца и винный магазин. Это было эгоистично с моей стороны – но я повзрослела с тех пор. Я оглядываюсь назад, на прошлых нас, и все, чего мне хочется, – быть похожей на тебя. Чтобы ты мной гордилась. Ведь ты всегда была такой ответственной. – Она покачала головой. – Обещаю: я больше никогда тебя не брошу. Я хочу быть здесь, с тобой и с твоим ребеночком.

Вивиан заплакала:

– Я так сильно по тебе скучала. – Они, в слезах, обнялись. – Мы всю жизнь друг за другом присматривали. Мне невыносимо думать о том, через что тебе довелось пройти в Германии и Франции. – Вивиан утерла слезы, стараясь взять себя в руки. – Но давай пока займемся текущими делами. Тебя нужно зарегистрировать – чтобы ты получила продовольственную карточку и противогаз. Но сначала я покажу тебе наше бомбоубежище – оно за домом, в саду. Ты должна знать, куда идти, когда нагрянут люфтваффе. Если услышишь вой сирены, беги туда так быстро, как только сможешь, и сиди там, пока не прозвучит сигнал отбоя.

Эйприл встала и помогла подняться Вивиан:

– Противогазы и бомбоубежища? Какой восхитительный утренний досуг. – Вивиан при этих ее словах рассмеялась. – А как тебе такое… я бы с удовольствием послушала историю вашей с Теодором любви. Кстати, он очень красив. Молодчина. Я всегда знала, что ты своего не упустишь – когда встретишь подходящего мужчину.

Идя вслед за сестрой по лестнице, Вивиан почувствовала, что тревога потихоньку отступает. Это было знакомое чувство – такое облегчение приходило всякий раз, когда Эйприл начинала спускаться с верхушки дерева.

Но уже в следующее мгновение Вивиан вспомнила о Теодоре и о том, что она скрывала от него, – и тревога вернулась. Ей казалось, что теперь на дереве сидела она.

И не могла заставить себя посмотреть вниз.

Глава 15

12 августа 1940 года

Несмотря на тайну, о которой не должен был узнать ее муж, возвращение Эйприл придало Вивиан сил. Они, как по расписанию, ходили в Женскую волонтерскую службу и снабжали чаем и печеньем фабричных работниц, которые в военное время трудились сверхурочно. И, конечно, неустанно болтали о ребенке Вивиан и придумывали, как обставить детскую комнату. Это превосходно отвлекало от войны.

Стояло прекрасное солнечное утро, и Вивиан предложила прокатиться на велосипедах по Гайд-парку. Времени у них было – до полудня. После обеда они собирались на волонтерскую службу.

– Как твоя утренняя тошнота? – поинтересовалась Эйприл, перегибаясь через руль. Она ехала рядом с Вивиан с идеальной скоростью для такого влажного августовского утра.

– Терпимо, – ответила Вивиан, обливаясь потом. – Обычно к полудню она проходит.

– Кажется, именно поэтому ее не называют полуденной тошнотой.

Вивиан рассмеялась и нажала на педали:

– Не отставай!

– Ах ты хитрюга!

Вивиан получила впечатляющую фору, но вскоре Эйприл оказалась у нее на хвосте. Они ехали рядом, пока не запыхались.

– Давай отдохнем, – предложила Эйприл, сворачивая с главной дороги и притормаживая. Она спрыгнула с велосипеда и поставила его в тени большого разлапистого дуба.

Вивиан, следуя ее примеру, повалилась в прохладную траву. Они лежали на спинах, скрестив ноги и сложив руки на животах.

– Мы, наверное, выглядим, как пара трупов в гробах, – усмехнулась Вивиан, повернувшись к Эйприл.

– Тем веселее, – ответила она, глядя в небо.

И Вивиан неожиданно поразило… насколько они все-таки были похожи друг на друга. Она всю жизнь провела бок о бок со своей сестрой – и принимала это как должное. Но после долгой разлуки смогла взглянуть на их схожесть по-новому.

– Как же удивительно мы все-таки похожи, – не удержалась Вивиан.

– Это правда. Я после своего возвращения цепенею всякий раз, когда на тебя смотрю.

– Серьезно? – вскинула брови Вивиан.

– Да. – Эйприл повернулась к ней, подложив под щеку ладони. – Я теперь замечаю каждую мелочь. Что у тебя нос чуть-чуть кривой – прямо как у меня. И как ты машешь руками, когда говоришь. Должно быть, это наше французское наследие. Раньше я не замечала этого за тобой. А теперь осознала, что и сама машу ими от души.

Вивиан вгляделась в раскинувшиеся над ее головой резные ветки, сквозь которые пробивалось утреннее солнце:

– Интересно, что из этого мы унаследовали от мамы генетически, а чему она нас просто научила.

– Да, любопытно. Природа против породы.

– Старый добрый Чарлз Дарвин. Вот кто прибрал бы нас к рукам.

– А ты бы согласилась стать его подопытной крысой? – спросила Эйприл, снова переворачиваясь на спину.

– Ради науки? Конечно.

Некоторое время они молча смотрели в изрезанное листвой небо.

– Хвала небесам за то, что оставили на твоей заднице родимое пятно, – сказала Эйприл. – Наверное, только по нему нас мама и отличала в младенчестве. Благодаря ему ты особенная.

– Особенная? Вот уж не думаю. Хотя… – Вивиан почувствовала, что ее щеки вспыхнули. – Теодору оно очень нравится.

– Какая ты негодница! – Эйприл села.

Вивиан покраснела:

– Он единственный во всем мире знает о его существовании – не считая, конечно, тебя.

Эйприл, рассмеявшись, снова опустилась на траву:

– Хотя ты же теперь замужняя. Все в рамках приличия, да?

Вивиан взглянула на нее:

– Судя по фотографиям, которые ты мне показала, – особенно по той, где ты лежишь на кровати, – ты и сама жила как замужняя.

– Пожалуй, что так, – задумчиво протянула Эйприл.

Несколько мгновений они молча любовались небом.

– Замечательно, что ты вернулась, – сказала Вивиан. – Все это время я не чувствовала себя целой.

– Прекрасно тебя понимаю. Мне было хорошо в Берлине – но для абсолютного счастья чего-то не хватало.

Вивиан проследила за белкой, которая пробежала по ветке дуба:

– Я чувствую себя виноватой, даже когда просто думаю о чем-то подобном. Но Теодор стал для меня всем. После того как ты ушла, я казалась себе очень одинокой – пока он не вошел в мою жизнь. Я не хочу преуменьшать это. Не уверена, где была бы сейчас, если бы не он. И была ли бы вообще.

– Он кажется замечательным человеком – и я говорю это не просто из вежливости. Правда так думаю – а я отлично разбираюсь в людях.

Вивиан повернулась к ней:

– Поэтому ты так уверена в своем приятеле из Германии?

– Да.

Мгновение Вивиан вглядывалась в сестру:

– Тогда я тоже постараюсь верить в него.

До их слуха донесся отдаленный гул самолетного двигателя, и сердце Вивиан дрогнуло от страха. Она села и посмотрела на восток, прикрывая глаза от яркого солнечного света.

С июля немцы усилили авиационную агрессию, нацеливаясь на аэродромы и радиолокационные станции. Они намеревались уничтожить Королевские военно-воздушные силы и расчистить путь для полномасштабного вторжения на Британские острова. Они даже совершили несколько налетов на Лондон, в основном на оружейные заводы. Тридцать тысяч добровольцев уже вступили в службу наблюдателей и следили за небом с тысячи постов. Вивиан свято верила, что сирены предупредят их о надвигающейся опасности… но все это было ненадежно.

Они с Эйприл вскочили на ноги. Другие посетители парка тоже смотрели в небо – в ту же сторону. Вивиан выбежала из-под кроны дуба, стараясь разглядеть что-нибудь.

– Немцы? – спросила Эйприл, которая следовала за ней.

– Нет, наверное, наши. Иначе уже визжала бы сирена – и все разбегались бы по укрытиям.

Над их головами пролетели два британских «Харрикейна». Несколько человек в парке зааплодировали. А потом все разошлись – занялись своими делами.

Вивиан и Эйприл потрясенно вернулись к велосипедам, которые бросили под дубом, и поехали домой.

Ночью Вивиан проснулась, потому что кто-то изо всех сил барабанил во входную дверь. Жгучий страх разлился в ее груди.

– Что происходит? – Она села в постели.

Теодор уже встал и направлялся к лестнице:

– Не знаю. Оставайся здесь.

Стук продолжался – казалось, дверь пытаются выломать. Не удержавшись, Вивиан поднялась с кровати, накинула халат, вышла на лестничную площадку и перегнулась через перила.

Теодор отпер и открыл дверь:

– Мистер Эриксон? Что все это значит? Сейчас четыре часа утра.

– Прошу прощения за беспокойство, сэр, но вы нарушаете приказ о затемнении. Я об окне на третьем этаже. Шторы широко распахнуты – свет льется на улицу, прямо как приветственный маяк для люфтваффе.

– Боже милостивый. Одну минутку, пожалуйста, – крикнул Теодор, взбегая по лестнице.

– Вивиан, пойди проверь сестру! У нее занавески раздвинуты!

– Бегу! – Подхватив полы ночной рубашки, Вивиан бросилась к Эйприл и обнаружила, что дверь спальни приоткрыта. Кровать была пуста, на тумбочке тускло горела лампа. Занавески на обоих окнах были широко распахнуты. Вивиан поспешила задернуть их, проследив, чтобы не осталось ни одной щели, через которую мог бы пробиться свет.

В комнату ворвалась Эйприл:

– Прости, пожалуйста. Мне захотелось в туалет – я включила лампу только что. Забыла, что открыла шторы перед сном.

– Зачем ты, черт побери, вообще их открывала?

– Хотела полюбоваться луной.

Видимо, Эйприл так и не осознала своей ответственности, как бы она ни старалась убедить Вивиан в обратном.

– Это не шутки, Эйприл, – возмутилась Вивиан. – Там внизу – патрульный. Из-за таких вещей соседи и начинают подозревать друг друга в предательстве. А тебе надо быть особенно осторожной.

– Прости. Я действительно не подумала. Забыла спросонья.

– Хорошо, – успокоилась Вивиан. – Мы уже разобрались – и получили предупреждение. Надеюсь, ты усвоишь урок. Будь добра, проследи, чтобы это больше не повторялось.

В дверях появилась миссис Хансен – она спустилась из своей спальни на верхнем этаже.

– Все в порядке, миссис Гиббонс? Я услышала какой-то шум.

– Ничего серьезного, миссис Хансен. Эйприл забыла о светомаскировке, и патрульный разбудил нас, чтобы предупредить об этом. Все уже улажено.

– Ну, дело житейское. Уверена, не мы одни в Лондоне получили такую нахлобучку.

– Нет, конечно нет.

Миссис Хансен запахнула халат у шеи:

– Хорошо, миссис Гиббонс. Спокойной ночи.

Как только она удалилась, сестры вышли на лестничную площадку послушать Теодора и мистера Эриксона, которые вполголоса разговаривали в прихожей.

– Он все еще не ушел, – прошептала Вивиан. – Пойду выясню, в чем дело. Тебе лучше остаться здесь. Я сама разберусь.

Вивиан, босая, легко и беззвучно сбежала по лестнице и поздоровалась с патрульным. Моряк в отставке, он все еще был в отличной форме и стремился хоть как-то выполнять свой долг перед страной. Его легко было узнать по шлему и опознавательной повязке на рукаве.

– Мистер Эриксон, большое вам спасибо, что разбудили. Приношу извинения от имени моей сестры. Она случайно. Раздвинула занавески, когда ложилась спать, а потом проснулась и включила лампу, чтобы сходить в туалет. Я уже отругала ее – больше такое не повторится.

Бросив взгляд на Вивиан, которая стояла босиком в длинном белом халате, патрульный снял шлем.

– Не беспокойтесь, миссис Гиббонс. Простите, что разбудил вас в столь неурочный час, но мы должны приложить все усилия, чтобы отвести беду.

– Мы полностью согласны, – закивала она. – Прошу вас, не стесняйтесь стучать в нашу дверь всякий раз, когда мы проявляем неосторожность. Мы очень ценим то, что вы делаете.

Он поклонился и пожелал им спокойной ночи.

Как только он ушел, Теодор запер дверь и повернулся к ней:

– Это не должно повториться. Ты с ней поговорила?

– Да, конечно. Ей очень стыдно.

Лестница скрипнула. Обернувшись, они увидели спускающуюся к ним Эйприл.

– Простите, – сказала она. – Я чувствую себя такой дурой.

Теодор тяжело вздохнул:

– Ничего, Эйприл. Тебе просто нужно время, чтобы привыкнуть. Мы все совершаем ошибки.

Эйприл немного расслабилась:

– Спасибо вам за терпение. В следующий раз буду осмотрительнее.

– Не сомневаюсь в этом, – кивнул Теодор.

Когда Эйприл вернулась в свою спальню, Теодор сжал плечо Вивиан.

– Проследишь за ней?

– Конечно.

Вернувшись в постель, они сжали друг друга в объятиях. Вивиан лежала в темноте, думая о ребенке, растущем в ее утробе, и о горячей любви к своему мужу. Он был для нее всем, и она не могла представить свою жизнь без него. Из-за необходимости хранить тайну Эйприл ее словно тянули в разные стороны – сестру она любила не меньше и искренне хотела ей верить. Она молилась, чтобы Эйприл не ошиблась насчет своего немецкого приятеля.

Одно Вивиан знала точно: предать доверие Эйприл она не могла и рисковать ее безопасностью права не имела. А значит, ей придется скрывать правду столько, сколько потребуется.

Глава 16

15 августа 1940 года

Три дня спустя в вечерних новостях сообщили об интенсивных бомбардировках аэродромов на юге Англии. Конечно, радиопередачи подвергались цензуре, чтобы враг не мог проанализировать успех или неудачу атак, поэтому оценить реальный ущерб обычные люди не могли. Но Вивиан не сомневалась, что королевские войска упорно преследовали немецких агрессоров и сбили несколько самолетов.

Время близилось к полуночи. Вивиан сидела одна в гостиной, ожидая возвращения Теодора после чрезвычайно долгого рабочего дня. Она задремала и даже увидела сон о пикнике под ивой, когда в замке повернулся ключ. Она заснула в неудобной позе, подложив под щеку ладонь, из уголка ее рта тянулась тонкая нить слюны. Вивиан встала, чтобы встретить мужа.

– Наконец-то ты пришел.

Он осторожно прикрыл за собой дверь, поставил дипломат и повесил шляпу на вешалку. Несколько секунд он стоял к ней спиной, его плечи тяжело поднимались и опускались. Она поняла, что случилось нечто ужасное: обычно он приветствовал ее поцелуем – как бы поздно ни вернулся и как бы сильно ни устал.

Он сокрушенно уронил голову, а Вивиан подошла ближе и осторожно коснулась его руки.

– Пошли в гостиную – присядем.

Не проронив ни слова, он позволил ей отвести себя к дивану у камина.

– Что случилось? – спросила Вивиан. – Ты как будто с передовой вернулся.

Закрыв глаза, он пощипал себя за переносицу.

– Ужасный был день. Пока что – худший.

Ее внутренности опалил страх:

– Почему? Что произошло? Я слушала радио – говорят, на юге сбросили бомбы…

Наконец он поднял на нее глаза:

– Да. На графство Кент. Его уже называют Геенной Огненной.

Она покачала головой, сочувствуя жителям Кента.

– Кент – совсем близко к Ла-Маншу. До него из Кале – всего ничего.

Теодор кивнул, откидываясь на спинку дивана:

– Это было ужасно. Геринг предпринял шесть крупных атак, волна за волной. В наше воздушное пространство сегодня вторглось около двух тысяч самолетов – и они, черт побери, были полны решимости стереть нас с лица земли. Но, клянусь богом, королевские ВВС дали им отпор. Легкой прогулки у них не получилось.

– Слава богу, хоть что-то хорошее. Нужно лишь продолжать бороться. И все. Какое счастье, что у нас такие отважные пилоты. Что бы мы без них делали?

Теодор наклонился вперед и, уперев локти в колени, уронил голову на руки – как будто вдруг потерял всякую надежду. Он был воплощением отчаяния, и она тоже это ощущала – чувствовала, как в груди расползается мрачная, холодная тень уныния.

– Дорогой, в чем дело? Ты что-то мне не договариваешь?

– Да, боюсь, так и есть. Я не уверен, что ты готова это услышать. – Он повернулся и сжал ее руки в своих. – Причина в твоей сестре.

По спине Вивиан пробежал холодок. Неужели Теодор каким-то образом узнал о романе Эйприл с немцем? Или всплыло что-то другое… то, что Эйприл держала в секрете даже от Вивиан?

– Что такое? Не томи.

Несколько секунд он, казалось, боялся дышать, затем выдохнул:

– Сегодня мне позвонил министр внутренних дел – и я больше часа беседовал с двумя офицерами из МИ-5.

Сердце Вивиан учащенно забилось:

– Я не понимаю. Что все это значит?

Его прямой взгляд пронизывал насквозь: Вивиан показалось, что он ищет в ее глазах ответы – и, конечно, находит их. Он слишком хорошо ее знал. Возможно, он сразу догадался, что она не все ему говорит.

Сбывался ее худший кошмар – она разочаровала мужа, предала его доверие.

– Я не уверен, чем Эйприл делилась с тобой, – сказал он, – однако, если верить разведке, им известно о ее тесной связи с офицером вермахта, которая продолжалась вплоть до того утра, когда она покинула Париж.

На несколько мгновений Вивиан словно забыла, как дышать. Она боялась вымолвить хоть слово – опасаясь выдать и себя, и свою сестру.

Теодор нежно погладил большими пальцами ее ладони.

– Мы оба знали, что она уехала из Бордо с немцем. Она заставила нас поверить, будто это была короткая интрижка. Но она солгала. Они не расставались до самого конца. И этот человек весьма известен в наших правительственных кругах.

– В каком смысле?

– Он один из приближенных Гитлера. Блестящий военный стратег, как говорят. Ему приписывают целый ряд успешных вторжений за последний год.

Вивиан почувствовала, как на ее верхней губе проступил пот.

– Что все это значит?

– Что мы, возможно, живем под одной крышей с изменницей.

Изменница. Это слово даже звучало отвратительно.

– Нет, этого не может быть. Эйприл никогда не предала бы свою страну. И нас.

– Уверена?

– Да.

Некоторое время Теодор хмуро изучал ее:

– Не веришь, что она здесь для того, чтобы шпионить? Помочь с вторжением в нашу страну?

– Конечно нет, – решительно ответила Вивиан. – Она моя сестра. Она бы ни за что так не поступила.

Он буравил ее пристальным взглядом, и она поняла – у него было иное мнение на этот счет.

– Думаешь, я наивная дурочка, – вздохнула она. – Думаешь, она меня обманывает. Использует.

– Я не знаю. Возможно, ты права. Возможно, она не любила этого человека, а просто боялась за свою безопасность – и делала все, чтобы под его защитой вернуться домой. Но зачем ей держать это в секрете? Особенно от тебя. – Он сделал паузу. – Если только она не рассказала тебе и ты не скрывала это от меня, чтобы защитить ее.

На глаза Теодора набежала тень, он помрачнел:

– Боже мой! Она тебе рассказала.

Вивиан не могла больше ломать комедию. Обманывать мужа у нее не было сил. А если Эйприл и правда замышляла что-то коварное? Возможно, под угрозой были не одни их отношения, но и безопасность страны.

Но разве… Нет, это просто не могло быть правдой…

– Она рассказала мне о нем сразу же, как только приехала, – призналась Вивиан. – Прости, что скрыла это от тебя, – я боялась, что ты донесешь на нее. Даже представить боюсь, что ее отправят в один из этих ужасных концлагерей или, еще хуже, казнят. Но если бы я хоть на секунду допустила, что она содействует немецкому вторжению, молчать бы не стала. Клянусь. Но я в это не верю – она бы ни за что не рассказала мне о нем, если бы была агентом немцев. Шпионы ведь так не поступают? Они лгут и притворяются теми, кем не являются. Эйприл не такая.

Теодор молча сверлил ее взглядом, его лицо исказила гримаса страдания. Затем он медленно покачал головой.

– Поверить не могу, что ты скрыла это от меня.

Ее сердце мучительно сжалось:

– Это далось мне нелегко. Правда. Но я не хотела ставить тебя в сложное положение. Тебе бы пришлось донести на нее – ты все-таки работаешь в правительстве.

– Да, черт возьми, именно это бы я и сделал! Ты правда верила, что наши власти не узнают? Что женщина, состоящая в романтических отношениях с высокопоставленным немецким нацистом, перейдет границы незамеченной?

– Но ее же впустили в страну, – возразила Вивиан. – Она сказала, что ей даже вопросов на границе не задавали.

– Потому что хотели подождать и узнать, на кого она может их вывести. За ней наблюдают. Как и за тобой. И за мной.

Вивиан запаниковала:

– Но она ничего такого не делает. Мы с Эйприл постоянно вместе. Я бы знала, если бы она что-то замышляла. Она моя близняшка. Я бы поняла это.

Он встал, подошел к камину и, уперев руки в каминную полку, склонил голову:

– Черт возьми, Вивиан.

– Они ее арестуют?

– Пока нет. Они думают, что она может вывести их на других изменников. – Он повернулся к Вивиан. – Я не должен был рассказывать тебе все это – учитывая, что ты скрывала от меня. Не уверен, что могу тебе доверять.

Терзаемая чувством вины и сожаления, она поднялась на ноги, подошла к нему и положила ладони на его щеки:

– Прости меня. Я хотела бы вернуться назад и все изменить – но не могу. Однако ты можешь доверять мне. Честное слово.

– Точно? – усомнился он.

– Да. Я не верю, что она в чем-то виновна. Спроси ее сам, если хочешь.

– Это в мои полномочия не входит. – В его тихом голосе звучала сталь.

Опустив руки, Вивиан отступила назад:

– Что ты имеешь в виду?

Он подошел к окну:

– Мне поручили обыскать ее комнату и понаблюдать, когда она приходит и когда возвращается, – с твоей помощью, конечно. Видишь ли, я сказал им, что ты ничего не знаешь о ее романе с нацистом. Как выясняется, я солгал. Не нарочно, разумеется, но все же солгал. Солгал правительству нашей страны.

Вивиан опустилась на диван:

– Я не хотела, чтобы из-за меня тебе пришлось пожертвовать своей честностью.

– Но случилось именно это.

Она задрожала:

– Клянусь, Теодор, Эйприл не симпатизирует нацистам. Мы говорили о Гитлере – она ненавидит все, за что он выступает, и, кажется, совершенно уверена, что в глубине души ее немецкий офицер чувствует то же самое. Они обсуждали это наедине, и он всего лишь выполняет свой долг перед страной. Он хочет, чтобы эта война закончилась, так же сильно, как мы.

– Ты необъективна. Ты веришь каждому ее слову.

– Неправда.

– Разве? – с горечью спросил он. – Твоя сестра больше года скрывала от тебя свое местонахождение. Она заставила тебя поверить в то, что пала жертвой войны, но стоило ей вернуться – и ты немедленно ее простила.

– Но она правда мне писала, – возразила Вивиан. – Просто письма терялись по дороге. А может, их перехватывали.

– Ты и в это веришь?

– Конечно, верю, – раздраженно фыркнула Вивиан.

Он окинул ее суровым взглядом.

– Ну, я твоей уверенности не разделяю. То, как она описывает лейтенанта Людвига Альбрехта, не соответствует портрету человека, о котором мне сегодня рассказали. Я видел фотографии и подробные отчеты о его деятельности и передвижениях. Он опасен, он наш враг. Да поможет нам бог, ведь это он ведет немецкие войска к нашим берегам. Если Эйприл искренне верит в его порядочность, то она либо слепа, как летучая мышь, либо набитая дура. – Несколько секунд Теодор молчал, его челюсть напряженно подрагивала. Затем он пристально посмотрел на Вивиан. – Ты должна дать мне слово, что не расскажешь ей об этом разговоре. О том, что за ней следят и подозревают в государственной измене. Пока за ней не было замечено преступных действий. Но если она тайно помогает врагу – или намеревается помочь, – нам нужно знать. Чем точнее – тем лучше. Тогда мы сможем выйти на других изменников, с которыми она, возможно, поддерживает связь. У тебя есть какая-нибудь информация? Может, она упоминала что-то подозрительное? Или прятала какие-нибудь письма, бумаги, документы? Что-нибудь сомнительное.

Время секретов прошло. Вивиан понимала, что, если она надеется вернуть доверие мужа, то должна во всем ему признаться.

– У нее есть фотографии с ним, – выпалила она, приосаниваясь. – Она прячет их в потайном отделении одного из своих чемоданов. Но это просто любовные снимки. Все, что у нее от него осталось.

– В потайном отделении, говоришь?

– Да.

– В нем было что-нибудь еще?

– Нет, она показывала мне их в открытую – даже научила открывать это отделение. Показала, на какую кнопку надо нажать.

– Покажи мне. И сами фотографии тоже.

– Сейчас? – Вивиан непонимающе захлопала глазами.

– Нет. Завтра. Уведи ее куда-нибудь – а я обыщу ее комнату. Расскажи мне, что искать и как вскрыть это потайное отделение.

Вивиан закрыла глаза руками:

– Это отвратительно. Неправильно.

Выражение его лица смягчилось. Он подошел и сел рядом с ней:

– Будем надеяться, что мы не выясним ничего нового – что все так, как ты считаешь, и она правда не изменяла Великобритании. Но умоляю тебя, Вивиан, не передавай ей наш разговор. Ты должна в первую очередь думать о своей стране. Я хочу знать, что могу тебе доверять. Я ведь могу? Клянешься?

Она устало посмотрела ему в глаза:

– Да, ты можешь мне доверять. Прости, что сразу не рассказала тебе об этих фотографиях. Она взяла с меня слово.

Долгое время он молчал. Оба сидели неподвижно, потупив взгляды.

Внезапно Вивиан почувствовала, будто навсегда потеряла кое-что важное – чистую, непоколебимую веру в то, что их души связаны, что Теодор был для нее всем, а она была всем для него. Она сама предала эту веру, скрыв от него правду, и теперь он знал о существовании в мире еще одного человека, с которым ее связывала глубоко личная, нерушимая связь. Ревновал ли он? Или это было неправильное слово? А вдруг он понимал ее? Вивиан отчаянно хотелось знать ответ на этот вопрос. Но если их души и правда были связаны, разве она не догадалась бы, о чем он думает?

Казалось, ее тело окаменело. Она знала, что он любит ее, глубоко и самозабвенно, и сделает все, чтобы защитить ее и их нерожденного ребенка. В его преданности не приходилось сомневаться. Но это-то и кромсало ее сердце ножом – потому что ее муж больше не был уверен, что она чувствует к нему то же самое. Она видела все по его глазам. Кого из них она спасла бы, если бы ей пришлось выбирать? Эйприл или Теодора?

Она и сама не знала ответа на такой вопрос – и это ее убивало. И это убивало его.

Глава 17

6 сентября 1940 года

Осень всегда была любимым временем года Вивиан. Ей нравились сентябрьские цвета, обвораживал запах опадающих листьев. Один-единственный глоток свежего осеннего воздуха придавал ей душевных сил. Но в этом году все было по-другому. Ее беспрестанно терзала неуверенность и страх перед будущим. Одни только мысли о грядущих холодах наполняли сердце ужасом: если немцы переправятся через Ла-Манш, эта зима может оказаться самой суровой за всю историю их нации.

Ее беременность была одновременно и благословением, и проклятием. С одной стороны, она укрепляла их с Теодором отношения. Ему трудно было таить на нее обиду за то, что она выгораживала Эйприл, – трудно из-за той глубокой, животрепещущей связи, которая теперь их соединяла.

С другой стороны, из-за беременности ее тошнило по утрам, а большую часть дня она изнемогала от усталости. Все, чего она хотела, – лежать в постели, пока ее мучает токсикоз, и наслаждаться послеполуденным сном. Но кто-то должен был поддерживать государство в этой войне: раздавать чай и бутерброды фабричным рабочим и пожарным и собирать средства на производство всевозможных важных вещей. Кроме того, Вивиан присматривала за Эйприл. Всякий раз, когда сестра выходила из дома, Вивиан спрашивала, куда она направляется. Иногда Эйприл легкомысленно отвечала что-нибудь вроде: «Никуда. Просто покатаюсь по парку», – и Вивиан тонула в пучине тревоги.

Она переживала, что за Эйприл наблюдают спецслужбы, и молилась, чтобы сестра не сделала чего-то опрометчивого или подозрительного. Чего-то, что могло вымостить ей дорогу в тюрьму. Больше всего на свете Вивиан хотела доказать всем, что они неправы – и Эйприл никакая не изменница.

Каждый день она боролась с желанием предупредить сестру, чтобы та уж точно не скомпрометировала себя, но молчала: она дала слово Теодору. Он был отцом ее ребенка, им предстояло вместе строить будущее. Она не могла снова обмануть его доверие. Заслужить его прощение во второй раз будет попросту невозможно. Этот невыносимый внутренний конфликт рвал ее душу на части.

Услышав, как открылась входная дверь, Вивиан села в кровати. Она посмотрела на часы – надо же, проспала все на свете. Время уже перевалило за десять.

Отбросив одеяло в сторону, Вивиан выскользнула из постели, прошлепала к окну и раздвинула занавески. Щурясь от яркого дневного света, она выглянула на улицу.

Ну конечно. Это была Эйприл. Лихо запрыгнув на велосипед, покатила в сторону центра. Куда она направлялась? Вивиан терпеть не могла, когда Эйприл уходила из дома без предупреждения.

Она поспешила в гардеробную, где быстро сменила ночную рубашку на коричневую твидовую юбку и белую блузку. Пригладив волосы расческой, она сунула ноги в туфли на низком каблуке и сбежала вниз по лестнице. Казалось, в доме не осталось ни души. Лишь миссис Хансен на кухне увлеченно намывала кастрюлю из-под тушеного мяса.

– Доброе утро, – поприветствовала ее Вивиан. Экономка, явно не ожидавшая этого, вздрогнула, затем вытерла руки о фартук и повернулась к ней:

– Миссис Гиббонс, наконец вы проснулись. Как ваше самочувствие?

– Гораздо лучше, спасибо, хотя от тоста я бы не отказалась. Но, прошу вас, не беспокойтесь. Я сама все сделаю.

Миссис Хансен снова занялась посудой, а Вивиан принялась хозяйничать на кухне. Она быстро нашла нож, отрезала себе ломтик хлеба и положила его на жаровню.

– Вы, случайно, не знаете, куда ушла Эйприл? Буквально несколько минут назад? – спросила она. – Она села на велосипед и уехала.

– Боюсь, этого я не знаю. В последний раз, когда я ее видела, она читала газету в столовой для завтраков. И не говорила, что куда-то собирается.

– Ну, утро сегодня прекрасное, – непринужденно пожала плечами Вивиан. – Наверное, захотела погреться на солнышке.

– И правильно. Нельзя пренебрегать таким погожим деньком в Лондоне. Как говорил мой дорогой отец, «к полудню небо снова затянет облаками».

– И был совершенно прав, – вежливо согласилась Вивиан.

Взяв тост и чашку молока, она поднялась наверх, в столовую для завтраков, и позвонила Теодору, чтобы сообщить ему об уходе Эйприл. Как только она повесила трубку, в комнату вошла миссис Хансен с чайником на подносе.

Два часа спустя Эйприл наконец влетела в парадную дверь – Вивиан как раз собиралась на свою смену в волонтерскую службу.

– Ты вернулась, – заметила она.

– Да. – Казалось, Эйприл запыхалась. – И даже успела до твоего ухода. Я мигом. Сменю блузку – и пойдем.

Эйприл взбежала по лестнице, и Вивиан обратила внимание, что через ее плечо была перекинута громоздкая сумка. Эйприл крепко сжимала ее в руках.

– Где ты была? – с нажимом спросила Вивиан.

– Да так, нигде. Просто гуляла, – крикнула Эйприл со второго этажа и тут же бросилась покорять следующий лестничный пролет. Наконец она добралась до своей спальни и, громко хлопнув дверью, затихла.

Вивиан нетерпеливо ждала ее возвращения, расхаживая взад-вперед по прихожей. Она нервно грызла ноготь на большом пальце, размышляя, стоит ли ей потребовать у Эйприл показать содержимое сумки.

Вместо этого она решила снова позвонить Теодору – доложить ему о том, что Эйприл вернулась. Он пообещал наведаться домой, пока их не будет, и выяснить, что она принесла с собой.

Услышав, как Эйприл спускается по лестнице, Вивиан быстро повесила трубку.

– Готова? – спросила она.

– Да, мы же не хотим опаздывать, – улыбнулась Эйприл, на ходу повязывая на шею симпатичный шелковый шарф.

Они вышли из дома. Впервые после приезда Эйприл в Лондон Вивиан заподозрила, что сестра говорит ей не все.

Вечером, вскоре после возвращения Теодора, Эйприл поднялась наверх переодеться к ужину, и Вивиан воспользовалась моментом, чтобы узнать, не нашлось ли в ее сумке чего-то подозрительного.

– У нас есть поводы для волнения?

– Нет. – Теодор сел за стол и немного ослабил галстук.

– Но что было в сумке? Она показалась мне так плотно набитой! Я спросила Эйприл, не по магазинам ли она ходила. Но нет, ни о каких покупках речи не было. Она якобы просто каталась на велосипеде по парку и посидела часок на скамейке.

– Уверен, так оно и было, потому что я ничего не нашел.

Вивиан почувствовала, как ее щеки вспыхнули.

– Мне все равно тревожно. Вдруг у нее есть еще один тайник? Я уверена – в той сумке что-то было. Что, если придут немцы?

– Не придут, – заверил ее Теодор.

– Ты не можешь знать этого наверняка. Что, если они собьют все наши самолеты и уничтожат все наши корабли? Тогда они двинутся прямиком на Лондон – и мы не сможем их остановить.

Вивиан отвернулась. Теодор наклонился к ней и взял ее за руку:

– Не волнуйся. Мы со всем справимся.

В столовую вошла Эйприл. Увидев, что Вивиан плачет, она замерла:

– Что-то не так?

– Все в порядке, – ответил Теодор. – Она просто переживает из-за войны.

Эйприл немного расслабилась:

– Понимаю. Что ж, сейчас я подниму тебе настроение. – Она подошла к столу и протянула Вивиан большой сверток, который прятала за спиной. Он был завернут в газетную бумагу и перевязан простой бечевкой.

– Не слишком изысканно, знаю, но я ничего лучше не придумала. У меня не было денег ни на ленты, ни на бантики.

Утерев скатившуюся по щеке слезинку, Вивиан приняла подарок. Он оказался на удивление легким.

– Что там?

– Открой – и узнаешь.

Ей даже в голову не пришло, что это на самом деле значило. А ведь подарок мог объяснить загадочное утреннее исчезновение Эйприл. Если бы только Вивиан это поняла, она бы высвободилась из крепкой хватки паники, в которой уже слишком сильно увязла.

Все еще смаргивая слезы, она потянула за один конец бечевки. Узел развязался, и бумага соскользнула с плюшевого бурого мишки с красной атласной лентой на шее и маленьким сердечком, вышитым на грудке.

– Какой милый! – радостно воскликнула Вивиан. – Где ты его взяла?

– Помнишь, несколько дней назад мы делали тосты с маслом? – ответила Эйприл. – Женщина рядом со мной сказала, что любит шить игрушки для малышей, – вот я и попросила ее сделать для тебя подарок. Забрала его сегодня утром – крутила педали до самого Воксхолла.

И тогда Вивиан наконец поняла главное: ее сестра вовсе не была на побегушках у немцев. Она всего лишь ездила за плюшевым мишкой для своего племянника.

Вивиан встала, чтобы обнять Эйприл, и слезы ужаса в мгновение ока превратились в слезы облегчения.

– Ты не представляешь, как много это для меня значит. Спасибо. Он такой красивый. Будет нашим сокровищем.

В комнату вошла миссис Хансен с подносом. Расставив тарелки и разлив по бокалам вино, она принялась осыпать комплиментами «маленького чудненького плюшевого мишку» и поинтересовалась:

– Как вы его назовете?

– Не знаю. – Вивиан с улыбкой разглядывала медвежонка. – Ему подошло бы имя Тедди, но так зовут тебя, – добавила она, обращаясь к мужу.

– Никто никогда не называл меня Тедди. – Он потянулся за своим бокалом. – Ни разу в жизни. Так что, если тебе нравится это имя, давай на нем и остановимся.

– Тогда решено, – улыбнулась Вивиан. – Его будут звать Тедди.

Имя было принято единогласно, и миссис Хансен вернулась на кухню.

– Кстати, об именах, – сказала Эйприл, расстилая салфетку на коленях. – Вы уже думали, как назовете ребенка? Или определитесь позже?

Вивиан и Теодор переглянулись.

– Можно рассказать? – спросила Вивиан.

– Конечно. Хотя мы еще можем передумать.

Вивиан повернулась к сестре:

– Если будет мальчик, мы назовем его Эдвардом, в честь покойного деда Теодора.

– Как мило. – Эйприл подняла свой бокал. – За малыша Эдварда. – Они дружно отпили вина. – А если девочка?

– Если будет девочка, – ответил Теодор, – мы назовем ее Марго, в честь вашей матери.

– Maman была бы в восторге. – Эйприл приложила руку к сердцу.

Вивиан испытала невероятное облегчение. Наконец она получила долгожданную передышку после дня, заполненного страхами и подозрениями. Напрасными страхами и подозрениями. Ее сестра не скрывала от нее ничего, кроме плюшевого мишки.

После ужина все, включая миссис Хансен, сгрудились вокруг радиоприемника в гостиной, чтобы послушать вечерние новости. Остаток вечера они провели, играя в карты и распивая бутылку лучшего коньяка, который только был у Теодора. Они смеялись, дурачились и пели. На несколько драгоценных часов они совершенно забыли о войне.

К сожалению или к счастью, у них не было волшебного хрустального шара. Они не могли заглянуть в будущее и узнать, что это будет их последний мирный вечер на долгие годы вперед – и последняя ночь, когда они будут крепко спать в своих постелях. Потому что немецкие бомбардировщики не сумели разбить королевские войска на южных берегах Англии, и их пилоты уже обратили свои мстительные взоры на Лондон. Они приближались неумолимо и беспощадно, невидимые под покровом темноты.

Глава 18

7 сентября 1940 года

Впоследствии этот день нарекли Черной субботой. Прекрасный сентябрьский день, безоблачный и восхитительно солнечный.

Днем Теодора на пару часов вызвали на работу – нужно было решить несколько административных вопросов. То ли по воле случая, то ли благодаря прославленной женской интуиции, Вивиан и Эйприл решили потратить это время на обустройство бомбоубежища.

– Там так уныло, – заметила Эйприл, когда они подкреплялись, сидя на скамейке в парке у набережной Темзы. – Боже упаси, конечно, – но что, если нам однажды придется сидеть там всю ночь, словно крысам в норе? Как мы будем развлекаться? Книги и колода карт нам бы не помешали. И дополнительные одеяла – ночи уже становятся прохладными.

– Боже милостивый! Не представляю, как можно проторчать там всю ночь, – ответила Вивиан. – Но ты права. Мы должны быть готовы и к этому.

– Пошли! – Эйприл встала и протянула ей руку. – Добавим немного уюта. Отнесем туда какие-нибудь подушки с кисточками – всякое такое. Как насчет красочного гобелена? Надо же чем-то закрыть гофрированный металл? Правда, я понятия не имею, как мы будем его крепить.

Вивиан, смеясь, позволила сестре поднять себя на ноги.

– Уверена, что-нибудь придумаем. Если только раздобудем красочные гобелены.

Несколько часов спустя они обессиленно рухнули на узкие кровати в бомбоубежище. Дверь была открыта, и некоторое время они лежали, скрестив ноги и сложив руки на животах, и молча прислушивались к воркованию голубей на крыше.

– Какой чудесный день, – выдохнула Вивиан. – Не в пример вчерашнему.

– Ты о чем? – Эйприл, все так же лежа на подушке, повернула голову и посмотрела на Вивиан. – Мне казалось, денек вышел приятный.

Вивиан хотела бы получше скрывать свои чувства и хранить секреты, но в эти игры она играть не умела. К вранью не привыкла и, вероятно, никогда ему не научится.

Повернувшись на бок, она встретилась взглядом с Эйприл:

– Я вчера весь день думала, что ты от меня что-то скрываешь. Когда ты так внезапно пропала утром.

– Ну, так оно и было, – удивилась Эйприл. – Я не хотела испортить сюрприз.

– Да, но я думала о другом.

– О чем это? – сердито уточнила Эйприл, приподнявшись на локте.

Казалось, сам воздух между ними заискрил. Вивиан мгновенно пожалела, что вообще завела этот разговор. Несколько секунд она вглядывалась в глаза сестры, а потом снова в изнеможении перевернулась на спину и уставилась на верхнюю койку.

– Не бери в голову.

– Нет уж, это запрещенный прием. Нельзя просто взять и заявить что-то подобное – а потом сказать: «Не бери в голову». А ну признавайся: в чем ты там меня подозревала?

– Зря я это сказала.

– Нет, не зря.

Мгновение Вивиан молчала.

– Ладно. Скажу честно. Я переживаю, что ты все еще поддерживаешь с ним связь.

– С кем? С Людвигом?

– Да. С кем же еще? Ты в последнее время совсем не говоришь о нем, но я слишком хорошо тебя знаю. Ты не можешь выкинуть его из головы. Скучаешь по нему и подспудно надеешься, что он пересечет Ла-Манш в составе немецких войск и вы снова будете вместе, уже в Лондоне.

– Нет, Вивиан. – Щеки Эйприл вспыхнули от возмущения. – Я вовсе на это не надеюсь. Да, я мечтаю снова быть с ним – но не хочу, чтобы Германия вторглась в Англию. Это просто смешно. Между прочим, это было бы государственной изменой.

– Именно – поэтому я и забеспокоилась, когда ты отказалась признаваться, где была. Знаешь, ты можешь очень здорово влететь из-за своей интрижки.

Эйприл перевернулась на спину:

– Перестань называть наш роман интрижкой. Это было нечто большее. И я никому ничего не говорила. И не писала ему. Я же не идиотка. Ситуацию хорошо понимаю – мы с ним договорились не поддерживать никаких контактов до тех пор, пока война не закончится.

Вивиан удивленно расширила глаза:

– Правда?

– Конечно. Я думала, ты это понимаешь.

– Ну а я не понимала.

Некоторое время они молчали.

– Значит… – Вивиан с трудом сглотнула. – Ты не связывалась ни с кем из Германии?

– Конечно нет! Почему ты вообще спрашиваешь меня об этом?

Вивиан просто ненавидела себя за то, что не могла хранить данные Теодору и Эйприл обещания. Она всегда балансировала между ними и подыгрывала обоим.

– Дело в том… Думаю, правительству может быть известно о том, кто сопровождал тебя в Париж. За тобой могут наблюдать.

Эйприл села и спустила ноги с кровати.

– В каком смысле «могут»? Тебя спрашивали обо мне?

Вивиан тоже села:

– Не меня. Теодора.

– Почему ты сразу не сказала?

– Я пообещала ему не говорить. – Вивиан закрыла лицо руками. – Боже, я ужасный человек. Мне нельзя доверять.

Эйприл перевела взгляд на распахнутую дверь бомбоубежища:

– Ты не виновата. Ты сейчас между двух огней. Но прошу, поверь: я не помогаю немцам. Я не хочу, чтобы нацисты выиграли эту войну. И Людвиг тоже этого не хочет. Он оказался в самой гуще событий – точно так же, как ты. Он офицер и должен делать то, что ему приказывают. Это отнюдь не значит, что ему все происходящее нравится.

Вивиан смерила сестру пристальным взглядом:

– Но где пролегает эта грань – между долгом и честью? На что он готов ради своего фюрера?

– Всем солдатам приходится убивать, – ощетинилась Эйприл. – Сомневаюсь, что хоть кому-то это нравится. Но мы не выбираем, где родиться и за кого сражаться. Он немец. Он должен служить своей стране так же, как наши ребята служат Англии.

– Это несопоставимые вещи! – воскликнула Вивиан. – Мы обороняемся! Не мы начали эту войну!

– Ты просто не представляешь, что там творится. Гитлер убедил всех, что они отстаивают свое. Сражаются за то, что потеряли в прошлой войне. Он вещает о гордости за родину, о справедливой мести, говорит, будто они защищают то, что принадлежит им по праву, то, что у них когда-то силой отняли. Он пробудил в народе гнев и патриотизм. Получилась опасная смесь.

– И ты считаешь, это оправдывает выбор Людвига? Что он пошел сражаться? То, что он поверил Гитлеру? Поверил его пропаганде?

Лицо Эйприл ожесточилось:

– Нет. Я же говорила. Он испытывает противоречивые эмоции. Жизнь сложна. Не притворяйся, будто впервые это слышишь.

С улицы донесся шум, послышались крики, и они пулей вылетели из убежища. Промчавшись через дом, они выскочили на порог. Соседи бежали в сторону реки.

– Что происходит? – спросила она. – И ответом ей послужил душераздирающий вой сирены.

– Фрицы бомбят Ист-Энд! – крикнул какой-то мужчина. – Отсюда не видно!

Эйприл и Вивиан кинулись за ним. Они бежали до самой Темзы. На набережной уже собралась толпа, все смотрели в небо. На восток.

– Боже мой, – ахнула Эйприл. – Да помогут небеса этим бедным людям.

Вивиан ни разу в жизни не видела ничего подобного. Самолетов было не пять и не десять. Они прилетали не для того, чтобы через пару минут исчезнуть за горизонтом. Их были сотни. Крошечные черные точки кружили по небу, сбрасывая бомбу за бомбой, и разворачивались, только когда их сменяла новая волна.

Вивиан стояла как вкопанная, широко распахнув глаза. Ее сердце бешено, испуганно колотилось. Казалось, оглушительный грохот далеких взрывов и гигантские клубы дыма над горизонтом пригвоздили ее к месту. По мостам уже мчались пожарные машины, гулко звенели их меднобокие оповестительные колокола. Казалось, весь город взорвался паникой.

Схватив Вивиан за руку, Эйприл потащила ее прочь.

– Пошли. Надо спрятаться в убежище.

– А как же папа? Винный магазин? Кажется, бомбы сбрасывают прямо на него.

– Сейчас мы ничем ему не поможем. Надо бежать.

Патрульные принялись истошно свистеть и закричали:

– В укрытие!

Сестры поспешили домой. Миссис Хансен уже забилась в убежище – она сидела на краю одной из кроватей, прижимая к груди подушку.

– Ист-Энд бомбят, – сообщила Эйприл, закрывая за собой маленькую дверь. – Да смилостивится Господь над их душами.

Эйприл и Вивиан взялись за руки – обе думали об отце.

Они просидели в убежище больше часа. Наконец прозвучал сигнал отбоя – тогда они покинули свою тихую гавань и вышли в сад.

Взрывы прекратились, но над Ист-Эндом догорало красное зарево. Пожарных расчетов не хватало, чтобы потушить разверзшуюся посреди города преисподнюю, по улицам расползался едкий черный дым. Их ноздрей коснулся отвратительный запах: с разрушенного завода несло горелой резиной, дегтем и краской. Особенно тошнотворный смрад испускала газовая станция, получившая несколько прямых попаданий.

В прихожую вбежал Теодор:

– С вами все в порядке?

Вивиан бросилась в его объятия, Эйприл слегка посторонилась.

– В полном, – спокойно ответила она. – Отсиделись в убежище.

– Бедный папа, – простонала Вивиан, зажмуриваясь и крепче прижимаясь к Теодору.

– Да уж. Будем надеяться, что он успел добраться до убежища, пока не стало слишком поздно.

Следующий час Теодор провел на телефоне – в разговорах с другими чиновниками. Все это время Вивиан и Эйприл сидели у окна на верхнем этаже, наблюдая за багровым адским маревом, разлившимся в небе над Ист-Эндом. Как оказалось, это было лишь началом кошмара. В начале девятого немецкие бомбардировщики вернулись, чтобы сровнять с землей городские доки, фабрики и электростанции. Они уничтожили сотни домов портовых рабочих, повредили водопровод, газовые трубы и телефонные кабели.

Они терзали город всю ночь. Наконец в полпятого утра прозвучал сигнал отбоя. Вивиан, Эйприл, Теодор и миссис Хансен, усталые, выползли из убежища. Но в эту ночь ни один из них не сомкнул глаз. Их ошеломил ужас, обрушившийся на их город. Повсюду бушевали пожары. Не было ни газа, ни электричества, ни воды. Почти весь Ист-Энд обратился в руины и пепел.

Эйприл и Вивиан несколько раз пытались дозвониться до винного магазина, но телефонные кабели были перебиты – и связи между районами почти не было. Они порывались поехать туда и поискать отца, но Теодор не разрешил им даже приближаться к Ист-Энду. Аварийные службы до сих пор пытались усмирить пожирающие его пожары. Теодор сказал, что это слишком опасно. Дороги были непроходимы из-за обломков зданий и оставленных бомбами гигантских воронок, троллейбусные линии отключили. Вивиан и Эйприл оставалось лишь терпеливо ждать. Они отправились помогать в местную начальную школу, где волонтеры организовали передвижную столовую. Там раздавали бутерброды тем, кто остался без крыши над головой.

Люди, в саже и пыли, устали и проголодались. Некоторые из них потеряли близких. Вскоре Вивиан и Эйприл узнали, что в эту ночь погибло больше четырехсот человек: одни были погребены под обломками, других забрал огонь. Еще больше людей получили серьезные травмы.

– Когда же папа даст о себе знать? – спросила Вивиан у Эйприл, распаковывая хлеб и открывая контейнеры с нарезанной ветчиной, доставленные волонтерами из Клэпхема.

– Не знаю. Он обычно ни о чем таком не задумывается. Ему и в голову не придет, что мы можем переживать за него или что ему следует выйти на связь.

– Или он сейчас лежит в госпитале, без сознания. Или хуже. Эйприл, а что, если…

– Не смей даже думать об этом, Вивиан. – Эйприл полоснула ее острым взглядом. – Сосредоточься на деле. Бери нож и намазывай горчицу на хлеб.

Вестей от отца они так и не дождались. Ночью немецкие самолеты вернулись. Их было поразительно, ужасающе много. Вивиан и Эйприл снова пришлось отсиживаться в тесном бомбоубежище. Лондон бомбили больше девяти часов подряд – в результате погибло еще около четырехсот человек.

Теодор вернулся из офиса только поздно вечером на следующий день. Он позвал Вивиан и Эйприл в гостиную и попросил их присесть.

– Мне жаль сообщать вам это, – тихо сказал он, – но у меня есть новости о вашем отце. Печальные новости.

Вивиан сжала руку Эйприл.

– Вечером в субботу винный магазин сгорел дотла, – продолжил Теодор. – Останки вашего отца нашли сегодня утром.

Слова Теодора эхом отдавались в голове Вивиан. Ей потребовалась секунда, чтобы осознать смысл его слов. Затем ее живот скрутило от боли.

Она закрыла глаза, пытаясь совладать со своими эмоциями:

– Это точно он?

– Абсолютно. Кроме него, в доме не было зарегистрированных жильцов. И его тело оказалось единственным в здании.

Вивиан было непросто смириться с мыслью о том, что он умер в одиночестве. Ее захлестнуло чувство вины за то, как легко она его бросила. На глаза навернулись слезы.

– Мы должны опознать его? – непринужденно уточнила Эйприл.

– Нет, – покачал головой Теодор. – Боюсь, опознавать там особо нечего. Всю улицу превратили в выжженное поле.

Некоторое время Вивиан молча обдумывала его слова. Затем, в поисках утешения, она повернулась к Эйприл, которая немедленно раскрыла объятия и прижала ее к себе.

– Почему он не спустился в бомбоубежище? – дрожащим голосом запричитала Вивиан. – Наверняка мог бы успеть. Сирены же включили.

– Может, он был в стельку пьян, – с горечью пробормотала Эйприл. – Вырубился на диване. Или не допетрил, что это не учебная тревога.

Вивиан вздрогнула. Иногда ее сестра проявляла невероятную черствость.

– Не стоит говорить о нем плохо. Его больше нет.

– Пожалуй. Но оплакивать его я не буду. Он был мерзавцем, и мы обе это знаем.

Теодор предпочел не вмешиваться в их разговор.

Эйприл отвернулась, затем резко встала:

– Я на кухню. Мне надо отвлечься. Почистить картошку, например.

Пока Вивиан смотрела ей вслед, Теодор подошел ближе и опустился рядом с ней на диван.

– Я знаю, сейчас она кажется совершенно бессердечной, – начала Вивиан, чувствуя непреодолимое желание как-то оправдать поведение сестры. – Но она не такая. Она просто не привыкла давать слабину. Вот и держит все внутри. Печали и рыданиям она обычно предпочитала гнев. Возможно, поэтому она такая сильная.

– Вечно ты ее защищаешь, – прошептал он. – Всегда видишь в людях лучшее. Я очень надеюсь, что она не разобьет тебе сердце.

– Не разобьет.

– Мне бы твою уверенность, – осторожно ответил он и заключил ее в утешающие объятия. – Я постараюсь больше ей доверять. Обещаю. И я соболезную твоей утрате, Вивиан. Правда.

Она кивнула, прижалась к нему и заплакала.

Глава 19

Ночью бомбардировщики вернулись. Как прилетели и на следующую ночь. И через ночь после. Бомбы безжалостным градом сыпались на Лондон, невинные люди продолжали гибнуть. Неделю бессонных ночей они провели вчетвером в тесноте убежища, и миссис Хансен попросилась в отставку. Она хотела уехать в Лестер – пожить какое-то время у сестры.

– Говорят, Лондон все выдержит, – пояснила она. – Но у меня терпение на исходе. Я лишусь рассудка, если проведу еще одну ночь под немецкой бомбежкой. Меня все время одолевает ужас – даже волосы выпадать начали.

Ее пожалела Вивиан:

– Бедная вы. Конечно, уезжайте. Переждите пока в безопасности. Надеюсь, вы возвратитесь к нам после войны, когда все вернется на круги своя. Уверена, в конце концов так и будет.

Но верила ли она сама в свои слова? После ночных налетов спокойная жизнь казалась бесконечно далекой.

Миссис Хансен потребовался час, чтобы собрать вещи и уехать.

Когда Теодор вернулся домой, Вивиан и Эйприл, с затуманенными от слез глазами, готовили ужин.

– Что ж, – протянул он, – вам обеим нужно уезжать. Утром я позвоню маме – договорюсь, чтобы вас приняли в Суррее. Поедете в загородный дом моей семьи.

– Что? – Вивиан резко повернулась к нему лицом. – Нет! Я с ними даже не знакома. И прекрасно знаю, как они ко мне относятся. Мне там не будут рады. И вообще, не хочу тебя оставлять.

– Это ненадолго, – заспорил он. – Пока тут все не уляжется. И я не сомневаюсь, отец с матерью запоют по-другому, когда узнают, что ты вынашиваешь моего ребенка – потенциального наследника.

– Ни за что! – горячо возразила ему Вивиан. – У нас есть отличное бомбоубежище на заднем дворе. И вообще, это не может продолжаться вечно. Скорее всего, худшее уже позади. Вдруг к концу недели у Гитлера закончатся бомбы?

– Не закончатся. Мы знаем, какими ресурсами они располагают, и знаем о его планах. Он жаждет сломить наш дух, но Черчилль полон не меньшей решимости сдержать удар. Так что в ближайшее время это продолжится. Вам нужно уехать за город.

– Нет, я никуда не поеду – и ты не заставишь меня, Теодор. Я не хочу. Я не оставлю тебя.

Они буравили друг друга взглядами, ни один из них не собирался уступать.

Наконец Эйприл отложила нож и вытерла руки о фартук:

– А ну перестаньте, оба. Мы на одной стороне вообще-то.

– Значит, так. – Теодор заговорил густым, решительным голосом. – Вот как мы поступим. Можете пока остаться здесь, но пообещаете прятаться в убежище, как только услышите вой сирен. Кое-кто игнорирует предупреждения. Рискуют жизнями, лишь бы поспать в своих постелях.

– Конечно, мы будем прятаться, – заверила его Вивиан. – Я беспокоюсь о собственной безопасности. Ты прекрасно это знаешь.

Теодор повернулся к Эйприл:

– Слышала, что она сказала?

– Да. Не переживай. Если тебя не будет рядом, я сама затащу ее в бомбоубежище, как только объявятся самолеты.

Теодор, казалось, смирился с их решением и вышел из кухни.

Дневные часы пролетали удивительно быстро. А потом на них обрушивалась очередная ночь воздушных налетов, и они бросались вниз по лестнице, выскакивали через заднюю дверь и спускались в свое крошечное убежище.

Часто они оставались вдвоем – только Вивиан и Эйприл. Теодор нередко задерживался на работе и ночевал в министерском укрытии.

– У меня все мысли разбегаются, – призналась Вивиан, включая лампу в убежище, пока Эйприл запирала дверь. – Настоящая каша в голове. Я еще никогда не проводила столько ночей подряд без сна.

– Сегодня десятая ночь. – Эйприл опустилась на деревянную койку и натянула на колени шерстяное одеяло. – Когда уже это закончится?

– Не знаю. Думаешь, у Гитлера такой план? Измотать нас и заставить сдаться?

– Может быть.

Какое-то время они сидели молча, прислушиваясь к гулу самолетов и грохоту зенитных орудий, стреляющих в освещенное прожекторами небо. Секундой позже они услышали пугающий визг бомбы, разрезавший воздух подобно могучему порыву ветра. Землю сотряс взрыв – Эйприл и Вивиан подпрыгнули от неожиданности.

– Такое ощущение, что эта упала совсем близко, – заметила Вивиан, вскакивая на ноги и пытаясь отдышаться. – Скорее всего, на нашу улицу. – Она беспомощно уставилась на дверь. Ей отчаянно хотелось узнать, в порядке ли их соседи.

– Ты туда не пойдешь, – сказала Эйприл. – А ну сядь. Мы откроем дверь только после сигнала отбоя.

Сердце Вивиан бешено колотилось, но она послушно села и постаралась успокоиться.

– Хорошо, что твой Людвиг не пилот бомбардировщика, – сказала она. – Я вряд ли смогла бы простить его, зная, что он и его дружки сотворили с нашим городом.

Эйприл ничего не ответила. Она молча легла на койку и отвернулась к гофрированной металлической стене.

Сигнал отбоя прозвучал только на рассвете. Каким-то чудесным образом, уже после трех ночи, Эйприл и Вивиан умудрились задремать, несмотря на беспрерывный шум самолетов и грохот зениток. Должно быть, их сморило из-за полнейшего истощения – они бы ни за что не заснули, зная, что их улица под прицелом.

И вот они осторожно поднялись с коек и открыли дверь. Снаружи их встретил туманный утренний свет. Их дом не получил видимых повреждений, но когда они отважились выйти через парадную дверь, то не узнали свой район. Три дома разнесло вдребезги: от них не осталось ничего, кроме груды битого кирпича, пыли и деревянных балок, торчащих из руин. Спасатели в жестяных касках разгребали завалы в поисках выживших.

Пока Вивиан находилась в прострации, ошеломленная, парализованная шоком, Эйприл быстро зашагала к руинам. Стряхнув с себя оцепенение, Вивиан поспешила за сестрой. Тротуар жалобно хрустел битым стеклом. Посреди улицы образовалась огромная пятнадцатиметровая воронка, вокруг которой валялись осколки разбитого здания. При виде ее Вивиан в ужасе разинула рот.

– Внутри кто-нибудь был? – спросила Эйприл у одного из патрульных.

Он остановился, снял шлем и провел рукой по мокрым от пота волосам.

– Пока мы обнаружили три тела. Лопатой пришлось отскребать. – Он, выкатив глаза, уставился на Вивиан. – Прошу прощения, мэм. Не следовало мне этого говорить. Тяжелая выдалась ночь. – Он перекрестился. Позади него обнюхивала обломки и заливалась лаем собака.

Вивиан понимающе сжала плечо патрульного:

– Прошу, не извиняйтесь. То, что вы делаете, требует огромного мужества. Вам что-нибудь принести? Я живу чуть дальше по улице. Может, выпьете чаю? С печеньем?

– Не хочется вас напрягать.

– Нам не сложно. Мы сейчас вынесем вам термос.

Обернувшись, она увидела, что Эйприл уже ушла. Вивиан озиралась по сторонам, пока не заметила сестру на полпути к дому. Она стояла, согнувшись пополам, исторгая содержимое желудка на булыжную мостовую.

– Ты что-то увидела? Что-то ужасное? – спросила Вивиан, поднимаясь по лестнице в спальню вслед за Эйприл. – Тебе из-за этого стало плохо? Или есть какая-то другая причина?

Она предполагала, что Эйприл поймет, о чем речь.

Забравшись в постель, Эйприл натянула одеяло до самых ушей.

– Не хочу говорить об этом сейчас.

– Это то, о чем я думаю?

Эйприл отвернулась, перекатившись на бок:

– Да.

Волна гнева прокатилась по венам Вивиан, но она не шелохнулась и не отвела взгляда:

– Ты уверена, Эйприл? У врача была?

– Нет, не была, но да, я уверена. У меня задержка. – Она говорила приглушенно, уткнувшись в подушку. – Наверное, это произошло в Париже. Прямо перед тем, как мы расстались.

Вивиан недоверчиво склонила голову набок:

– О, Эйприл. Как ты могла быть такой беспечной?

Наконец сестра повернулась к ней:

– Не была я беспечной. Мы всегда были очень осторожны. Я не знаю, как так получилось.

Разочарованно вздохнув, Вивиан подошла к окну. На улице кружком стояли мальчишки, разглядывая осколок бомбы.

– И что, черт возьми, мы будем с этим делать? – спросила она.

– Мы? – огрызнулась Эйприл. – Это моя проблема, а не твоя.

– Ты моя сестра, мы с тобой живем под одной крышей, так что это и моя проблема тоже. – Она опустилась на табурет перед туалетным столиком. – О, Эйприл, – вздохнула она. – Почему все так? Война… бомбы… все эти конфликты и сражения. А теперь еще выясняется, что ты носишь под сердцем ребенка немецкого офицера. Это уже слишком. Такое чувство, что весь наш мир трещит по швам.

Отчаянно независимая и всегда такая гордая, Эйприл протестующе откинулась на подушки:

– Как я уже сказала, это не твоя проблема. Я не позволю этому встать между тобой и Теодором. Я сама со всем разберусь.

– Как? Как ты собираешься с этим разобраться?

– Пока не знаю, но что-нибудь придумаю.

Некоторое время Вивиан гадала, как ее сестра будет решать этот вопрос. Затем вздохнула, признавая свое поражение, и встала:

– Я обещала чай тем парням. Пойду отнесу им, а потом вернусь и мы обсудим план действий.

К счастью, спорить Эйприл не стала. Она молча смотрела вслед Вивиан – но покорности в ней не чувствовалось. Вивиан не сомневалась, что она уже приняла решение. Что бы Вивиан и Теодор ей ни сказали, она уже не изменит его. Эйприл была упрямой и настырной. Когда она чего-то хотела, переубеждать ее было бесполезно. Единственный вопрос заключался в том, что она надумала.

Вскоре после того, как Вивиан вернулась с пустым термосом и корзинкой с чашками, пришел и Теодор. Он спустился к ней на кухню, застав ее за мытьем посуды.

– Уже вернулся? – удивилась она, бросаясь в его объятия. – Видел, что творится на улице? Мы были в убежище – земля ходуном ходила.

Поцеловав ее в макушку, он отстранился и заглянул ей в глаза:

– Где Эйприл?

– Наверху. А что такое?

– Позови ее. Мне срочно нужно с ней поговорить.

Уловив нотки серьезности в голосе мужа, Вивиан бросила мыть посуду и поспешила на третий этаж. Эйприл сидела за туалетным столиком, надевая сережки.

– Тебе нужно спуститься. Теодор пришел – хочет с тобой поговорить.

– О чем?

– Не знаю.

– Ты его не спросила?

Вивиан мотнула головой.

– Ты ведь не рассказала ему о моей проблеме, правда? – уточнила Эйприл.

– Нет. Он только вошел. Но не заставляй его ждать. Мне показалось, это срочно. Я не знаю, в чем причина.

Эйприл встала и вслед за Вивиан спустилась в гостиную. Теодор стоял, облокотившись на каминную полку.

– Эйприл, – начал он, – у меня есть к тебе вопрос, и мне нужно, чтобы ты ответила на него честно. Ты пыталась отправить телеграмму немецкому офицеру в Париж? Подполковнику Людвигу Альбрехту.

Эйприл покачала было головой, но затем осеклась:

– Как ты узнал?

Вивиан опустилась на стул и уронила голову на руки:

– Скажи мне, что ты этого не делала.

Эйприл вызывающе вздернула подбородок:

– Делала. Но я не передавала ему ничего такого. В смысле, ничего опасного для Англии. Это было личное.

Теодор принялся расхаживать взад-вперед по комнате:

– Да, я догадался. Но даже если ты не изменяла Англии, то мое мнение не имеет никакого значения. Думаю, примерно через час в эту дверь постучат агенты МИ-5. Они тебя арестуют.

– Что? – Щеки Эйприл вспыхнули. – За что? Я же сказала, это личное.

Вивиан вскочила на ноги:

– Что они с ней сделают?

– Сначала ее будут допрашивать. Долго. Пока не убедятся, что она ничего не зашифровала в своем послании. Затем – если поверят, что все чисто, – ее могут отправить в концлагерь на острове Мэн. Пока идет война, она будет считаться лицом, представляющим угрозу для национальной безопасности. – Он мрачно взглянул на Эйприл. – То, что ты носишь ребенка нацистского офицера, вызывает некоторые сомнения относительно твоей преданности стране в случае вторжения.

Сердце Вивиан бешено заколотилось:

– Откуда ты об этом знаешь? Она еще и к врачу не ходила. Даже я узнала об этом только сегодня утром.

– Это было в телеграмме, которую мы вчера перехватили, – спокойно пояснил он.

Вивиан резко повернулась к сестре:

– Ты совсем рехнулась?

– Да, теперь я это понимаю, – ответила Эйприл, даже слишком безмятежно. Она неспешно подошла к окну и выглянула на улицу.

Вивиан посмотрела на Теодора:

– Ты сказал, они будут через час?

– Да.

– К этому времени ее здесь не будет. Надо увести ее. Эйприл, иди собирайся!

– Нет! – крикнул Теодор, яростно заступая ей дорогу. – Она должна сдаться и сотрудничать с ними. Ее побег будет расценен как явный признак вины, и они не пожалеют сил, чтобы изловить ее. И тогда, уверяю тебя, ситуация станет намного хуже. Послушай меня, Вивиан. Лучше мне быть здесь, когда они придут. Тогда я использую свое влияние и сделаю все возможное, чтобы ей помочь. Попробую убедить их в том, что это было самое обыкновенное любовное послание от наивной девушки.

– А если они тебе не поверят? – спросила Вивиан. – И даже если поверят… Ты сказал, ее отправят на север – в концлагерь. Этого нельзя допустить. Она же ждет ребенка. Немецкого ребенка. Ты только представь, как с ней там будут обращаться!

– Поверь, альтернатива намного хуже, – не уступал Теодор. – Если они решат, что она виновна в государственной измене, ее казнят. Если она соберет свои пожитки и сбежит, то подпишет себе смертный приговор. Далеко она не уйдет. Это остров, и мы находимся в состоянии войны. Ее объявят в розыск. Да прислушайтесь вы уже к голосу разума! Она должна сдаться и сотрудничать – и обещаю, я, аккуратно, конечно, сделаю все возможное, чтобы с ней нормально обращались.

– В каком смысле «аккуратно»? – нахмурилась Вивиан. – Беспокоишься о своей репутации? Боишься, как бы все не узнали, что твоя невестка, которая живет у нас уже несколько недель, симпатизирует нацистам?

Услышав это, Эйприл развернулась:

– Я не симпатизирую нацистам.

– Не буду врать, – сказал Теодор, – мне приходится принимать это во внимание.

– Поэтому ты советуешь ей сотрудничать? – продолжала наседать на него Вивиан, как будто Эйприл не было в комнате. – Чтобы все выглядело так, будто ты помог разоблачить ее? Сдать властям?

– Нет, Вивиан. Все совсем не так. Вообще-то я очень рискую, приходя сюда и рассказывая вам все это. Но я не мог не предупредить вас, потому что я люблю тебя и мне важно твое счастье. Разве ты этого не видишь?

– Нет, честно говоря, не вижу. Не тогда, когда ты советуешь моей сестре сдаться и отправиться в тюрьму.

– А что еще ты предлагаешь?

– Не знаю! Мы могли бы помочь ей сбежать, спрятать ее. Пусть уедет из города. Возможно, к твоей семье. У них же много собственности. Может, у них найдется какой-нибудь тихий коттедж вдали от всех.

– Не будь наивной.

– Ладно. Но ты пытался убедить нас уехать из Лондона, пожить с твоей семьей. Возможно, пришла пора это сделать?

– Это было до телеграммы.

Эйприл встала посреди комнаты:

– Прекратите. Вы оба. Я не хочу, чтобы вы ссорились из-за меня. И, пожалуйста, не говорите обо мне так, будто меня здесь нет, будто вы тут определяете мою судьбу. От вас ничего не зависит. Я уже все решила. – Она повернулась к Теодору. – Спасибо, что предупредил, но сейчас тебе лучше вернуться на работу.

Она вышла из комнаты.

– Почему это? – поинтересовался Теодор, выбежав за ней к подножию лестницы.

Эйприл была уже на полпути наверх.

– Потому что тебе лучше не знать, что я собираюсь сделать.

– Но это же очевидно! – крикнул он. – Ты собираешься последовать совету Вивиан и сбежать!

Эйприл исчезла на следующем лестничном пролете. Теодор повернулся к Вивиан.

– Да поможет ей Бог, если она попытается вернуться во Францию. Подозреваю, что именно это она и задумала. Ты должна что-то сделать. Попробуй отговорить ее. Убеди ее спокойно пойти с агентами, когда они придут за ней.

– Нет, я не стану этого делать, – покачала головой Вивиан. – Но в одном я с тобой согласна. Не надо ей возвращаться во Францию. Я просто хочу, чтобы она была в безопасности. Здесь, в Англии.

– Чтобы она была беглянкой в собственной стране? Нельзя и рыбку съесть, и косточкой не подавиться, Вивиан.

И тут истошно завыла сирена воздушной тревоги.

– Только не сейчас! – закатила глаза Вивиан.

Теодор подошел к окну и выглянул на улицу. Люди уже спешили к ближайшему спуску в метро.

– Нам надо в убежище, – сказал он. – Беги за сестрой. Слава богу, теперь ее арест откладывается до отбоя. По крайней мере, у нас будет шанс вразумить ее.

Как только он отвернулся от окна, раздался ужасающий рев бомбардировщиков, за которым последовал свист падающей с неба бомбы.

Вивиан застыла на месте. Теодор потянулся к ее руке – как раз в этот момент бомба влетела в заднюю часть их дома и взорвалась. Казалось, будто мимо на полной скорости пронесся паровоз – и врезался в цементную стену. Окна разбились, двери слетели с петель. Шиферная черепица на крыше лопнула, будто игрушечная. Здание рушилось – этаж за этажом.

Пыль взвилась вверх грибовидным облаком – и воцарилась тишина.

Вивиан очнулась от гулкого звука собственного сердцебиения. Некоторое время она жмурилась и разлепила глаза лишь для того, чтобы увидеть узкую полоску света. Легкие обжигала витающая в воздухе каменная пыль. Что случилось? Что-то давило ей на грудь. Она едва могла дышать, но боли не чувствовала. Только оцепенение. Паралич.

– Теодор? – прохрипела она. Горло засаднило, во рту появился привкус крови.

Вдалеке завыли сирены «скорой помощи». Где-то лаяла собака… Скрежетали растаскиваемые кирпичи…

– Вивиан! – донесся до нее голос сестры.

Слава богу…

– Эйприл? – слабо ответила она. – Это ты?

– Да, я здесь. Я иду. Подожди. – Эйприл отбросила еще несколько кирпичей в сторону, но Вивиан все равно едва удавалось набирать в легкие воздух. Каждый вдох давался ей с трудом и обжигал горло.

– У меня что-то на груди, – простонала Вивиан. – Тяжелое. Мне страшно, Эйприл.

– Не бойся. Я с тобой. – В голосе Эйприл слышалось отчаяние, но она продолжала мужественно копаться в обломках.

Давление немного ослабло, но дышать по-прежнему было сложно.

– Где Теодор?

Эйприл не ответила. Она кряхтела, растаскивая бесчисленные кирпичи. Вивиан прислушивалась к глухому звуку, с которым они ударялись друг о друга.

– Теодор?.. – снова позвала она, хрипло кашляя.

– Он там, – сказала Эйприл. – Взрыв был сильным.

Несколько секунд Эйприл молча смотрела на нее. Затем она, застонав от боли, упала на колени и взяла Вивиан за руку.

– Я не знаю, что делать. Я не смогу тебя вытащить. Тебя придавило деревянной балкой. Мне нужно позвать кого-нибудь на помощь.

– Нет. Пожалуйста, не оставляй меня. Теодор поможет. Теодор! – Она снова закашлялась.

– Мне так жаль, Вивиан. – Голос Эйприл дрогнул. – Но он тебя не слышит. Он… он ушел. Прошу, побереги силы.

– Что? – Вивиан ничего не понимала. У нее кружилась голова, она была сбита с толку. Дезориентирована. Едва могла что-то видеть. Она знала, что ее глаза открыты, но не могла различить ничего, кроме слепящего света.

– Пожалуйста, просто держись, – плакала Эйприл. – Помощь уже близко.

Соседский пес по-прежнему заливался лаем. Казалось, он совершенно обезумел.

Эйприл зарыдала. Она всем телом прижалась к Вивиан, обнимая ее.

– Твои слезы на моем лице, – тихо прошептала Вивиан.

Эйприл, всхлипнув, поцеловала ее в лоб.

– Ради бога, не бросай меня. Я жить без тебя не могу. Не могу существовать в мире, в котором нет тебя.

Вивиан хотелось как-то утешить сестру, но она боролась за каждый свой вдох. Внезапно ей показалось, будто ее окунули в холодную ванну. Что ж, она хотя бы не ощущала боли.

– Теодор?

Эйприл сказала, он ушел. Ошиблась, наверное. Вивиан чувствовала, что он рядом.

– Подожди… Ты слышишь? – Вивиан повернулась к Эйприл. – Сигнал отбоя. Все будет хорошо.

– Да, – дрожащим голосом отозвалась Эйприл. – Все будет хорошо.

От объятий сестры веяло безопасностью – Вивиан больше не боялась. По крайней мере не за себя. Но за Эйприл – за Эйприл она боялась.

– Послушай, – прошептала Вивиан. – Возьми мое обручальное кольцо.

– Что? – Эйприл попыталась сесть.

– Я должна быть уверена, что с тобой все будет в порядке. Сними кольцо с моего пальца – и надень на свой.

– Зачем?

– Потому что за тобой придут – тебя арестуют и заберут куда-то. Мы не можем этого допустить. Ты должна быть в безопасности – чтобы заботиться о своем ребенке.

– Я не понимаю. – Эйприл заплакала пуще прежнего. – Что ты хочешь, чтобы я сделала?

– Возьми мое кольцо, – настаивала Вивиан. – Притворись мной. Теодор вписал меня в свое завещание. В него входят пожизненные выплаты. И тебя не арестуют.

– Я так не могу, – возразила Эйприл, безутешно рыдая. – И с тобой все будет в порядке, Вивиан. Прошу! Не оставляй меня!

Вивиан вздрогнула от болезненного, обжегшего легкие вдоха.

– У нас мало времени. Возьми кольцо и пообещай, что не предашь Англию. Что не вернешься к Людвигу. Он плохой человек. Так сказал Теодор. Пожалуйста, Эйприл, поверь мне. Останься здесь, в безопасности. Роди своего ребенка в Англии и никогда никому не рассказывай правды. Пообещай мне!

Она зашлась кровавым кашлем.

– Помогите! – закричала Эйприл. – Пожалуйста, кто-нибудь, на помощь!

Но никто не откликнулся и не пришел.

Силы стремительно покидали Вивиан. Она зажмурилась и с облегчением вздохнула, почувствовав, как сестра стаскивает с ее пальца золотое кольцо.

Она снова открыла глаза:

– Молодец. А теперь надень его. Ты теперь замужняя женщина, и тебя зовут Вивиан Гиббонс.

– Нет, я – не ты, – всхлипнула Эйприл. – Я никогда не могла притворяться тобой.

– Не могла – потому что нас было двое. Только не попадись. Не дай им поймать себя. Обещай мне, Эйприл. Я хочу, чтобы ты прожила долгую жизнь. Я хочу, чтобы ты была счастлива.

Ни с того ни с сего ее тело обволокло приятное тепло. Объятия сестры дарили Вивиан покой и умиротворение.

– Обещаю. Я люблю тебя, – всхлипнула Эйприл.

Это были последние слова, которые услышала Вивиан. С ее губ сорвался вздох облегчения. Ей казалось, будто она куда-то уплывает. Она протянула руку и крепко сжала ладонь Теодора.

Глава 20

2011 год

Несколько секунд я молча смотрела на бабушку, не в силах вымолвить хоть слово. Ну еще бы. Отец озадаченно хмурился. Я чувствовала себя так, будто пыталась балансировать на доске для виндсерфинга – и тут в меня влетела выпущенная кем-то стрела.

– Подожди, – вмешался папа, подаваясь вперед. – Ты хочешь сказать, что погибла во время той бомбардировки? – Он покачал головой. – Нет, не так. Что Вивиан умерла, а Эйприл забрала ее кольцо… Но ведь это значит, что… ты – Эйприл?

Воздух в комнате заледенел, словно от наползшего со студеного моря тумана. Бабушка запрокинула голову и, моргая, смотрела в потолок. Я представила, как трудно ей, наверное, было пережить те мгновения: ее сестра умирала посреди обломков рухнувшего дома, а ей оставалось лишь беспомощно за этим наблюдать.

Я знала, каково это – смотреть, как уходит близкий человек, всем сердцем жалея, что все сложилось так, а не иначе. Что ты не сделала ничего, чтобы предотвратить это. Чтобы спасти его. После такого жизнь уже никогда не станет прежней. Скорбь и чувство вины будут преследовать тебя до конца дней.

– Папа, – наконец заговорила я, – давай отпустим бабушку? Пусть немного передохнет. Послушаем ее завтра.

Бабушка повернулась к отцу:

– У меня не было выбора, Эдвард. Меня собирались арестовать и отправить в тюрьму, когда я была беременна тобой. Меня даже казнить могли, если бы решили, что я помогаю немцам. Вполне могли. Или нет. Не знаю. И Вивиан взяла с меня слово, что я им не дамся. Это было последнее, о чем она меня попросила.

Папины глаза наполнились болью и ужасом от осознания произошедшего.

– Но если ты Эйприл, значит, я… – Он запнулся, схватившись ладонью за грудь.

– Да. Прости.

У папы отвисла челюсть:

– Но если верить Теодору, Людвиг был ужасным человеком, нацистом и военным преступником. – Папа отвел от нее взгляд и схватился за голову. – Как ты могла врать мне об этом, мама? Ты говорила, что я сын английского аристократа. И я помню тот огромный загородный особняк. Им ты тоже лгала?

– Папа… – одернула его я. – Бабушке нужна передышка. Она только что заново пережила смерть своей сестры.

– Родители Теодора узнали правду? – не отступал отец. – Поэтому мы уехали из Англии и никогда больше туда не возвращались? Почему мы не общались с ними после войны?

– Они ничего не знали, – ответила она.

– А Джек? Он знал?

– Сначала нет. Когда мы только встретились, он ничего не знал. Но в конце концов я ему рассказала. Я доверяла ему. И он ни разу не обманул моего доверия.

Я хотела задать бабушке множество вопросов, но она выглядела слишком изможденной и несчастной. Еще никогда я не видела ее такой старой.

– Очень устала, – сказала она. – Пойду наверх.

Я встала и помогла ей подняться на ноги. Отец по-прежнему сидел в задумчивом молчании, хмуро глядя в пол.

Бабушка всегда была гордой и упрямой – она никогда не позволяла нам помогать ей подниматься и спускаться по лестнице. Но сегодня она взяла меня под руку, покорившись собственной старости. Мы шли медленно и осторожно.

– Спасибо, что рассказала нам, – поблагодарила я бабушку, когда мы добрались до ее спальни на втором этаже. Внутри у меня все переворачивалось. Внезапно она показалась мне чужой. Кем была эта женщина, которую мы на самом деле не знали?

Эйприл.

Отчасти я чувствовала себя уязвленной. Если она доверилась дедушке Джеку, почему не рассказала все папе и мне? Неужели за прошедшие годы у нее ни разу не возникло искушения во всем сознаться?

Я помогла ей лечь в постель, накрыла одеялом и выключила лампу.

– Я очень устала, – сказала бабушка, вздохнув.

– День был долгий. Отдохни.

Закрыв за собой дверь, я спустилась вниз. Отца я нашла на кухне – он наливал в стакан виски.

Я достала еще один стакан – для себя. Он налил немного и мне. Мы встали рядом, облокотившись на барную стойку, и молча смотрели в противоположную стену.

– Я в шоке, – наконец сказал он.

– Да уж. Но по крайней мере теперь нам все известно.

Наши взгляды встретились.

– А если бы мы не нашли фотографии? Думаешь, это выяснилось бы? Я вот сомневаюсь.

– Но она хранила их все эти годы. Если бы она действительно стремилась навсегда похоронить свое прошлое, то избавилась бы от них, разве нет? Возможно, в глубине души она хотела с нами всем поделиться.

Он отхлебнул виски и покачал головой:

– Не думаю. Мне кажется, она хранила эти фотографии как память. Потому что пронесла любовь к тому человеку через всю жизнь – любила его даже после того, как уехала с Джеком в Америку. Ты слышала, как она про него рассказывала. Была влюблена в него по уши, всегда защищала и мечтала вернуться к нему, когда узнала, что беременна. Поэтому и отправила ему телеграмму. И не уехала к нему только потому, что той ночью дом разбомбили и она присвоила себе личность своей сестры. У нее не было выхода – она была вынуждена выдавать меня за сына Теодора.

Мы отпили виски.

– Интересно, они с Людвигом увиделись снова? – задумчиво протянула я. – Что с ним случилось?

Папа, побледнев как полотно, сел за стол. Когда он заговорил, его голос дрожал, и я поняла, что дело принимает серьезный оборот.

– Мне тоже интересно, – сказал он. – Потому что, боже праведный, он был моим отцом. – Папа закрыл глаза и зарыл пальцы в волосы.

Что-то внутри меня надломилось при виде страдания, которое отразилось на его лице. Он изо всех сил пытался принять то, что узнал. В последний раз я видела его плачущим много лет назад. Он стремился сдержаться и сейчас. Мое сердце сжалось от сострадания. Я подошла к нему и положила руку ему на плечо. Я не могла ничего сделать – только быть рядом с ним. Не знала, что сказать, но отчаянно желала как-то унять его боль. Ее в нашей жизни и так было предостаточно.

Он протянул руку и накрыл мою ладонь своей. Неожиданно между нами возникла эмоциональная связь – я не ощущала подобной близости с ним после того, как умерла мама. Мне показалось, будто он наконец решился перекинуть мост через разделявшую нас пропасть.

Однако ни один из нас не проронил ни слова.

Одно дело – перекинуть мост, и совсем другое – пройти по нему.

Он отер рукой лицо, громко шмыгнул носом – и взял себя в руки.

– Часть меня готова прямо сейчас погуглить Людвига и выяснить, что с ним случилось. Но другая часть совершенно не хочет всего этого знать. Что, если он был одним из тех нацистов, которых осудили на Нюрнбергском процессе? Что, если мы найдем длинный список совершенных им отвратительных преступлений? – Папа осушил стакан и отставил его в сторону. – Я всегда думал, что мой отец был великим человеком. Что он был очень умным, уважаемым заместителем министра в кабинете Уинстона Черчилля. Я так гордился им! А теперь мне придется жить с осознанием того, что мать скрыла от меня мое происхождение. Она всю свою жизнь… лгала собственному сыну.

Я тоже села и встретилась с ним взглядом.

– Ей было бы нелегко рассказать тебе правду. У меня, конечно, детей нет, но как вообще люди начинают подобные разговоры? Думаю, она дожидалась, пока ты станешь достаточно взрослым, чтобы понять ее. Но как узнать, что уже можно о таком говорить? С каждым годом ей, вероятно, становилось все труднее придумать, как подступиться к тебе с этим. Тем более когда ты достиг зрелого возраста. Может, она просто хотела защитить тебя от правды. Я ее не осуждаю. Делиться болезненными воспоминаниями нелегко. Куда проще их избегать. Похоронить в себе.

Наши взгляды встретились. Несколько долгих мгновений мы смотрели друг другу в глаза, словно признавая, что и сами многие годы прятали ото всех свою неприятную память о горьких событиях нашей жизни.

Он нежно пожал мою руку, затем встал из-за стола и поставил пустой стакан из-под виски в посудомоечную машину.

– Надо бы мне поспать.

– И мне, – ответила я, чувствуя непривычную близость с ним, хотя мы ни единым словом не обмолвились о маме. – Правда, я сомневаюсь, что мы сможем сегодня заснуть.

Он подошел ко мне и поцеловал меня в макушку:

– Я рад, что ты приехала, Джиллиан.

А меня радовало общение с ним в таком ключе, несмотря на все перипетии прошедшего вечера.

– Я тоже, пап.

Он отвернулся и начал подниматься по лестнице.

– Будем надеяться, что утром бабушка расскажет нам, что было дальше. В интернет я не полезу. – Он остановился на полпути. – Ничего, если я попрошу тебя тоже не поддаваться этому искушению?

– Почему?

– Честно говоря, Джиллиан, я не готов узнать все. Мне нужно переварить ее рассказ.

– Как скажешь.

Некоторое время он стоял на лестнице и молча смотрел на меня.

– И знаешь… если тебе когда-нибудь захочется о чем-нибудь поговорить… о Малкольме, например… из меня выйдет неплохой слушатель. Я хотел бы помочь тебе – если смогу.

Я взглянула на него, не веря своим ушам. И была крайне благодарна ему за эти слова:

– Спасибо, папа. Это очень ценно.

Кивнув, он ушел наверх. Глубоко тронутая нашим разговором, я снова села за стол. Мне не спалось. Я никак не могла выбросить из головы бабушкину историю – особенно ту ее часть, в которой сестра умирала прямо у нее на глазах.

Меня не удивляло, что она молчала об этом. Такие потери оставляют отпечатки в душе. Я знала это по собственному опыту – после смерти мамы мне довелось пройти через что-то похожее. Следующие несколько лет моей жизни были сплошной катастрофой – поэтому мы с папой и отдалились друг от друга. А спустя год после ухода мамы от сердечного приступа умер дедушка Джек – и мы снова погрузились в траур.

Большая часть того первого года прошла как в тумане, все мои чувства онемели – иначе я бы просто не выжила. Бросила колледж, подружилась с рюмашкой, ударилась в тусовки и работала с частичной занятостью в нескольких фирмах, где не требовалось ни навыков, ни самоотдачи – только умение иногда приходить на службу. С отцом я почти не общалась – он даже не знал, где я обитаюсь. А жила я в Джерси, в обшарпанной квартире на первом этаже, которую делила с двумя девушками – знакомыми из бара. Мы жили точно вампиры – днем спали, ночами развлекались.

Но потом что-то разбудило меня. Я точно помню момент, когда это произошло. Однажды утром я сидела в закусочной, страдая от похмелья и отчаянно нуждаясь в бодрящей дозе кофеина. И тут в двери вошла моя школьная подруга Джоди, только что окончившая юридический факультет, в облегающем сером твидовом костюме, черных лакированных туфлях-лодочках и с деловым портфелем в руках.

Той ночью я вообще не ложилась спать. До рассвета тусовалась в квартире какого-то случайного парня, а потом, все еще с хмельным туманом в голове, потягивала крепкий черный кофе, сидя за угловым столиком маленькой кафешки и задаваясь вопросом, уволят ли меня из сувенирного магазина, если я в пятый раз за месяц попрошу отгул по болезни.

Джоди заметила меня и остановилась поболтать. Она спросила, чем я занимаюсь, и я, смутившись, буркнула:

– Да ничем особо.

В ответ она смерила меня сочувственным взглядом, словно ножом по стеклу, проехавшись по моей гордости и амбициям. Когда-то они у меня были – в старших классах я считала себя умнее Джоди. Училась лучше, к тому же частенько помогала ей вливаться в компании, потому что она росла очень застенчивой. Но вот она стояла передо мной теперь, одетая с иголочки, уверенная в себе, успешная, – а я выглядела так, словно ночевала в приюте для бездомных. Казалось, Провидение не выдержало и плеснуло мне в лицо отрезвляюще ледяной водой.

Или, возможно, это был призрак моей матери – она всегда гордилась мной и говорила, что я смогу достичь любых высот, если поставлю себе цель и буду усердно трудиться. Я не хотела разочаровывать маму. Не хотела снова подвести ее. В то же мгновение я решила, что пора вернуться в колледж и получить диплом. Чтобы мама снова мной гордилась. Это было меньшее, что я могла для нее сделать.

Теперь я тоже носила костюм и ходила с портфелем – уже несколько лет работала ассистенткой пиар-директора в некоммерческой организации. Мы старались повысить осведомленность женщин о раке молочной железы. Я любила свою работу и не сомневалась, что мама бы мной гордилась. Ее присутствие я почувствовала, как только получила эту должность.

Я все еще иногда ощущала ее рядом – в основном когда подозревала, что она волнуется за меня.

В кармане завибрировал телефон, и я вздрогнула от неожиданности. Достала его, намереваясь проверить сообщения. За это время у меня скопилось несколько электронных писем от друзей с работы, но среди них не было ничего такого, что не могло бы подождать до понедельника. К счастью, Малкольм мне больше не писал – он прекрасно знал, когда меня лучше оставить в покое. В этом он был расчетлив. Бриллиантовое кольцо делало за Малкольма всю работу, накрепко удерживая его в моих мыслях. Оно напоминало мне о его сожалениях и той якобы огромной любви, которую он ко мне испытывал.

Я подняла руку, чтобы еще раз полюбоваться кольцом. Оно завлекающе сверкало в свете люстры, но я строго-настрого запретила себе поддаваться его магическому очарованию. Мне следовало сохранять хладнокровие. Держать глаза широко открытыми – как вчера, когда я увидела, что у него на коленях скачет какая-то профурсистка.

С телефоном в руках, мне нестерпимо захотелось проигнорировать просьбу отца и поискать в интернете информацию о Людвиге Альбрехте, нацистском офицере времен Второй мировой войны. Любопытство прожигало меня изнутри, но я не хотела обмануть папино доверие и понимала, что нам следует уважать бабушкину личную жизнь. За последние несколько часов она созналась во многих вещах. Возможно, она расскажет свою историю до конца – если мы дадим ей шанс это сделать. Она заявила, что хочет покончить с этим, – как будто ей нечего было больше сказать. Но ведь должно было быть что-то еще. Война только начиналась, когда ее сестра погибла во время Лондонского блица. Когда бабушка обрела новую личность, чтобы в конце концов встретиться с дедушкой Джеком.

Ни я, ни папа не планировали отступаться, но мне и правда нужно было поспать. Поэтому я убрала телефон подальше – на холодильник, – чтобы ночью у меня не возникло соблазна изучить архивы Второй мировой. Я поднялась наверх, уговаривая себя подождать до утра – когда мы попросим бабушку поделиться с нами воспоминаниями о войне и о судьбе Людвига Альбрехта.

Немецкого нациста.

И моего деда.

Часть третья

Эйприл

Глава 21

Сентябрь 1940 года

На следующее утро после той роковой бомбежки я проснулась в госпитале – и меня сразу охватило отчаяние. Моей сестры, моей близняшки, больше не было. В сердце у меня образовалась неизлечимая рана, мир казался пустым. Я чувствовала себя виноватой за то, что жива – в отличие от нее. И молила о смерти.

Я никак не могла поверить в произошедшее, меня сковала неизбывная тоска. Все, что мне оставалось, – неподвижно лежать и смотреть в стену. Я была в шоке и не думала, что кто-то способен понять глубину моего горя.

В палате было светло. Даже слишком. Я щурилась из-за льющегося в окна солнечного света. Настолько потерянной я не чувствовала себя еще никогда – хотя была здесь не одна. Рядом стояло не меньше двадцати коек, пациенты беспрестанно жаловались и стонали.

Вивиан…

Я до сих пор слышала ее предсмертные всхлипы, снова и снова переживала тот взрыв и вспоминала свои отчаянные, безуспешные попытки вытащить ее из-под обломков.

Мимо моей кровати промчалась молодая медсестра – быстрая, словно призрак. Она несла два судна, от которых исходил неприятный запах. Живот тут же скрутила тошнота, и я поняла, что меня сейчас вырвет. Я приподнялась на локтях и скривилась от внезапной острой боли, пронзившей грудь и плечо. Рядом с кроватью стоял тазик – я схватил его как раз вовремя, когда началась рвота. Меня выворачивало наизнанку, хотя в желудке ничего не было. Но позывы нещадно, жестоко сотрясали мое тело.

– Вы в порядке? – спросила другая сестра милосердия. Она протянула руку, чтобы забрать из моих дрожащих рук тазик. Ей было не больше шестнадцати. Отставив тазик в сторону, она подала мне стакан воды:

– Попейте.

Я сделала маленький глоток – а потом на меня снова нахлынули воспоминания. Вой сирены, свист падающей с неба бомбы.

Я услышала, как разлетелись от удара стекла, – и начала падать… Надо мной – и подо мной – рушились кирпичи. Пыль заполонила легкие, сдавила горло.

Вивиан, где ты?

Я отвернулась от юной медсестры и уткнулась лицом в подушку, стараясь сдержать рвавшиеся наружу рыдания.

– Пожалуйста… Мне нужно побыть одной.

– Хорошо, миссис Гиббонс, – покладисто согласилась медсестра, поставив стакан на приставной столик.

Услышав фамилию своей сестры, я удивленно распахнула глаза.

Как только она ушла, я выпростала руку из-под одеяла. Золотое обручальное кольцо сидело на моем пальце как влитое, но при виде его меня пронзила глубокая, острая боль. Оно напомнило мне о том, что Вивиан больше нет, а жить мне теперь предстоит без нее. Я знала, что не смогу стать ею. От меня словно отрезали половину – как мне было притворяться целым человеком?

Я отделалась парой сломанных ребер, сотрясением мозга и вывихом плеча, которое мне вправили прямо в «скорой помощи», едва уложив на носилки. Процедура оказалась мучительной – но не шла ни в какое сравнение с эмоциональной травмой от потери сестры… от осознания, что мне пришлось оставить ее в груде кирпичей и рухнувших деревянных балок. Оставить на попечении незнакомцев, которые раскапывали ее тело, орудуя кирками и лопатами.

Шли часы, а я никак не могла примириться с ее гибелью. Чувствовала себя так, будто у меня оторвали конечность, словно меня заживо выпотрошили. Ужасные образы – но именно так я себя ощущала. Я не могла убежать, не могла забыться. И я испытывала отвращение к Гитлеру за то, что он приказал бомбить Лондон. Я ненавидела его сильнее, чем когда-либо, – и моя ненависть крепла с каждым вздохом.

Позже в тот день я все же съела пару гренок и даже выпила чаю. Аппетита у меня не было, но я заставила себя проглотить еду – ради ребенка. Потом я свернулась калачиком и задремала.

Одиночество подстерегало меня, ждало моего пробуждения – оно впилось в меня с новой силой, яростнее прежнего. Мне хотелось снова провалиться в цепкие объятия сна, но моим надеждам не суждено было сбыться: на белом металлическом стуле у моей кровати сидела женщина в дорогом коричневом твидовом костюме. На вид ей было около шестидесяти.

– Проснулась, – заметила она, подаваясь вперед и сжимая мое запястье.

Мгновение я молча вглядывалась в нее:

– Кто вы?

– Леди Гранчестер. Но ты можешь звать меня Кэтрин.

– Вы мать Теодора, – догадалась я, чувствуя, как мои щеки заливаются румянцем.

– Да. – Леди Гранчестер отвела взгляд, ее губы предательски задрожали. – Это так ужасно. То, что случилось. До сих пор не укладывается в голове. – Ей потребовалось мгновение, чтобы взять себя в руки. Затем она расправила плечи, не без труда приосанилась и снова посмотрела на меня. Ее глаза все еще блестели от подступивших слез.

– У меня тоже, – ответила я, вдруг поняв, что она пару дней назад потеряла своего младшего сына – Теодора – и наверняка чувствовала себя не менее опустошенной, чем я.

В следующую секунду мое сердце бешено заколотилось – я запоздало осознала себя самозванкой. Она принимала меня за Вивиан, свою невестку, а значит, мне нужно было собраться. Я ведь пообещала.

– Это случилось так быстро, – пробормотала я, чувствуя, как все внутри сжимается при воспоминании о взрыве.

– Болит? – Леди Гранчестер указала на мое лицо.

Коснувшись щеки, я поняла, что на мне, должно быть, живого места не осталось.

– Немного. Я даже не знаю, как выгляжу. Не подходила к зеркалу с тех пор, как…

– Все в порядке, дорогая. Пара синяков и царапин. Через неделю будешь как новенькая.

Откровенно говоря, меня не заботили ни мои раны, ни мой внешний вид. В мире не было ничего страшнее той боли, которая пронзала мое сердце всякий раз при мысли о случившейся трагедии – и о мире без моей сестренки.

Леди Гранчестер облизнула губы и откашлялась:

– Мне жаль, что у нас не было возможности познакомиться раньше, но отец Теодора – гордый и упрямый человек. Его трудно переубедить, если он что-то для себя решил.

Я не знала, что ответить, как отреагировать. Боялась оступиться, ляпнуть что-нибудь не то, поэтому ограничилась молчаливым кивком.

– Ты, само собой, знаешь об этом. – Она понимающе повела ладонью. – Уверена, Теодор рассказал тебе об их… разногласиях.

Нет, он мне не доверял. Зато мне доверяла сестра. Я знала все от нее.

Леди Гранчестер склонила голову набок:

– Молчишь… Мне так жаль. Не могу представить, через что ты сейчас проходишь. В один день потерять и мужа, и сестру…

Еще один кивок:

– Я больше не чувствую себя собой.

– Конечно, не чувствуешь. Ты прошла через ад. – Некоторое время она задумчиво теребила коричневые лайковые перчатки, лежавшие у нее на коленях, затем решительно посмотрела мне в глаза. – Возможно, ты не хочешь ни видеть меня, ни говорить со мной. Я готова это понять – учитывая обстоятельства. Но я здесь, чтобы попросить тебя кое о чем. Позволь нам помочь тебе.

– Помочь?

– Да. Я видела дом на Крейвен-стрит – вернее, то, что от него осталось. То есть ничего. И я знаю, что ты ждешь ребенка. Если это будет мальчик, он станет наследником титула моего мужа и всего имущества, которое к нему прилагается.

У меня пересохло во рту:

– А как же ваш второй сын, Генри? Разве он не старший?

– Да, но он ушел служить в военно-морской флот. Сейчас он бороздит Атлантику. Или Северное море. На самом деле, я понятия не имею. Едва сплю по ночам – все думаю о подводных лодках и торпедах. – Она снова отвела взгляд: – Вивиан, прости меня. Я тоже сама не своя в последнее время. В любом случае… он не женат. Если с ним что-нибудь случится… то…

– Ваша семья потеряет титул, – закончила я за нее.

– Да. Без наследника мужского пола после смерти моего мужа он перейдет дальнему родственнику из Ирландии. Я с ним даже не знакома.

Одарив ее хмурым взглядом, я погладила себя по животу:

– Это мой ребенок, леди Гранчестер. Я не позволю вам отобрать его ради какого-то там титула и состояния. Особенно учитывая, что до настоящего момента вы не проявляли ни малейшего желания принять меня в семью.

Удивительно, насколько просто мне было говорить от лица Вивиан. Быть ею.

И я не кривила душой. Это был мой ребенок. У нее не было никаких прав на него – или на нее.

Щеки леди Гранчестер вспыхнули, в ее глазах отразилась паника:

– Пожалуйста… Прости меня. Все сложилось так неправильно. Я понимаю, что ты чувствуешь. – Она с трудом сглотнула. – Уверяю, у нас и в мыслях не было отбирать у тебя ребенка. Мне с самого начала не нравился этот разлад. Я надеялась все уладить, хотела познакомиться с тобой. Правда хотела. Когда Теодор написал мне, что вы ждете ребенка, я была вне себя от радости. Я молилась о том, чтобы это примирило наши семьи. Ты наверняка знаешь, что он хотел отправить тебя туда, где безопасно. Он спрашивал, сможем ли мы приютить тебя – само собою, с сестрой. Естественно, я согласилась. Но потом он написал, что ты не захотела уезжать. Я расстроилась – честно говоря, надеялась, что Теодор помирится с отцом. А потом на ваш дом упала бомба…

Ее голос сорвался, и она заплакала. Я не могла на нее смотреть – это была душераздирающая агония матери, утопающей в скорби по младшему сыну. Я ощущала это каждой клеточкой своего тела. Мне так хотелось сказать или сделать что-то – помочь ей. Но ее ничто не могло успокоить.

Наконец леди Гранчестер сумела взять себя в руки. Достав из сумочки льняной носовой платок, она аккуратно промокнула глаза.

– Прости мне это. Никак не могу перестать плакать.

– Я тоже. Прошу, не извиняйтесь. Вы переживаете ужасную утрату.

– Как и ты. – Убрав носовой платок, она защелкнула сумочку. – Я слышала, ты недавно потеряла отца. Прими мои глубочайшие соболезнования, Вивиан. Никто не должен терять столько близких людей за такое короткое время.

С минуту мы сидели в мрачном молчании. Затем в палату внесли нового пациента. Он протяжно стонал, пока санитары перекладывали его на кровать.

Когда они ушли, леди Гранчестер снова заговорила:

– Врач обещал выписать тебя сегодня. Тебе есть где жить?

Я лихорадочно соображала, как бы ответила Вивиан:

– У меня здесь пара подруг, – наконец придумала я. – Девушки, с которыми я раньше работала в министерстве. Мы жили вместе, пока я не вышла замуж за Теодора.

На самом деле я понятия не имела, как с ними связаться. Я их даже не видела ни разу. Их квартиру тоже могли разбомбить.

Леди Гранчестер подалась вперед и крепко, обеими руками сжала мою ладонь.

– Пожалуйста, Вивиан. Я первая признаю, что мы с Джорджем повели себя ужасно, когда узнали о вашей с Теодором помолвке. И мне стыдно за то, как мы отреагировали. Если тебе интересно, я никогда не разделяла этого мнения своего мужа. Конечно, я тоже надеялась, что Теодор женится на другой девушке – на давней подруге нашей семьи. Я ратовала за этот брак – но не думала, что Джордж отречется от Теодора. Это не принесло мне ничего, кроме горя. Весь прошлый год я мечтала только о том, чтобы Джордж успокоился. Клянусь, если бы эта бомба не унесла жизнь Теодора, рано или поздно я убедила бы Джорджа умерить свою гордость и позволить нам снова быть семьей. Особенно учитывая скорое прибавление.

– Рано или поздно? – повторила я. – Значит, пока он ее не умерил? Он вообще знает, что вы здесь?

– Да, знает. – В голосе леди Гранчестер зазвучали стальные нотки. – Гибель Теодора сильно его потрясла. Думаю, Джордж не переставал верить, что однажды Теодор приползет домой и будет умолять его о прощении. И Джордж простил бы его. Но ты, наверное, не хуже меня знаешь, что Теодор был таким же твердолобым, как его отец. Он всегда был очень правильным. И несгибаемым.

О да, я знала его, как никто другой, – все-таки мой в высшей степени принципиальный зять собирался сдать меня властям. Они с Вивиан как раз спорили обо мне, когда упала бомба.

Воспоминание об их размолвке не давало мне покоя – о том, как они провели свои последние мгновения. Она стала сокрушительным ударом, вдребезги разбившим мое сердце. И мне предстояло с ним жить.

– Но прошу, не позволяй этому недоразумению встать между нами, – продолжала леди Гранчестер. – Джордж опустошен. Он места себе не находит из-за того, что так и не успел помириться с Теодором. А теперь уже и не успеет. Не сможет. – Она содрогнулась, и на ее глаза навернулись слезы. – Попомни мои слова, Вивиан, он молиться будет на вашего ребенка – и на тебя – до конца своих дней. Ты – все, что у нас осталось от нашего сына, а ваш ребенок, возможно, так и останется единственным нашим внуком.

Я не могла выдавить из себя ни слова. Мысль о том, что я буду лгать этой женщине, ее семье и всему остальному миру об отце моего ребенка, вызвала у меня желание тут же свернуться калачиком и навсегда исчезнуть… уплыть прочь, сбежать от войны… и отыскать сестру – где бы она ни была.

– Поехали со мной? – настаивала леди Гранчестер. Ее глаза светились искренней надеждой. – Пожалуйста, Вивиан. Здесь небезопасно. Лондон бомбят каждую ночь. На улице меня ждет водитель. К вечеру мы уже будем за городом. Там тишь и благодать. И звезды видны. Мы даже комнату для тебя приготовили. И, конечно, тобой будет заниматься наш лучший семейный доктор – он позаботится обо всем, когда придет время.

Ко мне снова начала подкатывать тошнота. Я сделала несколько глубоких вдохов, стараясь ослабить ее.

– Даю тебе слово, – не сдавалась леди Гранчестер. – У вашего с Теодором ребенка будет все, о чем только можно мечтать. Достойное образование, лучшие школы, солидное наследство. Но самое главное – у вас будет дом. Тихая гавань, вдали от войны.

Ее слова тронули меня.

А может быть, сломали.

Вдали от войны.

Я не могла вернуться в дом, в котором мы с Вивиан – с той единственной, кто знал все мои секреты, – жили последний месяц. Вивиан больше не было – а от ее дома осталась груда кирпичей. Я лишилась своей продовольственной карточки. Теперь мне нужно было получать новую. Даже приюты для тех, кто потерял крышу над головой, – и те были переполнены.

Я никому не могла рассказать, что на самом деле была любовницей высокопоставленного немецкого нациста, – меня бы немедленно арестовали и отправили в концлагерь. Одному богу известно, что бы там со мной стало. Леди Гранчестер предлагала мне спасение, надежное убежище, в стенах которого я могла выносить и родить своего ребенка.

Возможно, к тому времени война уже закончится.

С другой стороны, у немцев были все шансы захватить Британию. Я не была уверена ни в чем. Только в том, что любила ребенка, растущего в моем чреве, больше самой жизни. И я была намерена защитить его любой ценой. Кроме него, у меня никого не осталось.

Я приподнялась и сжала руку леди Гранчестер, напомнив себе, что она моя свекровь. Моя семья. А я – Вивиан.

– Если вы действительно готовы принять меня, я поеду с вами.

Ее глаза заблестели, наполнившись слезами. Она улыбнулась, а затем поднесла мою руку к своим губам и благодарно ее поцеловала.

– О, Вивиан, как же ты меня осчастливила. Обещаю, мы о тебе позаботимся. Теперь-то мы исправим свои ошибки. Если Теодор рядом, – а я уверена, что так и есть, – он наверняка очень рад, что ты согласилась.

Я сердечно обняла ее, но вот в том, что это могло обрадовать Теодора, усомнилась. Вообще-то я была совершенно уверена, что ему предстояло беспрерывно вращаться в гробу – коль скоро он там окажется.

У обочины возле больницы нас ждал блестящий черный «бентли». Водитель в форме любезно распахнул перед нами дверцу машины, одарив меня дружелюбным взглядом.

– Рад снова видеть вас, миссис Гиббонс. Хотел бы я, чтобы повод был другой.

Догадавшись, что Вивиан уже встречалась с этим человеком, я ограничилась кратким «спасибо» и, уставившись себе под ноги, забралась на заднее сиденье.

Леди Гранчестер сняла перчатки:

– Что ж, не буду утруждать себя официальными представлениями – я так понимаю, с Джексоном ты уже знакома.

Я молча кивнула – каким же облегчением было узнать имя этого человека.

Устроившись на водительском сиденье, он завел двигатель и посмотрел в зеркало заднего вида.

– Домой, миледи?

– Да, Джексон.

Я слегка подалась вперед:

– А нельзя ли сначала заехать на Крейвен-стрит? Я хотела бы в последний раз посмотреть на наш дом. Точнее на то, что от него осталось. Там все мои вещи. Вдруг что-нибудь уцелело?

Леди Гранчестер сжала мою руку:

– Могу тебя понять. Я тоже заглянула туда, перед тем как ехать к тебе. Джексон, пожалуйста, отвези нас на Крейвен-стрит.

– Конечно. – Переключив передачу, он отъехал от обочины.

Мы виляли по разбомбленным городским улицам. Живот скрутило от страха при одной только мысли о возвращении в место гибели моей сестры. Я вспомнила и о моем ужасе при обрушении дома. Я закрыла глаза, стараясь не думать о взрыве и своей боли в тот момент, когда очнулась и обнаружила Вивиан заживо погребенной где-то подо мной.

Джексон свернул на нашу улицу – ее было не узнать. Тротуары завалены обломками кирпичей и прочего мусора, дороги перекрыты.

– Дальше мне не проехать, – сказал он.

– Ничего, – ответила я. – Отсюда я могу дойти пешком. Вон стоит наш патрульный. Он меня знает.

Джексон заглушил двигатель. Я открыла дверцу, не дожидаясь, пока он подойдет, но он мгновенно оказался рядом и протянул мне руку. Я с благодарностью приняла его помощь – с двумя сломанными ребрами выбраться из машины было непросто.

Леди Гранчестер осталась в машине. Джексон проводил меня до оцепленной зоны.

– Какая трагедия, – покачал головой он. – Мистер Гиббонс был хорошим человеком. Лучшим. Мы все потрясены.

– Мне до сих пор не верится, что его больше нет, – сказала я, оглядывая раскиданные по дороге булыжники. – Я все еще надеюсь, что это окажется дурным сном. Что я проснусь – и все вернется на круги своя.

– Хотел бы я, чтобы это было так.

Мы подошли к голому остову, который еще вчера был нашим очаровательным городским домом в георгианском стиле с цветочными горшками на окнах. Бомба разнесла и соседнее здание. Вероятно, даже не одно. Трудно было сказать точно.

Мимо нас прошла женщина с коляской. Громкий плач ее ребенка вкупе со скрежетом лопат по тротуару и шелестом метел, сражающихся с битым стеклом, придавал этой мрачной картине еще больше трагизма.

– Это вы, миссис Гиббонс? – уточнил патрульный, медленно направляясь к нам.

– Да. – Я отпустила руку Джексона.

– Рад видеть, что вы в порядке. Сожалею о вашем муже.

– Спасибо.

Все так переживали из-за Теодора, но что насчет Вивиан? Ее судьба никого не волновала – конечно, ведь все были уверены, что она выжила и стояла прямо перед ними. А Эйприл? Ее и не знал-то толком никто.

– Если бы мы только успели добраться до убежища… – горестно вздохнула я, ругая себя за все совершенные ошибки. Казалось, чувство вины срослось с моей душой – и не оставит меня уже никогда.

– Нет, мэм. Тут вы ошибаетесь. Вам посчастливилось туда не добраться – бомба упала прямо в ваш сад. От вашего убежища ничего не осталось. Успей вы туда спуститься – сейчас бы со мной не разговаривали.

Внезапно на меня навалилась всепоглощающая усталость. Я не понимала, почему небеса пощадили меня, но не проявили подобного милосердия к Теодору и Вивиан.

Почему все случилось так, а не по-другому? Была ли на то причина? А если была, узнаю ли я ее когда-нибудь? Поможет ли она мне примириться с судьбой? Само мое существование показалось мне странной, дурманящей иллюзией, когда я неуверенно перешагнула через груду кирпичей, пробираясь к руинам нашего бывшего дома, и поморщилась от пронзившей грудную клетку боли. Я пыталась найти то место, где обнаружила Вивиан, но все казалось совершенно незнакомым. Ее тело уже выкопали – земля была засыпана только обломками рухнувшего здания.

Наконец я увидела расплющенный упавшей балкой диван. Схватившись за пульсирующие болью ребра, я принялась растаскивать кирпичи.

– Вы ищите что-то конкретное? – спросил Джексон. Он следовал за мной, словно тень, и, судя по голосу, искренне переживал за меня.

– Не уверена. – Поскользнувшись на шатких обломках, я упала и ободрала коленку, но моей решимости это не убавило.

Из-под груды кирпичей торчал угол моей латунной кровати. Я неуклюже пробралась к нему, все еще прижимая руку к ребрам. Джексон не отходил от меня ни на шаг. Без лишних слов он помогал мне раскапывать искореженный каркас кровати – кирпич за кирпичом.

Наконец-то я смогла заглянуть под нее:

– Вот. Это-то я и искала.

Джексон тоже наклонился.

– Моя шкатулка, – пояснила я. – Подарок. В ней мои украшения.

Не удержав равновесия, я упала навзничь. Джексон тем временем занимался спасением того единственного, что у меня осталось. Ведь у меня больше не было ни сестры, ни отца, ни зятя, ни какого-либо имущества. Взрыв отнял у меня все – даже мою личность. Но где-то в Европе меня ждал Людвиг – ждал и любил. Я не могла уехать без наших фотографий.

– Вот, прошу вас, миссис Гиббонс, – сказал Джексон, вытаскивая из-под кровати шкатулку. – Подумать только – как новенькая. – Он протянул шкатулку мне. Я попыталась взять ее, но у меня было вывихнуто плечо, а другой, здоровой, рукой я прикрывала ноющие ребра.

– Я сам донесу, – кивнул он, поудобнее перехватывая сундучок.

Мы уже возвращались к «бентли», когда кто-то окликнул нас.

– Извините!

Я обернулась: к нам трусцой бежал маленький мальчик с перекинутым через плечо вещмешком.

– Вы жили в этом доме? – спросил он.

– Да.

Порывшись в мешке, он вытащил оттуда плюшевого мишку.

– Это ваше? Я нашел его сегодня утром.

На мгновение у меня перехватило дыхание, и я почувствовала, как глаза наполняются слезами.

– Он был весь в пыли, – продолжал мальчик, – но я его почистил. Хотел себе оставить, но раз он ваш…

Я взяла у него медведя и вгляделась в его пушистую мордашку:

– Да, он мой. Мне его подарил кое-кто очень особенный. Спасибо тебе.

Выудив из кармана шиллинг, Джексон протянул его мальчику:

– Вот, это заслуживает награды. Не каждый поступил бы так, по совести.

Парнишка просиял:

– Спасибо, сэр! – Он развернулся и умчался прочь.

Мы с Джексоном вернулись к «бентли», битое стекло жалобно хрустело под нашими ногами. Усадив меня в машину, он положил мою шкатулку в багажник. Мы тронулись в путь. Вскоре Крейвен-стрит осталась позади – и разрушенный бомбами город тоже.

– Как же я его презираю, – прошептала леди Гранчестер, глядя в окно на лежащие в руинах дома и фабрики.

– Кого? – спросила я.

– Гитлера.

– Не могу не согласиться, – кивнула я.

Я знала, что буду ненавидеть его вечно – за то, что он у меня отнял.

Ни один из нас не проронил больше ни слова – до самого Суррея, где мы наконец смогли немного оправиться от оставшихся позади ужасов разрушенного Лондона.

– Понимаю, что это разговор не из приятных, – мягко заговорила леди Гранчестер, – но нам нужно обсудить похороны. Мы с лордом Гранчестером хотели бы, чтобы Теодор упокоился в семейном склепе – рядом с нашими предками.

Вероятно, она ждала от меня возражений – все-таки они изгнали Теодора из семьи. Она смотрела на меня почти испуганно.

– Почему бы и нет? – пожала плечами я. – Он должен воссоединиться с семьей.

– Что ж, прекрасно, – облегченно вздохнула она. – Мы все устроим. Но я хотела обсудить кое-что еще. – Она помолчала. – Похороны твоей сестры.

– Сестры? – Я была так убита горем, что вовсе не думала о похоронах Вивиан. То, что мы с ней поменялись местами, теперь заиграло новыми красками.

– Не сомневаюсь, ты будешь с нами еще много лет, – продолжала леди Гранчестер. – Ты жена Теодора и носишь под сердцем его ребенка – думаю, он хотел бы, чтобы место твоего последнего упокоения было рядом с ним.

О боже…

– До такого исхода еще далеко, – уклончиво ответила я. – Смею надеяться.

– Конечно. Но это возвращает нас к вопросу о похоронах твоей сестры. Если я правильно понимаю, родных у тебя не осталось. Хочешь, мы и ее похороним в Гранчестер-холле? Чтобы ты могла навещать ее, когда пожелаешь.

Конечно, Вивиан не испытывала ни малейшей привязанности к этим людям. Она даже ни разу не бывала в их загородном поместье. Но она всем сердцем любила Теодора и наверняка хотела бы быть похороненной рядом с ним. Неважно где, главное – с ним.

Что ж, предложение было великодушным – если только леди Гранчестер не лукавила. Вивиан найдет упокоение рядом с Теодором – где ей самое место.

Я благодарно склонила голову, пораженная ее добротой. Меня восхитило, что леди Гранчестер об этом подумала – она понимала, как мне тяжело, и старалась хоть немного утешить меня, похоронив мою сестру неподалеку.

Я ненавидела себя за то, что лгала ей, изображая Вивиан. Притворяясь, будто ношу под сердцем ее внука. Этот ребенок не имел к ее любимому сыну никакого отношения. Я была беременна от другого мужчины.

Я тихо заплакала – от стыда и из-за страха перед будущим. Однажды мне придется все открыть этой женщине – и правда разобьет ее сердце. Эта мысль ужасала меня, и моя уверенность таяла на глазах. Возможно, мне следовало во всем сознаться – сохранить хоть каплю чести.

Но нет…

Я не могла. Я сделала свой выбор, когда надела на палец обручальное кольцо Вивиан. Как бы мне ни хотелось казаться себе благородной – что я просто исполняла предсмертную волю своей сестры, которая заклинала меня не сдаваться, – я знала, что благородства в моих поступках не было. Я хотела лишь одного – выжить. Думала только о себе и своем нерожденном ребенке – и была готова на все, лишь бы в безопасности переждать войну, чтобы когда-то вернуться к Людвигу.

Одна только мысль о нем наполняла меня нежным теплом. Чего бы я только ни отдала за то, чтобы оказаться в его объятиях, чтобы он утешил меня, разделил со мной тоску по навеки ушедшей сестре. А потом я сообщила бы ему радостную новость – о том, что ношу его ребенка, – и он утер бы мои слезы горячими поцелуями. Какой прекрасной была эта мечта!

Стыдно признаться, но в тот момент я искренне приняла свою новую роль. Я приготовилась использовать этих людей и их горе столько, сколько потребуется. Я стану Вивиан и буду жить у них до тех пор, пока не смогу воссоединиться с Людвигом. И когда настанет этот благословенный день – даст бог, война к этому моменту прекратится и наши страны подпишут мирное соглашение, – я найду способ сбежать.

Я молилась лишь об одном – чтобы весь этот ужас закончился до того, как я принесу в мир нашего с Людвигом ребенка.

Глава 22

1943 год

Прошло три года, но мои молитвы так и не были услышаны. Война затягивалась, Британия подвергалась массированным налетам немецких люфтваффе. Я родила сына в ясную ночь. На небе сияла полная луна – такую еще называли «маяком бомбардировщиков». В ту ночь были атакованы Ливерпуль и Биркенхед. Получили разрушения доки, судостроительные заводы, три больницы и ряд исторических достопримечательностей. Сотни мирных жителей погибли, тысячи остались без крова.

Но я в ту ночь была в безопасности – в глуши Суррея, в огромном родовом поместье моих знатных родственников, графа и графини Гранчестер, которая плакала от радости, когда впервые взяла на руки моего малыша.

Я тоже рыдала – так сильно, как ни разу до того в своей жизни. Только вот это были не слезы радости. Я лежала, измученная родами, и смотрела, как мои так называемые родственники по мужу нянчатся с новорожденным внуком. Меня одолевали смешанные чувства: страх, печаль, стыд. Я радовалась своему ребенку, но наше с Эдвардом будущее казалось пугающе мрачным. Как мне выпутаться из этой ужасной паутины лжи? Я этого не представляла. В ту ночь мне не хватало Вивиан больше, чем когда-либо.

Но на следующее утро, хорошо выспавшись с моим любимым малышом рядом, я почувствовала себя отдохнувшей. И даже нашла в себе силы встать с кровати и подойти с Эдвардом к окну. Лужайка за домом серебрилась блестящей утренней росой. Бескрайнее, непостижимое розовое небо являло собой красочный шедевр, вышедший из-под кисти самой природы. В кронах деревьев щебетали птицы.

Я изумленно смотрела на это великолепие, качая на руках новорожденного сына, и глубокая любовь к нему, казалось, затмила все кошмары, оплетающие мир. Я целовала его в макушку, нашептывала ему слова нежности, и в эти драгоценные мгновения снова чувствовала себя счастливой – впервые с тех пор, как потеряла Вивиан.

В те годы я наслаждалась материнством. Была без ума от своего дорогого мальчика. Он единственный сумел заполнить пустоту, которая образовалась у меня в душе после потери моей сестры-близняшки, моей половины.

Несмотря на все это, притворяться Вивиан оказалось не так уж и трудно. Я была и ею, и собой – в каком-то смысле она жила во мне. Больше не было меня – были мы. Ничто не могло сравниться с той близостью, которая нас соединяла, – разве что незримая связь с Людвигом. Из-за этого я только сильнее тосковала по нему.

К счастью, до Гранчестер-холла немецкие бомбы не долетали, но война затронула нас в других отношениях. Многих слуг и мужчин из ближайшей деревни призвали на службу – в том числе Джексона. Он покинул нас в январе 1941 года, и прощание далось нам нелегко. Время от времени мы получали от него письма, но цензоры вымарывали любые подробности о том, где он находился и в чем заключались его обязанности. Некоторые наши служанки ушли работать на фабрики по производству оружия.

Жизнь то и дело подкидывала трудности. Еда, бензин и одежда по-прежнему выдавались по карточкам, каждый вечер по радио передавали сбивающие с толку сводки новостей, которые мы вместе слушали после ужина. Кэтрин (я уже не называла ее леди Гранчестер – общее горе сблизило нас, и мы с ней нашли друг в друге истинное утешение – всегда с сильной тревогой внимала новостям о военно-морском флоте. Весной сорок первого ей было особенно трудно: тогда в Атлантике потопили около четырехсот британских и союзных кораблей – по большей части это были атаки подводных лодок. Вскоре после этого правительство перестало сообщать о потерях, чтобы немцы не могли извлечь уроки из своих успехов. Кэтрин охватило отчаяние – она беспокоилась о Генри и не знала, где он и что с ним. Он не написал родителям ни строчки, однако Джордж все время утешал жену, приговаривая:

– Отсутствие новостей – это хорошая новость.

Стремясь занять себя и внести свой вклад в оборону, мы с Кэтрин превратили длинную галерею дома в мастерскую и позвали деревенских женщин помогать нам изготавливать хирургические повязки, которыми мы снабжали пункты первой помощи по всей стране. Но нас почти не покидало ощущение застоя. Все ждали хоть какого-то развития событий: полномасштабного вторжения немцев в Британию – или освобождения Европы союзническими армиями.

И вот настал знаменательный день – в декабре 1941 года, после бомбардировки Перл-Харбора. А в 1943 году множество американских военнослужащих прибыло в Великобританию, и большое поле к югу от Гранчестер-холла превратилось в аэродром, приютивший почти две тысячи солдат.

Вскоре после этого британские и американские летчики начали круглосуточно бомбить Германию и оккупированную Европу, а также сбрасывать припасы партизанам.

В то время мне и в голову не приходило, что аэродром, на который я часто смотрела из окна своей спальни, вот-вот изменит мою жизнь – не представляла такого себе даже в самых смелых мечтах.

Глава 23

Апрель 1944 года

Все началось с песни.

Вскоре после возведения аэродрома к леди Гранчестер пришел человек из Американского Красного Креста, который занимался организацией развлекательных мероприятий для американских военнослужащих в Великобритании. Он подъехал к дому на зеленом армейском джипе, прохрустев усыпавшим дорожку гравием, поднялся по ступенькам и постучал в дверь. Ему тотчас же предложили пройти в гостиную и обсудить все за чашкой чая.

– Я здесь по делу, – заявил мужчина, потянулся за булочкой и немедленно отправил ее в рот. Ни джем, ни взбитые сливки его не заинтересовали. – Мы ищем певицу для вечерних танцев на базе. Проводятся по субботам.

– Певицу? – переспросила Кэтрин.

Мужчина отхлебнул чаю:

– Да, и один из музыкантов, которых мы на днях наняли, сказал, что ваша невестка раньше пела в «Савое». Говорят, она в этом деле очень хороша.

– Что ж, все так и есть, – согласилась Кэтрин, удерживая в руках блюдце с изящной чашкой. – Но это было давно, до того как она вышла замуж за моего сына. Я не уверена, что ее заинтересует ваше предложение. Она теперь вся в ребенке, понимаете?

– Конечно, понимаю, – кивнул он. – Но все должны вносить свой вклад в эту войну. И поддержание морального духа является первоочередной задачей.

Объяснений не требовалось: скоро союзные армии вторгнутся в Европу, и это знание тяжелым бременем лежало на всех – особенно на военных.

– Ваша невестка сейчас дома? – спросил он.

– Да, дома.

– Могу я с ней поговорить?

Кэтрин очень быстро вычеркнула из памяти тот досадный факт, что я была плодом любви виноторговца и певицы из французского кабаре, и поэтому неохотно позвонила в колокольчик.

Уже назавтра я приступила к репетициям, которые проходили в бальном зале Гранчестер-холла. Какое это было наслаждение – снова петь, день за днем, и забыть о войне, пусть всего на пару послеобеденных часов.

Когда на Суррей опустились субботние сумерки, я на велосипеде направилась в сторону аэродрома. Сумку с вечерним платьем, расческой и губной помадой я положила в корзину на руле. На въезде меня остановил охранник. Я назвала свое имя – быстро сверившись со списком, он пропустил меня на закрытую территорию. На засыпанной гравием парковке возле столовой, которую на ночь превратили в танцевальный зал, я резко затормозила. Я оставила велосипед позади здания и вошла внутрь – музыканты уже ждали меня на сцене.

– Я на минутку, – сказала я лидеру группы и поспешила в дамскую комнату, чтобы переодеться, встать на каблуки и поправить прическу и макияж.

Когда я вышла в зал, группа уже играла первую композицию – инструментальную версию Tea for Two в джазовой обработке. Двери столовой распахнулись для девушек, которых привезли на автобусе из Гилдфорда.

Я отошла в сторонку, любуясь подвешенным к потолку диско-шаром. Зажглись расставленные по углам прожекторы, и танцпол неожиданно, точно по волшебству, заискрил отраженным светом. Приятнее всего было осознавать, что в ближайшие три часа война до нас не дотянется.

Когда я запела Boogie Woogie Bugle Boy[12], казалось, на танцпол вышли все. Пары увлеченно танцевали свинг, но тут лидер группы решил, что пора сделать небольшой перерыв. Мы завершили первую часть концерта песней La Vie en Rose[13], которую я исполнила на французском.

Несколько минут спустя я вышла на улицу подышать свежим воздухом. Встала подальше от стайки местных девушек, которые бесстыдно флиртовали с янки, – на крохотную полянку с видом на аэродром.

Я стояла в одиночестве и, запрокинув голову, смотрела на звезды. Как всегда, мои мысли обратились к Людвигу. Быть может, сейчас он стоял под ночным небом где-нибудь в Европе и думал обо мне, глядя на те же звезды. Не погиб ли он? Этого я не знала. Мне давала силы жить лишь моя непоколебимая вера в то, что он где-то там, целый и невредимый, сражается на войне, в которую не верит, и тоскует по мне так же сильно, как тоскую по нему я.

Я все глубже зарывалась в воспоминания о нем и его прикосновениях. Людвиг. У нас родился сын. Его зовут Эдвард, и он унаследовал твои прекрасные голубые глаза.

– Что за ночь!

Вздрогнув от неожиданности, я обернулась: слева от меня стоял, тоже любуясь звездами, американский пилот. Его выдал акцент – но, как ни странно, он был в форме британских королевских войск. Я узнала значок с крыльями, приколотый над его левым нагрудным карманом, – символ принадлежности к нашим военно-воздушным силам.

Я удивилась, что этот мужчина – высокий, темноволосый, с красивым, точеным профилем – забыл здесь: ему бы блистать на танцполе и очаровывать местных девушек.

– Чудесная, – вежливо ответила я. – Вот бы везде царил такой же мир.

– Нам везет. По крайней мере пока.

Эти слова отрезвили меня, напомнив, что многим из этих храбрых парней вскоре предстояло пересечь Ла-Манш и пожертвовать своими жизнями, чтобы положить конец нацистским бесчинствам.

Подул свежий ветерок – я поежилась и обхватила себя руками, жалея, что не подумала накинуть на плечи шарф.

Не говоря ни слова, американец расстегнул пиджак и перехватывающий его пояс.

– Вы, кажется, замерзли. Вот, закутайтесь.

Отказаться было бы невежливо, поэтому я поблагодарила его и завернулась в тепло его тела, запертое в рукавах его кителя.

– У вас красивый голос, – сказал он. – И большой талант.

– Спасибо. Очень любезно с вашей стороны. – Я снова устремила взгляд в звездное небо.

– Мне особенно понравилась последняя песня. Как она называется?

– La Vie en Rose.

– La Vie en Rose… – повторил он так же понуро, как покачивался позади нас тронутый легким ветерком американский флаг. – Да, так. У вас превосходный французский. Вы говорите по-французски – или просто песню заучили?

– Нет, я говорю на нем уже… кажется, целую вечность.

– Учили в школе?

– Моя мать была француженкой. Я пол-детства провела в Бордо.

– Серьезно? В Бордо? Это же там делают все вино?

– Не все, – хихикнула я, – но да, в этом районе множество отличных виноделен.

Мгновение мы молчали, слушая, как стрекочут сверчки. Наконец американец повернулся ко мне и протянул руку.

– Лейтенант Джек Купер. Из Коннектикута, США.

Я вложила свою руку в его ладонь:

– Приятно познакомиться с вами, лейтенант. Меня зовут Вивиан Гиббонс.

– Знаю, – улыбнулся он. В его магических карих глазах заплескалась дружелюбная игривость.

– Правда?

– Да.

– Откуда же? Догадываюсь, что вы не на афише мое имя прочли.

– Нет, не на афише. – Он молча отвернулся и окинул взглядом взлетно-посадочную полосу, оставив мой вопрос без ответа.

– Так вы скажете или нет? – рассмеялась я.

Мгновение поразмыслив, он посмотрел мне в глаза:

– Вас все на базе знают. Даже прозвище вам дали – Недостижимая. «Недостижимая едет» – так все говорят, когда вы направляетесь в город.

– В каком смысле «недостижимая»? – озадаченно нахмурилась я.

– Просто вы самая красивая женщина в Суррее, да вот только живете в замке на холме и держитесь особняком.

– Американцы… – покачала головой я. – Ждете, что все англичанки будут денно и нощно строить вам глазки.

– Лично я ничего не жду.

– Понимаете, я вдова. – Мне захотелось как-то оправдаться. – Потеряла своего мужа во время бомбежки, в Лондонский блиц. Конечно, держусь особняком. Я все еще оплакиваю его.

Это было откровенной ложью. Я тосковала по совершенно другому мужчине. Единственному, кого когда-либо любила. Единственному, кого хотела.

– Соболезную. – Пристальный взгляд Джека блуждал по моему лицу, пока не остановился на глазах.

Внезапно я почувствовала себя абсолютно беззащитной – и это ощущение мне не понравилось. Я не хотела, чтобы этот человек – или кто-либо другой – узнал, кто я и что занимает мои мысли. Людвиг был тайной – моей тайной.

– Мне пора. – Выскользнув из большого пиджака, я протянула его американцу. – Было приятно с вами поболтать.

Но едва я направилась в сторону столовой, как он снова окликнул меня.

– Подождите, Вивиан. Простите. Похоже, я все испортил. Не уходите. Не подарите ли мне танец?

Я остановилась и снова повернулась к нему:

– Танец? Здесь?

– Да. Я не смогу дослушать концерт до конца – мне через час вылетать. – Он подал мне руку. – Всего минуту? Пока играет эта песня?

Я прислушалась к едва различимому вдали от столовой пению граммофона. Это была Билли Холидей – God Bless the Child.

Я неспешно приблизилась к лейтенанту:

– Полетите через Ла-Манш?

– Вообще-то я не имею права разглашать эту информацию.

– Конечно, вы правы. – Я уставилась себе под ноги, в траву. Вероятно, ему предстояло лететь на вражескую территорию – а их самолет могли сбить еще до восхода солнца. Отказать ему в танце, который мог стать для него последним, казалось мне не очень патриотичным. К тому же песня почти закончилась – оставалась всего пара куплетов, – поэтому я взяла себя в руки и неуверенно шагнула вперед.

Его большая ладонь сомкнулась вокруг моей, другой рукой он обхватил меня за талию. Казалось, до этого я в последний раз танцевала целую вечность назад. Мое дыхание участилось. Наши лица были так близко, что я чувствовала запах его пены для бритья.

Какое-то время мы кружились в тишине – только прохладный ветерок шелестел в траве и развевал над нашими головами американский флаг.

Это молчание вдруг стало меня тяготить. Я слегка отстранилась:

– Могу я спросить, почему американец носит форму королевских войск?

– Конечно. Я приехал сюда еще летом сорокового – до того, как США вступили в войну.

– Почему?

– Потому что мне не нравилось то, что я видел… то, что творил Гитлер. Я не мог сидеть сложа руки и наблюдать. Решил, что должен что-то сделать.

– Что ж. Похвально. Спасибо вам.

Казалось, песня пролетела секунд за десять. Мы разошлись. Из танцевального зала донесся приглушенный свист: обернувшись, я поняла, что это был лидер группы – он активно махал мне, стоя в дверях.

– Вам пора, – заметил Джек.

– Да.

– Спасибо за танец.

– Не за что. Осторожнее там – наверху.

– Я всегда осторожен, – ответил он, провожая меня взглядом.

У двери я оглянулась – он все еще стоял на поляне и, запрокинув голову, смотрел на луну.

Я мысленно помолилась за него: «Вернись целым и невредимым, Джек Купер. Удачи тебе – и всем остальным летчикам, которые поднимутся в небо сегодня вечером». Обычно мои молитвы оставались без ответа. Я не была уверена, что они вообще приносят пользу. Но продолжала молиться – снова и снова. Потому что я не привыкла сдаваться. Мы должны были поддерживать наших парней – всеми доступными нам способами.

Домой я возвращалась в темноте. Ехать было недалеко – не больше пары километров, – но, заслышав свист и улюлюканье пьяных американских солдат из проносившихся мимо армейских джипов, я всерьез забеспокоилась о собственной безопасности. Я выдохнула, только когда добралась до Гранчестер-холла и, оставив велосипед у входа, вошла внутрь.

Звук моих шагов эхом отразился от высокого, украшенного фресками потолка вестибюля. В то же мгновение распахнулась библиотечная дверь, из-за которой показалась непривычно взволнованная Кэтрин.

– Вивиан, наконец-то ты вернулась! Я так рада. У нас замечательные новости – мы как раз празднуем. – Она поманила меня рукой. Было очевидно, что этим вечером она крепко налегла на бренди. – Пошли, пошли.

Я последовала за ней в библиотеку. В камине потрескивал огонь, Джордж сидел на зеленом диване, поглощенный беседой с двумя не знакомыми мне людьми – мужчиной и женщиной.

Кэтрин чуть ли не силой протащила меня по мягкому ковру.

– Смотри, кто к нам пожаловал, – радостно объявила она.

Я уставилась на молодую пару. Вивиан наверняка знала их, но я видела их впервые. Интересно, а они меня знали? Мужчина встал, и в свете огня я разглядела его лицо, знакомое мне по множеству фотографий, хранившихся в особняке.

– Генри?

– Вивиан! – воскликнул он, подходя ближе. – Как я рад нашей новой встрече. – Он галантно поцеловал мою руку. – От тебя по-прежнему невозможно оторвать глаз! Давно не виделись.

– И не говори, – улыбнулась я, не представляя, сколько времени прошло с их с Вивиан последней встречи. – Добро пожаловать домой.

Он повернулся к сидящей на диване женщине:

– Клара, позволь представить тебе жену Теодора, Вивиан. Вивиан, познакомься с моей женой, леди Стэнфорд.

– Женой? – Я покосилась на Кэтрин. – Я не знала, что ты женился, Генри. Поздравляю.

– Ну разве не чудесно? – вскинула брови Кэтрин. – Генри приехал в Лондон на побывку – а они взяли и поженились. Могли бы, конечно, и рассказать нам. Мы бы хоть в свадьбе поучаствовали. Засвидетельствовали бы бракосочетание, в конце концов. Как тебе не стыдно, Генри? – игриво добавила она.

– Поэтому я и не стал ни о чем распространяться, – сухо ответил он. – Я вернулся всего на неделю. Мы не хотели всей этой свадебной суеты.

– Я однажды слышала, как ты поешь, Вивиан, – вмешалась в разговор Клара. – В Лондоне. В одном из клубов.

– В «Кафе де Пари» на Пикадилли, – уточнил Генри.

Джордж недовольно кашлянул – ему, как и Кэтрин, не нравилось вспоминать, что их невестка когда-то пела в клубах. Он предпочитал хранить этот скелет в самом отдаленном шкафу.

– Как раз накануне вашей с Теодором помолвки, – лукаво добавила Клара и, не сводя с меня внимательных глаз, отпила из своего бокала. Она смотрела на меня так, будто ждала моей ошибки.

Что, если они все знали?

Нет, невозможно! Этого не знал никто.

К счастью, Кэтрин поспешила сменить тему.

– Как танцы, Вивиан? Все довольны?

– Да, отлично провели время, – с готовностью откликнулась я, благодарная за возможность отвернуться от Генри и Клары. – Сотрудники Красного Креста подвесили к потолку диско-шар и привезли из Гилдфорда целый автобус местных девушек. Мне показалось, они были в восторге.

Генри осушил свой бокал до дна и снова включился в беседу.

– А знаете, как в народе называют эти автобусы? Вагоны страсти, – хохотнул он, заработав осуждающий взгляд Клары.

Я растерянно сглотнула – и Кэтрин вмешалась, стараясь в очередной раз сменить тему.

– О, Генри, я бы так хотела, чтобы вы погостили у нас подольше. В котором часу вы планируете уезжать?

Уезжать? Я совсем не знала этих людей, и у меня не было причин не любить их, но известие об их скором отбытии меня ни капли не огорчило.

– Мне нужно успеть на утренний поезд – он отходит в 8:03, – ответил он. – В два я должен быть на корабле.

– И куда вы направляетесь? – спросил Джордж.

– Ты же знаешь, папа, я не могу трезвонить об этом направо и налево, – закатил глаза Генри. – Так что можешь даже не спрашивать.

– И правильно. – Джордж похлопал себя по колену. – Болтун – находка для шпиона.

Повисла еще одна неловкая пауза, и я воспользовалась моментом, чтобы откланяться.

– Я ужасно вымоталась сегодня. Если не возражаете, пойду проведаю Эдварда перед сном.

Я встала, мужчины последовали моему примеру.

– Спокойной ночи, Вивиан, – дружно проговорили Джордж и Кэтрин.

– Спокойной ночи. Было приятно познакомиться с тобой, Клара, – сказала я. – Всего наилучшего, Генри.

Едва за мной закрылась дверь, я остановилась, стараясь отдышаться. Совладав с собой, я поднялась наверх, в детскую, чтобы проверить, как там Эдвард. Он крепко спал, обнимая своего плюшевого мишку.

– Спи, мой ангел, – прошептала я, нежно поцеловав его в пухлую щечку, и на цыпочках вышла из комнаты.

Чуть позже кто-то постучал в дверь моей спальни. Время уже перевалило за полночь, и я была в одной ночной рубашке, поэтому сначала настороженно уточнила:

– Да? Кто там?

– Это Кэтрин. Не спишь?

Я открыла дверь – Кэтрин стояла на пороге, взволнованно потирая руки:

– Надеюсь, я не помешала.

– Вовсе нет. Прошу, заходи.

Она вошла, беспокойно поглядывая по сторонам.

– Я хотела обсудить с тобой сложившуюся ситуацию.

Мое сердце екнуло:

– Ситуацию?

– Да. Можно я присяду?

– Конечно. – Мы расположились в креслах у окна.

– Само собой, я совершенно не ожидала увидеть сегодня Генри – тем более женатым. – Она прочистила горло. – Не знаю, как много Теодор рассказал тебе о своем брате. Генри всегда был тяжелым ребенком. Они с Джорджем ругались не на жизнь, а на смерть. Сегодня они поговорили впервые за много лет.

– Он упоминал об этом. – Точнее, упоминала Вивиан. Теодор ни разу не рассказывал мне о Генри.

– В общем… – Кэтрин отвернулась, словно была не в силах смотреть мне в глаза. – Уверена, ты можешь представить себе, как мы удивились его появлению в дверях с Кларой под руку. Уверяю тебя, мы понятия не имели, что между ними что-то происходит. Мы были так же потрясены, как, должно быть, потрясена сейчас ты.

Я была скорее растеряна. И тут меня осенило. Родители Теодора хотели, чтобы он женился на молодой аристократке. Уж не на этой ли самой Кларе?

– Прости, – покачала головой я. – Я не совсем понимаю. Жена Генри – это та самая Клара, за которой ухаживал Теодор?

– Увы. Я думала, ты это поняла. Ты ее не узнала?

– Нет, мы не были знакомы. – По крайней мере, я на это надеялась.

– Ясно. Что ж. – Кэтрин откинулась на спинку кресла. – Я сейчас все тебе объясню. Клара – дочь герцога и герцогини Вентворт. Мы с герцогиней были очень близкими подругами. К сожалению, Дороти скончалась вскоре после вашей с Теодором свадьбы. Иначе, я уверена, она сообщила бы мне, что Клара сблизилась с Генри. – Кэтрин всплеснула руками, словно желая взять свои слова обратно. – Все это несущественно. Важно то, что Генри снова отправляется на войну – а Клара остается здесь, с нами.

Мое сердце сжалось. Я не знала, что сказать.

– Вижу, ты удивлена и немного смущена, – заметила Кэтрин, – и я едва ли могу тебя винить. Я бы тоже не хотела жить под одной крышей с кем-то из бывших пассий моего мужа, особенно с той, на которой он чуть было не женился. Поэтому я прошу у тебя за это прощения. Неловко получилось.

У меня живот скрутило от напряжения, но я изо всех сил старалась сохранить самообладание.

– Уверена, мы с этим справимся.

Кэтрин одарила меня нежным взглядом:

– Не волнуйся, Вивиан. Понимаешь, ты мне как дочь, и тебе прекрасно известно, как я обожаю малыша Эдварда. Поэтому, если Клара будет груба с тобой – а это вполне вероятно, я вижу, она все еще ревнует, – обязательно расскажи мне обо всем. Я этого не потерплю. – Кэтрин подалась вперед и сжала мои руки в своих. – Только между нами – я всегда считала ее избалованной девчонкой. Сама не знаю, почему я когда-то поддерживала их с Теодором союз. Наверное, лишь потому, что мне случилось быть лучшей подругой ее матери. – Она снова откинулась на спинку кресла. – Но с тех пор много воды утекло. Ты уже три года живешь у нас, я очень привязалась к тебе и прекрасно понимаю, почему Теодор влюбился в тебя. Меня не волнует, что ты раньше пела в ночных клубах и что твой отец был простым лавочником. Теперь я знаю, что все это не имеет никакого значения. Война отобрала у меня сына и научила меня ценить то, что действительно важно.

Мои глаза защипало от слез, когда я вспомнила, что лгала этой женщине с самой первой нашей встречи. Лгала так складно, что почти забывала об этом, проживая счастливую жизнь, предназначенную Вивиан.

– Я очень тронута, – сказала я. – Ты знаешь, что я потеряла маму много лет назад, – так приятно снова чувствовать себя частью семьи.

Это и правда было удивительно приятно. Я и сама привязалась к Кэтрин и Джорджу.

Но что мне было делать со своей любовью к Людвигу? Сейчас мне стоило смотреть на вещи реально. Возможно, Людвига уже не было на этом свете. Но даже если он погиб, разве смогу я счастливо жить здесь до конца своих дней и разыгрывать комедию – притворяться Вивиан? Разве смогу вечно мириться с чувством вины за то, что лгу Кэтрин и Джорджу?

Этого я не знала, но в одном была уверена: не могла даже представить, что когда-нибудь расскажу им правду. От одной мысли об этом мне становилось тошно.

Наутро меня разбудил шум проливного, барабанящего по стеклам дождя. Едва проснувшись, я услышала топот маленьких ножек Эдварда в детской, – и тут же позвонила в колокольчик, чтобы насладиться уединенным завтраком со своим малышом.

Утро мы провели за пазлами и деревянными кубиками. К полудню дождь прекратился, солнце неохотно выползло из-за туч.

Я знала, что Генри уехал первым поездом, оставив Клару с нами. Одному богу было известно, как долго нам предстояло жить под одной крышей, поэтому я решила сделать шаг ей навстречу – попробовать наладить контакт.

Эдвард с няней обедал в детской, а я спустилась по парадной лестнице и прошла через мраморный вестибюль. Стол уже накрыли к обеду, но за ним никого не было. Тогда я заглянула в гостиную, где обнаружила Кэтрин, Джорджа и Клару.

– Вивиан! – улыбнулась Кэтрин. – Заходи, посиди с нами. Как там Эдвард?

– Как обычно, неугомонный. Мы построили башню из кубиков – и он тут же с огромным удовольствием ее разрушил.

– Весь в Теодора, – заговорщицки подмигнула мне Кэтрин. – Няня всегда ругала его за подобные выходки. Бескомпромиссная была женщина, помнишь, Джордж?

Он опустил газету:

– Что-что, дорогая?

– Я сказала, что няня Теодора была совершенно бескомпромиссной. И чувства юмора ей недоставало.

– Уже не помню таких деталей, – ответил он, снова прячась за газетой.

Затем мы коротко обсудили отъезд Генри. Клара говорила со мной прохладно. Наконец Дэвис – дворецкий – объявил, что обед подан, и мы вместе направились в столовую.

Слегка подкрепившись, я сказала, что собираюсь прогуляться с Эдвардом к пруду – хотела показать ему взъерошенных дождем уток. Я уже была на лестнице, когда заметила, что Клара идет за мной.

– Вивиан.

Остановившись на лестничной площадке, я обернулась.

Она не торопилась догонять меня.

– У тебя остался кто-нибудь в Лондоне? Родные?

– Нет. Блиц отнял у меня и отца, и сестру. А все мои родственники по материнской линии живут во Франции.

– Матери у тебя тоже нет, насколько я знаю?

Ее резкие слова острым ножом рассекли мое сердце:

– Нет. Она погибла в автокатастрофе много лет назад.

– Точно. Ушла со скандалом, я правильно помню? В любом случае прими мои соболезнования, – без особой теплоты отчеканила Клара.

Некоторое время мы стояли на лестничной площадке, молча разглядывая друг друга.

– Ты интересуешься моей семьей с какой-то целью – или от праздного любопытства? – спросила я.

– Да так, – беспечно передернула плечами она. – Просто интересно, будет ли тебе куда пойти, когда война закончится.

– С чего мне куда-то уходить?

– Ну, вдруг ты обнаружишь, что тебе здесь больше нет места. Все-таки мы с Генри теперь женаты.

– Разве это что-то меняет? – Я наклонила голову.

– О, даже не знаю. Вероятно, когда мы с Генри станем настоящей семьей, все перестанут носиться с твоим мальчиком и ты почувствуешь, будто… тебе здесь уже не рады.

С честью выдержав ее снисходительный, самодовольный взгляд, я повернулась и продолжила подниматься по лестнице.

– Ты разочаровала меня, Клара. Я надеялась с тобой подружиться.

– Серьезно?

И тут я поняла, что подругами мы не станем.

Глава 24

Утром в понедельник в дверях Гранчестер-холла возник незнакомец, от которого веяло спокойной, устрашающей уверенностью. Высокий стройный мужчина в британской военной форме прямо с порога попросил разрешения переговорить со мной с глазу на глаз.

Я была наверху – играла с Эдвардом. Когда за мной пришел Дэвис, я немного запаниковала. Все эти годы я жила в постоянном страхе, что меня раскроют и отправят в тюрьму – и я никогда больше не увижу сына.

Незнакомец ждал меня в библиотеке.

– Доброе утро, – поздоровалась я с ним, стараясь говорить непринужденно. – Я Вивиан Гиббонс. Вы хотели о чем-то со мной побеседовать?

– Да, спасибо, что согласились. Я майор Роберт Оделл, – представился он, пожимая мне руку. – Вы не против, если мы присядем?

– Конечно.

Я жестом пригласила его расположиться на диване. Сама я устроилась в кресле напротив, скрестив ноги и сцепив руки на коленях. Он достал из портфеля какую-то папку.

– Насколько мне известно, миссис Гиббонс, вы свободно говорите по-французски и когда-то работали в министерстве снабжения – до того, как вышли замуж за покойного Теодора Гиббонса.

Мое сердце пару раз испуганно подпрыгнуло:

– Все так.

– Согласно моим данным, у вас также был допуск к секретной информации. Вы это подтверждаете?

– Меня допрашивают? – уточнила я, нервно кашлянув. – Я сделала что-то не так?

Он поднял глаза, и его взгляд потеплел:

– Что вы, мэм, вовсе нет. Я пришел к вам с предложением. – Он снова заглянул в папку и перелистнул страницу. – Верно ли, что у вас была сестра, которая после возвращения из Берлина находилась под следствием по причине романтических отношений с офицером вермахта?

Мои ладони взмокли, но я изо всех сил старалась сохранять хладнокровие.

– Могу я спросить, к чему все это? – нахмурилась я.

Откинувшись на спинку дивана, он снял очки:

– Конечно. Я наводил о вас справки, миссис Гиббонс. Мне известно, что ваша сестра и муж погибли во время бомбежки и что с тех пор вы живете здесь, с лордом и леди Гранчестер. Вы попали в мое поле зрения после субботнего вечера.

– И как же я в него попала? – Уж не тот ли американский пилот обратил на меня внимание своего офицера?

– Это не имеет значения. Важно то, что вы прекрасно говорите по-французски, а нам срочно требуется переводчик – в межведомственное исследовательское бюро. Наш штаб располагается неподалеку.

– Вы предлагаете мне работу? – удивленно вскинула голову я.

– Да. Если вы готовы сотрудничать с нами. Это ненадолго.

– Насколько ненадолго?

– Трудно сказать. Не менее трех недель. А потом будет видно.

Вся Британия, затаив дыхание, ждала высадки союзников в Европе – я подозревала, что этому бюро требовалась помощь в координации сил.

– Сколько часов в день? Понимаете, у меня маленький сын…

– Понимаю, и, скажу честно, миссис Гиббонс, мы бы не отказались, чтобы вы работали сутками семь дней в неделю до тех пор, пока задача не будет выполнена. Если бы вы могли.

– Боже мой. Важная, похоже, работа.

Мне не хотелось проводить свои дни вдали от Эдварда, но все должны были вносить вклад в нашу победу на войне.

В то же время у меня забрезжила надежда получить доступ к информации о подразделениях немецкой армии в Европе. Вдруг я смогу узнать что-нибудь о Людвиге? Я так долго не имела ни малейшего представления о том, где он и что с ним. Мне бы только выяснить, жив он или мертв…

Майор Оделл смотрел на меня, с надеждой приподняв брови. Я судорожно обдумывала свое решение. С Эдвардом все будет в порядке – у него есть няня, а также любящие бабушка и дедушка. И у меня на пару недель появится уважительная причина избегать Клары.

– Когда мне приступать? Если я соглашусь.

– Если получится – сегодня. Можем ехать прямо сейчас.

– Боже! Тогда не будем терять время.

– Вы правы, не стоит.

– Что ж, ладно. Только сумочку захвачу.

Так все и завертелось.

Штаб межведомственного исследовательского бюро располагался в увитом плющом особняке Елизаветинской эпохи в маленькой деревушке под названием Уонборо – в нескольких милях от Гранчестер-холла. Я не раз проезжала мимо этого дома на велосипеде, понятия не имея, что скрывается за его стенами.

Я коротко переговорила по прибытии со своим куратором, который строго-настрого запретил мне рассказывать кому-либо о месте моей работы. Выяснилось, что все это время неподалеку от нас располагался центр предварительной подготовки секретных агентов, которых вот-вот отправят во Францию для помощи отрядам Сопротивления. Официально это подразделение называлось Управлением специальными операциями – или УСО. Сотрудников Управления обучали собирать разведданные и проводить диверсии: устраивать взрывы на мостах и заводах по производству боеприпасов, спускать с рельсов поезда, чтобы замедлить продвижение немецкой армии по Франции, и разрушать их линии связи. Все эти операции были тайными, а базовую военную подготовку агенты проходили прямо здесь, в поместье Уонборо.

В течение следующих трех недель мне предстояло переводить документы и решать кое-какие административные задачи. Куратор раскрыл мне правду: на самом деле я должна была помочь кандидатке франко-канадского происхождения сгладить ее акцент – сделать так, чтобы он звучал аристократично, а не по-квебекски. Ее звали Мари Леблан, и ей было всего двадцать три года. Меня просили сопровождать ее на каждом этапе обучения – от рассвета до заката. Этого я, конечно, не ожидала.

– Чем ты там занимаешься днями напролет? – поинтересовалась Кэтрин несколько дней спустя, когда я в очередной раз вернулась домой на велосипеде после заката и решила заморить червячка перед сном.

– Перевожу с французского документы и служебные записки, веду картотеку, отвечаю на телефонные звонки, – ответила я. – Скукотища.

– Жаль, что не нашлось работы поинтереснее. – Она сочувственно похлопала меня по плечу. – Но, полагаю, мы все должны вносить свою лепту.

Она оставила меня наедине с тостом и размышлениями о том, что теперь я знала, как вскрыть замок и избавиться от наручников. Этот навык мог оказаться полезным, если кто-нибудь узнает, кто я на самом деле. Особенно если это будет высшее руководство секретной шпионской школы Черчилля. Я даже представить боялась последствия, если однажды правда выплывет. Ведь одна из их сотрудниц была не той, за кого себя выдавала, а ее сердце принадлежало нацистскому офицеру, командующему танковой дивизией где-то на просторах оккупированной Европы. Даже думать об этом было невыносимо.

Мы с парой агентов-стажеров шли по коридору поместья Уонборо на обед. Нам пришлось остановиться, чтобы пропустить нагруженную коробками тележку, и я невольно заглянула в кабинет майора Оделла. Напротив него сидел мужчина в форме королевских военно-воздушных сил. Они весело смеялись, откинувшись на спинки стульев. Я узнала в этом мужчине Джека Купера, пилота, с которым познакомилась на танцах.

Он обернулся на доносящийся из коридора шум. На несколько секунд наши взгляды встретились – но затем он продолжил беседу с майором, никак не обнаружив нашего знакомства.

А я испытала облегчение – была рада узнать, что он благополучно прилетел из-за Ла-Манша.

Чуть позже я заметила его в столовой – он спешил куда-то, но не преминул захватить по пути яблоко. Он снова перехватил мой взгляд – и на этот раз приветственно махнул мне рукой. Я кивнула в ответ.

Это была не единственная моя встреча с Джеком Купером в Уонборо. Мы снова увиделись неделю спустя – поздно вечером, когда я возвращалась на велосипеде после долгого дня на тренировочной базе.

– Эй, детка! – крикнул мне американский солдат из виляющего по темной дороге джипа с открытым верхом. Было около полуночи, и я пожалела, что не уговорила кого-нибудь подбросить меня на машине – из-за нехватки бензина мне всегда было совестно просить об этом.

Я опустила голову в надежде, что бравые вояки не остановятся, но они резко затормозили, сдали назад и медленно покатились рядом со мной.

– Чего это тебе ночью дома не сидится? – спросил один из них. – Не пора ли тебе в постельку?

– Я еду домой, – ответила я. Они явно были пьяны, и я налегла на педали.

– Как тебя зовут, милашка? Меня вот Патрик.

Я проигнорировала вопрос, стараясь ехать быстрее.

Тот, что сидел за рулем, наклонился ко мне, едва не потеряв контроль над автомобилем.

– Да это же Недостижимая! – закричал он, резко выворачивая руль в противоположную сторону. Джип занесло, дорога ощерилась облаком пыли. Я нажала на тормоза.

Поняв, что я остановилась, он снова сдал назад и развернул джип, преграждая мне дорогу. Его затененные в соответствии с правилами светомаскировки фары горели очень тускло, да и ночь из-за пасмурной погоды выдалась особенно темной.

– Поехали в паб? – предложил один из них. – На заднем сиденье много места. А велик твой погрузим в… как вы там его называете? Задок? – Американцы дружно расхохотались.

– Нет, спасибо. Я поеду домой.

Их было четверо против меня одной. Я чувствовала себя загнанной в угол – и ощущение это было неприятное. От ужаса я вспотела.

– Да ладно тебе, милашка. Нам скоро с фрицами воевать. А сейчас поднять бы боевой дух.

– На дорожку, – добавил тот, которого звали Патрик.

Как раз в этот момент из-за поворота показался мотоцикл. Он начал притормаживать, пока не замер рядом со мной. Уперев ногу в землю, мотоциклист заглушил двигатель.

– Какие-то проблемы?

Я не видела его лица – но узнала голос. Это был Джек Купер. Я вздохнула с облегчением – как же вовремя он появился. Солдаты сразу же обратили внимание на его форму и звание.

– Нет, сэр. Мы просто хотели убедиться, что леди не требуется помощь.

– По-моему, она в полном порядке. Советую вам ехать, куда ехали, сержант.

– Так точно, сэр.

Взметнув шинами гравий, джип умчался прочь.

Джек снял шлем:

– Вы в порядке?

– Теперь да. – Я вытерла со лба пот. – Спасибо, что остановились.

Мгновение он изучал меня, затем посмотрел на мой велосипед:

– Почему бы вам не оставить его здесь? Я довезу вас.

Я бегло оглядела мотоцикл – никогда раньше на них не ездила – и задумалась.

– Без велосипеда уехать не могу, – сказала я несколько секунд спустя. – Мне на нем утром добираться на работу. К восьми часам.

– Предоставьте это мне. Я позабочусь, чтобы к рассвету он стоял у вас на пороге. Запрыгивайте, – настаивал он. – Я не могу оставить вас одну.

Все еще потрясенная неприятной встречей с солдатами, вымотавшаяся за долгий рабочий день, я осознала малоприятную перспективу крутить пару миль педали в кромешной темноте. Я закатила велосипед в высокую траву у обочины и уселась на заднее сиденье мотоцикла Джека.

Как только я обхватила его за талию, он завел двигатель и осторожно развернулся.

Он домчал меня быстро – прокатиться по дороге и за считаные минуты подняться в горку оказалось на удивление приятно.

Притормозив у парадного входа, он заглушил двигатель и снял шлем.

– Еще раз спасибо, – поблагодарила я его.

– Всегда пожалуйста.

Я оглянулась на дом в надежде, что Клара не подглядывает за мной из какого-нибудь темного окна. Конечно, она не упустила бы такую возможность и наутро в грубой форме высказалась о моем полуночном прибытии в обнимку с американским мотоциклистом.

– Спокойной ночи. – Я хотела юркнуть за дверь, но он тихо позвал меня:

– Вивиан…

Я остановилась и обернулась:

– Да?

– Поужинаете со мной завтра вечером?

Вопрос застал меня врасплох. Несколько секунд я удивленно смотрела на него:

– Это было бы неправильно… Я не могу.

– Почему? Из-за работы?

– Возможно.

Он не пошевелился, словно вовсе не собирался уезжать:

– Как насчет другого дня? Пятница?

– Простите. Я… – Мне трудно было найти слова. – Просто не могу.

Он долго смотрел на меня – и наконец принял мой ответ. По крайней мере, мне так показалось.

– Понимаю. Ничего. – Он снова надел шлем. – Спокойной ночи, Вивиан.

Решительно нажав на кнопку стартера, он завел двигатель и развернул мотоцикл.

Я стояла, глядя, как он исчезает в темноте, и прислушиваясь к затихающему вдали рычанию его мотоцикла. Когда воцарилась тишина, я отвернулась и вошла в дом.

На следующее утро я обнаружила свой велосипед у двери. Он стоял у фасада дома, как и обещал Джек.

Я продолжала работать в поместье Уонборо, но Джека Купера больше там ни разу не видела. Мы встретились позже, в другом месте и при совсем других обстоятельствах.

– Не ожидала, что к этой программе допускают женщин, – призналась я Мари одним пасмурным днем. Мы возвращались с тренировки по самообороне, которая проходила во дворе за домом. – Нам мало что позволяется, когда дело доходит до настоящих боевых действий.

– Да и нам всего не разрешают, – посетовала она. – Мы можем быть связистками – и то лишь потому, что их не хватает. Но составлять планы операций и участвовать в саботаже нам не дают. Это считается делом мужчин. Нам обычно достается работа посыльных – обеспечиваем связь между подразделениями. Потому что мы менее заметны. Женщина, идущая по улице с корзинкой хлеба, вопросов ни у кого не вызовет – в отличие от мужчины.

– Этим тебе и предстоит заниматься? Носить письма?

– Да. Хотя я терпеть не могу велосипеды. Я ужасно неуклюжая. Только майору не говори – а то он выгонит меня, и придется мне днями просиживать за столом. Это меня с ума сведет. Я хочу быть в центре событий.

Она была совсем юной и не видела того, что видела я в свою последнюю неделю в Париже – и последние дни с Людвигом. В глубине души мне хотелось открыть ей глаза, рассказать пару-тройку ужасающих историй об эсэсовцах и о том, какими безжалостными они могли быть. Но мне не хотелось поколебать ее уверенность, да и нельзя было говорить ей правду, не раскрыв свою истинную личность – поэтому я благоразумно прикусила язык.

Следующие несколько недель мы с куратором сопровождали Мари на всех тренировках. Самыми сложными из них были подставные аресты: офицеры врывались в самый неожиданный момент и уводили кандидата в комнату для допросов. Всем потенциальным агентам уже выдали тщательно сфабрикованные истории, которые они должны были заучить наизусть. Малейшее колебание при ответе на вопрос отмечалось в их деле – и играло против них. Более напряженных тренировок мне видеть не доводилось – тех, кто не выдерживал допросов с пристрастием, немедленно исключали из программы. Мари справлялась со всем превосходно. Не в последнюю очередь благодаря моим советам по поводу жестов и мимики, которыми я охотно с ней делилась. Я рассказывала ей, как важно по-настоящему верить, что ты – другой человек. Она сразу же ухватила суть – и легко применяла мои советы на практике. Ее выдавали лишь случайные ошибки, которые нет-нет да проскальзывали в ее французском произношении. Она и сама их замечала – и это выбивало ее из колеи.

Наконец майор Оделл вызвал меня в свой кабинет.

– Вы уже три недели с ней занимаетесь, – сказал он, подаваясь вперед и сцепляя руки в замок. – Как ее акцент? Стал лучше?

– Она молодчина, – ответила я. – Овладела произношением почти в совершенстве.

– Почти… – покачал головой он. – Нам мало «почти». Долго еще, миссис Гиббонс? Нам очень важно, чтобы никто не заподозрил в ней канадку.

– Осталась всего пара шероховатостей, – заверила его я. – Мы скоро их сгладим.

– У нас мало времени. Нам нужно срочно переправлять ее во Францию. Уверен, вы это понимаете.

– Да, – кивнула я, нервно вцепившись в подлокотники.

Высадка союзников неумолимо надвигалась – и это порождало спешку. Никто не знал, когда и где она произойдет, но воздух разве что не искрил от повисшего в нем напряженного ожидания.

– Сколько у нас времени? – уточнила я.

Сняв очки, он пощипал себя за переносицу. Я никогда не видела его таким подавленным и заподозрила, что в последнее время он почти не спал.

– Завтра она должна приступить к обучению прыжкам с парашютом.

– Завтра? – Я мгновение поразмыслила. – А может, мне поехать с ней? Нам бы еще буквально пару дней.

Услышав мои слова, майор просиял:

– Это очень нам поможет. Выезд завтра в шесть утра. Будете готовы?

Мысль о разлуке с Эдвардом была мне ненавистна, но я согласилась. Не только из желания победить Адольфа Гитлера, но и потому, что уже вложила в это дело очень много сил. Я знала, с чем Мари предстоит столкнуться в тылу врага, и хотела сделать все от меня зависящее, чтобы помочь ей выжить. Она должна была одурачить всех – заставить их поверить, что она именно та, за кого себя выдавала.

Я встала и вышла из кабинета майора, с тоской сознавая, что это давно стало и моей мантрой: «Не снимай маску. Не будь собой. Не попадись». В чем в чем, а в этом я разбиралась – и практики у меня было побольше, чем у любого из этих новоиспеченных агентов.

На следующее утро я проснулась затемно. Я уезжала на несколько дней, поэтому тихо, чтобы не разбудить Эдварда, прошла в детскую и поцеловала его на прощание. Выскользнув из дома, я направилась прямиком в поместье Уонборо, откуда нас собирались отвезти на полигон.

Агенты-стажеры уже ждали на улице. Они были с сумками, поскольку возвращаться не собирались. Большинство из них направлялось на базу Арисейг в Шотландии, где им предстояло обучаться диверсионной работе и разведке. Но Мари нужно было срочно осваивать прыжки с парашютом – во Франции очень не хватало женщин-посыльных.

– Нервничаешь? Тебе все-таки из самолета выпрыгивать, – заговорила я с ней по-французски, едва мы выехали на главную дорогу.

– Немного. Я не очень люблю скорость. Страшно, даже когда на велосипеде под горку качусь. Боюсь попасть в колею и слететь в кювет.

– Как ты тогда прошла отбор? – Я смотрела на нее с любопытством. – Мне казалось, кандидаты с подобными проблемами у них не задерживаются.

– Именно. Я врала. – Она улыбнулась. – Поэтому из меня и вышел хороший агент. Я прекрасно умею работать под прикрытием и строго держаться легенды. Их же я смогла одурачить.

Да. Но я все равно переживала за нее – временами она казалась мне чересчур самоуверенной. Только бы не рисковала собой понапрасну.

Мы ехали на север, в сторону Манчестера. По дороге нам все чаще попадались танки, грузовики и другая военная техника. Все они держали путь на юг, к побережью. В какой-то момент ими заполнилась вся встречная полоса. Они везли тысячи солдат и ящики, полные оружия, боеприпасов и провианта. Я в жизни не видела настолько плотного потока машин – их колонна протянулась на многие и многие километры.

– Ну, наконец-то, – пробормотала Мари, выглядывая в окно. – Покажем Гитлеру, что мы тоже не лыком шиты. Собьем с него гонор. Скорее бы.

Ну вот, опять эта непоколебимая уверенность и бесстрашие. Странно было поймать себя на подобной мысли. Вивиан всегда ругала за это меня. Возможно, именно поэтому я так беспокоилась о Мари. Она походила на меня. Но нынешняя война – особенно Блиц и бомбежки – заставила меня быстро повзрослеть и понять, что непобедимых людей не бывает. Никто не мог предугадать, когда удача от него отвернется.

От Мари удача отвернулась при первом же приземлении. Весь день она проходила инструктаж и практиковалась в ангаре. К вечеру ее подняли в небо на самолете «Дуглас Дакота C-47». Она прыгнула, но ее парашют запутался в кроне дерева. Кое-как высвободившись, она рухнула на землю с шести метров и сломала лодыжку.

Я не сопровождала ее в полете – ждала в ангаре с чашкой чая. Там меня и нашел молодой сержант, сообщивший, что ее отвезли в больницу.

– Во Францию в ближайшее время ей путь заказан, – сказал он, пока вел меня к своему командиру. – Присядьте пока. – Он указал на стул в коридоре перед кабинетом.

Мгновение спустя распахнулась дверь, и на пороге появился майор Гардинер:

– Миссис Гиббонс? Прошу, входите.

Я тут же встала и вошла в кабинет, из окна которого открывался прекрасный вид на взлетно-посадочную полосу.

– Я только что разговаривал по телефону с майором Оделлом. Он уполномочил меня предоставить вам шанс послужить своей стране и провести следующие несколько дней за обучением прыжкам с парашютом. Он говорит, что вам известно все, что знает Мари, и верит, что вы прекрасно справитесь с заданиями в полевых условиях.

Я в шоке уставилась на майора Гардинера:

– Прошу прощения? Вы хотите сказать, что собираетесь сбросить меня с парашютом во Францию?

– Если вы не возражаете. Вы, конечно, можете отказаться, миссис Гиббонс. В этом не будет ничего постыдного – дело рискованное, а у вас все-таки сын. Мы поймем.

Да, у меня был сын. Эдвард, мой милый, ненаглядный мальчик, которого я любила больше самой жизни. Мысль о том, чтобы оставить его на несколько дней, разрывала мне сердце. Как же я могла выпрыгнуть из самолета где-то за линией фронта? Я буду отсутствовать месяц. Или дольше? И все это будет сопряжено с риском для жизни. Что-то может пойти не так. Меня могут схватить. Или убить.

– Не могу пока сказать «да», – ответила я, – но, чисто предположительно, если я соглашусь, что мне сказать семье?

– Что вас отправляют в Шотландию, работа засекречена, и вы не имеете права разглашать какую-либо информацию.

Я нервно кашлянула:

– И когда я должна буду отбыть? Предположительно?

– Меньше чем через неделю. Я хотел бы рассказать вам больше, но не могу, потому что и сам не знаю. Мне известно одно: как только вы научитесь прыгать и приземляться, вы немедленно поедете в штаб-квартиру Управления в Лондон, где вас подробно проинструктируют.

Мое сердце бешено колотилось, пока я судорожно соображала, как поступить. Я была матерью. Как я могла бросить своего сына и отправиться на войну в другую страну?

Но разве не этого требовали от мужчин вне зависимости от того, были у них дети или нет? Разве не за это они боролись? За свободный мир. За своих детей.

Но в то же время мне давали шанс пересечь Ла-Манш и попасть в оккупированную Францию, где мы с Людвигом расстались в самом начале войны. Вдруг я узнаю, где он? Может быть, даже снова увижу его? Смогу рассказать ему об Эдварде? Убедить его перейти на нашу сторону? Жить с ним одной семьей? Где-нибудь подальше, в безопасности?

Знай майор Гардинер мои мысли – он немедленно отправил бы меня за решетку.

– Чувствую, что у меня совсем нет времени на размышления, – сказала я.

– Его и правда нет, мэм. Вам надо приступить к обучению сегодня же.

Я глубоко вздохнула, думая о зверствах, которые обрушатся на мир, если мы позволим Гитлеру выиграть эту войну и вторгнуться в Великобританию. Я не хотела, чтобы Эдвард жил в такой стране. Я должна была защитить его, и, что более важно, мечтала познакомить его с отцом – пока не стало слишком поздно.

– Что ж, – наконец сказала я. – Понятия не имею, как правильно прыгать из самолета, так что, если я хочу удачно приземлиться во Франции, нам лучше даром время не терять.

Глава 25

3 июня 1944 года

Пять дней спустя я забралась в армейский джип, который должен был отвезти меня в Лондон. Я настояла на короткой остановке в Гранчестер-холле – не могла уехать во Францию, не попрощавшись с Эдвардом.

Когда я вошла в детскую, он ликующе воскликнул:

– Мамочка!

Эдвард бросился в мои объятия, я подняла его на руки и закружила. Мы смеялись, осыпая друг друга поцелуями. На мгновение я почувствовала безмерную радость – но счастье было мимолетным. Стоило мне вспомнить о цели своего визита, как мой смех зазвучал вымученно.

Следующие полчаса мы сидели на ковре в детской, только я и он, играя с деревянными кубиками. Все это время я смотрела на него со смесью всепоглощающей любви и невыносимой тоски. Как, черт возьми, я согласилась оставить его? Чем я думала, соглашаясь на эту миссию? Сейчас больше всего на свете мне хотелось отказаться от нее.

Эдвард сосредоточенно выкладывал вокруг нас широкий круг из кубиков.

– Это крепость, – пояснил он. – В ней фашисты нас не тронут.

Я поняла, что он хотел сказать, и поаплодировала его усилиям, заливаясь безмолвными скорбными слезами. Мы вместе сложили из кубиков идеальный круг, и я сказала, что он у меня очень храбрый и умный мальчик.

Потом Эдварда начало клонить в сон, и мне пришлось отнести его в кресло-качалку. Я баюкала его на руках и поцеловала в макушку. А потом сказала, что люблю его и что мне нужно будет ненадолго уехать.

– Нет, мамочка, – невнятно пробормотал он, посасывая большой палец.

– Скоро вернусь, – заверила я его, изо всех сил стараясь говорить ровно. – И тогда мы с тобой пойдем есть мороженое.

Веки малыша отяжелели. Откинув со лба Эдварда прекрасные белокурые волосы, я запела его любимую колыбельную.

– Пока меня не будет, – тихо прошептала я ему на ухо, – всего лишь представляй меня в крепости, которую ты построил. Там я буду в безопасности.

Но так ли это? Правда ли мне ничто не будет угрожать? Неужели я теперь лгала и ему – как обманывала всех вокруг? Тех, кто был мне дорог?

Я не знала ответа на этот вопрос, и меня убивала одна только мысль о том, что когда-нибудь он может узнать правду. Вдруг мой сын обидится на меня за это лукавство? Я подавила болезненный спазм, пережавший мое сердце, потому что в глубине души осознавала: мне нужно это сделать.

Слишком вымотанный, чтобы возражать против моего ухода, малыш провалился в сон. Я качала его в кресле, а мое сердце разлеталось на тысячу осколков, по лицу текли слезы. Я беззвучно рыдала, не прекращая его баюкать. Наконец у меня появились силы встать. Я отнесла его в постель, осторожно уложила, поцеловала в щеку и помолилась, чтобы Бог не оставил меня на вражеской территории – чтобы я вернулась в Англию и снова заключила сына в свои объятия.

Когда я отстранилась, он уже мирно спал.

Некоторое время спустя я ехала в машине по длинной, обсаженной деревьями аллее. Я оглянулась на Гранчестер-холл, в стенах которого спал мой сын. Каким-то образом мне удалось усидеть на месте. Я сама не понимала как. Но мое сердце вело меня во Францию – туда, где еще до рождения Эдварда пришлось расстаться нам с Людвигом. Он ждал меня. И я знала, что должна последовать его зову.

Перед нами лежали открытые дороги. Английскую провинцию усеивали пустые военные базы, напоминавшие заброшенные города-призраки. Наши солдаты и техника в полной боевой готовности ждали на южном побережье приказа о высадке. Со дня на день они пересекут Ла-Манш и начнут освобождать Европу.

Штаб-квартира Управления располагалась на Бейкер-стрит. Меня провели в комнату для инструктажа, где немедленно представили капитану Морису Бакмастеру, которого все звали просто Бак. Он выдал мне фальшивое удостоверение личности – отныне мое имя было Симона Брошье. Мне надлежало в кратчайшие сроки заучить свою легенду. (Я была дочерью книготорговца из Бордо. Город выбрали не случайно – все-таки я знала его как свои пять пальцев. Я была влюблена во французского солдата, который погиб в Дюнкерке в 1940 году. Его семья приютила меня. Взамен я присматривала за их детьми и занималась домашним хозяйством.) Куратор въедливо допрашивал меня до тех пор, пока я не выучила свою вымышленную биографию наизусть. Затем передо мной разложили снимки немецкой униформы – чтобы я научилась различать офицеров гестапо, СС, абвера, люфтваффе и вермахта.

– Вам придется жить во лжи, Вивиан, – наконец сказал Бак. – Вы должны полностью раствориться в другой личности. Как думаете, справитесь с этой задачей?

– Да, – уверенно кивнула я. – Не сомневаюсь.

Шестого июня – на третий день моего пребывания в лондонской штаб-квартире Управления – мы узнали, что утром произошла долгожданная высадка союзных сил на оккупированные территории. Десантники уже отбили побережье Нормандии. Люди праздновали, ликовали. На улицах звучала музыка. Но до победы нам было далеко. Нашим бойцам предстояло еще долго – недели, возможно даже месяцы – продираться сквозь Францию, оттесняя немцев к границам их страны.

Я должна была поддерживать связь между подразделениями группы Миллера в окрестностях Орлеана – планировалось взорвать важнейшие мосты и железнодорожные линии, чтобы помешать немцам перебросить войска с юга Франции в Нормандию.

Мне казалось, что я готова. Более того – я рвалась в бой, горела своей миссией. Жаждала внести свою лепту в освобождение Франции и отвесить Гитлеру смачный пинок под зад. Потому что каждый человек заслуживал жить в свободном мире. А еще я наделась хотя бы таким образом отомстить за смерть сестры.

Но мои мысли постоянно возвращались к Людвигу – и тогда меня обуревали противоречивые чувства. Туман неизвестности. Смогу ли я сдержать обещание, которое дала Вивиан, – останусь ли верной Англии? Что, если мне снова встретится Людвиг? Ситуация была сложной. Я не знала, как поступлю, оказавшись перед выбором.

Той ночью, после успешной высадки союзников в Нормандии, Бак отвез меня и другого агента – радиста под кодовым именем Бенуа – на аэродром Темпсфорд. Для Бенуа это была уже третья миссия Управления во Франции.

По приезде нам с напарником подали ужин с вином. Потом нам вручили удостоверения личности, карточки на продукты и французские деньги на взятки и сделки. Мы натянули на себя громоздкие летные костюмы. У нас в карманах было все необходимое: карты, компасы, продовольственные пайки и маленькие лопатки, чтобы закопать летные костюмы и парашюты.

Прямо перед вылетом Бак отвел меня в сторону, вынул из кармана капсулу с цианидом и сказал:

– Если вас схватят и все будет выглядеть безнадежно, можете прибегнуть к крайним мерам. Отмучаетесь за считаные минуты.

Я поняла, о чем речь, и взяла капсулу, хотя использовать ее не собиралась. Дома меня ждал сын, и я хотела выжить – несмотря ни на что.

На небе сияла полная луна. Мы пересекли взлетно-посадочную полосу. Пилот ждал нас у самолета. Я с удивлением узнала в нем Джека Купера. Мое сердце радостно подскочило – увидеть знакомое лицо в этот момент было огромным утешением.

Он не сводил с меня глаз, пока мы с Бенуа представлялись ему фальшивыми именами. Джек знал меня как Вивиан – и это немного выбило меня из колеи.

Тогда-то я и почувствовала его впервые – страх. Он настиг меня перед самым отлетом. Полагаю, до этого я была слишком увлечена подготовкой и тренировками – а теперь наконец ощутила, каково все на самом деле. Я, как обычно, с головой ушла в дело, бесстрашно и опрометчиво следуя за своими желаниями, полностью игнорируя здравый смысл и не задумываясь о последствиях. Между тем рисковать своей жизнью мне предстояло не только во Франции, под самым носом у немецкого гестапо, но даже сейчас, в эту самую ночь, когда мы влетим на вражескую территорию. Опасности поджидали нас на каждом шагу. Нас могли сбить – или неполадки с двигателем сделали бы полет невозможным.

Когда Бенуа забрался в самолет, Джек подошел ко мне и, с оттенком сожаления в голосе, проговорил:

– Я думал, вы будете просто переводчицей в Уонборо.

– Мне тоже захотелось внести свой вклад. Не могла сидеть сложа руки и наблюдать за происходящим. Уж вы-то должны меня понять.

– Конечно. – Он протянул руку, чтобы поправить мой шлем. – И кстати. Бояться – естественно.

Я смотрела ему в глаза, не в силах вымолвить ни слова. У меня было отчетливое ощущение, что он видит меня насквозь, а я к такому не привыкла. Раньше никто не сверлил меня таким проницательным взглядом. А сейчас даже я не знала, кем была на самом деле.

– Особенно в первый раз, – добавил он.

У меня нашлись силы ему кивнуть. Я была рада, что Джек рядом, что именно он сядет за штурвал.

– Позвольте мне помочь вам забраться. Эти костюмы такие неудобные.

– Спасибо.

Он помог мне влезть в металлическое чрево самолета. Я доползла до спальных мешков, которые расстелили, чтобы мы с Бенуа могли немного отдохнуть по пути. Перелет обещал быть долгим, но я знала, что поспать не удастся. По крайней мере мне. Я слишком нервничала.

– Ты так спокойна, – заметил Бенуа, когда я опустилась рядом. Он лежал на спине, скрестив ноги.

– Ты так думаешь, Бенуа? Видимо, во мне умерла великая актриса, потому что я в ужасе от того, сколько вещей может пойти наперекосяк.

Он усмехнулся:

– Не волнуйся. В эскадрилью особого назначения попадают только лучшие пилоты. Иначе никак – они ведь летают по ночам, без освещения на земле, ориентируясь по луне, течению рек и тому подобное. Купер великолепен. Он доставит нас куда нужно в целости и сохранности. – Бенуа перекатился на бок. – А теперь попробуй вздремнуть. Это пойдет тебе на пользу.

Двигатель утробно зарычал – и мы тронулись с места.

Несколько часов спустя в салоне загорелась красная лампочка. Техник разбудил нас и выдал нам кофе и сандвичи. Я смогла проглотить лишь пару кусочков – потом мой желудок скрутило от страха.

– Прыгнете – и станет легче! – прокричал техник мне в ухо. – Ожидание страшнее всего!

Я кивнула, но сердце от этого медленнее биться не стало.

Узнав у штурмана, где мы, техник прикрепил наши парашюты к неподвижному тросу и открыл круглый люк. В самолет тут же ворвался ледяной ветер. Мы с Бенуа дружно сели, свесив ноги в люк, и замерли в ожидании сигнала.

Я мысленно готовилась прыгнуть. Самолет дрожал в воздухе, ветер истошно выл, врезаясь в корпус, а время, казалось, еле ползло. Наконец техник махнул рукой. Бенуа прыгнул первым. Я скользнула в пустоту за ним.

Я на огромной скорости падала вниз. Ночь струилась лунным светом, а по моим венам струился адреналин. Я досчитала до двадцати, стараясь делать это не слишком быстро, а затем выпустила парашют. Он раскрылся с громким хлопком – и все мгновенно стихло. Я плавно опускалась вниз, кружась в воздухе и любуясь полями и лугами, залитыми серебристым сиянием полной луны.

Я медленно снижалась над полем, посреди которого горели сигнальные костры. Их разожгли другие агенты нашего Управления и члены французского Сопротивления – они ждали нас, а также контейнеры с припасами, которые техник выбросил из самолета после того, как мы прыгнули. Вокруг меня парило не меньше дюжины белых парашютов, но все мои мысли были сосредоточены на земле, которая с каждой секундой становилась все ближе.

Мое приземление оказалось более удачным, чем на тренировках. Удар был мягким, я легко перешла на бег и даже не потеряла равновесия. Шелковый парашют волочился позади меня. Я уверенно отстегнула его и, как могла, сложила.

Снимая летный костюм, я подняла глаза в небо. Джек развернул самолет и, приветственно качнув крыльями, направился обратно в Англию. Я на мгновение застыла, глядя ему вслед и стараясь перевести дыхание.

Неожиданно меня охватило острое чувство потери. Я не ощущала себя такой одинокой, такой оторванной от собственной жизни с того самого утра, когда очнулась в больнице после взрыва на Крейвен-стрит. Когда осознала, что моей сестры больше нет. Теперь я тосковала по Эдварду. В моей душе снова зияла дыра, а смелость и уверенность, которые только что наполняли мое сердце, улетучились. Тело обмякло, и я бы обессиленно рухнула на колени, если бы не услышала, как кто-то окликнул меня по фальшивому имени.

– Симона? – позвал меня женский голос.

Вырванная в реальность, я усилием воли отогнала мысли о том, что мне пришлось оставить там, в своей прошлой жизни, и обернулась.

Девушка примерно моего возраста, с вьющимися рыжими волосами и веснушками, бежала ко мне с фонариком в руках. Она была одета как уроженка французской деревни: на ногах у нее были сандалии, а шею обвивал свободно повязанный шарф.

Наконец выпутавшись из летного костюма, я бросила его на траву.

– Я Дейдра. – Она говорила с сильным британским акцентом. – Рада с тобой познакомиться. Давай-ка разберемся с твоим костюмом. Лопатка при тебе?

Я, дрожа, принялась рыться в карманах летного комбинезона. Она взяла у меня лопатку и сразу же начала копать землю. Я озиралась по сторонам: другие сотрудники нашего Управления грузили тяжелые контейнеры на повозки и фургоны. Костры потушили. Бенуа, уже разобравшийся с костюмом, помогал остальным.

Некоторые контейнеры спрятали в сарае на ферме неподалеку от зоны приземления, другие отвезли на лесные базы. Дейдра проводила меня в убежище в Сен-Жан-Дебрэ, городке на окраине Орлеана. Из-за комендантского часа нам пришлось пробираться тихо, на цыпочках, по возможности сливаясь с тенями. Когда мы наконец добрались до квартиры, я с радостью обнаружила, что в ней меня уже ждала кровать с чистым бельем.

– Твое место. – Дейдра похлопала по матрасу. – Я заняла кровать у окна.

– Значит, будем соседками? – улыбнулась я.

– Пока.

Я посвятила ее в свою легенду – о возлюбленном французе, которого потеряла в Дюнкерке в начале войны.

– Ты моя двоюродная сестра, приехала погостить, – заключила она. – Все остальное – как ты сказала. Поспи, если сможешь. Хотя ты, наверное, вся на нервах. Я после первого прыжка два дня глаз сомкнуть не могла.

– А сколько раз ты прыгала? – Поставив рюкзак на пол, я опустилась на кровать и проверила, не скрипит ли матрас.

– Пока трижды. – Она подошла к своей кровати и легла прямо поверх одеяла. – Выполнила задание в Париже, потом вернулась в Лондон, чтобы овладеть огнестрельным, затем меня послали в Будапешт, а теперь вот – сюда.

– По-французски говоришь? – спросила я.

– Oui, я ходила во французскую школу в Лондоне и могу по щелчку пальца избавиться от британского акцента. Слышишь?

Я слышала. Ее и правда отличало идеальное южнофранцузское произношение.

Я легла на бок – лицом к ней.

– У меня это первое задание. Меня заприметили после того, как я спела на танцевальном вечере для каких-то американских летчиков. Узнали, что я говорю по-французски – и все. Я оглянуться не успела, как уже подписывала договор о неразглашении и прыгала с парашютом.

Она насмешливо покачала головой:

– Тебя, видимо, прогнали галопом по Европам? Арман, наш координатор, очень просил быстрее выделить ему новую посыльную. Через день Баку на мозги капал.

– Это многое объясняет. Постараюсь оправдать надежды.

Дейдра подложила под щеку ладони:

– Уверена, ты справишься. Я сразу поняла, что ты прирожденная разведчица, – так здорово приземлилась и спокойно повернулась, когда я позвала тебя по имени. Холодная голова в нашем деле – все. Да и улыбка у тебя приятная. С такой контрольно-пропускные пункты не страшны.

– Контрольно-пропускные пункты. Слова зловещие. – Я благоразумно умолчала о том, что уже сталкивалась с немецкими КПП на территории Франции.

– Не волнуйся. Я введу тебя в курс дела. Завтра встретишься с Арманом – он выдаст тебе задание. Я пока останусь здесь, помогу тебе освоиться, но потом нам предстоит работать поодиночке. Завтра будет насыщенный день – надо хоть немного отдохнуть. Спокойной ночи, Симона.

– Спокойной ночи. И спасибо тебе, Дейдра. Приятно быть… в компании.

В компании очередного человека, который не знал моего настоящего имени.

Дейдра резко встряхнула меня за плечо, вырвав из прекрасного сна, в котором я жарким летним днем сплавлялась в весельной лодке по Темзе.

– Симона! Пора вставать. Нам нужно быть в кафе через двадцать минут.

– В каком кафе? – спросила я и неуверенно села в постели, потирая глаза костяшками пальцев.

– У него нет названия. Просто кафе – на витрине так и написано. Его владелец помогает Сопротивлению – вот и выделил нам заднюю комнату. На-ка, выпей.

Она протянула мне маленькую чашку желудевого кофе. На вкус он был ужасен, но я все равно проглотила его в один присест и встала, чтобы поскорее одеться.

Некоторое время спустя мы уже шли по мощеной улице, непринужденно размахивая сумочками, будто направлялись на киносеанс. Казалось, что ничего плохого не может произойти под таким приветливым голубым небом и ярким солнцем, но, завернув за угол, мы наткнулись на немецкого патрульного с автоматом наперевес.

– Он из СС? – прошептала я, слегка напрягшись.

– Да, но о нем можешь не переживать. – Дейдра взяла меня под руку. – Его зовут Ральф, и он совершенно не опасен. Я с ним даже пила как-то – он показывал мне фотографии своей жены и детей. У него доброе сердце.

– Отрадно это слышать. Не могут же они все быть злодеями, правда? – Я-то прекрасно знала, что не могут.

– Нет, думаю, нет. Уверена, он не один такой. Но, поверь, таких не много – так что на их доброту можешь не рассчитывать. Кто-то другой пристрелит тебя на месте, узнав, что ты британская шпионка. Или утащит на допрос и пытки – и спать от этого хуже не станет.

У меня внутри все похолодело от ярости и страха, но времени на дальнейшие размышления не было – мы дошли до кафе. К моему удивлению, мы не зашли внутрь – Дейдра свернула за угол, направилась к задней двери и уверенно ее толкнула. За ней стояли, потягивая кофе, несколько мужчин. Когда мы вошли, в комнате повисла напряженная тишина.

– Это она? Новая посыльная? – спросил один из них, оглядывая меня с головы до ног. Наконец его ледяной взгляд остановился на моем лице.

– Это Арман, – прошептала Дейдра мне на ухо. – Наш координатор.

Чувствуя на себе изучающие, оценивающие взгляды, я шагнула ему навстречу:

– Я прибыла вчера вечером на самолете с припасами. Бак передает привет.

Несколько секунд он пристально смотрел на меня, затем опустил взгляд в свой кофе и отпил из чашки.

– Что ж, ладно. Давай введем тебя в курс дела. Это Фрэнсис и Роджер.

Я пожала им руки. Следующие пятнадцать минут Арман рассказывал мне о том, что он командует группой Миллера, и перечислял все мосты и железнодорожные линии, которые им удалось разрушить до начала вторжения. Не забыл он и горделиво упомянуть, что каждый немецкий поезд, перевозивший войска и припасы из южной Франции на фронт, хоть раз да сходил с рельсов. Казалось, он искренне старался ничего не упустить.

Он был амбициозен – это было ясно как божий день.

– Твоя работа, – он ткнул пальцем в разложенную на столе карту Франции, – передавать сообщения, быть связующим звеном между подразделениями и помогать в приеме оружия и взрывчатки. В свободное время будешь искать места, где можно было бы использовать рацию без риска попасться немецким ищейкам. В последние недели это проблематично. – Он внимательно на меня посмотрел. – Справишься?

– Да, – решительно кивнула я.

Он продолжал сверлить меня взглядом:

– Ты почти всегда будешь находиться в оккупированных городах и деревнях. Надеюсь, ты сможешь, при необходимости, использовать свое очарование – и не сломаешься.

– Она справится, – вмешалась Дейдра.

Взгляд Армана метнулся к ее лицу:

– С чего ты взяла?

– Интуиция.

Один из французов рассмеялся:

– Да ладно тебе, Арман, сам знаешь – Дейдра не ошибается.

Арман выдавил из себя улыбку – впервые за весь разговор – и атмосфера в комнате немного разрядилась. Потом он отошел от карты и привалился к деревянному шкафу:

– Спасибо, что ты здесь, Симона. Твоя помощь очень нам пригодится.

Я вздохнула с облегчением – наконец-то он ко мне потеплел.

В этот момент дверь, ведущая в переднюю часть кафе, распахнулась, и двое французов в мгновение ока выхватили пистолеты.

Увидев на пороге шатена в поношенном блейзере и вельветовых брюках, все расслабились.

– Это Ганс, – объяснила мне Дейдра. – Ганс, это Симона. Она новенькая. Бак прислал ее вчера вечером.

– С припасами? – Немецкий акцент Ганса стал для меня полнейшей неожиданностью – меня словно ледяной водой окатили. Я неуверенно оглядела присутствующих.

– Он еврей, – объяснила Дейдра. – Так что он на нашей стороне.

Я посмотрела в темно-карие глаза Ганса.

– Быть подозрительной – правильно, Симона. – Он обезоруживающе улыбнулся. – В наши дни не угадаешь, кому можно доверять. Но если тебя прислал Бак, уверен, мы на одной стороне. – Он шагнул ко мне, и мы обменялись рукопожатиями. – Рад, что ты с нами.

– Спасибо. – Он сразу же мне понравился – я и сама не могла объяснить почему.

– Я с новостями, – объявил он, поворачиваясь к Арману. – Немецкая дивизия в Бурже выступает во вторник утром, в пятницу в полдень они будут переходить мост в Жарго.

– Средь бела дня, – заметил Фрэнсис.

– Можем подорвать прямо с ними, – предложил Роджер. – Уничтожим всю дивизию одним ударом, если правильно рассчитаем время.

Арман допил кофе и вернулся к карте:

– Нам понадобится помощь «вечнозеленых» – без маки здесь не обойтись. Дейдра, свяжись с партизанами – пусть заберут пулеметы, которые нам вчера сбросили. Взрывчатку беру на себя.

– Конечно. Я возьму с собой Симону – лишу ее шпионской девственности.

Все в комнате прыснули.

Вскоре мы с Дейдрой снова вышли на залитую солнцем улицу и направились к себе.

– Откуда Ганс знает о передвижениях этой немецкой дивизии? – поинтересовалась я.

– У него везде связи, – объяснила она. – Иногда он исчезает на несколько дней, а потом возвращается с информацией на вес золота. Немцы называют его Серым Призраком – за его голову назначена награда в два миллиона франков. Ему приходится быть очень осторожным.

– Два миллиона франков? Чудо, раз его до сих пор никто не выдал.

– Я удивлена, что сегодня он явился утром, – продолжила она. – Обычно предпочитает ночные рандеву. И появляется всегда неожиданно. Он не утруждает себя договоренностями о месте и времени встреч. Проходит мимо, забрасывает нам сведения – а мы их проглатываем и спешим использовать. Связаться с ним вообще невозможно. Он находит нас сам, когда ему есть чем поделиться.

Дейдра снова взяла меня под руку. От перспективы преградить путь немецкой танковой колонне меня охватило радостное возбуждение. Но вдруг это окажется дивизия Людвига? Возможен ли такой вариант? Вряд ли. Но если так… как я могу помогать в подрыве моста, на котором будет находиться и он?

Нет, я не должна была об этом думать. Пока мне нужно было просто сосредоточиться на своей миссии и собственной безопасности.

Глава 26

7 июня 1944 года

Примерно через час мы с Дейдрой сели на велосипеды и направились по грунтовой дороге в сторону городка Мардье.

– Пока немцев не так уж и много, – заметила я, объезжая кучу конского навоза. – Только тот патрульный – и пара человек вдобавок.

– Погоди. То ли еще будет. Ты до конца жизни не забудешь их чеканный шаг. Но ты права, сегодня на улицах необычайно тихо. Слишком тихо. Возможно, их всех собрали на какое-нибудь мероприятие по поднятию боевого духа – они наверняка уже знают о вторжении союзной армии.

– Надеюсь, – я отмахнулась от жужжащей над ухом мухи, – наши ребята справятся. Мы, конечно, заняли побережье – но до Парижа еще далеко.

– Справятся, – уверенно ответила Дейдра. Ее велосипед грохотал, петляя по ухабистой гравийке.

– Интуиция? – с улыбкой спросила я.

– Обычно я не промахиваюсь, – усмехнулась она.

– С Арманом, я так понимаю, ты тоже не промахнулась?

Она уверенно крутила педали, не обгоняя и не отставая от меня.

– Ты заметила?

– Трудно было не заметить. И давно вы с ним вместе?

– С полгода. Бак не в курсе – так что смотри не проговорись. Если он узнает, больше нас на одно задание не пошлет.

– Буду нема как рыба.

Я поднажала, но она легко поспевала за мной и крикнула:

– Не обгонишь!

В тот же момент на меня обрушилось воспоминание о том дне в Гайд-парке, когда мы с Вивиан смотрели на уносящиеся к французским берегам самолеты Королевских военно-воздушных сил. Казалось, это было целую вечность назад, но эти образы пробудили во мне былое. Я будто снова была собой, а не Вивиан или Симоной. Я опять стала просто Эйприл – и вдруг поняла, что начала и правда забывать ту, которой была когда-то, до гибели Вивиан. Глядя в зеркало, я неизменно видела в нем сестру. Я улыбалась ей – и она улыбалась мне в ответ. Раньше меня все устраивало, но общаться с Дейдрой, не впутывая в это Вивиан, казалось глотком свежего воздуха. Мы мчались по дороге, которая, учитывая обстоятельства, могла привести нас куда угодно, – и все же я всем своим существом ощущала странную, давно забытую беззаботность.

Стоило нам въехать в город, как вся та легкость, с которой я катилась по грунтовой дороге, вмиг улетучилась – испарилась, точно капля воды на раскаленной сковороде. Немецкие солдаты заполонили все вокруг: они патрулировали улицы, сидели в кафе и ресторанах, проезжали мимо на блестящих черных автомобилях и армейских машинах с открытым верхом. Мне потребовалось много усилий, чтобы не выдать своего потрясения. Я притормозила и спешилась.

Дейдра показала мне на карте, где именно нас будет ждать chef de réseau[14]. Мы шли, болтая по-французски и смеясь – будто две беспечные юные девчушки. Один раз машина с офицерами гестапо притормозила, чтобы медленно, по-черепашьи проползти мимо нас. У меня внутри все сжалось под их пристальными, беззастенчивыми взглядами. Один из офицеров кивнул, прикоснулся к блестящему козырьку фуражки – и машина прибавила ходу.

– Не волнуйся. Мы просто им приглянулись, – объяснила Дейдра, глядя вслед удаляющейся машине. – Впрочем, тут не угадаешь. Они охотятся за шпионами, и, если к ним попадет твоя фотография, пиши пропало.

Проехав под широкой аркой, мы оказались в мощенном булыжником дворике и прислонили велосипеды к стене. Затем вошли в одно из зданий и поднялись на три лестничных пролета. Дейдра постучала в квартиру номер шесть – дверь слегка приоткрылась.

– Рыбы сегодня не прыгают, – сказала она. Мужчина тут же пригласил нас войти и запер дверь.

– Мы к Марселю, – продолжила она.

Он провел нас в маленькую кухню в задней части квартиры. Марсель сидел за столом, распивая вино с Бенуа. В воздухе клубился густой сигаретный дым. Мы с Бенуа кивнули друг другу. Дейдра тем временем сообщила Марселю о перемещении немецких войск и указала мост в Жарго, который нам предстояло подорвать. Она говорила по памяти: носить с собой записки с компрометирующей информацией значило рисковать и головой, и операцией – любой патрульный всегда мог ни с того ни с сего устроить тщательный обыск.

Дейдра рассказала Марселю, где и как достать детонаторы. Едва она закончила, Бенуа повернулся ко мне:

– Можешь кое-что для меня сделать, Симона?

– Попробую.

Он затушил сигарету о маленькое блюдце в центре стола.

– Я повредил рацию при приземлении – мне нужно немедленно раздобыть запасную деталь. У Армана она есть. Сможешь взять ее – и вернуться обратно до вечера?

Мы с Дейдрой добирались сюда больше часа – и столько же будем ехать обратно. Мне придется повторить это путешествие еще раз – с деталью в сумочке. Хорошо, что я была в неплохой форме.

– Без проблем, – ответила я.

– Можешь переночевать здесь, если хочешь, – добавил он. – В гостиной есть пустая койка.

– Спасибо, но я быстро езжу. Успею приехать и вернуться.

– Не волнуйся насчет Бенуа, – сказала Дейдра позже, когда мы спустились к велосипедам. – Может показаться, что он пытается уговорить тебя остаться на ночь, но он не такой. Он просто хочет, чтобы ты была в безопасности. Не любит рисковать, когда дело доходит до комендантского часа, – по крайней мере, не нами, посыльными.

– Спасибо. Я как-то растерялась.

Добравшись до окраины города, мы запрыгнули на велосипеды и принялись крутить педали так быстро, как только могли, – все-таки мне вскоре предстояло проделать этот путь еще раз. В одиночку.

Три часа спустя я уже снова подъезжала к Мардье. У шлагбаума стояли немецкие солдаты с автоматами. Они останавливали всех, кто приближался к городу, и требовали показать документы. У меня в животе нервно запорхали бабочки. На дне моей кожаной сумки, между прорезанных страниц книги лежала деталь радиопередатчика. Если они захотят меня обыскать и додумаются открыть книгу… меня запомнят в Управлении как шпионку с самой короткой карьерой за всю их историю.

Я остановилась за большой черной машиной, на заднем сиденье которой сидели дети. Немецкий солдат проверил документы семьи и махнул рукой, разрешая им проезжать. Наконец он обратил свое внимание на меня.

Я оттолкнулась ногой от земли и подъехала к нему.

– Bonjour. – Достав из кармана куртки фальшивые документы, я протянула их патрульному.

Солдат внимательно изучил мою фотографию, затем сравнил ее с моим лицом.

– Что внутри? – спросил он, глядя на перекинутую через мое плечо сумку.

Мое сердце опалил страх, но я совершенно серьезно ответила:

– Дюжина ручных гранат. – Он нахмурился, но я сразу лучезарно улыбнулась и рассмеялась. – Сандвич и книга. Проверять будете? – Я сделала вид, что собираюсь расстегнуть сумку, но он с ухмылкой отступил назад.

– Ладно, не утруждайте себя. Но лучше не шутите так, фройляйн. Можете навлечь на себя неприятности.

Я снова уселась на велосипед и поставила ногу на педаль:

– Не удержалась. Вы такой серьезный. Улыбайтесь почаще. Жизнь слишком коротка.

– Что правда, то правда, – согласился он, махнув мне рукой.

Я тронулась, весело бросив ему au revoir, но улыбка сразу сошла с моего лица. Вдруг он передумает и побежит за мной?

Скоро я доехала до нужной арки и свернула во двор. И тут у меня скрутило живот, да так сильно, что мне понадобилось присесть на низкую садовую ограду.

Мгновение спустя я уже стучала в дверь квартиры номер шесть на третьем этаже. Я отчеканила кодовую фразу про прыгающую рыбу и вручила Бенуа новую деталь.

Выехав из города, я испытала огромное облегчение и даже почувствовала прилив сил. Я уже предвкушала, как вернусь домой, в безопасность, и у меня останется еще уйма свободного времени до комендантского часа.

Надо было признать, мой первый день прошел неплохо – для начинающей шпионки. Я была весьма горда собой.

– Что ты ему сказала? – ошеломленно воскликнула Дейдра и рассмеялась, когда я рассказала ей о своем небольшом приключении на контрольно-пропускном пункте. – Ну ты даешь. Смелости тебе не занимать, конечно. Мне бы на такое духу не хватило.

Я обессиленно стянула с себя ботинки и рухнула на кровать.

– Возможно, будь на его месте кто-то другой, и я бы не смогла. Но этому немцу правда нужно было посмеяться.

Дейдра тоже распласталась на кровати. Она поведала мне, что делала после моего отъезда. Они с Арманом успели побывать на ферме – провели инвентаризацию припасов из сброшенных вчера контейнеров и согласовали доставку оружия.

– Нам даже шоколада прислали, – сказала она. – Я оставила немного тебе. – Она достала из тумбочки большую квадратную плитку в белой бумаге.

– Спасибо. Уверена, на вкус – просто божественно. – Развернув шоколадку, я откусила маленький краешек и позволила ему медленно растаять у меня во рту.

– Арман будет впечатлен тем, как ты отбрила патрульного, – сказала Дейдра, взбивая подушку. – Молодец, Симона. Завтра начнем разрабатывать планы по разгрому вермахта. Пора устроить им взбучку. Видит бог, они это заслужили. Спокойной ночи.

Она перевернулась на другой бок, лицом к окну, оставив меня наслаждаться моей шоколадкой и размышлять о том, как я поступлю, если увижу на том мосту Людвига.

Смогу ли я стоять там и смотреть, как под его ногами взрывается бомба? Или попытаюсь его спасти? Возможно ли было сделать это – и не предать свою страну?

Решив приберечь последнюю часть плиточки на будущее, я снова завернула шоколадку в бумагу и отправила ее на место – в тумбочку. Я закрыла глаза, представляя себя в плывущей по Темзе лодке. Но на этот раз я была не одна. Со мной рядом был Эдвард. И Людвиг. Он уверенно работал веслами – мы медленно плыли мимо плакучей ивы, щекотавшей водную гладь изящными ветвями. В моих мечтах война давно закончилась, и мы мирно скользили по реке в компании белых лебедей.

Мой третий день в полевых условиях больше всего походил на испытание огнем. Мы напряженно и увлеченно планировали нашу диверсионную операцию на мосту.

Нужно было очень точно рассчитать время и силу взрыва. Но Арман был опытным диверсантом и не сомневался в нашем успехе. Ставка делалась на эффект неожиданности от молниеносного удара.

Я ничего не знала о взрывчатых веществах и не имела опыта стрельбы из пистолета в полевых условиях, поэтому мне отвели другую, не менее важную, роль – подать сигнал о приближении танковой колонны. По плану мне надлежало стоять с велосипедом у обочины примерно в полумиле от моста и притворяться, будто остановилась поправить прическу. Заметив первые машины, я должна была сесть на велосипед и помчаться в сторону моста так быстро, как только могла. Остальные прятались в засаде – в зарослях маквиса, которые природа щедро раскидала по близлежащим холмам и речным берегам. Пленных мы брать не планировали.

Незадолго до полудня я остановилась неподалеку от реки и замерла в напряженном ожидании, смотря вдаль, пытаясь расслышать приглушенный рык надвигающейся военной техники. Все мои чувства обострялись, стоило мне вспомнить напутствие Армана: «Помни – сегодня ты можешь внести свой вклад в освобождение тысяч невинных людей».

Эти слова тронули и воодушевили меня, я была преисполнена твердой решимости уничтожить хотя бы малую часть военной машины Гитлера. Но в глубине души беспокоилась: не Людвиг ли возглавляет танковую колонну? Усилием воли я отогнала от себя эти мысли, потому что умом понимала, насколько маловероятно, что… из всех подразделений вермахта в Европе именно его часть окажется здесь, на этом мосту. Очень сомнительно. Скорее всего, он сейчас сражался с русскими на Восточном фронте. Если он вообще еще жив.

И тут я услышала их. Отдаленный гул тяжелой техники, мужские голоса, приказы, выкрикиваемые по-немецки. Стая птиц взметнулась с верхушек деревьев, оглушительно хлопая крыльями.

Мое сердце учащенно забилось. Дождавшись, когда в поле зрения появится первый танк, я запрыгнула на велосипедное сиденье и начать крутить педали, изо всех сил стараясь добраться до реки раньше немцев. К тому времени, когда мой велосипед скатился на гравийную дорогу с дощатого моста, первая армейская машина уже въезжала на него с другой стороны.

Я поднажала, направляясь к боковой тропинке, которую мы определили как лучший путь для отступления на случай, если солдаты попытаются нас схватить. И вдруг за моей спиной канонадой загремели взрывы. Я резко затормозила.

Опершись на одну ногу и крепко сжав руками руль, я оглянулась. Моим глазам предстали лишь смерть и разрушение. Мост разлетался вдребезги, тяжелые танки и пехотинцы падали в бурлящую внизу реку. До моего слуха донеслись выстрелы и еще несколько взрывов. И крики гибнущих мужчин.

Мне приказали не останавливаться. Ехать как можно быстрее, пока не доберусь до квартиры, где меня ждала Дейдра. Остальные бойцы Сопротивления должны были разбежаться по лесам, Арман же планировал затеряться в соседнем городе до тех пор, пока шум не уляжется. А через три дня мы договорились встретиться в новой точке сбора.

Но я не могла заставить себя пошевелиться. Часть меня хотела развернуться, поехать назад, посмотреть на результат нашей работы. Сколько немецких солдат погибло? Все? Не удалось ли им забрать с собой наших агентов и союзников?

Был ли там Людвиг? Сердце подпрыгнуло в груди. Я безумно хотела узнать это – и отчаянно боялась правды. Что, если он сейчас плавал там, в реке, израненный или бездыханный, потому что я – я! – подала сигнал к детонации?

Я почувствовала неодолимое желание пойти и поискать его на берегу реки, оттащить в безопасное место, залечить его раны. Я бы увезла его подальше отсюда, спрятала бы, попыталась завербовать – уговорила бы стать шпионом, как я, и помочь союзной армии одержать победу в этой войне.

Но вместо этого я убедила себя в том, что его на мосту не было. Что все это мои выдумки. Я должна была следовать приказам – а значит, мне надлежало вернуться в нашу квартиру.

Я снова принялась крутить педали – так быстро, как только могла, – смаргивая слезы и повторяя, словно мантру: Людвиг жив и здоров. Его не было здесь – он сражается на других, далеких, рубежах.

Полночи я без сна лежала в постели, отвернувшись лицом к стене. Меня одолевали мучительные раздумья о том, какая участь ждала Людвига, если бы он был на мосту. Члены французского Сопротивления действовали решительно. Они не проявляли милосердия и не брали пленных. Впрочем, Людвиг мог пасть в какой-нибудь битве много месяцев назад.

Сдерживая тяжелое дыхание, я вытерла навернувшуюся слезу. Мне было все равно, что он носил немецкую форму и сражался на другой стороне. Человек, которого я знала и любила, не был моим врагом, и я хотела, чтобы он выжил в этой войне.

Я вдруг вспомнила один из наших дней в Берлине… Летом – перед тем как Германия вторглась в Польшу. Это был туманный воскресный полдень. Взяв корзинку для пикника, одеяло и бутылку вина, мы с Людвигом пошли в Тиргартен[15], где растянулись в тени гигантского каштана, расслабленные и счастливые.

– Надеюсь, ты знаешь, как сильно я тебя люблю, – сказал он, нежно поглаживая меня по спине, между лопатками. – И что я готов ради тебя на все.

– На все? – Я дразняще ему улыбнулась. Приподнялась на локте, чувствуя разгорающееся в теле желание, и провела кончиком пальца по его мягким, красивым губам.

– Да. – Он перехватил мою руку и прижался к ней губами. – Я серьезно, Эйприл. Люблю тебя больше жизни. Я умру за тебя.

Его слова тронули мое сердце – и согнали с губ дразнящую улыбку.

– Будем надеяться, что до этого не дойдет. Я хочу, чтобы ты жил долго-долго – и мы состарились вместе.

Он притянул меня к себе и впился в мои губы пронзительным, трогательным поцелуем.

Воспоминание улетучилось – я снова лежала на неудобной койке на конспиративной квартире. Я в гневе зажмурилась. Ни на что он ради меня готов не был. Выбрал долг перед своей страной и своим презренным фюрером – долг, а не нашу любовь – и отослал меня прочь, в Англию.

И куда нас это привело? Суждено ли нам теперь состариться вместе? Наша былая любовь растворилась, стала недосягаемой.

И все же… несмотря на жар пылающей во мне обиды, я молилась, чтобы с ним все было в порядке: «Пожалуйста, Боже. Пусть он будет жив. И, прошу, дозволь мне снова его увидеть».

Глава 27

Июль 1944 года

Во Франции за прослушивание по радио британских новостей немедленно арестовывали. Поэтому мы замаскировали приемник под маленький шкафчик для специй и поставили его на кухонную полку в нашей конспиративной квартире.

Каждый вечер мы с Арманом и Дейдрой слушали новости о союзной армии, которая неотвратимо продвигалась вглубь Франции, о тысячах новых агентов и припасах, которыми нас осыпало Управление. Мы получали и зашифрованные личные сообщения, которые предназначались только для нас и других разведчиков. Если диктор говорил: «Козье молоко в воскресенье зеленое» или «Бабушкина подушка выпала из окна», – мы понимали, что грядет поставка, и приступали к организации приема.

С другой стороны, после подрыва моста недели ползли медленно, словно продирались сквозь туман. В некоторые дни не происходило ровным счетом ничего, и мы с Дейдрой бесцельно слонялись по местным кафе и подслушивали чужие разговоры в надежде разжиться полезными для нашего дела или просто интересными сведениями. Другие дни полнились всепоглощающим ужасом – когда я проносила документы и пленки через нацистские контрольно-пропускные пункты или садилась в поезд, заполненный офицерами гестапо, чтобы добраться до места встречи с другим агентом и передать ему сообщение.

И все же я не переставала вглядываться в лицо каждого немецкого солдата в поисках того единственного, кого хорошо знала. Конечно же, я его не находила. Возможно, мне стоило смириться с мыслью о том, что он пал в бою. Война оставалась войной. Люди умирали каждый день. Но я не могла, не хотела даже думать об этом. И мечтала навсегда остаться в своем прекрасном, благостном сне.

Поэтому я сосредоточилась на том, чтобы изводить немцев, как любил говаривать Арман, «комариными укусами»: мы перерезали телеграфные линии, сыпали песок в емкости с маслом, подменяли дорожные знаки, чтобы по ним невозможно было правильно сориентироваться и немецкие конвои с припасами блуждали по стране. Некоторые англичане считали подобную тактику подлой, но разве не подлым был Гитлер и его головорезы? Нет, учитывая обстоятельства, мы играли очень и очень честно.

– Осел упал с голубой лестницы, – сухо проговорил диктор одним теплым летним вечером, когда мы распивали бренди, сидя у радиоприемника.

– Наконец-то. – Арман встал и крепко поцеловал Дейдру.

Мы ждали этого сообщения – оно подтверждало, что следующей ночью запрошенные нами припасы будут доставлены в условленное место и мы снабдим новых членов Сопротивления гранатами, детонаторами и пистолетами. После начала вторжения к нам с каждым днем присоединялось все больше людей.

– Симона, бегом к тайнику – передай маки сообщение, – скомандовал Арман. – Партия ожидается хорошая, одна из самых крупных за все время. Нам понадобится человек восемь-десять – с повозками и фургонами.

– Все сделаю, – решительно кивнула я. После нескольких дней ничегонеделанья и напряженного ожидания я наконец-то обрела цель. Беспокойство и разочарование, которые терзали нас всех, уступили место действию.

Мы праздновали и воодушевленно обсуждали скорую доставку, но ни на секунду не ослабляли бдительность. Следующей ночью я сидела в темном лесу на поваленном дереве, в ожидании гула приближающихся самолетов. На мгновение я задумалась о летных экипажах, которые рисковали жизнями ради нас. Мои мысли обратились к Джеку Куперу. Я надеялась, что он по-прежнему благополучно летает через Ла-Манш и обратно, что его не сбили и не взяли в плен с тех пор, как мы виделись в последний раз – много недель назад. Возможно, сегодня за штурвалом одного из самолетов сидел именно он.

Размышления о нем навевали на меня тоску. Я сидела в одиночестве, любуясь полной луной и звездами. Дейдра с Арманом ждали на другой стороне поля, а бойцы французского Сопротивления остались в лесу неподалеку. Здесь царили мир и покой, которых так не хватало Европе. Я с ужасом думала о жестоких преступлениях – они совершались в этот самый момент в военных тюрьмах и концлагерях. И в множестве, множестве других мест…

– Что за ночь! – сказал кто-то с немецким акцентом, и мое сердце едва не остановилось: на мгновение мне показалось, что это был Людвиг. Я бессчетное количество раз мечтала о том, что он отыщет меня – вот так – и я в радостном удивлении кинусь в его объятия. Подняв глаза, я увидела перед собой Ганса. С этим его до боли знакомым немецким акцентом.

– И правда – прекрасная, – ответила я, заправляя выбившуюся прядь волос за ухо.

Усевшись рядом со мной, Ганс вытащил из кармана серебряную фляжку и, отвинтив колпачок, протянул ее мне.

– Спасибо. – Я сделала большой глоток, алкоголь опалил мне горло, и я поморщилась. – Неудивительно, что тебя называют Призраком. Я даже не слышала, как ты подошел.

Он забрал у меня фляжку и тоже к ней приложился.

– Научился ходить на цыпочках. – Закрутив крышку, он убрал фляжку в карман.

Некоторое время мы молча прислушивались к шелесту ветерка, запутавшегося в кронах деревьев.

– Ты когда-нибудь задумывалась, – продолжил Ганс, – ради чего Гитлер вообще все это затеял? Какого счастья ему не хватало? Разве наша жизнь не прекрасна?

Я снова посмотрела на усеянное звездами небо:

– Знаешь, я только что и сама размышляла о чем-то подобном. Хотела, чтобы во всем мире было так же спокойно, как здесь. – Я откинулась назад, опершись на руки. – Ненавижу войну. И Гитлера ненавижу.

Ему потребовалась пара мгновений, чтобы распознать то, что скрывалось за моими словами:

– Значит, ты кого-то потеряла?

– Да. В самом начале Лондонского блица. Отца. А потом сестру-близнеца и ее мужа.

Впервые за все это время я раскрыла кому-то правду – отступила от своей легенды. Обычно я говорила, будто потеряла своего мужа – будто я Вивиан, овдовевшая во время войны. Но здесь, во Франции, я была просто Симоной.

– Соболезную, – ответил Ганс. – Не думаю, что знаю кого-то, кто не потерял в этой войне хотя бы одного близкого человека.

– А ты?

Опершись локтями о колени, он окинул взглядом поле:

– Вы все носите фальшивые имена. – На мгновение мне показалось, что он пытается сменить тему, но он продолжил: – А я представляюсь своим настоящим немецким именем. Потому что его мне дала мама – и я хочу уважать свои корни. Особенно теперь – когда мамы нет. Как нет отца, братьев и сестер.

– Что с ними случилось?

– Всех отправили в лагеря еще в сорок первом.

Он смотрел в сторону. Я глядела на него – и сама чувствовала его боль.

– Тебе удалось сбежать?

– Ja. Раньше я думал, что меня спасла любовь – потому что из-за нее меня не было дома, когда ворвались немцы. Но потом я понял, что мне повезло и дело не в любви. Иначе моя семья по-прежнему была бы со мной.

– Но как так получилось?

Он слегка поерзал на бревне:

– Я уехал из Берлина, чтобы быть с девушкой. Мы познакомились в библиотеке. Читали одну и ту же книгу за одним и тем же столом. Она сказала, что проездом в Берлине – приехала навестить бабушку. Оказалось, наши бабушки были подругами. Это было до войны, представляешь? Когда будущее виделось нам светлым. Да уж, никогда я так не ошибался. Для евреев оно таким уж точно не стало.

– Она тоже была еврейкой?

– Ja, и пока я ехал в поезде обратно в Берлин – после того как побывал у нее, в Гамбурге, – мою семью арестовали. А потом та же участь постигла и ее близких. Всех забрали. Каждого. Вот так просто. – Он щелкнул пальцами.

– Мне так жаль.

Он сунул руку в карман, снова достал фляжку, отпил и протянул ее мне. На сей раз я отказалась – для приема грузов из Англии требовалась свежая голова.

– Она была очень красивой, – сказал он. – Я собирался жениться на ней – и наши родные так радовались за нас.

– Тебе удалось выяснить, куда ее отправили? Может, ей удалось выжить?

Я тешила себя подобной надеждой уже четыре года.

Ганс покачал головой:

– Ее и всех ее родных загнали в газовую камеру в концлагере в Польше. Как и мою семью.

– Ты в этом уверен? – Я всеми силами пыталась уцепиться за вероятность того, что кто-то выжил. Сбежал.

– Абсолютно. Нацисты очень тщательно все регистрируют.

Я не представляла, как ему удалось получить доступ к этим записям, но поэтому он и был знаменитым Серым Призраком. Наверное, методы у него были весьма искусные, а информаторы – люди осведомленные.

Ганс резко встал и подошел к краю поля:

– Слышишь? Они совсем близко.

Я вскочила на ноги, тоже уловив отдаленный гул приближающихся самолетов, и полезла в рюкзак за фонариком.

Арман с Дейдрой уже бежали по полю, и я поспешила к ним присоединиться. Встав буквой «Г», мы направили свет фонарей в небо, чтобы указать точку сброса. Несколько мгновений спустя четыре самолета синхронно сбросили груз. Контейнеры опускались на белых шелковых парашютах – точно клубящиеся в ночном небе облачка. Наши товарищи из французского подполья вышли из леса с тележками и фургонами, и мы принялись вместе собирать дары Управления.

Я не знала, куда делся Ганс после нашего разговора о потерянных близких. Он просто исчез, когда в небе появились самолеты, и я жалела, что не попрощалась с ним.

На следующее утро я думала, не приснился ли мне весь этот разговор, – таким нереальным он теперь казался.

Я понятия не имела почему, но через неделю после приема грузов неожиданно оказалась в руках гестапо.

За несколько дней до этого мы с Дейдрой съехали из нашей уютной квартирки в Сен-Жан-де-Брей и нашли жилье подешевле в Фей-о-Лож. Мы приняли это решение из соображений безопасности. Нами слишком сильно заинтересовался незнакомец, когда увидел, как мы в баре заговорщицки склонили друг к другу головы. Чушь, конечно: мы всего лишь обсуждали Риту Хейворт[16] – но встречают по одежке.

Незнакомец был местным жителем, а не немецким солдатом, но во Франции было полно коллаборационистов. Они доносили на соотечественников по малейшему поводу, стараясь выбить себе место под солнцем и подачку от оккупантов. После выхода из бара за нами последовал другой мужчина, но нам удалось стряхнуть его с хвоста.

Мы решили, что нас в чем-то заподозрили, поэтому собрали вещи и уехали из города на следующее же утро.

Этого оказалось недостаточно. Через неделю после приема грузов мы с Дейдрой проснулись в два часа ночи от громкого стука в дверь. Мы едва успели сесть в кроватях, как в комнату ворвались два гестаповца в форме. Вскочив на ноги, мы схватились за руки и попятились к дальней стене. Пришельцы направили автоматы нам в лица.

– Предъявите документы! – На пороге неожиданно возник еще один гестаповец в очках и с изуродованными шрамами щеками.

Мы с Дейдрой кинулись к своим сумочкам и протянули ему документы. Он с мрачным видом изучил их, его глаза горели подозрением.

– Обыщите комнату, – приказал он своим подчиненным, которые немедленно принялись выдвигать ящики, заглядывать под кровати и сбрасывать с полок книги. Один из них приподнял мою подушку, где я прятала обоюдоострый кинжал в ножнах. Он схватил его и поднял высоко над головой.

Старший офицер прищурился:

– Ай-ай-ай, фройляйн. Какое компрометирующее у вас оружие!

Я пожала плечами, позволив шелковистой ткани моей ночнушки немного соскользнуть вниз.

– Осторожность девушке не повредит.

Он шагнул вперед, грузно протопал по дощатому полу и наотмашь ударил меня по лицу. Меня пробила нешуточная дрожь.

– Я не давал вам разрешения говорить. Но вы еще у меня запоете. Одевайтесь. Обе.

– За что? – Дейдра заплакала, притворяясь невинной, испуганной молодой француженкой. – Мы же ничего не сделали, месье!

Глянув на нее с отвращением, офицер повернулся и направился к двери:

– Будут сопротивляться – стреляйте.

И мы с Дейдрой принялись спешно одеваться под прицелом автоматов.

Нас в наручниках доставили в орлеанскую тюрьму. Там гестаповцы высыпали содержимое наших сумок на стол, обыскали нас, протащили вниз по крутой лестнице и завели в одиночные камеры предварительного заключения. Сняв с меня наручники, охранник вышел, громко лязгнув тяжелой железной дверью. Я осталась в одиночестве, запертая в холодной, сырой камере, и дрожала от страха и гнева.

Вопросов нам пока не задавали, и ожидание становилось невыносимым. Стояла темная ночь. Возможно, они просто хотели подлить масла в огонь наших страхов. Я припомнила слова нашего английского начальника. Ожидание страшнее всего.

В камере была маленькая узкая койка, но ложиться я не собиралась. Мне нужно было подумать. Был ли у меня шанс сбежать? Я осмотрела камеру, но она находилась под землей – без единого окна. Вскрыть дверь тоже не представлялось возможным – она была монолитная, с крошечным прямоугольным окошком на уровне глаз.

Я грызла ноготь на большом пальце, расхаживала взад-вперед и гадала, кто нас сдал – или где мы прокололись. Ведь как-то враги узнали, что мы в Фей-о-Лож?

Неужели на нас донес тот незнакомец из бара? Или хозяйка новой квартиры подслушивала через дырку в стене? Что стряслось с другими членами нашей группы? С Арманом? С Бенуа? С нашими друзьями из французского подполья? Возможно, кто-то из них попался – и, сломавшись под пытками, сдал всех остальных.

Сорок восемь часов. Именно столько мы должны были продержаться, чтобы наши товарищи поняли, что нас схватили, и залегли на дно.

Я беспокоилась о Дейдре. Все ли с ней было в порядке? И насколько она была сильной?

Мне не оставалось ничего другого, как только сидеть и ждать.

Час спустя лязгнул железный засов. Дверь распахнулась, истошно скрипнув петлями. Мои внутренности опалила паника. Я встала. Охранники скрутили меня и потащили наверх, в кабинет на втором этаже. Там меня швырнули на стул. Мои руки крепко привязали к спинке.

За большим письменным столом сидел офицер с изуродованным лицом, который ударил меня в спальне.

– Назовите имена агентов, с которыми вы работаете.

– Не понимаю, о чем вы говорите, – ответила я по-французски.

– По-английски, пожалуйста.

Я повторила свои слова по-английски – с французским акцентом, – и добавила:

– Я приехала в гости к своей двоюродной сестре. Я из Бордо.

– Вранье, – равнодушно отчеканил он. – Вы британка. Назовите имена.

Я в панике замотала головой – какая невинная француженка из Бордо не задрожала бы на моем месте?

– Я уже сказала, что француженка! Я ничего не знаю! Приехала к сестре. Только и всего.

Он взял мои документы и помахал ими в воздухе.

– Здесь указано, что вы живете по адресу улица Нико, 122, но мы проверили – такой улицы не существует.

– Конечно, существует. Кто-то, наверное, просто ошибся.

Он отодвинул свой стул, обошел стол, встал передо мной и наклонился, глядя мне прямо в глаза. Он был так близко, что я видела крупные поры на его носу и чувствовала запах шнапса в его дыхании.

– Мы знаем, что вы с вашей хорошенькой подружкой – британские шпионки. Если вы не назовете мне имен, я сделаю вам очень больно. Понимаете, фройляйн? Не хотите ли вы назвать мне имена? Тогда мы избежим всех этих… неприятностей.

Мои глаза защипало от слез:

– Я не могу назвать вам имен, потому что ничего не знаю.

Он выпрямился и посмотрел на охранника, стоявшего у двери:

– Сними с нее блузку.

Ужас разлился по моим венам, но я твердо приказала себе быть сильной. Арман как-то сказал, что страшнее всего – первые пятнадцать минут пыток. Я надеялась, что так оно и будет.

Охранник шагнул вперед и схватил меня за блузку. Он уже собирался разорвать ее, но почему-то замешкался. Неуверенно нахмурившись, он ощупал мой льняной воротничок.

Мое сердце упало, а голова закружилась от страха. Он нашел капсулу с цианидом. Я зашила ее в воротник – чтобы всегда иметь при себе. Сама я не собиралась ею пользоваться, но вдруг мне пришлось бы скормить ее кому-то другому? Охранник вытащил капсулу и повернулся к своему командиру:

– Я кое-что нашел.

Поправив очки, мой дознаватель вгляделся в таблетку – и поднял на меня полные мрачного удовлетворения глаза.

– Что это у нас здесь? Ага! Цианид из госучреждения. – Он кинул ее в маленькую баночку с такими же капсулами, которая стояла у него на столе, и повернулся к охраннику: – Отведи ее обратно в камеру.

Прежде чем я успела что-то сказать в свое оправдание, меня отвязали от стула и грубо выволокли из комнаты.

На следующее утро меня в наручниках вывели на улицу и посадили на заднее сиденье машины рядом с офицером гестапо в штатском. Три часа мы ехали в печально известную парижскую штаб-квартиру гестапо – как мне сказали, для более тщательного допроса. Я понятия не имела, что они сделали с Дейдрой, – и такая неизвестность сама по себе была той еще пыткой. На это они, наверное, и рассчитывали. Оттого нас и разлучили. Я была совершенно уверена, что Дейдра не заговорит – она ни за что не станет подвергать жизнь Армана опасности. Она вытерпит все, чтобы защитить его. В ее стойкости я не сомневалась.

Меня же переполняли верность своей стране и ненависть к нацистам и всему, за что они воевали, поэтому я была полна решимости держаться. Но в то же время мне отчаянно хотелось выжить – ради сына. Я надеялась, что смогу вынести все ужасы, которые мне уготовили, и молилась, чтобы меня не успели казнить до того, как союзная армия освободит Францию. Я была смертельно напугана, но все равно верила в лучшее. Союзники неумолимо надвигались на немецкие штабы – но я возлагала свои надежды не только на них. Меня везли в Париж. Возможно, это станет моим спасением.

Наконец мы прибыли на авеню Фош, которую в народе называли Улицей ужасов. Меня сопроводили в штаб-квартиру гестапо и оставили ждать допроса в очередной камере предварительного заключения.

Я сидела, обхватив колени руками, прямо на холодном полу, прикованная цепью к железному кольцу в стене. Тогда я впервые поняла, что такое настоящий ужас – тот, что напрочь лишает человека покоя, тот, что бьется под кожей беспрерывной дрожью и обещает кошмары на всю оставшуюся жизнь. У меня зуб на зуб не попадал, пот лил ручьем, но я тщилась сохранять спокойствие и убеждала себя в том, что смогу вынести все, чему бы они меня ни подвергли. Ожидание страшнее всего…

Я повторяла эти слова снова и снова, пыталась отыскать в душе силы и мужество, но даже дрожь унять не могла.

Наконец за мной пришли, но я не чувствовала себя хоть в малейшей степени готовой. Я была до безумия напугана. С моих запястий сняли кандалы, и я встала, стараясь держать голову высоко, пока охранник вел меня в камеру для допросов. Там меня ждал офицер гестапо в черном гражданском костюме. Его звали Генрих Кляйн.

– Я не в последний раз задаю тебе этот вопрос, – проговорил Кляйн. – И не в последний раз прикладываю к твоей спине эту раскаленную кочергу. Кто такой Серый Призрак? Назови мне имя – и все закончится.

Я была без рубашки, мои запястья приковали к свисающему с потолка крюку для мяса. Ребра болели от многочисленных ударов.

– Повторяю: я не знаю, кто он такой, и не знаю его информаторов. Прошу вас…

Силы покидали меня. Больше всего я боялась, что не выдержу и сломаюсь.

И я наконец решилась. Вытащила козырь из рукава:

– Мне нужно поговорить с обер-лейтенантом Людвигом Альбрехтом из 31-й пехотной дивизии. Вам это имя что-то говорит? Пожалуйста. Он знает меня.

Что ж. Слово не воробей. Я понятия не имела, что из этого выйдет, но больше мне ничего не оставалось.

Мне показалось, что моя просьба заинтересовала Кляйна. Он придвинулся ближе, оказавшись в паре сантиметров от моего лица.

– И что у тебя к нему за дело?

– Сообщение.

– Я весь внимание. Я прослежу, чтобы он его получил.

– Нет. Это личное.

Маленькие глазки Кляйна сузились еще сильнее:

– Почему бы нам не прийти к соглашению? Заговоришь – и я немедленно свяжусь с Альбрехтом.

– Нет, – покачала головой я. – Я буду говорить только в его присутствии.

Казалось, Кляйн впервые воспринял мои слова всерьез. Или, возможно, просто смирился с тем, что в одиночку ему меня не сломать. Меня избивали, много минут топили в ледяной воде, жгли раскаленной кочергой. Но каждый раз, когда Кляйн подходил достаточно близко, я поднимала голову и плевала ему в лицо.

– Уведите ее, – приказал он стоявшему у двери охраннику. – Пусть поспит ровно час. А затем продолжим.

Как только меня сняли с раскачивающегося крюка, я обессиленно рухнула на пол. Охранник подхватил меня и выволок за дверь. Ноги меня не слушались, подкашивались при каждом шаге.

– Ты заговоришь! – крикнул Кляйн мне вслед.

Как же ему хотелось, чтобы последнее слово осталось за ним! Я не стала лишать его этой надежды – мне нужно было беречь силы.

Заснуть я так и не смогла – тело ныло от беспрерывной тупой боли. Мне удалось лишь коротко задремать – но даже этого мгновения хватило, чтобы перед моим внутренним взором снова возник тот сон… Я плыла в лодке вниз по Темзе. Передо мной сидел, улыбаясь, Людвиг с веслами. Воздух был подернут плотной влажной дымкой, вода искрилась солнечными бликами. Крошечные насекомые сновали по ее поверхности, словно маленькие феи.

Из забытья меня вырвал оглушительный лязг. Вошедший в камеру охранник приказал мне встать. Ему пришлось поднять меня, потому что я была слишком слаба, чтобы держаться на ногах. Меня протащили по трем лестничным пролетам и заволокли в кабинет в конце длинного коридора.

Слабая, обезвоженная и едва способная ходить, я уже не могла держать голову так высоко, как мне хотелось. Меня захлестнула изнуряющая волна страха – я вошла за охранником в кабинет, не смея поднять глаза. Он усадил меня на стул. Болезненные ожоги опалили спину – и я рефлекторно сдвинулась на край стула. Даже облепившая мою обожженную, взмокшую кожу рубашка причиняла мучительную боль.

Наконец я подняла глаза. Кляйн сидел за своим столом. У окна стоял, спиной ко мне, еще один офицер в форме. Он глядел на залитую солнцем парижскую улицу. Потом этот офицер обернулся – и меня прошибла ни с чем не сравнимая дрожь. В то же мгновение истерзанный войной мир исчез, а моя боль растворилась в прошлом. Это был он. Людвиг, моя любовь, стоял прямо здесь, в этой комнате. И я точно знала, что не сплю.

Глава 28

Вся моя храбрость и бравада вмиг покинули меня. Я совершенно расклеилась, окончательно и бесповоротно. По моим щекам потекли слезы. Я наклонилась на стуле, громко, безудержно рыдая. Не знаю, плакала я от радости, или облегчения, или разочарования в себе – из-за того, что не сумела сохранить видимость силы и непокорности. Вероятно, я рыдала от всего понемногу.

Когда я наконец взяла себя в руки и перестала плакать, то сквозь пелену слез увидела, что Кляйн сидел, откинувшись на спинку стула, и торжествующе улыбался.

Это подействовало на меня отрезвляюще, словно выплеснутое в лицо ведро ледяной воды.

Я вытерла слезы и собралась с духом, почти готовая продолжить «беседу».

Наши с Людвигом взгляды пересеклись. Я неуверенно балансировала между двумя своими личностями: любящей его женщиной, безумно радующейся встрече, и той другой – британской диверсанткой, которая ненавидела нацистов, томилась в застенках гестапо и не имела права сдавать своих ни под какими пытками. Я не знала, что делать, как себя вести, что сказать Людвигу. Во всех моих мечтах о нашем долгожданном воссоединении мы встречались после войны и кидались в объятия друг друга, радуясь концу многолетнего кошмара. Но вместо этого мы оказались в самой гуще событий. Барахтались в глубоких, уродливых, зловонных водах человечества в его худшем проявлении.

– А вот и он, – самодовольно сказал Кляйн. – Только уже не старший лейтенант, фройляйн. Позволь представить тебе генерал-лейтенанта Людвига Альбрехта. Очевидно, фюрер очень высокого мнения о нем.

Я хлопала глазами, глядя на Людвига в безупречной нацистской форме. Невозможно было оторвать глаз от его начищенных до изысканного блеска высоких черных сапог, перехваченного поясом серого кителя с плетеными золотыми эполетами, значка с орлом и свастикой на нагрудном кармане. К его воротнику был приколот черно-серебряный железный крест. Я смотрела на него одновременно испуганно – и завороженно.

Из ступора меня вывел Кляйн:

– Ты хотела передать генерал-лейтенанту сообщение. А если я позволю тебе поговорить с ним, обещала сдать Серого Призрака. Что ж, давай. Что это за Призрак и кто его информатор?

Мое дыхание участилось, сердце заколотилось, словно колеса несущегося по рельсам поезда. Я снова заглянула в глаза пристально всматривающегося в меня Людвига. Я отчаянно искала в них проблеск любви и поддержки – какой-нибудь тайный знак, который не смог бы распознать никто, кроме нас. Но он молчал, сцепив руки за спиной, и смотрел на меня в высшей степени равнодушно.

– Можем мы поговорить наедине? – спросила я тихим, дрожащим голосом. Мне было не по себе от того, что Кляйн видел меня такой. Слабой.

– Нет, не можете, – ответил Кляйн. – Я сдержал свое обещание. Генерал-лейтенант здесь, как ты и просила. Теперь ты должна сдержать свое.

Мои глаза снова наполнились слезами. Я взглянула на Людвига:

– С тобой все в порядке?

Он оставался холодным и отчужденным, я ничего не могла прочесть в его глазах.

– Ja.

– Ты все это время был в Париже? – спросила я.

Его кадык дернулся, когда он сглотнул, и я поняла, что он сдерживает себя. Похоже, он все-таки был потрясен моим видом.

Он не ответил на мой вопрос и сухо поинтересовался:

– Что за сообщение вы хотели мне передать?

Я вздрогнула от суровости, которая прозвучала в его голосе, от этого ледяного военного тона. На мгновение я растерялась. Но затем у меня словно гора с плеч свалилась. Он был жив! Он все еще ходил по этой земле. Его не убили и не взяли в плен, как я того боялась. И теперь, после нескольких безумных лет, мы наконец-то оказались с ним рядом. Сколько раз я представляла себе этот момент?! Момент нашего воссоединения.

Все, что мне оставалось, – припасть к его ногам. Признаться во всем и посмотреть, к чему это приведет.

– У нас ребенок, – в отчаянии сказала я. – Сын.

Мы с Людвигом уставились друг на друга. Его губы приоткрылись. В комнате повисла звенящая тишина. Он резко вздохнул, и на одно короткое прекрасное мгновение мы оба забыли о войне. В целом мире не осталось никого – только мы. Он был моим, а я – его.

Кляйн хлопнул ладонью по столу. Казалось, его позабавило это новое чудесное открытие. Мы с Людвигом вздрогнули.

– Она говорила, что это личное, но такого я уж точно не ожидал. – Кляйн повернулся на стуле и смерил Людвига, который наконец отступил от окна, оценивающим взглядом. – Вас что-то связывало с этой женщиной? – Кляйн протянул Людвигу мое удостоверение личности. – Как вы знаете, она шпионка. Здесь написано, что ее зовут Симона Брошье и что она из Бордо. Однако ее документы фальшивые, мы это установили. Вам известно ее настоящее имя?

Изучив мою фотографию, Людвиг вернул документы Кляйну:

– Да. Ее зовут Эйприл Хьюз. Она британка. Мы познакомились еще до войны. В Бордо. У нас была интрижка, но потом она вернулась в Англию. – Он выдержал пытливый взгляд Кляйна. – Она всего лишь певица из кабаре. Очень красивая, сами видите.

– Сегодня она заметно подурнела, – бессердечно усмехнулся Кляйн. – Но я догадываюсь, почему она могла показаться кому-то привлекательной – тогда. – Кляйн снова повернулся ко мне. – А теперь она утверждает, что у нее от вас ребенок.

– Это правда, – вмешалась я, не сводя глаз с Людвига. – Его зовут Эдвард, и он прекрасный мальчик. Радостный и улыбчивый. Он любит строить крепости из кубиков и играть на свежем воздухе.

Людвиг вздернул подбородок:

– Все это в прошлом, мадам, – сказал он, окинув меня высокомерным взглядом. – Вы ожидаете, что я поверю вам на слово, будто этот ребенок мой?

Я потрясенно выдохнула, чувствуя себя так, словно он с размаху ударил меня в живот.

– Конечно, он твой. У меня, кроме тебя, никого не было. Никогда.

Людвиг сверлил меня хмурым взглядом:

– Как долго вы уже во Франции?

– Почти месяц.

– И чем вы занимались здесь все это время? – Он сделал еще один шаг вперед. – С кем вы работаете?

От его резкого тона и тревожной направленности вопросов мои внутренности сжались в тугой узел.

А чего я ждала?.. Что он убедит Кляйна в моей невиновности и заберет меня отсюда? Нежно обнимет, вытащит из этого кошмара, отведет в безопасное место, где залечит мои раны, и попросит рассказать ему о нашем сыне?

В моих мечтах так все и было – но на этот раз я столкнулась с реальностью. Я была британской шпионкой в застенках парижского гестапо – а он стоял во главе нацистской воинской части.

Ошеломленная и обескураженная, я едва дышала – но никак не могла отогнать от себя отчаянную, упрямую надежду на то, что у него просто не было другого выхода. Вероятно, на самом деле ему было не наплевать, но он не мог признаться в том, что мы были по-настоящему близки. Не мог сейчас, на глазах у Кляйна.

Но наверняка я этого не знала… и не понимала. Взгляд его нежных голубых глаз, в которых я когда-то тонула, стал ледяным и твердым, как гранит. Я не могла прочесть в них ровным счетом ничего – как будто мы были незнакомы или, того хуже, словно он подозревал меня в непростительных деяниях против своего фюрера. И у Людвига были все основания так считать. О да, он, безусловно, понимал, что я правда стала британской шпионкой и сотрудничаю с французским подпольем, чтобы саботировать немецкую оборону.

Он знал это – потому что знал меня настоящую. Единственный во всем мире.

В его глазах начала закипать горькая злоба, и они показались мне совершенно незнакомыми. Они стали жесткими и холодными – словно скала или лед.

– Рассказывай, что тебе известно о Сером Призраке, – сказал он, переходя на «ты».

– Ничего.

Он придвинулся ближе – ужас дрожью пробежал по моей спине.

– Ты лжешь мне, Эйприл. Кто такой Серый Призрак?

Ко мне уже много лет не обращались по настоящему имени. Как долго я мечтала сбросить оковы своего притворства и снова стать той, кем была когда-то! Отринуть ложь! Но сейчас больше всего на свете я жалела, что не могу быть просто Симоной. Сильной храброй Симоной – а не плаксой, которая только что разрыдалась при виде своего бывшего возлюбленного.

– Ну же, – промолвил он тише и нежнее. – Если ты говоришь правду, если я могу быть отцом твоего сына, не лучше ли положить всему этому конец? Расскажи то, что нам нужно знать, – и мы с тобой уйдем отсюда вместе и все обсудим. Разберемся во всем. – Он заговорил еще тише. – Наверное, я смогу тебе помочь.

Кляйн молча наблюдал за нами.

– С кем ты работаешь? – вкрадчиво спросил Людвиг.

Я нахмурилась, но глаз от него не отвела:

– Ни с кем.

– Мы знаем, что это не так, – прошептал он. – Пожалуйста, Эйприл, сотрудничай с нами – чтобы я мог положить этому конец. Кто такой Серый Призрак?

Больше всего на свете мне хотелось верить ему – верить в то, что ему не все равно, что он просто хочет мне помочь. Возможно, ему и правда было не все равно – по крайней мере, не совсем.

Но я лишь горделиво вздернула подбородок:

– Я не могу ничего рассказать вам про Серого Призрака.

На одно мимолетное мгновение мне показалось, что я увидела в его глазах проблеск уважения.

А может быть, он просто принял мой ответ, потому что после этого повернулся к Кляйну и как ни в чем не бывало сказал:

– Ей определенно известно, кто такой Серый Призрак, но я знаю эту женщину. Она упрямая. И не сломается. Рекомендую вам отправить ее в Равенсбрюк. Поживет вдали от сына – может, и запоет по-другому. Но на это, конечно, потребуется время. – Сказав это, он направился к двери. На пороге он развернулся и, щелкнув каблуками, воскликнул: – Хайль Гитлер!

Звук этих слов, слетевших с его губ, оглушил меня, словно взорвавшаяся за спиной бомба. Я вздрогнула, по телу пробежали мурашки ужаса и удивления.

Услышав, как затихают в недрах длинного коридора его тяжелые шаги, я решила, что худшее уже позади. Он пришел – и ушел. И… ничто уже не сможет причинить мне большую боль.

Я прошла через это. Не погибла. А дома меня ждал сын, который заслуживал жить в свободном мире.

Людвиг ошибался.

Они меня не сломают.

Ни сегодня – ни когда-либо.

Глава 29

Равенсбрюк был женским концлагерем примерно в часе езды от Берлина. Сюда привозили неугодных женщин со всей оккупированной Европы, обрекая их на каторжный труд в гротескно бесчеловечных условиях. Концлагерь уже стал последним прибежищем тысяч людей, павших жертвами голода, болезней и жестоких расправ.

Туда-то меня и собирались отправить – по приказу Людвига. Меня – его бывшую возлюбленную и мать его ребенка. Не прошло и часа, как меня в наручниках вывели на улицу и запихнули в кузов тюремного автофургона, где уже томились шесть других страдалиц. Как и я, они были сильно избиты. Женщины сидели на деревянных скамьях по обе стороны кузова и смиренно, молча наблюдали, как меня усаживают рядом. Их взгляды были совершенно пусты.

Меня захлестнула безнадежность. Я не ощущала ничего, кроме всепоглощающего отчаяния. Мне хотелось лишь одного – лечь и умереть. Если бы дома, в Англии, меня не ждал Эдвард, возможно, я сочла бы за благо уйти из жизни в этом самом кузове – перестать бороться, убежать от будущего, полного еще более страшного физического и психологического насилия. Но я выдержала. Не раскрыла врагу ни одной тайны. Что ж, мне было чем гордиться. Теперь я вверила свою судьбу Господу. И молилась о его милосердии.

Перед самым отъездом задняя дверь автофургона распахнулась, и к нам в кузов втолкнули еще одну женщину. Она обессиленно упала на четвереньки, ударившись о металлический пол. Увидев ее, я едва не вскрикнула от радости.

Дождавшись, пока дверь закроется, я опустилась рядом с ней на колени.

– Дейдра! Это я, Симона. Как же я рада тебя видеть.

Она подняла голову. Один ее глаз заплыл так сильно, что не открывался. Кончики ее пальцев на обеих руках были в крови и синяках – изверги вырвали ей ногти. Одному Богу известно, что еще они с ней делали, но при звуке моего голоса ее губы тронула улыбка.

Она поднялась на колени и обняла меня, перекинув скованные наручниками запястья мне за голову. Мы тихо заплакали от облегчения. Двигатель грузовика зарокотал, и мы тронулись.

– Я не представляла, что с тобой сталось после того, как нас повязали в Фей-о-Лож, – прохлюпала Дейдра, пока мы вместе ползли к скамье, чтобы сесть. – Мне ни слова о тебе не сказали.

– И мне о тебе. – Я осмотрела ее подбитый глаз, осторожно коснулась его подушечкой большого пальца и покачала головой. – Вот негодяи.

– Да ты и сама неважно выглядишь, – ответила она с напускной бравадой. – По крайней мере, мы живы. Я не сломалась. А ты?

– Нет, выдержала. Даже когда они пытали меня раскаленной кочергой. Надеюсь, кроме нас, никого не взяли. Тогда все остальные в безопасности.

Фургон грохотал, прокладывая себе путь по оживленным ухабистым парижским дорогам. В кузове бронированной военной машины стояла изнуряющая духота.

– Интересно, куда они нас везут, – протянула Дейдра.

– Подозреваю, что в Равенсбрюк.

– Равенсбрюк? Да поможет нам Бог. Ты уверена?

– Почти. Офицер вермахта, который присутствовал на моем допросе, предложил отправить меня туда. И через час я оказалась в этом фургоне.

Повисла долгая, неловкая пауза. Дейдра буравила меня взглядом:

– Ты знала его, Симона?

Я внезапно почувствовала себя разоблаченной. И не только как шпионка, но и как Эйприл – женщина, которая украла личность собственной сестры и жила во лжи со времен Лондонского блица. Я посмотрела Дейдре в глаза и нахмурилась. У меня было дурное предчувствие.

– Почему ты спрашиваешь? Это он тебе сказал?

– Да. Сказал, что знал тебя еще до войны. Что ты встречалась с ним в Берлине – была его любовницей.

Все эти годы я так мастерски скрывала правду – даже в Гранчестер-холле в Англии – и вот оступилась. Я не могла подобрать слов.

– Он сказал, что ты выдала ему всех, – продолжила Дейдра. – И за это он отпустил тебя, поэтому теперь ты в безопасности в каком-то парижском отеле. Еще ты якобы умоляла его помочь и мне тоже, потому что считаешь меня подругой. Обещал отправить меня к тебе, на свободу, если я заговорю.

Я потянулась к ее руке:

– Надеюсь, ты ему не поверила.

– Конечно нет. Иначе меня бы здесь не было. Я знала, что ты не заговоришь. Но даже если бы я в этом сомневалась, под их дудку бы плясать не стала.

– Рада это слышать. – Я запрокинула голову. – Если ты заметила, я не в отеле. Как бы мне этого ни хотелось.

Она продолжала настороженно вглядываться в меня:

– Ты правда любила его, Симона? Когда-то?

По моей щеке скатилась одинокая предательская слезинка, которую я тут же яростно смахнула:

– Да. Но это было до войны. Раньше он был хорошим человеком. Клянусь. По крайней мере, мне так казалось. Возможно, я ошибалась на его счет.

Фургон неожиданно вошел в резкий поворот, и Дейдра покачнулась.

– Может, и не ошибалась. Война меняет людей.

Я вспомнила слова, которые он сказал мне накануне расставания. Все это будет тяжелым грузом лежать на моей совести.

Возможно, он все-таки не выдержал ужасов, которые его заставляли творить, и задушил в себе все то доброе, что не давало ему спать по ночам. Возможно, он навсегда похоронил в душе эти чувства.

Дейдра не сводила с меня глаз. Интересно, понимала ли она, видела ли, как сильно я была опустошена, окончательно его потеряв.

– Никудышная из меня вышла шпионка, – наконец сказала я.

– Нет. Ты не сломалась. Это главное.

Весь следующий час мы делились друг с другом ужасами, которые нам довелось пережить на допросах. Остальные женщины тоже включились в разговор и рассказали, через что им пришлось пройти.

Наконец Дейдра, закрыв глаза, положила голову мне на плечо.

– Я рада, что выбралась оттуда, – промолвила она тихо, обращаясь только ко мне. – Но это еще не все. Ты представляешь, что делают в концлагерях со шпионами? Я вот об этом наслышана.

Я с трудом сглотнула:

– Я тоже. Но лучше не будем об этом думать. Мы живы – и это сейчас главное. Союзная армия на подходе. Давай надеяться, что они успеют.

Мы ехали весь день и вечер – пока на просторы французской глубинки не легла тихая темная ночь. Мы давно не слышали ни гудков, ни воя сирен – только рокочущие стоны загнанного двигателя. По моим прикидкам, мы были недалеко от бельгийской границы.

Некоторые женщины дремали на полу фургона – а я снова и снова переживала свою долгожданную встречу с Людвигом в Париже. Я была потрясена и с каждым мгновением все глубже и глубже погружалась в пучину ужасающих, рвущих душу страданий. Чем больше я об этом думала, тем хуже мне становилось – и тем реальнее я ощущала воткнутый мне в спину нож. Я ни разу в жизни не испытывала подобного – и не предполагала, что испытаю. Уж точно не из-за Людвига. И это было самым ужасным. Он наверняка знал, что со мной делали дознаватели, – но и глазом не моргнул. Он выяснил, что я британская шпионка, – и это было для него важнее и нашего сына, и любви, которую он когда-то ко мне испытывал.

Как он мог так поступить?

Мы ехали все дальше и дальше, но в осколках моего разбитого сердца все еще теплилась надежда на то, что он лишь притворялся. Боялся выдать свое небезразличие Кляйну – но я не могла позволить себе уповать на подобные чудеса. Я видела пустоту в его глазах, слышала бессердечие в его голосе. Он отказался от меня – а потом хотел обманом заставить Дейдру предать Серого Призрака.

Я снова и снова повторяла себе, что Людвига, которого я когда-то знала, больше нет. Тот человек был мертв – и пришло время мне выжечь любовь к нему из своего сердца.

Я должна была потушить бушующий во мне пожар.

Из сна меня вырвал звук автоматной очереди. Фургон резко занесло, и нас всех отбросило к его боковой стенке. Мы с полькой, которая совершенно не говорила по-английски, столкнулись лбами – голову пронзила боль, череп загудел, будто потревоженный гонг. Раздался истошный визг шин, машину снова занесло – сильнее, чем в прошлый раз. Еще одна женщина рухнула прямо мне на плечо. Все, кроме меня, кричали и плакали. Я уже отплакала свое.

Грузовик остановился. Снаружи донеслись мужские крики на французском и новые выстрелы.

Я была в шоке из-за аварии, но быстро собралась и проверила, не пополнился ли список моих травм. Остальные женщины тоже поднялись на ноги. Всхлипы и стоны затихли. Мы насторожились, готовые ко всему.

Неожиданно дверь распахнулась, и на пороге появился Арман. В руке он сжимал пистолет, его безумные глаза судорожно метались по нашим лицам. Узнав Дейдру, которая лежала на полу, он протянул ей руку:

– Скорее. Ты тоже, Симона.

Я не колебалась. Осторожно переставляя дрожащие ноги, я выпрыгнула из фургона. Француз в черном берете уже шел от кабины со связкой ключей, которыми тут же расковал нас.

– С вами все в порядке? – спросил Арман. – Господи, что они с тобой сделали? Ладно, сейчас неважно. Быстро убираемся отсюда. – Он повернулся к другим женщинам, которые спешно вылезали из грузовика. – Вас освободят от наручников, но дальше вы сами по себе. Ближайший город находится в нескольких километрах к югу. Но мой вам совет – держитесь леса.

– Merci, monsieur! – сказала одна из них, протягивая французу скованные руки.

– Идите за мной, – тихо сказал Арман. Мы с Дейдрой бежали за ним по дороге легкой трусцой, пока не увидели за поворотом свет приближающихся фар.

Мы насторожились. У меня в крови запульсировал адреналин. Я хотела было опрометью броситься в лес и даже попыталась это сделать, но Арман схватил меня за руку.

Перед нами остановился презентабельный черный «мерседес», из которого вышел немецкий офицер. Мое сердце оборвалось, и я выхватила у Армана пистолет. Он тут же отобрал его у меня – а выпущенная мной пуля прорезала всего лишь небо.

– Это Ганс! – крикнул он.

Мои колени чуть не подогнулись от ужаса. Я рванулась вперед и упала в объятия Ганса:

– Боже, прости меня! Я тебя не узнала.

– Все из-за этой вонючей униформы, – фыркнул он. – Мне не терпится от нее избавиться. А теперь полезай в машину. Давай живее. Вот так.

Мы с Арманом и Дейдрой сели на заднее сиденье. Ганс вернулся за руль, включил задний ход и проехал так метров шестьдесят. Потом он развернулся и съехал с дороги в поле.

– Куда мы едем? – спросила я, подаваясь вперед.

– Вас заберут отсюда, мы все устроили. – Ганс выключил фары, чтобы продолжить путь в свете луны.

Арман положил руку Дейдре на коленку:

– К завтраку уже будете в Лондоне.

– Слава богу, – выдохнула она и запоздало нахмурилась: – Подожди, а как же ты? Полетишь с нами?

– Нет, заберут только вас. У меня здесь еще остались дела.

Дейдра знала, что спорить с ним бесполезно, поэтому молча уткнулась лбом в его плечо. Я откинулась на спинку сиденья, радуясь, что в Равенсбрюке нас не дождутся. Там наша участь была бы весьма печальной. А теперь я скоро вернусь на британскую землю и снова увижу Эдварда. Никто не будет жечь мою спину раскаленными кочергами, бить и мучить вопросами о Сером Призраке. А Людвиг навсегда останется в прошлом. Мне посчастливилось выжить – и я едва могла в это поверить.

Я повернулась на сиденье и оглянулась на дорогу, молясь, чтобы у нас на хвосте не сидели эсэсовцы. Пока все было тихо.

«Слава богу», – прошептала я про себя, потянулась вперед и сжала плечо Ганса. Он взглянул на меня в зеркало заднего вида и кивнул. Я знала, что он все понял. Увидела это в его глазах.

Аварийная посадка на самолете «лисандер» была чрезвычайно опасной затеей. Она не шла ни в какое сравнение со сбросом припасов с тяжелого «хадсона» или «уитли». «Лисандер» был легким самолетиком почти без экипажа – на борту находились только пилот и механик. Никаких стрелков. Некоторые пилоты брали с собой пистолеты – и больше ничего. Кроме того, «лисандер» был намного медленнее бомбардировщика и, следовательно, гораздо более уязвим в небе.

Ганс въехал на угнанном «мерседесе» на поросшую травой большую поляну. Там нас уже ждали четверо бойцов французского Сопротивления с мигающими велосипедными фарами, которые размечали посадочную площадку. Мы вышли из машины. Я взглянула на звезды и вдруг осознала, что у меня пробита голова. Вытерев с виска кровь, я присела на корточки и провела рукой по прохладной траве.

Ко мне подошел Ганс. Опустившись рядом со мной на колени, он протянул мне носовой платок с вышитой на нем свастикой.

– Нашел в бардачке, – сказал он извиняющимся тоном. – Ну, зато стираный.

Я выдавила из себя слабую улыбку и промокнула залитые кровью волосы.

– Спасибо, что вызволил нас. Никогда этого не забуду.

– Я рад, что ты в порядке. И сожалею о том, что они с тобой сделали.

Мы поднялись на ноги, заслышав приближающийся в темноте самолет. Благодаря серо-зеленой камуфляжной окраске разглядеть его было почти невозможно. Наконец «лисандер» коснулся земли и затормозил, но пилот не стал глушить двигатель. Двери распахнулись, из них высунулся механик, который тут же принялся звать нас, размахивая рукой.

Спешно попрощавшись с Гансом, мы с Дейдрой и Арманом кинулись к самолету. Я запрыгнула на пассажирское сиденье. Дейдра задержалась, чтобы страстно поцеловать Армана, а потом тоже забралась в кабину. Пристегнув ремень безопасности, я вдруг заметила, что за штурвалом сидит Джек Купер.

– Джек! – воскликнула я, стараясь перекричать шум двигателя.

Он оглянулся через плечо:

– Рад видеть, что вы в порядке!

Как только дверь за нами захлопнулась и Джек развернул самолет, меня переполнило чувство блаженной радости. Через несколько секунд мы оторвались от земли и взмыли в небо.

Самолет сделал вираж и накренился влево, а я выглянула в иллюминатор, надеясь увидеть в поле Армана, Ганса и остальных, но было слишком темно, а фонари уже погасли. Скорее всего, они успели уйти оттуда. Но вид, который мне открылся, был на диво восхитителен – россыпь домов, церковных шпилей и теней от маленьких облачков, проплывающих перед луной.

Я запрокинула голову, пытаясь расслабиться во время крутого, резкого подъема. Спину пронзила жгучая боль – я сжала кулаки и заерзала. Но какой бы мучительной ни была эта боль, она не шла ни в какое сравнение с тем ужасным будущим, которого я чудом избежала.

Мы летели домой.

Я никогда в жизни так не радовалась простому пребыванию на этой бренной земле. Точнее, над ней.

Как ни печально, радовалась я недолго: не прошло и пяти минут, как мы попали в колеблющийся луч прожектора – и под обстрел зенитных орудий.

Тра-та-та! Тра-та-та!

Десятки пуль насквозь прошили шасси и крылья. Я наклонилась, обхватив голову руками и гадая, завершится ли когда-нибудь эта бесконечная пытка.

Глава 30

– Черт! – Джек на полном ходу резко ушел вверх.

– Фрицы все еще стреляют! – крикнул механик, выглянув в окно. – По правому борту!

Это был трудный, ухабистый подъем к облакам – воздушные потоки подбрасывали и сбивали нас с курса. Оцепенев от страха, я вцепилась в сиденье так крепко, как только могла.

Бах! Бах!

Мы накренились влево, затем вправо.

– Мы прорвемся? – крикнула Дейдра, но Джек и механик были слишком заняты, чтобы ответить.

Внезапно мы влетели в облако – нас словно поглотила непроглядная тьма. Пули до нас уже не долетали, но самолет трясло так, будто он катился по самой ухабистой в мире дороге. Как только мы поднялись над облаком, турбулентность прекратилась, а на небе опять зажглась окруженная звездами луна. Мир снова окунулся в блаженное спокойствие.

Джек выровнял самолет.

Некоторое время все молчали. Мы пытались оправиться от ужаса, который бесновался в наших жилах всего пару секунд назад.

Убедившись, что немецким зенитчикам нас не достать, Джек оглянулся через плечо:

– Вы там как?

– В порядке, – отозвалась я. – Спасибо.

– Мы пока не выбрались из опасной зоны, – предупредил он. – Будем надеяться, что по дороге домой не столкнемся с люфтваффе.

– Только и остается, – мрачно пробормотала Дейдра.

Все еще испытывая жгучую боль в спине, я принялась считать до десяти, чтобы отвлечься.

В какой-то момент я утомленно прислонилась лбом к окну, и мои веки отяжелели. Сколько времени прошло с тех пор, как я в последний раз спала? Вспомнить не удавалось, поэтому я повернулась на бок, чтобы не тревожить опаленную плоть, и попыталась задремать. И погрузилась в неглубокий сон – без намека на сновидения. На этот раз я не увидела ничего.

– Симона, проснись! – Дейдра похлопала меня по руке.

– В чем дело? – пробормотала я, с трудом приходя в себя.

– Что-то не так. – Она указала на Джека, который отчаянно колотил кулаком по панели управления.

Я подалась вперед и спросила его:

– Что случилось?

– У нас произошла утечка топлива, – ответил он.

Неожиданно я поняла, что вокруг было непривычно тихо. Выглянув в иллюминатор, я увидела, что мы теряем высоту. Неужели двигатель заглох? Наверное, так оно и было, потому что мы плавно скользили вниз.

– В Англию мы сегодня не вернемся, – заметил Джек.

– Разобьемся? – спросила Дейдра.

– Нет, если я хорошо сработаю. – Он старался контролировать ситуацию, то и дело выглядывая в боковые окна.

– Под нами сплошной лес, – сказал механик с ноткой зловещей предопределенности в голосе.

– Вижу.

Они искали поле для посадки, но открытых пространств не было. Я уже подумала, что этим все и закончится – мы ломаной спиралью рухнем на землю и погибнем в огне. Что ж, по крайней мере я умру в окружении друзей, а не нацистов. Эта перспектива нравилась мне больше, чем расстрел.

– Там! – Джек указал на что-то.

Мы с Дейдрой вытянули шеи, дружно пытаясь выглянуть в переднее ветровое стекло. Какой-то блестящий в лунном свете овал прорезал гладь леса.

– Это озеро, – догадалась я.

Джек сбросил скорость и поднял закрылки.

Механик обернулся к нам:

– Все умеют плавать?

Мы с Дейдрой кивнули, но я не понимала, о чем Джек думает, сажая наш маленький самолетик на воду. Разве мы переживем подобное?

Время ползло сюрреалистически медленно. Мы продолжали снижаться. Я чувствовала, как бешено колотится о грудную клетку мое сердце, и от души молилась, чтобы Бог нас не оставил. Казалось, вперед нас несет один только ветер… ниже… ниже… над перешептывающимися кронами деревьев. Мы пролетали так близко к ним, что я всерьез боялась услышать их скрежет по днищу «лисандера».

– Мы слишком низко, – обеспокоенно заметила Дейдра.

– Шасси? – уточнил механик.

– Нет, – твердо ответил Джек. – Приводнимся на брюхо.

Внезапно под нами сверкнула залитая лунным светом вода. Несколько бесконечно долгих секунд мы летели над ней в странной, затянувшейся тишине. Джек расстегнул кислородную маску и сдвинул шлем на затылок. Я, стиснув зубы, вцепилась в подлокотники, крепко зажмурилась и приготовилась к удару.

Плюх!

Мы на полной скорости нырнули в озеро. Огромные пенные волны поглотили нос самолета. Из-за резкого приводнения меня отбросило вперед. Стекло разлетелось вдребезги. Сталь гнулась, словно горячее олово. Левое крыло сорвало, вместо него в фюзеляже зияла гигантская дыра.

Мое сердце замерло. Несколько секунд мы катились по поверхности, все медленнее и медленнее, пока полностью не остановились. Мгновение самолет покачивался на воде – затем начал угрожающе крениться набок.

– Всем покинуть борт! – крикнул Джек, срывая с себя шлем, защитные очки и расстегивая ремень безопасности. Холодная вода полилась внутрь. От ее ледяного прикосновения у меня перехватило дыхание.

Стараясь не обращать внимания на пульсирующее от боли плечо, я сражалась с пряжкой ремня безопасности – и никак не могла высвободиться.

Самолет медленно уходил под воду, все глубже погружаясь в темное, беспросветное забытье. За мгновение до того, как вода сомкнулась у меня над головой, я набрала в легкие побольше воздуха. Меня охватила паника – я все еще была прикована к креслу.

Дейдры рядом уже не было – она выплыла. Я тонула в одиночестве, продолжая неистово дергать заклинившую пряжку. Мне отчаянно не хватало кислорода, но все инстинкты подсказывали, что вдыхать нельзя – потому что это станет началом конца.

Голова начала кружиться – и в этот момент появился Джек. Я не могла разглядеть его в темной воде, но почувствовала, как он обхватил меня за плечи и вспорол ножом ремень безопасности. Потом я потеряла сознание – и больше ничего не помнила.

Открыв глаза, я обнаружила, что лежу на спине в траве на берегу озера. Надо мной склонился Джек – в его взгляде светилось беспокойство.

– Вивиан, слышишь меня?

Ошеломленная и дезориентированная, я чуть было не ответила, что меня зовут Эйприл. Но потом вспомнила свое нынешнее имя.

Все тело охватила боль. Плечо дергало. Спину нещадно жгло.

– Я в порядке.

– Слава богу. – Джек прижался щекой к моей щеке.

Я хотела обнять его в ответ, но не могла поднять левую руку.

– Значит, тебя зовут Вивиан? – Дейдра опустилась на колени рядом со мной.

Казалось странным, что она этого не знала, но нам нельзя было задавать вопросы и раскрывать свои настоящие имена в местах службы – даже другим агентам Управления.

– Я Дафна Коннолли, – улыбнулась она. – Из Восточного Кройдона. Но пока лучше зови меня Дейдрой – на всякий случай. Чтобы не получить выговор от Бака.

У меня не было сил рассмеяться – слишком все болело.

– Ей нужен врач, – сказал Джек.

Я протянула руку, чтобы коснуться своего плеча, – и мои пальцы сомкнулись вокруг тонкого плоского куска металла, торчащего из-под моей ключицы. О боже!

– Не вытаскивай! – предупредила Дейдра, хватая меня за руку и отводя ее в сторону. – Будет только хуже.

– Больно, – простонала я.

Джек повернулся к Дейдре:

– В самолете была аптечка первой помощи.

– Сможешь достать? – спросила она.

Не говоря ни слова, он сорвал с себя насквозь промокшую куртку-бомбер, бросил ее на землю рядом со мной и вброд пошел в озеро, продираясь через тростник и листья кувшинок.

Я боялась шелохнуться – только прислушивалась к плеску воды, которую он разгонял могучими руками.

– С ним все будет в порядке?

– Даже не сомневайся, – сказала Дейдра, поднимая куртку Джека и вешая ее сушиться на куст. – Постарайся расслабиться. Лежи спокойно и не трогай плечо.

Я закрыла глаза, сосредоточившись на дыхании. Вдох. Выдох.

Казалось, мы прождали целую вечность. Я беспокоилась за Джека – темная вода пугала меня.

– Он возвращается. – Дейдра стояла у кромки воды, наблюдая за ним. – Похоже, не налегке.

Через несколько минут он, тяжело дыша, опустился на колени рядом со мной. Дейдра копалась в металлической коробке со всем необходимым для оказания первой помощи.

– Ты в порядке? – спросил он.

– Да, но с тебя капает, – неуклюже попыталась я разрядить обстановку.

– Прости, – усмехнулся он.

– Много что размокло, – посетовала Дейдра. – Но здесь есть морфий и бинты. Они в пластике, так что с ними все отлично. Еще нашлись тампоны с йодом, сульфаниламидный порошок – это хорошо, – ножницы, жгут. О, гляньте-ка. Таблетки для обеззараживания воды, – продолжала она перечислять наши скромные аптечные пожитки. – А вот и бинт. – Она подняла пакет. – Будем надеяться, что он по-прежнему стерилен.

Пододвинув коробку поближе ко мне, она осмотрела мое плечо.

– Здесь так темно. Свет бы мне не помешал. У тебя есть фонарик или что-нибудь в этом роде? – спросила она Джека. – Сухие спички?

– Фонарик может быть в самолете, – ответил он. – Могу вернуться. Или подождем восхода солнца.

– Нет, времени у нас в обрез – она и так уже потеряла много крови. – Дейдра присела на корточки. – Ладно, вот как мы поступим. Вколем тебе морфий, затем извлечем металлический осколок и зашьем рану. Хорошо? – Она повернулась к Джеку. – Но делать это придется тебе. Я не могу. Не с такими руками.

Пока Джек срезал с моего плеча рубашку, Дейдра молча сидела рядом. Он протер руки тампоном с йодом, набрал в шприц морфия и вколол его мне в живот. Боль улетучилась почти мгновенно – не только в плече, но и в спине.

– Так-то лучше, – выдохнула я.

– Хорошо, но долго это не продлится, – заметила Дейдра. – У нас всего одна доза.

– Вечно мне так везет. – Я закрыла глаза, ожидая, когда Джек приступит к операции.

– Вытаскивай медленно, – сказала Дейдра Джеку.

Он начал вытягивать его – осколок тошнотворно заскользил по распоротой ране.

– Глубоко вошел. Держись. Вот и все. Отлично. Вытащил. Черт, как много крови. – Он зажал рану марлевым тампоном. – Передай мне вон то.

Дейдра протянула ему пакетик сульфаниламидного порошка, которым он тут же присыпал мое плечо.

– Я зажму – вдень пока нить в иглу, – сказала Дейдра. Джек уже открывал стерильный пакет, в котором лежали игла и хирургическая нить.

– Прости, – сказал он. – Красиво не заштопаю.

– Зашей хоть как-нибудь. – Я почувствовала одышку.

– Тут всего пара сантиметров, – добавил он, делая первый стежок и туго натягивая нить. – Все не так плохо.

Следующие несколько вдохов дались мне с трудом. Каждый из них отдавался хрипом, в груди кололо так сильно, что боль не мог унять даже морфий.

– Что-то не так. Я не могу дышать.

– Сейчас, я почти закончил.

Джек зашивал так быстро, как только мог. Я изо всех сил пыталась набрать в легкие воздух – и все сильнее задыхалась. Потом начала непроизвольно сучить ногами.

– В чем дело, Вивиан? – спросила Дейдра, убирая волосы с моего лба.

– Не знаю. Тяжесть в груди. Ужасная.

– Наверное, у тебя паническая атака, – предположила она. – Мы почти закончили.

Джек закрепил нить и перевязал рану.

– Ну вот и все. Готово. Сесть можешь? Возможно, тебе станет легче дышать.

Они пытались мне помочь, но дышать легче не становилось.

– Что с ней такое? – с беспокойством спросил Джек.

– Не знаю. Я же не врач.

Они снова опустились на колени, обеспокоенно вглядываясь в мое лицо. Я всерьез боялась, что не переживу следующие шестьдесят секунд.

– Не нравится мне это. – Дейдра взволнованно заерзала на месте.

– Почему? – спросила я.

– Я боюсь, как бы Джек не задел верхнюю часть твоего легкого, когда вытаскивал эту штуку. Возможно, проблема в этом.

– Что? Ты серьезно? – спросил Джек. – Думаешь, у нее коллапс легкого?

Я едва могла говорить. Пока они обсуждали мое состояние, я отчаянно боролась за воздух – на большее мне сил не хватало.

– Я пойду за помощью, – сказала Дейдра.

Мгновение они молча смотрели друг на друга.

– Нет, пойду я, – отрезал Джек.

– Нет, ты пилот. И слишком заметный. Тебя могут схватить – нам нельзя так рисковать. И вообще, меня готовили именно к таким ситуациям. Но скажи, ты представляешь, где мы находимся?

Мне оставалось только слушать, как они спорят, и бороться за каждый вздох. У меня начала кружиться голова.

– Мы летели прямым курсом на северо-запад вдоль границы Бельгии, – рассудил Джек, – в направлении Лилля. Трудно сказать, насколько близко к городу самолет упал. В той стороне, – добавил он, махнув рукой, – я видел поля. Километрах в десяти – пятнадцати.

– Поняла, – кивнула Дейдра. – Оставайся с ней и никуда не уходи. Я вернусь как можно скорее.

– Держись, милая. – Она поцеловала меня в щеку.

Мгновение спустя она исчезла, растворившись в темноте.

– Мне нужно прилечь, – сказала я.

Джек придвинулся ближе, уложил мою голову себе на колени и заботливо откинул волосы с моего лица. Я изо всех сил пыталась вдохнуть – и выдохнуть. Никто из нас не проронил ни слова. Мы были слишком измучены для праздных бесед – а может быть, он просто хотел, чтобы я поберегла силы.

Не знаю, сколько прошло времени, как долго я пребывала в бреду от морфия и недостатка кислорода. Но в какой-то момент я открыла глаза и взглянула на Джека.

– Где механик? – спросила я.

– Не выжил, – горестно покачал головой он.

– Соболезную. – Я снова закрыла глаза. – Он был твоим другом?

– Я познакомился с ним сегодня. – Джек продолжал гладить меня по волосам. – Перед самым взлетом, уже сидя в кабине пилота. Он был совсем еще зеленый.

Я хотела расспросить его подробнее, но разговор отнимал слишком много сил. Да и, возможно, этого мне лучше было не знать.

К рассвету действие морфия закончилось – и боль вернулась. Ожоги на спине саднили, плечо ныло, грудную клетку всякий раз, с каждым вдохом, казалось, пронзали острые колья. Но ночь я все-таки пережила – причем не в кошмарной комнате гестапо для допросов.

Джек не без труда поднялся на ноги, чтобы проверить свою куртку.

– Пока влажная, – сказал он, все равно надевая ее.

Я села и огляделась в поисках Дейдры:

– Она еще не вернулась?

– Нет. Я пойду осмотрюсь.

– Уверен, что стоит так рисковать? Что, если ты наткнешься на немецкий патруль? – Теперь мне стало по-настоящему страшно – не так, как раньше.

– Вряд ли они заберутся так далеко в лес, – ответил Джек. – У них есть дела поважнее – например, в Нормандии. Но нам с тобой надо подумать об убежище – по крайней мере на то время, пока ты не в состоянии передвигаться. Оставайся здесь. Я пройдусь.

Он развернулся и двинулся прочь. Меня затрясло от беспокойства – больше всего на свете я сейчас боялась остаться одна.

– Джек… Пожалуйста, будь осторожен.

– Я всегда осторожен. – Ветки захрустели под его ботинками. Сидя у самой кромки воды, я прислушивалась к его шагам, пока они не затихли вдали.

Мне оставалось лишь ждать его среди травы, сражаясь за каждый вдох. С озера доносилось безмятежное кряканье уток, где-то в кустах ворковал голубь, волны с мягким плеском врезались в берег.

Джек вернулся через полчаса.

– Я кое-что нашел, – сообщил он. – Что-то вроде небольшого охотничьего домика. Он немного обветшал – видно, простоял заброшенным какое-то время. Пешком дойти сможешь?

– А далеко идти? – уточнила я.

– Пару километров.

Я медленно, опираясь рукой о дерево, чтобы не упасть, встала. Джек подошел ближе, готовый меня подхватить.

– А как же Дейдра? – спросила я.

– Я обвяжу дерево бинтом и вырежу на коре стрелку, так она узнает, в какой мы стороне.

Он принялся за дело, а мне хватало сил только на то, чтобы стоять более или менее прямо и наблюдать за ним – и бороться за каждый вздох. Закончив, Джек сунул под мышку аптечку и повернулся ко мне:

– Готова идти?

Я кивнула, и он подставил мне локоть. Мы шли медленно, но уже через минуту мне понадобилась передышка.

– Прости… – Я слегка наклонилась вперед. – Запыхалась. Не могу дышать.

Джек поставил аптечку на землю.

– Ты совсем посерела. Позволь мне тебе помочь.

– Одну секунду – только восстановлю дыхание.

– Нет, Вивиан. – Он придвинулся ближе. – Нам нужно в хижину. Расслабься. Вот так. Я о тебе позабочусь.

Джек нежно заключил меня в объятия. Однако едва он меня поднял, из моей груди вырвался невольный крик.

– Что такое? – удивился он.

Обхватив его за шею здоровой рукой, я уткнулась лицом ему в плечо и крепко зажмурилась:

– Спина болит. Гестаповцы пытали меня раскаленной кочергой.

– Боже! – Джек на мгновение замер. Он нежно прикоснулся губами к моей макушке и тихо прошептал: – Сейчас нормально? Не больно? Я могу опустить тебя, если ты хочешь идти пешком.

– Честно говоря… не думаю, что смогу.

Коротко кивнув, он двинулся вперед, а я изо всех сил старалась не замечать обжигающей кожу боли. После жестокости в застенках гестапо забота Джека казалась мне ниспосланным небесами утешением. Я еле сдерживала слезы, пока он нес меня через лес, ступая по неровной, изрытой камнями, корнями и губчатым мхом земле.

Мои физические и эмоциональные силы были на исходе. Неужели гестаповцам все же удалось сломить меня? И я уже никогда от этого не оправлюсь?

Вглядевшись в лицо Джека, по которому скользили лучи пробивающегося сквозь листву солнца, я слабо пробормотала:

– Не хочу умирать.

– Ты не умрешь. Все будет хорошо.

Но откуда ему было знать?

Когда мы добрались до ветхого домика на небольшой поляне, мышцы Джека дрожали от напряжения, а его лицо заливал пот. Но на землю он поставил меня только у самой двери.

Я скользнула взглядом по стене хижины: коричневая краска тут и там облупилась, крутая покатая крыша заросла мхом и покрылась опавшими листьями, но все-таки защищала от непогоды сложенные на пороге дрова.

– Что это за место? – спросила я. Толкнув дверь плечом, Джек придержал ее для меня.

– Не знаю, но, судя по всему, здесь уже давно никого не было. Надеюсь, тебя не смутит пыль и паутина.

– Ни капельки. – Я перешагнула порог. Обстановка была ожидаемо скромной: грубый деревянный стол с двумя стульями, кровать с выцветшим лоскутным одеялом, дровяная печка и стеллажи для продуктов и припасов. Сквозь два маленьких грязных окошка пробивался тусклый свет. Пахло гнилью. Но эта видавшая виды хижина предлагала нам главное – укрытие.

Джек помог мне доковылять до кровати.

– Полежи немного, – сказал он, наклонившись ко мне.

– Хочу хоть пару минут провести в вертикальном положении. Пока мне чуть легче дышится.

Он кивнул и направился к стеллажам. Оставленные на них банки, глиняные кувшины и консервы покрывала липкая паутина.

– А вдруг они вернутся? – протянула я, имея в виду хозяев домишки.

Джек уже крутил в руках большую банку.

– Разрази меня гром – я нашел кофе. – Он открыл крышку и понюхал содержимое банки. – Самый настоящий. Правда, осталось немного.

– Наверное, стоит здесь с довоенных лет.

– Или кто-то купил его на черном рынке. – Вернув банку на полку, он принялся осматривать стоящую в углу удочку и снасти. Наконец он снова повернулся ко мне: – Пойду принесу аптечку. Потом разведу огонь и вскипячу воду – оценим, что у них тут за кофе.

Я смотрела ему вслед, поражаясь, что четыре года жизни в роскоши Гранчестер-холла – с его слугами, изысканным фарфором и изумительным вином, которое всегда подавали к столу, – не шли ни в какое сравнение с гостеприимством этого Богом забытого домика. Места, где война не могла меня достать. Места, в которое меня привел бесконечно добрый мужчина, искренне желавший мне помочь. Это было дороже всех сокровищ в мире – поистине бесценно.

Джек вернулся с аптечкой и ведром воды и сполоснул медный чайник, прежде чем наполнить его и поставить на печку. Я наблюдала за ним, лежа на боку: он вышел за дверь и через мгновение вошел с охапкой дров и с грохотом бросил их на пол. Печку он растопил в два счета.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил он, усаживаясь за стол и открывая аптечку.

– Так же.

Порывшись в коробке, он вытащил оттуда какой-то сверток и поднес его к свету.

– Нашел мазь от ожогов. Написано: обильно распределить по пораженному участку. Может, хоть это облегчит твои страдания. – Он повернулся ко мне. – Попробуем?

– Давай.

Джек подошел и сел на край кровати.

– Мне придется приподнять твою блузку. Ты не против?

– Нет.

Он наклонился, одной рукой подцепил шелковую ткань – и в ужасе застыл.

– Боже мой, Вивиан. Что они с тобой сделали?

– Это неважно. Главное, что все позади.

– Еще как важно, – низким, дрожащим от ярости голосом пророкотал он. – Мерзавцы.

Я закрыла лицо рукой, потому что не хотела даже думать о том, через что мне довелось пройти, – и уж тем более говорить об этом. Переживать вновь болезненные воспоминания было невыносимо. Но одно Джек должен был узнать:

– Я не сломалась. Ничего им не рассказала.

– Верю. – Он отвинтил колпачок с тюбика. – Я постараюсь аккуратно. Скажи, если будет больно, – и я остановлюсь.

Я сжала в кулаке одеяло, пытаясь собраться с духом.

Джек выдавил немного мази и, едва касаясь моей обожженной кожи, принялся обрабатывать раны вдоль позвоночника и на лопатках. Первое прикосновение и правда было довольно болезненным, но затем по ожогам стала разливаться приятная прохлада.

– Все нормально.

Он мягко, нежно касался моей огрубевшей, изуродованной плоти. После этого, наложив на ожоги несколько повязок, опустил мою рубашку.

Я по-прежнему лежала на боку, прикрыв лицо рукой, мои глаза щипало от слез.

– Я могу что-нибудь для тебя сделать? – спросил он. – Помочь как-то?

– Ты и так уже много сделал, – покачала головой я. – Спасибо тебе за то, что забрал нас. Я никогда этого не забуду, Джек. Я обязана тебе всем. Тебе, Арману и Гансу.

– Кто такой Ганс?

Некоторое время я молча смотрела на него, хлопая глазами:

– Просто человек. Помог нам.

Джек знал, что задавать вопросы об агентах на местах было небезопасно, поэтому он кивнул и встал приготовить кофе.

– Тебе нужно избавиться от куртки, – сказала я, принимая у Джека горячую чашку. – На случай, если сюда нагрянут немцы. Закопай ее где-нибудь. И летный костюм… От него тоже нужно освободиться. То, что у тебя под ним, попробуй немного испачкать – чтобы одежда выглядела потрепанной. Конечно, пуговицы и покрой выдадут тебя с головой, но простой солдат может этого и не заметить.

Некоторое время спустя, несмотря на чашку крепкого кофе, я провалилась в глубокий сон. И снова увидела Людвига – в этом его новом нацистском обмундировании с впечатляющим блестящим железным крестом и прочими знаками отличия. Мы были в Лондоне, на Крейвен-стрит, в саду – рядом с бомбоубежищем, – и мы вскапывали землю.

Мы… что-то сажали? Картофель?..

Решили, наверное, превратить сад в огород. Казалось, никто и слыхом не слыхивал ни про какую войну. Из окна второго этажа высунулась соседка – и весело помахала нам рукой. Мы поприветствовали ее в ответ – а потом Людвиг воткнул в землю лопату, надавив на нее ногой в черном блестящем сапоге. Он копал очень глубокую яму. Через мгновение я уже бежала за ним по улице в сторону Темзы – мчалась так быстро, как только могла. Он исчез за углом кинотеатра – не сумев найти его, я в панике кинулась к станции метро. Я так боялась, что он бросил меня. Искала его повсюду – но он словно испарился. Казалось, никому не было дела до моих страданий. Жизнь продолжалась – будто войны никогда и не было. Лондонцы гуляли, разговаривали и смеялись под летним солнцем – лишь я, потеряв Людвига, чувствовала себя так, будто меня ударили под дых. Куда он делся? И почему это никого не волновало? Почему все выглядели такими счастливыми? Это было неправильно. Несправедливо.

– Вивиан, проснись. – Джек легонько встряхнул меня. – Это просто плохой сон.

Я резко села, поморщившись от пронзившей плечо боли. Джек снова сидел на краю кровати, его взгляд был полон искреннего беспокойства.

С облегчением выдохнув, я опустилась обратно на кровать.

Мягким, успокаивающим движением он отвел волосы с моего лица. Я едва могла дышать.

– Мама тоже всегда будила меня, – прошептала я. – Когда мне снились кошмары в детстве. Она умела подобрать нужные слова.

– Где она сейчас?

– Умерла, – ответила я. – Давным-давно.

– Прости.

Я подняла на него глаза:

– А твои родители? Где они?

– Дома, в Америке. Без сомнения, ужасно за меня волнуются.

Я продолжила расспрашивать его о семье. Он с любовью описал мне фермерский дом в Коннектикуте, где жили его родители. Хозяйством они не занимались: его отец был водопроводчиком, а мать – учительницей. Я с удовольствием послушала и рассказы Джека о двух его сестрах, которым посчастливилось выйти замуж за прекрасных парней. Сейчас их мужья работали на военные нужды в Америке. За границу отправился только он.

– Твоим сестрам повезло.

– Да. – Джек легонько провел подушечкой большого пальца по моей брови, туда и обратно. От его ласкового прикосновения меня начало снова клонить в сон.

Когда я проснулась, за окнами уже стемнело. Я лежала на боку, подперев щеку ладонью, и прислушивалась к ровному дыханию Джека. Приподнявшись на здоровой руке, я заглянула за край кровати и обнаружила, что он лежит на голом дощатом полу с одной только подушкой под головой.

– Джек, – шепотом позвала его я.

Он перевернулся на спину, и наши взгляды встретились.

– Да?

– Встань с пола. Ты можешь спать на кровати. Здесь хватит места для двоих.

– Мне и здесь хорошо, – сказал он.

– Нет, не хорошо. Пожалуйста, я буду чувствовать себя ужасно, если ты всю ночь пролежишь на холодном полу.

Я подвинулась, освобождая для него место. Наконец он сдался и встал.

Он устроился на кровати поверх одеяла и повернул голову ко мне. Одно долгое мгновение мы молчали в темноте и смотрели друг другу в глаза.

Было так странно лежать в постели с мужчиной, которого я едва знала, спустя сутки после моего долгожданного воссоединения с Людвигом.

Как так получилось? Предательство Людвига разбило мне сердце. Я все еще была в шоке, но, как ни странно, теперь чувствовала некоторое утешение. И облегчение.

А еще я боялась. Всякий раз, вспоминая нашу встречу в Париже и то, что я ему сказала, я ощущала новый, не знакомый мне доселе страх: я боялась, что он найдет меня. Что, когда война закончится, он все же захочет увидеть своего сына.

Ночью мне так и не удалось уснуть. Ужасные мысли осаждали мой разум, мучили реалистичными до боли кошмарами. Я чувствовала себя такой беспомощной, лежа в темноте, в лесу, невероятно далеко от дома, что не выдержала и легонько потрясла Джека за плечо. Он открыл глаза.

– Не спишь? – шепотом спросила я.

– Уже нет. – Он повернулся ко мне. – Что-то не так?

– Мне нужно, чтобы ты кое-что для меня сделал. И ты должен мне пообещать.

– Что именно?

Я не знала, как лучше было к этому подойти, – но у меня не было выбора. То, о чем я собиралась его попросить, значило для меня все.

– Когда майор Оделл меня вербовал, – начала я, – он сверялся с досье. Я знаю, что ему известны кое-какие подробности моей биографии.

– Какие, например?

– Он знал, что, когда Англия объявила войну Германии, моя сестра-близнец Эйприл жила в Берлине.

Джек с любопытством повел головой.

– Я не горжусь этим, – продолжала я, – и мне трудно об этом говорить, но у нее был роман с немецким нацистом. Офицером вермахта. – Я сделала паузу. – Ты знал об этом?

– Нет.

Я лежала, подперев голову здоровой рукой и изо всех сил стараясь держать свое дыхание под контролем. Это давалось мне нелегко.

– Когда меня допрашивали в штаб-квартире гестапо, я была в отчаянии, Джек. И вспомнила об Эйприл. Подумала, что могу как-нибудь использовать ее прошлое. Подумала, что мужчина, которого она любила, мог бы помочь мне, если бы принял меня за нее. Понимаешь, нас никто не мог различить – а они не виделись много лет. Вот я и подумала, что это может сработать. И попросила о встрече с ним. И он пришел.

Грудь пронзила острая боль, и мне пришлось сделать паузу, чтобы отдышаться.

– Что случилось, Вивиан? – Джек подался вперед.

Я захрипела, судорожно пытаясь вдохнуть.

– Я сказала ему, будто у нас есть сын.

– Сын?

– Да. Я, конечно же, соврала, – быстро пояснила я. – Эйприл погибла во время Блица – ребенка она так и не родила. Но теперь я боюсь, что, если со мной что-нибудь случится и я не вернусь домой, он попытается найти Эдварда и объявить его своим. Этого нельзя допустить, Джек. Эдвард в безопасности и счастлив. Он дома, с людьми, которые его любят. Ты должен проследить за тем, чтобы в файлах Управления черным по белому было указано, что я всего лишь притворилась своей сестрой. Что Людвиг Альбрехт не имеет на Эдварда никаких прав.

Джек молча уставился на меня в темноте.

– Пожалуйста. – Дышать становилось все труднее, зато сердце колотилось, как бешеное. – Я не знаю, вернусь ли я когда-нибудь домой, но я хочу быть уверенной, что Эдвард – в безопасности. Передай всем, что я блефовала. Что меня пытали – и я пошла на крайние меры. Что я готова была сказать что угодно.

– Ты вернешься. – Джек утешающе коснулся моей руки. – И твой сын будет в безопасности. А теперь ложись и попробуй уснуть.

Я изо всех сил старалась успокоить дрожащее сердце. Придвинувшись ближе, Джек заключил меня в объятия, позволив прижаться щекой к его плечу. Мне хотелось заглянуть ему в глаза и увидеть, что в них отражается, но в комнате было слишком темно.

По крайней мере, теперь я чувствовала себя спокойнее – словно наконец сбросила с души тяжелый камень. Меня грело осознание того, что кто-то позаботится об Эдварде, защитит его от Людвига.

Я даже представить себе не могла, что буду бояться чего-то подобного. Последние четыре года я мечтала лишь об одном – отыскать Людвига и быть вместе с ним и нашим сыном. Какой же наивной я была – жила в мире собственных фантазий, забыв о самом главном. О том, что мы стали врагами.

Глава 31

Через пару дней боль в груди, сопровождавшая каждый мой вдох, ослабла. Легкие сдавливало уже не так ощутимо, но на поправку я шла медленно. По-прежнему едва держалась на ногах и мало что могла делать без постоянных передышек. А вот плечо заживало прекрасно. Джек ежедневно менял опутавшие меня бинты. На четвертый день я начала вставать и самостоятельно передвигаться по хижине – и даже вышла посидеть на крыльцо.

Дейдра так и не вернулась, и я все больше о ней беспокоилась. Неужели она заблудилась? Или столкнулась с немецкими солдатами, заметившими наш падающий самолет?

Ответов у нас с Джеком не было – нам оставалось только сидеть на месте, ждать и стараться не терять надежды. Но даже если Дейдра вернется, далеко я уйти не смогу. Мое состояние не позволит.

– Поймал что-нибудь? – спросила я Джека, заслышав его шаги. Он возвращался с озера.

– Сегодня фортуна нам благоволит, – улыбнулся он и поднял две крупные форели.

Все эти дни мы перебивались яичным порошком, китовыми консервами и старой овсянкой. В таких обстоятельствах свежая рыба была настоящим деликатесом.

Мы с Джеком зашли в дом и принялись за готовку.

После заката поднялся ветер, очень скоро принесший за собой дождь. Джек зажег масляную лампу. Мы сидели за столом и рассказывали друг другу о своей жизни после начала войны. Оказалось, за время службы в королевских войсках Джек совершил почти двести боевых вылетов на вражескую территорию. Он начинал пилотом бомбардировщика, но благодаря своей дружбе с майором Оделлом очень скоро попал в «Лунную эскадрилью».

Я тоже поделилась с ним кое-какими фрагментами из жизни в Гранчестер-холле – не забыв рассказать и о недавнем визите Генри и Клары.

В конце концов Джек откинулся на спинку стула и пристально вгляделся в меня в золотистом свете лампы.

– Что? – смутилась я.

– Когда я увидел ожоги от кочерги у тебя на спине, мне захотелось немедленно улететь обратно в Париж и придушить ублюдка, который это сделал. И уж он бы у меня точно знал, почему сейчас умрет.

– Пожалуй, я бы не стала тебя останавливать.

Тихо, с ноткой сожаления усмехнувшись, он опустил взгляд:

– Знаешь, чувствую себя виноватым. Это ведь я увидел тебя на сцене – и порекомендовал Оделлу. Но я думал, они искали переводчицу. – Он снова посмотрел мне в глаза – и сокрушенно покачал головой. – Почему ты вообще согласилась на это, Вивиан?

И правда – почему?

Некоторое время я молчала, уставившись на свои сцепленные на коленях руки.

– Потому что хотела внести свой вклад в нашу борьбу на этой войне.

Он постучал пальцем по грубо обтесанной столешнице:

– Ты как будто зазубрила эту фразу.

– Больше мне ответить нечего.

– Правда?

Наши взгляды встретились. Я не понимала, что он надеется из меня вытянуть.

– Но у тебя ведь есть сын? – не стал жалеть меня он.

– В этом и дело. Я не могла сидеть сложа руки и ждать, пока Гитлер завоюет мир. Что тогда станет с Эдвардом?

– Не знаю, – пожал плечами Джек, так резко откинувшись на спинку стула, что его передние ножки оторвались от пола. – Ты упоминала, что у него светлые волосы и голубые глаза. Вероятно, он жил бы припеваючи.

Свет лампы замерцал – и я задрожала вместе с ним под пристальным, неотвратимым взглядом Джека.

– Как ты можешь такое говорить? Гитлера нужно остановить, – заспорила я.

– Согласен.

Но отступать Джек не собирался. Он продолжал буравить меня взглядом столь настойчивым, что я почувствовала себя обнаженной и беззащитной.

– К чему ты клонишь, Джек?

– Сам не знаю.

Ветер задребезжал стеклами плохо подогнанных окон, дерево корявыми ветвями заскреблось в стену. Меня пробил пот – я поспешно встала из-за стола, подхватила грязные тарелки и отправилась к ведру на верстаке, чтобы ополоснуть их.

– Ты же знаешь, что можешь мне доверять, – не сдавался он.

– Знаю.

– Нет. Я имею в виду доверять по-настоящему, Вивиан. Ты можешь рассказать мне все.

– Я тебе доверяю. – И все же я не могла заставить себя повернуться и посмотреть ему в глаза.

Услышав, как он отодвинул стул и тихо прошел по скрипучим половицам, я беспокойно сглотнула. Он подходил все ближе – и меня охватило внезапное, необъяснимое желание убежать от него.

Я отвернулась и вытерла руки тряпкой.

– Расскажешь мне о своей сестре? – попросил Джек спокойно, но настойчиво.

Ну вот, приехали.

– Да там не о чем особенно говорить, – не отступалась я. – Я и так уже все тебе рассказала. Она была моей близняшкой – и нас никто не мог различить. Погибла во время Блица.

– Да, но вы, наверное, были очень близки. Представляю, как трудно тебе было потерять ее.

У меня все внутри похолодело от воспоминаний о той ночи. Даже думать о ней не хотела. Раз за разом, когда из моей памяти выплывали те роковые минуты, что-то во мне умирало.

Протерев тарелки, я поставила их на полку.

– Что такое? – спросил Джек, не сводя с меня глаз.

Я вдруг поняла, что люди уже давно перестали спрашивать меня о взрыве. В Гранчестер-холле предпочитали обходить эту тему стороной. Нам было легче не думать о той трагедии.

Я подошла к кровати и присела на край матраса. Ветер выл за окном, словно оголодавший зверь.

– На наш дом на Крейвен-стрит сбросили бомбу, – сказала я. – И нас троих погребло под обломками. Меня, Вивиан и Теодора.

Слова сорвались с моих губ случайно, прежде чем я успела осознать, что говорю.

Меня, Вивиан и Теодора…

Кем тогда была я?

Эйприл, конечно. Я была Эйприл.

Эти слова вылетели воробьем – которого не поймать, – и я едва не захлебнулась от взвившейся внутри паники. Джек хотел знать правду, хотя мне казалась, будто он уже ее знал. Возможно, я недавно слишком разоткровенничалась. Или он единственный во всем мире видел меня насквозь.

Я не впервые сбрасывала личину своей сестры с тех пор, как прилетела во Францию. Я открылась Людвигу, а до этого – Гансу, когда мы с ним вместе ждали доставку припасов. Но даже тогда я знала, что делаю, – почему-то мне было все равно, если сболтну лишнего. В конце концов, он был Призраком – и умел исчезать. А я не была собой – я была Симоной. Ганс ничего не знал о моей жизни в Англии – и никогда ничего не узнает.

Но здесь, с Джеком, в одинокой хижине на отшибе, я не была ни Симоной, ни Вивиан. Я была собой – женщиной, которую в каком-то смысле гестапо все же сломало. Нет. Меня сломал Людвиг. Наверное, именно поэтому правда так легко сорвалась с моих губ. Я с честью выдержала все пытки – вот только встречи с Людвигом вынести не сумела. Как же далеко мне было до Джека Купера!

Он подошел, сел рядом со мной и взял меня за руку – в то же мгновение я сдалась.

– Мы с Вивиан поцапались тогда утром, – призналась я. – Вообще-то мы довольно часто ссорились тем летом – после того как я вернулась домой.

– Из Берлина?.. – мягко уточнил Джек.

– Да. – Я вытерла слезу, предательски скользнувшую по щеке. – Мы с Вивиан постоянно спорили – с детства. Очень любили друг друга, но были совсем разными.

– В каком смысле разными?

– Она всегда была осторожной, даже в детстве, а я – предприимчивой и немного сумасбродной. Она постоянно ворчала, что я «суюсь в воду, не зная броду». И была права. – Я смахнула еще одну слезинку. – В то утро, как раз перед тем как упала бомба, Теодор пришел домой с работы, и они с Вивиан сильно поругались из-за меня. Я всегда буду чувствовать себя виноватой из-за этого. Они так любили друг друга и были так счастливы вместе – но свои последние мгновения провели порознь, в ссоре. – Я посмотрела Джеку в глаза. – Когда в дом попала бомба, я была наверху, а они – в комнате подо мной. Мне показалось, они продолжали ругаться. Взрыв был очень громким, никогда его не забуду. И я не понимаю, как мне удалось выжить. Это было чудом. Помню только, как очнулась и осознала, что Вивиан – еще живая – погребена где-то подо мной. Но жить ей оставалось недолго.

– Сочувствую.

Я закрыла глаза:

– Ну, нам хотя бы удалось попрощаться.

Некоторое время мы сидели в тишине – только проливной дождь барабанил по оконным стеклам да ветер свистел в дымоходе.

– В ту ночь ты взяла ее имя, – наконец продолжил Джек. – Зачем?

Я повернулась к нему:

– Это была не моя идея. Ее. Я не хотела, но она умоляла меня, заставила пообещать.

– Зачем? – снова спросил он.

– Потому что меня собирались арестовать. Власти знали о моих отношениях с Людвигом. Меня бы допросили, а после, скорее всего, отправили в концлагерь. Беременную.

Слегка отстранившись, он кивнул – как будто ожидал услышать именно это.

– Значит, то, что ты говорила… о том, что боишься за сына… у тебя есть веские основания переживать, потому что тот немецкий офицер – и правда отец Эдварда?

– Да. – Я не сдержалась и заплакала.

Джек заключил меня в объятия и крепко прижал к себе. Он гладил меня по волосам и целовал в макушку, пока я заходилась в рыданиях, выплескивая со слезами свои тревоги, горечь и стыд.

– Все образуется, – прошептал он.

– Думаешь? – Я подняла на него глаза. – Честно, не понимаю, как все может «образоваться».

– Просто не говори об этом никому. Если не захочешь.

– Людвигу уже все известно. Я сказала ему.

– Да, но идет война. Кто знает, что ждет нас в будущем?

– Он может умереть, – догадалась я, к чему он клонит. – Но я не хочу этого. И не захочу.

– Конечно нет. – Он притянул меня к себе и снова обнял.

– А еще я только что рассказала об этом тебе, – всхлипнула я. – А ты служишь в королевских войсках.

– И какое это имеет значение?

Я отстранилась:

– Разве этого нет в уставе? Меня отправили помогать подполью во Франции – женщину, которая скрыла свой роман с немецким нацистом. Я солгала военному министерству. Мне кажется, им это не понравится.

– Только если они об этом узнают.

– А ты им не расскажешь? – недоверчиво нахмурилась я.

– Нет, – без колебаний ответил он.

– Но почему?

Он взял мое лицо в свои ладони, в его глазах заплясали смешливые огоньки:

– А ты угадай.

Мне следовало бы улыбнуться сквозь слезы – потому что он явно пытался признаться мне в любви, – но я не ощущала никакой радости. Только стыд и печаль. Если он влюбился в меня, ему можно было только посочувствовать.

– Почему ты так добр ко мне? Я ведь сказала тебе, что последние четыре года лгала всем, кого любила?

– Потому что сейчас ты говоришь мне правду. Я верю тебе – и всему, что ты мне рассказала, Эйприл.

Эйприл. Я уже забыла, когда кто-то обращался ко мне по настоящему имени. И в этот момент я себя отпустила.

– Как ты все понял? – поинтересовалась я. – Еще до того, как я призналась… Как догадался?

– Когда ты разбудила меня и попросила проверить запись в протоколе, что ты солгала Людвигу на допросе. И ты сказала, что от отчаяния сделала бы все на свете для своего спасения. Но когда тебя жгли раскаленной кочергой, ты молчала. Вот я и засомневался, что ты сделала бы что угодно. Догадался, что ты хотела ему это сказать.

Я перевернула руку Джека и провела кончиками пальцев по его раскрытой ладони. Поразительно, как ему удалось разглядеть за ворохом масок настоящую меня. Именно меня – не Вивиан.

– Теперь я понимаю, почему мне хотелось вырваться из Гранчестер-холла, почему я постаралась вернуться сюда и смогла оставить сына, невзирая на опасность. Я верила, что делаю это ради Англии, и хотела каким-то образом перетянуть Людвига на нашу сторону. Надеялась, что Эдвард узнает своего отца… Но на самом деле вернулась, чтобы напомнить себе, кто я. Вивиан никогда не решилась бы на то, на что сподобилась я. Она вряд ли выпрыгнула бы из самолета с парашютом. Не уверена, что она пережила бы допрос. – Я подняла глаза. – Мы были близнецами, но мы не совсем одинаковые. Она считала меня бесстрашной – и безрассудной, – и иногда сильно из-за этого злилась. Выходила из себя.

Джек сочувственно улыбнулся.

– Но мы любили друг друга больше всего на этой земле, – добавила я. – Пришло время мне отпустить ее и перестать быть «нами». Снова стать собой. Всего лишь собой. – На меня навалилась усталость. Я не представляла, что могу чувствовать себя настолько измученной.

Джек встал и притушил лампу:

– Нам стоит немного отдохнуть.

Хижина погрузилась в темноту. Только ледяные сквозняки просачивались сквозь щели и шныряли по комнате. Джек лег на кровать рядом со мной, и я тут же доверчиво прижалась к нему.

– Поверить не могу, что выложила тебе все это, – прошептала я. – Не думала, что когда-нибудь кому-нибудь признаюсь.

Я всегда верила, что в итоге мы с Людвигом снова найдем друг друга – и просто исчезнем. Что он единственный во всем мире будет знать мою тайну. Но теперь мне уже не хотелось исчезать – по крайней мере с Людвигом. Я хотела одержать победу в этой войне и жить в свободном мире.

– Правильно, что ты мне открылась, – сказал Джек. – Все будет хорошо. Обещаю тебе.

В ту ночь меня больше не терзали сомнения. Я поверила ему – и забылась крепким сном.

– Джек, проснись, – прошептала я, с силой встряхнув его.

Он резко сел в кровати. В окно пробивались лучи утреннего солнца – дождь закончился еще до рассвета. Ветер тоже затих, перестал выть под крышей, но с улицы доносился треск сухих веток. Кто-то приближался к дому.

Джек поднес палец к губам.

– Тсс, – выдохнул он, поднялся и осторожно подкрался к окну.

– Видишь что-то? – прошептала я.

– Ничего.

Шаги забарабанили по крыльцу. Гость к нам пожаловал не один – судя по всему, их было трое или четверо.

У меня внутри все похолодело от ужаса. Я сомневалась, что переживу встречу с немецким патрулем. Была уверена, что они пристрелят меня на месте.

Джек стоял у двери, внимательно прислушиваясь к шагам снаружи. Он подал мне знак рукой – не двигаться и не говорить ни слова.

Шаги приближались. Мое сердце бешено колотилось.

Наконец раздался стук в дверь:

– Лейтенант Купер? Вы здесь?

Акцент был американским. Джек бросил на меня пристальный взгляд.

– Да! Это лейтенант Купер. – Он рывком распахнул дверь.

На крыльце стояли четверо американских военнослужащих. Из моей груди вырвался вздох облегчения.

– Как же я рад вас видеть, – сказал Джек.

Солдаты дружно отдали ему честь:

– Взаимно, сэр. Мы уже почти два дня ходим по лесу – ищем вас. Я сержант Моррис.

Джек жестом пригласил его войти.

– Вы видели Дейдру? – спросила я, соскальзывая с кровати. – С ней все в порядке?

– Да, мэм. Думаю, ее уже отправили обратно в Англию.

– Она благополучно добралась? Перелетела через Ла-Манш?

– Не представляю, что могло бы помешать ей это сделать. – Он замолчал, вопросительно глядя на нас. – Вы, наверное, не знаете. Немцы капитулировали в Париже три дня назад. Франция освобождена. Они выметаются.

Я прикрыла рот рукой:

– Боже мой! Как замечательно!

– Вы молодцы, – кивнул Джек, пожимая мужчине руку.

– Мы все молодцы, – ответил он, затем перевел взгляд на меня. – Я так понимаю, вы ранены, мэм?

– Да. Вероятно, у меня коллапс легкого, но я уже чувствую себя лучше. Кажется, оно уже заживает.

– Пусть все-таки вас осмотрит врач. – Он повернулся и жестом подозвал одного из ждущих за дверью мужчин. – Капрал Акерман, подойдите, пожалуйста.

Акерман, с медицинской сумкой наперевес, вошел в дом и попросил меня сесть за стол – для осмотра.

– Мы сейчас свяжемся по рации с неотложкой – пусть приедут и заберут вас отсюда, – сказал сержант Моррис, оглядывая хижину. – Хорошо вы тут, я смотрю, устроились. Вам крупно повезло найти это место. Погода ночью выдалась на редкость отвратная.

– Еще как повезло. – Джек повернулся ко мне.

Я не сводила с него глаз, пока врач слушал меня стетоскопом и осматривал рану на моем плече.

– А вы неплохо штопаете, – заключил капрал. – Выглядит совершенно нормально.

Я едва разбирала его слова. Во всем мире для меня остался лишь Джек. Он стоял в ясном утреннем свете, пробивавшемся в хижину через пыльное окно, – такой красивый с этими его взъерошенными со сна темными волосами. Он смотрел на меня сверху вниз, улыбаясь одними глазами.

Меня поразило глубокое чувство близости – та особенная связь, навсегда соединившая наши души. Он единственный знал меня настоящую. Мое сердце преисполнилось надеждой: война вот-вот закончится, а наша с Джеком дружба только начиналась. Я с восторгом осознала: все то хорошее и плохое, что со мной случалось, вело меня именно к этому моменту.

Я стояла на пороге своей новой жизни, не сомневаясь, что Вивиан одобрила бы этот путь. И поэтому… я по нему и пошла. Решила, что так сдержу данное ей обещание. Исполню ее предсмертное желание. Буду жить долго и счастливо.

Часть четвертая

Джиллиан

Глава 32

2011 год

Я подалась вперед, с благоговением глядя на бабушку.

– Поверить не могу, что ты никогда не рассказывала нам об этом, – выдохнула я, не желая ни обвинять ее, ни выказывать своего разочарования. Я сочувствовала ей, уважала ее. И была очень сильно, крайне потрясена.

Она пожала плечами, а затем тихо, дрожащим голосом ответила:

– Все это осталось в прошлом. Далеком, далеком прошлом.

Я хотела задать ей так много вопросов, но она весь день рассказывала нам о своей жизни, ворошила старые воспоминания, вновь переживала страхи и ужасы войны – и выглядела совершенно измученной.

– Этот шрам у тебя на плече… – протянул отец. – Я думал, что ты заработала его, упав с дерева. Так ты мне сказала, когда я был маленьким.

– Я всегда умела выдумывать истории – и придерживаться их.

– Но дедушка Джек знал правду, – заметила я.

– Да, он знал обо мне все. Только он – в целом мире.

– Но почему, бабушка? Почему ты не решилась нам рассказать? Ты говоришь, что была готова опять стать собой, перестать быть призраком, – но все эти годы носила имя своей сестры и продолжала разыгрывать эту комедию. Мы же твоя семья. Неужели ты думала, что мы выдадим тебя британским властям? Война давно минула. Но даже если бы они по-прежнему искали военных преступников, мы бы непременно защитили тебя.

– Я же сказала, мне хотелось оставить все это в прошлом. Жить дальше. К тому же мы с Джеком понятия не имели, что случится, если правда выплывет. Мне могли грозить неприятности – вот мы и решили не ворошить былое. И вообще, какая разница? Ну оставила я имя Вивиан – мне-то известно, кто я на самом деле. И Джеку было известно. И ты тоже, Эдвард, – ты знал меня настоящую. Потому что я отпустила свою сестру – и это главное.

В ее глазах светилась затаенная печаль, которая тронула мое сердце. Но я не хотела устраивать ей очередной безжалостный допрос и поэтому промолчала.

В доме было тихо, только холодильник едва слышно гудел на кухне. Мы не тревожили бабушку – ждали, пока она придет в себя после погружения в столь болезненное прошлое.

Наконец она повернулась к нам:

– Тогда, следующей весной, после Дня Победы, Джек сделал мне предложение. К тому времени брат Теодора, Генри, вернулся в Гранчестер-холл. Клара родила сына. Джордж и Кэтрин, конечно, по-прежнему любили меня, но теперь у них был законный наследник – и я чувствовала себя чуть менее виноватой из-за того, что решила покинуть их. Генри изменился. Его корабль разбомбили, и он чуть было не погиб. Его успели спасти, выловить в море. Думаю, после этого он и переосмыслил свою жизнь. Остепенился, стал хорошим отцом. Клара так и осталась избалованной девчонкой, но она подарила Генри четверых детей, и, насколько мне известно, все они неплохо устроились в жизни. А старший сын унаследовал титул графа.

– Ты не поддерживала с ними связь?

– Поддерживала – до тех пор, пока Джордж и Кэтрин не умерли. А произошло это вскоре после войны. Некоторое время я общалась с Дейдрой, но постепенно наша переписка сошла на нет. Я всегда жалела об этом – на протяжении многих лет.

– А что случилось с Джорджем и Кэтрин?

– Джордж умер от сердечного приступа в сорок седьмом, а Кэтрин – год спустя, от какой-то инфекции.

– Печально.

– Да, это правда. Но я рада, что успела познакомить их с Джеком. Он им понравился. Они были счастливы, когда узнали о нашей помолвке. Конечно, им не хотелось меня отпускать, но они поддержали мое решение.

На мгновение бабушка погрузилась в раздумья, уставившись в пространство – в прошлое.

– Я очень устала, – наконец проговорила она. – Пора бы мне в кровать.

Папа помог ей встать и отвел ее наверх. Чуть позже он спустился ко мне на кухню.

– Ну, вот и все, – сказала я и включила чайник, чтобы заварить травяного настоя. – Вся история.

– Только вот о судьбе Людвига нам ничего не известно, – заметил он.

– Да, ты прав. Бабушка об этом не рассказала – и лично меня гложет любопытство. Да и тебя, наверное, тоже.

Папа сел за стол.

– Я только что спросил ее о нем. Говорит, она так и не узнала, что с ним стало, – да и не хотела выяснять.

Чайник вскипел, и я полила заварку крутым кипятком.

– Ты ей веришь?

– Думаю, мама давным-давно в себе разобралась. Она говорила очень уверенно.

– Может, оно и так. Но разве тебе не интересно узнать продолжение его истории? Все-таки он был твоим отцом.

– Да. Конечно, интересно.

– А вдруг он еще жив?

– Сомневаюсь. – Папа сцепил ладони в замок. – Ему должно быть за девяносто.

– И что? Бабушка жива и здравствует. – Подождав немного, я разлила настой по двум чашкам, поставила их на стол и села напротив папы. – Вчера ты просил меня не гуглить его – но, может, теперь ты передумал? Я могу поискать информацию о нем – мне интересно. Просто хочу это выяснить. В конце концов, он мой дедушка.

Он устало кивнул.

– Бабушке можем не говорить, раз она не хочет знать, – добавила я. – Выясним все – и будем об этом помалкивать. Ну, по ходу дела сориентируемся.

– Отличный план. Пойдем гуглить?

Я снова встала:

– А как же! Схожу за ноутбуком.

Мы перебрались в кабинет. Я ввела в строку поиска: «Людвиг Альбрехт, нацистский офицер, Вторая мировая война». Ничего полезного не нашлось. Я испробовала все возможные формулировки – но поисковик упрямо молчал.

Тогда я начала просматривать материалы Нюрнбергского процесса, но моего биологического деда в списках не значилось.

– Будто такого человека вообще не было, – сказала я папе. – Но этого же быть не может – мы сами видели его на снимках.

Папа выглядел одновременно удивленным и разочарованным.

– Я думал, интернет знает все.

– Очевидно, не все. Но я не собираюсь сдаваться. Попробую копнуть глубже – свяжусь на неделе с теми, кто может что-то знать, и с организациями, способными помочь в этом деле. Выше нос, пап. Мы только начали.

– Ну ты шпионка, – пошутил он. – Я рад, что ты приехала, Джиллиан.

– Я тоже.

Мы ласково друг другу улыбнулись, и я вдруг осознала, насколько ближе мы стали всего за пару дней. Впервые за многие годы мы оказались на одной стороне, были откровенны друг с другом – будто снова вернулись в те счастливые времена, когда мама была жива.

На следующее утро мы с папой вместе отправились за продуктами. Когда мы под проливным дождем и низким пологом облаков ехали домой, я повернулась к нему:

– Я почти ничего с собой не взяла. Так спешила убраться из квартиры, что просто, не думая, схватила охапку вещей и забросила в чемодан. Поэтому мне, наверное, стоит вернуться в Нью-Йорк.

Дворники суетливо метались по ветровому стеклу. Папа смерил меня беспокойным взглядом:

– Надолго?

– Не волнуйся. Задерживаться там не собираюсь. Возьму кое-что – и сразу обратно. Хочу заехать туда завтра утром – чтобы не пересекаться с Малкольмом. Он как раз уйдет на работу. Как только разберусь с вещами, подумаю, что поможет разжиться информацией о Людвиге.

Папа снова покосился на меня:

– Кольцо, смотрю, ты не снимаешь.

Я задрожала от досады на саму себя. Утром снова не могла оторвать от него глаз – и разобраться в ситуации это лишь мешало. Я злилась на Малкольма за то, что он сделал, но бравады у меня поубавилось. Я мечтала о любви длиною в жизнь – как у бабушки. И никак не могла выбросить ее историю из головы – особенно ту часть, в которой она сблизилась с дедушкой Джеком. Я снова и снова думала о том, как они полюбили друг друга, оказавшись в сложной ситуации. Но они преодолели все трудности и провели остаток жизни вместе, настолько счастливые, насколько может быть счастливой супружеская пара.

Все мы совершаем ошибки, верно? Малкольм не пожалел времени, чтобы приехать ко мне и извиниться.

Внезапно я поймала себя на мысли о том, не был ли он и правда достоин второго шанса. Сам ведь сказал, что столкнулся с небольшим кризисом среднего возраста. Разве подобное признание не заслуживало уважения?

К тому же я не была уверена, что готова отказаться от мечты о браке с любимым мужчиной. Все-таки мне было тридцать пять. Времени на поиски новой любви всей своей жизни у меня осталось не так уж много. А я хотела семью и детей. И поэтому сказала:

– Я еще не приняла решения. Пока собираюсь просто забрать свои вещи.

Мне требовалось время, чтобы со всем разобраться.

– Хочешь взять машину? – спросил он.

– Ты не против?

– Конечно, нет. Делай что нужно, Джиллиан. И не волнуйся. Ты во всем разберешься. Так всегда и бывает.

– Надеюсь.

Оказалось непросто войти в дом, в котором я жила последние два года. Меня одолевали сомнения в правильности своих действий, ведь я считала себя сильной и независимой женщиной. И поэтому всю дорогу, истово вцепившись в руль, повторяла себе, что ни за что не стану мириться с мужской неверностью.

Но это не было правдой. Я находилась на грани срыва, потому что Малкольм казался мне Тем Самым. Он действительно был красив, умен, обаятелен и богат. Но не приняла ли я за мечту мраморные полы, хрустальные люстры и водителей в униформе, которые отвозили меня туда, куда пожелаю? Было ли хоть что-то из этого настоящим? Мужчина, которого я любила, которому доверяла, предал меня – и теперь вся наша совместная жизнь казалась мне дешевой подделкой.

Я вставила ключ в дверь пентхауса и шагнула внутрь. Роскошные интерьеры сверкали в лучах утреннего солнца. Я вдохнула знакомый аромат этого места, и меня неожиданно захлестнула волна восторга.

Квартира пахла им. На меня тотчас же нахлынули сладкие воспоминания о нашей жизни. Я стояла с закрытыми глазами посреди комнаты, глубоко дыша и не желая отпускать это пьянящее чувство.

Наконец я нашла в себе силы открыть глаза и оглядеться: блестящие кухонные столешницы из белого кварца, хрустальные бокалы в шкафу из красного дерева, белоснежная мебель и вазы со свежими цветами в просторной гостиной, Центральный парк за широким балконом. На нем мы с Малкольмом провели множество романтических вечеров, потягивая дорогой коньяк после шикарных светских раутов.

Я вышла на балкон и вслушалась в приглушенный шум улиц внизу. Поразмыслив минутку, я вдруг осознала, что все это – наносное. Мне вспомнился рассказ бабушки о военном времени: о нормировании, бомбежках и жертвах, на которые ей и многим другим англичанам пришлось пойти. Для нее не было ничего важнее дорогих ей людей.

Воробей, вспорхнув с крыши, приземлился на белокаменную балюстраду неподалеку от меня. Он прыгал по перилам на крошечных лапках, а я отчетливо поняла, что все еще люблю Малкольма. Не могла же я в одночасье избавиться от своих чувств к нему. Вспомнила его улыбку, сексуальный смех и ту бурю эмоций, которую во мне вызывали его прикосновения. Я злилась на него – да, – но сильнее всего на свете мечтала вернуть тепло наших отношений. И не хотела терять то, что между нами было.

Запрокинув голову, я сложила губы в трубочку и подула – мое дыхание облачком взвилось вверх и растворилось в утренней прохладе. Я развернулась, вошла в гостиную и закрыла за собой стеклянную дверь в надежде, что сумею разобраться в своих чувствах, пока буду собирать вещи.

Однако в спальне я обнаружила, что была в квартире не одна. Я поняла это по незастеленной кровати, закрытой двери в ванную комнату и звуку льющейся в душе воды. Мое сердце пропустило удар: Малкольм был дома. Он еще не ушел в свой офис.

Я схватилась рукой за живот, стараясь успокоиться, тихо прошла по мягкому белому ковру, села на кресло и, склонив голову, попыталась подготовиться к встрече с ним. Я лихорадочно соображала, что сказать, когда он выйдет и с удивлением обнаружит меня в спальне. Скорее всего, решит, что я простила его и вернулась, чтобы начать все сначала. Что я согласна выйти за него замуж.

Однако такой поворот событий меня не устраивал. Я пока не успела обдумать то, что случилось в музее Гуггенхайма, и не вполне разобралась в собственных чувствах.

Малкольм выключил воду. При звуке его шагов я подумала, не постучать ли мне в дверь, чтобы предупредить о своем присутствии. А может быть, стоило устроить ему сюрприз? Я все еще понятия не имела, что ему сказать, но мне требовалось его увидеть. Я хотела заглянуть ему в глаза – и просто посмотреть, что будет. Вдруг мне все мгновенно станет ясно?

В этот момент я заметила, что на тумбочке с моей стороны кровати что-то поблескивает. Я встала, пересекла комнату – и обнаружила пару женских золотых сережек-колец.

У меня таких не было. Точно.

Я нахмурилась, и в тот же миг дверь ванной распахнулась и в комнату вошел завернутый в полотенце на бедрах Малкольм.

Я замерла с серьгами в руке, молча пронзая его взглядом и чувствуя, как яростно бьется в жилах кровь.

Он растерянно похлопал глазами.

– Привет. – Его взгляд беспокойно метнулся к скомканным простыням, будто он хотел убедиться, что в кровати никого нет. Наконец он заметил серьги в моей руке.

Его кадык дрогнул, но он тут же как ни в чем не бывало улыбнулся:

– Что ты здесь делаешь? Как же я рад тебя видеть.

– Правда?

Он начал обходить кровать, намереваясь подойти ко мне, но я попятилась к двери шкафа и вскинула руку – не хотела, чтобы он ко мне приближался. Немедленно остановившись, он вгляделся в мое лицо.

Я бросила серьги на кровать.

– Кажется, мадам – кем бы она ни была – забыла серьги. И наверняка захочет вернуться за ними.

Краска прилила к его щекам:

– Джиллиан… это не то, что ты думаешь.

Я горько рассмеялась:

– О, даже не начинай, я тебя умоляю. Это оскорбительно.

Он наклонил голову. Самое ужасное, что даже сейчас он оставался чертовски привлекательным. Ох эти его мокрые взъерошенные волосы и обнаженная мускулистая грудь!

– Прошу, успокойся и просто выслушай меня.

– Незачем мне тебя слушать! Я хочу собрать свои вещи – и никогда больше сюда не возвращаться.

С опаляющим чувством обиды в груди я кинулась в гардеробную и начала срывать с вешалок свою одежду и бросать ее на кровать.

– Я не звал ее, – пытался оправдаться он. – Она сама пришла.

Во мне бурлила обжигающая ярость, взгляд застила красная пелена:

– Это была та модель из музея Гуггенхайма?

Он промолчал – и я сделала свои выводы. Потом он сказал:

– Ты не понимаешь. Ничего не понимаешь. Я скучал по тебе, у меня было разбито сердце. Я был уязвим – а она это знала и воспользовалась.

– Ах вот как? Значит, это она виновата. Соблазнила тебя, такого несчастного. Очень правдоподобно. – Бросив очередную груду одежды на кровать, я вернулась в гардеробную и принялась потрошить ящики. – Скажи мне одну вещь: со сколькими ты мне изменял?

– Больше ни с кем. Клянусь.

– Ты так же клялся, что это никогда больше не повторится. Помнишь? Когда надевал мне на палец это кольцо. – Я стянула его, швырнула на прикроватный столик и продолжила собирать вещи. Потом я вернулась в прихожую за чемоданами, которые захватила из бабушкиного дома, и неуклюже потащила их в спальню.

Когда я зашла в комнату, Малкольм сидел на краю кровати, обхватив голову руками. Меня трясло, на глаза наворачивались слезы, но по крайней мере одно я поняла точно – наконец обрела ясность, которой мне так не хватало. Мне больше не нужно было мучительно искать ответы и разбираться в собственных чувствах. Малкольм изменил мне во второй раз – сразу после того, как сделал предложение и пообещал, что это больше никогда не повторится. Кольцо на моем пальце ничего для него не значило.

Убедившись, что все собрала и мне не придется сюда возвращаться, я застегнула чемоданы.

– Не пытайся звонить мне или связаться со мной каким-либо другим образом. Я больше не хочу тебя видеть. Никогда. Все кончено.

Он не стал спорить – только покорно кивнул.

Несколько минут спустя я уже грузила свои вещи в багажник папиной машины. Я села за руль, повернула ключ в замке зажигания и хотела было, взвизгнув шинами, уехать прочь – и вдруг до меня дошло. Малкольм оказался не тем человеком, за которого я его принимала. Обычная пустышка. У меня все внутри сжалось, когда я представила, как вчера он развлекался в нашей постели с другой женщиной. Я разрыдалась, заглушила машину – и целых десять минут не могла успокоиться.

Потом мне все-таки удалось взять себя в руки, я утерла слезы и приняла тот факт, что теперь все действительно кончено. Раз и навсегда. И я знала, что это к лучшему. Я завела машину и тронулась в сторону бабушкиного дома, уверенная, что больше ноги моей здесь не будет. К счастью, мне было куда пойти.

– Я только что разговаривала по телефону со своей руководительницей, – сказала я папе вскоре после того, как вернулась и распаковала вещи. – Рассказала ей о своем разрыве с Малкольмом, и она очень понимающе к этому отнеслась. Посоветовала взять небольшой отпуск, если хочу. Напомнила, что у меня накопилось много дней и я могу отдохнуть пару недель, прийти в себя. Не говоря уже о том, чтобы найти новое жилье.

Папа привалился к кухонному столу:

– Надеюсь, ты знаешь, что можешь оставаться здесь столько, сколько захочешь.

– Знаю и ценю это. Спасибо. – Я выдвинула стул и села. – Но до города от вас далековато. Не думаю, что смогу каждый день ездить отсюда на работу. Но не волнуйся. Я как-нибудь устроюсь. Мне просто нужно немного покопаться в своем разбитом сердце. А потом я соберусь с силами – и что-нибудь придумаю.

Он налил и поставил передо мной чашку кофе. Я обхватила ее ладонями, пытаясь их отогреть, и продолжила:

– А пока я могу посидеть в интернете – поищу хоть какую-то информацию о Людвиге. И о Лондонском блице. Я только что заказала книгу о нем. Хотя бы отвлекусь от своих мыслей.

Папа понимающе кивнул и не стал расспрашивать меня о том, что я чувствую.

– Я бы тоже хотел ее почитать, – сказал он. – После тебя, само собой.

– Конечно.

Мы обсудили меню на ужин. К счастью, о Малкольме больше речь не заходила. Иногда эмоциональная пропасть между нами оказывалась очень кстати – по крайней мере, папа знал, когда меня стоит оставить в покое.

Книгу привезли уже назавтра. Следующие несколько дней я провела в пижаме, запоем читая про Блиц. Не забывала я и перелопачивать интернет в поисках информации о Людвиге, но пока мои старания не увенчались успехом. Бабушка ясно дала понять, что не хочет о нем вспоминать, – и я прекрасно знала, что она чувствует. Я тоже не горела желанием говорить о Малкольме. Поэтому я не афишировала свои изыскания несмотря на то, что жаждала поскорее узнать хоть что-нибудь о своем биологическом дедушке.

Уткнувшись в очередной тупик, я решила поговорить с папой. Он был на улице, в палисаднике – заворачивал кедровый куст в мешковину на зиму. Натянув пуховик, я вышла на крытую веранду и стала медленно спускаться по ступенькам:

– Привет, пап.

Он уже перевязывал мешковину веревкой.

– Привет. Что такое?

– Я тут подумала…

– О чем?

– О небольшом путешествии.

Закончив с кустом, он вышел из сада, снял перчатки и отер запястьем лоб:

– Куда собралась?

– Точно не знаю. Наверное, в Лондон. И в Берлин.

– Вон оно что. Понимаю.

– Я никогда не бывала в Лондоне, хотя всегда об этом мечтала. Ты же знаешь, как я люблю Диккенса и Джейн Остин. А теперь вот читаю про Блиц – и мне еще больше не терпится увидеть этот город своими глазами.

– Разве Малкольм не возил тебя в Европу?

– Да, но мы были только в Париже и Риме. Если честно, пап, я просто хочу развеяться. И заодно попытаюсь разузнать что-нибудь о Людвиге.

Мгновение он буравил меня пристальным взглядом:

– Ладно… но надеюсь, ты не… – Я ждала, что он скажет, но он не мог выдавить из себя ни слова.

– Не что́, пап?

– Надеюсь, ты не собираешься… снова сбежать, – наконец договорил он. – Мне нравится, что ты рядом, Джиллиан, и я не хочу, чтобы ты переживала все это в одиночестве. Я боюсь, что ты снова пропадешь на пять лет.

Удивленная его неожиданной честностью, я присела на ступеньки веранды. Он сел рядом со мной.

– Вижу, – протянула я, – ты не забыл, что за мной водится привычка сбегать от проблем.

– Нет, не забыл. Я все помню.

Вздохнув, я устремила взгляд в небо:

– Ну, из «бей или беги» я всегда выбирала второе. Но честное слово, сейчас все не так.

– Точно?

– Да, я много думала об этом в последние дни – о неправильных выборах, которые делала в своей жизни. Почти все они произрастают из того, что произошло с мамой. – Я решительно встретила его взгляд. – Я правда сбежала, когда училась в колледже, но потом, слава богу, сумела вновь обрести себя. Я вернулась в колледж, получила диплом, устроилась на приличную работу, которую искренне люблю. Но потом встретился Малкольм. Сейчас я задаюсь вопросом, не было ли это очередной попыткой убежать.

– Что ты имеешь в виду?

На улице было по-ноябрьски свежо, и я сунула замерзшие руки в карманы.

– Трудно объяснить. Мне кажется, в глубине души я всегда знала, что он бабник и не заслуживает доверия. Его первая жена ушла от него со скандалом – не нужно быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться о причине. Он ей изменил. Но я все равно влюбилась в него – вероятно, потому что считала, будто лучшего не заслуживаю. А может, просто купилась на обертку: на всю его роскошь, красоту и обаяние. Блеск жизни на широкую ногу отвлекал меня от всего остального. Например, от того факта, что мамы больше нет – и что в этом виновата я.

– Ты не виновата, – возразил папа.

Я покачала головой:

– Ценю твои слова, но я всегда считала себя виноватой. И, хотя ты никогда не говорил об этом вслух, я чувствовала, что ты тоже винишь меня. И я злилась на тебя за это. Наверное, в том числе поэтому я и сбежала.

Папа поднял глаза к небу, подставив лицо прохладному ветерку:

– Нелегкое это было время. Сущий ад вообще-то. Честно говоря, я не знаю, что могу сейчас сказать, кроме «прости». Потому что, возможно, я и правда винил тебя, Джилл, и именно поэтому не надоедал тебе, когда ты решила бросить колледж и уйти из дома. Я убедил себя, что ты взрослый человек и вправе принимать собственные решения, жить собственной жизнью, совершать какие-то ошибки и по-своему справляться с болью. Но потом я почувствовал себя виноватым – потому что меня не было рядом, когда ты нуждалась во мне. Наверное, поначалу я пытался справиться с собственной болью и злился из-за ее смерти. А потом… увидев, что ты покатилась по наклонной, я почувствовал себя ужасным родителем – и просто дистанцировался от всего, что ты делала. Я предпочитал не знать, не вмешиваться. Но я должен был разыскать тебя. Разыскать и вернуть домой, Джиллиан. Вернуть на истинный путь.

Я на мгновение задумалась над его словами.

– Не думаю, что это возымело бы хоть какой-то эффект, пап. Я была обозленной и дерзкой и не хотела возвращаться домой, где меня поджидали воспоминания. Думаю, чтобы подняться, мне нужно было оттолкнуться от самого дна. А до него я, уж не сомневайся, добралась.

Мы тихо рассмеялись, потом замолчали, вслушиваясь в шум ветра в сосновых ветвях. Откуда-то издалека донесся собачий лай.

– Малкольм поразил меня в самое сердце, когда появился в моей жизни, – снова заговорила я. – Думаю, мне просто очень сильно хотелось быть счастливой, чувствовать, что жизнь продолжается. А с ним она была еще и такой интересной. Он казался мне идеальным – и всегда знал, как заставить меня улыбнуться. Почему я была настолько слепой?

– Ты же не догадывалась, как все обернется. Чтобы узнать, нужно было дать ему шанс, познакомиться с ним поближе.

– Наверное. Но видишь ли, в чем загвоздка, папа? Я была слепа – но правда любила его. – Меня стала бить дрожь от холода. – И своим поступком он разбил мое сердце. Он сделал мне очень, очень больно.

Папа обнял меня одной рукой, и я благодарно положила голову ему на плечо.

– Я так хочу, чтобы в твоей жизни больше не было боли, малышка. – Он чмокнул меня в макушку. – Ты всегда была такой славной – и не заслужила всего этого. А что до нас с тобой… Думаю, пришло время нам простить себя – и друг друга. Мама хотела бы этого.

– Да. – Болезненный комок подступил к горлу, и мой голос дрогнул. – Она бы правда этого хотела.

Я повернулась и тоже прижалась к нему. Его объятия утешали, и я представила, что мама сейчас рядом – стоит за той большой сосной, наблюдая за нами издалека.

Мы отстранились друг от друга, и он, кашлянув, уточнил:

– Ты по-прежнему собираешься в Лондон?

– Да, – кивнула я, утирая слезы. – Но обещаю – я вернусь.

– Хорошо. Когда думаешь ехать?

– Посмотрим. Если успею подыскать себе гостиницу, я бы полетела сегодня же ночью. Проведу пару дней в Лондоне – а потом отправлюсь в Берлин. Должны же у них быть архивы с информацией о солдатах Второй мировой. И там-то уж точно будет что-нибудь о Людвиге.

Он сжал мою руку в своей:

– Я бы с удовольствием отправился с тобой, но не могу так надолго оставить бабушку.

– Понимаю. В любом случае, я бы предпочла полететь без компании. Мне нужно немного побыть одной – зализать свои раны. Почувствовать себя просто туристом в месте, где меня никто не знает. Я сделаю пару селфи перед Букингемским дворцом – и отправлюсь в Берлин. – Я немного поразмыслила. – Знаешь, пап… Мне кажется, я так рвусь побольше узнать о Людвиге и потому, что хочу понять бабушку. Узнать, как она влюбилась в этого человека, если он и правда был таким злодеем, каким она его сейчас считает. И выяснить, как она смогла простить себя за это и жить дальше.

Если вообще смогла.

Я отчаянно хотела получить ответ на этот вопрос – мне ведь тоже надо было как-то дальше жить.

Глава 33

Я вышла из метро и направилась к Военному бункеру Черчилля. Над Парламентской площадью разнесся звон колоколов Вестминстерского аббатства. Я пробыла в Лондоне всего несколько дней и страдала от смены часовых поясов, но уже посетила Тауэр, колесо обозрения «Лондонский глаз», музей Чарльза Диккенса и Кенсингтонский дворец, где насладилась послеобеденным чаем. Накануне я пробежалась по магазинам на Риджент-стрит в поисках синих джинсов и пары кроссовок – до того в жизни не ходила столько пешком.

Я прогулялась и по Трафальгарской площади – совсем недалеко от Крейвен-стрит, где бабушка жила с Вивиан и Теодором во время Блица. Большая часть улицы осталась точно такой же, какой была на протяжении веков, – аккуратные ряды кирпичных георгианских таунхаусов и зубья черных железных заборов. Однако по понятным причинам тут и там в этот исторический ансамбль вторгалась послевоенная и современная архитектура.

Я простояла на этой улице немало времени, представляя, каково было бабушке жить здесь в военные годы. В этот момент я очень ясно осознала, как мне повезло – пусть даже моя личная жизнь рухнула. По крайней мере, мне не приходилось каждую ночь бежать в укрытие в надежде спастись от падающих с неба бомб, а моих близких не забирали в нацистские лагеря смерти, из которых они не возвращались. Какое счастье, что я жила в свободном мире!

Когда я свернула на Хорс-Гардс-роуд, начал моросить дождь, но зонт я доставать не стала – до музея Черчилля было рукой подать, а билет я купила заранее.

Два часа в подземном бункере Черчилля пролетели незаметно. Я гуляла по военным помещениям кабинета министров с аудиогидом, поглощенная выставкой и рассказом о жизни Уинстона Черчилля. Я уже собиралась двинуться к выходу, когда наткнулась на короткое видео об Управлении специальными операциями, также известном как Секретная армия Черчилля. Я чуть было не прошла мимо этого стенда, но что-то в нем все же привлекло мое внимание. Как только короткометражка закончилась, я поспешила на улицу и набрала отца.

– Папа, кого я сейчас видела! Ты не поверишь! – воскликнула я вместо приветствия.

– Королеву на «феррари»? – спросил он.

– Нет!

– Уильяма и Кейт?

– Да нет же! – рассмеялась я. – Лучше! Ты только послушай! Я сегодня была в музее Черчилля – там показывали короткометражку об Управлении специальными операциями. О бабушке в фильме не сказали ни слова, зато в него врезали кадры с прошлогоднего торжества. С водружением венка на мемориальную доску в память об агентах, погибших на войне. Угадай, кто вешал венок?

– Кто?

– Отставной агент по имени Дафна Грэм.

Он помолчал.

– Может, это та самая бабушкина подруга Дейдра? Она ведь сказала, что ее настоящее имя – Дафна?

– Я о том же. Сомневаюсь, что в Управлении было много девушек с таким именем.

На мгновение он задумался:

– И что ты собираешься делать?

– Попытаюсь связаться с ней, конечно. Бабушка сказала, что они перестали общаться. Хочу разыскать Дафну и расспросить ее о жизни. Покажу ей бабушкины фотографии – у меня есть несколько в телефоне. Ты только подумай, папа. Людвиг ведь допрашивал и ее. Возможно, она прольет хоть какой-то свет на его личность – или на судьбу после войны. Или укажет на того, кому известно больше.

– Я думал, ты займешься этим в Берлине.

– Немного погодя. Но сначала я встречусь с ней, папа. Вживую. Расспрошу ее обо всем.

Он вздохнул в трубку:

– Сомневаюсь, что она будет петь ему дифирамбы.

– И я. Но мне просто нужна информация. Любая.

– Хорошо. Посмотрим, что тебе удастся выяснить. Но бабушке я пока ничего рассказывать не буду. Вряд ли она придет в восторг, если узнает, что ты копаешься в ее прошлом. Но я понимаю, почему тебе так хочется отыскать его, – и мне тоже очень любопытно. Расскажи потом, как все прошло.

– Обязательно. А пока я побегу. Опять дождь накрапывает. Обними бабушку за меня. Пока.

Я спрятала телефон и раскрыла зонт.

Вернувшись в свой номер, из окон которого открывался вид на Тауэрский мост, я открыла ноутбук и снова принялась рыскать по интернету. Очень скоро выяснилось, что личные дела агентов Управления в годы Второй мировой хранились в Национальном архиве в Кью. Однако обнародованы были только досье умерших агентов, а значит, сведения о бабушке и Дафне пока оставались под грифом «секретно».

Я больше часа просматривала всевозможные новости и фрагменты документальных фильмов об Управлении. Наконец, притворившись американской писательницей, готовящей книгу о войне, я сделала несколько звонков. Вскоре у меня в гостиничном блокноте уже красовался записанный от руки номер домашнего телефона Дафны. Мне сказали, что она живет со своим сыном и невесткой. Я набрала номер – после трех долгих гудков в трубке раздался женский голос:

– Алло?

– Здравствуйте, – сказала я. – В общем… Надеюсь, я не ошиблась номером. Я ищу Дафну Грэм.

– Нет, не ошиблись. Я могу чем-то вам помочь?

Я подошла к окну: Тауэрский мост медленно полз вверх, пропуская высокую шхуну.

– Вообще-то можете. Мне бы очень хотелось поговорить с Дафной – они с моей бабушкой познакомились во время войны. Они вместе работали во Франции. Бабушка тоже была посыльной.

Несколько секунд женщина обдумывала мои слова.

– Как ее звали? – спросила она после паузы.

– Вивиан Хьюз. Но во Франции она представлялась кодовым именем – Симона. – Я нервно ожидала ее ответа. Казалось, она молчала целую вечность.

– Боже мой! – наконец выдохнула она. – Ваша бабушка все еще жива?

– Да. После войны она уехала в Соединенные Штаты – и живет там до сих пор. О ее службе в Управлении я узнала только на прошлой неделе.

Женщина снова задумалась:

– Вы звоните из Америки?

– Нет, из Лондона – но я здесь всего на несколько дней. Как думаете, Дафна согласится со мной встретиться?

Женщина ответила не сразу.

– Я спрошу у нее. Сейчас она спит, и, знаете, она стала довольно забывчивой… Оставите мне свой номер? Я перезвоню вам вечером. Кстати, меня зовут Люсинда. Я ее невестка.

– Огромное спасибо, Люсинда. Буду очень вам признательна. – Продиктовав ей номер отеля и своего мобильного, я отправилась перекусить.

Вернувшись в отель час спустя, я увидела, что на телефоне мигает маленькая красная лампочка. Сообщение было от Люсинды. В нем говорилось, что Дафна будет ждать меня завтра в десять утра, и указан адрес – они жили в лондонском районе Челси.

Разыскав нужный дом – элегантный белый таунхаус с витыми железными перилами на балконе второго этажа, – я поднялась по ступенькам и позвонила у входа. Тяжелая черная дверь распахнулась, на пороге стояли мужчина и женщина.

– Вы, наверное, Джиллиан, – тепло улыбнулась мне женщина. На вид ей было чуть за шестьдесят, ее серебристые волосы были собраны в свободный пучок. – Проходите. Я Люсинда, а это мой муж Альберт.

– Приятно с вами познакомиться. – Я оказалась в просторной прихожей с полированным деревянным полом и белыми стенами. Посередине стоял круглый стол из красного дерева, украшенный вазой со свежими цветами. Над ним висела большая кованая железная люстра.

Люсинда взяла мое пальто и повесила в шкаф.

На Альберте, высоком, представительного вида джентльмене в очках, была синяя рубашка и серые брюки. Блестящие седые волосы он зачесывал набок.

– Мама была на седьмом небе от счастья, когда мы ей о вас рассказали, – сообщил он. – Она уже несколько месяцев не дает интервью и не выходит в свет – здоровье не позволяет. Но уверяю вас, как только она услышала имя вашей бабушки, сразу же оживилась.

– Приятно это узнать, – ответила я одновременно удивленно и радостно. Я лишь гадала, какой прием меня ждет, – но уж точно не такой. Они смотрели на меня как на давно потерянную дочь.

– Пойдемте, – позвала меня Люсинда. – Дафна там.

Они провели меня на кухню мимо большой гостиной с роялем, мраморным камином и еще одной гигантской люстрой. На столике нас ждали блюда с сандвичами, пирожными и фарфоровый чайник. Я чувствовала себя в гостях у королевской семьи.

Наконец я увидела Дафну. Она, невероятно хрупкая, сидела в инвалидном кресле, наклонившись вперед, ее ноги покрывал клетчатый плед.

Рядом с ней на диване сидел мужчина с волнистыми темными волосами. Когда я вошла, он встал, чтобы поздороваться со мной. На нем были холщовые брюки, хлопковая рубашка поло и кроссовки.

– Это наш сын, Джеффри, – сказала Люсинда. – Джеффри, это Джиллиан.

Он обошел диван, чтобы пожать мне руку:

– Рад встрече.

– И я. Спасибо, что позвали.

– Мы только рады! – хором воскликнули Люсинда и Альберт.

Мы обернулись к Дафне. Она смотрела на меня, прикрыв рот ладонью, исчерченной синими прожилками.

– Боже мой! Ты так на нее похожа. Один в один. Я как будто в прошлое вернулась. – Она поманила меня рукой. – Подойди сюда, дорогая, дай я на тебя посмотрю. Обними меня.

– Приятно с вами познакомиться. – Я наклонилась, чтобы обнять ее. – Бабушка столько о вас рассказывала.

– Она была хорошей подругой. Присядь-ка. Хочешь чаю?

– Не откажусь. Спасибо.

Я села на стул рядом с Дафной. Налив в чашку чая, Люсинда подала ее мне, и все расплылись в улыбках. Джеффри сидел, подперев голову рукой, и молча, с нежностью наблюдал за бабушкой.

– Ну, как она? – спросила меня Дафна.

– Прекрасно, – ответила я. – Живет все в том же фермерском доме, в котором поселилась, когда переехала в Америку. И пышет здоровьем. Каждую субботу дает фортепианные концерты в местном доме престарелых, пару раз в месяц играет в бридж. До сих пор сама платит налоги.

Все дружно рассмеялись.

– А Джек как? – продолжала расспрашивать меня Дафна. – Он все еще?..

Я покачала головой:

– Нет, к сожалению, нет. Он скончался больше десяти лет назад.

– Мне жаль это слышать. Он был таким красивым мужчиной. Настоящий герой. Она правильно сделала, что согласилась выйти за него замуж. – Дафна подмигнула мне, и я улыбнулась.

– Еще как! – Отпив чаю, я поставила чашку на блюдце.

– Мой папа сейчас живет с ней. Он тоже овдовел.

– Соболезную. Твоя мама…

– Да. Ее забрал рак. Мне было девятнадцать. – Я предпочла опустить то, что она утонула в ванной по моему недосмотру. Некоторые вещи лучше не говорить вслух.

– Что привело тебя в Лондон, Джиллиан? – спросил Джеффри.

Я повернулась к нему:

– Никогда не бывала здесь раньше – а мне всегда хотелось посмотреть город. Возможно, вы удивитесь, но до прошлой недели я понятия не имела, что во время войны бабушка была агентом разведки.

Джеффри в изумлении вздернул подбородок:

– Серьезно?

Дафна погрозила ему корявым пальцем:

– В этом нет ничего удивительного. Нам не разрешалось никому ни о чем рассказывать. Мы много лет держали рты на замке. Это было государственной тайной. Я даже матери не сказала. Она думала, что я помогала КМСП.

– КМСП? – спросила я.

– Корпус медсестер скорой помощи – женская волонтерская организация. Такая у меня была легенда – правды никто не знал.

Мы еще немного поболтали об Управлении. Я спросила ее об Армане – их координаторе. Думала, он мог быть отцом Альберта.

– Боюсь, Арман так и не вернулся из Франции, – посетовала Дафна. – Его схватили незадолго до освобождения Парижа и отправили в концлагерь в Германии.

– Очень жаль это слышать.

Потом она рассказала мне о своей жизни после войны. Много лет она работала учительницей в школе французского языка в Лондоне, но бросила преподавание, когда вышла замуж за эмигрировавшего из Канады владельца строительной компании – после войны это был весьма прибыльный бизнес.

Они с мужем прожили счастливую жизнь и вырастили троих детей. Альберт был старшим. Ее дочери жили за городом, но часто приезжали в гости.

Я показала ей фотографии бабушки и папы – она искренне улыбалась, разглядывая их. Примерно через час я заметила, что Дафна начинает уставать – она отвечала на вопросы все с большим трудом.

Наконец Люсинда подошла и положила руку ей на плечо:

– Может, ты приляжешь, Дафна?

– Да, хорошо бы, – ответила она.

Внезапно я осознала, что так и не спросила ее о своем дедушке, но мне показалось неуместным совать ей под нос фотографии немецкого нациста, который пытал ее в штаб-квартире гестапо много лет назад. Не хотелось портить нашу встречу столь мрачной и неприглядной темой. Поэтому я решила не доставать фотографии из сумочки и, поцеловав Дафну в щеку, позволила Люсинде увезти ее из комнаты.

– Мне, наверное, пора, – сказала я, поднимаясь, когда Люсинда вернулась в гостиную. – Даже не знаю, как вас отблагодарить за то, что вы помогли мне встретиться с Дафной. Это много значит для меня.

– Для нас тоже, – ответил Альберт. – Она столько нам рассказывала о вашей бабушке. Они крепко сдружились во Франции. Она всегда жалела, что жизнь их развела.

– Моя бабушка тоже очень жалела об этом.

Они проводили меня до двери. Я уже собиралась уходить, когда Джеффри сказал родителям:

– Мне тоже пора. Завтра позвоню. – Поцеловав мать в щеку, он повернулся ко мне. – На метро поедешь?

– Да. Я остановилась в отеле «Тауэр».

– Значит, мы практически соседи, – сказал он. – Я живу за мостом. Не против, если я пройдусь с тобой?

– Конечно.

Мы вышли из дома и побрели вдоль по улице.

– Ну, Джиллиан… Что ты делаешь там, в Америке? – поинтересовался Джеффри, засовывая руки в карманы.

– Я работаю в некоммерческой организации, которая занимается повышением осведомленности женщин о раке молочной железы. Мы собираем средства на исследования.

– Звучит благородно. Это из-за того, что случилось с твоей мамой? – Я растерялась и не ответила сразу. – Прости, это личное. Не стоило мне спрашивать.

– Все в порядке. И да, именно это привело меня туда. Во время учебы в колледже я много занималась волонтерской работой – так и познакомилась со своей нынешней руководительницей. Когда открылась вакансия, она пригласила меня.

– Приятно, наверное, работать на благое дело.

Мы остановились на перекрестке в ожидании сигнала светофора.

– Приятно. А ты? Чем занимаешься?

– Я агент по недвижимости – вы, американцы, обычно называете нас риелторами. Можно сказать, семейный бизнес.

Я на мгновение задержала на нем взгляд – на его поношенной куртке и кроссовках, на растрепанных волнистых волосах. Он казался полной противоположностью Малкольма, который старательно ухаживал за собой и носил вещи самых дорогих брендов, какие только можно было купить за деньги.

– Что такое? – с усмешкой поинтересовался Джеффри, заметив мой неприлично долгий и пристальный взгляд.

– Извини, – улыбнулась я. – Просто никогда бы не подумала, что ты занимаешься недвижимостью.

– Почему?

– Не знаю. Всегда представляла себе лондонских риелторов элегантными модниками в дизайнерской обуви и узких черных галстуках. А ты скорее напоминаешь Марка Руффало. Если бы не акцент, я бы подумала, что вы братья.

– Акцент? Нет у меня акцента. Это у Марка Руффало акцент.

Я рассмеялась. Мы как раз проходили через турникеты станции Слоун-сквер.

– И вообще, сегодня же суббота, – добавил он. – Кроссовки созданы для суббот. – Мы оба уставились себе под ноги. Я была в «найках», которые купила накануне. – Говорю же!

– С этим трудно поспорить, – рассмеялась я.

Мы спустились по лестнице и вместе с толпой двинулись к платформе восточного направления Кольцевой линии. Мы подоспели как раз к поезду, который примчался, взлохматив мои волосы, и резко затормозил.

– Надо же, сколько здесь сегодня народу, – пробормотал Джеффри, пропуская выходящих пассажиров.

– Может, подождем следующий? – предложила я, не уверенная, сможем ли мы протиснуться в вагон.

– Нет, пошли. Как-нибудь поместимся. – Он пропустил меня и вошел следом. Двери закрылись, и поезд рванулся вперед.

В вагоне было тесно, и мы стояли, покачиваясь, то и дело сталкиваясь и бросая друг на друга извиняющиеся взгляды. Он ухмыльнулся: казалось, его забавляло ехать в переполненном вагоне.

Десять остановок спустя мы прибыли на станцию Тауэр-Хилл. Диктор услужливо напомнил нам, что при выходе нужно соблюдать осторожность.

– Сюда. – Джеффри коснулся моей руки и уверенно повел меня прочь от платформы.

Вскоре мы сбежали с шумной станции и оказались позади Тауэра с его толстыми древними каменными стенами.

– Все еще не могу поверить, что я здесь, – вырвалось у меня. – В юности обожала Диккенса. «Оливера Твиста» и «Рождественскую историю». Мои любимые книги. И еще я, конечно, любила «Мэри Поппинс». И давно мечтала здесь побывать.

– Лондон – прекрасный! – кивнул он.

– Но ты живешь в этом городе и, наверное, принимаешь его как должное?

– Вовсе нет. Каждый раз, когда смотрю в окно, я думаю: «Ничего себе – какой мост! Какой вид!»

– Покажешь мне, где живешь? – попросила я. – За рекой, говоришь?

– Покажу.

Мы прошли по туннелю под дорогой и остановились у пешеходного перехода прямо у моего отеля.

– Много достопримечательностей посмотрела? – спросил Джеффри.

Я рассказала ему, куда успела сходить, и он посоветовал мне заглянуть на вечернюю службу в собор Святого Павла или в Вестминстерское аббатство.

– Это бесплатно – а хоры у них потрясающие.

– Спасибо. Оценим.

Мы подошли к парадному входу отеля, и Джеффри указал рукой на другой берег реки.

– Видишь надпись «Боттлерс-Уорф»? Я живу слева от этого здания. Раньше здесь были верфи – теперь все застроили многоэтажками.

– Какое замечательное место.

Некоторое время мы стояли, наблюдая за проплывающим мимо прогулочным теплоходом. Из динамиков лилась La Bamba[17], туристы на открытой верхней палубе истово фотографировали Тауэрский мост снизу.

Сверившись с часами, Джеффри повернулся ко мне:

– Какие у тебя дальше планы?

Его вопрос застал меня врасплох: я приехала сюда, чтобы в уединении залечить свое разбитое сердце, чем и занималась все эти дни. Но меня и правда начинало терзать одиночество. Я устала от того, что мне не с кем поговорить и приходится решать все вопросы самостоятельно. Утром за завтраком я завязала разговор с официанткой и долго не могла наболтаться и отпустить ее.

– Никаких, – ответила я. – На повестке дня у меня был только визит к твоим родителям.

Он потер затылок:

– Я немного проголодался. Не хочешь перекусить?

– Звучит заманчиво. – Я огляделась по сторонам. – Посоветуешь хорошее заведение? Ты наверняка знаешь парочку, раз живешь неподалеку.

– Можем сходить в доки Святой Катарины, там есть паб «Диккенс». Раз ты его любишь…

– Звучит идеально. Веди!

Мы обошли отель и двинулись в сторону очаровательной маленькой пристани, рядом с которой уютно мостились накрытые брезентом парусники и прогулочные катера. Окрестности причала обросли многочисленными ресторанами, кафе и мелкими конторами.

– Как здесь красиво, – сказала я.

– Мне нравится считать, что это самый потаенный уголок Лондона. Правда, знают о нем все.

Я смеялась почти всю дорогу, пока мы шли по широкой, вымощенной булыжником площади к пабу, который, как оказалось, располагался внутри бывшего склада с высокими деревянными балочными потолками. Мы поднялись по скрипучей лестнице на верхний этаж, полюбовавшись по дороге черно-белыми фотографиями старого Лондона. Проводив нас за столик, официант оставил нам меню и принес напитки, а мы стали решать, что заказать.

– За знакомство! – Я подняла бокал с вином. – Спасибо, что привел меня сюда. Приятно провести время в компании.

– Ведь приехала ты одна. – Я упоминала об этом в доме его родителей.

У меня было ощущение, что ему хотелось расспросить меня о моей личной жизни, но я не собиралась вываливать на него все неприглядные детали недавней нью-йоркской трагедии, поэтому ограничилась расплывчатым:

– Так и есть.

Подошел официант. Он принял наш заказ, забрал меню и снова оставил нас наедине.

– Что ж, я не могу не поинтересоваться… – Джеффри наклонился вперед, облокотившись о стол.

Я напряглась. Он смотрел на меня так пристально, будто знал, что я что-то скрываю.

– Слушаю?

– Тебе ведь хотелось спросить бабушку о чем-то еще? Ты выглядела такой разочарованной, когда мама предложила ей отдохнуть и увезла ее в спальню. Как будто вас прервали.

Я обрадовалась вновь распахнутой двери этой щекотливой темы и призналась:

– На самом деле так и есть. Я и правда хотела спросить ее еще кое о чем.

– О чем? Может, я смогу ответить на твой вопрос? Когда я был маленьким, она рассказывала мне много историй из своего военного прошлого.

– Правда? Тебе повезло – моя бабушка раскололась только на прошлой неделе. Если честно, я все еще в шоке. Трудно представить, что милая седовласая старушка когда-то проворачивала подобное.

– Хорошо тебя понимаю. – Он откинулся на спинку стула. – Наверное, ей было не просто говорить об этом. Ясное дело. Моей бабушке часто снились кошмары. Иногда она начинала рыдать безо всякой видимой причины. Думаю, она страдала от посттравматического расстройства. Но в детстве я таких слов не знал. Меня просто отправляли в мою комнату и не выпускали, пока папа ее не успокоит.

– Я за своей бабушкой такого не наблюдала. Никаких демонов из прошлого – ничего подозрительного. Думаю, она была чертовски хорошим тайным агентом. Ключевое слово здесь – тайным. Она хранила свои секреты всю жизнь – даже от собственной семьи.

Он сочувственно кивнул:

– Ну, так о чем еще ты хотела спросить бабушку? Пока так мне и не сказала.

Я решительно подняла с пола свою сумочку. Поставив ее к себе на колени, я достала конверт с копиями фотографий, которые мой отец нашел в бабушкиной шкатулке на чердаке, и протянула снимки Джеффри.

– Мы недавно нашли кое-что. Это моя бабушка в Берлине – незадолго до того, как Англия объявила войну Германии. На тот момент она не была агентом.

Он пролистал четыре фотографии:

– Ого! Представляю, в какой шок это вас повергло.

– О да. Но еще сильнее нас удивили даты на оборотах – мой отец был зачат примерно в это время. Он-то вырос, считая себя сыном британского чиновника в кабинете Черчилля.

Джеффри присвистнул, и этот звук напомнил мне рассказы бабушки о падающих на Лондон бомбах.

– Ты надеялась, что моей бабушке что-то об этом известно? – Он вернул мне фотографии.

– Кое-что я уже выяснила. Дафна знала об их романе – бабушка призналась ей в этом после допроса в парижском гестапо. Ты же знаешь, что их схватили?

– Да. Она рассказывала мне об этом. И о том, как члены Управления спасли их прямо из автозака и отправили на самолете домой.

– Все так. Но подозреваю, кое-что ты все же не знаешь. Человек с фотографий, которые я только что тебе показала, – любовник моей бабушки, за неимением лучшего слова. Он был одним из тех, кто допрашивал их в Париже.

– Не понимаю. – Джеффри нахмурился и покачал головой.

– Бабушка попросила позвать его во время пыток – она надеялась, что он вытащит ее, когда узнает, что у них есть сын. До того он был не в курсе. Но он не помог ей. Вместо этого приказал отправить ее в лагерь для военнопленных, где ее, вероятно, просто убили бы. А потом он допрашивал твою бабушку.

Джеффри откинулся на спинку стула:

– И что же ты хотела выяснить?

– Хороший вопрос. Если честно, я и сама не до конца понимаю. Но я уже купила билет до Берлина – хочу узнать, что стало с этим человеком после войны. Наверное… Я просто хотела поговорить с кем-то, кто видел его воочию, и понять, правда ли он был таким злодеем, каким считает его моя бабушка. Услышать, что думает о нем Дафна. Может, ей известна его судьба.

– Потому что… – Джеффри, казалось, пытался сложить разрозненные факты воедино. – Он твой настоящий дедушка.

Я кивнула. Джеффри удивленно захлопал глазами, явно не веря своим ушам.

– Неудивительно, что ты приехала. Даже мне теперь интересно.

– Серьезно?

– Да. – Он помолчал. – Если хочешь, могу заскочить завтра к бабушке и спросить ее о нем.

– Правда? Не думаешь, что эта тема ее расстроит? Мне показалось, твоя мама старается оградить ее от неприятных воспоминаний.

– Так и есть – но иногда она опекает ее сильнее, чем нужно. Я просто не стану ничего маме говорить – почти уверен, что бабушка захочет тебе помочь.

Я протянул ему конверт с фотографиями:

– Буду тебе очень признательна.

– Мне не трудно.

Официант принес нам еду, и мы переключились на более легкие темы. Я оставила Джеффри номер своего мобильного, чтобы он позвонил мне после разговора с Дафной.

На следующее утро небо прояснилось, но на улице было по-прежнему прохладно. Я ждала звонка Джеффри, но вместо этого незадолго до полудня он прислал мне текстовое сообщение.

«Привет. Только что поговорил с бабушкой. Жалею, что не взял тебя с собой. Ты сейчас где?»

Охваченная любопытством, я тут же ответила ему.

«Я в отеле».

«Может, встретимся?»

Мне показалось, он узнал что-то важное, и мое сердце учащенно забилось.

«Да, давай. Тут есть кафе в вестибюле. Когда тебя ждать?»

«Минут через двадцать».

«Хорошо».

Все утро я слонялась по своему номеру в ожидании звонка, а теперь с беспокойным нетерпением ожидала приезда Джеффри – мне так хотелось поскорее узнать, что ему рассказала бабушка. Я больше не могла оставаться в четырех стенах, поэтому сразу спустилась и заказала чашку чая, чтобы скоротать время.

Глава 34

– Привет. – Джеффри подошел к моему столику. Его щеки раскраснелись от холода, а волосы растрепались на ветру.

– Присядешь? – Я кивнула на стул напротив.

Он беспокойно оглядел забитую барную стойку и постояльцев отеля за соседними столиками.

– Может, найдем место поуютнее?

Решив, что он узнал нечто важное, я допила чай, встала и потянулась за сумочкой.

– Давай поднимемся на второй этаж. Обычно там тихо – если нет никакой конференции или чего-то подобного.

Я провела его по широкой, устланной ковром лестнице весьма современного вида. Перед лифтами стояла пара диванчиков, но они были заняты, да и место казалось не слишком укромным, и я направилась в сторону бара.

– Посмотрим, нельзя ли нам расположиться там.

В это время суток бар не работал, но дверь оказалась не заперта, поэтому мы вошли и устроились в глубине помещения, подальше от чужих глаз. Больше здесь никого не было.

Джеффри запустил руку в карман пальто:

– Во-первых, возвращаю тебе фотографии. – Он протянул мне конверт.

– Ты показал их ей?

– Да. – Он наклонился, поставил локти на колени, сцепил руки в замок и упер взгляд в пол.

– Что она сказала?

Слегка повернувшись в мою сторону, он положил руку на спинку дивана.

– Она вспомнила о том, что с ней делали в гестапо, – и этот рассказ дался ей нелегко. – Он запнулся. Я с нарастающим ужасом ждала продолжения. – Я знал, что во время войны ее схватили гестаповцы, но она никогда не вдавалась в подробности. О том, что происходило в той комнате. Не уверен, что ты захочешь это знать, Джиллиан.

Меня охватило дурное предчувствие, но я отогнала его подальше:

– Я проделала весь этот путь не ради того, чтобы отступить. Вдобавок я уже слышала бабушкину историю. Прошу, не томи. Мне нужно знать.

– Хорошо, – кивнул он. – Когда я показал ей фотографии, она долго молча смотрела на первую. Потом у нее начали дрожать руки. Я сразу пожалел, что затеял все это, но было уже поздно их забирать. Да она бы и не позволила. Ей хотелось всем поделиться. – Он с трудом сглотнул. – Сказала, что мужчина на фотографиях был в той комнате, задавал ей вопросы, пока его подручный в простой черной форме делал всю грязную работу.

– О боже. – Я обхватила голову руками.

– Твой дедушка хотел узнать имя бойца Сопротивления, которого они называли Серым Призраком. Она была знакома с этим человеком, но отказалась его выдать. За это ей вырвали первый ноготь. Твой дедушка стоял рядом, наблюдая, как она кричит. Он снова и снова задавал ей один и тот же вопрос: «Кто такой Серый Призрак?» Она раз за разом отвечала, что не знает, – и ей выдергивали следующий ноготь.

У меня скрутило желудок, во рту пересохло. Я отвела взгляд.

– Хотел бы я сказать тебе что-нибудь другое, – вздохнул Джеффри, – но, по словам бабушки, в мужчине на фотографиях не было ничего вызывающего симпатию. Он просто хотел, чтобы она назвала имя, и прекратил пытать ее только потому, что ему нужно было куда-то уехать. Он наверняка понял, что зря тратит свое время, – так она сказала. Он понимал, что она не заговорит. Поэтому бросил напоследок: «Хайль Гитлер» – и ушел. Вот и все. Больше она ничего о нем не знает. Прости.

Одно мучительно долгое мгновение я чувствовала лишь слабость, голова кружилась из-за всех этих ужасающих образов: я, словно наяву, видела молодую женщину, которую подвергали жестоким пыткам, и милую бабушку Джеффри, заново переживающую события того дня.

– И ты прости, – выдавила я. – Из-за меня Дафне – и тебе – пришлось пройти через это. Не стоило мне давать тебе фотографии.

– Все в порядке. Я сам предложил. Уж не знаю, чего я ждал – может, надеялся услышать, что твой дедушка пришел и положил конец ее пыткам. Надеялся дать тебе повод гордиться им, хотя бы самую малость.

Я не могла вымолвить ни слова. Мне хватало выдержки лишь на то, чтобы молча сидеть и ждать, когда схлынут обуревавшие меня отвращение и злость.

– И зачем я вообще купила билет в Берлин? Сейчас мне плевать, какая судьба постигла этого ужасного человека после войны. Ничего не хочу о нем знать.

– Я еще не все тебе рассказал, – ответил Джеффри.

– Не все? – Я подняла на него взгляд.

– Да. Я спросил у бабушки, знает ли она, что с ним потом стало – выжил он или нет. Она не знает, но, когда я сказал, что ты собираешься в Берлин в надежде выяснить это, дала мне наводку на одного человека. Думает, он способен помочь. Его зовут Ганс Бухманн. Она не общалась с ним после войны, но я уже нашел его адрес в интернете.

Я тихо ахнула, когда Джеффри достал из кармана листок бумаги и протянул его мне.

– Ганс, – не веря своим ушам, промолвила я. – Она сказала тебе, кем он был?

– Нет, а в чем дело? Тебе что-то о нем известно?

– Да. Бабушка рассказывала о нем. Они работали вместе во Франции. Он был евреем из Германии. Тем самым Серым Призраком.

У Джеффри отвисла челюсть:

– Этого она мне не сказала. Интересно, почему?

Я пожала плечами:

– Твоя мама говорила, что она иногда путается в воспоминаниях. Может быть, просто забыла. Или думала, что ты и так это знаешь.

Откинувшись на спинку дивана, мы уставились в потолок.

– Когда ты летишь в Берлин? – спросил Джеффри, повернувшись ко мне.

– Завтра.

– Жаль, что не смогу полететь с тобой. Я бы с удовольствием послушал историю Ганса. Позвонишь мне после разговора с ним?

– Конечно. – Я выпрямилась. – И спасибо тебе за все, Джеффри. Ты очень мне помог.

– Не за что. Как я уже сказал, утоляю и свое любопытство.

Мы встали и вышли.

– Как ты планируешь добираться до аэропорта? – спросил он, когда мы спускались в вестибюль.

– Не знаю. На такси, наверное.

– Очень не советую. С тебя сдерут фунтов пятьдесят. Давай я отвезу тебя.

– Уверен?

– Да, мне не трудно. Заберу тебя из отеля утром. Во сколько твой рейс?

Мы остановились на первом этаже перед стойкой регистрации.

– Примерно в полдень.

– Тогда в полдесятого я буду ждать тебя здесь.

– Идеально. Спасибо.

Он кивнул и, потрепав меня по плечу, двинулся в сторону выхода.

– До завтра.

– До завтра. – Проводив его взглядом до двери, я направилась к себе – мне надо было хоть немного изучить Берлин, прежде чем я окажусь на его улицах.

– Доброе утро, – радостно поприветствовала я Джеффри, когда он вышел из своей серебристой «Ауди Кью-3», припаркованной под портиком отеля.

– Доброе утро, – улыбнулся он и кивнул на мой чемодан на колесиках. – Позволь мне помочь. – Он загрузил его в багажник и нажал на кнопку – автоматическая дверь медленно поползла вниз.

Мгновение спустя мы отъехали от отеля. В час пик дороги близ Тауэра заполонили машины.

– Какой авиакомпанией летишь? – поинтересовался Джеффри.

– «Бритиш Эйрвейз». Вылет в двенадцать сорок пять, так что времени у нас предостаточно.

Он умело маневрировал по лондонским улицам – было очевидно, что за рулем он давно и город знает как свои пять пальцев. У меня вырвалось признание:

– Хорошо, что не я веду машину. Постоянно забываю, что у вас левостороннее движение.

– Прекрасно тебя понимаю, – усмехнулся он. – Я тоже в Штатах долго привыкал ездить по правой полосе.

Меня немедленно одолело любопытство:

– Ты там жил? Или просто решил устроить себе каникулы?

– Учился. Два года в Нью-Йоркском университете.

– Да ладно. Я тоже училась в Нью-Йоркском университете.

Он включил поворотник и перестроился в другую полосу.

– Забавно. Я учился там с девяносто третьего по девяносто пятый. А ты?

– В это же самое время! – Я хлопнула себя по коленке. – Я поступила в девяносто четвертом. На каком ты был факультете?

– На бизнесе, в магистратуре. А ты?

– Социология, бакалавриат. Но проучилась всего два года. А дальше… – Как бы это сказать? – Ушла в академ, чтобы разобраться в себе и своей жизни. Потом вернулась и углубилась в медиакоммуникации.

– Может, мы каждое утро ходили по одним и тем же коридорам.

– Может, – рассмеялась я. – Как тесен мир.

Мы проехали мимо нескольких автосалонов, и Джеффри убавил громкость радио.

– Знаешь, – сказал он, – я едва поборол желание позвонить тебе вчера вечером.

– Правда? Почему?

– Никак не мог выбросить из головы то, через что прошли наши бабушки. Это же уму непостижимо. Наверное, мне просто хотелось с кем-то все обсудить.

– Ну и позвонил бы. Я все равно ничем важным не занималась. Валялась перед телевизором, ждала сегодняшнего утра.

Глянув в зеркала, он снова перестроился в другую полосу.

– Да, пожалуй, стоило.

– Очень хорошо тебя понимаю, – добавила я. – Мне эта история тоже покоя не дает. Поэтому я и сорвалась в Лондон. Хотела своими глазами увидеть, где жила бабушка, представить, каково ей было.

– Узнать об этом спустя столько времени… Ты, наверное, была шокирована? Почему она вдруг решила все рассказать?

Я покачала головой:

– Подозреваю, она унесла бы этот секрет с собой в могилу, если бы мы не нашли в ее тайнике эти фотографии.

– И где же вы их нашли?

– В запертой шкатулке на чердаке. Я как раз направлялась к ним, когда отец позвонил и сказал, что обнаружил кое-что очень подозрительное. Едва я приехала, он показал мне эти снимки. И мы спросили бабушку, как это понимать. Так что выбора у нее не было. Ей пришлось многое нам объяснить. Безумные выдались деньки.

– Еще бы.

Мой телефон коротко звякнул. Я вытащила его из кармана, и мое сердце болезненно сжалось. Это было сообщение от Малкольма.

«Привет».

– Боже, – раздраженно пробормотала я.

– Все в порядке? – забеспокоился Джеффри.

– Да, в полном. – Решив проигнорировать сообщение, я сунула телефон обратно в карман, но он тут же еще раз настойчиво звякнул.

Я, сдерживая злость, достала его снова.

«Джиллиан… прости меня за все. Прошу, мы можем поговорить?»

«Серьезно?» – подумалось мне. Я бы проигнорировала и это сообщение, но слишком хорошо знала Малкольма: он не сдастся, пока не получит от меня ответа. Я принялась быстро, гневно печатать.

«Нет, нам больше не о чем говорить. Не пиши мне – или я расскажу всем, что ты мне изменил. Я позабочусь, чтобы об этом узнал каждый твой знакомый. Так что, если дорожишь своей репутацией, ты не напишешь мне больше никогда. Прощай».

Нажав «Отправить», я швырнула телефон на колени и разочарованно покачала головой.

– Ты уверена, что все в порядке? – уточнил Джеффри, покосившись на меня.

– Уверена, – я сделала глубокий вдох. И выдох. – Прости.

– Не стоит извиняться. Что случилось? Я могу как-то помочь?

– Было бы здорово. – Наши взгляды встретились. – Раз уж тебе так интересно, в последнее время моя жизнь полетела в тартарары. Личная жизнь, я имею в виду. И это еще одна причина, почему я здесь. Мне хотелось сбежать подальше.

Джеффри вел машину расслабленно, придерживая руль одной рукой, и молча ждал продолжения.

– Я только что рассталась с мужчиной, с которым встречалась несколько лет. Потому что поймала его на измене.

– Вот как… Знакомая ситуация, – ответил Джеффри. – Неприятный опыт.

Неожиданно мне захотелось выговориться, выплеснуть кому-то эту грязную историю.

– И когда я говорю «поймала», я имею в виду буквально. Застала его за сексом с супермоделью в первом ряду частного кинозала во время вечеринки по случаю его пятидесятилетия.

– Сукин сын.

– И не говори. Но дальше было хуже. На следующий день он приполз ко мне, умоляя дать ему второй шанс, а потом вытащил огромное обручальное кольцо и сделал мне предложение.

Джеффри нахмурился, но смолчал.

– Сама не знаю почему, я позволила ему надеть кольцо мне на палец, хотя была вне себя от ярости и не намеревалась его прощать. Ну, что сказать… Стыдно признаться, но кольцо было таким красивым, да и я не была готова расстаться с мечтой – со своим парнем. Со своим прекрасным принцем. Я хотела создать с ним семью. Я все еще хочу когда-нибудь завести детей.

Я посмотрела в окно. Джеффри по-прежнему не комментировал мой рассказ.

– С этого момента все пошло под откос. Я решила, что, возможно, смогу его простить, что он заслуживает второго шанса, поэтому на следующий же день приехала к нему – и нашла женские сережки на тумбочке у кровати. Не свои сережки, хочу заметить. – Я немного перевела дыхание. – Хозяйку, к счастью, не застала – а он как раз принимал душ.

Я удрученно вздохнула и стала смотреть в окно, снова и снова прокручивая в голове этот момент.

– И что ты сделала? – спросил Джеффри.

Я повернулась на своем сиденье лицом к нему:

– Сказала, что больше не хочу его видеть, и ушла. И вот я здесь. Это он мне написывает. Снова извиняется, просит поговорить с ним. Я его послала.

Джеффри одобрительно кивнул, следя за дорогой.

– Ну и что ты обо всем этом думаешь? – не выдержала я.

Он выглядел непривычно серьезным:

– Думаю, нелегкие у тебя выдались дни.

Я снова отвернулась к окну:

– Чувствую себя такой глупой. Как будто весь наш роман провела, зарывшись головой в песок. Видела только то, что хотела видеть.

– Это может случиться с каждым, – ответил Джеффри, не сводя глаз с дороги.

– А у тебя что за история? – с любопытством спросила я. – Ты сказал, тебе эта ситуация знакома?

– Да. Моя бывшая девушка – ну, она была не просто девушкой. Мы жили вместе, собирались пожениться. А потом я узнал, что она все время мне изменяла. С самого начала. Романов на стороне не заводила – а вот случайными связями не брезговала. Долго же ей удавалось водить меня за нос.

– Как ты узнал?

– Одна из ее подруг рассказала мне как-то вечером, когда мы встретились в компании. Просто подумала, что лучше мне узнать об этом пораньше. Я до сих пор благодарен ей за честность.

– Я бы тоже была благодарна. И ты сразу с ней расстался?

– О да. Я в тот же вечер высказал ей все, что о ней думаю. Прямо в баре – ну и скандал мы там устроили! Она плакала, извинялась и умоляла меня простить ее. Бежала за мной, говорила, как сильно меня любит и не хочет терять. Но для меня все было кончено. Я знал, что никогда больше не смогу доверять ей – она ведь развлекалась на стороне не раз и не два. По словам ее подруги, она делала это постоянно. В общем, я в ту же ночь съехал от нее к родителям. И чувствовал себя круглым дураком, особенно когда мама призналась, что Сьюзен ей никогда не нравилась. Не вызывала доверия. А я удивлялся тому, как мог этого не замечать. Все видели, какая она на самом деле. Все, кроме меня.

Я на мгновение задумалась:

– Мне кажется, в том числе поэтому я и хотела понять, как моя бабушка могла влюбиться в нациста. Это, наверное, прозвучит безумно, но бабушкина история в каком-то смысле поддерживает меня – приятно знать, что не только я способна совершать ошибки.

Он побарабанил большим пальцем по рулю:

– Но твоя бабушка вышла замуж за того пилота, верно? Он ведь был хорошим? Они были счастливы вместе?

– Да, очень счастливы. Он был замечательным.

– Что ж, – вздохнул Джеффри. – Наверное, всем нам надо сначала наворотить дел и влюбиться не в тех людей – чтобы научиться думать головой. Чтобы в следующий раз быть умнее. Как твоя бабушка. – Он застонал и закатил глаза. – Слава богу, я не женился на Сьюзен. Даже не представляю, как бы тогда сложилась моя судьба.

Я тихо рассмеялась:

– Похоже, мы с тобой оба увернулись от роковых выстрелов судьбы.

Он перестроился на другую полосу и сказал:

– Определенно.

Мы прибыли в Хитроу. Притормозив у обочины, Джеффри вышел из машины, достал мой чемодан и поставил его на тротуар. Я взялась за ручку и повернулась к нему.

– Что ж, полагаю, пришло время прощаться, – сказал он. – Из Берлина ты сразу в Нью-Йорк?

– Да, поговорю с Гансом, прогуляюсь по архивам – и домой. Надеюсь отыскать что-то о Людвиге.

– Я тоже, – ответил Джеффри. – Держи меня в курсе. Жду от тебя звонка.

– Конечно. И большое спасибо, что подбросил. Я перед тобой в долгу.

Я шагнула вперед, чтобы обнять его на прощание, – это показалось мне правильным. Это были непринужденные короткие дружеские объятия – только и всего.

– Хорошего полета, – пожелал он мне.

– Спасибо. До связи.

Я отвернулась, спиной ощущая его взгляд. Чувствовала, что он стоял у обочины и смотрел мне вслед до тех пор, пока я не исчезла за дверью. Обернувшись, я сквозь стеклянные окна увидела, как он садится в машину, и мое сердце кольнуло сожаление: возможно, мы больше никогда не увидимся.

Но услышу его голос наверняка – позвонить-то я ему обещала.

Глава 35

Ганс Бухманн жил в историческом районе Берлина – Бергманн-Кице. Это место было пропитано парижским колоритом: фасады зданий, уютные кофейни на мощеных улицах – все выглядело очень по-французски.

Утро выдалось ясное и солнечное, поэтому мне захотелось прогуляться – я подыскала отель всего в паре километров от нужного дома. Наконец я остановилась у подъездной двери – и сразу поняла, что попала по адресу: рядом с одной из кнопок домофона было указано имя Ганса.

У меня в животе нервно запорхали бабочки – я не совсем представляла, что ему сказать и как объяснить, кто я такая и почему явилась к нему.

Наконец я справилась с собой и нажала на звонок. К моему удивлению, большего от меня и не потребовалось – входная дверь со щелчком открылась.

– Не очень-то здесь пекутся о безопасности, – пробормотала я, поднимаясь по лестнице на третий этаж.

Оказавшись перед дверью в квартиру Ганса, я застыла и позволила себе насладиться моментом предвкушения. Едва я постучала, дверь распахнулась: на пороге стояла сердитая пожилая женщина с серыми глазами. На ней был розовый велюровый спортивный костюм и сандалии, надетые поверх носков.

– Вы не Джозеф, – сказала она, недовольно нахмурившись.

– Нет, не Джозеф, – улыбнулась я. – Вообще-то, я даже не уверена, что пришла по адресу. Но, вероятно, вы сможете меня сориентировать. Я ищу человека по имени Ганс Бухманн. – Женщина смотрела на меня все так же сурово, поэтому я добавила: – Они с моей бабушкой были друзьями – во время войны. Меня прислала их общая подруга.

– Что за подруга? – спросила женщина.

– Дафна Грэм, но во Франции, где они вместе служили, ее звали Дейдрой.

– Ясно. – Отступив назад, она широко распахнула дверь. – Тогда проходите. – Я вошла, и она деловито щелкнула замком. – Мы ждали курьера из бакалейной лавки.

Она провела меня по узкому коридору в просторную гостиную с высокими окнами и потолками. Комната была заставлена мебелью – в первую очередь книжными шкафами. Книги в твердых обложках, казалось, торчали из каждой щели, но вместо библиотечной затхлости в гостиной витал аромат благовоний с корицей.

– Я Джоан, – представилась женщина, останавливаясь на потертом ковре.

– Здравствуйте, – улыбнулась я, протягивая ей руку. – Меня зовут Джиллиан Гиббонс.

– Приятно познакомиться, – сказала она, пожимая мне руку. – Ганс не предупредил меня, что кого-то ждет. Ганс! К тебе пришли!

По моим подсчетам, Гансу было не меньше девяноста лет, и я не представляла, чего ждать. Он мог оказаться хрупким, забывчивым или прикованным к инвалидному креслу дедушкой – как Дафна. Но он опроверг все мои теории, когда широкими шагами вышел из соседней комнаты, в твидовом пиджаке, хлопковых брюках и кроссовках. У него была пышная шевелюра, а держался он гордо и прямо.

– Кто, ты говоришь, пожаловал? – Он замер на месте, удивленно смотря на меня.

– Эта девушка говорит, что во время войны ты дружил с некоей Дафной.

Ганс выглядел озадаченным.

– Она была агентом Управления, – объяснила я. – Вы знали ее под кодовым именем Дейдра.

Как только он услышал это имя, выражение его лица тут же потеплело:

– Ах да, Дейдра. Помню ее. Как она поживает?

– Прекрасно, спасибо. – Я шагнула вперед и протянула ему руку. – Я Джиллиан. Джиллиан Гиббонс.

– Гиббонс… кого-то ты мне напоминаешь. – Он вгляделся в мое лицо. – Боже мой. Ты?.. – Он запнулся. – Сходство просто поразительное. Ты была Симоной.

– Угадали, – улыбнулась я. – Только не я, а моя бабушка.

– Конечно. – Он тряхнул головой, словно пытаясь сосредоточиться. – Не обращай на меня внимания. Я стар, и мой мозг работает уже не так хорошо, как прежде. – Он пристально смотрел на меня, будто старался поймать ускользающее воспоминание. – Ты Эйприл… – хрипло выдохнул он наконец.

Тот факт, что ему было известно не только кодовое имя моей бабушки, лишил меня дара речи. Очевидно, он знал ее как Эйприл – а значит, он владел информацией, недоступной даже военному министерству.

Но она говорила, что открылась только Джеку.

– Да, – растерянно ответила я.

Его лицо сделалось меланхоличным. Он жестом пригласил меня сесть:

– За это нужно выпить. Принесешь нам шнапса, Джоан?

– Еще даже не полдень, – неодобрительно покачала головой она, но все-таки распахнула дверцы громоздкого буфета из орехового дерева.

Ганс опустился рядом со мной на диван, не отводя от меня зачарованного взгляда:

– Ты выглядишь точь-в-точь как она. Я словно в прошлое вернулся.

Мне удалось выдавить из себя улыбку, но ладони предательски взмокли.

– Я думал, ты погибла. – Он закрыл глаза. – Прости… Я хотел сказать… Я думал, твоя бабушка погибла. Значит, она?.. – Он не нашел в себе сил договорить.

– У нее все хорошо, – ответила я. – Сейчас живет в Коннектикуте. Почему вы думали, что она погибла?

– Я пытался связаться с ней после войны, – честно ответил он. – Узнал, что она жила в загородном доме в Англии. В Суррее, кажется. Не помню его названия.

– Гранчестер-холл? – подсказала я.

– Точно, – кивнул он, щелкнув пальцами. – Трубку взяла какая-то женщина – она-то мне и сказала, что Эйприл не пережила войну.

Я попыталась осмыслить услышанное.

– Эту женщину звали Кэтрин? Леди Гранчестер? И вы спросили у нее про Эйприл?

– Я не знаю, с кем разговаривал, – ответил он, – но да, я спрашивал про Эйприл.

Я судорожно перебирала в памяти осколки бабушкиной истории.

– Боюсь, никто в Гранчестер-холле не знал правды. Все думали, что Эйприл Хьюз погибла во время Лондонского блица – но на самом деле в тот день погибла ее сестра-близнец Вивиан. Симоной была Эйприл. Именно ее тогда забросили во Францию. Она пережила войну – а после переехала в Америку.

Ганс отвернулся:

– Все эти годы я был уверен, что она мертва.

Я понимала, что в тупик Ганса завело то, что бабушка жила под именем сестры. Но почему ему известна правда? Откуда он знал, что ее звали Эйприл?

– Бабушка назвала вам свое настоящее имя? – предположила я, отчаянно желая докопаться до сути. – Я думала, его знал только ее муж.

– Нет, она не называла мне своего имени, – ответил Ганс.

– Тогда… как же вы его узнали?

Джоан раздраженно поставила на кофейный столик бутылку шнапса и две рюмки.

– Одну рюмку, – сердито предупредила она Ганса и погрозила ему пальцем.

Как только она исчезла за дверью, он вытащил пробку из бутылки и покачал головой:

– Ничего она не понимает. Мы поженились этой весной.

– Значит, вы молодожены? – Я следила, как он наполняет рюмки. – Как чудесно! Где вы познакомились?

– То и дело сталкивались на рынке по субботам, – ответил Ганс, закупоривая бутылку. – Вот и закрутилось.

– Что ж, расскажите, – улыбнулась я, принимая у Ганса рюмку, – откуда вы знаете, что на самом деле мою бабушку зовут Эйприл?

– От друга.

– Друга? – Он не спешил вдаваться в подробности, и я поставила свою рюмку на стол.

– Думаю, нам стоит подняться наверх. – Он нахмурился. – У меня есть кое-что для твоей бабушки. Вероятно, ты все поймешь, когда увидишь. Надеюсь, отыщется.

– Что отыщется?

– Кое-что личное. – Ганс встал. – Пойдем-ка на промысел.

Он провел меня по коридору мимо нескольких спален. Квартира оказалась неожиданно большой и стоила, вероятно, баснословных денег.

Ганс открыл дверь, за которой взбегала на верхний этаж крутая узкая лестница. Мы поднялись в пыльные, заставленные коробками и старой мебелью, напоминающие бабушкин чердак комнаты с низкими деревянными потолками.

– Прошу прощения, – извинился Ганс, обходя небольшой комод с выдвижными ящиками. – Здесь ужас сколько хлама – никогда не знаешь, что может пригодиться.

Он прошел в другую комнату, в которой так называемого хлама было еще больше. Я внимательно следила, как он пробирается к массивному кедровому напольному сундуку и поднимает его тяжелую крышку. Ганс принялся рыться в его содержимом: в нем хранились и шубы, и старый радиоприемник, и постельное белье, и фотографии в рамках. Наконец его большие, дрожащие костлявые ладони ухватили небольшую антикварную шкатулку с медной фурнитурой. Я тут же ее узнала.

– Откуда она у вас? – Мне казалось, что сердце вот-вот вырвется у меня из груди.

Ганс достал шкатулку и поставил ее на полку:

– Она принадлежала моему другу.

Я недоверчиво покачала головой:

– У моей бабушки есть точно такая же – в ней я и нашла фотографии, сделанные здесь, в Берлине. Это шкатулки-близнецы.

Я огладила пальцами замочную скважину и маленькую медную пластинку с джентльменом в цилиндре – от изумления у меня голова пошла кругом.

– Но ведь она принадлежала Людвигу, – наконец выдавила я.

– Ему, – подтвердил Ганс, которого, судя по всему, потрясла моя осведомленность.

Я открыла шкатулку. В ней лежало несколько фотографий Людвига и бабушки, которые я еще не видела, газетная вырезка с бабушкой на сцене берлинского ночного клуба, обрывки театральных билетов и перламутровая заколка для волос, знакомая мне по той фотографии, где бабушка лежала на кровати в лучах солнца.

– Но почему она у вас? – спросила я.

– Потому что мы с Людвигом были друзьями, – ответил Ганс. – И соседями. Он жил через дорогу. – Ганс кивнул на запыленное окно, и я протиснулась мимо беспорядочно наваленных друг на друга коробок и стульев, чтобы взглянуть на здание напротив: оно показалось мне зеркальным отражением дома, в котором я находилась.

– Тоже жил на третьем этаже, – продолжал Ганс. – Мы любили погонять мяч в парке, катались на велосипедах по всему Берлину и ухлестывали за девчонками, даже когда нам было лет по десять. – В его голосе звучала нежность и приглушенная временем тоска.

– Но вы же еврей, – протянула я, не понимая, на чем могла строиться их дружба. – А Людвиг был нацистом. Зачем вы храните его вещи? Неужели вы по-прежнему считаете его другом?

– Тогда он нацистом не был, – слегка раздраженно ответил Ганс. – Он никогда не был настоящим нацистом.

– Не понимаю, – нахмурилась я, качая головой. – В каком смысле – не был?

– Он был членом немецкого Сопротивления. Серым Призраком.

Я едва не забыла, как дышать.

– Что? Я думала, вы были Серым Призраком.

– Нет, все так думали только потому, что именно я передавал сведения британскому и польскому правительству – но получал я их от Людвига. Он был моим информатором.

Голова кружилась – я отчаянно пыталась осмыслить его слова.

– Но… Бабушка сказала, что Людвиг был там, в штаб-квартире гестапо, задавал ей вопросы о Сером Призраке – и палец о палец не ударил, чтобы спасти ее от пыток.

Ганс покачал головой:

– Если бы его там не было – живой бы она из той комнаты не вышла. Ни она, ни Дейдра. Их обеих казнили бы без суда и следствия – и он прекрасно это понимал. Он не мог показать этому ублюдку Кляйну, что ему небезразлична судьба Эйприл – иначе он не смог бы ее спасти.

– Спасти?

– Именно. Он связался со мной, я связался с Арманом, Арман уговорил Управление прислать за ними самолет.

Я потрясенно уставилась на Ганса:

– Вы украли машину и нацистскую форму…

– Мне не пришлось их красть, – отмахнулся он. – И форму, и машину мне предоставил Людвиг.

Я не могла поверить своим ушам:

– Но почему он не признался в этом бабушке – тогда, в Париже? Почему не дал ей надежды? Хватило бы одного взгляда. Шепота. Хоть чего-нибудь.

– Он не мог так рисковать. Если бы Людвиг себя раскрыл, ее бы казнили. Как и его.

Я закрыла глаза, глубоко вздохнула – и опустилась в выцветшее мягкое кресло.

– Бедная бабушка. Она всю жизнь считала его чудовищем и винила себя за то, что полюбила его. Она думала, ему на нее плевать. Но получается, она ошибалась. – Я подняла глаза на Ганса. – Что с ним стало?

Ганс медленно покачал головой.

– Он погиб?

Ганс кивнул.

– Когда? Как?

Ганс молча смотрел на меня, и в его глазах я увидела, что ему было невыносимо больно вспоминать эту часть истории.

Я не стала дожидаться объяснений – вместо этого я вскочила на ноги и вернулась к шкатулке. Отодвинув ее содержимое в сторону, я нашла то, что искала, – маленькую пуговицу, обтянутую атласом. Я аккуратно надавила на нее большим пальцем.

Замок потайного ящика тихо щелкнул.

– Что это? – спросил Ганс, подходя ближе.

– Место для хранения секретов, – ответила я.

Ящик казался пустым, но я знала, что делать. Отыскав маленькую ленточку, – такую же, как в шкатулке на бабушкином чердаке, – я приподняла фальшдно. Под ним лежало пожелтевшее от времени письмо.

Глава 36

Дорогая Эйприл!

Я попросил Ганса передать тебе эту шкатулку, если со мной что-нибудь случится: ты не хуже меня знаешь, что наши шкатулки нельзя разделять.

Пока я пишу это письмо, ты летишь где-то над Францией, возвращаясь домой, в Англию. Возможно, вы уже приземлились. Надеюсь, что так. Я хочу, чтобы ты была в безопасности, как можно дальше отсюда.

Надеюсь, что уже близок тот день, когда я смогу все тебе рассказать, объясниться, и молюсь, чтобы ты простила меня за те ужасные вещи, которые тебе пришлось пережить на авеню Фош. Я не мог помочь тебе, не мог сказать, как сильно тебя люблю. Ни разу в жизни я не чувствовал себя так ужасно, как в тот момент, когда увидел в твоих глазах боль, которая вскоре превратилась в ненависть. Я хотел убить Кляйна на месте, задушить его голыми руками за то, что он с тобой сделал, и за то, кем мне пришлось притворяться перед тобой. Но если бы я на это решился, они убили бы нас обоих – а я больше всего на свете хотел тебя уберечь.

Хотел бы я раньше узнать, что у нас есть сын. Если бы только существовал безопасный способ для нас поддерживать связь на расстоянии…

Но у прошлого нет сослагательного наклонения, и я не могу позволить себе сомневаться в пути, который сам выбрал. Я много раз мечтал сбросить эту чертову форму и разыскать тебя – но как бы мы жили дальше? Как мы могли бы обрести счастье в мире, полном ненависти и жестокости? Мне выпал шанс попытаться разрушить этот мир изнутри – и я всегда верил, что когда-то ты поймешь, ради чего я так поступил. Что однажды мы снова будем вместе. Вот только я не ожидал, что судьба сведет нас вместе сегодня, в застенках гестапо.

Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива и жила в свободном мире. Если я не погибну на этой войне, я обязательно найду тебя и нашего сына. Я не знаю, сумеешь ли ты простить меня, но надеюсь, что ты по крайней мере увидишь меня таким, каков я есть на самом деле.

Навеки твой,

Людвиг

Слезы навернулись мне на глаза и комком подступили к горлу. Я вновь обессиленно рухнула на кресло, потрясенная этим откровенным письмом, которое все эти годы пылилось на чердаке в Германии. Моя бабушка так и не узнала правды. Она почти семьдесят лет думала, что совершила ошибку, влюбившись в этого человека. Почти семьдесят лет она заблуждалась. Мужчина, которого мы все считали врагом – человеком, который продался нацистам, – с самого начала был бойцом Сопротивления.

Вытерев слезы, я взглянула на Ганса:

– Почему вы не рассказали ей правду в ту же ночь, перед тем как посадить ее в самолет? Вы знали, что Людвиг рисковал своей жизнью для ее спасения. Знали, что он любит ее. Почему же вы скрыли это?

– Я дал ему слово, что не скажу, – ответил Ганс. – Он боялся, что тогда она откажется улетать, останется во Франции и попытается разыскать его. Он знал, что за ним наблюдают.

– Именно это вы и должны были сказать ей. Можно же было хоть как-то ее обнадежить.

Он сокрушенно покачал головой:

– Это правда. Если бы я только знал… Я жалел об этом всю жизнь, а теперь, зная, что она выжила, жалею еще сильнее. Я всегда надеялся, что они встретятся на том свете – и сбросят маски. И больше не будут страдать ни от войн, ни от жестоких превратностей судьбы.

Еще раз пробежав глазами письмо, я встала:

– Она должна это увидеть.

Ганс смотрел себе под ноги, потирая грудь, как будто у него болело сердце.

– Мне так жаль, – вздохнул он. – Я подвел твою бабушку. И Людвига подвел. Я не должен был сдаваться. Мне следовало разыскать ее, передать ей шкатулку. А я взял и просто смирился с тем, что она погибла. – Он опустился в кресло.

– Вы же не знали, – сказала я, присев перед ним на корточки и утешающе коснувшись его руки. – Все было так запутано.

Он кивнул, но я знала, что чувство вины будет преследовать его до конца дней.

– Но что же случилось с Людвигом? – спросила я. – Как он умер?

Ганс поднял на меня блестящие от слез глаза:

– На следующий день после того, как мы вывезли Дейдру и Эйприл из Франции, гестапо арестовало его. Я не знаю, как они догадались, что он был замешан в нападении на тюремный грузовик. Я успел вернуть машину и форму до рассвета, мне казалось, никто ничего не заметил. Но они узнали – и, подозреваю, сюрпризом для него это не стало. Поэтому он и взял с меня слово, что я передам эту шкатулку Эйприл. Конечно, о письме я ничего не знал. – Ганс запнулся, поморщившись от болезненных воспоминаний. – Нацисты были на нервах из-за надвигающейся на Париж армии союзников. Они давили Сопротивление с удвоенной силой и устраивали массовые расправы. Насколько мне известно, гестапо расстреляло его в парижской штаб-квартире после долгой ночи пыток и допросов. Думаю, в конце концов он понял, что они его не выпустят, и признался, что был Серым Призраком, чтобы они прекратили поиски. Чтобы защитить меня – потому что все считали, что им был я. Нацисты уничтожили почти все записи о нем и его достижениях во время войны – им было стыдно признать, что один из самых высокопоставленных офицеров Гитлера оказался врагом. А ваша страна не хотела ценить вклад немецкого солдата в войну. Вы чествовали своих собственных героев.

– Но нельзя же было допустить, чтобы о нем просто забыли, – накинулась я на Ганса. – Почему вы не рассказали о нем? Он заслуживал хоть какого-то признания. Он ведь был вашим другом – и он рисковал собой ради того, чтобы люди жили в свободном мире.

– Когда война закончилась, – объяснил Ганс, – я просто хотел оставить все это в прошлом. Жить дальше. Мы все хотели.

Мое сердце дрогнуло: именно это сказала бабушка, вновь пережив все давние ужасы. Мне стало очень стыдно за то, что я набросилась на человека, который тоже рисковал своей жизнью во имя свободы и спас мою бабушку от неминуемой гибели. Откуда мне было знать, какие чувства его одолевали и что ему пришлось сделать, чтобы пережить все это?

Лицо Ганса осунулось, глаза потемнели от досады на самого себя.

– Простите, – сказала я. – Не надо было мне все это говорить. Вы ни в чем не виноваты. Спасибо, что вы все эти годы хранили шкатулку. И что показали ее мне. Можно я заберу ее с собой в Америку? Она так много значит для бабушки.

– Конечно, – ответил он, мрачнея еще больше. – И передай ей, что мне очень жаль.

– Вам не за что извиняться. У нее была хорошая жизнь. Возможно, все это было к лучшему. Она не знала – и поэтому смогла двигаться дальше.

– Рад это слышать.

– Она очень тепло о вас отзывалась, – сказала я, чтобы Ганс уж точно перестал думать, что сломал ей жизнь. – Вы спасли ее той ночью – когда посадили в самолет. И, думаю, вы правы. Она бы отказалась лететь, если бы знала, как все обстоит на самом деле. Она бы осталась во Франции. Спасибо, что уберегли ее от этого.

Он наклонился ко мне и поцеловал меня в щеку:

– Знаешь, ты так на нее похожа. Один в один. Добрая и бесстрашная.

– Спасибо. – Лучшего комплимента я и представить себе не могла.

Я отвернулась, положила письмо под фальшдно, задвинула потайной ящик, взяла шкатулку и ушла, оставив Ганса на чердаке.

Совсем скоро я уже сидела на заднем сиденье такси, направляясь в свой отель. Вспомнив свое обещание, я набрала номер Джеффри.

В Берлине я узнала больше, чем могла себе представить, – и мне не терпелось обсудить все это с ним.

Глава 37

Вечером следующего дня, в начале пятого, я со шкатулкой Людвига в ручной клади сошла с огромного реактивного самолета в аэропорту Кеннеди. Двадцать минут спустя я уже миновала таможню, забрала багаж и тепло обнялась с отцом, который приехал за мной из Коннектикута.

Я пока не рассказала ему ни о письме, ни о шкатулке – не хотела делать это по телефону или электронной почте. Он заслуживал увидеть их своими глазами, поэтому я просто сообщила, что нашла ответы, которые мы искали, и пообещала поделиться ими по возвращении.

Через девять часов я уже сидела в его машине. Вытащив шкатулку из сумки, я поставила ее себе на колени – папа как раз устраивался на водительском сиденье.

– Что это? – растерянно нахмурился он, не успев вставить ключ в замок зажигания.

– Именно то, о чем ты думаешь. В Берлине я встретилась с Гансом Бухманном, человеком, которого все считали Серым Призраком.

– Это он тебе дал? – догадался папа. – Точь-в-точь как у бабушки.

– Да – и это не совпадение. Ганс знал Людвига. Они дружили с детства, и он рассказал мне, что Людвиг был не тем, за кого мы его принимали. Совсем не тем. Он был хорошим человеком, папа. Он сражался против Гитлера, а не за него.

Папа повернулся, чтобы посмотреть мне в глаза:

– Не понимаю. Как так?

– Он был членом немецкого Сопротивления, – объяснила я. – Но этого не знал никто, кроме Ганса.

Папа растерянно нахмурился:

– Он был членом Сопротивления?

– Да.

– Как ты узнала?

– Разыскала в Берлине Ганса, – пояснила я. – И он показал мне шкатулку. Он хранил ее на чердаке все эти годы. – Я помолчала, припоминая нашу встречу. – Поначалу он принял меня за бабушку. Сказал, что у нас с ней одно лицо.

– Это правда. Ты очень на нее похожа. – Папа смотрел на меня завороженно, словно никак не мог осмыслить эту новость.

Я открыла шкатулку:

– Загляни внутрь. – Я повернула ее к нему, и он начал перебирать то, что Людвиг хранил в память о бабушке: фотографии, газетную вырезку.

– Ты только посмотри на все это, – восхищенно протянул папа.

Я молча наблюдала, как он рассматривает фотографии и изучает корешки билетов в театр и кино.

– Очевидно, шкатулка что-то для него значила, – сказал папа, – раз он ее хранил. Но это его не оправдывает. Я не могу простить ему того, что произошло в штаб-квартире гестапо, – он ведь позволил им пытать ее. Она моя мать, и меня убивает одна только мысль о том, что они с ней делали.

– Меня тоже, – согласилась я, – но он правда спас ее, папа. Это он организовал засаду на тюремный фургон. Он подстроил ее спасение, и единственная причина, по которой она не знала об этом, заключалась в том, что он боялся за нее. Она бы отказалась улетать, если бы узнала. И, вероятно, он был прав. Она так бы и сделала. Она осталась бы во Франции и попыталась с ним связаться. Она поставила бы под угрозу не только свою свободу, но и жизнь.

У папы отвисла челюсть.

– Значит, все это – благодаря ему? – пробормотал он. – Но что же с ним стало?

Я опустила взгляд:

– Мне очень жаль, папа. Не хочется мне быть гонцом, который приносит плохую весть, но он не пережил войну. Они каким-то образом узнали, что он сделал, и арестовали его на следующий же день. Ганс сказал, что его казнили там же, в штаб-квартире гестапо. За пару дней до прибытия союзников и капитуляции немцев. Если бы его продержали там чуточку дольше…

Папа, вцепившись в руль, откинул голову на спинку сиденья. Долгое, мучительное мгновение он сидел так, недоверчиво моргая.

– Это еще не все, – сказала я.

– Не все?

– Да.

– И многого я еще не знаю?

Слова застряли у меня в горле, но я заставила себя продолжать:

– Он написал бабушке письмо и спрятал его в потайном отделении. – Я нашла в шкатулке кнопку, нажала на нее и открыла ящик. – Почитай лучше сам. А затем поедем домой и покажем бабушке.

Потянув за ленточку, я достала письмо и передала его отцу. Он развернул его и принялся читать.

Когда он дошел до последней строчки, по его лицу текли слезы:

– Боже мой!

Я понимающе сжала его плечо:

– Мне так жаль. Я понимаю, как больно это узнать. И тебе, и бабушке. Ты так и не успел с ним познакомиться, а бабушка так и не узнала правды. Она прожила всю свою жизнь, считая, что ему было плевать на нее, что он был монстром и предал ее, что влюбиться в него было ошибкой. Но это не так. Твой настоящий отец был замечательным человеком.

Папин голос дрогнул, его глаза наполнились слезами:

– Жаль, что мне не довелось встретиться с ним, узнать его. Мне просто не дали такой возможности.

Он заплакал – и я заплакала вместе с ним, потому что не вынесла вида его слез. Но я не пыталась его успокоить, терпеливо ожидая, когда он выплачется.

– Джек был замечательным отцом, – сказал он, и его голос, подернутый глубокой печалью, снова дрогнул. – Я не жалею, что именно он меня вырастил. Но я так хотел бы…

– Я знаю, папа. Знаю.

Он потянулся ко мне, и мы обнялись.

Мгновение спустя он снова откинулся на спинку сиденья, изо всех сил стараясь взять себя в руки. Он достал из кармана носовой платок, вытер залитые слезами щеки и высморкался.

– Ты думаешь, нам стоит показать ей это письмо? – спросил он.

Этот вопрос ударил меня как обухом по голове.

– Да, конечно. Почему нет? Ты не согласен?

– Я не знаю, – ответил он. – Тебя не было неделю – за это время она успокоилась и ни разу не вспоминала о прошлом. Она была счастлива, Джиллиан. Счастлива с Джеком. Верила, что он лучший мужчина на свете, что они были предназначены друг другу. Но если она прочтет это письмо, то, возможно, пожалеет, что все сложилось так, как сложилось. Пожалеет, что вообще села в тот самолет. Возненавидит себя за то, что потеряла веру в Людвига. За то, что не попыталась его спасти.

Я задумчиво посмотрела вдаль:

– Не то чтобы я об этом не думала. Но я все равно считаю, что она должна узнать правду.

Лицо папы сделалось пепельно-серым:

– Думаешь, так будет лучше?

Я сделала глубокий вдох, стараясь успокоиться:

– Да. Она сильная женщина. На ее месте я хотела бы знать правду. И нашла бы в себе силы смириться с ней.

Папа долго молчал, размышляя над моими словами.

– Поехали домой, – наконец предложил он, заводя машину. – Решим по пути.

Я опустила взгляд на старинную шкатулку у меня на коленях и обвела пальцем медную пластинку с джентльменом в цилиндре, вспоминая историю, которую нам рассказала бабушка, – об их с Людвигом знакомстве на антикварном рынке в Бордо.

Какова была вероятность того, что они встретятся в тот день? И разве не удивительно, что много десятилетий спустя я добралась до чердака Ганса и нашла там этот важный фрагмент мозаики прошлого?

Как бы сентиментально или суеверно это ни звучало, я верила, что это было предначертано. Поиск ответов завел меня в Европу – и вот я вернулась в Америку с письмом Людвига в сумке. Конечно, оно должно было попасть бабушке в руки. Именно сейчас и ни в коем случае не раньше.

Поэтому я не могла просто похоронить его – это было бы ужасно несправедливо. Так я бы отринула судьбу и всю ту магию, которой полнится мир. А мне хотелось в нее верить. Хотелось верить в Провидение и то, что оно заботливо ведет нас туда, где нам суждено быть.

Когда мы вернулись домой, бабушка сидела в кресле дедушки Джека и вязала что-то из ярко-красной шерсти.

– Джиллиан! – с улыбкой воскликнула она, откладывая спицы в сторону и поднимаясь, чтобы поприветствовать меня. Я нежно, горячо ее обняла.

– Как же здорово вернуться, – вздохнула я. – Но я отлично развеялась.

Она заглянула мне в глаза:

– Вижу, ты довольна. Прямо посвежела. Поездка пошла тебе на пользу. Пойдем-ка – расскажешь мне о своих приключениях.

Сжав мою руку, она повела меня к дивану – отец тем временем подхватил мой увесистый чемодан и отнес его наверх.

Я послушно села и принялась рассказывать бабушке о первой части своего путешествия.

– Лондон потрясающий. Я побывала в Кенсингтонском дворце и Тауэре, а еще много каталась на метро.

– Прекрасный город, – согласилась она.

– Прекрасный. Я прогулялась по Крейвен-стрит – хотела посмотреть, где ты жила. А ты знала, что когда-то на этой улице жил Бенджамин Франклин? – Я прочла об этом на синей памятной табличке на одном из старых георгианских домов по соседству с тем местом, где когда-то жила бабушка.

– Не знала. – Она вглядывалась в мое лицо, ожидая продолжения. Мне показалось, что она догадывается о моих изысканиях и надеется услышать о них из первых уст. Зная ее, я не сомневалась, что на моем месте она бы тоже не удержалась.

– А еще… я разыскала Дафну, – прямо сказала я.

– Дафну. – Бабушка, закрыв глаза, прижала ладонь к сердцу. – Я подозревала, что ты это так не оставишь.

– Правда?

– Конечно. – Наши взгляды встретились. – Дорогая, милая Дафна. Как много лет прошло. Как она поживает?

– Очень хорошо. Она живет в прекрасном городском доме в Челси со своим сыном и невесткой. Насколько я поняла, после войны она вышла замуж за удачливого специалиста по недвижимости из Канады. У них было трое детей. До этого она работала в школе – учительницей.

– Все это я знаю, – кивнула бабушка. – Не знала только про детей.

Мы немного поболтали о жизни Дафны после сороковых, потом я рассказала бабушке о Джеффри, внуке Дафны, не забыв упомянуть, что мы успели вместе пообедать.

– Симпатичный? – игриво спросила она.

– Пожалуй.

– Ну-ну.

– Не спеши, бабуль, – тихо усмехнулась я. – Это был просто обед. Но Джеффри помог мне с одним важным делом, о котором ты сейчас узнаешь. Надеюсь, что я не зря решила обо всем тебе доложить. Ты только не сердись.

В комнату вошел отец.

– Привет, пап, – сказала я. – Я как раз собираюсь рассказать бабушке о том, куда меня в итоге завело знакомство с Дафной.

Согласно кивнув, он опустился в кресло.

Я снова повернулась к бабушке.

– Я не говорила тебе, но в Лондон я отправилась не просто так. Я сразу взяла билет еще и в Берлин – хотела выяснить, что стало с Людвигом. Я знаю, что ты не горишь желанием возвращаться к этой теме, но он все-таки был моим дедушкой, и я намеревалась узнать о нем побольше.

Бабушка встревоженно застыла.

Я ласково сжала ее руки в своих.

– В первую очередь я решила поговорить с Гансом Бухманном. Я надеялась, что он поможет мне или хотя бы направит в нужную сторону. Ты знала его как Серого Призрака – он все еще жив.

– Правда? – Бабушкины глаза заблестели. – Боже мой.

– Да, я была у него в гостях. Он выглядел очень крепким и здоровым – недавно женился. Ее зовут Джоан, они познакомились на местном рынке и, кажется, совершенно счастливы.

– Как замечательно. – Я расслышала нотки беспокойства в ее голосе: она явно нервничала, чувствуя, что мой рассказ приближается к кульминации.

– Он рассказал мне кое-что, бабушка, – то, что держал в секрете даже от вас с Дафной, когда вы вместе работали во Франции.

– Что же?

Мы с папой переглянулись. Он встал и отправился за шкатулкой Людвига, которую я оставила в сумке у входной двери.

– Он сказал, – нерешительно заговорила я вновь, – что они с Людвигом знали друг друга с самого детства. Они жили в домах через дорогу и вместе играли.

– Что? – Она недовольно нахмурилась. – Впервые об этом слышу.

– Конечно. Потому что они держали это в тайне. Но это еще не все. – После короткой паузы я медленно продолжила: – Они вместе вступили в немецкое Сопротивление еще до начала войны. Только Ганс действовал скрытно, а Людвиг выбрал другой путь. Он пошел служить в вермахт.

Бабушка испуганно уставилась на меня, но я заставила себя продолжить.

– На самом деле Ганс не был Серым Призраком, бабушка. Он был только посыльным. Именно Людвиг, помимо всего прочего, предоставлял ему информацию о передвижениях немецкой армии. Серым Призраком был он.

Она откинулась на спинку дивана, и мне показалось, будто воздух между нами заискрил от ее потрясенного напряжения.

– Нет, этого не может быть.

– Но это так.

– Но Ганс…

– Ганс был агентом – таким же, как ты. Он никогда никому не раскрывал свою истинную личность. И хорошо умел хранить секреты. Как, судя по всему, и Людвиг.

Я знала, что она не станет винить его за это – она и сама всю жизнь провела во лжи и скрывала свою истинную личность даже от собственной семьи.

Бабушка выглядела ошеломленной, сбитой с толку и… раздраженной.

– Ты должна знать еще кое-что… – сказала я, чувствуя себя все более неловко. – Ваш побег из тюремного грузовика по дороге в Равенсбрюк организовали не Ганс с Арманом. Его организовал Людвиг.

– Нет… – Она покачала головой, будто не хотела в это верить.

– Это он связался с Гансом и сообщил ему, что вас с Дафной схватили. Он дал Гансу машину и нацистскую форму – это он тебя спас.

Бабушка сидела не шевелясь. Ее приоткрытые губы выдавали смятение, брови она страдальчески свела к переносице. Я уже не была уверена, что поступила правильно, рассказав ей правду.

Но отступать было некуда. Отец подошел и вручил ей шкатулку.

– Джиллиан привезла ее из Берлина.

Бабушка широко распахнула глаза, уставившись на шкатулку, как на появившееся из ниоткуда привидение.

– Откуда она у тебя?

– Мне ее отдал Ганс, – объяснила я. – А ему ее отдал Людвиг после того, как тебя забрали из Франции. Он хотел, чтобы Ганс передал ее тебе. Ганс пытался это сделать. Он разыскал родственников Эйприл Хьюз в Англии, но ему сказали, что она мертва – они ведь не знали, что это ты. Все думали, что выжила Вивиан.

Бабушка потянулась за шкатулкой, и отец аккуратно поставил ее бабушке на колени.

Несколько долгих мгновений она любовно оглаживала шкатулку руками – ее пальцы скользили по потертой деревянной поверхности, медной фурнитуре, гравировке с изображением джентльмена в цилиндре. В конце концов она открыла ее и зачарованно, осторожно, словно боялась спугнуть прекрасный сон, стала перебирать хранившиеся в ней воспоминания.

– Это я пою на сцене самого модного ночного клуба Берлина, – сказала она, протягивая мне газетную вырезку. – Я была своего рода знаменитостью, знаете ли. Правда, недолго.

– Ты такая красивая, – заметила я.

Внимательно рассматривая их с Людвигом общие фотографии, она бормотала:

– Я помню этот день. И этот тоже. Помню, как будто это было вчера, – даже спустя все эти годы.

– Бабуля. – Я взяла ее за руку – хотела подготовить ее к самому главному. – Это тоже еще не все. Он написал тебе письмо.

Она уставилась на меня с почти отсутствующим выражением лица – я не была уверена, поняла ли она меня. Но она поняла – и немедленно принялась искать заветную кнопку, которая открывала потайной ящик. Решительно потянув за ленту, она приподняла фальшивое дно и достала надежно спрятанное письмо.

Я никогда в жизни не видела, чтобы кто-то – особенно бабушка – так сильно плакал. Она рыдала отчаянно, от сердца, согнувшись в агонии на диване. Смотреть на нее было невыносимо.

Сумев, наконец, справиться с собой, она потянулась к моей руке.

– Как он умер? Ты знаешь?

Я сказала, что его арестовали и отправили на допрос на следующий же день после ее побега из тюремного фургона. И что его казнили незадолго до освобождения Парижа.

Она заплакала еще горше, наклонившись вперед и закрыв лицо руками.

Мы с папой ничего не могли поделать – нам оставалось лишь смотреть и ждать, когда она выплеснет свое горе, когда ей станет хоть чуточку легче.

Через несколько минут ее рыдания стихли, она взяла себя в руки и высморкалась. Я протянула ей еще одну салфетку, которой она промокнула глаза.

– Ты в порядке? – спросила я.

– Да. – Она, прижав письмо к груди, встала на ноги. – Мне нужно побыть одной. – Она быстро прошаркала к лестнице, поднялась в свою спальню и закрыла за собой дверь.

Я повернулась к отцу:

– Как-то не очень все прошло. Думаешь, она оправится?

– Просто надо дать ей немного времени. Потрясение ужасное.

Я откинулась на спинку дивана. Меня одолевали сомнения, не совершила ли я ошибку, показав ей письмо. Возможно, папа был прав. Возможно, ей было лучше оставаться в неведении.

Час спустя я делала тосты на кухне, и ко мне подошел папа.

– Знаешь, – сказал он, – мне тут в голову пришла одна мысль.

Я обернулась: он смотрел на меня задумчиво и печально.

– Джиллиан, все это заставило меня осознать, что жизнь полна разбитых сердец и трудностей и в ней случаются неописуемые трагедии. Но мы должны преодолевать их и жить дальше. Надо понимать, что время лечит и обязательно все расставит на свои места. – Он запнулся и с трудом сглотнул.

– Ты это к чему, пап?

Он откашлялся и попытался сформулировать мысль снова.

– Джиллиан… то, что случилось с твоей мамой, было ужасно. Я уже говорил тебе – ты не виновата. Но все не так просто. – Он потупил взгляд. – Если уж на то пошло, я в такой же мере виноват в произошедшем: это ведь я оставил тебя присматривать за ней накануне важного экзамена. Но даже если бы ты пошла тогда в библиотеку, а я остался с ней, все, вероятно, закончилось бы точно так же – твоя мама любила поваляться в ванной. Уверен, я бы тоже не стал заглядывать к ней каждые пять минут.

Он подошел ближе и взял меня за руку.

– А еще хочу сказать тебе спасибо. За то, что ты сделала для нас – за заботу и за путешествие в Европу, чтобы узнать правду о Людвиге, хотя у тебя и своих проблем хватало. Ты с таким мужеством встретила все эти неурядицы. Ты сильная – настоящая героиня. И я горжусь тобой, как никогда. И мама бы тоже гордилась. Уверен, она и сейчас гордится, где бы она ни была.

К горлу подступил комок, но я улыбнулась отцу сквозь слезы и обвила руками его шею. Его слова – те, которые я мечтала услышать так долго, – наконец подарили мне утешение.

– Спасибо тебе, папа. Ты не представляешь, как много это для меня значит.

У меня словно камень с души упал, и я впервые ощутила, что маме больше не нужно следить за каждым моим шагом. Я отпустила ее – чтобы она наконец-то могла упокоиться с миром.

Позже, когда мы с папой сидели в гостиной перед телевизором, я услышала скрип половиц наверху и звук спускаемой в туалете воды.

– Она проснулась, – шепнула я папе, подавшись вперед и прислушиваясь. – Кажется, идет сюда.

Вскоре бабушка, в халате и тапочках, вошла в гостиную. Я сразу обратила внимание, как опухли и покраснели ее глаза.

– Я уже успокоилась, – объявила она.

Мы с папой не знали, что сказать, а она как ни в чем не бывало уселась в кресло-качалку рядом с телевизором и безучастно уставилась на экран – мы смотрели баскетбольный матч. Она раскачивалась взад-вперед, в ее пустом, невидящем взгляде читалась бесконечная усталость.

– Прости, бабушка, – сказала я, не выдержав этого гнетущего молчания. – Наверное, мне не следовало показывать тебе это письмо. Я не была уверена, как лучше…

Она повернулась ко мне:

– Ты поступила правильно, Джиллиан. И спасибо тебе за все. Просто это потрясло меня до глубины души. Вот так.

– Неудивительно, – сказал папа.

Она продолжала медленно раскачиваться.

– Что ж, теперь ты знаешь правду, – добавила я. – Ты уверена, что вынесешь ее?

Она на мгновение задумалась, затем откинула голову на спинку кресла и закрыла глаза.

– Когда я прочитала его письмо, я возненавидела себя за то, что не сумела увидеть правду, не догадалась, какие чувства на самом деле одолевали Людвига в тот день в комнате для допросов.

– Но он и не хотел, чтобы ты это поняла, – заметила я. – И с Ганса взял слово, что он тоже не расскажет тебе это, потому что если бы ты узнала, то отказалась бы лететь.

– Он был прав, – немедленно согласилась бабушка. – Он очень хорошо меня знал. Я бы ни за что не улетела. Какая-то часть меня жалеет, что он не позволил мне самой сделать этот выбор. – Она перестала раскачиваться. – И все же… другая часть меня рада, что он поступил так, как поступил. – Она невидящим взглядом уставилась вдаль. – Но может, мы с Гансом сумели бы спасти его. Может, мы проникли бы в штаб-квартиру гестапо… – Она покачала головой: – И нас обоих убили бы на месте.

– Если бы только Людвига не арестовали… – протянула я. – Союзная армия была уже на подходе. Немцы капитулировали в Париже всего несколько дней спустя.

Она обдумала мои слова и тяжело, печально вздохнула:

– Все эти если бы да кабы кого угодно сведут с ума. Но все в жизни идет своим чередом – прошлое не изменить. Все случилось так, как случилось, – и мы ни черта не можем с этим поделать.

Помрачнев, я опустила взгляд на колени.

– Да, полагаю, такова жизнь. – Я целую минуту не могла заставить себя снова посмотреть ей в глаза. – Что ж, зато теперь ты знаешь правду. Ты не ошиблась в нем, бабушка. Не ошиблась, что полюбила его.

Я отчетливо увидела, что угольки этой любви до сих пор тлели в ее сердце.

– Всю жизнь, – сказала она, – я пыталась его ненавидеть. – Она слегка повернулась, чтобы многозначительно взглянуть на папу. – Но, честно говоря, Эдвард, каждый раз, когда смотрю на тебя, я вижу его. В твоих манерах, в выражении твоего лица. Ты даже карандаш держишь точь-в-точь как он. И твой смех… Я смотрю на тебя – и вижу того прекрасного мужчину, которого полюбила, а не бесчувственного солдафона, с которым встретилась в штаб-квартире гестапо. Там я увидела незнакомца, с которым ни ты, ни я никогда не имели ничего общего.

Она долго молчала, обратив свой взор в прошлое.

– Знаешь, я хорошо помню, как он уговаривал меня уехать из Парижа. Он вернулся домой после того, как целый день охранял какое-то здание – что бы это ни значило. И он был страшно потрясен. Налил себе выпить и, как сейчас помню, сказал: «Нелегкие времена ожидают французов. Тебе лучше уехать. Я не хочу, чтобы ты видела, что здесь скоро начнется». Теперь я понимаю, что на самом деле мне не следовало знать, какую роль ему предстоит играть. И чем ему придется заниматься.

– Наверное, это далось ему непросто, – сказала я.

– Конечно. И теперь я наконец-то могу открыто говорить о своих чувствах. Джек этого не знал, но Людвиг, тот Людвиг, которого я помнила, мужчина, которого я когда-то любила, всегда был в моем сердце – точно так же, как в нем оставалась моя сестра. Он остается там и сейчас. В конце концов, он подарил мне тебя.

Мой отец склонил голову и тихо, горестно заплакал.

– Я рада, что ты наконец смогла принять свои чувства, – проговорила я, взяв ее за руку. – Он ведь и правда был любовью всей твоей жизни.

Бабушка заглянула мне в глаза:

– О нет, Джиллиан. Я правда любила его, но любовью всей моей жизни был и будет дедушка Джек.

– Но я думала…

– Нет, – покачала головой она. – Людвиг сломал меня в той комнате для допросов – а Джек собрал воедино. И он ни разу меня не подвел. Мы были женаты больше пятидесяти лет, и он всегда был рядом. Он и сейчас рядом – каждый божий день. Я чувствую, что он поблизости. – Она прислонила к сердцу сжатую в кулак ладонь. – И я искренне верю, что именно этого хотел Людвиг – чтобы я была счастлива. Поэтому он и сделал все, чтобы я села в тот самолет. Он хотел, чтобы я прожила свою жизнь, и, к счастью, мне наконец-то это известно. Я всегда буду любить его за это. Но моей истинной любовью был Джек. Мой верный друг и соратник, тот, кто был со мной каждый день.

За окном разливался холодный ноябрьский вечер. Прячась от него в уютной бабушкиной берлоге, я вспоминала детство и наши частые приезды сюда, в дом счастья и тепла. Вспоминала, как бабушка играла для нас на пианино и пекла вкуснейшее печенье. И как вкусно здесь всегда пахло. Вспоминала, как на заднем дворе дедушка Джек учил меня ставить палатку и разжигать костер. Как мы с ним играли в карты и ходили на рыбалку.

Закрыв глаза, я, словно наяву, увидела, как Людвиг в штатском – в клетчатой рубашке и джинсах – в одиночестве прогуливается по благоухающему лугу. И я точно знала, что он до сих пор всем сердцем любит мою бабушку. Потом я представила его арестованным, запертым в комнате для допросов, и вообразила, что с ним там делали.

Я люблю тебя и хочу, чтобы ты была счастлива и жила в свободном мире.

В конце концов, он пожертвовал ради бабушки жизнью, умер за нее – и мы были обязаны ему всем.

Эпилог

Шесть месяцев спустя

Огромный реактивный самолет взмывает к облакам. Солнце медленно сползает за горизонт, расплескивая по небу сверкающее великолепие света и оттенков заката. Самолет ложится на левое крыло, и я выглядываю в окно, чтобы посмотреть на раскинувшийся внизу Нью-Йорк. Мы поднимаемся все выше и выше, пока огни большого города не превращаются в крошечные мерцающие звезды.

На мгновение мое сердце сжимает печаль – тоска о том, что пошло в моей жизни не по плану: смерть матери, сложные отношения с отцом в течение многих лет и предательство Малкольма. Я думаю о двух годах, которые мы с ним провели вместе в его пентхаусе с видом на Центральный парк. Теперь наша светская, пропитанная шампанским совместная жизнь закончена. Но его измена уже не причиняет мне боли. Сейчас она кажется мне не более значительной, чем маленькие огоньки, оставшиеся на земле, мерцающие тем слабее, чем выше мы поднимаемся в ночное небо.

Звуковой сигнал оповещает нас, что самолет набрал нужную высоту, и индикатор ремней безопасности выключается. Печаль и сожаление о былых ошибках, которые только что кольнули сердце, мгновенно исчезают, сменяясь нетерпеливым предвкушением того, что ждет меня за океаном.

Сейчас весна, и в Лондоне как раз зацветают нарциссы. Я откидываюсь на спинку сиденья, представляя себе Темзу и Тауэрский мост. Эту неделю я буду их видеть из окна своего отеля. А квартира Джеффри будет на другой стороне реки.

Он обещал встретить меня в аэропорту – несмотря на утренний рейс, – и мне уже не терпится его увидеть.

Я снова представила, как во время войны моя молодая бабушка каталась на велосипеде по Гайд-парку под привязанными к земле пузатыми заградительными аэростатами, которые защищали Лондон от немецких бомбардировщиков. Я думаю о ее разрушенном доме на Крейвен-стрит и о том, как она карабкалась по грудам кирпичей и упавших балок, преодолевая боль от сломанных ребер и вывихнутого плеча, потому что отчаянно желала найти маленькую старинную шкатулку – единственное, что осталось у нее от Людвига. Если бы не эта шкатулка, я бы никогда не узнала правду о своем дедушке и не познакомилась с Джеффри. Наши с ним пути никогда бы не пересеклись.

Но мы встретились, и именно он первым узнал о моих берлинских открытиях: о письме и шкатулке, которые хранились у Ганса на чердаке. С тех пор мы с Джеффри стали общаться по электронной почте и по телефону. Он проявил себя как настоящий друг – во многих отношениях. И помог мне с одним очень важным делом.

Я лечу за океан, чтобы снова увидеться с ним и кое-что исправить.

Хотя брат Теодора, Генри, и его жена Клара давно покинули этот мир, бабушка разрешила мне связаться с нынешним графом Гранчестером. Я рассказала ему настоящую историю жизни его двоюродного дедушки Теодора и Вивиан, певицы, в которую он влюбился в начале Второй мировой войны, и молодой граф разрешил мне заменить надгробие в их семейном склепе.

С этим-то Джеффри мне и помог. К счастью, больше никто не прочтет, что там покоится Эйприл Хьюз. Новая надпись будет гласить: «Вивиан Гиббонс, любимая жена Теодора Гиббонса. 1915–1940».

Более того, Ганс пообещал связаться с берлинским историком, который собирает информацию для книги об одном из забытых героев Германии, Людвиге Альбрехте. Большая часть книги будет посвящена его тайной борьбе в качестве разведчика в Третьем рейхе, а также его вкладу в немецкое Сопротивление и в победу союзной армии. Историк уже связался с бабушкой, чтобы узнать о ее отношениях с ним. Она отправила ему копии фотографий, которые они с Людвигом хранили в своих шкатулках, и письмо для нее, составленное им незадолго до гибели.

Ганс также помог моему отцу связаться с несколькими двоюродными братьями и сестрами, о существовании которых он даже не подозревал – младшая сестра Людвига пережила войну. Ее уже нет, но в следующем году отец надеется поехать в Берлин и лично встретиться с родственниками. И я обязательно поеду с ним.

В салоне самолета гаснет свет, пассажиры устраиваются поудобнее, готовясь к долгому ночному перелету через Атлантику. Я думаю о том, что прошлое, его герои и их жертвы не забыты, – и эта мысль греет мне душу, пока я проваливаюсь в сон.

Мы приземляемся в аэропорту Хитроу, и я чувствую, как в моих жилах закипает волнение. Мне не терпится сойти с самолета, и я не могу дождаться, когда экипаж закончит все приготовления и позволит нам ступить на твердую землю.

Я спешу к пункту таможенного контроля, обгоняя всех на своем пути. Наконец я выхожу в зал прибытия – Джеффри в джинсах, кроссовках и легкой весенней куртке уже ждет меня. При виде его мое сердце радостно екает. Я тоже в кроссовках – и неожиданно осознаю, что сегодня суббота.

Он ослепительно улыбается:

– Наконец-то!

Джеффри еще красивее, чем я помню, – и мне вдруг становится ясно, что я пропала. Подхожу к нему и бросаюсь ему на шею.

Он крепко обнимает меня в ответ и тихо шепчет мне на ухо:

– Как же я рад тебя видеть.

Он заглядывает в мои глаза – и, прежде чем я успеваю осознать, что происходит, нежно целует меня в губы.

Меня окутывает легкость, словно в невесомости. Я чувствую, будто плыву по мирной реке в неизведанное будущее. И я совершенно уверена, что, каким бы оно ни было, впереди меня ждет счастье.

Слова благодарности

В первую очередь я хочу поблагодарить своего отца Чарльза, который скончался в 2018 году, а также свою прекрасную, любящую маму Ноэль Дусе. Спасибо вам обоим за то, что вырастили меня в окружении добра, любви и творчества и научили меня ценить то, что по-настоящему важно. Вы идеальные родители: вы привили мне чувственное и восторженное отношение к жизни, благодаря чему я сумела обрести свое счастье. Мне всего-то и надо было следовать вашему примеру.

Кстати, о восторгах: я получила огромное удовольствие, создавая эту книгу, но и подумать не могла, что на нее уйдет так много времени. Я потратила месяцы на проработку сюжета и изучение исторического контекста – и лишь потом взялась за текст. Первый черновик я написала от руки, не представляя, что в итоге эта история растянется на 125 тысяч слов. И поэтому я хочу поблагодарить свою семью и друзей – особенно моего мужа: вы с пониманием относились к тому, что порой я неделями не вылезала из «писательской пещеры». Стивен, я рада, что мы с тобой так похожи. Ты тоже постоянно берешься за амбициозные творческие проекты, благодаря чему мы можем одновременно забираться в свои «пещеры» и при этом поддерживать и направлять друг друга. Я благодарна судьбе за нашу встречу. В тебе воплотились все мои мечты. Спасибо, что женился на мне.

Спасибо моей двоюродной сестре Мишель Киллен (она же Мишель Макмастер), которая была и остается моей лучшей подругой, первой читательницей и самым вдумчивым критиком. Твои идеи и поддержка помогли сделать каждую мою книгу лучше. Я очень тебя люблю.

Спасибо моей двоюродной сестре и родственной душе Джулии Филлипс Смит – что бы я без тебя делала? Ты моя верная творческая подруга, и ты поддерживала меня каждый божий день.

Я безмерно благодарна издательской команде «Лэйк Юнион», особенно моему редактору Алисии Клэнси. Твои мудрые, проницательные комментарии очень благотворно повлияли на мою первоначальную рукопись. Спасибо тебе за то, что подтолкнула меня глубже проработать характер Джиллиан и ее отношения с отцом, а также за твои ценные советы насчет характера отношений Джиллиан и Джеффри, которые позволили мне нащупать нужную грань. Спасибо Даниэль Маршалл за то, что привела меня в семью «Лэйк Юнион», и команде маркетологов «Амазон Паблишинг» – ваши навыки просто поражают. Благодаря вам я то ловила падающую челюсть, то пускалась в пляс прямо на кухне.

Я также хочу выразить благодарность своему агенту Пейдж Уилер. Пейдж, мы работаем вместе уже двадцать лет – с тех самых пор, как ты продала мой первый роман. Ты помогаешь мне оставаться в строю, разделяешь со мной все взлеты и падения, и за это я перед тобой в неоплатном долгу.

Спасибо моей подруге-писательнице из Англии Виктории Коннелли за то, что внимательно прочла раннюю версию романа и поправила все, что касается Англии. Спасибо также мужу Виктории, Рою Коннелли, за то, что он возил меня по прекрасной английской глубинке в тот год, который я провела в Лондоне. Я никогда не забуду эти стога! И твои прекрасные картины.

Спасибо моей давней дорогой подруге Кэти Дональдсон, которая предложила мне посмотреть «Американца в Париже» в Лондоне после многочасовой экскурсии по Военному бункеру Черчилля (куда мы пошли с ее же подачи). Один момент в этом спектакле разжег мое воображение и вдохновил меня написать книгу о войне, чему я до этого момента противилась.

Наконец, я хотела бы выразить признательность всем писателям и историкам – авторам книг, которые помогли мне изучить военное время и придумать развязку этой истории. Я упомяну здесь некоторые из этих книг: не только для того чтобы отметить работы писателей, но и для того чтобы те, кто, возможно, захочет побольше узнать о жизни в Англии во время Второй мировой войны и об Управлении специальными операциями, знали, что можно почитать. Я также хотела бы отметить Имперский военный музей в Лондоне, Военный бункер Черчилля и лондонских экскурсоводов, благодаря которым я узнала много интересного о жизни в городе до, во время и после войны. Спасибо вам за то, что сделали мой год в Лондоне незабываемым.

Вот обещанный список замечательных книг о том времени:

«Военное время: Британия 1930–1945 годов» Джульет Гардинер.

«Блиц» Джульет Гардинер.

«Самая длинная ночь: Голоса Лондонского блица» Гэвина Мортимера.

«Дневник Блица: Жизнь под огнем во время Второй мировой войны» Кэрол Харрис.

«Секретное министерство сельского хозяйства и рыболовства: Моя жизнь в школе шпионов Черчилля» Норин Риолс.

«Поместье Уонборо: Школа секретных агентов» Патрика Ярнольда.

«Управление специальными операциями: Руководитель специальных операций 1940–1946 годов» М. Р. Д. Фута.

«Шпионка, которая любила: секреты и жизнь одной из самых храбрых героинь Британии военного времени» Клэр Малли.

«Воспоминания о Крейзау и немецком Сопротивлении» Фрейи фон Мольтке.

«По собственному выбору» Питера Черчилля.

«Волшебники Черчилля: британские гении обмана 1914–1945 годов» Николаса Рэнкина.

«Карманное руководство секретного агента 1939–1945 годов: Оригинальное полевое руководство по шпионажу для агентов Второй мировой войны», составленное Стивеном Буллом.

«Инструкции для американских военнослужащих в Великобритании 1942 года», воспроизведенные по оригинальному машинописному тексту Военного министерства Вашингтона, округ Колумбия.

Примечания

1

Перевод Б. Пастернака. Здесь и далее – примечания переводчика.

2

Лондонским блицем называют бомбардировку Великобритании авиацией гитлеровской Германии в период с 7 сентября 1940 по 10 мая 1941 года.

3

Период в истории Великобритании, длившийся с 1811 по 1820 год, когда страной правил принц-регент, ставший впоследствии королем Георгом IV.

4

«Я смотрю на четырехлистный клевер» – песня 1927 года, исполненная Ником Лукасом.

5

«Чай на двоих» – песня из американского мюзикла «Нет, нет, Нанетт».

6

Джин премиум-класса, производится в Великобритании.

7

Престижный район в центральном Лондоне.

8

Роскошный отель в центре Лондона.

9

«Не сиди под яблоней» – американская песня 1939 года.

10

«Как ты выглядишь сегодня» – американская песня 1936 года.

11

Название германских военно-воздушных сил.

12

«Буги-вугийный горнист» – песня сестер Эндрюс 1941 года.

13

«Жизнь в розовом цвете» – песня Эдит Пиаф, на самом деле впервые исполненная в 1946 году.

14

Глава подразделения.

15

Парк в Берлине.

16

Американская киноактриса и танцовщица.

17

Мексиканская народная песня.

Content

Джулианна Маклин
Мерцающий огонь

Пролог

Часть первая Джиллиан

Глава 1

Глава 2

Часть вторая Вивиан

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Часть третья Эйприл

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Часть четвертая Джиллиан

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Эпилог

Примечания