Дирк Ошманн

«Орки» с Востока. Как Запад формирует образ Востока. Германский сценарий

Dirk Oschmann

Der Osten: eine westdeutsche Erfindung

© by Ullstein Buchverlage GmbH, Berlin. Published in 2023 by Ullstein Buchverlage GmbH

© Ведерникова Л.Д., перевод на русский язык, 2023

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024 КоЛибри®

* * *

Истина, если ее написать, ничего от этого не потеряет.

Гегель

Все замолчанные истины становятся ядовитыми.

Ницше

Предисловие

Моему деду, Оскару Фишеру (Вёльфнис, 1917–1995), и моему научному руководителю, Готтфриду Виллемсу (Бибернхайм, 1947–2020), вечная память

Эта книга представляет собой развернутый вариант моей статьи о положении внутренних дел в Германии Wie sich der Westen den Osten erfindet («Как Запад изобретает Восток»), вышедшей 4 февраля 2022 года в газете Frankfurter Allgemeine Zeitung. Приведенные здесь официальные и частные точки зрения позволяют не только уточнить и дополнить аргументацию статьи, но и осветить предысторию и развитие описанных в ней явлений. А кроме того, они наглядно опровергают ошибочное мнение, будто я выступаю за некую «восточную идентичность». Ровно наоборот. Речь идет об одном из понятий в социальной философии Жака Рансьера: «дезидентификация»[1]. Статью также критиковали за недостаточную дифференциацию. На мой взгляд, дифференциация в нашем случае не что иное, как не видеть за деревьями леса. А сейчас самое время подумать о лесе.

Во времена, когда сама демократия стоит на пороге кризиса, тем более важно обсудить, каковы ее шансы на выживание у нас в Германии. Как легко нанести урон демократии, мы можем наблюдать на примере соседних стран, не говоря уж о повсеместном росте диктатур. Германии нечего надеяться на долгосрочную общественную стабильность, если кардинально не изменить тональность разговоров о «Западе» и «Востоке», если не прекратить остракизм, которому восточные земли систематически подвергаются уже более тридцати лет, если не остановить муссирование их радикально-политических, экономических и социальных недостатков. Чтобы решить проблему, необходимо наконец понять, в какой точке пути мы сейчас находимся. Вглядимся попристальнее. Вроде бы всё как на ладони, надо только четко сформулировать. По большому счету я не скажу ничего нового. Кто хотел знать – знает. Но вдруг удастся представить что-то в новом свете.

Дирк Ошманн

Лейпциг, ноябрь 2022

1. Какую историю мы хотим написать?

По ту сторону угольной узкоколейки, юго-восточнее полувымершего поселка, глубоко в заросшей пустоши, прямо за обветшавшей изгородью начинался восточный край, куда нельзя было ступить безнаказанно.

Вольфганг Хильбиг. Старая бойня

Концепция этой книги многократно была представлена в различных докладах, на панельных дискуссиях и, конечно, в упомянутой статье в FAZ (Frankfurter Allgemeine Zeitung). Отдельные читатели и слушатели почувствовали себя задетыми и подняли возмущенный гвалт, поскольку их спугнули с мнимой самоочевидности смыслов – насеста, на котором они, казалось, комфортно обосновались раз и навсегда. Этого можно было ожидать. Невозможно было предположить, что некоторые вещи будут истолкованы с точностью до наоборот. Надеюсь, внесение ясности и уточнение формулировок помогут устранить недопонимание. К тому же нелишне заметить, что в этой книге я описываю настоящее, жизнь в настоящем, но, разумеется, в контексте разнотипного прошлого, без которого нельзя понять нынешнее положение. Однако ситуацию я описываю не с точки зрения так называемой проблемы «Востока», а наоборот, как проблему «Запада», точнее, того, как Запад воспринимает и публично трактует Восток. В рамках этой реконструкции долговременных механизмов идентификации «Востока» исследовательский интерес сосредоточен преимущественно на предвзятости, стереотипах, ресентименте, схематизации и прочих деструктивных штампах, а также на последствиях подобной имиджелогии для общественной жизни в объединенной Германии.

Возможно, кому-то покажется, что речь идет о сугубо внутринемецком политическом конфликте, – поверьте, это не так. Те, кто недооценивает серьезность ситуации, не вполне осознают причины, по которым все большее число людей отворачивается от демократии, причем не только на Востоке, но и на Западе, в западном мире в целом. Ситуация в немецко-немецком обществе – всего лишь частный случай, обусловленный политическими, историческими и территориальными предпосылками, скажем, это особый случай проявления глобализации в западном сообществе. Наш социальный конфликт отражает в общем и целом контраст между материальным благосостоянием, властными структурами и коммуникациями Западной и Восточной Европы, но то же наблюдается и в США, Великобритании, Франции или Италии. В Соединенных Штатах есть противоречия между flyover country[2] и обоими побережьями, в Англии – конфронтация между anywheres и somewheres[3] (Дэвид Гудхарт), во Франции, опять же, главную роль играет противостояние города и деревни, а в Италии – давно известное неравенство между Севером и Югом. Так или иначе, триггером социального разобщения служит разница между городом и деревней, в том числе и в Германии. Политика зачастую делается в расчете только на хорошо образованные и, следовательно, мобильные элиты больших городов, которые стали движущей силой глобализации[4], в то время как сельские жители чувствуют себя «позабытыми-позаброшенными» и поэтому они голосовали за Трампа, выбирали Ле Пен или одобряли «брексит», как показывает анализ электорального поведения. Это характерно и для немецкого Востока, где большие города вроде Лейпцига, Дрездена и Берлина, который можно причислить сюда же, вовсе не являются фанатами АдГ[5]. Однако в тех местах, где бо́льшая часть населения не вовлечена в общественный диалог, а следовательно, не имеет адекватного представительства, у демократии возникает фундаментальная проблема. Если политику вершат высоколобые для высоколобых, то это связано и с тем, что доля депутатов без среднего специального или высшего образования за последние десятилетия снизилась до минимума, как, например, в бундестаге.

Описывать положение вещей в тот или иной отрезок времени – это и значит писать историю. Но какой она должна быть? Сейчас доминирует исключительно западногерманская точка зрения, согласно которой после Второй мировой войны Германия была разделена на ФРГ и ГДР, причем ФРГ осталась «Германией», а ГДР образовалась как «Восточная зона» или просто «Зона»[6]. После падения Берлинской стены в 1989 году ГДР, в соответствии со статьей 23 Конституции, «вошла» в ФРГ и с тех пор фигурирует в общественном пространстве не иначе как «Восток», который должен «наверстать упущенное и нормализоваться». Это публичная версия. А вот частная версия – анекдот, то бишь заряженная социальной энергией true story[7] 1992 года.

«Западный немец увел жену у восточного и говорит ему:

– Ну, отобрали у тебя землю, потом работу, теперь вот жену. И что такого?»

Вот так История отобразилась в истории. Коротко и ясно – лучше не скажешь.

История Германии между 1945 и 1990 годами – это разделенная история в обоих смыслах слова, хотя многим трудно признать ГДР частью общегерманской истории. После воссоединения – не в последнюю очередь из-за явной разницы между западными и восточными землями – разделенная история продолжается как раздельная история. Прошлое старых федеральных земель представляется нормальной историей, исторической нормой, в то время как прошлое новых федеральных земель просто цокает на бегу где-то в хвосте, вроде и вместе, а вроде и нет. Придерживаться ли и дальше этого положения или мы наконец подходим к тому, чтобы начать писать общую историю воссоединения, пусть и с характерными отличиями? Один известный и, наверное, благожелательный современный историк вразумлял меня, мол, нет нужды в такой метаистории, вполне достаточно рассказывать разнородные микроистории. Замечательно, что все мы читали Лиотара[8] и прошли школу постмодерна. Но как связать между собой множество предполагаемых микроисторий? Очевидно, что они не равноправны, ведь в конечном итоге какая-то из них возьмет верх над остальными. И я готов поспорить, что написана она будет не с восточно-немецкой точки зрения, хотя бы потому, что на университетских кафедрах Новейшей истории практически нет профессоров из восточных земель. А то, что нам нужно написать историю, чтобы понять самих себя, – ясно как божий день. Но кому будет дозволено представить такую концепцию или концепции? И с каких позиций? Западно-немецкие историки, выступающие в роли компетентных профи, ратуют за отказ от общей истории, а это означает, что ни при каких обстоятельствах Запад не поступится исключительным правом на интерпретацию и даже не допустит иной точки зрения. Однако расскажет ли Восток собственную историю (если вообще расскажет) на своей, так сказать, половине для прислуги, не имеет значения – кто вообще это принимает в расчет? Кажется, сама географическая демаркация внутри Германии располагает к такой удобно разделяемой и раздельной истории. Но, если мы сейчас не придем к пониманию разделенного после 1945 и особенно после 1990 года прошлого как общего прошлого, страна надолго останется разорванной и раскол из прошлого и настоящего продолжится в будущем.

Хочу сразу предупредить, что по образованию я не политолог, не социолог, не историк, а литературовед. Предмет моих исследований – немецкая литература 1750–1933 годов, за некоторыми исключениями; то есть мои научные интересы лежат далеко от тематики этой книги. Я выступаю здесь как дилетант, опираясь лишь на свой опыт неравнодушного наблюдателя[9]. Поэтому для меня естественно писать в стиле этнографа, объединяющего автобиографию и деятельное наблюдение. О том, что этот метод совмещения «индивидуальной и коллективной траектории»[10] эффективен, свидетельствуют книги французских социологов Пьера Бурдьё и Дидье Эрибона или немцев Оскара Негта и Штеффена Мау[11], а также недавние автобиографические романы Анни Эрно, Герхарда Ноймана, Кристиана Барона[12]. Это соединение субъективной истории и социального анализа философски обосновал еще Гегель, высказав мысль о том, что нужно быть полностью субъективным, чтобы стать полностью объективным[13], ибо общее проявляется в частном.

Помимо прочего, хочу сразу оговорить, что я веду речь исключительно о Востоке и Западе, о Восточной Германии и Западной Германии, о НУЛЕ и ЕДИНИЦЕ, о черном и белом. Tertium non datur[14]. Вместо дифференциации и релятивизации я делаю ставку на эскалацию, схематизацию и персонификацию коллективных высказываний, чтобы проявилось то, что в лучшем случае видится смутно, если вообще не остается скрытым. Книга охватывает ровно тридцать лет после присоединения, включая современность, но не ситуацию начала 1990-х, когда был взят тот решительный курс, который определяет нашу жизнь и сегодня, и в дальней перспективе. Нынешнее положение дел таково, потому что дела стали такими, но прежде всего потому, что все это время связи выстраивались и решения принимались – и по-прежнему выстраиваются и принимаются – в основном западными немцами[15]. Однако дальнобойность принятых решений зачастую просматривается только сегодня, в ретроспективе, ибо, как говорил Сёрен Кьеркегор, жить приходится вперед, а понимать лишь задним числом. С точки зрения Запада, существующая оппозиция ВОСТОК / НОЛЬ / ЧЕРНОЕ с одной стороны и ЗАПАД / ЕДИНИЦА / БЕЛОЕ – с другой образует предполагаемый естественный порядок вещей, в котором Восток, само собой разумеется, предстает исключительно шумным, темным, примитивным, иным, а Запад, напротив, благозвучным, светлым, культурным, самотождественным.

По этой причине я сознательно отказываюсь от любой релятивизации и дифференциации. Бескомпромиссность такого противопоставления лишь отражает беспощадность различения, доминировавшего в публичном немецко-немецком дискурсе в течение по меньшей мере тридцати лет, а фактически – с 1945 года. В своей новой книге Кристоф Хайн назвал это «последней немецко-немецкой войной»[16]. Чтобы наглядно показать контраст, процитирую юриста и публициста Арнульфа Баринга, который в беседе с издателем Вольфом Йобстом Зидлером в 1991 году так описал восточных немцев: «Режим почти полвека уничижал людей, коверкал их образование и воспитание. Каждый должен был стать безмозглой шестерней в машине, марионеткой. Кем бы он ни представлялся сегодня – юристом, экономистом, педагогом, психологом, социологом, да даже врачом или инженером, – это не имеет значения. Его знания большей частью совершенно бесполезны. ‹…› Многие из них профнепригодны из-за отсутствия специальных знаний»[17]. Очевидно, за подобные высказывания Баринг и получил в 2004 году Европейскую премию в области культуры и политики, а в 2011-м – Большой крест ордена «За заслуги перед Федеративной Республикой Германия», единственный федеральный орден. Грозящей «опасности восточизации» ФРГ, вторит ему Зидлер, можно противостоять только «колонистским движением», возглавляемым западногерманскими чиновниками: «По сути, должно произойти новое заселение Востока»[18]. И далее в этой неоколониальной инструкции, которая с тех пор успешно воплотилась в конкретной реальности нашего настоящего, он продолжает: «Речь действительно идет о долгосрочной рекультивации, задачах колонизации, новой восточной колонизации»[19]. Вот тут-то и пробивается откровенное восхищение Зидлера Третьим рейхом, который, по его словам, «был исключительно современным государством, во многих отношениях самым современным государством Европы, если отбросить мораль»[20]. Именно так: отбросить мораль! И в том же духе следующий пассаж: «После 1945 года единственное, что нужно было сделать на Западе, – освободиться от Гитлера и инструментов его власти, верхушки партии и СС, и за всеми разрушениями войны проглянуло бы реально здоровое общество»[21]. Поистине великолепно! Кто бы мог подумать, что за это могут официально и всенародно наградить. Еще в 1995 году Зидлеру вручили Большой крест со звездой, а в 2002-м – Национальную премию Германии, вручаемую Немецким национальным фондом[22]. Тут и выясняется, чьим духовным детищем до сих пор является государство, от имени которого такие люди получают высшее признание.

Отвратительные высказывания такого рода не остались в прошлом, нет. Они добрались до настоящего. Вот, например, Армин Лашет, до недавнего времени председатель ХДС, в 2016 году на радио ARD (Radio-Gemeinschaftsredaktion)[23] докатился до утверждения: ГДР «разрушила умы людей. ‹…› Целые регионы не научились уважать других»[24]. И со столь презрительным заявлением выступает человек, который не только руководил общенемецкой народной партией, но и собирался стать канцлером. А еженедельник ZEIT уже более десяти лет ведет несуразную рубрику «Время на востоке» – и только для Востока! – что подчеркивает направленность репортажей на особые зоны и только усиливает раскол[25]. На бытовом уровне разница между Западом и Востоком редко бывает актуальной или вовсе не играет никакой роли. Но в публичном пространстве и в исторической памяти ничего не меняется, разобщенность сохраняется. Запад по-прежнему считает себя нормой, а в Востоке видит отклонение, аномалию, уродство. Восток предстает как гнойник на теле Запада, который причиняет ему боль, но от которого невозможно избавиться. Он нарушает душевный покой и консенсус западно-немецкого общества особенно тогда, когда в нем что-то шевелится, когда кто-то «с Востока» говорит. Но Западу пора осознать, что он не «норма» и уж совсем не «эталон», а просто «запад», а посему такой же особенный и ординарный, как и все остальные[26].

Меня часто спрашивали, зачем я взялся за эту книгу, достаточно и статьи в FAZ. Мне говорили, что я не представляю никакой группы и что как человек, которому всё дано и который пользуется всеми возможностями, мог бы выражаться и поскромнее. Мало того, меня предупреждали, что те, кто не привык думать, и уж тем более те, кто не хочет думать, сочтут меня «неблагодарным отродьем». Но я отнюдь не неблагодарен, напротив, я чрезвычайно признателен тем конкретным, реальным людям, так или иначе помогавшим мне, будь они с Востока или Запада, из США, Англии или Швейцарии. Как и Ханна Арендт, «любившая» не народы и коллективы[27], а отдельных людей, я тоже благодарен отдельным людям, например моему научному руководителю и многолетнему шефу Готтфриду Виллемсу[28], а не какой-то экономической, политической или социальной системе. Разве я должен извиняться или благодарить за то, что я, как и многие, воспользовался и пользуюсь возможностями, предлагаемыми жизнью, за то, что я верю демократии на слово и тем самым побуждаю ее расширять более или менее равные возможности, за то, что поддерживаю демократию по мере сил своей жизнью и активной деятельностью? Способам, которыми уже длительное время ведется западногерманский дискурс о «Востоке», его все более очевидному сужению и застыванию и в конечном счете банализации необходимо противопоставить принципиально иной подход. Так я понимаю демократию. И конечно же, я расскажу о том, как пережил перипетии истории последних тридцати лет.

2. Начала: три – счастливое число

В июне 2018-го Элизабет Декюльто[29], профессор Гумбольдта Университета в Галле, пригласила меня на свой доклад «Перемены в германистике при изменившихся политических и идеологических знаках». Предполагались «обзор истории германистики в ГДР, после него максимально непринужденная дискуссия о том, как политика влияет на мышление посредством языка и литературы. Мы были бы очень рады Вашему участию в обсуждении этой темы, ибо Вы – один из немногих наших коллег, кто может проанализировать сдвиги, произошедшие в 1980/1990/2000-х годах, и сопроводить свой анализ научно-исторической рефлексией». Это, пришедшее по электронной почте, приглашение мне польстило, но и повергло в смятение, ведь, приняв его, я, как частное лицо, засвечусь со всеми своими автобиографичными потрохами. Во что я таким образом ввязался бы? Что разворошил бы? Что бы взбаламутил внутри и снаружи? Я почувствовал себя растерянным и подавленным – и отказался, объяснив, что не могу «говорить о таких вещах беспристрастно».

Спустя полгода пришел второй запрос, и тоже из Галле, на сей раз от Даниэля Фульда, профессора германистики и директора Международного центра исследований европейского Просвещения (Internationalen Zentrums für die Erforschung der Europäischen Aufklärung, IZEA). Он приглашал меня на панельную дискуссию в Галле-Виттенбергском университете, посвященную трансформации восточно-немецких университетов в начале девяностых. С 1986 по 1992 год я изучал на бакалавриате в Йене германистику, англистику и американистику и, следовательно, испытал на себе все перемены того времени. Говорить об этом значило выступить в роли очевидца событий. Но не только свидетельство современника интересовало устроителя, а скорее то, что я один из немногих восточных немцев, которые впоследствии получили пост профессора по своему предмету, так что моя академическая должность оказалась решающим фактором. На этот раз я уступил под дружественным натиском, поскольку все больше и больше стал осознавать значимость и злободневность заявленной тематики. И прежде всего мне стало ясно, что сделать по-настоящему критический анализ негативного развития западно-восточных отношений не получится, если не сделать это публично, что мне и предложили. Открытость – вот в чем суть. С абстрактной, теоретической и историографической точки зрения ценность современной публичной сферы, как она сформировалась в XVIII веке, мне давно известна и понятна, помимо прочего, благодаря классическому исследованию Юргена Хабермаса[30]. Теперь же я, можно сказать, на своей шкуре, экзистенциально постиг, что́ имел в виду Кант, когда трактовал публичность как условие справедливости[31]. Ибо о справедливости тут речь. Наряду со свободой она для меня есть наивысшая ценность. И есть еще одна составляющая в радикальной дискуссионной и социально-политической сфере: истина также существует лишь публично – или она не истина. Итак, если я хочу содействовать справедливости, то должен выступать публично. Но об этом позже.

В фокусе дискуссии в Галле[32] оказалось и настоящее, главным образом вопрос, почему так мало студентов-германистов с Востока стремится к более высокой квалификации, к докторской степени или хабилитации[33]. Такая же картина, насколько мне известно, и в других гуманитарных науках. Могу предположить, что ввиду «любимого» предубеждения объяснение будет одно: «осси»[34] слишком глупы. Конечно, вслух этого не скажут – ведь как-то неудобно, – но можно прибегнуть к иносказаниям, пристойным синонимам или эвфемизмам. Для меня гораздо убедительнее другое обоснование: докторантура требует материальной поддержки – если не стипендией или чем-то подобным, то родителями. Но на Востоке такой финансовой поддержки, как правило, нет, поэтому, известное дело, мало кто поймет, почему после университета ты тут же не начинаешь зарабатывать деньги. Поэтому большинство студентов-германистов на Востоке сразу после университета идут в школьные учителя, чтобы обрести определенную экономическую стабильность, чего вряд ли можно ожидать вне рамок подготовки школьных преподавателей из-за цинично проталкиваемой прекаризации[35] во многих других профессиях. Следующее отягчающее обстоятельство – вряд ли мы найдем на профессорском поприще образцы для подражания, на которые можно было бы ориентироваться. Таким образом, сама возможность добиться профессорской должности рассматривается считаными единицами, она не вписывается в общепринятую на Востоке ролевую модель. И чем далее, тем более проблема усугубляется. «Осси» не глупее, просто у них меньше веры в свой шанс, если он вообще был изначально. Вот почему они выбирают другую специальность. Иными словами, практичным «осси» германистика ни к чему.

Третье приглашение того же рода пришло в начале 2021 года от моей давнишней приятельницы и коллеги. Сама родом из Гамбурга, она много лет живет и работает в Лейпциге. Коллега спрашивала, не хочу ли я выступить в рамках недавно инициированного цикла общественно-политических лекций «Перспективы через осмысление. Лейпцигские диалоги» и попытаться объяснить, как и почему «Восток раскалывает общество». Познакомились мы во времена оны и в наших разговорах неизменно затрагивали тему «Запад – Восток», покачивая головами, пожимая плечами, порой серьезно, а чаще всего иронично. Мы делились впечатлениями, наблюдениями и оценками и во многом сходились – все-таки одно поколение, практически один и тот же академический статус и у обоих семья, дети. Так что было вполне естественно пригласить меня с докладом, тем более что инициатором цикла лекций выступал Институт германистики Лейпцигского университета. Приглашение выражало уверенность в том, что германисты также могут внести свою лепту в освещение современного состояния общества.

Однако в приглашении две вещи меня удивили: во-первых, в отличие от предыдущих докладчиков, я был ограничен одной-единственной темой, в то время как все остальные могли выбирать; во-вторых, теза предъявлена мне заранее, и мое дело – ее доказать. Следовательно, меня приглашали не просто как коллегу, германиста, а точнее литературоведа, меня приглашали исключительно ради того, чтобы я, немец с «Востока», родом из Тюрингии, представил «восточную идентичность». В принципе я «свободен» в выборе темы, говорилось в письме, но было бы замечательно, если бы я согласился на эту «жгучую сквозную тему». Да, Востоку дают слово, когда дело касается Востока, но при этом и указывают, как о нем говорить.

Взяв паузу на размышление, я за те дни осознал масштаб происходящего и был этим глубоко потрясен. В то же время во мне закипела ярость из-за чудовищности самой мысли о том, что Восток раскалывает общество, – мысли, на которую не просто попалась и моя коллега, но которая представляет собой своего рода западногерманский консенсус, о чем свидетельствует и название книги Михаэля Краске, опубликованной в 2020 году: Der Riss. Wie die Radikalisierung im Osten unser Zusammenleben zerstört («Трещина. Как радикализация на Востоке разрушает наше сосуществование»).

После недолгих колебаний я все же согласился, отчасти из-за концепции лекционного цикла, отчасти из-за токсичности предположения, будто некая «восточная идентичность» сопричастна нарастающему общественному расколу. Соглашаясь, я принимал во внимание и то, что в последние три-четыре года меня неоднократно подталкивали с разных сторон – и с Востока, и с Запада; и молодые, и сверстники, и старшие – высказаться публично на эту тему. Сейчас публичное пространство, как экономическое, так и медийное, дискурсивное, держит в руках Запад, и, соответственно, в нем доминирует западно-немецкая точка зрения[36]. Именно по этой причине Саксония-Анхальт[37] недавно отказалась повышать плату за радио и телевидение. Итак, если восточному немцу, как правило, обреченному на молчание, выпадает возможность публично высказать свою позицию, следует ею воспользоваться, а не оставлять исключительное право на толкование за Западом – хотя со времен Античности известно, что история всегда есть история победителей.

Соглашаясь, я, конечно, знал, что поступлю с точностью до наоборот, буду говорить не о Востоке, а о Западе и его манере вещать о Востоке: цинично, высокомерно, самодовольно, антиисторично, но с абсолютной уверенностью в собственной правоте. Я собирался реконструировать то, что Клаус Вольфрам метко назвал «разговором Запада с самим собой о Востоке»[38]. С датой тоже определились быстро. Поскольку лекции приходились на четверги, а четверг 17 июня[39] 2021 года был свободен, я выбрал его. Можно посчитать это случайностью, а можно провокацией. Я считаю – счастливым стечением обстоятельств, имевшим глубокий символический смысл, и грех было бы упустить такой случай.

Доклад объемом в двадцать страниц я написал за неделю – ни один текст не давался мне так быстро. Все уже было в голове, оставалось только положить на бумагу. О, это был уникальный опыт, не только в интеллектуальном, но и в психологическом и физическом плане. Первые три дня я вставал из-за письменного стола мокрый как мышь. Как будто из меня выжали тридцать лет личных и коллективных испытаний. При всем позитивном, что я видел и многократно переживал, это еще и тридцатилетняя история индивидуальной и коллективной клеветы, дискредитации, глумления и хладнокровного отвержения. И если до сих пор я скептически относился к постструктурализму, то теперь на собственной шкуре ощутил, что тело – лишь перевалочная или транзитная станция для социальных дискурсов[40].

При этом, вовсе не намереваясь раскрывать, что есть «восточная идентичность», я лишь хотел набросать то, что под ней понимают и навязывают нам политики и ведущие федеральные СМИ, то бишь официальные национальные элиты, а по сути западно-немецкие элиты. Другими словами, я хотел разбирать не Восток, а Запад, который берется интерпретировать Восток с точки зрения политической идентичности и тем самым фактически его изолировать. В противовес популярному в последнее время журналистскому формату мой текст можно озаглавить «Вот как тикает Запад».

Печально известный номер 35 журнала SPIEGEL от 24 августа 2019 года уже своей обложкой с заголовком «Вот он каков, осси. Клише и реальность: как тикает Восток и почему он выбирает иное» запускает весь механизм очернения и злословия – ровно тридцать лет спустя после падения Берлинской стены! – и служит примером максимальной коммуникативной асимметрии между Западом и Востоком, неоспоримого господства Запада в дискурсе и планомерно продвигаемого средствами массовой информации полного исключения Востока из общества в целом, изображая его как нечто чуждое, аномальное и постыдное. Массовый журнал с миллионными тиражами направляет всю свою медийную силу на то, чтобы очернить около 18 процентов населения. Разумеется, в глазах Запада и западной публики, которая могла при желании (и должна была) утвердиться в собственных предрассудках, а что подумает об этом восточный читатель (хотя ответ очевиден) – ну какая разница! But who cares?[41] Что это, как не целенаправленное злоупотребление властью и СМИ? Как только вы увидели обложку, текст сразу становится чем-то второстепенным; что бы там ни было написано, это уже не представляет интереса. Картинка навсегда застревает в памяти и жжет до тех пор, пока не почернеют и не обуглятся все нейроны мозга.

Обложка журнала SPIEGEL

Я хочу заострить внимание на трех важных элементах этой обложки. Первый: глагол ticken («тикать»), который в немецком языке не несет положительной коннотации. Либо нечто имеет сбитый ход, либо «тикает» бомба замедленного действия. Здесь одновременно запускаются оба смысла, наводя на мысль о том, что Восток можно воспринимать только как, во-первых, патологическую аномалию, а значит (и это во-вторых), нечто в высшей степени опасное. Второе, что бросается в глаза, – снова вяло эксплуатируется, как это было на протяжении более тридцати лет, исключительно мужская версия: «он, осси». Заведомо предполагается, что он подавлен, нерешителен, слаб, малодушен, нелеп, глуп, ленив, безгласен, ненормален, радикально другой, недотепа, ксенофоб, шовинист и, естественно, нацист. Здесь по обыкновению успешные «весси» публично и безнаказанно высмеивают своего главного врага – «восточного мужика». За редкими недавними исключениями именно в их руках сосредоточена власть, они занимают значимые позиции в политике, экономике, СМИ, юстиции, науке, военных ведомствах и т. д. – короче, во всех сферах общественной жизни.

Немало выходит и региональных публикаций, которые делают предметом своего анализа якобы хилых и дефективных восточно-немецких мужчин, – например книга Problemzone Ostmann?[42] («Проблемная зона осси?») (Штутгарт, 2021); между тем восточно-немецких женщин, наоборот, принято восхвалять, считая, что они не только успешно влились в объединенную Германию, но, сверх того, формируют и преобразуют новое государство, подобно Ангеле Меркель. В пример приведу соответствующие книжные заглавия: Unerhörte Ostfrauen («Невероятные восточно-немецкие женщины») (Штутгарт, 2019) или Ostfrauen verändern die Republik[43] («Восточно-немецкие женщины переустраивают республику») (Штутгарт, 2019).

На вопрос, почему баснословно возвеличенные женщины с Востока в целом лучше мужчин справились с переменами после 1989 года, можно ответить по-разному. Уже в ГДР они получили хорошее образование и почти все, в отличие от многих западных женщин, работали по профессии, а значит, они были самостоятельны, финансово независимы и еще параллельно успевали заботиться о семье и детях или ухаживать за престарелыми родственниками. То есть им пришлось учиться быть прагматиками, расторопными и уверенными в себе, и это послужило им после 1989 года надежной опорой в новой реальности. Они не позволили себя запугать и тем более в прямом смысле «одомашнить». Как раз в те годы набирала обороты борьба за равноправие женщин, хотя поначалу восточно-немецкие женщины и были шокированы, узнав, что патриархальный реликт – § 218 – вновь неожиданно применяется к ним[44]. И, разумеется, они получили признание на Западе, пусть на первых порах их часто и недооценивали (лучший тому пример – Ангела Меркель). Собственно, это дало им даже преимущество, поскольку в них не сразу увидели сильных конкурентов. Свою роль сыграл и «брачный рынок», причем «рынком» его именуют отнюдь не случайно, ведь речь не столько о нежных чувствах, сколько об ощутимом финансовом интересе. Процент западных немцев, вступивших в брак с восточными женщинами, многократно выше, чем обратная ситуация. Мужчинам с Востока попросту не хватает престижа, состояния и карьерной перспективы.

Итак, конфликтов между Западом и Востоком множество: между поколениями и между полами, но прежде всего между успешными «весси» с одной стороны и социально и публично униженными «осси» – с другой. Вряд ли еще какая-то социальная группа с 1990 года так обделена, как восточногерманские мужчины. Социолог Штеффен Мау в своем докладе, представленном в Университете Констанца, отметил, что это непрекращающееся ущемление затрагивает не только поколения мужчин, рожденных на Востоке между 1945 и 1975 годами (что давно известно), эта форма социальной изоляции переносится и на мужчин, рожденных вплоть до 1990 года. И это создает «проблему» на долгие годы[45]! Уже более тридцати лет этих мужчин исключают из общественной жизни, не дают им возможности раскрыться, оскорбляют их, высмеивают, издеваются над ними всеми мыслимыми и немыслимыми способами, словом, лишают достоинства – и потом удивляются, что тут образовалась «проблемная зона»?! Своими руками состряпали проблему, а теперь сокрушаетесь, что она есть.

Но вернемся к нашей сколь впечатляющей, столь и омерзительной обложке, к третьему важному элементу, а именно черно-красно-золотой рыбацкой панамке. Ее символика незамысловата. Национализм, провинциальная ограниченность, примитив и на закуску банальный дурной вкус – так припечатан восточно-немецкий мужчина[46].

Соединив все три элемента и получив в итоге слабого, недееспособного, пошлого «осси», мы приходим к единственно возможному «логическому финалу» – электоральному поведению, отклоняющемуся от «естественной» западной нормы и при этом «естественно» предполагающему, что «осси» всегда выберут по меньшей мере АдГ, если не хуже, и уж однозначно – нацистов. Эта основная тенденция, представляющая Восток с западногерманской точки зрения, благодаря СМИ распространилась на общий дискурс. Непосредственное подтверждение тому – совсем не «крутая» и не «прикольная» карикатура на обложке сатирического журнала Titanic, вышедшего в ноябре 2022 года с надписью: «Страх рецессии в Германии: голые, бедные, правые. Скоро ли мы все станем осси?»[47].

Тут не удастся легко отмахнуться, мол, это просто традиционная стилистика журналов SPIEGEL или Titanic. Нет, этот парад публикаций свидетельствует о стратегии федеральных СМИ, неизменно дующих в одну дуду, что подтверждает, например, выпущенный hr (Hessischer Rundfunk), региональным мультиплексом ARD в Гессене, в 2019 году в цикле Dokumentation репортаж под названием «Разочарованный и правый?! Как тикают осси?», который до сих пор доступен на YouTube[48]. И здесь из заголовка все понятно, и здесь пресловутое «тикают». С места в карьер репортер пускает в ход весь знакомый ему арсенал времен холодной войны: о «Востоке», ГДР и даже «Зоне» говорится в настоящем времени! Это не что иное, как дискредитация целого историко-географического региона и его жителей с одним-единственным посылом: все нацисты. Причем этот репортер понятия не имеет ни о регионе, ни о его истории и социуме. Нет, его короткая командировка из Гессена в Тюрингию, финансируемая, кстати, из государственного бюджета, служит исключительно для подтверждения его собственных предубеждений, явно проступающих в наводящих вопросах: дремучих, глупых, наивных. Жалкое зрелище и в то же время пробитое дно в так называемой журналистике.

Покупать ли тот или иной номер SPIEGEL, читать ли каждый день ленту новостей SPIEGEL ONLINE – решаю я сам. Но должен ли я платить налог за радио и телевидение и финансировать передачи, которые под эгидой общественного вещания порочат мою репутацию и репутацию огромной социальной группы, отнюдь не очевидно.

Накануне публичного выступления принято выпускать афиши с анонсом. Организаторы задуманного цикла лекций – а это смешанная восточно-западная группа – сконструировали такой плакат и выставили в интернете, не посоветовавшись со мной. С их согласия я публикую его выше, ибо, на мой взгляд, он, как и обложка SPIEGEL и прочие, наглядно показывает, как искажен дискурс[49].

Увидев это, я не поверил своим глазам. Неужели даже образованным людям, как на Востоке, так и на Западе, первое, что приходит в голову, когда речь заходит о Востоке, вот этот ассоциативный ряд: Саксония, коммунизм, правый экстремизм. Это печально. У одних действует привычный и удобный стереотип, другие пассивно присоединяются к нему. Разве уже нельзя думать и высказываться по-другому? Неужели аргументы так безнадежно зашли в тупик? На мою публикацию в FAZ германистка Сандра Кершбаумер ответила статьей «Портреты других»[50]. Так вот, на плакате мы видим «пейзаж с другими». Меня восхитило предписание, в каком ключе я должен излагать тему, как и предложенный способ вести «слушание дела». После моего вмешательства был опубликован новый постер, уже без изобразительного ряда. Из-за коронавирусных ограничений свой доклад я читал по Zoom и все же с первой минуты понял, что поступил правильно. Все былые сомнения улетучились.

После выступления друзья и коллеги уговаривали меня опубликовать текст лекции. На этот раз я колебался дольше. Хочу я в это вляпаться? Чего мне ждать как в личном, так и в профессиональном плане? О каком печатном издании может идти речь: Merkur, Freitag, ZEIT[51]? Мой старый друг и коллега в Оксфорде предложил опубликовать статью в Oxford German Studies, если не получится напечатать ее в Германии. Я отложил решение в долгий ящик, хотя тема и казалась животрепещущей, судя по откликам на доклад.

Дело сдвинулось поздней осенью 2021 года, когда новое федеральное правительство не придумало ничего лучшего, как восстановить пост уполномоченного по делам восточных земель, и Карстен Шнайдер сменил Марко Вандервица. Таким образом, плавно продолжилась политика патернализма, осуществляемая предыдущим правительством. И дело не в персоналиях, а в существовании и символичности самой должности. А за этим скрывается отношение к «Востоку» как «особой зоне», вызывающей такую озабоченность, что за ней требуется «особый уход». Так кто кого раскалывает? Кто делит страну на части: «нормальную», «здоровую» и «ненормальную», «больную»? Кто берет на себя смелость устанавливать нормы? И я вдруг осознал, что дольше тянуть нельзя и текст следует немедленно опубликовать. Мне также стало совершенно ясно, что для этого подходит только одно издание – Frankfurter Allgemeine, орган «тех, кто принимает решения», флагман буржуазно-консервативной журналистики старой ФРГ; газета, которая тем не менее открыта для дискуссий, чья традиция восходит к знаменитой Frankfurter Zeitung 1920-х годов, для которой в свое время писали почитаемые мной Зигфрид Кракауэр[52] и Вальтер Беньямин. В начале января 2022 года я послал по официальному адресу электронной почты запрос на публикацию. Через два часа согласие было получено.

3. Кто я или что я?

…чем дальше на восток, тем опаснее человеческий тип, так говорили.

Вольфганг Хильбиг. Старая бойня

You’re all individuals. You’re all different. – I’m not.

Monty Python, Life of Brian[53]

Я – типичный «восточный немец». Это значит: правша, но встаю с левой ноги; заядлый велосипедист; профессор немецкой литературы Новейшего времени; по жизни госслужащий с частным страховым полисом; женат, отец двух детей; живу в квартире дома старинной постройки недалеко от центра Лейпцига, стремительно растущего города. Предпочитаю покупать экологически чистые продукты в лавке за углом или в итальянском магазинчике деликатесов через три улицы, с 1990 года голосую за «зеленых», хотя они и выступали против объединения, чего им до сих пор не забываю. Никогда не состоял ни в какой партии и не собираюсь. По утрам я первым делом читаю новости на SPIEGEL ONLINE, нерегулярно – Frankfurter Allgemeine и регулярно ее воскресное приложение; как фанат футбола получаю по подписке журнал 11Freunde[54]. Новости смотрю, как правило, на ARD и ZDF[55], от случая к случаю включаю CNN или BBC News; субботы посвящаю спортивным обозрениям. С удовольствием езжу в Англию и еще охотнее в США, где в 2006 году я был приглашенным профессором Калифорнийского университета в Дэйвисе и формально находился под началом губернатора Калифорнии, американца австрийского происхождения Арнольда Шварценеггера. Итак, я – «восточный немец»? Подхожу под описание типажа? Я не правый и не левый, скорее «замазан зеленым», по не слишком лестному выражению. Тут я солидарен с Бертольдом Брехтом: «я не тот, на кого можно вам строить планы»[56].

Я выстроил этот ряд не из кокетства или тщеславия, а потому что он отражает мое социальное положение и из него явствует, что я не более чем типичный среднестатистический продукт описанного Андреасом Реквицем в его книге «Общество сингулярностей»[57] городского образованного среднего класса, который, сознательно или неосознанно, стремится к уникальности и индивидуализации, подчеркиваемой местом проживания (отреставрированное старое здание с лепниной близко к центру), путешествиями (достаточно далеко и частным образом), физической формой (стройный и подтянутый), питанием (вегетарианским, веганским, главное дело, политически и этически корректным), избранным для детей образованием (модернизированным, международным, персонализированным… – you name it[58]) – собственно, то, что присуще среднему классу повсюду в западных обществах. Спецификация, подчас доведенная до абсурда. Выходит, куда более «морально» есть киноа, завезенное из Перу или Боливии, чем местную тюрингскую колбасу? При этом flight shaming и food shaming[59] сталкиваются самым забавным образом.

С другой стороны, я, очевидно, представитель весьма противоречивого господствующего класса, часть истеблишмента, а именно (относительно) пожилой белый мужчина, профессор, чья миссия – исследование и преподавание почти исключительно канонических текстов, то есть текстов авторов, которых самих можно отнести к почившим белым старикам, таким как Лессинг, Гёте, Шиллер, Клейст, Бюхнер, Фонтане, Кафка, Беньямин, Кракауер, Томас Манн, Уве Йонсон. Впрочем, далеко не все из них умерли стариками: Бюхнер – в 23, Клейст – в 34, Кафка – за месяц до 41, Шиллер – в 45, Беньямин – в 48, Йонсон – в 49, причем Клейст и Беньямин покончили жизнь самоубийством, а Уве Йонсон умер от алкоголизма. Объединяет их то, что всю свою недолгую жизнь они настойчиво задавались вопросами законности и справедливости. С точки зрения этого реестра какие-то там объективные факторы не имеют значения, в расчет принимаются только поверхностные признаки: мужчина / белый / профессор, то бишь пол, цвет кожи, социальный статус. Так что, почти 80 процентов студенток Института германистики Лейпцигского университета, как-то принимайте это! В утешение им могу сказать, что, в отличие от других профессоров Института, я выходец из рабочей семьи, учился заочно, к тому же на «Востоке». Многие скажут (и уже говорят мне), что это никакое не достоинство, а, напротив, изъян. Человек, воспитанный в ГДР, явно «социализирован в диктатуре», состоял в пионерии и Союзе свободной немецкой молодежи, а значит, атеист, коммунист и коллективист, верноподданный власти и не способный думать самостоятельно. И если такой человек преподает в университете, то он только смущает умы нашей молодежи, это поистине троянский конь.

А что, если я в ответ предъявлю западным немцам свой счет? До объединения вы выросли и социализировались в той части Германии, где бывшие нацисты контролировали многие сферы жизни и где Гитлер в бессчетном множестве городов числился «почетным гражданином» вплоть до начала нулевых, – что вы на это скажете? А если вспомнить Глобке, Фильбингера или Вилли Дауме?[60] Или многолетнего авторитетного директора выставки documenta[61] (которая, кстати, до сих пор не очистилась от антисемитизма) Вернера Хафтмана, позже занявшего должность директора Новой Национальной галереи в Берлине, удостоенного многих наград и в 1999 году похороненного с почестями – хотя он был штурмовиком и членом НСДАП и с него не сняты подозрения в причастности к зверствам над итальянским населением и к пыткам партизан и его разыскивали в Италии как военного преступника[62]? Или напомнить вам о Генри Наннене, публицисте, издателе, основателе журнала STERN, именем которого названа школа и до 2021 года называлась престижная журналистская премия, хотя, согласно «Википедии», он служил в люфтваффе СС и ответственен за антисемитскую и расистскую пропаганду? Как видите, прошлое всегда можно прямо или косвенно повернуть в любую сторону.

В детстве и юности самое большое влияние оказал на меня дед со стороны матери, которого я почитаю и которым восхищаюсь до сих пор. Он родился и прожил всю жизнь в деревеньке Вёльфис на северной оконечности Тюрингского леса, где я и сам часто и подолгу гостил. В 1937 году он был призван в вермахт, а в 1939-м от ужасов войны напрочь потерял свою густую шевелюру. В 1952 году вступил в СЕПГ, а в 1953-м из нее вышел. В 1966 году из-за запрета на накопление частного капитала государство принудило его закрыть свою столярную мастерскую. В 1971-м вопреки всему открыл ее снова. В восьмидесятые он лично требовал от органов госбезопасности (Штази) – сначала в Готе, потом в штаб-квартире в Берлине – оставить его семью в покое. Он был личностью и авторитетом, человеком большой мудрости, не боялся никого и ничего и даже в тяжелейших условиях диктатуры жил независимо. Он подарил мне письменный стол, который смастерил собственными руками, и уже двадцать восемь лет я работаю за ним и двадцать семь лет ношу унаследованные от него часы марки Glashütte.

Я взрослел не на Западе и в то же время на Западе, на его ценностях, его прессе, его музыке и живописи… и с посылками с Запада – к моему счастью, часть родственников по материнской линии жила в Швабии и в 1980 году мамина сестра уехала к ним. В годы юности мою комнату украшал плакат, на котором изображен Бьорн Борг после победы над Джоном Макинроем, его пятой победы на Уимблдоне; а футболку с портретом Джими Хендрикса я износил до дыр. Сегодня это трудно себе представить, но с середины восьмидесятых я каждый год ездил в Будапешт, самый западный город Востока, чтобы купить пластинки Cream, Deep Purple и Led Zeppelin, а если повезет, и джинсы Levi’s или переписку Кафки с Фелицией Бауэр. Рос я в географическом сердце Германии, в районном городе Гота, в нескольких километрах от которого дальше по трассе А4 уже был Гессен. Поэтому в детские и юношеские годы я свободно слушал гессенское радио hr3, с особым удовольствием – авторскую передачу Фолькера Реббеля Singer Songwriter[63] и, конечно, юмористический радиосериал «Папа, Чарли сказал…».

Каждого, кто садился в поезд, направлявшийся из Готы в Айзенах, тут же подвергала проверке транспортная полиция из-за относительной близости границы с ФРГ. Если бы летом 1945 года американцы не обменяли занятую ими Тюрингию на Западный Берлин, мои родители жили бы на Западе. География как судьба. В середине девяностых, когда я познакомился со сверстниками-аспирантами с Запада, первым делом мы выяснили, что выросли на одних и тех же телепередачах ARD и ZDF, на футбольных матчах Бундеслиги, на «Розовой пантере», на мультсериале «Том и Джерри», на «Маппет-шоу», на телешоу Kennzeichen D[64]. Свои первые познания в географии ФРГ я приобрел, определяя локализацию клубов футбольной и гандбольной бундеслиг; моим кумиром в футболе был Гюнтер Нетцер. Западная ориентация моих интересов легла в основу выбора специальности: в 1986 году я осознанно поступил на отделение германистики, англистики и американистики – хотя по тем временам это выглядело абсурдом, ведь свободного выезда за рубеж не было и не предвиделось, ни в Англию, ни тем более в Америку. Наверное, поэтому после революции я первым делом в 1990–1991 годах отправился в Англию, Ирландию, США, а в 1992-м – еще на год обучения в Штаты.

Разумеется, для тогдашнего восточного немца образ Запада был скорее умозрительной конструкцией, собранной из двух весьма противоречивых компонентов. Не секрет, что вплоть до окончания холодной войны Запад в официальной политической риторике ГДР было принято называть «классовым врагом» и обвинять во всех бедах мира: бедности, социальном неравенстве, эксплуатации, войнах, распрях и т. д. В частной жизни это выглядело – не для всех, но для многих – совсем иначе. Запад представлялся спасением, землей обетованной, на которой хотелось иметь свою делянку и вести там жизнь достойную, подобную ее обитателям, – хотя позже, через критику Теодора Адорно[65] мы узнавали, что это не совсем так. Одежда там выглядела элегантнее, машины – мощнее и изящнее, сласти – слаще и, главное, жизнь – независимая и свободная, в которую не влезает государство. Мы верили в возможность сменить чисто функциональное существование под руководством институтов (Имре Кертес) на реальную жизнь, жизнь, отвечающую своему названию, заслуженную собственным характером и поступками. Без этой картинки, этой иллюзии, без ожиданий и надежд революция с целью воссоединения не могла бы произойти. Нет, мы не были столь наивны, чтобы безоговорочно довериться этой иллюзии, но нам требовалась энергия мечты, чтобы сломать политическую систему. Жить по-настоящему, чувствовать себя живым, свободным и самодостаточным, вернуть экзистенциальный смысл бытия и покончить с бесконечным безрадостным ожиданием – вот что было главным драйвером свержения власти, а вовсе не потребительские запросы.

Для меня ноябрь 1989 года был отмечен двумя прежде незнакомыми чувствами: свобода и новый вкус жизни. Я говорю это без всякого пафоса. Первое не требует объяснений, а второе открылось вдруг с расширением жизненных горизонтов. В этом плане многое из того, что обещал Запад и чего мы ожидали от Запада, было реализовано, потому что в процессе подвергалось переработке и усвоению. Несмотря на трудности, многие на Востоке материально стали жить гораздо лучше, о чем можно было только мечтать. Другие устроили свою жизнь так, как и не надеялись. И лишь одно не исполнилось для подавляющего большинства: желание участвовать в строительстве и жизни этого общества. Так появились «фрустрированные счастливцы»[66]. По словам Инго Шульце, Восток оказался в положении отвергнутой невесты. В кратком изложении начало девяностых выглядело так: «Вместо объединения, в котором Запад так же тщательно подвергся бы пересмотру, получилось банальное присоединение. Последствия для Востока известны: 70 процентов деиндустриализации (больше, чем в любой другой стране Восточной Европы), 4 млн безработных, 2,2 млн семей в соответствии с законом о «реституции собственности» либо потеряли свои квартиры, дома или земельные участки, либо опасаются за них. Неудивительно, что рождаемость в таких условиях резко упала. Трастовое агентство[67] и так называемое бремя старых долгов ‹…› привели к тому, что территория бывшей ГДР стала рынком сбыта, щедро субсидируемым государством и без экономической конкуренции»[68].

Конечно, федеральному правительству того времени элементарно не хватило понимания того, что из демократических и символических соображений для воссоединенной Германии пристало бы написать новую общую конституцию и новый общий гимн, а не сохранить старый, без первых двух зараженных шовинизмом строф. И новая конституция, и новый гимн стали бы символически важным шагом к единству. Но Запад не считал нужным что-либо менять. Запад должен просто оставаться Западом, а Восток, само собой, сделаться Западом, хотя при этом делалось все, чтобы он стал закоснелым «Востоком». Теперь уже очевидно, что это, несомненно, было колоссальной ошибкой и, так сказать, родовой травмой среди множества других. Как выразился Пер Лео, «основополагающий недостаток второго немецкого национального государства» заключается в «зацикленности на менталитете прежней Федеративной Республики»[69]. В середине девяностых бундестаг со скрипом – 338 голосов против 320 – принял решение о переезде из рейнской провинции в новую старую столицу Берлин. Все западногерманские чиновники, отправлявшиеся на Восток, получали к своим зарплатам щедрые бонусы, прозванные в народе Buschzulagen («буш-надбавки»), по аналогии с выплатами кайзеровским чиновникам, отправлявшимся в колониальные страны (буш) Африки.

Вместо совместной работы над новой конституцией и новым гимном Запад не придумал ничего лучшего, как принять программу с одиозным названием Aufbau Ost («Переустройство Востока»). Из опубликованной переписки Кристофа Хайна и Эльмара Фабера мы знаем, что Aufbau Ost родом из Третьего рейха! Уму непостижимо! По поводу этого скандала Хайн пишет: «Странно, однако, это обращение к языку Третьего рейха. Само словосочетание “переустройство Востока” как наименование экономической политики по адаптации новых федеральных земель к Западу также происходит от Lingua Tertii Imperii[70]. Главное управление планирования рейхскомиссариата[71] разработало планы по колонизации и германизации завоеванных частей Восточной Европы. Экономический штаб Ost, отвечавший за эту программу, иезуитски назвал ее “Переустройство Востока”. Как, кому пришло такое в голову, в 1990 году использовать тот язык?! После 1945 года во вновь образованной Федеративной республике не произошло смены элит, напротив, те же высокопоставленные чины в армии и секретных службах, госслужащие, политический персонал, внутренние и внешние службы, начальники от науки, здравоохранения и образования – все скопом браво шагнули в новые элиты. Было это десятилетия назад, а между тем к власти пришли дети тех элит, теперь уже дети их детей. Не напоминает ли задействование LTI воскрешение старинной песни времен Крестьянской войны: “Geschlagen ziehen wir nach Haus / Unsere Enkel fechtens besser aus”»[72][73].

Итак, с одной стороны, «буш-надбавки» – расистское понятие из времен немецкого колониализма, а с другой – «переустройство Востока» – изуверское словообразование, позаимствованное из лексики нацистов. Это квинтэссенция циничности западногерманского взгляда на Восток и максимальная деградация его терминологии. Это верх подлости, грубости и злорадства, а кроме того, наглядное свидетельство того, что позиция таких, как Баринг или Зидлер, отнюдь не исключение, а скорее западногерманский мейнстрим вкупе с правительственной программой.

Неоколониальные достижения вроде «буш-надбавок» и «переустройства Востока» идеально дополняет колониальная символическая политика – несомненно, новая мания величия, в приступе которой был восстановлен Берлинский дворец в виде «Гумбольдт-Форума»[74]. Это пример, столь же яркий, сколь и позорный, радикального переписывания и перекраивания истории. В чем тут дело? Да, уродливый, да, политически, идеологически и символически нагруженный гэдээровский Дворец республики снесли и заменили эклектичной постройкой с очевидной целью не только переписать и стереть из канонического облика столицы запечатленную в камне историю ГДР, будто этого постыдного этапа никогда и не было, но и сим монументальным жестом пристроиться прямиком к империи. Империи, которая, не забудем, вела колониальные войны, устроила геноцид племен гереро и нама на территории нынешней Намибии, а позже развязала Первую мировую войну. А ныне на территории «Гумбольдт-Форума» выставляют произведения африканского искусства, то есть сокровища, награбленные в колониях. Порочное недомыслие и отсутствие исторического чутья. Неужели эта империя должна олицетворять лучшее немецкое прошлое, к которому нам следует примкнуть и которое нужно чтить с максимальной помпезностью? Теперь в сердце Берлина возвышается архитектурный монстр как напоминание об историко-политическом провале, масштабы которого стали достоянием гласности только благодаря недавним дебатам (каковые, кстати, уже долгое время ведутся во Франции и Англии) об «искуплении и возврате». С завидной регулярностью Запад выражает возмущение, когда его называют колонизатором, но в то же время он постоянно говорит на языке колонизаторов и действует как колонизатор.

Только в январе 2021 года Германия наконец взяла на себя ответственность за исторические преступления, официально признав геноцид в Намибии. Мало-помалу приходит понимание того, что надо принципиально менять подходы, по крайней мере в градостроительстве. Первое подтверждение тому мы видим в планах реконструкции Гарнизонной церкви в Потсдаме. Здесь разумно решено не сносить возведенное рядом с ней во времена ГДР здание вычислительного центра, а вписать его в общегородской ансамбль. Таким образом, различные пласты живой истории сохраняются в облике города и противостоят «потере привычности», которую Герман Люббе тридцать лет назад назвал главной проблемой ускоренной модернизации городов[75].

Изначально было видно, что «Восток» и «буш», с одной стороны, колонизация, архаика и дикость – с другой несут в себе глубоко негативную нагрузку и образуют общее понятийное и ассоциативное имперское поле. В сатире Кафки «Отчет для Академии» обезьяна Красный Петер рассказывает о своем «вочеловечении» как об истории успеха: за пять лет он «достиг уровня среднего европейца», то есть научился говорить, плеваться, пожимать руку, курить трубку и пить водку. Он размышляет о природе и свободе, успешно выступает в варьете. Но между делом, невольно, он выдает и обстоятельства такого превращения, а именно как при пленении его подстрелили и изуродовали и как его, подчинившегося, «хорошие люди», дрессируя и приобщая якобы к цивилизации, зверски мучили, подпаливали шкуру, пытали. Так кто тут дикарь? И в чем правда обезьяны, в том ли, что́ сказано или как сказано?

Я тоже мог бы поведать такую историю: о становлении мальчика из рабочей семьи в ГДР, то бишь с «Востока», получившего к тому же заочное образование, в уважаемого профессора и респектабельного представителя среднего класса объединенной Германии. Это примерно соответствует тому пути, который пришлось пройти обезьяне, чтобы стать образованным среднестатистическим европейцем. Это принимается благосклонно. Только чья это заслуга? О чем говорит? И вообще, моя ли история? Или просто версия на злобу дня? Оставим это философским спекуляциям. Здесь интересна не моя личная история, а мое восприятие восточно-западной конфронтации на протяжении тридцати лет после объединения, а говоря точнее, «присоединения», которого желал Восток. Хорошо бы прежде всего выяснить, кто я или что я «на самом деле» в игре многочисленных самомнений, внешних мнений и социальных ролей. Европеец ли, немец, восточный немец, уроженец Тюрингии, Готы или, может быть, кто-то совсем другой? С точки зрения Запада ответ до предела прост: я раз и навсегда «осси» и никто больше. А это, как известно, хуже некуда. Я был и всегда буду, как без конца удостоверяюсь, низведен и пригвожден к тому, что происхождение – это вердикт и приговор![76] Как замечательно сказал Кафка: «Ваше обезьянье естество [господа] так же глубоко сидит в вас, как и мое во мне».

Нравится кому-то или нет, но восточный немец в Германии обречен оставаться восточным немцем не потому, что он так хочет, а потому, что в публичном пространстве его из-за происхождения постоянно третируют и превратно истолковывают, относясь к нему с предубеждением. Другими словами, ты заперт в предполагаемой «восточной идентичности». Немцем «осси» становится только за рубежом. Я три года прожил в США, был связан с пятью университетами: год студентом, год в постдокторантуре, потом суммарно три семестра в качестве приглашенного профессора в трех разных университетах. И никому не приходило в голову называть меня иначе, как a German или from Germany, даже если речь заходила о ГДР, в которой я вырос. В самой Германии это кажется немыслимым. Впрочем, при случае можно высказаться, но не репрезентативно, не везде и не обо всем, а в отведенном углу, как восточный немец о восточной идентификации. Ведь так называемая восточно-немецкая идентичность представляется аномалией, требующей объяснения. В то время как западные немцы – заведомо естественные немцы, восточные – всего лишь искусственные[77].

Конечно, я знаю, что каждый образованный и благополучный западный немец считает себя не «немцем», а, в соответствии с веяниями времени, постнациональными тенденциями и амбициозной самооценкой, безукоризненным «европейцем», а то и «гражданином мира». А чтобы подчеркнуть полный разрыв с нацистским режимом, делает акцент на сознательном отходе от национального государства и демонстрирует «белоснежные одежды “европейца”, навсегда отмытые от крови немецкой идентичности»[78]. Этот лицемерный жест метко описал социальный философ Ханс Йоас: «Если кто-то объявляет, что он европеец, за этим явно скрывается немец»[79]. Западные немцы, провозглашая себя европейцами или гражданами мира, претендуют на Европу и весь мир и тем самым увековечивают колониализм, только другим способом. Вот уж радуют своим высокомерием – причем не только лингвистическим – поляков, бельгийцев, французов, британцев и всех остальных, кого Германия затронула двумя мировыми войнами. Зато такое «европейское» позиционирование не присуще восточным немцам, ну разве что Ангеле Меркель, Дурсу Грюнбайну и Тони Кроосу – больше никого не припомню. Но стоит и этим дать малейший повод для критики, им тут же укажут на их восточное происхождение, как в случае с Ангелой Меркель. Ее снисходительно попрекали тем, что она «не прирожденная, а наскоро обученная гражданка Германии и европейка»[80]. Остальные восточные немцы до сих пор вынуждены стыдиться и оправдываться за то, что умудрились родиться «осси». Когда Франциска Гиффай в 2018 году была назначена министром по делам семьи, журналистка ARD Пинар Аталай в прайм-тайм имела наглость назвать фрау Гиффай «политиком по квоте» и спросить ее, не потому ли она получила свой пост, что родом с Востока[81]. Как будто Франциска Гиффай задолго до того не проявила себя блестяще как политик в должности мэра Нойкёльна – проблемного округа Западного Берлина. Без сомнения, бывшему министру нужно объясниться за сомнительность своей диссертации, но не за рождение на Востоке[82].

О масштабе нескончаемой и даже нарастающей стигматизации выходцев с Востока свидетельствует душевная травма, какую носит в себе западный немец, которого хотя бы на миг приняли за «осси»! Она столь глубока, что задетый таким подозрением германист из Билефельда профессор Вальтер Эрхарт, некоторое время преподававший в Грайфсвальде, от возмущения мог говорить на больную тему только по-английски. В тексте, опубликованном в 2019 году, есть такой пассаж: «So what had I done differently to be identified as an “ossi”? What did I look like? ‹…› Did I look like I had ended up on the wrong side of history? Did I look like a loser?»[83][84]. Некоторым приходится мириться с тем, за кого их принимают, других назначили в таковые post festum, задним числом, и им жить с этим клеймом всю оставшуюся жизнь, потому что в «лотерее рождения» (Айелет Шахар) они вытащили не тот билетик.

Таким образом, существующий конфликт между Западом и Востоком – это не просто еще одна часть общенемецких дебатов о неравенстве в отношении расы, класса, пола и возраста. На почве понятных географических очертаний и таких же понятных исторических контуров неожиданно обозначилось новое социальное, экономическое и дискурсивное неравенство, порожденное происхождением, то есть place[85], которое прибавилось ко всем существующим неравенствам в качестве катализатора[86]. Другими словами, происхождение с Востока усугубляет неблагополучие социально незащищенных слоев и существенно снижает их жизненные шансы.

Нынешние приглашения занять определенную позицию в конфликтной ситуации между немцами для меня не внове, напротив. Еще в 1992/93 учебном году, когда я получил фулбрайтовскую стипендию и год учился в США, меня постоянно приглашали на панельные дискуссии. Я прибыл с Востока Германии, и всем хотелось знать, как жилось за железным занавесом и как живется в объединенной Германии. Для историков, социологов и политологов в США я был желанным и, главное, из-за юного возраста идеологически непредвзятым свидетелем, к тому же одним из немногих, кто в те времена приезжал учиться в Штаты. Такой редкий гость был своего рода диковинкой.

Диковинкой я и остался, правда, не в США, а в Германии. Один из немногих профессоров восточного происхождения, получивший право преподавать на гуманитарном факультете немецкого университета. В 2011 году, приехав в Лейпциг, я оказался первым с Востока, кто занял должность профессора современной германистики. С тех пор лишь немногие поднимались так высоко в иерархии, и все они значительно моложе меня. А поскольку они изрядно моложе, их затруднительно идентифицировать как восточных немцев, их академическая карьера, в отличие от моей, началась уже в западных условиях с западными возможностями в западных университетах. Они, как и многие другие, стыдятся своего происхождения, поэтому избегают любого намека на стигматизированное прошлое в своей публичной самопрезентации, в том числе и на своей домашней страничке. Один коллега-профессор из Берлинского университета представился мне: «Осси под прикрытием». Он скрывает, откуда он родом, так как это выставит его в невыгодном свете. Он не только стыдится своего происхождения, но и подчеркивает свое зыбкое положение на занимаемой должности. От коллег с кафедр философии и истории знаю, что в их дисциплинах ситуация еще радикальнее, там на профессорской должности нет почти никого с Востока[87].

Когда я приехал в Лейпциг, коллеги то и дело подступали ко мне с вопросом, как я чувствую себя на Востоке, – что показалось мне по меньшей мере странным. «Прекрасно, – отвечал я всякий раз. – Я сам отсюда». Они такого не ожидали, и немудрено, ведь до сих пор профессора и профессорини в восточных университетах сплошь с Запада. В Институте германистики Лейпцигского университета та же картина, что и в ректорате: последние двенадцать лет здесь распоряжаются исключительно западные немцы. Так что для организаторов цикла лекций «Перспективы через осмысление» я, с моим прошлым, оказался счастливой находкой, ибо пресловутую «восточную идентичность» вполне естественно обсудить с восточно-немецким профессором. Собственно, у них и не было особого выбора, попробуй-ка на этом уровне еще кого-нибудь найти! С другой стороны, надо отдать им должное: они не стали приглашать к разговору на тему Востока «специалиста» с Запада. Но, как ни крути, судьба сыграла с ними злую шутку: ошибкой было меня спрашивать и ошибкой было бы не спрашивать[88].

Университеты охотно позиционируют себя как места высочайшей морали, с гендерно корректными текстами, с «профессоринями», которые даже не станут читать гендерно не маркированные тексты, с равными правами для всех, включая сотрудников с ограниченными возможностями, с кампаниями по интернационализации и диверсификации, с требованиями обучать с учетом этих особенностей. Это признание неравных возможностей правильно, и, конечно, неравенству следует противодействовать институционально. Однако выходцы из восточных земель из всего этого исключены. Их без труда мы найдем в секретариате, среди технического персонала и администраторов низшего уровня, но не в академической среде, ни с профессорской степенью, ни с профессорской должностью. Таким образом, возникло классовое общество, расслоенное исключительно по происхождению.

Итак, западногерманское – в первую очередь, мораль – во вторую. Мораль, которая институционально демонстрируется и преподносится как справедливость, в принципе ничего не стоит, даже в качестве символической политики, а если чего-то и стоит, то за счет Востока, и не только в финансовом плане.

Но где искать причину такого громадного структурного дисбаланса? Ответ, который лежит на поверхности: «осси» сами по себе некомпетентны, ленивы, в общем, не способны на что-то большее. Мне могут возразить, что я перегибаю палку, что столь грубого предубеждения нет и в помине или, во всяком случае, давно нет. Разве? Я часто встречаю такие суждения даже у моих глубокомысленных коллег, правда, в утонченной риторической форме. Не так давно заведующий кафедрой истории в Йенском университете, потомственный западный немец и к тому же пользующийся особыми вековыми привилегиями, на торжествах, посвященных тридцатилетию объединения Германии, так объяснил то обстоятельство, что никто из восточных студентов, кому ко «времени перемен» было 20–25 лет, впоследствии не получил звания профессора: они просто были необразованны и не способны к дискуссии, а посему и не могли претендовать на профессорскую должность in the long run[89]. Quod erat demonstrandum[90][91].

На мой взгляд, причина вовсе не в недостаточном образовании или отсутствии языковых и разговорных навыков. Вернемся в Йену, где я учился с 1986 по 1992 год. Рожденный в 1967 году, я как раз попадаю в эту самую когорту «необразованных». На философском факультете Йенского университета в середине девяностых преподавательский и научно-исследовательский состав профессорского уровня был почти полностью замещен выходцами с Запада[92]. Смена элит происходила из-за разнообразных идеологических и политических осложнений с прежним научным сообществом, зачастую резонно, особенно в тех случаях, когда было доказано, что действия одних ущемляли права и свободы других и совершались агентами Штази бывшей ГДР. Разумеется, почти все новоназначенные ученые с Запада привозили с собой и своих аспирантов и докторантов. Тем самым почти все университетские горизонты, которые были доступны, оказались закрыты для молодых научных сотрудников с Востока – они остались не у дел, по крайней мере в Германии. Причем это коснулось не только тогдашних аспирантов и кандидатов, но и – что́ здесь кроется, непреднамеренная оплошность или вероломный умысел? – студентов, выросших в течение следующих трех десятилетий. Политические врата, открывшиеся в 1989 году, в девяностые годы были институционально захлопнуты: с одной стороны, новыми структурами, с другой – конкретными деятелями. Такая радикальная смена научных элит, растянувшаяся на поколения, которая с небольшим фазовым сдвигом происходила и в других университетах Восточной Германии[93], привела к тому, что и по сей день, по крайней мере в гуманитарных науках, профессорские ставки редко достаются ученым восточно-немецкого происхождения, поскольку лишь немногие имели хотя бы шанс подготовиться к таким должностям. Пути приобретения компетенции были просто заблокированы[94]. И тридцать лет спустя после падения Стены ситуация не изменилась, потому что, как хорошо известно, элиты готовят молодую смену из собственной касты методом непотизма. Несмотря на вторую волну назначений, начиная примерно с 2010 года философские факультеты на Востоке остаются почти исключительно департаментами, управляемыми западными персонами для западных персон, не говоря уже о политике назначений в университетах самого Запада. Впрочем, такое положение никого не заботит. Ну, действительно, чего ради тем, кто снимает пенки, переживать за судьбу каких-то маргиналов?

Что это значит и как выглядит, я узнал на собственном опыте, поучаствовав в действе, которое в конечном итоге свелось к showdown[95], а именно к вопросу: кого выбрать, западного немца или восточного? Оба подходили по всем параметрам. Дама-профессор заметила, что если бы речь шла о мужчине и женщине, то решение, кого выбрать, было бы очевидно: при одинаковой квалификации в приоритете безусловно женщина. И хотя здравый смысл подсказывал, что, учитывая особенность научно-политической и общественно-политической ситуации на Востоке, выбор при равных достоинствах кандидатов должен пасть на восточного немца, тем не менее все, кроме меня, проголосовали за «пришлого». Ничего удивительного. Почти все участники действа были с Запада. Если женщину пришлось бы избрать по формальным юридическим причинам, невзирая на ее происхождение, то у мужчины с восточным бэкграундом шансов никаких. Это была идеальная демонстрация теории социального пространства Бурдьё с его механизмом расслоения и противостояния[96] – лучше нельзя ни проиллюстрировать, ни подтвердить.

В начале девяностых признание неравенства стартовых условий для Востока на следующее десятилетие было для всех бесспорно, а устоявшееся неравенство сегодня не кажется чем-то недопустимым, и все чаще раздаются призывы по возможности не поднимать эту тему. Иначе, мол, это будет восприниматься как нытье. Например, восточная молодежь, окончившая в начале девяностых среднюю школу и поступившая в высшие учебные заведения, с некоторым оптимизмом – а по сути, наивно – верила в реальную демократию, в те же стартовые возможности, что и у их западных ровесников. Теперь задним умом понимаешь, что об этом не могло быть и речи – кроме аттестата, ничего, что к нему полагалось, у них не было: ни финансовой поддержки, ни связей, ни «запаха конюшни», ни «родства по габитусу[97], которое побуждает находить мысли и действия другого “симпатичными” или “несимпатичными”»[98]. Одним словом, ВСЕГО: экономического, социального, культурного, символического капитала, который существует только как западный капитал; понятие «восточный символический капитал» само по себе есть contradictio in adiecto, оксюморон. Такого нет и быть не может. Не случайно, что и более чем через тридцать лет после воссоединения все карьеры делаются исключительно на Западе или через череду инстанций на Западе, как особо подчеркнуто в социологическом исследовании «Долгий путь наверх. Как восточные немцы попадают в элиту», опубликованном в 2022 году[99]. У того, кто не может предъявить вышеперечисленное, нет шансов получить хорошую должность, и его быстро отфутболят. Если бы я не работал долго в США, на этом «Западе Запада», меня вряд ли пригласили бы на должность в Германии. У меня гораздо больший зарубежный опыт, чем у многих моих коллег-германистов, но, поскольку все они с Запада, им не нужно было двигаться таким окольным путем, они всегда могли и могут полагаться на старые, налаженные западногерманские связи.

Недавно в одном из исследований делалась попытка обнаружить «истинные причины», по которым восточные немцы не занимают позиций в социальной элите, и искали их не на Западе, а в самих «осси». Они, мол, не заинтересованы в высоких должностях, боятся ответственности, предпочитают бездействие и самоуспокоенность и удовлетворяются вторыми или третьими ролями. Слишком складно, чтобы быть правдой, а по сути, прекрасная отговорка! Удивительно, почему раньше до этого никто не додумался. Ну конечно, «осси» сами во всем виноваты. «Самомаргинализация» – волшебное слово. Кроме того, восточные немцы, как сообщили авторы исследования в онлайн-статье, «менее склонны к риску» и у них нет навыка «стремиться в элиту»[100]. Такое красивое и убедительное, даже роскошное объяснение, вероятно, приходит на ум в кресле Чарльза Имза[101], и к тому же несет на себе печать неолиберализма. Всем давно известно, что «осси» ленивы и некомпетентны, а теперь еще и выясняется, что они напрочь лишены амбиций.

Отлично! Восточным немцам – многим из которых в начале девяностых выбили почву из-под ног, ведь они потеряли работу, недвижимость, а с ними и доверие к миру, которым пришлось полностью переориентироваться, часто начинать с нуля и учиться новой жизни – теперь вменяют в вину еще и неготовность рисковать. О жизненных рисках, на какие им приходилось идти в девяностых и доныне, о рисках, в которых они жили и живут, на Западе, по-видимому, не имеют ни малейшего представления. За Бременом восточно-немецкие земли «относятся к группе регионов с самым высоким уровнем угрозы бедности. Длительная бедность (свыше пяти лет) встречается здесь в шесть раз чаще, чем в старых федеральных землях, где проживает 95 процентов людей с высокими доходами»[102]. Не готовы рисковать? Что за черт?! Угроза бедности! Перед лицом галопирующей из-за войны инфляции, грозящей рецессии, энергетического кризиса и вызванного им резкого скачка стоимости жизни Восток снова страдает гораздо сильнее от всякого рода потерь. Ведь здесь нет или ничтожно мало сбережений, состояний, владений, наследства, «зато» ниже зарплаты и пенсии, меньше защищенности. Риск во всех сферах жизни – это тот крайне разреженный воздух, которым дышит Восток. Если бы он постоянно не шел на риск, начиная с революции 1989 года и позднее, он вообще не выжил бы. На этом фоне ссылаться на нежелание рисковать как на причину, по которой Восток не занимает ключевых позиций, столь же абсурдно, сколь цинично и низко. Первостепенное значение здесь имеют вездесущие механизмы социальной изоляции. Вслед за Бурдьё нам не придется долго размышлять, можно ли назвать действующие здесь «методы скрытого социального расслоения» еще «мягким устранением» или уже «жестким устранением»[103].

Что же до возрастных групп, то я хотел бы еще раз сослаться на недавние социологические исследования, подтвердившие, что наиболее обделенная группа в обществе в целом с 1990 года – мужчины из Восточной Германии 1945–1975 годов рождения, то есть первое и второе послевоенные поколения мужчин в ГДР[104]. И именно их любят выставлять и клеймить не только в социальных сетях, но, к сожалению, в общественных и государственных СМИ, изображая разгневанными бюргерами, избирателями АдГ, нацистами, расистами или просто невменяемыми безмозглыми приматами. Такого рода примеры медиа специально выискивают и отбирают, чтобы на следующем витке представить как характерное явление. Сюда попадают сплошь те, кто в 1989 году поставил диктатуру на колени, кто боролся за собственную зрелость и свободу – чтобы тут же снова оказаться опекаемыми, но на другой лад: без влияния, без средств, без связей, зачастую и без работы. Опекаемыми, заметьте, при демократии и благодаря демократии[105]! Об этом, разумеется, везде, кроме социологии, молчок. Но тот, кто не способен увидеть связь между полной социальной девальвацией этих людей в воссоединенной Германии и некоторыми современными событиями, ничего не смыслит в долгосрочных последствиях истории. Не перестаю удивляться тому, как авантюрно и неисторично интерпретируются нынешние события даже в тех средствах массовой информации, которые должны бы их отражать. Очевидно, это часть «тоталитарного презентизма»[106], который Хорст Бредекамп недавно раскритиковал в другом контексте[107].

И раз уж я коснулся истории, сделаю еще один решительный шаг назад, к истокам всех бед. Немцы вместе с австрийцем Гитлером несут ответственность за так называемый Третий рейх 1933–1945 годов, когда совершались все мыслимые и немыслимые преступления, за национал-социализм, Вторую мировую войну, Холокост. Вот почему страна была разделена державами-победительницами, а это, в частности, означает, что Ялтинская конференция определила и судьбу Востока, по мне, так на сто лет вперед, из которых семьдесят семь уже позади. Если Западная Германия после войны благодаря плану Маршалла[108] была экономически и политически переориентирована на демократию и это позволило ей интегрироваться в европейское западное сообщество, то Восточная Германия была вынуждена выплатить СССР гигантские репарации[109] и провести сорок лет в реальном рабстве за железным занавесом. По словам Генриха Августа Винклера: «Восточные немцы с самого начала были настоящими проигравшими в войне»[110]. И по сию пору это так! Но почему только Восток должен на протяжении долгих лет искупать вину всех немцев за преступления национал-социализма?!

4. «Восток»: игры атрибуции и эссенциализации

То, что о названиях сторон света стоит серьезно поразмыслить, мне пришло в голову в порту Сан-Франциско, когда мы с другом забрались на плоскую крышу его дома и оттуда обозревали город, сбегающий вниз и карабкающийся вверх по склонам. Когда на легком повороте нашей непринужденной беседы мой друг внезапно заговорил об особенностях западного мира, я проследил взглядом за его жестом, к моему удивлению, в сторону Тихого океана, за которым простирались Россия и Китай. Разве, возразил я, эти страны не принято называть Востоком? Ты говоришь о Западе, а показываешь на Восток. Восток, воскликнул он, у нас на востоке! А вам подходяще жить в окружении двух востоков? Настоящий Восток, если вы его ищете, лежит на Западе, тогда как Запад, о котором вы говорите, находится далеко на Востоке!

Райнхард Леттау. К вопросу о сторонах света

Ничто из сказанного мной не ново, но, похоже, самое время напомнить об этом еще раз, может быть по-другому. По крайней мере, все, кому приходится сталкиваться с атрибуцией «восточный немец» и вытекающими из нее дискредитацией, предрассудками, девальвацией и механизмами исключения, знают последствия, потому что испытывали и продолжают испытывать их на своей шкуре.

Фраза, часто используемая западногерманскими политиками, о том, что нужно «уважать жизненные достижения восточных немцев», не меняет ситуации. Это так же казенно и бесполезно, как аплодировать медперсоналу в начале пандемии коронавируса: ничего не стоит, ничего не меняет, зато оставляет приятное чувство. Честное слово, без иронии и самоиронии все это не вынести.

В целом знания, основанные на опыте ГДР, или «восточном» опыте, представляются как знания «той системы»: либо специфически «восточногерманские», либо, если они профессиональные, знания специалистов, а именно социологов, историков Нового времени, политиков, журналистов. Не существует общенемецкого знания и общенемецкого публичного пространства, поскольку нет общенемецкого сознания или всеохватывающего интереса к такому знанию. Я намеренно говорю тут о знании, а не о «чувствах», «душевном настрое» или «умонастроениях», которые вообще-то не менее реальны, законны и значимы, чем «факты» и «данные». А во многих случаях становится очевидным, что положение с фактами у нас еще хуже, чем с сознанием.

«А что, собственно, такое “Восток?”» – спросит неискушенный читатель. Сторона света, географическое пространство, изменчивое направление, зависящее от точки зрения? Ближний Восток, Средний Восток, Дальний Восток? Кто решает это? Символическое место, игра воображения, фантазм? Наверное, все вместе и все разом. Стоит, однако, заметить, что в отношении Германии ситуация иная. Когда здесь что-то публично говорят, пишут, транслируют о «Востоке», то преподносится это в форме неизменно негативной атрибуции идентичности и эссенциализации[111] и способ подачи полностью формируется «Западом». При этом термин «Восток» выполняет функцию позорного клейма и знака различия, дистанцирования и изоляции, а также обобщающего маркера. Дискурс Запада о Востоке монолитен и предельно бинарен, определением «Восток» удивительно легко манипулировать еще и благодаря мнимо четким историко-географическим контурам. Запад любит разглагольствовать о многообразии мира, но с наивным простодушием считает свою точку зрения единственно возможной. В эту монополию на точку зрения он естественным образом включает и монополию на истину, и монополию на мораль.

Сопутствующее этому перекладывание всех проблем на Восток свидетельствует лишь об инертности и лености мышления. Характеристики, которые восточный немец вынужден нести на себе как печать, привели к тому, что никакой цельной самоидентификации у него не сформировалось. «Восток» – одно из тех типичных «социальных воображаемых»[112], чья функция, по словам Акселя Хоннета, заключается в том, что «в отношении фиксированных свойств, к которым стремится каждая социальная группа, они служат “стрелочниками” на путях, направляя власть имущих туда, где те смогут получить удовлетворение от своей самолегитимности. Беспрепятственное следование циркулирующим в обществе иллюзиям, согласно которым бессильные всегда склонны к неискренности, беспринципности, аморальности, приносит сильным мира сего приятное ощущение оттого, что они обладают всеми привилегиями и преимуществами по уважительной причине»[113]. В каком-то смысле Восток социально интегрирован, но из дискурса и политической активности в значительной степени исключен. Восток часто попрекают адаптацией к диктатуре, прошлым, происхождением, а уж если человек говорит на саксонском или другом диалекте, то и языком. Таким образом, ставится под сомнение или даже разрушается то, что человек считает своей неотъемлемой самостью. Словно этого мало, образовавшийся вакуум заполняется всем тем, что люди на Западе думают о «Востоке», превращая живущих там людей в «восточных немцев» с приписываемыми им предрассудками, стереотипами, ресентиментом и так далее.

Вторая попытка. Что такое «Восток»? Забавная деталь: три западногерманских суда по трудовым спорам официально постановили, что восточные немцы не составляют «меньшинства» и, следовательно, не подпадают под действие законов о дискриминации. Мошенник, который еще и задумал недоброе. Все соответствующие иски были отклонены (Вюрцбург 2009 г., Штутгарт 2010 г., Берлин 2019 г.). Но, как неоднократно показывали переписи, восточные немцы не составляют и большинства. Так что же такое Восток с его восточными немцами, точнее, как его трактовать, если «осси» не меньшинство и не большинство? Ответ очевиден: он либо «Восток», либо вообще ничто. Именно так трактуют и воспринимают его в публичном пространстве. Запад, который и не ведает, что он Запад, считает это «совершенно нормальным». А как же иначе? Из-за такого абсолютно неприемлемого положения речь пойдет не о том, «что есть Восток» в плане онтологизации, субстанционализации или эссенциализации, а о том, что и как ему постоянно вменяется. Каждый рожденный на Востоке знает, о чем я говорю. О почти физическом опыте обесценивания через перманентную негативную идентификацию, притом что эта неподобающая игра с идентификацией лицемерно маскируется под игру в правду. Приписывание определенной идентичности – это основной способ доминирования, он не дает индивиду простора для развития и саморазвития и особенно эффективен там, где, как на Востоке, нет симметричной, независимой от Запада полемики по поводу самоидентификации.

Третья попытка. Если не дискредитировать «Восток» снова и снова, не обвинять его во всех бедах, миф о «восточных немцах» давно сошел бы на нет, потому что из-за миграции и смешения многие различия неминуемо исчезли бы, однако они все время муссируются. А потом лукаво вопрошается: «Так кто такой восточный немец? Тот, кто рожден на Востоке? Тот, кто там родился и живет? Тот, кто не там родился, но там живет? Тот, кто там родился, хоть и не живет?» Негласное требование дифференциации при перемещении внутри Германии с востока на запад и с запада на восток предполагает разделение, а не растворение категорий. Это поистине странная игра, внутренне каждый уже определился, с какой группой он себя соотносит. Западный немец, долгое время живущий на Востоке, должен задаться вопросом, чувствует ли он лично себя задетым, когда «Восток» снова подвергается остракизму, или готовит пути отступления, чтобы в случае чего слинять через заднюю дверь; временщик ли он на Востоке, а в душе был и остается западным немцем. Свою категориальную привилегированность западный немец сохраняет и на Востоке. Можно выразиться и жестче: «восточный немец» – понятие для каждого гражданина федерации вполне определенное, каждый может сразу сказать о себе, «осси» он или нет, не важно, где он живет или жил. Идентификация вносит предельную ясность. По ней видно, насколько активны связанные с ней дискурсивные модели.

В зависимости от ситуации человек, естественно, подбирает аргументы, выгодные ему на данный момент. Вспомните Михаэля Баллака, который, безусловно, был лучшим немецким футболистом начала нулевых, прославленной международной звездой, который практически в одиночку решал исход многих матчей сборной Германии. Но как только дела у сборной пошли не очень хорошо, многие, в том числе и мой бывший кумир Гюнтер Нетцер, заявили, что Баллаку не хватает лидерских качеств, потому что в ГДР его «научили только коллективной игре», ведь личность там ничего не значила, а индивидуальное мастерство не было востребовано. Какая чепуха! В конце восьмидесятых годов маленькая ГДР была третьей в мире сильнейшей спортивной державой после США и Советского Союза. Такое количество побед на Олимпийских играх, чемпионатах мира и Европы не было бы возможно без индивидуального мастерства и силы, даже в командных видах. О глобальном допинге, как в случае с Корнелией Эндер, Беном Джонсоном или Флоренс Гриффит-Джойнер, тогда и речи не было[114].

Четвертая попытка. Говоря о Востоке, мы имеем в виду внутринемецкие отношения, медийное, дискурсивное, политическое конструирование «Востока» внутри Германии, той «Восточной Германии», которая странным образом в некотором смысле охватывает федеральные земли ныне Центральной Германии; существует, например, «Центральногерманское радио», созданное совместно Тюрингей, Саксонией и Саксонией-Анхальт. Возможно, в давние времена подобная двуединая конструкция Востока и Запада и имела бы историческое обоснование, но после 1945 года этот термин выглядит крайне подозрительно, а, скажем, для польских и чешских ушей может звучать даже угрожающе, ведь он как бы намекает, что далее к востоку от Одера и Нейсе все еще продолжается «в сущности Восточная Германия». В конце концов, Пассау расположен восточнее Восточной Германии, хоть он и на юге. Видите, как быстро перепутываются термины, хотя кажется, все понимают, о чем речь. А речь, собственно, о территории бывшей ГДР, особой географической области, которая имела всего три государственные границы и история которой тянется до настоящего времени, о «пяти новых федеральных землях», как ее долго называли после 1990 года, но и это прошло.

На момент написания текста новому статусу этой историко-политической и географической области тридцать два года. В отношении человеческого возраста тридцать лет – весьма символичная дата. Она знаменует бесповоротный конец молодости, порог, за которым иногда болезненный переход во взрослую жизнь. Это возраст, в котором человек, возможно, впервые становится исторической персоной: подводит итог былому, что́ и как прожито и сделано, и в то же время задумывается о смысле будущей жизни. Мировая литература изобилует персонажами, которые переживают этот возраст как решающий поворот в своей жизни, как освобождение себя для истинного бытия, но чаще как погружение в экзистенциальный кризис. Потрясающей силы образы созданы в произведениях Клейста и Кафки, Бальзака и Ингеборг Бахман, а также во многих других.

То, что применимо к человеку, можно смело относить к коллективу и обществу: возраст 30 лет – это время подведения итогов и определения точки своего нахождения, когда оглядываешься на прошлое и в то же время устремляешь взгляд в будущее. Большая часть публикаций 2019 и 2020 годов посвящена тридцатилетию революции и, соответственно, воссоединения, что говорит о важности взаимопонимания. Конец ГДР и политический слом 1989–1990 годов уже отстоят от нас на глубину тридцати лет. А историки определили, что все культуры через 20–30 лет переживают смену эпох, поскольку именно в этот период коммуникативная память начинает обращаться в память культурную. С возрастом воспоминания свидетелей исторического события крепнут и становятся решающим фактором в восприятии настоящего, иначе говоря, объем опыта растет, а горизонт ожиданий сужается[115]. Одновременно устные формы знания по возрастающей замещаются письменными, а на смену индивидуальной памяти приходят средства массовой информации[116]. При переформатировании политики памяти[117] тут же приоритетное место занимают политические вопросы современности.

На фоне этого, выходит, проблема не в «Востоке», а в связанных с ним примитивных, напрочь негативных или негативно окрашенных атрибуциях, бесконечных упрощениях, инсинуациях и доносах, от которых я уже устал. Поскольку о Востоке искусственно разносится ложь, я считаю, что одной из главных задач книги является радикальная «дезидентификация», в терминологии Жака Рансьера. Он понимает это как абсолютное право человека или социальной группы не принимать приписываемой им идентичности[118]. Этим правом я и пользуюсь здесь. Парадоксально, но такая группа должна сперва идентифицировать себя, чтобы суметь выступить против подобного присвоения. Более того, Восток нужно не только дезидентифицировать, но и дезинфицировать, чтобы он мог найти выход из грязного угла, в который его успешно загнал Запад, обеспечивая собственное благополучие.

Настолько успешно загнал, что некоторые начали ненавидеть себя. Мой коллега переехал с семьей в Галле, и первый вопрос, который ему задали: зачем они перебрались на Восток, здесь ведь ничего нет, им бы лучше оставаться на Западе. Какой симптом фатального развития событий! Люди перестают гордиться родиной, оттого что чувствуют себя лишенными чести и униженными. На Западе же, как правило, превозносят свою родину, кичатся ее региональными традициями и красотами, качеством жизни. Не везде, но в большинстве случаев. По меньшей мере, живут в гармонии со своим мирком, радуются, что все идет своим чередом. У Востока это отнято без остатка. Родина и происхождение там, можно сказать, под постоянным обстрелом, того и другого следует стыдиться, а себя – оправдывать. В Восточной Саксонии из-за массового отъезда в Лейпциг, Дрезден, Берлин и на Запад на 300 молодых мужчин приходится 100 молодых женщин[119]. Так какие шансы при таком драматическом положении есть у молодых людей, желающих обзавестись семьей? Пусть каждый сам ответит на этот вопрос и тогда представит себе прямые последствия для местной социальной структуры, для общества и демократии в целом.

Ни один баварец, ни один шваб, ни живущий на Рейне или в Гамбурге не затруднится назвать место своего рождения. А на Востоке родина как определенное место и рождение как определенное время всплывают лишь в контексте диффамации и катастрофы. Многие из выходцев с Востока, кто вопреки всем противодействиям и уверткам добился успеха и получил признание, сознаются, что держали свое происхождение в тайне и открывали его лишь при крайней необходимости, поскольку знали, чем это чревато. Там, где, несмотря на мрачные ожидания, карьера удалась, продвижение достигалось ценой отречения, умалчивания, явного или неявного дистанцирования от Востока, и часто это было едва ли не conditio sine qua non[120]. Вот и Ангела Меркель лишь в самом конце политической карьеры в своей прощальной речи рассказала о дискриминации и стигматизации, которые ей пришлось пережить из-за происхождения. Сама торжественная церемония прощания была знаменательна в плане коммуникационного разрыва между Западом и Востоком. Доходило до смешного: межрегиональные СМИ – газеты, радио, телевидение, – сплошь укомплектованные западными немцами, не знали, как прокомментировать выбор Ангелой Меркель песни панк-рокерши Нины Хаген: Du hast den Farbfilm vergessen («Ты забыл цветную пленку»). В итоге сошлись на том, что это просто курьез, остальгия[121] и досадная сентиментальность. Вдобавок ко всему, оркестр бундесвера изрядно напортачил. А вот то, что на своих проводах Герхард Шрёдер не придумал ничего банальнее, чем заказать I did it my Way («Я сделал это по-своему») Фрэнка Синатры, почти не вызвало вопросов, скорее наоборот. Срам, да и только! Весьма неприглядные игры.

Один лейпцигский коллега-профессор, естественно с Запада, похвалил Лейпциг, мол, «совсем нормальный западногерманский город». Судя по его высказыванию, Восток лишь тогда хорош, когда похож на Запад. То есть «Запад» и «норма» опять синонимы.

Опрос 2019 года показал, что к этому времени, а именно тридцать лет спустя после падения Берлинской стены, 17 процентов западных немцев ни разу не побывали на Востоке, иначе говоря, каждый шестой. Но, несомненно, 100 процентов имеют ясное представление «об этом Востоке». О многих из них можно сказать: тверды во мнении, да слабы в знании. «Восток» рассматривается как однородная структура без региональных особенностей, буквально как ломоть, который в 1990 году хоть и проглотили, но не переварили и все еще давятся, поскольку западногерманская перистальтика не приспособлена к еде, чреватой поносом и рвотой.

Восприятие и конструирование «Востока» в недавнем прошлом и настоящем, которое я пытаюсь здесь описать, несомненно, опираются на более старые образцы интерпретации, связанные с зародившимся в XIX веке национализмом. То, как он пробивал себе дорогу после революции 1848 года, особенно наглядно показано в самом успешном романе буржуазного реализма «Приход и расход» Густава Фрейтага, опубликованном в 1855 году. Эта мощная книга, в которой слились парадигмы реализма и национализма, переиздавалась чуть ли не до конца XX столетия. Примечательно, что самые высокие показатели продаж пришлись на период с 1918 по 1930 год и еще раз с 1945 по 1960 год, то есть сразу после окончания обеих мировых войн. Только с 1945 по 1960 год, времена «экономического чуда», в ФРГ было продано полмиллиона экземпляров! И это не случайно, ведь в книге предъявляются и превозносятся так называемые немецкие ценности: труд, чистоплотность, трудолюбие, пунктуальность, честность и порядочность[122], противопоставляемые двум другим культурам и жизненным укладам – еврейскому и польскому, или, шире, славянскому. Действие разворачивается в Силезии, которая ныне находится на территории Польши, а в то время была немецко-польским пограничьем. Изображение евреев пропитано крайним антисемитизмом со всеми его стереотипами и клише. Изображение настолько презрительное, что даже молодой Теодор Фонтане, сам далеко не друг евреев, в своей рецензии на книгу был вынужден заявить, что автор зашел слишком далеко. Позже Ганс Майер, известный германист из Лейпцига и Тюбингена, заметил, что стереотипы Фрейтага послужили образцом для национал-социалистической агитационной газеты Stürmer. Не менее негативно изображены поляки и вообще славяне: они и ленивы, и глупы, и распутны, и бесчестны, и не способны приобщиться к настоящей культуре. Среди прочего Фрейтаг ведет разговоры о «польском хозяйстве»[123] и «славянской Сахаре»[124]. Разумеется, пренебрежительное отношение к «польскому хозяйству» подхватил потом Вольф Йобст Зидлер, грезивший о колонизации Востока[125]. Славян на Востоке Фрейтаг рисует настоящими варварами, которых нужно колонизировать, цивилизовать и развить. «То, что там называют городами, всего лишь тень наших городов, а в их горожанах нет того, что делает нашу трудолюбивую буржуазию первым сословием в государстве»[126]. Пронизанный несносным немецким высокомерием, этот текст одновременно и антисемитский, и антиславянский, причем в такой степени антиславянский, что сформированная в нем идея «Востока» как неполноценного, нецивилизованного и недоразвитого региона глубоко укоренилась в немецком сознании и в конце концов трансформировалась в расистский образ «русского недочеловека», созданный нацистами[127], ответственными за гибель более чем 25 миллионов советских людей во Второй мировой войне.

Очевидно, что «Восток» больше не сторона света, а обозначение чего-то фундаментально отсталого, бескультурного, варварского. Негативные идентификации и ассоциации продолжали насаждаться и после Второй мировой войны. Возьмите термины «Восточная зона», «Восточный блок», «Восточная Европа» или глумливые высказывания Аденауэра в так называемых анекдотах о поляках вроде «Валахия начинается за Касселем, а Азия под Магдебургом», равно как и позже распространившийся неологизм «осси». Впрочем, список уничижительных обозначений и образов можно продолжать до бесконечности. В сущности, все немецкие сложные слова с составной частью «Ost-» затасканы, замараны и негодны к употреблению. Их, как говорил Витгенштейн, надо отправить в чистку, прежде чем снова прибегнуть к ним, тем более что многие западные немцы даже не представляют себе, как грязны эти понятия. И не забывайте: предубеждение и ресентимент в отношении Восточной Европы господствуют в общественном мнении по сей день. Менталитет, если перефразировать Вальтера Беньямина, меняется так же медленно, как слои горных пород. Вполне закономерно, что при создавшихся условиях фигура «уполномоченного по делам восточных земель», назначенного федеральным правительством, не может восприниматься положительно, вне зависимости от личности – сама эта должность есть символ возмутительного патернализма.

Есть еще один фактор, восходящий к XIX веку, он появился с индустриализацией и сыграл значительную роль в формировании негативного образа географического Востока. В XIX веке почти все крупные промышленные предприятия Центральной Европы, которые были источником токсичных отходов, шума, грязи, строились на восточных окраинах, чтобы дым и выхлопные газы относились преобладающим западным ветром от разрастающихся индустриальных центров. Вследствие этого Восток не только уступает в развитии культуры, но еще и уродлив и грязен. И сегодня привлекательные жилые кварталы, как правило, расположены в западных районах, недалеко от центра, как, например, в Берлине, во Франкфурте-на-Майне или в Лейпциге, где также есть свой респектабельный или, по крайней мере, «топовый» Запад с кварталом Вальдштрассе, Музыкальным кварталом, с районами Шлейссиг, Плагвиц или Голис-Зюд. Здесь много старых зданий эпохи грюндерства[128], окруженных парками с водоемами, роскошными виллами, магазинами экологически чистых продуктов, аптеками натуральных препаратов, студиями пилатеса и йоги, улицами, свободными от интенсивного транспортного потока, короткими маршрутами к центру. Во многих смыслах и отнюдь не случайно это «западная среда», комфортная для жизни. Напротив, восток Лейпцига пользуется дурной репутацией как из-за неблагоприятных условий жизни, включая праворадикальные тенденции, так и из-за высокого уровня преступности, вследствие чего печально известный район Айзенбанштрассе официально объявлен зоной, где запрещено оружие. Радикальная социальная сегрегация осуществляется с максимальной скоростью именно в Лейпциге.

Как ни поразительно, но мнение, что Восток – место скверное, уродливое, грязное, разделяют и в других европейских странах. Вольфганг Бюшер описывает это как «континентальный сдвиг» в своей книге «Берлин – Москва. Пешее путешествие». «Восток – это нечто, чего никто не хочет для себя. ‹…› Когда я спросил в Бранденбурге, где начинается Восток, ответ был: с той стороны, в Польше, конечно. Спросил в Польше, в ответ: в Варшаве, Варшава, она уже на Востоке. Меня уверяли: Западная Польша и Восточная – большая разница, даже сравнивать нечего, сам, мол, увижу, когда пройду за Варшаву. Другой мир – провинциальнее, беднее, грязнее. Словом, восточнее. ‹…› В Беларуси все началось сначала, ‹…› Восток отодвигался все дальше и дальше, от Берлина до Москвы. Точнее, до Подмосковья, потому что Москва ‹…› снова Запад»[129]. Лет двадцать назад так еще можно было писать и думать. Февраль 2022 года разрушил и это.

Некоторое время я полагал, что мы на правильном пути, что сближение «тех, кто принадлежит друг другу», как надеялся Вилли Брандт, пойдет вперед. Самые важные должности в стране занимали восточные немцы: Ангела Меркель – канцлер, Йоахим Гаук – президент, Маттиас Заммер – спортивный директор мюнхенской «Баварии», ну и я в должности профессора немецкой литературы Новейшего времени в Лейпцигском университете. Между тем Гаук и Заммер, а теперь и Ангела Меркель сдали свои позиции. Я пока намерен остаться, но это ничего не меняет в сути коллизии между Востоком и Западом, которая в последние годы, хотя бы на отдельных площадках, обсуждалась публично. Если не брать во внимание чудовищный экономический дисбаланс, в глаза бросается мизерная представленность восточных немцев на ключевых общественных позициях. Циничная структурная, институциональная и прежде всего кадровая дискриминация на Востоке лежит в основе скрытого и явного раскола между Востоком и Западом. Доля восточных немцев на высоких постах в сфере науки, управления, права, средств массовой информации и бизнеса в настоящее время составляет в среднем 1,7 процента[130]! Достаточно одного примера, чтобы проиллюстрировать ситуацию: в настоящее время только один из 108 немецких университетов возглавляет восточный немец; по сведениям информационного бюллетеня Центра развития высшей школы (CHE) в марте 2022 года, «типичный руководитель университета – мужчина за 50, западный немец». Причины столь вопиюще малой репрезентативности я уже назвал, когда говорил о Йене. Их можно перенести и на все другие общественные сферы: если обобщить, то системные элиты, пришедшие с Запада, несомненно, пополняются только из своей среды[131]. Но ничто так сильно не напоминает Востоку о том, что он Восток, ничто так не навязывает ему отрицательную, ex negativo, «восточную идентичность», как это тотальное изъятие из социальной и экономической политики. Соответственно, Восток чувствует себя оскорбленным, когда в воскресных речах и прочих выступлениях говорят о многообразии, диверсификации, интеграции, инклюзивности, потому что его это никаким боком не касается.

Из-за социализации в период диктатуры ГДР Востоку постоянно ставят в упрек «непонимание демократии», а подчас и полностью отказывают в «способности к демократии». Не потому ли западно-немецкий историк Пер Лео приписывает Западу «державную гордость за демократию» и вещает о том, что «с Запада распространялась атмосфера моральной нетерпимости, которую противники демократии перманентно ощущали на Востоке»[132]. Со своей стороны могу заметить: во-первых, не надо объяснять, что такое демократия, тем, кто, часто с большим для себя риском, поставил диктатуру на колени. Более того, Восток понимает демократию даже лучше, потому что он не получил ее в подарок от американцев, а ему пришлось ее завоевывать. Или, как сказал Клаус Вольфрам: «Ни один восточный немец никогда не пренебрегал демократией, ни до 1989 года, ни после, – просто он распознает ее вернее и воспринимает более лично»[133]. Тем не менее Запад непрестанно старается делегитимизировать политический опыт Востока, твердя, что это исключительно опыт диктатуры. «Современная историография демократии в большей степени, чем какая-либо еще, пишется пером победителя. Тот, кто лишь недавно присоединился к демократии, тот, кто замешкался на правильном пути, не достоин и упоминания»[134]. Да, но у Востока есть не только опыт диктатуры, а значит, и не меньший политический опыт, напротив, его политический опыт гораздо богаче: опыт диктатуры, опыт революции и свержения, затем опыт прямой народной демократии и, наконец, опыт нынешней разновидности демократии – «постдемократии»[135]. Вследствие этого по логике вещей у него есть обширные возможности комплексного сравнения, что естественно позволяет видеть вещи иначе, а некоторые и зорче. Но Запад этого не понимает или, как обычно, не хочет признавать. Он быстренько решил «интерпретировать самоосвобождение Востока как победу Запада», внося тем самым свою лепту в неолиберализм[136]. А во-вторых, с 1990 года Восток, по сути, отстранен от реального участия и соучастия в развитии этой демократии, поскольку в реальности, а не формально, у него нет почти никаких шансов участвовать, представительствовать, входить или даже продвигаться в общественно значимых структурах. Не говоря уже о власти, деньгах и влиянии. Обвинение Востока во «враждебности демократии» на основании таких предпосылок не только цинично, оно еще и откровенно наследует существовавшие веками модели господства и дискурса, с помощью которых западный колониализм различных мастей стремится установить свою гегемонию. Сначала в поле зрения выдвигается превосходство письменной культуры, затем – истории, позднее – более высокого развития, а совсем недавно – превосходство в демократии: «We went from the sixteenth century characterization of “people without writing” to the eighteenth and nineteenth century characterization of “people without history” to the twentieth century characterization of “people without development” and more recently, to the early twenty-first century of “people without democracy”»[137][138].

Представительная демократия, в которой у человека нет представительства, это не упущение и, по сути, не репрезентативная демократия, а демократия некоторых для некоторых. Для остальных лишь симуляция демократии. В федеральных министерствах, где определяется политический курс и готовятся решения, представителей Востока менее чем один процент (по состоянию на январь 2022 года)[139]. И какое впечатление должно сложиться об этой демократии, если высокопоставленные политики заботятся исключительно о создании собственного позитивного образа, но их действия идут с ним вразрез? Десятки политиков, которые получили докторскую степень нечестным путем и были лишены ее (Карл-Теодор Гуттенберг, Аннет Шаван, Франциска Гиффай, Сильвана Кох-Мерин и так далее – устанешь перечислять), ведут себя так, будто они совершили мелкое правонарушение, будто кража интеллектуальной собственности менее преступна, чем кража денег или имущества. Политики, которые оказывают давление на СМИ, радея о собственной карьере или об интересах своей партии (бывший федеральный президент Кристиан Вульф). Политики, которые следуют предписаниям лоббистов, особенно от автомобильной промышленности, и поэтому препятствуют созданию давно назревшего реестра лобби. Политики, данные мобильных телефонов которых таинственным образом исчезают, как только их намереваются привлечь к ответственности, без каких-либо последствий (Андреас Шойер, Урсула фон дер Ляйен). Политики, фальсифицирующие свое резюме (Анналена Бербок). Политики, публично и безнаказанно выступающие с расистскими заявлениями (Гюнтер Эттингер). Политики, бессовестно распределяющие ресурсы и финансы в пользу своего избирательного округа (Андреас Шойер, Аня Карличек). Политики, вбухивающие миллионы, деньги налогоплательщиков, во внештатных консультантов (фон дер Ляйен) и т. д. и т. п. Порядочность, достоинство, стыд, честь – где они? Таково сегодня лицо демократии – заслуживает ли она доверия? Вроде как есть свободная пресса, только она больше ни на что не влияет и часто просто бессильна. О checks and balances[140] нет и речи. Или это всего лишь неизбежный побочный ущерб, причиняемый группами интересантов? Должна ли любая критика в демократическом обществе интерпретироваться как враждебная демократии, будто она играет на руку диктатуре? Какая близорукость! Критика – один из основополагающих принципов демократии. Но Востоку в ней отказано.

Как Востоку доверять институтам, которые не он строит, не говоря уже о том, чтобы руководить ими, и в которых он видит только бюрократические машины принуждения, а не важный элемент функционирующей демократии? В ГДР институты всегда воспринимались большинством населения как враждебная и угрожающая сила. Чтобы нравственно выстоять, людям приходилось постоянно быть настороже. Сотрудничество с институтами часто оборачивалось сговором с властью и вынуждало идти против совести. Скептицизм, глубоко засевший тогда в сознании восточных немцев, по моему ощущению, так и не исчез. Как раньше они дистанцировались от «системы», представленной в основном институтами, так и сегодня толкуют о «системе», которой нельзя доверять. Институты при диктатуре и при демократии, конечно, не одно и то же, а их сравнение свидетельствует скорее о том, что существуют глубинные истоки у определенных моделей поведения, которые, в свою очередь, закрепляются, если нет допуска к участию в демократии. Мы видим, что институты работают, но не видим, чтобы они содействовали, например, социальной стабилизации[141]. Поэтому Восток выходит на улицы быстрее, что, несомненно, связано с его экзистенциальным опытом демократии в 1989 году, желая уличными протестами привлечь к себе внимание и изменить что-то в государстве или даже само государство. Улица – это место, где представлена общественность, более того, улица – единственное общенемецкое пространство волеизъявления Востока, где он может быть увиден и увидеть себя. Правда, с парадоксальными и фатальными побочными последствиями, ибо этим же пользуются и нацисты, в итоге Запад немедленно заклеймил уличные протесты как неприемлемые эксцессы. Эти исконно демократичные, порожденные скепсисом выступления, гарантированные конституцией, вменяются Востоку в вину как антидемократическая позиция и даже как патологическое поведение, бунт и скандал. Однако демократия осуществляется не только истеблишментом и не сводится к результатам выборов. Но об этом позже.

Полное исключение из демократического процесса проявляется даже там, где и не ожидаешь, – в АдГ. Мало того что АдГ основана на Западе и была партией западногерманских профессоров, ее руководящая верхушка, за исключением Тино Хрупаллы, всецело состоит из западных немцев, пусть некоторые из этих известных политиков и перебрались на Восток. «АдГ – вовсе не восточно-немецкий продукт, – пишет Клаус Вольфрам, – а целиком и полностью западногерманское создание. Оно олицетворяет раздел между мелкой и крупной буржуазией»[142]. Все они пришли и приходят с Запада: Бернд Люке, Александр Гауланд, Йорг Мойтен, Алиса Вайдель, Беатрикс фон Шторх, Андреас Кальбиц, Готфрид Курио, Бьорн Хёке, которого официально и публично называют «фашистом», и, разумеется, идейный вождь правых Гётц Кубичек, тоже родом с Запада, а точнее, что особенно пикантно и не случайно, из Равенсбурга, немецкого юго-запада, этого своего рода эльдорадо для теоретиков заговора. Даже известный политик СвДП Томас Кеммерих, печально знаменитый своим краткосрочным премьерством в Тюрингии, поддержанным АдГ, родом из Аахена, самого западного Запада. Как видите, вопрос происхождения можно и перенаправить. Тем не менее АдГ воспринимают преимущественно как партию Востока, и вследствие этого ее репутация изрядно подмочена. Безусловно, то, что АдГ стала ужасающе популярной на Востоке, набрав на выборах свыше 25 процентов, в немалой степени обусловлено политическим провалом других партий, но не стоит упускать из виду, что популярность АдГ растет и на Западе. Даже в богатых Баден-Вюртемберге и Нижней Саксонии процент голосующих за эту партию сейчас измеряется двузначными числами. От духов, которых вы вызвали, уже нельзя избавиться. До 1989 года Восток утверждал, что все нацисты живут на Западе, с 1989 года все перевернулось. Теперь Запад утверждает, что нацисты живут на Востоке. Все верно, и все не так, тем более что многие идейные нацисты давно перемещаются с Запада на Восток. В начале 2022 года Федеральное ведомство по охране конституции Германии прямо указало на угрозу, связанную с тем, что все больше правых радикалов передислоцируются с Запада на Восток, а значит, в глазах общественности Восток de facto сдвигается вправо.

Карикатура Герхарда Местера (Висбаден) с фронтисписа исследования Фонда Отто Бреннера «30 лет внутреннего раскола». Представители западной прессы составляют список негативных характеристик восточных немцев: неблагодарные, непродуктивные, некультурные и т. п. На плакате написано: «Цветущие ландшафты. Восточная Германия»

Раз в четыре-пять лет, когда Восток на демократических выборах получает-таки возможность участвовать в принятии решений, СМИ и политические элиты поднимают вой. Если до этого Восток интересовал их не более чем обратная сторона Луны, то во время выборов ARD и ZDF через свои издания ZEIT, SPIEGEL, FAZ, Tagesspiegel, Süddeutsche Zeitung и другие ведущие медиа буквально бьются в истерике. Их обуревает бесконечный страх, и они разражаются многословными описаниями надвигающегося ужаса, будто монгольская орда стоит у ворот Европы. Земельные и федеральные выборы 2021 года снова стали ярким примером этого.

Самое время подробнее поговорить о СМИ. Без разделения властей и, в частности, без четвертой власти – свободы прессы, – без ежедневного подтверждения своей жизнеспособности демократия давно бы погибла. Публичность и свобода печати – Кант называет это принципом «гласности» – суть условия справедливости. При этом они не должны пользоваться данной им властью со злым умыслом, тенденциозно. К сожалению, именно это случается сплошь и рядом в ориентированном на Запад медиадискурсе о Востоке. Нынешняя публичная сфера неполноценна, потому что Восток в ней выступает лишь объектом высказываний, а не субъектом.

Для наглядности приведу кое-что из собственного опыта чтения СМИ. С 1990 года я по подписке читал газету taz (die tageszeitung), но только до 1992 года, потому что ее позиции становились все тенденциознее и предсказуемее. С первых номеров в спортивных репортажах меня смущал неоправданно ироничный тон в рубрике «Физические упражнения». Потом я несколько лет выписывал ZEIT, пока в середине 1990-х там не сменился главный редактор, в результате не только «похудел» ее оригинал-макет, но и содержание стало легковеснее. Поэтому я переключился на FAZ и SPIEGEL и с тех пор читаю их более или менее регулярно. Позже добавилась Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung, которая с момента выхода стала гостем моей семьи за воскресным завтраком. И, как я уже говорил, я каждый день начинаю с SPIEGEL ONLINE. С октября 2001 по сентябрь 2002 года, будучи постдоком в Висконсинском университете Мэдисона, я подписывался на газету New York Times. Еще смотрю новости на ARD или ZDF и, ради поддержания своего английского, на CNN и BBC News. Не в последнюю очередь слушаю Deutschlandfunk, если вообще слушаю радио. Я говорю об этом не ради саморекламы или тщеславного дистанцирования от «прочих», а потому что моя читательско-медийная биография – это часть моей западной социализации, с одной стороны, и моего восприятия реальности – с другой, и она опровергает расхожее суждение, будто западные СМИ игнорируют на Востоке. Многие мои знакомые и друзья, независимо от того, откуда они родом, как и я, читают федеральную прессу, в том числе Frankfurter Rundschau, Süddeutsche Zeitung или Tagesspiegel; смотрят главные новости по общественно-государственным каналам, слушают DLF (Deutschlandfunk) и DLF Kultur. Причины того, что на Востоке мало подписчиков на крупные межрегиональные газеты, разные. Во-первых, они относительно дороги; во-вторых, не отражают проблемы и события повседневной жизни региона, поэтому жители и предпочитают местные газеты, в-третьих, репортажи о Востоке в межрегиональных СМИ зачастую крайне предвзяты, надменны и тенденциозны. Подчас они напоминают «репортажи» Клааса Релоциуса об избирателях Трампа в США. Вместо истинной картины – демонстрация собственных представлений[143].

При этом явно отсутствует как воля, так и желание понять. Редакции всех крупных печатных и электронных СМИ возглавляют западные немцы. Недавно RBB (Rundfunk Berlin-Brandenburg), один из двух крупных вещателей ARD на Востоке, было вынуждено «из-за темных делишек» уволить своего директора Патрисию Шлезингер из Ганновера – и кого назначают? Очередную даму с Запада: Катрин Вернау, уроженку Филлинген-Швеннингена. Комплектование СМИ западными кадрами в начале 1990-х годов было еще более или менее объяснимо. Выглядело это примерно так: «После 1990 года в Восточной Германии два года не было ни одной теле- или радиостанции, ни одной популярной газеты, которую не возглавлял бы западный немец. Общие дискуссии, политическая активность, социальная память, самоопределение – все, что было завоевано всем обществом, внезапно обернулось опекой или поучениями»[144]. Такое положение вещей сохраняется и поныне. Все ключевые посты в крупных региональных газетах на Востоке по-прежнему занимают западные немцы со своими взглядами, убеждениями и повесткой дня. И почти ни одна из ведущих газет не имеет региональных корпунктов[145], через которые она могла бы влиться в жизнь Востока. Их либо вовсе не создавали, либо через короткое время закрывали. То, что у бульварной Bild большая аудитория на Востоке, связано не с тем, что люди там глупее, менее образованны или менее любознательны, а с тем, что она намного дешевле и ее журналисты работают в региональных корпунктах, поэтому и заметны на местах. Для сравнения: ежемесячная подписка на газету Bild сейчас, в октябре 2022 года, стоит всего 29 евро, тогда как подписка на FAZ – 61,90, а на SZ даже 84,40. Опять-таки на региональные газеты вроде Thüringer Allgemeine можно подписаться за 45,90 евро в месяц, на Leipziger Volkszeitung – за 47,90. Восточный немец не только больше работает, но ceterum censeo[146] зарабатывает гораздо меньше западного. Неудивительно, что он не может позволить себе дорогие межрегиональные газеты, которые либо не по карману, либо не отражают жизнь региона, либо пишут о Востоке неприемлемым образом. Зачем Востоку читать западные газеты, где его регулярно поносят и унижают?

Есть, конечно, и примеры взвешенного освещения Востока в СМИ, то есть корректного, вдумчивого, уважительного, объективного, не только критичного, но и самокритичного. Среди них могу назвать некрологи Хансу-Юргену Дёрнеру («Дикси») и Йоахиму Штрайху в футбольном журнале 11FREUNDE или трэвел-серию Фридерики Хаупт во Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung о самых удаленных местах на востоке, западе, севере и юге Германии. Здесь «просто» и искусно, сочувственно и точно передана региональная специфика. Смотрите, и это возможно, если захотеть и выйти за рамки набивших оскомину шаблонов. Только не все этого хотят, чаще наоборот. Хорошим тоном в разговоре о Востоке считается обидеть, оскорбить, оклеветать, презреть, унизить – и обязательно в бестактной манере.

Показательна статья Николауса Бломе в SPIEGEL ONLINE в сентябре 2022 года. В ней снова ответственность за социальную напряженность, как в прошлом, так и в будущем (!), возлагается на восточных немцев: они, мол, зациклены на «идеологии заговора», страдают «манией преследования» и вообще не в себе. Одним словом, «чернь». И он вразумляет их, а значит, и меня: «Стыдитесь!»[147]. Возвращаю обратно: «Имейте совесть!» Заметьте, это статья в SPIEGEL, а не комментарий «хейтера» в соцсетях. Это тот уровень, на котором в средствах массовой информации говорят о восточных немцах публично и «без проблем».

Меня не раз призывали расширить контекст, смотреть в европейском или, еще лучше, в мировом масштабе. Как удобно! Вы превращаете проблемы в абстракцию или находите стрелочника, так что в конечном итоге они как бы не касаются вас. Но проблемы-то существуют здесь и сейчас, на нашем пороге, и только тут можно их решить. Тем не менее любопытства ради окинем взглядом Европу в целом. Здесь быстро обнаруживаются и аналогии, и тьма другого. Различие в доминирующем положении и коммуникации внутри Германии как в зеркале отражает несхожесть Западной и Восточной Европы. Юстина Шульц, директор Западного института в Познани, пишет о развитии событий в Польше с 1989 года: «Неолиберальная модель развития предполагала импорт западных идей и подходов к их внедрению, которые часто мыслятся как безальтернативные. В результате местные знания и опыт оказались маргинализированы. Вытеснение отечественного истеблишмента международной технократической элитой неизбежно привело к иерархическим и патерналистским отношениям учитель – ученик, что скорее усилило, чем смягчило неравенство»[148]. Шульц также указывает, что на Западе «экономический успех ‹…› возведен почти в моральную категорию»[149]. Тот, кто имеет деньги и власть, да к тому же определяет дискурс, имеет и право поучать других, что и почему они делают неправильно. Но самое примечательное: такой тип правления еще и представляется морально превосходящим, moral grandstanding, par excellence, а люди верят – возможно придерживаясь протестантской этики, – что размер богатства напрямую связан с высокой нравственностью как приоритетной ценностью. Иван Крастев и Стивен Холмс считают, что это имеет отношение и к «продвижению посткоммунистической демократии» в ЕС: «По условиям вступления в ЕС, на страны Центральной и Восточной Европы оказывалось давление, чтобы они в рамках процесса демократизации придерживались политических стратегий, разработанных невыборной бюрократией из Брюсселя или международными финансовыми учреждениями. Полякам и венграм указывали, какие законы принимать и какую политику проводить, и в то же время делать вид, будто они не находятся под внешним управлением»[150]. Знакомо по личному опыту, не правда ли? Особенно в сфере коммуникации. Поговорите с поляками, чехами или венграми – у них в этом плане нет иллюзий. Хотя их государства и члены Евросоюза, говорить они могут только о собственных проблемах, а не общеевропейских, которые остаются уделом исключительно Германии и Франции. Так и восточному немцу дозволено говорить о Востоке, но не обо всей Германии, потому что это полномочия западного немца[151]. Может быть, по этой причине Восток «упрямо» нащупывает свой путь. Когда Венгрия пытается уйти от такой асимметрии, пусть даже через разрушение демократии, – это крайне тревожный симптом.

Если сделать еще шаг назад, то мораль, которую Запад постоянно ставит себе в заслугу, предстанет не в таком уж привлекательном свете. Глядя на успешное примирение Франции с Германией и объединение Западной Европы после Второй мировой войны, венгерский писатель и лауреат Нобелевской премии Имре Кертес размышляет о причинах, приведших к этим позитивным событиям, в эссе, опубликованном в 1999 году. Приведу пространную цитату, поскольку в ней прекрасно описаны коммуникационные, интерпретационные и номенклатурные расхождения между Западной и Восточной Европой, сохранившиеся и по сей день: «Прежде чем я поддамся соблазну нарисовать радужную картину, не худо заметить, что внешняя безопасность Западной Европы, сколь бы эффективной она ни казалась, возникла на аморальной основе – если под аморальностью мы понимаем пренебрежение собственными, нами же установленными нравственными нормами. С нашей точки зрения из-за Стены или из-за железного занавеса, не было никакой солидарности с маленькими государствами, безжалостно и без каких бы то ни было условий брошенными под ноги матерому каперу Востока, сталинскому Советскому Союзу, и безнравственно выглядит то, с каким пафосом в угоду самодовольной конформности это деяние потом объявили незыблемой основой западной стабильности и мира во всем мире. Возделывать свой сад под сенью позорного ‹…› соглашательства, наверное, приятное и даже полезное занятие, но сомнительно, чтобы европейская идея процветала в таком саду. Как мало тут процветания, показывают дотошные, почти десятилетие длящиеся подсчеты, во сколько обойдется Евросоюзу расширение на Восток – свидетельство трезвого рассудка, но омертвевших сосудов и окаменевшего сердца. Да, так это и воспринимается оттуда, где я пишу эти строки, с берегов Дуная, Молдовы и Вислы»[152]. На Западе давно воцарилось безразличие к европейскому Востоку. Только конфликт между Россией и Украиной как-то изменил ситуацию.

Что касается Восточной Европы, должен признаться: лично мне Польша и Чехия гораздо ближе, чем, например, Франция или Италия, просто в силу их географической близости. Это страны, где я не раз бывал ребенком и подростком, страны, с народами которых я пережил опыт диктатуры в «тюрьме народов социалистического лагеря» (Имре Кертес) и где меня всегда встречали с гостеприимством и радушием. Между тем не разделять знаменитую немецкую тоску по Италии сродни святотатству[153], а пренебрегать Францией – значит все еще стоять на ступени дремучего варварства. Иногда ради развлечения или эксперимента я позволяю себе усомниться в том или другом или в обоих постулатах сразу, что повергает образованного западного собеседника в ужас, а то и заставляет задуматься о моем душевном здоровье – о моей способности отвечать за свои слова вопрос даже не поднимается. Презрение, каким меня при этом окатывают, направлено, разумеется, не только на меня лично, но и на все страны восточнее Востока Германии. Если я и соберусь снова поехать на Запад, то в Англию или США, потому что среди пуритан я чувствую себя атеистом и одновременно архипротестантом, ведь вырос я не просто в ГДР, а в Тюрингии, в самой глубокой протестантской глубинке.

Предыдущие рассуждения элементарно подкрепляются цифрами и фактами. В частности, недавними социологическими исследованиями 2020 и 2022 годов[154], которые подтверждают всякого рода механизмы отстранения и масштаб дискриминации. Так, авторы исследований фиксируют серьезный дефицит представительства восточных немцев в большинстве социальных сфер. Лишь в политике наблюдается корректное соотношение: доля восточных немцев в населении оценивается в 19 процентов, на них приходится 19 процентов политиков восточно-немецкого происхождения, правда, в основном в региональном руководстве. В других отраслях цифры значительно меньше. Среди армейского генералитета показатель идеальный – 0,0 процента, в науке – 1,5, а в судебной системе – от 2 до 4[155]. То есть с 2016 года и без того низкие показатели стагнировали, а то и снизились! Судя по всему, процедуры отстранения наращивают темп и проходят все эффективнее, достигая вожделенного полного исключения. Причина того, что в политике сохраняется более или менее приемлемое соотношение, заключается в реальном действии демократических процедур, просто потому что люди могут выбирать. А в других областях избирают избранные. Здесь речь не о демократичном голосовании, а скорее о корпоративности и клановости, о дружбах, знакомствах, землячестве, габитусе, единстве мировосприятия и, разумеется, о банальном кумовстве, протекции, сохранении власти и прав собственности – в общем и целом о западногерманском трайбализме. Поэтому социальная изоляция не смутное «субъективное ощущение», а доказанный факт, помимо того, что «чувства» не менее реальны и значимы, чем «факты».

Но в нашем современном мире верят только в то, что доказано расчетами, фактами и цифрами, будто бы мир держится на арифметических действиях и количественных оценках. Кому это и знать лучше, как не гуманитарию, обретающемуся в академической культуре с доминированием естественных наук, где привлечение внешнего финансирования из-за целевого недофинансирования университетов стало фетишем ректоратов и мерилом научных достижений, где, стало быть, количество ценится больше, чем качество? И, конечно, представление о том, что верить можно только цифрам и фактам, выдает себя с головой, поскольку проявляет квазирелигиозное измерение взаимоотношений. На деле же есть множество фактов и цифр, подтверждающих чудовищное неравенство и систематическую дискриминацию Востока не только в отношении нерепрезентативности, но и разницы в заработной плате между Западом и Востоком. Согласно публикации в Handelsblatt от 21 ноября 2021 года, она составляет в среднем 22,5 процента за одну и ту же работу – и это более чем через тридцать лет после воссоединения! Если присмотреться внимательнее, можно увидеть, как велики злоупотребления в некоторых отраслях промышленности на Востоке, буквально превратившихся в зону низкой оплаты труда. Самая вопиющая разница в текстильных компаниях (69,5 %), в привилегированной автомобильной промышленности она также впечатляет (41,3 %), за ней следуют машиностроение (40,4 %), выпуск IT-продуктов (39,8 %) и судоходные компании (38,9 %)[156]. И безусловно, Восток получает гораздо меньше рождественских бонусов или вообще не получает их, как сообщает SPIEGEL в ноябре 2022 года[157]. При таком демпинге заработной платы и такой эксплуатации всякие предположения совершенно расходятся с реальными цифрами. Расширим обзор: румын и болгар нанимают для забоя скота, поляков – для заготовки спаржи и грузоперевозок, а немецкий Восток – регион преимущественно низких заработков. Список, разумеется, неполный, ибо есть еще производства в Азии и Африке. Запад с давних пор большую часть своего богатства стяжал, бесстыдно эксплуатируя историческую отсталость Восточной Европы и других частей света, но в то же время делая вид, что творит добро.

Какие возможности защиты от произвола есть у восточных немцев, пораженных в правах в собственной стране? Понятно, никаких, ведь компании грозят в старом добром стиле в любой момент вывести капитал и производство в «более дешевые страны». К примеру, текстильные товары предпочитают производить в Бангладеш, где современное рабство прекрасно функционирует. То, что здания там от случая к случаю рушатся и погибает более 1000 человек, как в 2013 году на текстильной фабрике в Дакке, очевидно, учтено в цене: дешевый товар дешево ценится (приятно, что язык уже сформировал идиоматическое выражение, не надо и напрягаться). И другие отрасли, в особенности немецкий автопром, уже давно потеряли всякий стыд. Поэтому можно производить в Китае детали руками уйгуров, хотя жестокие репрессии, применяемые против них китайским правительством, известны уже много лет. На этом фоне возмущение и озабоченность после очередных разоблачений в мае 2022 года кажутся чистым лицемерием. Политическая воля, способная изменить эти бесчеловечные условия, например, принятием закона «О цепочке поставок»[158], регулярно блокируется СвДП и другими циниками с неолиберальными взглядами, будто рынок сам все отрегулирует. А он в этом не заинтересован.

Знатоки по долгу службы, конечно, попытаются объяснить весомые различия в заработной плате более низкой стоимостью жизни на Востоке. Несомненно, такие города, как Мюнхен, Франкфурт, Гамбург или Штутгарт, дорогие, но на Западе достаточно районов, где жизнь ничуть не дороже, чем на Востоке, и точно не настолько, как указанная разница в зарплатах между Западом и Востоком. Например, в мае 2022 года цены на электроэнергию в Тюрингии и Саксонии были намного выше цен в Гамбурге и Баварии[159]! И на Востоке помимо Берлина есть дорогие места: Дрезден, Лейпциг, Росток, Эрфурт, Потсдам или Йена, если называть только самые известные из них, «Мюнхены Востока» (FAZ), как их уже окрестили. Впрочем, речь идет о простом принципе справедливости: за равный труд – равная плата. Подобно тому как необходимо наконец устранить gender pay gap (гендерный разрыв в оплате), пора устранить и geographical pay gap (географический разрыв). Долгосрочные последствия этих различий известны – более низкие пенсии, меньший достаток или его отсутствие и, как правило, невысокие перспективы и шансы и сокращение продолжительности жизни. Если большинство населения примет это как неизбежную реальность, то сама легитимность и будущее демократии под большим вопросом. До 1989 года на Востоке из-за государственной идеологии было запрещено наживать капитал, а после 1989 стало невозможно или крайне сложно из-за разницы в оплате: низкой заработной платы, с одной стороны, а с другой – потому что щедро дотируемые высокие должности, как правило, занимают западные немцы.

В сентябре 2022 года было зафиксировано, что доверие к демократии на Востоке упало до 39 процентов, в то время как на Западе оно все еще осталось на уровне 59 процентов[160]. Тревожный разрыв в 20 процентов – почти такой же, как шокирующая разница в заработной плате между Востоком и Западом, а именно 22,5 процента. Расхождение в вопросах демократии возмущает Запад, а разница в оплате труда – нет. Первое критически освещается и интерпретируется как свидетельство якобы антидемократической ориентации Востока; второе западный нормализм[161] считает «нормальным» и оправданным, если вообще замечает это. Будто между демократическими и социальными проблемами не существует связи.

Я привел лишь некоторые из причин, по которым Восток остается намного беднее. Между тем находятся умники, которые пеняют Востоку на то, что он не только работает слишком мало или плохо, но еще и не умеет разумно обходиться с деньгами, инвестируя их неправильно. В газете Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung 24 февраля 2019 года были помещены две исследовательские статьи, претендующие на обоснование того, «почему восточные немцы остаются беднее» – эта сентенция вынесена и в общий заголовок. Представленные «аргументы» и «прозрения» поражали своей примитивностью, равно как и заключения – одномерностью. Публикация изобиловала упрощениями разного рода, а ее тезисы звучали примерно так: пропаганда в ГДР работала, и восточные немцы демонстрировали «прочные прокоммунистические убеждения». В частности, когда рядом поселялись бывшие олимпийские чемпионы, восточные немцы критиковали рынок, поскольку закоснели в своем превосходстве спортивной нации. Шутки в сторону, написано это на полном серьезе. Куда ни кинь, Восток оказывается невежественным и твердолобым. Эти тенденциозные исследования, бесспорно, первые номинанты на Шнобелевскую премию. Но еще больше раздражают бездумные и некритичные инвективы ведущего журналиста. Восточные немцы остаются бедными не из-за того, что неправильно вкладывают свои деньги по примеру живущего за углом олимпийского чемпиона. Они остаются бедными, потому что не смогли сколотить капитал в прошлом и редко способны сделать это в настоящем. До 1961 года ГДР пережила двойной исход: с одной стороны, Советский Союз в качестве репараций демонтировал инфраструктуру и оборудование крупных промышленных предприятий, а вместе с ними зачастую вывозил и квалифицированный персонал ради ноу-хау; с другой стороны, крупные компании, такие как Carl Zeiss из Йены или Horch/Audi из Цвикау, переехали на Запад, туда же перебрались зажиточные буржуа, состоятельный средний класс и молодые, хорошо образованные люди. Brain drain и capital drain[162] первого порядка. Крупная частная собственность до конца существования государства ГДР находилась под тотальным идеологическим надзором, впрочем, для нее и не было никакой экономической основы.

Как это выглядит теперь, по прошествии более тридцати лет? Крупные компании на Востоке тоже в руках Западной Германии, а число их директоров, социализированных на Востоке, уже давно, вплоть до 2022 года, составляет менее одного процента[163]. Большая часть жилой недвижимости на Востоке принадлежит западным немцам, поскольку у них был и есть капитал для ее покупки. Восточные же немцы из-за прежнего запрета на накопление капитала особенно ничего не унаследовали, не заработали, ибо, во-первых, как я уже говорил, заработная плата на Востоке значительно ниже, а во-вторых, восточные немцы ни в одной из социальных сфер не достигают руководящих постов в репрезентативном количестве. Другими словами, они не поднимаются туда, где можно обрести деньги и власть. Причины комплексны, но вслед за Бурдьё мы вправе прямо говорить о «структурном лицемерии».

При желании примеры можно приводить и приводить. Восток не может инвестировать свои деньги неправильно, потому что у него их, как правило, нет и не предвидится.

С учетом данных, подтверждающих неравенство, несправедливость, разнообразные формы ущемления интересов, дискриминацию и стигматизацию, равно как и существование толстого, непроницаемого стеклянного потолка, приписывать «нытье» Востоку – на самом деле ошибочный подход во всех отношениях; удивлен, что люди еще не выходят в желтых жилетах[164]. Реальность, пусть и представленная в абстрактных числах, и есть подлинный «скандалон»[165], который надо во всеуслышание «скандализировать», чтобы он дошел до сознания. Только не следует его раздувать и выставлять социальной катастрофой, не говоря уже о систематическом (или системном) нанесении оскорблений, цифрами не улавливаемых, ибо они проявляются в тонких отличиях, которые Бурдьё описал как мощный механизм исключения в социальной селекции.

Чтобы проиллюстрировать практические последствия этих абстрактных процентов, хочу присовокупить немудреный расчет: от предполагаемой щедрой месячной брутто-зарплаты в 4000 евро на Западе при разнице в 22 процента на Востоке остается 3120 евро. В итоге валовая разница составляет более 10 000 евро в год, то есть 48 000 евро на Западе и 37 440 евро на Востоке. За один год! Приемлемо? «Нормально»? За десять лет более 100 000 евро. И это только среднее значение. А если различие больше, проблема умножается. Каждый может себе представить, что значат такие различия в реальности жизни, как сильно расходятся возможности и как это отражается на детях и внуках, например на перспективах их обучения. Таким образом, Восток стабильно остается исключенным из процесса накопления капитала, приобретения собственности и так далее. Такой феномен известен из глобальных исследований бедности: родившийся бедным, скорее всего, так и останется бедным, не важно в какой стране. Юрген Хабермас прав, когда пишет, что до 1989 года у Востока не было публичной сферы, но не появилась она и после[166], то же самое можно экстраполировать и на деньги: до 1989 года на Востоке не было денег, не появились они и после. Причины разные, результат тот же. Восточная собственность прекрасно улеглась в руки западных немцев. По мнению Инго Шульце, нигде во всей Европе местные не владеют столь малым, как люди на Востоке: «Сегодня нет такого региона в Европе, где населению принадлежит так мало земли, на которой оно живет, так мало недвижимости и предприятий, которые оно может назвать своими, как в Восточной Германии»[167]. И с такой реальностью Восток должен «свыкнуться» и «смириться»? Не выйдет. Реальность заявит о себе, обернувшись серьезной проблемой для самой демократии, что мы уже видим в весомом количестве голосов, отданных за правоэкстремистскую АдГ. До 1989 года человек на Востоке в условиях оккупации и диктатуры был бесправным и заключенным; с 1990 года – бесправным и исключенным Западом.

Подведу итог. С 1989 года в преобладающем дискурсе «Восток» означает в первую очередь уродство, глупость, лень, а также расизм, шовинизм, правый экстремизм и бедность, то есть во всех отношениях упадок – и это лишь наиболее важные из ловко внушенных Западом характеристик, коими он так изящно оттенил свое самовосприятие. Напротив, «Запад» означает (старую) Федеративную Республику, а именно Германию в ее исконном смысле, воплощающую красоту, ум, трудолюбие, а также открытость миру, свободомыслие, демократию и богатство, то есть успех во всех отношениях – конечно, в самоидентификации самого Запада. «Восток» – это то, чего вы не хотите для себя, всегда чужой и противоположный, стоящий на низшем уровне цивилизации. В Древней Греции таких людей называли попросту варварами. Поэтому от Востока непреложно требуют: «нормализуйся!» – что бы это ни значило – и в то же время целенаправленно мешают ему, используя политику силы, экономику и медиа. У Востока нет будущего, пока его оценивают по происхождению[168].

5. «Восток» Востока: Саксония

Говорить о Востоке – это прежде всего говорить о «Востоке» Востока, о Саксонии, где очерченные проблемы возведены в степень. Ни у какой другой федеральной земли нет столь дурного имиджа, за ней прочно закрепился дискурсивный образ бывшей ГДР и Востока в целом. Вот в различных СМИ ее и преподносят, по обыкновению в пренебрежительном тоне, как лицо Востока и беспрестанно топчут. Отторжение вызывают две вещи: во-первых, смесь ксенофобии и правого экстремизма, во-вторых, диалект, порождающий неприязнь. К первому вернемся позже, а сейчас коротко по второму пункту. Насмешки над саксонским диалектом вошли в моду задолго до 1989 года и на Востоке, и на Западе, вероятно, в связи с Вальтером Ульбрихтом и его фальцетом, который породил бесчисленные шутки. Томас Розенлёхер даже называл его «ульбрихтским языком»[169]. Еще до падения Берлинской стены в силу обстоятельств саксонский диалект, будучи обыкновенной локальной разновидностью, в общественном восприятии «повысился в ранге», став олицетворением Востока в целом, то есть воплощением всего безобразного, дурного, бесталанного, невежественного, того, чего вы не желаете себе и не хотите в себе видеть. Есть у меня знакомые, выросшие в Саксонии, которые посещали курсы литературного немецкого языка, потому что исключительно «по вине» впитанного ими с детства родного языка они постоянно подвергались унизительной дискриминации и были лишены социальных возможностей. В одной дрезденской газете девяностых годов есть образчик объявления: «Саксонский диалект в свободной рыночной экономике? Немыслимо! Берите уроки речи!» Томас Розенлёхер придерживается того же мнения и метко называет саксонский «языком неудачников»[170]. Я сам грозил своим детям, что лишу их карманных денег, если они заговорят по-саксонски. Как же плохи дела, если регион не смеет сохранять родной язык, опасаясь разного рода притеснений и даже угрозы своему существованию?! Что за социальный климат, что за страна, в которой многие вынуждены отказываться от языка, впитанного с молоком матери, и скрывать свое происхождение, чтобы избежать социальной стигматизации? Что за страна, в которой люди должны стыдиться своего языка, своего происхождения и своего прошлого, то есть неотъемлемых экзистенциальных ценностей? Что за страна, в которой приходится расчетливо дистанцироваться от того, что составляет сущность человека и укореняет его в мире?

В то время как баварское ассоциируется с уютом, рейнландское – с весельем, гамбургское – с элитарностью и элегантной открытостью миру (начиная с Фонтане), берлинское – с дерзостью и сметкой, швабское – с прилежностью, саксонское происхождение связывается с чем-то отталкивающим и нелепым. Эдакая адская смесь этики, эстетики и политики. Для всех остальных происхождение – дом и родина, но не для Саксонии, а значит, не для Востока в целом. Как будто бездомность и недоброжелательность – подобающее положение! В конце концов, многие человеческие трагедии, запечатленные в немецкой литературе начиная с XVIII века и особенно после «Страданий юного Вертера» Гёте, вырастали из социальной неприкаянности или бесприютности, то есть чувства собственной экзистенциальной безродности.

Еще сильнее сталкивается с гонениями Дрезден, так сказать, Восток Востоков Востока, и не только из-за PEGIDA[171]. Презрение, с каким о нем говорят в публичном пространстве даже люди с высоким социальным статусом, не знает границ. Конечно, не мое дело защищать Дрезден из Лейпцига, но и достоинство дрезденцев так же неприкосновенно. После сентябрьских выборов 2017 года Ансгар Майер, в то время директор по массовым коммуникациям Кёльнской архиепископии, написал в Twitter, мол, стоило бы обменять Саксонию на чешские ядерные отходы. В свою очередь немецко-австрийский писатель Даниэль Кельман опубликовал 5 февраля 2018 года в WELT следующее: «Чтение делает человека толерантным. Но сбрасывать романы парашютами на Дрезден – не то решение»[172]. Так что дрезденцам пока везет, на этот раз их пощадили. Надеюсь, что бомбардировкой города в ночь с 13 на 14 февраля 1945 года все и ограничится. Кельману, выходцу из привилегированной семьи, с гуманистическим образованием, не зазорно ради красного словца прибегать к дешевой шутке, циничной и безвкусной, от которой кровь стынет в жилах. Ядерные отходы и бомбардировка, замаскированная под «гуманистическую» миссию, очевидно, считаются адекватными карательными и воспитательными мерами, когда речь заходит о Саксонии и Дрездене. И подобные заявления – всего лишь верхушка айсберга.

Вполне в духе истории, рассказанной одним из моих возрастных студентов, который давно посещает мои курсы, лекции и семинары. Много лет он руководил учреждением социального обеспечения в Бремене, затем вышел на пенсию и переехал в Лейпциг, где его дочери изучали музыку. Ему захотелось отпраздновать свое 75-летие в Веймаре с семьей, старыми и новыми друзьями. Но некоторые из его бременских друзей отказались: «Веймар? Это на Востоке? Нет, туда не поедем». Заметьте, Веймар, а не Биттерфельд, Айзенхюттенштадт или другие «заштатные» городки. А вот Гёте, Шиллер, Лист, Габриэль Рейтер и Анри ван де Вельде не гнушались посещать Веймар и даже жить там. Да, город расположен на Востоке, хотя по всем параметрам Веймар скорее Запад на Востоке. Однако дать определение этого места, насквозь пропитанного историей, задача не из легких. В июле 2022 года в Веймаре прошла конференция «Веймар как памятное место», организованная Саксонской академией наук, Фондом «Классический Веймар» и Немецким национальным театром Веймара. Об этом событии вещала кёльнская Deutschlandfunk, правда, ничтоже сумняшеся в анонсе передислоцировала Веймар в Саксонию[173]. Мать честная! Если даже флагман журналистики, лучший из лучших, так оскандалился, всякая надежда тает. Вот яркая оговорка по Фрейду, симптоматичная и в то же время лукавая. Прекрасная иллюстрация того, что весь Восток считается Саксонией, где, должно быть, все поголовно говорят на саксонском диалекте. То, что существуют «пять новых федеральных земель», которые правильнее было бы назвать «пятью восточными федеральными землями» (Тюрингия и Саксония – куда более старые образования, чем, скажем, западные земли, пишущиеся через дефис), с очень разными региональными особенностями, с большим количеством языковых вариантов и диалектов, как бы не имеет значения: Восток, он и есть Восток, то есть Саксония. Вот здесь в лаконичной форме сведено все, что Запад в конечном счете думает о Востоке:

Все были в Штази.

Все были одурманены.

Все говорят на саксонском.

Все нацисты.

И даже если не всё касается всех, хотя бы одно да соответствует.

На этом месте в моей рукописи была помещена фотография с обложки газеты Hamburger Morgenpost от 22 февраля 2016 года. На ней во всю полосу изображена карта Германии, на которой Саксония обозначена коричневым цветом, остальная часть оставлена белой. В заголовок вынесено: «Бельмо на глазу. Снова Саксония». Теперь обложку можно увидеть только в Интернете[174]. Газета запретила перепечатку первой полосы.

Между тем беспрестанная порка Саксонии как некое self-fulfilling prophecy[175] привела к тому, что те, кто и без того действует по-идиотски, впадают во все больший идиотизм, что выводит на новый виток избиения Саксонии. Средства массовой информации, которые десятилетиями раскачивали друг друга как на качелях, выступили в роли резонансного усилителя в этом процессе взаимного подталкивания. Ни о какой группе или регионе не говорят и не пишут столь цинично и уничижительно, как о Саксонии, причем не опасаясь последствий, напротив, им даже аплодируют.

Возвращаясь к первому пункту, признаем, что в Саксонии довольно давно имеются серьезные проблемы с неонацистами, ксенофобией и правым экстремизмом. В течение лет и даже десятилетий они находились в «слепой зоне» политики разных саксонских правительств. Конкретные исторические и социальные причины такого положения могут быть разнообразными, но две из них бросаются в глаза, поскольку они раскрывают участие Запада, и весьма значительное.

После 1989 года западногерманские правые прицельно объявили Саксонию своей «основной зоной дислокации» и методично внедрялись в нее. Нет сомнений, пишет Михаэль Краске в публицистической книге Der Riss («Трещина»), опубликованной в 2020 году, «что западногерманские неонацисты, и прежде всего Михаэль Кюнен вместе с “Национальной альтернативой” и “Немецкой альтернативой” создали мощные неонацистские структуры в Восточной Германии»[176]. Федеральное ведомство по защите конституции Германии, которое обязано пресекать такой ход событий, тем не менее бездействовало. Не связано ли это с тем, что с 1990 года все без исключения директора саксонского подразделения этого ведомства сами прибыли с Запада? Такая взаимосвязь дала повод сатирику Яну Бёмерману сделать целую передачу под названием «Западная Саксония»[177], потому что именно с Запада прибыли как многие нацисты, так и те, кто по долгу службы должен бороться с нацистами. Иными словами, наци – с Запада, руководство из ведомства по охране конституции – с Запада, а место действия – Восток. И наконец, Бьорн Хёке, главный нацист, фашист и идеолог АдГ, тоже родом с Запада, из города Люнен, что в Краевом союзе Вестфалия-Липпе. То, что действия крайне правых в сочетании с провальной работой ведомств могут упасть на благодатную почву и стать реальной угрозой демократии, отвратительно и позорно. По этому поводу у Краске сказано: «Привыкание к насилию, идеологии и структурам правых, которые ставят под угрозу верховенство закона, приводит к разрушению институтов. Проще говоря, полиция, прокуратура и суды местами перестают функционировать так, как должны и как того требует правовое государство»[178].

Помимо этого, Запад как единое сообщество за долгое время сумел оценить выгоды иммиграции, благодаря которой можно стать экономически, культурно и интеллектуально богаче и одновременно умножить жизненную силу и привлекательность. У Востока не было такого опыта, поскольку до конца 1989 года он вынужденно оставался однородным и во всех отношениях закрытым обществом как извне, так и внутри. Даже те немногие, что приезжали в ГДР на работу или учебу из-за границы, например из Вьетнама, Анголы или Мозамбика, были изолированы в повседневной жизни и практически незаметны для граждан. Это же парадоксальным образом относилось и к солдатам оккупационной армии СССР, которых ограничивали в контактах с населением. Как и во многом другом, Запад получил сорокалетнюю фору, имел время осознать себя обществом иммигрантов, несмотря на связанные с этим социальные и политические проблемы. Максимальная депотенциализация[179], которой подвергли с начала девяностых годов Восток как жизненное пространство и пространство опыта, никак не способствовала пониманию иммиграции как шанса, то есть возможности плюрализации и дифференциации собственной идентичности. Скорее, Восток, который в общественном дискурсе и сам предстает как нечто чужеродное, видит в притоке чужих лишь дополнительную угрозу в экзистенциально и без того хрупкой ситуации. А вот Запад после 1989 года стал намного богаче, сильнее и могущественнее – благодаря Востоку, так и не выбравшемуся из бедности, потому что его намеренно оставили за бортом.

6. Ханжество и двойная мораль

Однако установить связь между правым экстремизмом и провальной работой государственных органов – лишь полдела. Другая часть связана с тем, что социолог Штефан Лессених именует «экстернализацией»[180]. «Мы живем хорошо, потому что живем за счет других – за счет того, что они достигают трудом и муками, терпением и страданиями»[181]. Приведу три неопровержимых примера: мы хороним свой мусор в Малайзии, наши футбольные мячи шьют дети в Пакистане, а одежду – фабричные рабы в Бангладеш. Абсолютно так же работает механизм аутсорсинга и внутри Германии в межрегиональных СМИ, полностью ориентированных прозападно, в которых «габитус экстернализации»[182] на самом деле возвращается бумерангом. Снова приведу три примера: в западной картине мира правый экстремизм, ксенофобия и одурманивание существуют только на Востоке; там гнездится все зло, которое Запад якобы преодолел. Да, все это на Востоке есть, что довольно печально. Но и на Западе все это присутствует, и в избытке. Однако тут в классификации и оценке применяется другое мерило, по нему это просто «досадные единичные случаи».

Что касается первого пункта – правого экстремизма, – то восприятие, похоже, постепенно сдвигается в сторону признания его серьезной проблемой для всей Германии. Этому медленному переосмыслению способствовали и нападение в Ханау, и убийство Вальтера Любке[183], и раскрытие крупных правоэкстремистских сетей во многих федеральных землях как на Востоке, так и на Западе. Особенно рьяно Запад предъявляет Востоку второй пункт – ксенофобию. Она, несомненно, есть, и в постыдном размахе. Но ксенофобия не только восточный феномен, она столь же распространена в федеральном масштабе, как и правый экстремизм. Достаточно прочитать в книге Саши Станишича Herkunft («Происхождение»), опубликованной в 2019 году, о том, как он столкнулся с ксенофобией в интеллектуальной идиллии Германии под названием Гейдельберг. К этому можно присовокупить речь европейского комиссара от Германии, шваба Гюнтера Эттингера, занимавшего эту должность с 2010 по 2019 год. 26 октября 2016 года под бурные аплодисменты (что можно увидеть на YouTube) он позволил себе ряд неподобающих выпадов, как гомофобных («принудительный гомосексуальный брак»), так и расистских, публично назвав китайцев «узкоглазыми», которые «зализывают волосы слева направо черным гуталином»[184], – конечно, без маломальских последствий, не говоря уже об отставке. Вспомните и о расистских заявлениях в адрес Африки бывшего президента футбольного клуба «Шальке 04» Клеменса Тённиса в августе 2019 года. Африка, дескать, должна ежегодно финансировать строительство двадцати электростанций, «[тогда] африканцы прекратят вырубать леса и перестанут производить детей в темноте»[185]. Попробовал бы кто-нибудь с Востока сказать такое – общественно-политическая смерть ему была бы обеспечена. В западном обществе, вплоть до верхов, ксенофобия воспринимается как нечто общепринятое – о «хорошем тоне» тут и говорить не хочется. На Западе ксенофобия – невинный фольклор, на Востоке – врожденная часть менталитета. Валить неприязнь к чужим только на Восток еще и подло, ибо Запад сам непрерывно держит Восток за чужака – яркий пример лицемерия, двойной морали и двойных стандартов. Такая специальная форма Othering (инаковости). Запад обвиняет Восток в ксенофобии, даже не пытаясь хоть как-то налаживать контакт со своим «чужим». Между тем большинство западных немцев причисляют себя к либералам и космополитам, которые приветливы к чужим и другим, путешествуют по миру, восхищаются чужеземными культурами и особенно ценят непохожесть, отличие и инаковость. Только это должны быть правильные другие, а не подложные, как восточные немцы, которых опасаются, изолируют, осмеивают, подкалывают и принижают. К этим подложным другим толерантность нулевая. Вот так Запад делает Восток чужим на его же земле!

Мой третий и последний пример ханжества и двойной морали взят из мира спорта. С точки зрения коллективной психологии я даже могу понять, почему Запад злится. Ведь ФРГ по большей части проигрывала ГДР, и не только на чемпионате мира по футболу 1974 года, но и в других соревнованиях. ГДР многократно выигрывала у ФРГ на Олимпийских играх, чемпионатах мира и Европы. А посему с 1989 года делалось все, чтобы доказать, что победы ГДР стали возможны только благодаря допингу, организованному государством, которое, как выяснилось, даже экспериментировало на людях. Вся эта мерзость хорошо задокументирована, и удовлетворение этим со стороны Запада явственно ощутимо. Тем не менее победы восточногерманских спортсменов в начале девяностых, например на летних Олимпийских играх 1992 года в Барселоне и зимних 1994 года в Лиллехаммере, благоприятные для зачета медалей Германии и общего спортивного воодушевления, воспринимались с величайшей радостью. Тем временем спортивные успехи Германии вернулись на жалкий уровень бывшей ФРГ. Само собой разумеется, то, что допинг применялся и в ФРГ, по меньшей мере с начала 1970-х годов, с ведома таких высокопоставленных чиновников, как Вилли Дауме, не принимается во внимание. Исследование Университета Гумбольдта на эту тему известно с 2013 года, но до сих пор не разрешено к публикации якобы ради защиты прав личности[186]. Запад, конечно, был вовлечен в глобальную допинговую гонку, хотя и в меньшем масштабе, поэтому он и не заинтересован в обнародовании собственного систематического допингового беззакония, иначе удобная версия о мошенничестве одной лишь ГДР рассыплется. А какие моральные и правовые бездны разверзаются перед лицом того, что личные права западногерманских функционеров чутко охраняются, а на восточногерманских защита не распространяется?! Какая высоконравственная забота о правах в речах – и какое полное бесстыдство в действиях!

Кстати о Вилли Дауме: он был президентом Немецкой спортивной конфедерации с 1950 по 1970 год, а с 1961 по 1992 год – президентом НОК (Национального олимпийского комитета). И конечно, за свои достижения он был введен в Зал славы немецкого спорта. Вот образец для подражания! Он не только вступил в НСДАП 1 мая 1937 года, в «День национального труда», как называли его нацисты в Третьем рейхе, но и с 1943 года стал информатором службы безопасности рейхсфюрера СС.

А вот еще один «достойный» пример для подражания в Зале славы – Йозеф Некерман, с 1933 года служил в конном батальоне СА, в 1937 году вступил в НСДАП. Свою известную компанию, производившую униформу, он создал, извлекая немалые выгоды от насильственной «арианизации» еврейской собственности. А своими победами в выездке на чемпионатах мира и Олимпийских играх после Второй мировой войны, несомненно, был обязан выучке в конном батальоне СА.

Однако в тот же Зал славы не был и никогда не будет введен Тэве Шур, двукратный чемпион мира по велоспорту, названный в ГДР спортсменом века, на том смехотворном основании, что он, будучи депутатом Народной палаты ГДР, был «слишком близок» режиму[187]. Иными словами, быть зарегистрированным членом НСДАП, работать в таких преступных организациях, как СС и СА, и наживаться на изгнании и уничтожении евреев не проблема, а членство в Народной палате бывшей ГДР – страшное преступление в Германии 2022 года. То есть денацификация не так важна, как деоссификация[188]. На этом фоне обвинения Востока в праворадикальных тенденциях обнажают огромную иерархическую и вместе с тем предательскую коммуникационную брешь, а также абсурдность общей ситуации. Эти примеры политической и дискурсивной экстернализации Востока иллюстрируют не что иное, как бесстыжий дискриминационный подход на открытой сцене демократии.

7. Возмущение и смущение: реакции на статью в FAZ

Моя статья в FAZ «Как Запад изобретает Восток» вышла онлайн 3 февраля незадолго до полуночи. И буквально в 0:04 я получил первый позитивный отклик из Швейцарии. Затем отовсюду посыпались электронные сообщения, письма, бандероли, звонки и приглашения от людей, по большей части мне незнакомых, из Германии, Польши, Швейцарии, Дании, Кубы, Англии, Ирландии и США. Все выражали одобрение, многие – воодушевление, облегчение, подлинное раскрепощение и благодарность за то, что их собственные впечатления наконец-то подтверждены, сформулированы и публично изложены. Специально подчеркиваю, это касается и многочисленных отзывов с «Запада». По обычной и электронной почте социологи, историки, политологи и лингвисты присылали мне исследования, статьи и книги по этой теме, которые фактами и цифрами подтверждали чудовищный масштаб дискриминации. Очевидно, текст задел за живое.

Задело, судя по реакции, и тех, кто резко раскритиковал статью. Неприкрытое злопыхательство проявилось лишь в одном направленном лично мне электронном письме. Дантист из Ойскирхена, что в земле Северный Рейн – Вестфалия, не только назвал меня проповедником ненависти и старым сталинистом, но и не на шутку озаботился тем, что́ я вкладываю в головы студентов. Он сообщил мне, что всегда придерживался мнения: людей на Востоке нельзя допускать до выборов, потому что они слишком необразованны и ничего не смыслят в демократии. Как видите, рекруты холодной войны вроде него не остались в прошлом, а гуляют окрест[189].

Острота положительной и еще более – отрицательной реакции на статью показывает, насколько мы чувствительны в этом вопросе, раз она мало кого оставила равнодушным, более того, каждый хочет высказаться по этому поводу. Все здесь одновременно и дилетанты, и эксперты в силу личного опыта, в том числе и я, конечно.

Статья получила большой отклик и в самой FAZ, где спустя неделю письма читателей печатались два дня; треть из них была критична и недоброжелательна. Тут бросаются в глаза три вещи: во-первых, в большинстве своем они написаны западно-немецкими мужчинами, перешагнувшими семидесятилетний возраст. Один мой друг называет их «пенсионерами старой ФРГ». Во-вторых, никто из них не пытался опровергать меня фактами или доводами. Нет, они выступали против меня лично, пытаясь опорочить и дискредитировать, а не озадачивались аргументацией, как это принято в культуре демократичных дебатов. Там, где отсутствуют аргументы, как известно, поднимается агрессия. И в-третьих, все они не желали признать, что я описал нынешнее положение дел, а не ситуацию начала девяностых после революции. Эта чисто мужская возрастная группа, несомненно, чувствует угрозу своим представлениям о собственных достижениях как истории успеха под лозунгом: «Мы же все для вас сделали!» Тому же образцу следуют и критические комментарии в «личку».

Отчего же – если у всех этих хулителей осталось впечатление, что они всегда хотели как лучше и поэтому все делали правильно, – все вышло так криво-косо? Линии конфликта проходят не просто между Западом и Востоком, а, в частности, между людьми разных поколений и даже, как выяснилось, внутри самого Востока, между людьми вроде меня и некоторыми пожилыми правозащитниками, которые, к моему недоумению и досаде, упрекают меня в том, что я подверг сомнению дело их жизни, будто я посягнул на свободу, которую они тогда (для меня) завоевали. Как странно! Об этом не может быть и речи, об этом и не было речи. Я нападаю не на свободу, а на проявление неравенства и несвободы в самой демократии.

Я родился в 1967 году, сейчас мне 55 лет, так что точно уже не angry young man[190]. И в частном порядке, и публично на меня, как правило, нападали еще более старые и более белые люди, чем я, такие как боннский философ Вольфрам Хогребе, германист из Билефельда Клаус-Михаэль Богдал и бывший глава редколлегии Баварского радио Герхард Лошер. Хогребе родился в 1945 году, Богдал – в 1948, и, насколько мне известно, Лошер тоже на пенсии. Если Лошер в FAZ и Богдал в Tagesspiegel хотя бы пытаются аргументированно оспорить мои рассуждения, то письмо Хогребе в редакцию от 10 февраля – это исключительно личный выпад с целью дискредитировать и оклеветать меня. В нем, среди прочего, говорится: «Мне противно это распространяемое теперь и среди младшего поколения самодовольство ради дешевого самовозвышения». Здесь конфликт Запад – Восток проявляется не только в восхитительном патернализме, но и как конфликт поколений, отцов с Запада и сыновей с Востока, для которых они делали все. Из-за того, что я посмел взять слово, они выходят из себя. Этот конфликт к тому же переводится в иерархические отношения учитель – ученик, если вспомнить, что прежде всего я для него не более чем «ассистент», каким, кстати, был и Хогребе когда-то, только он запамятовал[191]. Разговор на равных упорно отметается. Более того, Хогребе хотел бы отправить меня в Хоэншёнхаузен[192], поскольку я, видимо, подзабыл, какой ужас тогда творился. Моя память якобы искажена, усечена и неадекватна, а его представляет все в верном свете. При этом он впадает в сентиментальность, вспоминая, как прекрасно было в девяностых, когда сам он приехал преподавать в Йену, а по всему Востоку в это время тысячи и тысячи теряли работу и даже лишались всех средств к существованию. На его же взгляд, все тогда, безусловно, любили друг друга в едином порыве восстановления, старые и новые коллеги, особенно хорошо ладившие с «местными секретаршами» (!)[193]. Он подчеркивает, что в Йене после революции были восточногерманские ректоры. Как будто кто-то отрицает этот исторический факт. Никоим образом. Только мой интерес в другом: почему теперь больше нигде нет ректоров с Востока? И почему бы им не быть в Констанце, Кёльне, во Франкфурте-на-Майне или Гейдельберге? Но положа руку на сердце, Хогребе хочет послать меня в Хоэншёнхаузен не на экскурсию для освежения моей явно поврежденной памяти, а обратно в ГДР, узником бывшей тюрьмы Штази, словно я каким-то образом защищаю неправовое государство, слезливо оплакиваю его или еще как-то завяз в ностальгии. Об этом нет и речи. И никто, в том числе и я, не оспаривает те позитивные изменения, которые произошли после 1989 года. Я говорю о другом! Критиковать сложившееся неравенство не значит защищать ГДР. То, что это приходится объяснять, и утомительно, и смешно. Какая нелепость! И на этом основании Востоку как обществу в целом отказывают в праве голоса. Запад не хочет понять, что критика «Запада» – это не решение в пользу «Востока» или даже ГДР, а часть необходимого процесса саморефлексии нашей демократии, и именно тогда, когда легитимность демократии во всем западном мире уже довольно долго испытывается на прочность.

Та же проблема просматривается и в отклике Клауса-Михаэля Богдала, который в своей статье в Tagesspiegel от 23 февраля 2022 года вводит в заблуждение, когда говорит, что я отстаиваю «восточную идентичность, сформированную рождением, местными связями и общественным опытом». Но я нигде не провозглашаю такую идентичность, наоборот, сообразно с «дезидентификацией», решительно отметаю такую атрибуцию. Для меня не проблема быть немцем с востока географически и исторически, ведь есть немцы с юга, севера или запада, но вызывает аллергию, когда меня пытаются сделать «восточным немцем», со всеми вытекающими уничижительными последствиями. В этом фундаментальное различие. Кроме того, я никогда не изображаю из себя «жертву», как считает Богдал. Это выглядело бы фальшиво, претенциозно и гротескно, к тому же какие для этого основания у профессора? Я пытаюсь своими средствами описать коммуникативные механизмы в господствующем на протяжении тридцати лет дискурсе. И нигде в своем тексте даже не упоминаю, тем более в плане сравнения, «мигрантов и беженцев», которых он хочет ввести в игру.

Моя бывшая коллега из Йены Сандра Кершбаумер в обстоятельной и довольно желчной статье, опубликованной 9 февраля в FAZ, по сути, тоже выражает несогласие. Несмотря на все то, что она признает правильным, я, по ее мнению, своими обострениями и упрощениями только углубляю пропасть. Хорошо по этому поводу сетовать, если стоишь на «правильной» стороне пропасти. В повседневной жизни, говорит Кершбаумер, «мы прекрасно ладим друг с другом». Несомненно, на этом уровне сосуществования так оно и есть. Мы говорим на одном языке, правда, это не тот же язык[194], у нас общая история до 8 мая 1945 года, мы заводим дружбы, может, даже женимся, все перемешивается, одни едут туда, другие сюда, дети вместе ходят в школу, взрослые встречаются в спортивных и общественных клубах и так далее. Восток и Запад? Нет проблем. Везде все прекрасно, чистейшая идиллия, как раз на Востоке. Так зачем же, спрашивает она, эта «сортировка, размежевание»?

Я не выдумываю различия где только возможно с политическим намерением очертить идентичность: они всегда здесь, под рукой, они существуют. И они объясняются исторически, экономически, социально, финансово, демографически, регионально сложившейся ментальностью и так далее. Я указываю на различия не для того, чтобы их выпятить, и, конечно, не ради того, чтобы возвести «новую Стену», в чем меня не раз упрекали. Наоборот, это делается для того, чтобы донести до [массового] сознания, сколь драматичен масштаб, в котором они наследуются и распространяются. Необходимо срочно что-то менять, если мы хотим, чтобы демократия как политическая система и общество как социальное устройство обрели свою меру, свою золотую середину, свое равновесие. А разве в быту, на улице и в самом деле не заметна разница? Разница в габитусе, языке, манерах, жизненных шансах, социальном положении? Разница в заработке, достатке, наследстве? В тех решениях, которые приходится принимать, сообразуясь с доходами, например выбор школы для детей, места жительства, типа жилья, автомобиля, доступных мест отдыха и видов отпуска и т. д. и т. п.? В сентябре 2022 года новостные программы сообщали, что немцы тратят все больше денег на свой главный фетиш – автомобиль. Престижно иметь большую машину и все чаще две или три на семью[195]. Но именно на Западе, в то время как на Востоке с 2012 года показатели практически не изменились, не в последнюю очередь из-за более высоких цен на бензин. Будучи равными, мы часто настолько разные, что обманываем сами себя.

Приведу живой пример: западный немец, полгода назад переехавший из Баден-Вюртемберга в Тюрингию, написал мне, что на Востоке «все еще» отдыхают по-другому. Запад как норма, Восток как отклонение: «Бросается в глаза, что семьи из этого региона чаще проводят отпуск в (Восточной) Германии или по путевке, чем мои знакомые с Запада». Как будто их выбор – проявление типичной восточной ограниченности, а не вопрос денег, как и при покупке автомобиля; вопрос в том, что вы можете себе позволить, а что нет. Рискую повториться, но напомню: во-первых, по политическим и идеологическим причинам на Востоке не разрешалось сколачивать капитал. Во-вторых, наследства на Западе кратно превышают унаследованное на Востоке. В Баварии и Баден-Вюртемберге эта цифра составляет около 175 000 евро на душу населения, тогда как в Мекленбурге – Передней Померании и Бранденбурге – около 23 000 евро. Причем в этих данных Немецкого федерального банка два процента самых больших наследств не учитывались, чтобы, так сказать, не искажать статистику[196]. В-третьих, еще раз: на Востоке заработная плата в среднем на 22,5 процента ниже – через тридцать лет после воссоединения! Возможен ли при таких условиях индивидуальный отпуск на Мальдивах, в Японии или вояж в Антарктиду? И стоит напомнить, что коронавирус в Германию был «завезен» теми, кто мог себе позволить горнолыжный отдых в Ишгле. Естественно, все они были с Запада, поэтому на начальном этапе вирус широко распространился там, не затронув Восток.

Еще штришок к неравенству в доходах. Может, деньги на богатом Западе и не играют большой роли, однако на бедном Востоке их наличие много значит – недавно журналист обычно выдержанного журнала 11Freunde высмеял болельщиков клуба «РБ Лейпциг», мол, единицы из них поехали в Глазго на выездной матч Лиги Европы, а вот фанаты старейшего клуба «Айнтрахт Франкфурт» толпами следовали за своей командой через пол-Европы. Это представлено силой страсти, которую может породить только традиция. Но разве дело только в этом? Франкфурт – богатый город с достаточно многочисленными состоятельными болельщиками, в отличие от Лейпцига; к тому же во Франкфурте на 160 000 больше жителей. В 2020 году уровень риска бедности в Лейпциге составлял 22,7 процента, уровень доходов – 5,5[197]; во Франкфурте уровень риска бедности в том же году равнялся 19 процентам, а уровень доходов (о фактических активах здесь нет речи) – 14,2[198]. Так что неудивительно, что так много франкфуртцев могли поддержать свою команду в выездных играх. Лейпциг, напротив, годами слыл столицей бедности Германии, и до сего дня каждый пятый ребенок здесь живет на грани нищеты[199]! Стало быть, придется дважды, а то и трижды подумать, по карману ли ехать в Глазго, брать отпуск в середине недели и потратить одну-две тысячи евро на билеты и еду. В итоге вы не только беднее, но над вами за это еще и публично потешаются.

А поскольку «РБ Лейпциг» считается «дотационным» и самым ненавистным футбольным клубом Германии, я хотел бы воспользоваться случаем и воздать должное традиционным клубам и футбольным романтикам. Тем, кто кооперируется с такой страной, как «защитник прав человека» Катар, с живодерами из Визенхофа или еще недавно с «Газпромом». Тем, кого спонсируют компании вроде VW, SAP или Bayer, кого поддерживают такие персоны, как Клаус-Михаэль Кюне, Ларс Виндхорст или Мартин Кинд. Всем, кто за последние годы так успешно разменивал тренеров и игроков, сжигая при этом миллионы евро – и все для того, чтобы не понизить рейтинги или просто не вылететь. Воздам и тем, кто неустанно пышет ненавистью к «РБ Лейпциг», поступая лживо, неспортивно, убого, как, скажем, в финале Кубка 2022 года, который «Лейпциг» выиграл впервые. Тем, кто взирает со своего Олимпа и попирает все, что предполагает благородство, порядочность и достоинство, – кто, за двумя исключениями, даже не удосужился поздравить победителя финала Кубка. Воздадим всем, кто талдычит о многообразии и о победе достойнейшего в футболе. Видно, «РБ Лейпциг» зашел в своем достоинстве недопустимо далеко. Почти все в этом финале болели против лейпцигской команды, все – кроме бога футбола. Он прозорливо позаботился о справедливости, понимая, как много «РБ Лейпциг» делает для самосознания города, земли и всего Востока, признаете вы это или нет.

В откликах на мою статью меня то и дело призывали говорить и о «позитивном развитии событий» – как будто это моя тема. Видеть в первую очередь позитив чаще всего требуют те, кто бежит от принципиальных сомнений, как черт от ладана. Ведь легче делать вид, что все не так уж плохо, что все рассосется само собой, различия сгладятся – это лишь вопрос времени; что все срастется – будто мы чисто биологические существа. Ничего не срастается само по себе!

Спрос на позитив и связанное с ним требование дифференциации и дифференцированной интерпретации заслуживают похвалы. Я научный работник. Дифференцированный подход – часть моей повседневной работы, а точность – ее идеал. Но волнующая меня тема уже настолько дифференцирована социологами, политологами, историками современности и подкреплена точными цифрами, фактами, что добавить мне нечего. Я могу лишь это комментировать и анализировать дискурс. Во всем прочем западную общественность не интересуют тонкие нюансы Востока или оппозиции Запад – Восток. Правда, иногда вспыхивает огонек политической воли к изменению неблаговидного положения вещей, но лишь до тех пор, пока не появляются дела более «важные», пока не затрагиваются отношения собственности. Часто за требованием дифференциации стоит, с одной стороны, уклонение от реальной проблемы, а с другой – преднамеренное размытие различий, которые созданы Западом и которые уже десятилетия определяют реальную жизнь людей. Дифференциация подразумевает, что все не так уж плохо – не о чем и говорить. Но когда-то придется подсчитать все деревья и сказать: «Это же лес!» И он стоит разговора, и на полном серьезе. Ибо просто «говорить-об-этом-дифференцированно» или вообще «больше-об-этом-не говорить» означает длить статус-кво и признать за ним будущее.

Притязания Запада на господство проявляются и в том, что моя статья только тогда что-то значит, если ее одобрит Запад, будто именно это делает ее содержание приемлемым и правдивым. Какое самомнение! Словно значимость аргумента зависит от страны света и места рождения. Требование дифференциации – типичное проявление категоричного НЕЖЕЛАНИЯ ЗНАТЬ ИСТИННОЕ положение дел. Сей факт точно отражают возмущенные отклики: они либо наотрез отвергают аргументацию, либо подвергают сомнению приведенные мной цифры и факты, основанные на научных исследованиях, как будто я выискал их на каких-то сомнительных сайтах. А если и это не помогает, то изо всех сил стараются дискредитировать меня лично как «восточного немца», называя «сталинистом», «жалким осси» или, как написал сын Иоахима Гаука в письме в редакцию FAZ 10 февраля, «обиженным профессором PDS[200]». Вот так выглядит коммуникативная тактика некоторых озабоченных критиков.

И последнее, но не менее важное: о возрасте и поколениях. Надо учитывать, что для восточных немцев решающее значение имеет, сколько им было лет во время революции и на каком жизненном этапе они тогда находились; год младше или старше мог изменить все, мог открыть перспективы или уничтожить их. Любой, кто уже окончил школу, вуз, получил докторскую степень на Востоке, а то и успел поработать по профессии, оказался куда менее востребованным, чем тот, кому посчастливилось родиться позже и получить определенную квалификацию в объединенной Германии. Это ощущается и по сей день. В связи с этим показательно, как – к вящему смущению Хогребе и других, особенно из моего поколения, – уже некоторое время нарастает сопротивление навязанному нарративу и господствующей модели дискурса. Я имею в виду тех, кто родился на Востоке около 1970 года или чуть раньше, в основном мужчин, тех, у кого в 1989–1990 годах создалось впечатление, что они достаточно молоды и перспективны, чтобы воспользоваться всеми открывающимися возможностями, – что мы и сделали, насколько могли. Мне кажется неслучайным, что в последние годы несомненно важнейшие книги по внутринемецкому вопросу написали Илько-Саша Ковальчук 1967 года рождения и Штеффен Мау 1968 года рождения. Это Die Übernahme. Wie Ostdeutschland Teil der Bundesrepublik wurde («Поглощение. Как Восточная Германия стала частью Федеративной Республики») и Lütten Klein. Leben in der ostdeutschen Transformationsgesellschaft («Люттен Кляйн. Жизнь в переходном обществе Восточной Германии») – обе вышли в 2019 году. Их книги вызвали такой ажиотаж, потому что они предложили совершенно иной взгляд на немецко-немецкие отношения, противопоставили доминирующему монологу Запада альтернативный нарратив и отдали должное многообразию Востока. По-видимому, мое поколение впервые в столь полном объеме оглядывает прошедшие тридцать лет и критически подводит итоги. Со стороны мы кажемся признанными «системой» или даже частью этой «системы», и на первый взгляд у нас нет повода выражать протест. Однако этот протест актуален и даже запоздал, потому что в brave new world[201] воссоединенной неолиберальной Федеративной Республики многим восточным немцам не предложили и не предложат достойных условий, они, как и поколения до них, были и остаются ущемленными в правах, осмеянными, изолированными. Люди свыклись с системной и систематической дискриминацией и считают ее «нормальным» проявлением внутринемецкой «нормальности». Как и в насаждаемом цинизме, в дискриминации нет ничего «нормального», просто существующая «нормальность» объявляется нормой. Не надо быть Уолтером Уайтом[202], чтобы, узнав о своем раке в пятьдесят лет, оглянуться на прошлое и понять, что все пошло наперекосяк. Борьба толкований и интерпретаций только обострится.

8. Искусство на Востоке: «Правильного вам образа мыслей!»

Если вернуться к годам начиная с 1989-го, то почти по всем направлениям можно проследить, каким образом Восток принуждали оставаться обособленным на Востоке, хотя официально провозглашалось, что он должен – несмотря на меньшие зарплаты и пенсии, об остальном умолчим – привести себя в соответствие с Западом и «нормализоваться». Это включение как исключение особенно наглядно просматривается в двух культовых областях: литературе и изобразительном искусстве. Речь здесь идет ни много ни мало о стирании текстовой памяти, с одной стороны, и стирании образной памяти – с другой.

По пространственной памяти можно было нанести с историко-политической точки зрения символический удар, возведя на месте Дворца Республики фантом Берлинского дворца, но полностью ликвидировать ее не удалось. Слишком много было построено, и это продолжает функционировать, и не только в Берлине-Марцане[203].

С текстами и изображениями можно обходиться совсем иначе. Пресловутый восточно-западный литературный спор и восточно-западные перебранки об изобразительном искусстве представляются продолжением холодной войны, только другими средствами.

8.1. Стирание текстовой памяти

С явно стратегическим расчетом Ульрих Грайнер пишет в ZEIT от 2 ноября 1990 года о литературе ГДР и, в частности, о произведениях Кристы Вольф: «Речь идет об интерпретации литературного прошлого и навязывании определенной трактовки. И это не умозрительный вопрос. Кто определяет прошлое, тот определяет и будущее»[204]. То есть речь ведется об исключительной привилегии толкования и абсолютном доминировании в дискурсе, а также, чего Грейнер не замечает, об эстетической нормативности. Он единодушен с Франком Ширмахером из FAZ, Карлом Хайнцем Борером из Merkur и Хайо Штайнертом из Weltwoche в том, что эта литература была не чем иным, как «эстетикой убеждения», даже «китчем убеждения», а именно «смесью идеализма и нравоучительства», в которой морализаторство похоронило эстетику. То же самое я могу инкриминировать и западногерманской литературе, особенно «Группе 47» и ее окружению, но якобы только в ГДР это было нормой, а Криста Вольф – ее худшее проявление[205]. Хотя в те времена в восточной литературе звучали и протестные голоса, но, глядя из сегодняшнего дня, понимаешь, что Грейнер и компания, не замечая их, потрудились на славу в этом западно-восточном литературном споре, поскольку литература ГДР так и не оправилась от нанесенного ей удара. Об этом убедительно свидетельствуют школьные учебные программы и аннотации к дисциплинам в немецких университетах, то есть институционализированные традиции. Литература ГДР ведет здесь лишь призрачное существование, если вообще встречается помимо Брехта и Хайнера Мюллера[206]. Таким образом, текстовая память оказалась успешно повреждена, если не стерта.

Еще 25 февраля 1992 года Кристоф Хейн писал по этому поводу издателю Эльмару Фаберу: «Были и по-прежнему предпринимаются самые разнообразные попытки отменить восточногерманских писателей»[207]. Тогда же кроме чисто литературного спора были развязаны кампании против Кристы Вольф и Хайнера Мюллера, Штефана Хермлина и других. Особенно подлым стал ложный донос на Стефана Гейма как якобы агента Штази. Десять лет спустя поднялась кампания и против самого Кристофа Хейна, перед его назначением на должность художественного руководителя Немецкого театра в Берлине. Это чудовищное свинство Хейн со всей остротой отобразил в тексте с красноречивым названием «Негр». Разумеется, ни при каких обстоятельствах таким знаменитым театром не может руководить восточный немец! «Верховный приказ на открытие огня»[208] по Кристофу Хейну возымел успех; руководство взял на себя западный немец, который, между прочим, сам заседал в выборной комиссии. Коррупция? Злая шутка?

Нет, немецкая реальность как холодная, циничная нормальность и по сей день.

Из соображений экономии места я не стану оценивать этическую, эстетическую и антропологическую ценность литературы ГДР, но хочу отметить, что, за исключением Марселя Райх-Раницкого, ни один из критиков (между прочим, все мужчины) никогда в своей жизни не проявлял такого мужества и смелости, как «государственная писательница» Криста Вольф в условиях диктатуры и против диктатуры. Не она ли в дебатах на 11-м пленуме в 1965 году, молодая женщина среди сборища старых «железных» идеологов, резко критиковала партийную цензуру, не она ли в 1976 году в числе первой дюжины подписала письмо протеста против лишения гражданства Вольфа Бирмана – и это лишь немногие примеры ее противостояния. Ее гражданское мужество значительно перевешивает вынужденное трехлетнее взаимодействие со Штази, где ее, кстати, зачислили в разряд «непригодна». Даже ее неприятие объединения Германии не отменяет этих фактов. И не признавать ее литературных достижений, таких как «Размышления о Кристе Т.» и тем более «Нет места. Нигде», не видеть в них радикального противостояния репрессивным условиям в «восточном лагерном блоке» (Имре Кертес) означает либо элементарную злую волю, либо полное невежество, либо интеллектуальное банкротство ее критиков. Легко, по-видимому, судить с точки зрения сытой западногерманской буржуазии. Лев Копелев совершенно справедливо обвинял критиков в «мелочной злобности и оторванности от реальности». (Вот уж никогда не думал, что однажды напишу апологию Кристы Вольф. Для меня самого это столь же удивительно, сколь и до́лжно.)

Соль истории, однако, в другом: критики вроде Грайнера и Борера, которые считали своим долгом обличать и проклинать морализаторскую, эстетически немощную литературу ГДР и ФРГ, вероятно, были как громом поражены сверхморализацией многих современных текстов, не важно, журналистских, литературных или научных. Проверка на благонамеренность снова в повестке дня. Главное – соответствовать принятой морали, пусть даже завтра она естественным образом сменится другой. Далеко же мы зашли[209]!

Последствия тех клеветнических кампаний вновь и вновь всплывают тут и там. Несколько лет назад на конференции, посвященной Жану Полю, мой коллега выступил с докладом о восприятии этого классика в ГДР. По окончании доклада, как и следовало ожидать, не было задано ни одного вопроса по теме, поскольку до нее никому не было дела. Зато кто-то поинтересовался связями Фрица Рудольфа Фриса с Штази, что вообще не имело никакого отношения к докладу. Однажды я и сам на защите ВКР (Выпускной квалификационной работы) по литературе ГДР в изумлении обнаружил, что другие эксперты в аттестационной комиссии, хоть и читали работу, не знали ни одного из текстов, о которых шла речь. Литература ГДР, скопом проклятая в начале девяностых, уже никого не интересует. Ее не знают и не читают только потому, что она родом с того Востока, а значит, ничего не стоит. Как будто книги – назову лишь несколько авторов – Франца Фюмана, Юрека Беккера, Кристы Вольф, Гюнтера де Бройна, Бригитты Райман, Ирмтрауд Моргнер, Хайнера Мюллера, Фолькера Брауна, Кристофа Хейна, Йоганнеса Бобровского или Инге Мюллер не принадлежат немецкой послевоенной литературе, как будто они не могут быть причислены к общенемецкой литературе периода 1945–1989 годов, как будто они не поднимались до актуального понимания conditio humana[210]. Тот, кто утверждает, что они не более чем «государственное искусство», определенно знает повестку дня, но не имеет ни малейшего представления ни о государстве, ни об искусстве.

Такого рода безумные изъятия продолжаются и по сей день, даже среди авторов, которых никак не причислишь к литературе ГДР, – в большинстве своем они начали публиковаться только после 1989 года, то есть на Западе. Но и их преднамеренно обособляют как «восточных писателей»; разве что Дурс Грюнбайн избежал такой участи лишь благодаря широкому международному признанию. Да, они отмечены множеством премий, потому что их тексты превосходны, но никто из них никогда не станет «немецким писателем» только потому, что они родом с «Востока» и на них навсегда наложено это клеймо. Ирина Либманн метко заметила, что быть писателем с Востока – это как «лонг-ковид» – болезнь, от которой не избавиться. Для издательств маркировка «с Востока» на определенных текстах – всего лишь холодный расчет на продвижение продаж. К примеру, когда на обложке романа Гюнтера де Бройна Der neunzigste Geburtstag («Девяностый день рождения»), опубликованного в 2018 году, читаешь: «Голос с Востока» – в голове звучит: «Глас вопиющего в пустыне». Но оставим маркетинговый ход. Прежде всего это способ обесценивания и утилизации, радикальная форма культурно-политической геттоизации.

Несомненно, литературный спор начала девяностых о немецкой литературе вызвал далекоидущие катастрофические последствия. Неудивительно, что и в своей рутинной академической работе я с ними сталкиваюсь. Несколько лет назад моя коллега, претендовавшая на вакансию профессора современной литературы, довольно опрометчиво предложила прочитать лекцию по роману Лутца Зайлера «Крузо», вышедшему в 2014 году[211]. Первый вопрос, заданный ученым советом, был: «Нам что теперь, ГДР заниматься?» Напомню, «Крузо» вышел в 2014. А вот другой коллега, наоборот, не упустил возможность в своей лекции проверить, достаточно ли демократичны взгляды Дурса Грюнбайна, Инго Шульце и Уве Телькампа. Естественно, это сразу возвращает нас к восточно-западному литературному спору начала девяностых годов, когда авторов с Востока укоряли за их убеждения: под влиянием «эстетики благонамеренности» (Gesinnungsästhetik) они создали благонамеренную литературу (Gesinnungsliteratur). Кажется, мы попали в петлю времени или пошли по кругу и вернулись в исходную точку проверки на благонамеренность, с другими героями и с другими символами, но структурно схожими и все с тем же водоразделом Запад – Восток. Там – сытое, морально безупречное в плане цензуры дитя изобилия, здесь – выкормыш Востока, не доросший до понимания демократии. Дурс Грюнбайн в этой системе получил пятерку с плюсом – за благонамеренность и правильное применение правил риторики. Инго Шульце заслужил три с плюсом – за последний роман, «достойный всяческой похвалы». А вот Уве Телькамп ожидаемо провалился из-за критических высказываний о беженцах: кол!

Конечно, к трем авторам-сверстникам, рожденным в шестидесятые годы в печально знаменитом Дрездене, стоит особенно тщательно присмотреться. Но зачем устраивать подобные игрища в СМИ в отношении молодых писателей, таких как Доменико Мюллензифен и Хендрик Больц, 1987 и 1988 годов рождения, которые вообще не помнят ГДР? Почему их относят к «восточным авторам», а не просто к «молодым авторам» или «немецким авторам»? Ничего не было бы зазорного, если бы наряду с восточными существовали еще и западные, северные, южные авторы или авторы центра Германии. Но их ведь нет! Причина стигматизации кроется не в темах их книг, вроде детства на Востоке, а исключительно в их происхождении, в рождении, пусть и позже, но как бы в ГДР. Так что «Восток», и точка. То, что отнюдь не темы определяют отношение к авторам, подкрепляют факты. Например, действие книг Юдит Герман и Юли Це тоже часто происходит на Востоке, тем не менее никому не приходит в голову причислить их к «восточным авторам».

8.2. Стирание образной памяти

У государственной политики в отношении изобразительного искусства ГДР, а позже «Востока» совсем иной размах. Книги могут доходить до людей большими тиражами, их не только покупают, но и берут в библиотеках, передают из рук в руки – они разлетаются и не сдаются. Их боится любая диктатура, ибо за ними невозможно уследить. А вот скульптурам и картинам, чтобы предстать перед зрителем, требуется институционализированное публичное пространство: выставки, галереи и музеи. То, что не представлено в этих «пространствах дистрибуции» (Ханно Раутерберг), как бы не существует. Оно не проникает в сознание и не входит в канон. Поэтому изобразительное искусство гораздо легче изъять. Это изощренная форма институционального отбора и одновременно стандартизация эстетического сознания.

Злополучный литературный спор единичен, тогда как спор об изобразительном искусстве многолик. Здесь тоже речь идет о политике памяти: история пишется, переписывается, перезаписывается. Печально известны выставки, которые проводились, точнее, как раз не проводились, зато привели к Веймарскому спору об искусстве в 1999 году и Дрезденскому – в 2017 году; в этот ряд прекрасно вписывается и выставка «60 лет, 60 работ. Искусство Федеративной Республики с 1949 по 2009», организованная в берлинском Мартин-Гропиус-Бау[212] в 2009 году, на которой не было представлено ни единого произведения из Восточной Германии. Веймарский спор свелся к приравниванию искусства ГДР к искусству Третьего рейха и таким образом максимально дискредитировал искусство ГДР. В Дрезденской кампании искусство ГДР просто изъяли из дрезденских коллекций и отправили в запасники. И в Веймаре, и в Дрездене всем руководили кураторы с Запада, в Берлине же, nota bene (!), куратором был особенный западный немец, а именно Кай Дикманн, в те времена главный редактор газеты Bild, что называется, высококвалифицированный специалист – только в какой области?

Так выглядели и выглядят уже более тридцати лет оба подхода к этому искусству: его либо дискредитируют, загоняя то в нацистский, то в сталинский угол; либо отправляют на свалку истории. Само собой разумеется, что изобразительному искусству (как и литературе) ГДР практически нет места в искусствоведческих программах немецких университетов[213].

Многолетний арт-аналитик FAZ Эдуард Бокамп, глубокий знаток сценического искусства ГДР и особенно Лейпцигской школы еще семидесятых годов, не устает критиковать такое соотношение. В статье 2010 года он пишет: «Это трагедия ‹…›, что за столько лет после строительства Стены так и не произошло воссоединения двух немецких историй искусства послевоенного периода, а в западно-немецких музеях бушует до сих пор холодная война»[214]. Ведущийся с 1989 года спор вокруг изобразительного искусства предстает продолжением борьбы за культуру, которая еще во времена холодной войны велась всеми возможными средствами: «Ни в какой другой сфере культуры антагонизм между Востоком и Западом не был столь основательным и ожесточенным, как в изобразительном искусстве. Восток обрушивался на западный абстракционизм как на “гнилой отросток европейского культурного нигилизма”, а Запад выступал против глупого “глянцевого идеала” и “рабского языка” реалистов»[215]. Ввиду того, что искусство ГДР по сей день почти не присутствует в экспозиции западногерманских музеев, Бокамп говорит об «истерических попытках бойкотировать восточное искусство, которые и сегодня препятствуют признанию и объединению обеих ветвей немецкого искусства после 1989 года»[216]. Вырисовывается та же картина, что и в спорте, и в литературе: тотальное отторжение и обесценивание.

Как и в литературе, это продолжается и в полемике о современном искусстве. И снова действует та же самая структурная асимметрия власти и коммуникаций. Художники родом с Востока, критики с их влиятельными медиа – с Запада. И снова стремление дискредитировать, нанести урон и выкинуть художника за борт.

Тест на примере: Вольфганг Ульрих против Нео Рауха

16 мая 2019 года искусствовед и художественный критик Вольфганг Ульрих публикует в ZEIT статью под названием «На темной делянке», в которой, в рамках проверки убеждений, критикует нескольких восточно-немецких художников за то, что они поддерживают и даже разделяют «мировоззрение правых». Даже у Нео Рауха он находит «мотивы правого мышления», а поскольку тот широко известен, стало быть, и способствует «больше, чем другие, сдвигу политического климата»[217]. Жесткую отповедь Нео Раух дает незамедлительно, написав и представив в редакцию картину «Говнописец» (Der Anbräuner) – портрет критика в обсценном и унизительном виде. В ответ Ульрих пишет книгу Feindbild werden. Ein Bericht («Портрет врага. Отчет»). В ней он изображает противостояние критика и художника как часть всеобъемлющего «нового конфликта между Востоком и Западом» – так гласит анонс книги, выпущенной издательством Wagenbach Verlag в 2020 году. Фактически этот спор есть парадигматический случай[218] трений между Западом и Востоком.

Уже в предисловии Ульрих обозначает проблему: она в том, что «западно-немецкий критик» высказался о «восточно-немецком художнике»[219]. Что это также и яркий пример нарастающего «размежевания и агрессии между Востоком и Западом»[220]. Посему он спрашивает себя, есть ли у него, западного немца, то есть «представителя привилегированного большинства», право говорить о восточном немце, подобно тому как «сомнительно право белого интерпретировать опыт чернокожих или спорно мнение гетеросексуала об отношениях гомосексуалистов и транссексуалов, которые воспринимают его как форму агрессии…»[221]. Тем не менее спустя тридцать лет после падения Берлинской стены должен был найтись такой человек, как он, чтобы схватиться с кем-то вроде Нео Рауха. Иначе художник, дескать, способствовал бы «дальнейшему расширению трещины между Востоком и Западом»[222].

В первый момент так и хочется согласиться с Ульрихом, но на втором тормозишь. Он обозначил лишь половину проблемы. А вторая половина в том, что он не просто пишет о Нео Раухе и двух других художниках Востока, а пытается задвинуть Нео Рауха в нацистский угол, следуя привычному для Запада принципу: отвести всему Востоку правый угол и в конечном итоге объявить всех его обитателей нацистами, расистами и шовинистами. Но чтобы обосновать столь тяжкое обвинение, нужно по меньшей мере предъявить доказательства. То есть этот спор не эстетический диалог художника и критика, рутинно, ежедневно и ежечасно происходящий в мире искусства, а политический донос, на который Нео Раух адекватно отреагировал и выставил доносчика во всей красе на всеобщее обозрение. Он сам в одной газетной статье называет свою картину – не будем здесь ее толковать – «единственным неподсудным эквивалентом заслуженной пощечины»[223].

Статьей в ZEIT Ульрих в обычной манере продемонстрировал приоритет западной точки зрения на Восток. А Нео Раух своим полотном лишил его этого приоритета. Последовавшая за этим книга Ульриха – явная попытка восстановить привилегию на интерпретацию даже тогда, когда он самокритичен и вдумчив.

Есть еще один аспект, который Ульрих полностью игнорирует, но который очевиден, если вообразить себе обратную ситуацию: восточный искусствовед обрушился бы с аналогичными нападками на всемирно известного западного художника и уготовил ему нацистский угол. Какой поднялся бы вселенский шум, машина делегитимации заработала бы во всю мощь – вот вам один из возможных сценариев. Однако ближе к реальности другой: восточно-немецкий искусствовед – буде таковой в природе – не нашел бы общенемецкой площадки, на которой он мог бы высказаться и быть услышанным. Ведь инициированный Паулем Кайзером «Дрезденский спор об искусстве»[224] в конечном итоге остался локальным делом «Востока». Но этот дискурсивный и медийный разрыв как зеркальная проекция всей ситуации Ульриху просто не приходит в голову. В принципе как раз небезразлично, что западный критик пишет о восточном художнике, так же как в девяностые годы немаловажно было, что западные литературные критики писали о восточных писателях – да и по сей день пишут – в условиях «коммуникативной асимметрии», проанализированной Стефаном Пабстом[225]. Хотя «критический» персонал сменился, он остался полностью западно-немецким. В обществе, которое видит и описывает себя как свободное, в идеале все могут говорить обо всем и со всеми, но всегда в отражении собственного четко обозначенного позиционирования и в соотнесении с ним, ибо только так можно обойти схему «норма – отклонение» и договариваться на основе потенциально лучших аргументов.

Рассмотрим некоторые из существенных утверждений Ульриха более подробно. Свой критический подход он называет культурно-социологическим, в котором, например, не так важна трактовка произведений искусства, как их функционирование в мире искусства и обществе в целом. Этот метод ясно просматривается в его статье для ZEIT. В первую очередь его беспокоит то, что в последние годы просветительская идея независимости искусства постепенно начала упраздняться «левыми», то есть «левыми интеллектуалами и музейными кураторами», и вдруг совершенно парадоксальный поворот: теперь претензии предъявляются и с консервативной, более того, крайне «правой» стороны. Причем картины художников, о которых он ведет речь, несомненно, встраиваются в традицию художественной свободы, они частью традиционные, частью эпигонские, частью новаторские и отмечены неоднозначностью, иронией, двусмысленностью, даже загадочностью, поэтому не могут быть использованы в идеологических, моральных, дидактических, политических и других чуждых им целях.

Тем не менее речь идет о «независимости искусства в его правом варианте», хотя по картинам «мировоззрение их создателя не определить». Так откуда такой вывод? Ульрих объясняет его публичными признаниями художников в интервью, статьях, открытых дискуссиях. При этом он проводит параллели между высказываниями некоторых из этих художников и заявлениями несомненно правых мыслителей или идейных лидеров новых правых и находит у них вроде бы схожие формулировки. Очевидная разница между картинами и текстами, между образом и словом, между действием и воображением явно доставляет Ульриху неудобство, которое он пытается преодолеть, устанавливая приоритет сказанного над живописным и полагая, что ценность и правда живописи кроется не в картинах, а в текстах. «Как ни парадоксально, творчество многих художников правого толка отнюдь не служит тому, чтобы иллюстрировать правые тезисы». Ульрих создает впечатление, будто уличил и разоблачил художников в их непорядочности, фальши и общественной неблагонадежности, словно их картины сплошь надувательство, ложь и одна видимость. Признанная им же многозначность картин ничего не стоит перед лицом однозначности высказываний, в том числе и в случае Нео Рауха. Собственно, только его случай и представляет для Ульриха интерес. В оценке решающее значение имеет не искусство, а художник, что подразумевает: «хорошее искусство» творит только «хороший художник», то есть морально целостная личность, а искусство должно подтверждаться жизнью – будто зачастую не бывает как раз наоборот[226]! На самом деле искусствовед Ульрих говорит не о картинах Рауха, а о его высказываниях в интервью. С их помощью он пытается допускаемую им многозначность картин снять, сдвинув их вправо. Так в какой роли он выступает, когда говорит о текстах и убеждениях Рауха, а не о его картинах, – искусствоведа или модератора дебатов?

На метод толкования Ульриха Нео Раух ответил в высшей степени неординарно, представив вполне однозначную картину. Однозначную не только прозрачным намеком на одиозного искусствоведа, чьи инициалы еще и добавлены в правом нижнем углу картины, но и достойным изображением процесса его усилий своим, художественным способом. Искусство модерна, особенно авангардное, начиная с конца XIX века отличается не только скандальностью, но и целенаправленной провокацией. Нео Раух, конечно, знает в этом толк и пользуется здесь и словом, и образом.

Что он, собственно, говорит? Он ссылается – а как же иначе с его биографией? – на свой восточный опыт, с которым соизмеряет настоящее, и испытывает неприятное дежавю: многое ему напоминает ГДР. И этот достоверный опыт Ульрих пытается полностью очернить, помимо прочего, и бесчестной, аж дважды употребленной метафорой trainierten («натаскивали») применительно к гражданам ГДР[227]. Восточногерманское восприятие он истолковывает в своей патерналистской манере и отбрасывает как «эскалацию закосневших культурно-эссенциалистских убеждений»[228], которым, сверх того, недостает открытости миру и гибкости. Ни разу Ульрих не задается вопросом: может быть, все же Нео Раух прав в своих размышлениях об обществе? Ни разу Ульрих не пытается серьезно отнестись к тому, что говорится и какие уроки можно извлечь. А если Нео Раух прав, то обществу действительно стоит озаботиться и признать, что у него явно большая проблема. Только вот этого нельзя допустить ни при каких условиях. Ульрих берет на себя смелость публично судить о предполагаемых взглядах Рауха, а следовало бы в первую очередь разобраться в собственных.

Но я хотел бы вернуться к статье Ульриха «На темной делянке», точнее, к ее названию, которое, скорее всего, придумано не им, а редакторами ZEIT. Это тоже пример крайней непорядочности медийного механизма, с помощью которого Запад непрестанно срамит Восток. Тот факт, что Ульрих упоминает в тексте картину Нео Рауха Vaters Acker («Отцовское поле», 2016), еженедельник использует как повод сфабриковать тенденциозный, порочащий заголовок. Любой в состоянии воспроизвести заложенную в нем ассоциативную цепочку: поле = земля = коричневый = нацист. Здесь одним махом достигается то, что Ульрих натужно пытается вывести в тексте. Эстетическая фактура картины? Совершенно не колышет! Главное, политическая подтасовка работает. То, что делают Ульрих и ZEIT, сами по себе и в связке, сводится к одной и той же цели: стереть образы Востока, обволакивая их гнусными текстами, клеймя художников.

Чем манипулировать западной медийной мощью для оскандаливания живописца, лучше бы Ульрих обратил внимание на настоящий скандал, на то, что нацистское искусство все еще выставляется в немецких музеях, как, например, триптих «Четыре элемента» нацистского художника Адольфа Циглера в мюнхенской Пинакотеке современности[229]. Пока искусство ГДР и нынешнего Востока Германии дискредитируется, подвергается нападкам и отправляется в ссылку, нацистское искусство почти беспрепятственно разгуливает по немецким храмам искусства.

В заключение темы несколько слов от меня лично о сопоставлении с ГДР: я слишком хорошо знаю, что опыт ГДР намеренно дискредитируется просто потому, что он «восточный». Слишком многое в моих буднях в университете и за его стенами печально напоминает механизмы власти, бюрократические бессмыслицы и государственный произвол в ГДР. Возможно, все это заложено в современной бюрократии и государственности, но, когда в нынешней Германии, как когда-то в США, дело доходит до проверки убеждений, мне не до смеха. Проверки на идеологическую надежность были в ГДР обычным делом: «Ты за партию или против?» Теперь подобное происходит повсеместно, хоть и в другом формате. Например, при подаче заявки на вакансию у тебя поинтересуются, как ты относишься к «вопросу разнообразия». Само собой, разнообразие – главная ценность. Вот только поддерживать ее надо словом и делом, а не подменять пустыми бюрократическими фразами. Всякий знает, что́ ответить, и знает, что это бессмысленная словесная игра с известными правилами. Ну кто скажет: «Естественно, я расист и шовинист, а кроме того, еще гомофоб и женоненавистник. Так что идеально подхожу на должность». Тем не менее игроки действуют со знанием дела и слаженно, будто все происходит взаправду: честный вопрос – честный ответ. Гротескный спектакль. Не более чем пустой ритуал морального самоудовлетворения: комиссия преисполняется чувством собственного достоинства, а институты создают видимость этической продвинутости, целесообразности и значимости. При этом крайне иерархическая система подачи заявлений совсем не нуждается в том, чтобы выявить на таких собеседованиях истинные моральные и поведенческие свойства кандидата. Впрочем, когда я привожу в пример хорошо известное мне сходство с проверкой на лояльность в ГДР, мои западные коллеги, знающие о ней только понаслышке, в лучшем случае недоумевают, а в основном возмущаются: как можно сравнивать! Повсюду и всегда сравнение с ГДР – это табу[230]. Оно не воспринимается как серьезный повод поразмыслить о проблемах настоящего. А ведь это преимущество, когда у вас опыт не одного государственного строя, а двух, даже если, как в моем случае, это подразумевает двадцать два года репрессивной несвободы.

Кто бы сомневался, что ГДР была неправовым государством. Кому и знать лучше, как не тем, кому выпало познать это, иногда буквально на собственной шкуре? В ГДР был один из самых высоких в мире уровней самоубийств – это печальный показатель невыносимых и безнадежных условий жизни. В районе, где жили мои родители в восьмидесятые годы, едва ли не в каждом доме кто-то сводил счеты с жизнью, в основном молодые мужчины. Эти картины стоят перед моим взором по сей день. Нет, никто не проливает слез по той диктатуре. Но и там можно было получить опыт и знание жизни, которые только обострили восприятие и осознание реальности, позволяя тоньше и точнее чувствовать и описывать нынешние реалии. «Ирония» в том, что тем, кто знает ГДР, не удается предостеречь Запад от ее порядков, но именно Запад, ничего не знающий о реальной жизни в ГДР, постоянно попрекает их происхождением из ГДР или с «Востока». Со всеми вытекающими[231].

Опыт Запада не становится более ценным только потому, что он западный. В Германии это не более чем опыт численного большинства. Превосходство в количестве не есть превосходство количества, хоть звучит и похоже. И уж конечно, большинство не воплощение истины, а всего лишь преобладание определенной точки зрения, точно так же, как консенсус не представляет истину, а является формой компромисса. К сожалению, такого рода банальности приходится время от времени напоминать. И жизнь на Востоке – такая же прожитая и проживаемая жизнь, жизнь в полном ее смысле, поскольку она волей-неволей прожита там, где человеку судил не всегда милостивый Бог, определили судьба, случай, история, география и политика. «Прожить ту жизнь, которая выпала, и прожить ее так, чтобы она целиком принадлежала тебе, – вот задача жизни, где бы ты ни жил»[232].

9. Речи и ораторы: «Стенания нытика»

Значение человека в том, что он человек, а не в том, что он еврей, католик, протестант, немец, итальянец и т. д.

Гегель. Философия права

Что, собственно, за текст я представил? Пасквиль, тираду, бесконечные причитания, перепалку, словоблудие? Все это вместе, наверняка скажет кое-кто. А противники из числа моих критиков воспользуются уже давно прижившимся термином «стенания» и назовут автора типичным «нытиком-осси», который со своей самовиктимизацией претендует на участие в олимпиаде социальных жертв[233]. Поскольку это легко предугадать, хочу сказать, что́ сам я думаю по его поводу. Как уже говорилось, весь Восток в глазах Запада – просто Саксония, где все говорят на саксонском. А саксонский, в свою очередь, по дальнейшей спецификации, проявляется главным образом в режиме «стенания».

Нытье, нытье, нытье – a rose is a rose is a rose[234], и чем больше всматриваешься в слово, тем дальше уходят воспоминания! Что вообще означает это так называемое стенание? Прежде всего это глухой, надоедливый, невразумительный и невнятный шум; с эстетической точки зрения – тональный диссонанс в гармоничном звучании Запада, с этической – неуместная жалость к самому себе, вызывающая у других неловкость, испанский стыд, так что хочется бросить евро в пустую кружку «осси», лишь бы он заткнулся. Но давайте внимательнее рассмотрим это «нытье».

Юргену Хабермасу принадлежит уже упомянутое тонкое замечание о том, что до 1989 года на Востоке не было публичной сферы, но не появилась она и после, потому что в общенемецкой реальности у Востока нет ни полноправного голоса, ни адекватной площадки для высказывания. Следует добавить, что выступающие на «восточном языке», если таковые вообще допускаются, кажутся чужими, поскольку южные восточно-немецкие диалекты, такие как ангальтский, тюрингский и саксонский, редко звучат в публичной сфере по радио или телевидению и поэтому производят впечатление экзотических, странных, «чудных». Люди говорят по-другому и другое. Их манеры другие, не в последнюю очередь из-за отсутствия опыта публичных выступлений, а сверх того – из опасения быть осмеянными или выставленными напоказ с их промахами в ораторском искусстве, что случалось и случается достаточно часто[235]. «Осси» смешно разговаривают, смешно одеваются и вдобавок ко всему «неправильно» называют время. Например, «четверть десятого» вместо «девяти с четвертью», как все нормальные франконцы и прочие, или «три четверти десятого» вместо «без четверти десять». Иначе говоря, человека не считают за человека, потому что он говорит и ведет себя «по-другому». Тут все сходится: тема «Востока» раздражает, речь раздражает, ораторы раздражают, в том числе из страха, что отсюда вырастут долговые претензии. А если в речи есть отклонения от нормы, то наверняка и сам говорящий с отклонениями. Помимо этого, Восток публично должен высказываться только о себе и только негативно – или молчать, особенно в общенемецком пространстве. Более того, он должен мириться с укоренившимся неравенством, покорно сносить критику и насмешки со стороны Запада. Неудивительно, что многие этим смущены, сбиты с толку, унижены, травмированы.

Восток, у которого не было и нет гласности, должен наконец ее добиться. Способы могут быть различными: можно, например, прибегнуть к низовой демократии на улицах, поскольку другие общественные формы коммуникации недоступны или не достигают цели. Публичность, естественно, означает общенемецкую огласку, общее пространство для дебатов и переговоров. В отсутствие публичности ее заменителем парадоксальным образом снова, как и прежде, выступает литература – отсюда ее мощь, отсюда шквал премий «восточно-немецким авторам».

Говорить о «Востоке», подразумевая человека с «Востока», столь же трудно и тягостно, сколь и необходимо. Особенно человеку с Востока. Он всегда принуждает себя к оговоркам, ему приходится противостоять предубеждениям и принимать во внимание, что сказанное им имеет значение, только если одобряется Западом, будто Запад и есть истина в последней инстанции. Он говорит, а его аргументы не воспринимаются, потому что мысли заняты другим: надо же, говорит кто-то с Востока, редкий случай. Да и надоели Западу эти разговоры, он больше не хочет слушать и слышать о Востоке. Запад устал, ему скучно, он раздражен и растревожен и всякий раз закатывает глаза, когда муссируется эта тема, о чем свидетельствуют и частные, и социальные связи. Но то же и в науке. В начале девяностых социологи полагали, что проблемы разрыва между Востоком и Западом не возникнет, что сглаживание политических, социальных и экономических условий всего лишь вопрос времени и различие в менталитете исчезнет само собой, Восток «догонит» и оппозиция Восток – Запад останется для историков. Однако и тридцать лет спустя тема никуда не делась и, может быть, теперь более актуальна, чем когда-либо. Вот почему социологи, пусть и немногие, снова уделяют ей внимание. При этом они не только констатируют, что еще не выработали адекватных терминов (постколониальная, интерсекциональная[236], новейшая? и т. д.), не говоря уже о собственной теории, но отмечают, что либо тема вообще не рассматривается как предмет исследования, либо на нее косятся, считая убийцей карьеры. Коллега из Кёльна даже определил ее как «минное поле». И, разумеется, в такой латентной политической полемике об идентичности важную роль играют вопросы: кто, когда и почему имеет право в ней высказаться? Высказывания – одна проблема, высказывающие – другая, а точнее, высказывания и высказывающие – две стороны одной и той же проблемы. Поэтому социология как наука в большинстве случаев тоже раздражена, растревожена и устала. Все подчинено требованию вернуться наконец к текущим задачам, чтобы Восток успокоился, нормализовался и вел себя как все. Есть дела и поважнее. Несомненно, есть. Изменение климата, пандемия, разрушение жизненного пространства и качества жизни автопромом и токсичными выбросами автомобилей, на переднем плане, конечно, события на Украине с их катастрофическими последствиями для всего мира. Но чем упорнее Запад не хочет слышать Восток и иметь дело с этой проблемой, тем острее проблема демократии в Германии.

А что такого необычного, если говорит человек с Востока, удивляются те, кто любит приводить в пример Ангелу Меркель или Иоахима Гаука, восточных немцев, которые поднялись на вершину власти. Стоит, однако, напомнить, как и почему они вообще смогли попасть во власть. Это отнюдь не предусматривалось, и было обусловлено фактором, давно и тщательно проанализированным социологическими исследованиями элит. В обоих случаях только кризис обеспечил их взлет. В случае с Ангелой Меркель именно аховая ситуация со сбором средств для ХДС привела к тому, что западно-немецкие лидеры, сплошь мужчины, либо прогорели, либо не желали опростоволоситься. Тогда и выдвинули Ангелу Меркель, от которой, как считали, смогут избавиться в любой подходящий момент, только не просчитали ее выдающихся лидерских политических способностей, обеспечивших ей шестнадцать лет канцлерства. В случае с Йоахимом Гауком все решила отставка действующего федерального президента Кристиана Вульфа, вынужденного уйти со своего поста из-за подозрений в злоупотреблении властью. Так смог избраться Гаук. То есть оба раза ввиду институционального кризиса пополнение из собственных рядов истеблишмента выглядело нежелательным, что и открыло двери предполагаемым аутсайдерам. Подобный феномен встречается в бизнесе или банковском деле. Нередко назначения случаются вопреки ожиданиям, когда установленные правила игры на время дают сбой.

Так что Меркель и Гаук как раз не пример восхождения восточных немцев на высокие должности. Но в их стремлении удержать позиции зримо проявилась проблема расчетливой риторики оратора, особенно в отношении к своему восточному происхождению. Иоахим Гаук выбрал самый легкий путь – он максимально дистанцировался, окрестив весь Восток «темной Германией», и тем самым оказал ему медвежью услугу. Он как бы освободился от собственной природы, в которой коренится его сущность, будто она ему не принадлежит. Своим высказыванием он подарил очернителям Востока куда как желанный термин, который теперь прочно прилип к нему. Как же, ведь это сказал восточный немец, а если уж сам «осси», значит, так оно и есть. В этом речевом акте радикальной ассимиляции и сверхотождествления себя с Западом Гаук поставил себя вне Востока, а на самом деле – над ним.

Ангела Меркель поступила иначе – она скрывала, сколько могла, свое восточногерманское происхождение. Очевидно, ее уже достало то, что в кругах ХСС ее пренебрежительно именовали «перепелкой с зоны»[237]. Красноречивая иллюстрация к проблеме идентификации. Когда политика Меркель идеально вписывалась в господствующий западный дискурс, тут же вспоминали, что родилась-то она в Гамбурге, то есть «наша», «западная немка», а когда ее политика не находила поддержки, то запускали жупел о ее «социализации в диктатуре» – и она вмиг оказывалась «с той стороны», будто реинкарнация Эриха Хонеккера (родившегося, кстати, в Сааре, самом западном Западе). Совсем недавно консервативное крыло ХДС буквально набросилось на нее, приписав все ошибки ее происхождению из ГДР. Подумайте, лишь в своей заключительной речи на посту канцлера Ангела Меркель впервые заговорила об унижениях, которые ей пришлось пережить из-за восточной идентификации.

В принципе, все, отмеченные стигмой восточногерманского происхождения, включая и меня, могут рассказать о таком опыте, все, против кого его прошлое самым грязным способом используется как оружие. Когда меня вот уже несколько лет зовут поговорить о Западе и Востоке, то приглашают не литературоведа, а профессора, точнее, одного из немногих профессоров с восточным бэкграундом. Интерес вызывает не моя профессия, а мое положение, которое априори подразумевает не столько определенный ораторский авторитет, сколько вес моих высказываний, связанный с занимаемой академической должностью, прежде всего активирующей защитную функцию звания «профессор». И в какой-то степени оно защищает меня от зачисления в «осси-нытики». Здесь сразу следует объяснить тем, кто еще не понял, что критический анализ нынешней ситуации законен и не имеет ничего общего со «стенаниями». Любимый риторический трюк Запада – выдать критическое слово с восточно-немецкой стороны за жалобные стенания «нытика осси» и тем самым заставить его умолкнуть. Условный рефлекс Павлова – это еще мягко сказано.

У меня, в моем привилегированном положении, нет оснований для «нытья». Именно поэтому, как меня неоднократно убеждали в разных ситуациях, особенно значимо и убедительно то, что звучит из уст восточно-немецкого профессора. Обычно меня просят показать Восток как движущую силу общественного раскола, изобличить, насколько злобен этот ужасный Восток. Того, кто дудит в одну дуду, в доминирующем дискурсе ждут реверансы и награды. Это хорошо видно в рецензиях последнего времени на книги упомянутых молодых авторов, которые описывают свою молодость в праворадикальной среде девяностых и нулевых, в так называемые годы бейсбольных бит[238][239]. Очевидно, восточный немец должен существовать в режиме непрерывной мантры, твердя о Востоке то, что думает Запад о Востоке. Ему снова и снова надо «присоединяться» к Западу, как он присоединился в 1990 году, вместо того чтобы воссоединиться с ним, что, собственно, и прописано в статье 146 Основного закона[240]. Присоединиться означает согласиться с действующей нормой, признать ее в полном объеме и в конечном итоге подчиниться ей. Критика Востоком Запада в общественном мнении принципиально недопустима, словно мы обитаем в лучшем из миров. Правда, уже не в лучшем, поскольку лучшим из всех миров была старая ФРГ, закатившаяся в 1989 году, как обнаруживается в Kurze Geschichte der Deutschen («Краткой истории немцев») берлинского историка Генриха Августа Винклера, опубликованной в 2020 году. Конечно, это разновидность вестальгии: все было устроено красиво и правильно, правда, если не учитывать порядочное число старых нацистов на высших общественных и политических постах.

Итак, главная проблема в западно-восточном конфликте, который я считаю частью глубокого раскола в обществе, заключается в том, что у восточного немца практически нет возможности на публичной площадке адекватно высказать свою позицию, не переходя в оборону. До сих пор существуют только два дозволенных, то есть более или менее признаваемых способа выразить отношение к стигме восточного происхождения: либо неприкрытая критика и дистанцирование от этого происхождения, поскольку, говоря официальным нормативным языком, ты родом из «неправового государства», либо самоунижение под маской упреждающей иронии, как это продемонстрировал артист развлекательного жанра Олаф Шуберт. Это, по выражению Фуко, принятые «речевые ритуалы» и в то же время «великие процедуры дискурсивного подчинения»[241][242], которые маркируют наше отношение к «стыду перед собственным происхождением»[243] (Дидье Эрибон). Любой другой способ выражения расценивается как заносчивый и неправомерный. Однако, поскольку я сам не раз успешно испробовал оба эти кунштюка ассимиляции и не в последнюю очередь благодаря им достиг своего нынешнего, несомненно комфортного положения – примерно такого, как у обезьяны Красного Петера в «Отчете для академии» Кафки, – я больше не буду этого делать.

Но проблема кроется не только в апоретической[244] ораторской позиции как таковой, но и в поводах для выступления. Западный немец говорит всегда, везде – и обо всем – с полным сознанием собственной репрезентативности и легитимности, и, конечно, он всегда говорит от имени «немцев». На Востоке испытываешь другое: внутри Германии никогда не забываешь, что ты родом с «Востока» и что в любой момент тебя могут превратить в «восточного немца» и лишить права публично выступать. В ноябре 2020 года философ Вольфрам Айленбергер разместил на SPIEGEL ONLINE статью под названием 50-Jährige in der Coronakrise («50-летние в коронакризисе»), в которой выдвинул тезис о том, что ни падение Берлинской стены, ни теракт 9/11, ни изменение климата не перекроили «нашу жизненную модель» так, как коронавирус. «Корона» – ни с чем не сравнимое «потрясение реальности». Употребляя местоимение «наша», Айленбергер, разумеется, считал, что имеет право говорить от имени всех немцев своего поколения. Хотя он написал замечательную книгу о немецкой философии 1920-х годов «Время магов»[245], в нашем случае он в корне неправ. Никому из пятидесятилетних восточных немцев, к поколению которых принадлежу и я, в голову бы не пришло такое утверждать. Возможно, для Запада это верно, для Востока – нет. Несомненно, падение Берлинской стены и воссоединение стали поистине переломным историческим моментом, после которого вся жизнь категорически и бесповоротно потекла в другом направлении, со всем худым и добрым в ней. А вот пандемия коронавируса ничего принципиально не изменит в нашей жизненной модели с ее порочным, ориентированным на прибыль обществом потребления и досуга, основанным на немилосердном разрушении природы.

Этот пример подтверждает очевидные притязания Запада на общенациональный авторитет и репрезентативность. Даже такой мыслитель, как Айленбергер, недооценивает экзистенциальную силу, изменившую систему на Востоке после 1989 года, которая перемолола многое, и будет долго еще молоть; более того, у него и мысли об этом не мелькнуло. Можете себе представить обратное: восточного немца, претендующего на то, чтобы его опыт революции и преобразований считали репрезентативным для всей Германии? Тут же признают сомнительность такого обобщения, хотя после 1989 года и для Запада почти все переменилось. Только многие так и не заметили этого[246]. А сейчас все мы, на Востоке и на Западе, не можем не видеть, что отнюдь не пандемия, а конфликт между Россией и Украиной кардинально меняет нашу жизнь.

Один тезис – впрочем, глубоко пренебрежительный – гласит, что различия со временем «рассосутся». То есть ставка на «биологическое решение». Когда уйдут из жизни те, которые привычно считают себя «восточными немцами» (ибо их к этому вновь и вновь принуждают), ситуация наладится, «нормализуется», и напряжение между Западом и Востоком разрядится. Тогда, мол, останутся лишь естественные, хоть подчас и досадные, но давние структурные различия, с которыми ничего не поделаешь: действительно, люди на Востоке поставлены в худшие экономические условия, им даже на Востоке ничего не принадлежит, они лишены голоса, их мнение не имеет веса в публичном дискурсе. Так все и будет, потому что так было всегда и, очевидно, так и должно быть. Вроде как вторая натура. Только пока что ничего не «рассасывается», даже среди молодежи, которая, так сказать, надежда будущего. Игры с атрибуцией бодро шагают по просторам. Снова и снова слышу от друзей и знакомых, что их дети, если выбирают для дальнейшего обучения западные заведения, тут же становятся «осси», объектом насмешек и издевательств, хотя родились уже в объединенной Германии. «Восточными немцами» они становятся только на Западе. Однако отношение сразу меняется, если сказать, что родители родом с Запада, а на Восток переехали по работе. И всё, такие дети вдруг снова «свои», к ним никаких претензий. А родителям можно простить небольшую оплошность, даже если она выглядит чудной. Если же вы не можете сказать этого о своих родителях, то ваша судьба, скорее всего, решена раз и навсегда. Самое большее, что вы можете заслужить, – это похвалу за то, что вы не выглядите «восточным немцем».

Позиция восточно-немецкого оратора всегда маркирована и, более того, патологизирована, не важно, как и о чем он говорит. Парадигмы этой патологической идентификации таковы: националистическая, реакционная, праворадикальная, остальгическая, антидемократическая, крикливая, социально ущербная, компенсаторная или, если ничего из этого не проходит, по меньшей мере провинциальная, замшелая и мелкобуржуазная. И уж ни в коем случае нельзя по логике вещей опираться на Восток, точнее, на восточный опыт, не подвергаясь шельмованию. Поэтому неудивительно, что многие, не одна Ангела Меркель, умалчивают о своем происхождении или скрывают его изначально.

В ответ на мою статью в FAZ германист из Билефельда Клаус-Михаэль Богдал в Tagesspiegel 23 февраля 2022 года уличил меня в «агрессивном языке», в котором якобы слышится реальное насилие «поры бейсбольных бит», описанное молодыми романистами, будто я член той, уже состарившейся орды, что все еще рыщет и горланит, размахивая битами. «Преувеличения и недопустимые обобщения» якобы снижают весомость моих аргументов, а «злоба и затаенные обиды» накладывают свой отпечаток на весь текст. Подобный полемический тон, мол, только углубляет трещину и надолго лишает нас шанса на взаимопонимание. Как и прочие восточные немцы, я, дескать, отличаюсь странностями в поведении, неподобающим тоном и бестактностью. И это в FAZ, витрине немецкого гражданского общества! Явно патологический случай. В пример мне ставятся тексты Вольфганга Энглера, Яны Хензель или Штеффена Мау, основанные на диалогах, в которых похвально «продуктивное смешение неуверенности и уверенности в себе». Кроме господина Богдала есть немало и тех, кто жалуется, в том числе приватно, на то, что их задел мой беззастенчиво самоуверенный тон. Лучше бы их задела суть вопроса!

Признаю, тон ужасно раздражает. А ведь я не сказал ничего нового, но, надеюсь, высказался иначе: резко и свободно. Считаю такую речь уместной в свободном обществе, в обществе, где слово «свобода» – величайшая ценность и у всех на устах. Свобода же конформная и обтекаемая свободой уже не является.

Разумеется, я понимаю и пожелания «дифференцированного описания». Таковых описаний собралась уже целая куча – и Запад ими вообще не интересуется. Никто не читает дифференцированных, взвешенных исследований, а если и читает, то без каких бы то ни было последствий в политической и социальной жизни. Разве что пожмут плечами и отмахнутся. Короткое сообщение в новостях – и к текущему распорядку: business as usual[247]. Естественно, сам я перелопатил целый ряд дифференцированных опусов, без них эта книга не была бы написана, более того, она есть одновременно и результат дифференцированного анализа, и реакция на него. Нетрудно предугадать, что точно так же, как мою статью в FAZ обвинили в недостаточной дифференциации, эту книгу будут обвинять в том же и критиковать за ее тон. Лучше, мол, дифференцировать и не поляризовать – очевидно, это в комплекте, – чтобы нечто неудобоваримое в самой ситуации превратить в аппетитные легкоусвояемые кусочки языка. Все, дескать, не так уж и плохо, и нечего хватать горячим, пока еще бурлит.

Меня осуждают за поляризацию, которую Запад десятилетиями приводит в действие, на свой манер говоря о Востоке. Почему я должен принимать это спокойно, безмятежно и расслабленно? Око за око. А пока я все еще жду, что Запад, дегустируя на язык Восток, проявит тот же тонкий вкус, с каким он отличает очень хорошее вино от отменного. Я все еще жду, что Запад, «в продуктивном смешении неуверенности и уверенности в себе», как выразился Богдал, наконец и сам начнет говорить дифференцированно: о Востоке, о Западе и о Германии в целом.

Все с точностью до наоборот: «агрессивен» не мой язык, агрессивны условия, которые им описываются, а именно вопиющее неравенство во власти, в правлении, собственности, заработной плате, пенсиях, наследстве и дискурсе, которое не только сохраняется между Западом и Востоком уже более тридцати лет, но и усугубляется[248]. Реальность агрессивна, отраженная в данных, цифрах и фактах, а теперь и в словах, она сбивает с ног. Восток остается – и об этом нельзя не сказать – в значительной мере отстраненным от общественного участия, причем он даже не имеет «шансов на шанс участия» («Chancenteilhabechancen»), как это сформулировал социолог Штефан Лессених[249]. Впрочем, категориально это нечто иное, чем просто социальное неравенство, которого хватает повсюду в мире, будь то Гельзенкирхен или Детройт. Требование от нас деликатного подхода, осторожных и сдержанных формулировок, тщательного рассмотрения со всех сторон, понимания означает не что иное, как признать упомянутое выше неравенство (во власти, в правлении, собственности и дискурсе), свыкнуться с ним и смириться. Таким образом неравенство натурализуется.

Без сомнения, в повседневной жизни между Западом и Востоком существуют дружба, партнерство, сотрудничество, перемешивание во всех мыслимых сферах. Это проживается в непосредственной реальности. Иначе нельзя, спустя более чем тридцать лет это было бы безумием. Однако за такой отсылкой теряется проблема, поскольку она прикрывает крайне неравномерно распределенные конституционные условия сложившейся реальности. Дифференциация здесь означает не видеть за деревьями леса и считать статус-кво «естественным порядком вещей». Два уровня, быт и устройство общества, не тождественны друг другу. На втором уровне одни владеют почти всем, другие – почти ничем; одни имеют право голоса, другие – нет; у одних та же работа оплачивается гораздо выше, чем у других, и наследуют они не в пример больше, что усиливает неравенство. Разве об этом не надо напоминать?

Запад пытается определять, что допустимо говорить. И когда это не удается, когда не хватает аргументов против голых фактов и цифр, он норовит по меньшей мере указать, как нужно говорить. Поэтому повторюсь: скандальна реальность, а не мой тон. Я настаиваю на методе обострения, чтобы что-то вообще попало в поле зрения, чтобы напомнить: привычное еще не значит приемлемое, а известное не то же, что познанное. Так, тон может быть и диссонансом, и новой музыкой, и он определенно относится к делу. Иначе человеку не осознать диапазон проблемы и не понять, что представительная демократия находится под угрозой, если пять федеральных земель, с одной стороны, адекватно не представлены и отстранены от участия в жизни государства, а с другой – ощущают себя лишенными соразмерной доли в общенациональном богатстве.

Высказывания Востока, если они и появляются публично, почти всегда воспринимаются Западом как отклонение от «нормы»: «чудны́е» по манере и диалектной окраске, а по сути – «жалостливое нытье» или «беспардонность», если повышается тон. Дело вовсе не в том, что Восток молчит или ему не дают слова, но каждое его выступление подспудно или во всеуслышание обесценивается Западом. Однако Восток должен обрести публичную сферу, которой у него не было и нет, ни до 1989 года, ни после, и которая прежде всего должна стать естественной, чтобы голос Востока звучал полноправно. В борьбе за общественное признание, по мнению социального философа Акселя Хоннета, «задача и дело самих участников – кропотливая работа над экспрессивной и языковой культурой своего социального сообщества, пока их собственный опыт не будет более или менее адекватно артикулирован»[250]. Здесь Востоку предстоит еще многое сделать. Когда Запад сам с собой ведет беседу о Востоке, Восток слушает, а когда говорит Восток (даже не важно о чем), Запад пропускает мимо ушей – ему без разницы. Вот почему Восток должен наконец найти путь к формированию общего пространства для публичных выступлений и дискуссий, где Запад и Восток смогут встречаться на равных. Помимо этого, Востоку пора уже поговорить с собой о себе хотя бы для того, чтобы ему не Запад рассказывал, кто он такой, этот «Восток», а чтобы он сам рассказал свою историю.

Говорить и быть услышанным – вещи разные. Быть услышанным – значит реализовать право на участие в общественной жизни. Хоннету не удалось объяснить, почему (до сих пор) речь Востока заведомо кажется чудно́й, непривычной и неадекватной и поэтому не воспринимается Западом, зато этот феномен прекрасно укладывается в теорию «неслышания» Рансьера. Согласно его теории, все политическое имеет и чувственное измерение, то есть эстетическую составляющую. Если на первый план выходит эстетическая неординарность восточной речи, маркируемой как «нытье», то эта речь воспринимается как политическая бессмыслица, «белый шум», ибо «язык проблем» не вписывается в «язык приказов»[251]. Рансьер описал это явление на примере рабочих движений XIX века, но, по его мнению, его можно наблюдать на всех начальных этапах социальных движений.

Обвинение в «нытье» теперь равнозначно обвинению в «шуме» в политическом и социальном пространстве[252]. И речь даже не о содержании, а о самом факте высказывания. «Нытье» и «шум» здесь в конечном счете синонимы понятия «язык проблем», то есть тех непривычных западно-немецкому уху социальных артикуляций, которые не желают признавать, которые поначалу воспринимаются как шумовой фон, неотделимый от нытья «обездоленных» (Рансьер) с их надоедливыми жалобами на всякие там несправедливости и ущемление интересов. Обездоленные, лишившиеся в значительной степени права голоса, должны мириться не только с тем, что они были, есть и будут безгласны, но и с тем, что их редкие появления на публике всегда под прицелом критики и вызывают только смех. При этом эстетически непривычное постоянно принимается за политически иррациональное и морально ущербное. Поэтому и Востоку пора наконец успокоиться и не устраивать шум. По-настоящему все только начинается.

Если мы не найдем выхода из раскола страны, доверие к демократии неизменно будет падать, а общество в целом понесет ущерб, который в долгосрочной перспективе может поставить его на грань распада. Надо понимать, что обещание равных условий жизни – это всего лишь красивая иллюзия. Но при наличии политической воли можно хотя бы положить начало созданию мало-мальски равных жизненных шансов и «шанса на шанс участия» для всех, на Востоке и Западе, для Востока и Запада. Это прежде всего равная заработная плата за равный труд и не в последнюю очередь равные пенсии, не говоря уже об адекватных налогах на наследство и имущество. Это элементарный вопрос социальной справедливости в демократическом строе. Можно, наконец, реализовать политические решения в их изначальной формулировке, например, согласно решению совместной Комиссии бундестага и бундесрата по модернизации федеративного устройства в 1992 году, федеральные учреждения и исследовательские институты должны были быть преимущественно переведены на Восток. Этого не только не сделали, но поступили с точностью до наоборот[253]. И пора перестать в публичном дискурсе валить с больной головы на здоровую, объявляя Восток источником всех зол. А главное, пора положить конец одиозной бинарной схеме Запад – Восток, которую я вынужден был здесь в очередной раз продемонстрировать, пора увидеть всю страну в ее исторически приросшем богатстве – богатстве ее разнообразных регионов, диалектов, менталитетов и культурных ландшафтов, пора всерьез взглянуть на это разнообразие и увидеть в нем мощный потенциал ее будущности. Только этим мы уже много выиграем.

Библиография

Amery, Jean: Jenseits von Schuld und Sühne. Bewältigungsversuche eines Überwältigten. Stuttgart 11 2019.

Assmann, Jan: Das kulturelle Gedächtnis. Schrift, Erinnerung und politische Identität in frühen Hochkulturen. München 8 2018.

Baring, Arnulf: Deutschland, was nun? München, 1991.

Baron, Christian: Ein Mann seiner Klasse. Berlin 3 2020.

Beaucamp, Eduard: Jenseits der Avantgarden. Texte und Gespräche zur zeitgenössischen Kunst. Hg. v. Michael Knoche. Göttingen, 2022.

Becker, Jurek: Warnung vor dem Schriftsteller. Drei Vorlesungen in Frankfurt. Frankfurt/M. 2 1991.

Bluhm, Michael / Olaf Jacobs: Wer beherrscht den Osten? Ostdeutsche Eliten ein Vierteljahrhundert nach der deutschen Wiedervereinigung. Leipzig, 2016.

Bourdieu, Pierre: Ein soziologischer Selbstversuch. Frankfurt/M. 7 2019.

Bourdieu, Pierre: Das Elend der Welt. Gekürzte Studienausgabe. Konstanz 2 2010.

Bredekamp, Horst: Der Künstler als Verbrecher. Ein Element der frühmodernen Rechts- und Staatstheorie. München, 2008.

Büscher, Wolfgang: Berlin – Moskau. Eine Reise zu Fuß. Hamburg 2 2004.

Eribon, Didier: Rückkehr nach Reims. Berlin 2 2016.

Eribon, Didier: Gesellschaft als Urteil. Berlin, 2017.

Ernaux, Annie: Die Jahre. Berlin 7 2019.

Ernaux, Annie: Der Platz. Berlin, 2019.

Foucault, Michel: Die Ordnung des Diskurses. Frankfurt/M., 1991.

Freytag, Gustav: Soll und Haben. Waltrop / Leipzig, 2002.

Freud, Sigmund: Das Unbehagen in der Kultur und andere kulturtheoretische Schriften. Hg. v. Alfred Lorenzer und Bernard Görlich. Frankfurt/M. 9 2004.

Fulda, Daniel (Hg.): Revolution trifft Aufklärungsforschung. 1989/90, DDR-Erbe und die Gründung des hallischen Aufklärungszentrums. Halle, 2021.

Geipel, Ines: Umkämpfte Zone. Mein Bruder, der Osten und der Hass. Stuttgart, 2019.

Goodhart, David: The Road to Somewhere. The Populist Revolt and the Future of Politics. London, 2017.

Gross, Raphael: Anständig geblieben. Nationalsozialistische Moral. Frankfurt/M., 2012.

Grünbein, Durs: Die Jahre im Zoo. Ein Kaleidoskop. Berlin 2 2015.

Habermas, Jürgen: 30 Jahre danach. Die zweite Chance. In: Blätter für deutsche und internationale Politik 9/2020, S. 41–56.

Hametner, Michael: Deutsche Wechseljahre. Nachdenken über Literatur und Bildende Kunst. Halle, 2021.

Han, Byung-Chul: Vom Verschwinden der Rituale. Eine Topologie der Gegenwart. Berlin 4 2019.

Hein, Christoph: Gegen-Lauschangriff. Anekdoten aus dem letzten deutsch-deutschen Kriege. Berlin, 2019.

Hein, Christoph / Elmar Faber: Ich habe einen Anschlag auf Sie vor. Der Briefwechsel. Hg. v. Michael Faber. Leipzig, 2019.

Hillebrand, Ernst / Justyna Schulz (Hg.): Zwischen Freundschaft und Frust – Deutschland und Polen 30 Jahre nach dem Nachbarschaftsvertrag. Warschau, 2021.

Honneth, Axel / Jacques Ranciere: Anerkennung oder Unvernehmen? Eine Debatte. Hg. v. Katia Genel und Jean-Philippe Deranty. Frankfurt/M., 2021.

Jacobs, Olaf u. a.: Der lange Weg nach oben. Wie es Ostdeutsche in die Eliten schaffen. Repräsentation und Karrierewege. Entwicklungen nach drei Jahrzehnten deutscher Einheit. Leipzig, 2022.

Kertesz, Imre: Die exilierte Sprache. Essays und Reden. Frankfurt/M., 2003.

Kowalczuk, Ilko-Sascha: Die Übernahme. Wie Ostdeutschland Teil der Bundesrepublik wurde. München 4 2019.

Kraske, Michael: Der Riss. Wie die Radikalisierung im Osten unser Zusammenleben zerstört. Berlin, 2020.

Krastev, Ivan / Stephen Holmes: Das Licht, das erlosch. Eine Abrechnung. Berlin 4 2019.

Leo, Per: Tränen ohne Trauer. Nach der Erinnerungskultur. Stuttgart, 2021.

Lessenich, Stephan: Neben uns die Sintflut. Wie wir auf Kosten anderer leben. Berlin, 2018.

Lessenich, Stephan: Grenzen der Demokratie. Teilhabe als Verteilungsproblem. Stuttgart 3 2020.

Lettau, Reinhard: Zur Frage der Himmelsrichtungen. München/Wien, 1988.

Louis, Eduard: Das Ende von Eddy. Frankfurt/M. 7 2019.

Lübbe, Hermann: Im Zug der Zeit. Verkürzter Aufenthalt in der Gegenwart. Berlin/Heidelberg 3 2004.

Matthäus, Sandra / Daniel Kubiak (Hg.): Der Osten. Neue sozialwissenschaftliche Perspektiven auf einen komplexen Gegenstand jenseits von Verurteilung und Verklärung. Wiesbaden, 2016.

Mau, Steffen: Lütten Klein. Leben in der ostdeutschen Transformationsgesellschaft. Berlin, 2019.

Moreno, Juan: Tausend Zeilen Lüge. Das System Relotius und der deutsche Journalismus. Berlin 2 2019.

Negt, Oskar: Überlebensglück. Eine autobiographische Spurensuche. Göttingen, 2016.

Neumann, Gerhard: Selbstversuch. Freiburg/Berlin/Wien, 2018.

Pabst, Stephan: Post-Ost-Moderne. Poetik nach der DDR. Göttingen, 2016.

Patel, Kiran Klaus / Ingo Schulze: Doppelt verbunden, halb vereint. Der Beitritt der DDR zur BRD und zur Europäischen Gemeinschaft. Hamburg, 2022.

Petersdorff, Dirk von: Gewittergäste. Novelle. München, 2022.

Ranciere, Jacques: Das Unvernehmen. Politik und Philosophie. Frankfurt/M. 8 2022.

Rauterberg, Hanno: Wie frei ist die Kunst? Der neue Kulturkampf und die Krise des Liberalismus. Berlin 4 2019.

Reckwitz, Andreas: Die Gesellschaft der Singularitäten. Zum Strukturwandel der Moderne. Berlin 2 2017.

Rosenlöcher, Thomas: Ostgezeter. Beiträge zur Schimpfkultur. Frankfurt/M. 12 2022.

Schulze, Ingo: Dresden wieder sehen. Göttingen 2 2021.

Schulze, Ingo: Der Amerikaner, der den Kolumbus zuerst entdeckte… Essays. Frankfurt/M., 2022.

Stanisic, Sasa: Herkunft. München 3 2019.

Stockinger, Ludwig: Germanistische Literaturwissenschaft nach der deutschen Einheit. Ein Leipziger Erfahrungsbericht. Berlin, 2019.

Strauss, Botho: Herkunft. München, 2014.

Ullrich, Wolfgang: Feinbild werden. Ein Bericht. Der neue Ost-West-Konflikt. Berlin, 2020.

Vance, J. D.: Hillbilly Elegy. A Memoir of a Family and Culture in Crisis. London, 2016.

Winkler, Heinrich August: Wie wir wurden, was wir sind. Eine kurze Geschichte der Deutschen. München 3 2021.

Литература на русском языке

Айленбергер В. Время магов. Великое десятилетие философии. 1919–1929. М.: Ад Маргинем Пресс, 2021.

Арон Р. Пристрастный зритель. М.: Праксис, 2006.

Ассман Я. Культурная память. М.: Языки славянской культуры, 2004.

Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории. СПб.: Наука, 2000.

Зайлер Л. Крузо. М.: Текст, 2016.

Кант И. К вечному миру // Соч.: В 6 т. М.: Мысль, 1966. Т. 6.

Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога [1947]. М.: Прогресс-Традиция, 1998.

Рансьер Ж. Несогласие. Политика и философия [1995]. СПб.: Machina, 2013.

Фуко М. Порядок дискурса // Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности. М.: Касталь, 1996.

Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы. М.: Весь мир, 2016.

Благодарность

Прежде всего хочу поблагодарить Маттиаса Ландвера, предложившего написать эту книгу, и Карстена Кределя, опубликовавшего ее в Ullstein Verlag. Также выражаю благодарность моему превосходному редактору Марии Баранковой за поддержку этого проекта. И конечно, я благодарен за все многочисленные и разнообразные предложения, советы и слова поддержки, пришедшие отовсюду, равно как и за присланные мне статьи, исследования, книги и истории, наглядно показавшие масштаб несправедливости, в которую дискурсивно и фактически загнали Восток.

Разумеется, я не смог бы написать эту книгу без вас, мои друзья. Все мы, современные люди, вольно или невольно пускаемся в открытое плавание, и никто больше не привязан к месту своего рождения. К счастью или на беду, мы часть тех, кто где угодно (anywheres) и для кого в западных демократиях делается политика, чтобы мы могли жить за счет тех, кто где-то (somewheres). Нас объединяет не происхождение. Нас объединяет то, что мы сделали и делаем, и не важно, с какой стороны света мы однажды вышли: Штефан Бек, Маттиас Бормут, Даниэль Фульда, Сабине Гризе, Эва Хауде, Зилке Хорсткотте, Аня Кублик, Штефан Матушек, Теренс Джей Рид, Томас Шмидт, Тина Саймон и Лейф Стегувейт. Я безмерно признателен Андреасу Оме, Стефану Пабсту, Герхарду Рихтеру, Инго Шульце, Яну Урбиху и, как всегда, г-же Мюллер за их критическое чтение.

Сноски

1

О понятии «дезидентификация» см. в: Рансьер Ж. Несогласие. Политика и философия [1995]. СПб.: Machina, 2013. С. 64. (Здесь и далее примечания переводчика и редактора, если не указано иное.)

2

Flyover country (англ.) – букв.: лететь над страной; уничижительное именование внутренних регионов США, над которыми совершаются беспосадочные перелеты между густонаселенными Западным и Восточным побережьями. Flyover country – это также сельские районы, которые городской житель видит только с высоты птичьего полета.

3

Anywheres (люди «где угодно») и somewheres (люди «где-то») – две категории, на которые, по мнению британского журналиста Дэвида Гудхарта, разделилось современное общество. Согласно его классификации, первые мобильны и чувствуют себя одинаково хорошо в разных уголках глобализованного мира, их лингва франка – английский; вторые привязаны к локальному рынку, локальной среде и своему языку.

4

Дэвид Гудхарт называет это «либерализмом богатых»: «Но современный либерализм, претендующий на роль примирителя различных точек зрения, отнюдь не пустой звук: повсюду он в конечном счете навязывает остальному обществу – и миру – образ мыслей мобильной, образованной, высокопрофессиональной элиты». Goodhart: The Road to Somewhere, S. 62 и 12.

5

Альтернатива для Германии (АдГ) – ультраправая политическая партия, созданная в 2013 году, объединяет националистов, правых популистов, евроскептиков.

6

Тем не менее конституция ГДР 1949 года гласила: «Германия – неразделимая демократическая республика», а в конституции 1968 года республика определялась как «социалистическое государство немецкой нации».

7

True story (англ.) – правдивая история.

8

Жан Франсуа Лиотар (1924–1998) – французский философ-постструктуралист и теоретик постмодернизма.

9

В оригинале: teilnehmender Beobachter, что можно перевести как «включенный наблюдатель», то есть исследователь, который изучает поведение какой-либо социальной группы, становясь ее членом. С другой стороны, это отсылает нас к engagierte Beobachter Раймона Арона. См.: Арон Р. Пристрастный зритель / Пер. с фр. под ред. Б. Скуратова. М.: Праксис, 2006.

10

Bourdieu: Ein soziologischer Selbstversuch. S. 94.

11

Ср.: Bourdieu: Ein soziologischer Selbstversuch (2002), Eribon: Rückkehr nach Reims (2009), Negt: Überlebensglück (2016), Mau: Lütten-Klein (2019).

12

Ernaux: Der Platz (1983) Die Jahre (2008), Louis: Das Ende von Eddy (2014), J. D. Vance: Hillbilly Elegy (2016), Neumann: Selbstversuch (2018), а также Baron: Ein Mann seiner Klasse (2020).

13

В частности, Гегель утверждал, что «субъект должен принять и объективную форму», осознать свое единство с объектом, «чтобы у него как мирского субъекта появились общие интересы, чтобы он действовал, стремясь к общим целям, знал о законе и находил в нем удовлетворение». См.: Гегель Г. В. Ф. Лекции по философии истории / Пер. с нем. А. М. Водена. СПб.: Наука, 2000. С. 369.

14

Tertium non datur (лат.) – третьего не дано. Закон исключенного третьего, согласно которому истинно либо утверждение какого-либо факта, либо его отрицание.

15

И тут в качестве контрпримера мне захотят указать на Биргит Бройель или Ангелу Меркель. Но именно эти не похожие друг на друга исключения подтверждают правило. (Примеч. автора.)

16

Christoph Hein: Gegen-Lauschangriff. Anekdoten aus dem letzten deutsch-deutschen Kriege. Berlin, 2019.

17

Baring: Deutschland, was nun? S. 59. Ср. также: Kowalczuk: Die Übernahme. S. 95–101.

18

Baring: Deutschland, was nun? S. 59.

19

Baring: Deutschland, was nun? S. 70.

20

Baring: Deutschland, was nun? S. 76.

21

Baring: Deutschland, was nun? S. 57.

22

Deutschen Nationalstiftung (нем.) – фонд основан в 1993 году бывшим канцлером Гельмутом Шмидтом (1918–2015) для поощрения взаимосвязей между наукой, искусством, литературой, политикой и правом, а также для содействия объединению Германии и идентификации немецкой культуры в рамках европейского культурного многообразия.

23

ARD – самое крупное и влиятельное в ФРГ объединение государственных радио- и телевещательных организаций.

24

Лашет (Laschet) в октябре 2016 в передаче «Hart aber Fair».

25

Ср. также: недавно опубликованное Фондом Отто Бреннера (Otto-Brenner-Stifung) исследование: Lutz Mükke: 30 Jahre staatliche Einheit – 30 Jahre mediale Spaltung. Schreiben die Medien die Teilung Deutschlands fest? Frankfurt/M. 2021 (OBS-Arbeitspapier 45).

26

Первые робкие попытки этого наблюдаются. Ср.: Kursbuch 211 (09/2022): Der Westen. Hg. v. Armin Nassehi u. a. Hamburg, 2022.

27

Ср.: письмо Арендт (Arendt) к Гершому Шолему (Gershom Scholem) от 20 июля 1963 года. Шолем бросил Арендт упрек в отсутствии любви к еврейскому народу (Ahabath Israel). Ее ответ был таков: «Вы совершенно правы – меня не трогает “любовь” такого сорта, и на то есть две причины: во-первых, я никогда в жизни не “любила” какой-либо народ или коллектив – ни немецкий, ни французский, ни американский народ, ни рабочий класс, ни что бы то ни было в этом роде. Я действительно люблю только моих друзей, и единственный вид любви, который я знаю и в который верю, – это любовь к отдельным личностям. Во-вторых, эта “любовь к евреям” представляется мне, поскольку я сама еврейка, чем-то весьма подозрительным. Я не могу любить себя или что-то, представляющееся мне неотъемлемой частью меня самой». Hannah Arendt / Gershom Scholem. Der Briefwechsel. Hg. v. Marie Luise Knott. Berlin, 2010, S. 439. [Рус. пер. доступен здесь: http://www.russ.ru/Kniga-nedeli/Hanna-Arendt-i-evrei-YA-prosto-prinadlezhu-k-nim].

28

На крупном философском факультете Йенского университета профессор Готфрид Виллемс, преподававший в Майнце, прежде чем возглавить кафедру современной немецкой литературы в Йене в 1992 году, был в 1990-х годах единственным профессором, который предложил место ассистента восточному немцу, то есть мне, и тем самым открыл возможность хабилитации.

29

Элизабет Декюльто (р. 1968) – французская германистка, исследовательница эпохи Просвещения: в 2015 году стала первым литературоведом, получившим звание профессора Александра фон Гумбольдта – самую престижную международную исследовательскую премию Германии.

30

Речь идет о книге Хабермаса Strukturwandel der Öffentlichkeit (1962). См. рус. пер.: Хабермас Ю. Структурное изменение публичной сферы. М.: Весь мир, 2016.

31

Ср. «без гласности не могла бы существовать никакая справедливость (которая может мыслиться только публично известной), стало быть и никакое право, которое исходит только от нее». См.: Кант И. К вечному миру // Соч.: В 6 т. М.: Мысль, 1966. Т. 6. С. 302.

32

Материалы дискуссии в Галле см.: Daniel Fulda (Hg.): Revolution trifft Aufklärungsforschung. Halle, 2021.

33

Хабилитация (от лат. habilis – способный, пригодный) – в некоторых европейских и азиатских странах процедура получения высшей академической квалификации, следующей после ученой степени доктора. После прохождения процедуры хабилитации претенденту присваивается титул doctor habilitatus, который дает право на занятие профессорской должности в университете. В России титул хабилитированного доктора соответствует степени доктора наук.

34

Ossi (нем.) – сокр. от Ostdeutsche – разг., пренебр. житель бывшей ГДР, восточный немец; используется, как правило, западными немцами после объединения Германии.

35

Прекаризация – переход (массовый) от гарантированных работодателем трудовых отношений к ненадежным формам занятости с потерей социально-трудовых прав и гарантий (отказ в больничном, отсутствие или сокращение отпуска, занижение заработной платы и др.).

36

Ср.: вышеназванное исследование Фонда Отто Бреннера от марта 2021 года.

37

Саксония-А́ нхальт – одна из новых земель, вошедших в ФРГ после воссоединения с ГДР. Столица – Магдебург.

38

Klaus Wolfram: Речь в Академии искусств от 8 ноября 2019 года. Опубликовано в Berliner Zeitung от 6 апреля 2020 года.

39

17 июня – День немецкого единства; в этот день в 1953 году в Восточном Берлине началась всеобщая забастовка, которая переросла в первое в социалистическом лагере народное восстание, охватившее и другие города ГДР. Восстание было подавлено советскими дивизиями, расквартированными в Восточной Германии.

40

Постструктуралисты (Ж. Деррида, Р. Барт, Ж. Лакан, Ю. Кристева, Ж. Бодрийяр) рассматривают мир как бесконечный текст (принцип пантекстуальности). С их точки зрения, социальная жизнь все больше фрагментируется, пространством познания становится микроуровень, история и политика превращаются в микрособытия. Политика, согласно постструктурализму, есть кодифицированные знаки, развертываемые при помощи акта высказывания в социально-семиотический процесс – дискурсию.

41

Но кого это волнует? (англ.)

42

Здесь и ниже автор отсылает к книгам, составленным редакторами Эллен Хэндлер и Утой Мичинг-Фиртель.

43

Эта книга написана журналистами Таней Брандес и Маркусом Декером; среди их героинь – канцлер Ангела Меркель, фигуристка Катарина Витт, известные политики Катрин Гёринг-Эккард, Катя Киппинг и др.

44

Подразумевается § 218 УК Германии, согласно которому прерывание беременности наказывается лишением свободы до трех лет или денежным штрафом.

45

Ср.: Steffen Mau: Ost und West heute. Spannungen und Brüche im Prozess der Deutschen Einheit. Vortrag an der Universität Konstanz: In_Equality Conference 2022, 06. April 2022. Abrufbar über Deutschlandfunk: https://pdcasts.google.com/feed/aHR0cHM6Ly93d3cuZGV1dHjaGxhbmRmdW5rbm92YS5-kZS9wb2RjYXN0L2hvZXJzYWFsLWRlci1wb2RjYXN0/episode/RFJhZGlvLVdpc3Nlbi0wNzViNzk3NQ?ep=14.

46

Рыбацкая панамка, конечно, прямой намек на «знаменитую» в асоциальных соцсетях репортерскую сцену, которая тут же стала «мемом». В ней участник митинга АдГ, говорящий на чудовищном саксонском диалекте, поносит СМИ, а затем представляется сотрудником LKA – Системы контроля полосы (!!) в отпуске; так сказать, символ сращения восточно-немецких властей с коричневыми и при этом по внешности, жестам и стилю речи он воплощение «отвратительного правого восточного немца». См. ZDF-репортаж: https://www.youtube.com/watch?v=7n9i-y5DwTm8.

47

Ср.: https://shop.titanic-magazin.de/titanic-heft-november-2022- papier.html.

48

Ср.: https://www.youtube.com/watch?v=W_m_NgveVnI.

49

Прообразом для этого постера послужил: Dr. Bernd Gross (https://commons.wikimedia.org/wiki/File: Wölfe-Kunstaktion_gegen_Hetze_und_Gewalt_in_Chemnitz_2018_(10).JPG), «Wölfe-Kunstaktion gegen Hetze und Gewalt in Chemnitz 2018 (10)»); речь здесь о CC-BY-SA Lizenz.

50

Sandra Kerschbaumer: Die Bilder der Anderen. В: FAZ, 9.2.2022.

51

Der Münchner Merkur – ежедневная газета, одна из ведущих в Мюнхене; Die Zeit – еженедельник, придерживается либерально-центристской позиции, штаб-квартира в Гамбурге; Der Freitag – леволиберальный еженедельник, выходит в Берлине.

52

Для киноведения этапными стали две его книги: «От Калигари до Гитлера. Психологическая история немецкого кино» (1947, рус. пер. 1977) и «Природа фильма. Реабилитация физической реальности» (1960, рус. пер. 1974).

53

«Вы все личности. Вы все разные. – Я нет» (англ.). Из фильма «Житие Брайана», поставленного и сыгранного английской комик-группой Монти Пайтон.

54

11Freunde – популярный ежемесячный немецкий журнал о футболе.

55

ZDF – один из четырех общенациональных общественных телеканалов Германии наряду с ARD, Deutsche Welle и Deutschlandradio.

56

Из стихотворения Брехта «О Бедном Б. Б.» (1922). Перевод А. Равиковича.

57

Согласно Реквицу, начиная с 1980-х годов в современном обществе стала доминировать установка на то, что универсальное больше не выступает в качестве ориентира, акцент переносится на сингулярное, то есть особенное, нетипичное, не подвергающееся «макдональдизации». Общество сингулярностей – это общество, где царит культ индивидуальности, которая отрицает стандарты массовой культуры и выстраивает собственный проект счастливой жизни.

58

Всего не перечесть (англ.).

59

Flight shaming (англ.) – чувство вины, которое должен испытывать человек за то, что, летая самолетами, он способствует загрязнению окружающей среды. Food shaming (англ.) – относительно новый термин, который обозначает негативное отношение к тому или иному виду еды, внушение стыда за употребление определенного продукта.

60

Ганс Глобке (1898–1973) – юрист, один из разработчиков и комментаторов Нюрнбергских законов, юридически подготовивших Холокост. В послевоенное время был госсекретарем и советником Конрада Аденауэра, первого президента ФРГ. Ганс Карл Фильбингер (1913–2007) – юрист, бывший штурмовик и нацистский судья, в ФРГ был премьер-министром земли Баден-Вюртемберг. Вилли Дауме (1913–1996) – бывший нацист, член НСДАП, после войны занимал пост президента Олимпийского комитета ФРГ.

61

Едва ли не самая главная выставка современного искусства, которая проходит каждые пять лет в Касселе. Основана в 1955 году Арнольдом Боде.

62

Ср. интервью в FAZ Рафаэля Гросса (Raphael Gross) под заголовком «Mord und Moderne». FAZ, 13 июня 2021 года, S. 45.

63

Певец – автор песен (нем.).

64

«Номерной знак D» (нем.) – политическая телевизионная программа на канале ZDF. Она была призвана пробудить интерес и понимание жизни в другой Германии (ФРГ – ГДР).

65

Теодор Адорно (1903–1969) критиковал западное общество, в частности в своем программном сочинении «Диалектика Просвещения» (1947), за инструментальное отношение к миру и человеку, превращение разума в орудие господства, подмену человеческой рефлексии стереотипами и клише массовой культуры, стандартизацию отношений и отчуждение человека от самого себя.

66

Mau: Lütten Klein. S. 13.

67

Treuhand (нем.) – здесь: крупнейшее агентство-монополист, которое существовало с 1990 по 1994 год и контролировало реструктуризацию и продажу около 8500 государственных предприятий бывшей ГДР с более чем 4 млн сотрудников. Кроме того, ему принадлежало около 2,4 млн гектаров сельхозугодий и лесов, собственность бывшей Штази и Национальной народной армии.

68

Schulze: Der Amerikaner, der den Kolumbus zuerst entdeckte… S. 300.

69

Leo: Tränen ohne Trauer. S. 88.

70

Lingua Tertii Imperii (LTI) – Язык Третьего рейха. Термин принадлежит Виктору Клемпереру (1881–1960), филологу-романисту, пережившему нацистский режим. См. его книгу: Клемперер В. LTI. Язык Третьего рейха. Записная книжка филолога [1947]. М.: Прогресс-Традиция, 1998.

71

Имеется в виду Имперский комиссариат по укреплению германской народности, руководимый Генрихом Гиммлером.

72

Мы возвращаемся домой разбитые, / Но наши внуки будут воевать лучше! (нем.) – заключительные слова песни об участнике Крестьянской войны в Германии Флориане Гайере.

73

Christoph Hein: Erinnerungen an einen Husaren. Надгробная речь памяти Эльмара Фабера (Elmar Faber). В: Hein / Faber: Der Briefwechsel. S. 139–149, см: S. 146. Ср.: «Generalplan Ost-Rechtliche, wirtschaftliche und räumliche Grundlagen des Ostaufbaues», в различных редакциях 1941 и 1942 годов. Понятия иногда варьировались, но колонизаторская семантика (kolonisatorische Ost-Semantik) оставалась неизменной.

74

Humboldt-Forum – новый центр искусства и культуры в Берлине, названный в честь братьев Александра и Вильгельма Гумбольдтов, открыт в 2021 году. Основную часть экспозиции составляют «неевропейские» собрания предметов искусства, колониальные экспонаты Музея искусства Азии и Этнологического музея.

75

Lübbe: Im Zug der Zeit. S. 57.

76

С некоторых пор считается неполиткорректным спрашивать кого-либо о его происхождении, рассматривая этот вопрос как своего рода микроагрессию, ибо в нем уже предполагается, что расспрашиваемый «не отсюда». Но что-то я не заметил, чтобы в отношении Востока такой вопрос был проблематичным. (Примеч. автора.)

77

В одном из писем в FAZ читатель предложил альтернативу: различать «немцев» и «тоже немцев». (Примеч. автора.)

78

Hillebrand: Dialog der Taubstummen? Die deutsch-polnischen Beziehungen heute. В: Hillebrand / Schulz (Hg.): Zwischen Freundschaft und Frust. S. 11–23, см. S. 15. Еще в 1966 году Жан Амери (Jean Amery) писал: «Я был свидетелем того, как немецкие политики, из коих, по моим сведениям, лишь немногие отличились в движении Сопротивления, поспешно и с энтузиазмом искали присоединения к Европе: они без труда связали новую Европу с образом той другой, реорганизацию которой Гитлер успешно начал уже между 1940 и 1944 годами». Amery: Jenseits von Schuld und Sühne. S. 121.

79

Joas в интервью FAZ от 6 октября 2012 года.

80

Цит. по: Patel / Schulze: Doppelt verbunden, halb vereint. S. 10.

81

Ср.: ARD: Tagesthemen (09.03.2018): https://www.ardmedia-thek.de/daserste/video/tagesthemen/tagesthemen/das-erste/Y3JpZDovL2Rhc2Vyc3RlLmRlL3RhZ2VzdGhlbWVuL2ZmZTkzOTc3LWMxMDktNDU2OS1iN2IwLTRkMmFlOTZkYz- kxMA/.

82

В 2021 году Гиффай подала в отставку из-за обвинений в плагиате и разразившегося в связи с этим скандала.

83

Так что же я сделал не так, что меня причислили к «осси»? Кого во мне усмотрели? ‹…› Неужели того, кто оказался не на той стороне истории? Неудачника и аутсайдера? (англ.)

84

Walter Erhart: Academic Ghosts. The Afterlife of East German Intellectuals. В: 25 Years Berlin Republic. Reflections on/of German Unification (1990–2015). Hg. v. Todd Herzog, Tanja Nusser und Anna Senuysal. Paderborn, 2019. S. 95–109, см. S. 96.

85

Место, город, страна (англ.).

86

Об этих критериях неравенства см.: Lessenich: Grenzen der Demokratie S. 65 f. По результатам исследований Рэймонда Мерфи (Raymond Murphy) Лессених делает вывод, что в конечном итоге происхождение / место рождения / place доминирует над остальными критериями.

87

В этом контексте см. также панельную дискуссию от 17 февраля 2021 года с почти полным исключением восточных немецких специалистов по истории Германии с 1990 года; организатор дискуссии Фонд Герды Хенкель (Gerda-Henkel-Stiftung) при участии: Jürgen Kocka, Martin Sabrow, Stefan Wolle, Krijn Thijs u. a.: https://lisa.gerda-henkel-stiftung.de/125jahrevhd_ddr1990.

88

Правда, есть еще одно пикантное решение: запретить публичные выступления на эту тему. В летнем семестре 2023 года мы с коллегой хотели провести в Лейпцигском университете в рамках studium universale [неформальное объединение учащихся и учителей] цикл лекций на тему Запад – Восток с участием высокопоставленных политических и общественных деятелей. Однако в октябре 2022 года, несмотря на предварительное соглашение, мы получили от западного куратора уведомление о том, что наш цикл не вызвал достаточного интереса. Конечно, демократия под угрозой, но примечательно, что обсуждать возможные причины этого ему кажется излишним. (Примеч. автора.)

89

Здесь: в перспективе (англ.).

90

Что и требовалось доказать (лат.).

91

Мой непосредственный предшественник на профессорской должности, которую я занимаю с 2011 года, видел и до сих пор видит вещи со своей колокольни. К счастью, он оставил записи. Какой обильный источник! Приехав в Лейпциг с Запада в 1994 году, он явно мнил себя «своего рода оккупационным офицером ‹…› из отдела “перевоспитания”». И далее в том же колониальном духе: «…с другой стороны я, как ученый, университетский преподаватель и член университетского самоуправления, не мог отказаться от участия в программе, которая основывалась на идее, что в ГДР почти все в корне было сделано неправильно, несмотря на “достижения” в отдельных областях. Также и я, не хочу показаться самонадеянным, поспособствовал тому, что сегодня, без малого тридцать лет после “поворота”, на Востоке снова усиливается ощущение, что “Запад” признает его недееспособным. И этого было – как мне видится из сегодняшнего дня – не избежать». Нет сомнений, что человек, почти тридцать лет проживший на «Востоке», так ничему здесь не научился и ничего не понял. Вместо понимания закоснелая неисправимая назидательность. Эту и другие прекрасные цитаты см. в: Ludwig Stockinger: Germanistische Literaturwissenschaft nach der deutschen Einheit. S. 20–21.

92

Ср.: Oschmann: Jenaer Nachlese. В: Fulda (Hg.): Revolution trifft Aufklärungsforschung. S. 172–183, здесь S. 180 f.

93

Этот процесс в отношении германистики Ростока подробно описал Хайнц-Юрген Сташак (Heinz-Jürgen Staszak). Ср.: Staszak: Evaluation und Transformation in der DDR-Germanistik. Ein Erfahrungsbericht. В: Jan Cölln / Franz-Josef Holznagel (Hg.): Positionen der Germanistik in der DDR. Personen – Forschungsfelder – Organisationsformen. Berlin/Boston, 2013. S. 29–43. Важно отметить, что столь беспрецедентная замена элит в начале 1990-х годов имеет очевидную связь с тем, что после 1945 года подобная «чистка» в ФРГ не проводилась: «Можно было подумать, что ФРГ при приеме ГДР сменой элит хотела преодолеть собственное прошлое замещением своей нацистской истории, так сказать, восстановив демократию в другом месте». См. там же, S. 31.

94

Но, конечно, в этом разрыве между Западом и Востоком играют роль и другие факторы, например то, что у поколения родителей на «Востоке» значительно меньше или вообще нет доходов, которые позволили бы их обучающимся детям пускаться на риск академической карьеры.

95

Здесь: момент истины (англ.).

96

Согласно Пьеру Бурдьё (1930–2002), социальное пространство – динамическая структура, особенностью которой являются не только процессы перемещения социальных акторов в социальном пространстве, но и их борьба, противостояние.

97

Габитус, в теории Бурдьё, есть система прочных приобретенных предрасположенностей.

98

Bourdieu: Ein soziologischer Selbstversuch. S. 30.

99

Ср.: Olaf Jacobs u. a.: Der lange Weg nach oben. Wie es Ostdeutsche in die Eliten schaffen. Repräsentation und Karrierewege. Entwicklungen nach drei Jahrzehnten deutscher Einheit. Leipzig 2022. S. 4.

100

Ср.: https://www.springerprofessional.de/personalmanagement/transformation/der-wessi-ist-immer-der-chef/17223048.

101

Имеется в виду ставшее культовым предметом интерьера клубное кресло с пуфом для ног, созданное в 1956 году знаменитой дизайнерской четой Чарльзом и Рэй Имз.

102

Mau: Lütten Klein. S. 163.

103

Bourdieu: Das Elend der Welt. S. 285.

104

Ср.: Mau: Lütten Klein. S. 166 f. См. в этой связи также подкаст DLF (Deutschlandfunk) с Гретой Тауберт (Greta Taubert) от 4 октября 2020 года, цикл Essay und Diskurs: Auf der Suche nach dem ostdeutschen Mann (der Jahrgänge 1975–1990).

105

Ср. о том же: глава «Ausgebremste Demokratisierung» в Mau: Lütten Klein. S. 122–125.

106

Презентизм рассматривает историческую науку не как отражение объективных, имевших место в прошлом явлений, а лишь как выражение идеологических отношений современности.

107

Ср.: Horst Bredekamp: Warum der identitäre Wahn unsere größte Bedrohung ist // FAZ. 8.03.2021.

108

«План Маршалла был подарком Запада восстанавливающемуся немецкому послевоенному обществу – хотя, без сомнения, эти же вливания послужили и созданию в лице Западной Германии бастиона против коммунизма на фронтах холодной войны». Negt: Überlebensglück. S. 11.

109

О пропорциях см. данные в Википедии.: Der Osten hat im Unterschied zum Westen das 130-fache pro Person bezahlt.

110

Winkler: Wie wir wurden. S. 130.

111

Эссенциализация – выявление сущности, которое происходит в ходе создания теории.

112

Согласно Ч. Тейлору, социальное воображаемое представляет собой типовые ожидания, которые мы возлагаем друг на друга, своего рода общепринятое понимание вещей, позволяющее реализовать коллективные практики, из которых состоит наша социальная жизнь.

113

Honneth/Ranciere: Anerkennung oder Unvernehmen? S. 154.

114

Сообщается, что в финале мужского забега на 100 метров на Олимпийских играх 1988 года в Сеуле шесть из восьми финалистов, а не только Бен Джонсон, принимали допинг. Забег считается «самым грязным в истории». Спортсмены из ГДР в нем не участвовали. (Примеч. автора.)

115

Эта пара понятий идет, как известно, от Райнхарта Козеллека (Reinhart Koselleck).

116

Ср.: Assmann: Das kulturelle Gedächtnis. S. 11, 51, 217 f.

117

Политика памяти – один из важнейших инструментов формирования идентичности того или иного сообщества. Автором этого концепта считается французский историк Пьер Нора, автор многотомного исследования «Места памяти» (1984–1992).

118

Ср. Рансьер (Ranciere) в: Honneth/Ranciere: Anerkennung oder Unvernehmen? S. 67: «Борьба за признание может, как известно, пониматься просто как требование сформировавшегося субъекта признать его идентичность ‹…›. В притязаниях меньшинств, например, можно видеть запрос на уважение их идентичности. Но мы можем также трактовать их – и, на мой взгляд, в этом заключается зерно диалектики признания – как требование не приписывать им какую бы то ни было идентичность. Меньшинство вправе настаивать не только на том, чтобы их собственная культура и прочее наконец-то были признаны, но и на том, чтобы их как раз не принимали за меньшинство со специфическими правилами и особой культурой. Смысл их требования – иметь те же права и пользоваться таким же уважением, как любой другой человек, то есть как все, кому не приписывается какая-либо специфическая идентичность» (Курсив Рансьера).

119

Эти и другие цифры приведены в главе Männerüberschuss в: Mau: Lütten Klein. S. 194–199, конкретно на S. 197.

120

Непременное условие (лат.).

121

Остальгия (нем. Ostalgie, от Osten) – тоска по временам и культуре ГДР. Сама Нина Хаген родилась в Восточном Берлине и как певица была популярна в ГДР в 1970-е.

122

Ср.: Raphael Gross: Anständig geblieben. Nationalsozialistische Moral. Frankfurt/M. 2012.

123

Freytag: Soll und Haben. S. 325.

124

Freytag: Soll und Haben. S. 638.

125

Baring: Deutschland, was nun? S. 63.

126

Freytag: Soll und Haben. S. 332; в общем контексте см. также: Wilhelm Heinrich Riehl: Die deutsche Arbeit (1861).

127

Ср.: Himmlers Broschüre Der Untermensch (1942).

128

Период в экономическом развитии Германии и Австро-Венгрии в XIX веке до экономического кризиса 1873 года.

129

Büscher: Berlin – Moskau. S. 61 f.

130

Цифры несколько варьируются в зависимости от сферы. Иногда они представлены чуть выше 2 процентов, иногда чуть ниже; в армии, например, на уровне 0,0 процента. Значение 1,7 взято из исследования: Bluhm und Jacobs: Wer beherrscht den Osten? S. 30. Приведенные в нем данные за 2016 год и по настоящее время, 2022 год, либо остаются стабильными, либо даже понизились. Ср.: Jacobs u. a.: Der lange Weg nach oben.

131

Ср. также: Kowalczuk: Die Übernahme. S. 183–185: «Элиты рекрутируются из своей среды. Пробить брешь в их однородности, внедриться в них и по сей день оказывается невозможным. И дело здесь не в индивидуальных неудачах. Дело в культуре продвижения, проще говоря, ему препятствует происхождение. Разумеется, никто не скажет, что восточных немцев ограничивают. Восточные немцы просто не представлены в тех кругах, где рекрутируются элиты: в частных школах, торгово-промышленных и предпринимательских союзах, карнавальных клубах, клубах для состоятельных и т. д., откуда они и знают друг друга. В научной среде осси не входят в когорту западно-немецкой профессуры. ‹…› Восточному немцу, чтобы подняться, надо пролезть в бутылочное горлышко. Он должен быть не просто так же хорош, он должен быть на голову выше. Проблема элит фатальна, потому что, если разобраться, западные немцы не только упорно объясняют восточным, как все должно происходить, но и растолковывают им их собственную историю».

132

Leo: Tränen ohne Trauer. S. 160.

133

Wolfram, речь в Академии искусств от 8 ноября 2019 года.

134

Lessenich: Grenzen der Demokratie. S. 15.

135

Я снова заимствую сильный термин у Рансьера (Ranciere), которым он описывает западную демократию после 1989 года. Он определяет «постдемократию» следующим образом: «Это выражение просто обозначает парадокс, когда под видом демократии целенаправленно и согласованно искореняют формы демократического действия». Ranciere: Das Unvernehmen. S. 111.

136

Schulze: Der Amerikaner, der den Kolumbus zuerst entdeckte… S. 297.

137

От характеристики «народ без письменности» в XVI веке мы прошли путь к «народу без истории» в XVIII–XIX веках, к «народу без развития» в ХХ веке и совсем недавно, в начале XXI века, к «народу без демократии» (англ.).

138

Ramon Grosfoguel: The Epistemic Decolonial Turn. В: Cultural Studies 21/2007, Nr. 2–3, S. 211–223, конкретно S. 214. Ссылкой на этот содержательный текст я обязан Анне Шахин (Anne Chahine).

139

Репортаж в Tagesschau от 26 января 2022 года: https://www.tagesschau.de/inland/innenpolitik/ostdeutsche-bundesregierung-101.html.

140

Система сдержек и противовесов, обеспечивающая разделение трех ветвей власти (законодательной, исполнительной и судебной), главный принцип демократии.

141

«Хороший институт – тот, в котором индивиды реализуют свои запросы и с которым могут себя отождествить. Нежизнеспособный (плохой) институт остается обязаловкой. Он отличается косностью, проявляющейся, помимо прочего, в том, что все противоречащее и несоответствующее институциональному процессу уже не может войти в сферу интересов института». Rahel Jaeggi: Was ist eine (gute) Institution? В: Rainer Forst u. a. (Hg.): Sozialphilosophie und Kritik. Frankfurt/M. 2009. S. 528–544, конкретно S. 542 f.

142

Далее у Вольфрама (Wolfram): «Эта трещина много значит для Федеративной Республики, она уходит глубоко и меняет страну до неузнаваемости. Она и дальше будет углубляться. В Восточной Германии такой буржуазии нет. Здесь электоральные успехи АдГ имеют другие корни. Вероятно, около пяти процентов здешних избирателей действительно разделяет убеждения партийного руководства. Но обида на публичную немоту саднит давно, она может дать 15 процентов. С другой стороны, нынешние 25 процентов – реальное следствие обучения восточных немцев дурным урокам демократии». Wolfram, речь в Академии искусств от 8 ноября 2019 года.

143

Ср.: Juan Moreno: Tausend Zeilen Lüge. Das System Relotius und der deutsche Journalismus. Berlin 2 2019.

144

Wolfram, речь в Академии искусств от 8 ноября 2019.

145

Ср. уже упомянутое исследование Фонда Отто Бреннера, а также Kraske: Der Riss.

146

Букв.: «кроме того, я думаю…» (лат.). Начало знаменитой фразы Катона Старшего: «Ceterum censeo Carthaginem esse delendam» – «Кроме того, я думаю, что Карфаген должен быть разрушен». Согласно преданию, Катон заканчивал этими словами каждую свою речь в сенате. В нашем контексте фраза означает настойчивое напоминание.

147

Ср.: https://www.spiegel.de/politik/deutschland/wutwinter-proteste-die-buerger-sind-nicht-besorgt-sondern-bescheuert-meinung-a-2e99c3e6-aeea-40df-87cf-c141c96f8550.

148

Schulz: 30 Jahre nach dem Vertrag: Gefangen in Mittelmäßigkeit? Paradoxe, Hindernisse und Perspektiven // Hillebrand / Schulz (Hg.): Zwischen Freundschaft und Frust. S. 25–37, конкретно S. 27. Крастев (Krastev) и Холмс (Holmes) сформулировали это еще жестче: «Когда популисты Центральной Европы поднимаются против мнимого императива имитации как наиболее несносного признака гегемонии либерализма после 1989 года, они, очевидно, имеют в виду нечто менее вездесущее и более политически провокационное. Предлагаемая здесь к обсуждению модель масштабной институциональной имитации включает, во-первых, признанное моральное превосходство имитируемого над его имитаторами; во-вторых, политическое устранение всех жизнеспособных альтернатив, в-третьих, ожидание того, что имитация будет безусловной и не адаптированной к местным традициям и, в-четвертых, высокомерное притязание представителей стран, которым подражают, на право долгосрочного наблюдения, контроля и оценки прогресса стран-имитаторов». Krastev / Holmes: Das Licht, das erlosch. S. 17. О лицемерном отношении Германии к своим восточным соседям см. также главу «East of Erinnerung» в: Leo: Tränen ohne Trauer. S. 207–236.

149

Schulz: 30 Jahre nach dem Vertrag. S. 30.

150

Krastev / Holmes: Das Licht, das erlosch. S. 19.

151

В этом отношении после 1989 года все осталось по-прежнему. Юрек Беккер (Jurek Becker), переехавший из ГДР в ФРГ в 1977 году, описал это явление в 1980-х годах: «[К]огда я заговариваю о проблемах в ФРГ ‹…›, тут же ощущаю себя незваным гостем, который лезет в чужие дела. ‹…› Даже сегодня [1989] я ясно чувствую, какого поведения от меня ждут, а какое вызовет отчуждение. Если, например, я усмотрю повод обеспокоиться происходящим в ГДР, я соответствую ожиданиям и мне точно дадут микрофон; если же мне придет в голову посетовать на местные обстоятельства, его, как правило, убирают. ‹…› Если же взгляды, которыми меня в этих случаях награждают, и недовольство, которое я вызываю, облечь в слова, то они звучали бы примерно так: “Ты лучше говори о том, зачем тебя позвали. Если нам понадобится твой совет, узнаешь об этом заранее”». Becker: Warnung vor dem Schriftsteller. S. 37 f.

152

Kertesz: Die exilierte Sprache. S. 169 f.

153

Как сказал Нео Раух: «В счастливой Италии мне не о чем думать». (Примеч. автора.)

154

Ср.: Lars Vogel / Sabrina Zajak: Teilhabe ohne Teilnahme? Wie Ostdeutsche und Menschen mit Migrationshintergrund in der bundesdeutschen Elite vertreten sind // DeZIM Research Notes 4/20, Berlin 2020. S. 2–33; Olaf Jacobs: Der lange Weg nach oben. Wie es Ostdeutsche in die Eliten schaffen. Repräsentation und Karrierewege. Entwicklungen nach drei Jahrzehnten deutscher Einheit. Leipzig, 2022.

155

По конкретным цифрам ср.: Jacobs: Der lange Weg nach oben. S. 2–4.

156

Ср.: Handelsblatt от 21. 11. 2021: https://www.handelsblatt.com/politik/deutschland/arbeitsmarkt-lohnunterschied-zwischen-ost-und-west-sind-in-textilfirmen-am-groessten/27819734.html. Последнее посещение 1 декабря 2022 года.

157

Сообщение в SPIEGEL от 10 ноября 2022 года. См.: https://www.spiegel.de/karriere/weihnachtsgeld-analyse-tarifbeschaeftigte-bekommen-mehr-a-4b0ea699-2f7b-438d-8838-4ec297a19f20.

158

Закон «О цепочках поставок» вступил в силу в 2023 году и распространяется на зарегистрированные в Германии предприятия с персоналом 3000 человек и выше. Его цель – возложить на компании ответственность за соблюдение прав человека в международных цепочках поставок.

159

Сообщение в Tagesschau от 17 мая 2022: https://www.tagesschau.de/wirtschaft/verbraucher/energie-kosten-ost-deutschland-101.html.

160

Сообщение в Süddeutschen Zeitung от 2 сентября 2022 года: https://www.sueddeutsche.de/politik/geschichte-nur-vier-von-zehn-ostdeutschen-zufrieden-mit-der-demokratie-dpa.urn-newsml-dpa-com-20090101-220928-99-931386.

161

Педантичное отношение к соблюдению социальных норм, предполагающее полное подчинение им человека.

162

Утечка мозгов и утечка капитала (англ.).

163

Ср.: https://leadership-berlin.de/blog/2022/09/26/leadership-talk-zur-unterrepraesentanz-von-ostdeutschen-in-fuehrungspositionen/.

164

Намек на протестное движение «Желтые жилеты», возникшее во Франции в 2018 году, характерной чертой которого были спонтанность и отсутствие лидера.

165

Scandalon (греч.) – колышек, на который крепится приманка в ловушке для животных.

166

Ср.: Habermas: 30 Jahre danach. S. 53 f.: «У восточногерманского населения ни до 1989 года, ни после не было собственной политической публичной сферы, в которой конфликтующие группы могли бы вести дебаты о самоосмыслении. ‹…› Отсутствует гласность и после 1989 года. Ибо, хотя тогда публичная сфера Федеративной Республики открылась для новых граждан, им было отказано в собственной публичной сфере».

167

Schulze: Der Amerikaner, der den Kolumbus zuerst entdeckte… S. 300.

168

Если перефразировать известное высказывание Одо Маркварда (Odo Marquard): «Будущему [не] нужно происхождение», если это неправильное происхождение.

169

Rosenlöcher: Ostgezeter. S. 13.

170

Ibid. S. 12.

171

PEGIDA (нем.) – Patriotische Europäer gegen die Islamisierung des Abendlandes («Патриотичные европейцы против исламизации Запада»), – немецкое правопопулистское движение, созданное в декабре 2014 года в Дрездене.

172

Ср.: Die Welt от 5 февраля 2018 года: https://www.welt.de/poli-tik/deutschland/article173216673/Bestseller-Autor-Daniel-Kehlmann-warnt-vor-Aufstieg-der-Rechten-in-Deutschland. Последнее посещение 1 декабря 2022 года.

173

Ср.: https://www.deutschlandfunkkultur.de/weimar-gedaechtnisort-symposium-100.html.

174

Ср.: https://www.pressreader.com/germany/hamburger-morgen post/ 20160222/page/1.

175

Самоисполняющееся пророчество (англ.).

176

Kraske: Der Riss. S. 55.

177

Ср.: https://www.youtube.com/watch?v=du2nIqy0Hjw.

178

Kraske: Der Riss. S. 19.

179

Депотенциализация – временное снижение действенности, активности сознания. Ее цель – снять критику, скепсис, сознательный контроль, поскольку нельзя сознательно сопротивляться тому, о чем не знаешь.

180

Экстернализация – перенос, проецирование той или иной проблемы вовне. В психологии применяется как техника, позволяющая ослабить влияния стыда или вины и высвободить способность человека к действию.

181

Чтобы подтвердить это утверждение, достаточно взглянуть на «деятельность» компании Treuhand-Anstalt. Ср.: Marcus Böick: Die Treuhand. Idee – Praxis – Erfahrung 1990–1994. Göttingen, 2018.

182

Lessenich: Grenzen der Demokratie. S. 89.

183

Речь идет о терактах, совершенных правыми экстремистами. 19 февраля 2020 года в двух кальянных кафе Ханау в результате нападения погибли девять человек. Вальтер Любке, политик, выступавший за поддержку мигрантов, был застрелен 2 июня 2019 года в своем доме.

184

https://www.youtube.com/watch?v=7EK6oE9kwVY.

185

https://www.youtube.com/watch?v=UT28beRbfec.

186

Ср. среди прочего сообщение в Die Welt от 3 августа 2013 года. Там сказано: «Согласно сообщению в субботнем номере Süddeutschen Zeitung (SZ) со ссылкой на еще не опубликованное исследование “Допинг в Германии” Берлинского университета Гумбольдта (HU), программа обширных исследований допинга (в отчете говорится о 516 исследовательских проектах, профинансированных Федеральным институтом спортивных наук (BISp)), оказывается, вышла далеко за рамки ранее известных фактов. 800-страничное исследование было инициировано Олимпийской спортивной конфедерацией Германии (DOSB) в 2008 году и, по данным SZ, доступно в версии 2012 года». Ср. также: Hormone und Hochleistung. Doping in Ost und West. Hg. v. Klaus Latzel und Lutz Niethammer. Köln/Weimar/Wien, 2008.

187

Сообщение в Thüringer Allgemeine от 27 февраля 2021 года.

188

Из множества примеров достаточно привести один. Выходец из Мюнхена доктор Карл Макс Айнхойпль в 1992 году возглавил берлинскую клинику «Шарите» и через некоторое время был ошарашен вопросом «западных коллег»: «Ну что, очистил свою клинику от “осси”?» – из интервью газете Frankfurter Allgemeine Sonntagszeitung № 34 от 25 августа 2019 г., с. 19. (Примеч. автора.)

189

Чтобы наглядно показать масштаб полного обид замешательства, стоит процитировать его: «В суровых условиях, в атмосфере безнадежности населению ГДР (Востока) приходилось изо дня в день выживать. Образование граждан сводилось к подчинению авторитетам, деформированию характера, вплоть до превращения их в исполнителей приказов репрессивной машины, почти лишенных радостей жизни. Хотя после восстановления немецкого единства внешне все стало более или менее походить на Запад, внутреннее самоощущение большинства людей на Востоке и по сей день не изменилось. Люди, выросшие в атмосфере лжи, слежки и доносительства, оцепенели, в них поселился страх и недоверие, глубоко травмировавшие их психику. Такие поражения психической структуры проявляются и в следующих поколениях. На этом фоне будет сложно воспитать уверенную в себе, открытую миру, высокопрофессиональную личность. Только те, кто получил образование в условиях свободы, кто усвоил определенные навыки ораторского искусства и культуру дебатов, могут иметь право голоса в принятии решений в нашей стране. ‹…› Пока вы, профессор университета, пользуетесь возможностью публиковать филиппики против Запада, сея к нему ненависть и, по всей вероятности, отравляя ею студентов на Востоке, вы подкрепляете мою уверенность в том, что умы на Востоке по-прежнему отягчены наследием последней диктатуры на немецкой земле». Так же или похоже высказывались и Баринг (Baring), а позже Лашет (Laschet). Мейнстрим?190

190

Здесь: юный бунтарь (англ.).

191

Письма читателей доступны по следующей ссылке: https://www.faz.net/aktuell/politik/briefe-an-die-herausgeber/leser-briefe-vom-10-februar-2022-17792503.html. Последнее посещение 1.12.2022.

192

Музейно-мемориальный комплекс в берлинском районе Альт-Хоэншёнхаузен на месте бывшей тюрьмы Штази.

193

Западные профессора и восточные секретарши – по поводу этой политической, гендер-зависимой, социальной и профессиональной иерархии можно порассуждать и вне рамок #MeToo, выйдя за пределы проблемы чисто сексуального насилия. (Примеч. автора.)

194

То, что это имеет совершенно иной, категориальный смысл и не сводится к диалектным различиям, снова и снова демонстрировал восточно-западно-немецкий автор Уве Йонсон, особенно ярко в романе Das dritte Buch über Achim («Третья книга об Ахиме»), изданном еще в 1961 году. (Примеч. автора.)

195

Сообщение на радио MDR (Mitteldeutscher Rundfunk) от 15 сентября 2022 года: https://www.mdr.de/nachrichten/deutschland/politik/deutsche-haben-immer-mehr-autos-zweit-dritt-wagen-100.html.

196

Цит. по: Carsten Korfmacher: Gerecht ist anders – Warum der Osten weiter abgehängt wird. Nordkurier от 6 августа 2020 года. Там же находятся таблицы и обзоры с данными Немецкого федерального банка: https://www.nordkurier.de/mecklenburg-vorpommern/gerecht-ist-anders-warum-der-osten-weiter-abgehaengt-wird-0640266908.html.

197

В первом случае имеется в виду доля людей, чей доход составляет менее 60 процентов среднего дохода семьи в странах ЕС; во втором случае – доля тех, чей доход вдвое или втрое его превышает.

198

По цифрам ср.: https://www.l-iz.de/politik/kassen-sturz/2021/ 03/quartalsbericht-4-2020-armut-und-reichtum-in-leipzig-382308.

199

Сообщение в LVZ (Leipziger Volkszeitung) от 22 октября 2022 года.

200

Secondary Professional Development Schools – система подготовки и переподготовки преподавателей для средних школ в университетах США.

201

Дивный новый мир (англ.). Название антиутопии Олдоса Хаксли (1932).

202

Главный герой американского телесериала «Во все тяжкие», вышел на экраны в 2008 году.

203

Спальный район Берлина во времена ГДР, в основном застроен панельными многоэтажками.

204

Ср.: https://www.zeit.de/1990/45/die-deutsche-gesinnung saesthetik. Последнее посещение 1.12.2022.

205

Для сравнения посмотрите, как основательно свел счеты с заурядностью немецкой литературы после 1945 года Юрек Беккер (Jurek Beckers) на своих франкфуртских лекциях по поэтике летом 1989 года, то есть непосредственно перед падением Берлинской стены. В первой лекции он анализирует литературу ГДР, никуда негодную из-за цензуры, во второй разбирает литературу ФРГ, тоже негодную, но из-за рыночных условий, а в третьей затрагивает вопрос, выполняет ли литература вообще свое предназначение, и, разумеется, отвечает на него утвердительно. Ср.: Becker: Warnung vor dem Schriftsteller.

206

Правда и то, что сам я свой первый семинар по литературе ГДР провел только в 2022/23 учебном году, на 25-м году преподавательской деятельности. И не без основания. Поначалу литература ГДР меня просто не интересовала, потому что мне хотелось узнать наконец как можно шире мировую литературу и современную философию. Позже это стало окончательным вердиктом. Ибо в начале 1990-х, когда я осознал, что мое призвание – литературоведение, я так же интуитивно понял, что в своей научной работе я никогда не должен касаться литературы ГДР, если хочу чего-то добиться в этой системе. Никто не вправе меня упрекнуть в том, что я создал себе нишу, чтобы как «член племени» нести ответственность только за «литературу своего племени». По этой причине я сконцентрировался в своих исследованиях и преподавании на канонических авторах и эпохах, которые «вне подозрений» – Шиллере и Клейсте, Кафке и Беньямине, – то есть на литературе около 1800-х годов и классическом модернизме. И действительно, с 1990 года никто из германистов не получил штатной профессорской должности, если основной темой его исследований была литература ГДР. В публичном пространстве литература ГДР столь же токсична, как и восточное происхождение и, похоже, все, что с ними так или иначе связано.

207

Hein / Faber: Der Briefwechsel. S. 85.

208

Hein: Der Neger. В: Gegenlauschangriff. S. 107–121, конкретно S. 112.

209

Ср. также Han: «Неолиберальный режим эксплуатирует мораль. Господство становится полным, когда оно выдает себя за свободу». И далее: «Сегодня морализируют постоянно и без конца. А между тем общество ожесточается. Вежливость сходит на нет. Культ аутентичности ее не приемлет. ‹…› Можно даже сказать: чем больше общество морализирует, тем оно грубее». Han: Vom Verschwinden der Rituale. S. 27, 83 f.

210

Условие человеческого существования (лат.).

211

Русский перевод вышел в 2016 году.

212

Одна из главных выставочных площадок Берлина.

213

В этом контексте показательно: Paul Kaiser: Langblühende Konfliktfelder. Der Maler Willi Sitte, das Kunstmuseum Moritzburg Halle (Saale) und der Bilderstreit um die ostdeutsche Kunst // Sittes Welt. Willi Sitte: Die Retrospektive. Hg. v. Christian Philipsen u. a. Leipzig, 2021. S. 15–26.

214

Beaucamp: Jenseits der Avantgarden. S. 29.

215

Beaucamp: Jenseits der Avantgarden. S. 59.

216

Beaucamp: Jenseits der Avantgarden. S. 133.

217

Ср.: https://www.zeit.de/2019/21/kunstfreiheit-linke-intellektuelle-globalisierung-rechte-vereinnahmung/komplettansicht.

218

Парадигматические случаи – это, по сути, емкие метафоры, описывающие наиболее значимые стороны каких-либо феноменов. Таков, например, случай царя Эдипа, который Фрейд кладет в основание культурного развития человека.

219

Ullrich: Feindbild werden. S. 7.

220

IbUllrich: Feindbild werden. S. 7.

221

Ullrich: Feindbild werden. S. 7.

222

Ullrich: Feindbild werden. S. 8.

223

https://www.welt.de/kultur/plus196453027/Neo-Rauch-und-Rosa-Loy-Der-Feldherrenhuegel-der-Genossin-Kahane.html.

224

Имеется в виду публикация в сентябре 2017 года в Sächsische Zeitung статьи искусствоведа П. Кайзера, в которой он критиковал отсутствие произведений искусства ГДР в Альбертинум – музее изобразительного искусства в Дрездене – и этим спровоцировал так называемый Дрезденский спор об искусстве.

225

Ср.: Pabst: Post-Ost-Moderne. S. 393–436.

226

См. об этом прежде всего: Horst Bredekamp: Der Künstler als Verbrecher (2008).

227

Первый раз: «критика капитализма и потребительства, на которую натаскивали уже во времена ГДР» (Feindbild werden, S. 72), второй раз: в ГДР «натаскивали, культивируя в том числе и недоверие к элитам и средствам массовой информации» (Feindbild werden, S. 92). Ну конечно, в ГДР все были натасканы и оболванены, а как же иначе? (Примеч. автора.)

228

Ullrich: Feindbild werden. S. 86.

229

На этот чудовищный случай первым обратил внимание Георг Базелиц (Georg Baselitz) своим открытым письмом в октябре 2022 года. После чего историк искусства Кристиан Фюрмайстер (Christian Fuhrmeister) назвал показ подобных картин оправданным, поскольку другого способа полемизировать с ними якобы нет. См. его интервью в SPIEGEL от 5 октября 2022 года: «Wir haben einen Konsens des Verschweigens».

230

Разумеется, эти сравнения должны быть основаны на глубоком знании, а не на чепухе, измышленной разными конспирологами и псевдотеоретиками, апологетами АдГ и иже с ними. (Примеч. автора.)

231

Приведу еще один актуальный пример: 3 ноября 2022 года писатель Ойген Руге (Eugen Ruge) опубликовал сложную, весьма дифференцированную статью «Русская коллективная вина? Почему от ненависти между народами нет никакого проку» о последних событиях на Украине и возможностях Европы противостоять конфликту. См.: https://www.faz.net/aktuell/feuilleton/debatten/eugen-ruge-zum-ukraine-krieg-die-russen-sind-nicht-kollektiv-schuldig-18431598.html?premium). Незамедлительно, то есть уже 7 ноября 2023 года, его за это обругал в FAZ публицист Герд Кёнен (Gerd Koenen) и послал обратно в ГДР. Во всей своей гнусности и высокомерности это звучит так: «В этом крайне монохромном восприятии (подтверждение которому трудно найти) следует видеть симптом. Очевидно, что даже такой ироничный и педантичный обозреватель менталитета, сформированного Единой партией ГДР, как Ойген Руге, не избежал странного сужения восприятия и смятения чувств, в которое впадает часть жителей новых федеральных земель, все чаще определяющих себя как “восточные немцы”, в нынешнем конфликте с Россией. Эта смесь сентиментальности и ресентимента, порожденная прежде всего отчужденностью от западной культуры большинства, мало чем отличается от того, что чувствуют переселившиеся “русские немцы”, которые считают себя “наполовину русскими” по происхождению и образу жизни». См.: https://www.faz.net/aktuell/feuilleton/falscher-alarm-vor-hass-auf-russen-verwirrung-der-gefuehle-18440932.html?premium.

232

Kertesz: Die exilierte Sprache. S. 40.

233

Opferolympiade (нем.) – уничижительная метафора, саркастически указывающая на якобы уязвленное положение некоторых европейских (белых) граждан.

234

«Роза есть роза есть роза…» (англ.). Строка из стихотворения Гертруды Стайн «Святая Эмилия» (1913), выражает закон идентичности: вещь всегда остается такой, какова она есть.

235

Сандра Кершбаумер в своем ответе 9 февраля указала на различия в языке, отметив, что ее дети лишь «по необходимости говорят на тюрингском». Доведенное до карикатуры, это различие в виде языкового и социального расслоения предстает в новелле Дирка фон Петерсдорфа Gewittergäste («Грозовые гости»), в которой тюрингский фермер лопочет нечленораздельно, а главный герой родом с Запада, само собой, говорит на литературном немецком. См.: D. Petersdorff, Gewittergäste, S. 13 f. (Примеч. автора.)

236

Интерсекциональность – теория, исследующая пересечения различных форм или систем угнетения, доминирования или дискриминации.

237

В оригинале: Zonenwachtel (нем.); слово wachtel («перепелка») на жаргоне означает «надзиратель», отсюда оскорбительная двусмысленность прозвища.

238

Baseballschlägerjahre (нем.) – термин ввел в 2019 году журналист Кристиан Бангель, собравший в своем «Твиттере» свидетельства о случаях насилия со стороны правых экстремистов в Германии 1990-х; бейсбольная бита в них фигурирует как символ насилия.

239

Ср.: Hendrik Bolz: Nullerjahre (2022); Daniel Schulz: Wir waren wie Brüder (2022); Domenico Müllensiefen: Aus unseren Feuern (2022).

240

Ср. подробно об этом: Kowalczuk: Die Übernahme. S. 65–82.

241

Фуко М. Порядок дискурса // Воля к истине: по ту сторону знания, власти и сексуальности / Пер. с франц. С. Табачниковой. М.: Касталь, 1996. С. 74–75.

242

Foucault: Die Ordnung des Diskurses. S. 30.

243

Феномен «стыда происхождения» (Herkunftsscham), конечно, проявляется и в других, но в сущности сходных контекстах. Ср.: Ernaux: Der Platz (1983) и Die Jahre (2008); Eribon: Rückkehr nach Reims (2009) и Gesellschaft als Urteil (2013). Саша Станишич (Saša Stanišić) по поводу распространенных предрассудков вспоминал: «Я написал в иммиграционную службу, что я югослав, но, несмотря на это, никогда ничего не крал в Германии, кроме пары книг на Франкфуртской книжной ярмарке. См.: Stanišić: Herkunft. S. 10. Он выступает против «фетишизации происхождения» и противопоставляет «самосознание гетерономии». Ibid., S. 221, 234. Бото Штраус (Botho Strauss), наоборот, никогда не страдал от недостатка общественного признания, он, по его словам, всегда старался «пережить благополучие». См.: Strauss: Herkunft. S. 94. Дважды изгнанный Герхард Нойманн (Gerhard Neumann) – сначала из Чехословакии, потом из советской оккупационной зоны – пишет по поводу происхождения: «Там, в той тюрингской деревне, я разучился говорить о своем прошлом, которое меня сформировало, о прошлом, которое вдруг стало ложью, вымыслом, сплетней, о мире, который все более отдалялся и приходил в упадок. Все счастье, все богатство и красота детства, каким я его помню до изгнания – все разом испарилось из меня, остался только этот путь вперед, который я надеялся пройти, без “землячеств”, карточек беженцев и обрыдлых спорадических пособий, отравлявших мои воспоминания. Тогда я думал, что должен уйти от всего, что заложено во мне происхождением». Neumann: Selbstversuch. S. 155. См. также: J. D. Vance: Hillbilly Elegy (2016); Julia Reuter u. a. (Hg.): Vom Arbeiterkind zur Professur. Sozialer Aufstieg in der Wissenschaft. Bielefeld 2020.

244

Здесь: двусмысленной, сомнительной.

245

Русский перевод вышел в 2021 году.

246

Основания для этого выводит Mau: Lütten Klein. S. 134–137.

247

Здесь: все как обычно (англ.).

248

К примеру, во время пандемии коронавируса разрыв в заработной плате между Западом и Востоком значительно увеличился. (Примеч. автора.)

249

Lessenich: Grenzen der Demokratie. S. 29.

250

Honneth / Ranciere: Anerkennung oder Unvernehmen? S. 166.

251

Ranciere: Das Unvernehmen. S. 57.

252

К понятию «шум» см. там же, S. 34 f.

253

В настоящее время на Востоке есть только семь федеральных органов власти, все, естественно, возглавляют западные немцы. Согласно первоначальным постановлениям, их давно уже должно бы быть более 20. Сегодня из 217 федеральных учреждений 194 расположены на Западе. И «на закуску» приведу еще один кричащий пример, чтобы продемонстрировать чудовищный масштаб издевательств. По постановлению бундестага, принятому осенью 2018 года, в Лейпциг должен был переехать «Форум права» (Forum Recht) – центр коммуникации, информации и документации, где можно ознакомиться с основами правового государства и историей права, а также получить юридическую консультацию. В начале 2019 года Федеральное министерство юстиции, которое тогда возглавляла СДПГ, отменило это решение и отвергло лейпцигское размещение, а вместе с ним и Восток, не имеющий своего лобби. Вместо Лейпцига новым местом назначения выбрали Карлсруэ. И только активное вмешательство Лейпцига позволило скорректировать это решение – не отменить и не вернуться к прежнему, нет, как можно! Теперь в обоих городах создали по такому форуму. Но если Карлсруэ получает на него 70 миллионов евро, то Лейпциг лишь 45 миллионов. Восток снова надули. Понятно, что такими действиями политические институты подрывают демократию.

Content

Дирк Ошманн
«Орки» с Востока. Как Запад формирует образ Востока. Германский сценарий

Предисловие

1. Какую историю мы хотим написать?

2. Начала: три – счастливое число

3. Кто я или что я?

4. «Восток»: игры атрибуции и эссенциализации

5. «Восток» Востока: Саксония

6. Ханжество и двойная мораль

7. Возмущение и смущение: реакции на статью в FAZ

8. Искусство на Востоке: «Правильного вам образа мыслей!»

8.1. Стирание текстовой памяти

8.2. Стирание образной памяти

Тест на примере: Вольфганг Ульрих против Нео Рауха

9. Речи и ораторы: «Стенания нытика»

Библиография

Литература на русском языке

Благодарность

Сноски