А. Л. Легат

Право на меч

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© А. Л. Легат, текст, 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

I. Криг

«На чьей стороне бьется твое сердце?» – дважды в году спрашивала матушка.

«Там, где стены моего дома», – я говорил правду так мягко, как мог. Позволял матери заблуждаться и со стыдом принимал ее благодарность. Но всей правды не утаишь, когда живешь с людьми шестнадцать лет. Иногда я называл поместье Тахари цирком.

Кажется, мама так и не поняла, что этот балаган нравился моему брату, не мне. И то мы бывали на трибунах недолго, пока не стихала музыка. Кто же добровольно останется в цирке жить?

Я бил Саманью – своего наставника – один раз из трех к пятнадцати годам. Гувернер Удо проигрывал мне в конкор. Что уж говорить о брате? Отцу не было никакого дела. Я поздно понял, что вечные распри в семье, попытка стравить меня с Тэмом за наследство – изощренная любовь к хорошему зрелищу, не более. Азарт плохого игрока. Мой брат, как полагалось его возрасту, сообразил раньше меня и делал все спустя рукава. А потом приходил отец и хвалил не по заслугам.

Интересно, вспомнит ли мама об этом. Теперь, когда нас разделяет целое море.

Я шел по задымленным улицам Крига. Первый город Северной Воснии на пути чужеземца. Промозглый и раздобревший от судового промысла. Обласканный волнами залива, забытый королем. Здесь скрепляли союзы и разрывали их на следующий же день. Только три вещи оставались незыблемы в Криге: банк Арифлии, право на меч и нейтралитет сторон войны. Из-за последнего я и остался здесь, плюнув на столицу Воснии. Криг – обитель убийц из Долов и Восходов. Мечта авантюриста, пристанище бедняков, раздолье для тех, кто ищет славы в военных походах. Выгребная яма, пропахшая топленым жиром. Мой новый дом, если повезет.

Для Крига я – еще один беглец с Дальнего Излома, как здесь кличут граждан Содружества. Пусть. Вчера я покинул старую пристань с намерением никогда более к ней не возвращаться. И вовсе не потому, что меня скрутило, едва я спустился на пирс.

По прибытии на материк я снял неприметную комнату далеко от улиц Крига. Не стал тратиться на прислугу, и речь не только о жадности. Любой мужчина в походе, будь он знатных кровей или из глухого села, обязан уметь о себе позаботиться. К тому же в первые дни я был железно уверен, что вот-вот найду свое место под флагом. В Воснии бойня не заканчивалась даже зимой.

Кажется, воевали здесь исключительно по пустякам.

– Свежий толстолобик! – надрывался торговец на Равной площади. – Только вытащил из сетей…

– Смердит, что твоя мамаша, – вежливо подсказали ему солдаты из патруля.

– Здравия вам, достопочтеннейшие защитники города Криг, – почти взвизгнул торговец, помахав им платком. Ему отвечали смехом и какими-то жестами.

В бойцах я узнал присягнувших Восходам – сразу три солнца на блекло-сером стяге. Одна из сторон, к которой я напрошусь под знамя. Впрочем, совсем скоро они сами начнут меня искать. И упрашивать встать в их ряды…

Все дело в победе. Я подгадал время отплытия с запасом: межсезонный турнир объявили за месяц до начала. Неделя ушла на сборы, две – на качку в море. В Содружестве почитали дисциплину. Я был сыном острова лишь на треть: с большей радостью опоздал бы на отцовские похороны, чем на дикарский турнир.

Конечно же, дело было и в жадности. Золото – кровь городов. То, без чего я загнусь к весне или раньше. Нищета казалась мне нелепым концом. Право на меч – это уже больше, чем было у многих в Криге. И в разы меньше, чем у моего отца, который получил власть за сговор с консулами. Незадолго до того, как королю отсекли голову. Буджуна Тахари при казни даже не видели, что не мешало ему присвоить все лавры.

Свою славу я заслужу не удачей, а тяжелым трудом. Тяготы уже начались: я заплутал на перекрестке у площади.

– Прошу меня извинить. Вы не подскажете, где канцелярия? – остановил я одного из прохожих.

Мужчина хмыкнул, покосился на керчетты в ножнах, приметил вышивку у моего воротника и протянул руку. Ладонь к небу – жест, известный в любом краю.

– Спасибо за помощь, доброго дня, – неискренне пожелал я.

Пристыдить воснийца не удалось. Я вздохнул и отправился вперед по наитию. До заката еще оставалось время. Криг строили на совесть: загляни сюда армия недруга, они бы два дня искали сердце города. Кругом дома в два этажа, темный щебень и макушки редких башен – одна неотличима от другой.

Меня выручил священник. Он не требовал монет, только зачитал мне молитву на каком-то воснийском наречии. Я изобразил почтение, хоть и не понял ни черта, кроме самого главного – канцелярию стоит искать через два перекрестка на востоке.

Удивительно, но святые отцы Воснии говорили правду. Через какое-то время я встал перед широкими воротами. Канцелярия как есть – не спутаешь. Дикари они или хуже, но ворота воснийцев ничем не отличались от наших.

Отряхнув пыль с сапог, как научили меня в Стэкхоле, я шагнул в чужие владения, посягая на большее – что они станут моим новым домом. И даже если здесь начнется цирк, я уже знаю, для кого выступать и каковы ставки.

В дверях стоял всего один охранник.

– Право на меч? – неприветливо буркнул крупный восниец со шрамами на половину лица.

– На два сразу, – чуть улыбнулся я.

И хлопнул себя по поясу, призывая оценить ножны и тиснение. Одно правило по обе стороны моря: есть деньги на такую изящную работу – значит, перед тобой аристократ или приближенный из гвардии. А если уж владелец каким-то образом стащил фамильные мечи, лучше и не пытаться встать у него на пути. Вот тебе и весь закон.

Восниец только хмыкнул и поторопился открыть передо мной дверь. Я замешкался, позабыв о том, что в Воснии горожане все еще прислуживают всякому, кто выше статусом. И чуть не ляпнул благодарность.

Мой разговорный воснийский не был так плох, в отличие от письменного. В крайнем случае я мог изъясниться на эританском – спасибо академии и частным урокам. Но я все равно сутулил плечи и смотрел себе под ноги, будто возвращался к семейному столу.

Набрав воздуха в грудь, я прошел в кабинет приемщика. Шагал вполне достойно, чуть задрав подбородок. Старым привычкам, как и старым телам, место на кладбище.

– Доброго дня, – отчетливо произнес я на воснийском. – Я на турнир.

– Как вас записать? – Клерк даже не посмотрел в мою сторону. Только выводил круги пером в гроссбухе.

– Лэйн. – Я пожал плечами.

– Имя семьи?

– Не важно. – Я ответил резче, чем стоило бы.

– Значит, просто Лэйн. – Еще один крючок, отдаленно напоминающий буквы. – Добавить что-то еще?

– Я прибыл из Содружества.

Клерк пошевелил губами без звука, явно смутившись. Вывел разборчиво, с чувством, так, что и я смог распознать название края: «Дальний Излом». Как по мне, «Содружество» пишется быстрее и проще.

– От Долов иль с Восходами?

Тут настал мой черед удивляться:

– Я не присягал…

– Тогда еще десять золотыми. – Клерк невозмутимо провел черту на листе.

Вот как. Я ничем не выдал своей злости.

– Если пройду в финал, сколько получу?

– Шестая часть со всех ставок плюс половина залога, – как скороговорку, произнес клерк.

Удо сказал бы, что это чистый грабеж. И был бы прав. Ни одного аристократа, даже во времена при короле, не посмели бы так нагло обдирать.

Только я собрался отказаться, клерк прошептал, почти не шевеля губами:

– Конечно, вы могли бы заручиться помощью Симона. То – дело другое.

Не успел я обжиться в Криге, а от меня уже требовали пресмыкаться, просить о помощи, кому-то прислуживать…

Я дернул верхней губой:

– Ваш залог.

И расплатился. Два блюдца с печатью консулата не успели замереть на столе: узловатые пальцы клерка их тут же прибрали. Словно опытный меняла, клерк быстро опробовал золото на зуб, а следом закинул монеты на весовую чашу. Уж в чем были правы моряки «Луция», обсчитывают и лгут здесь так же умело, как на родине.

Я не лгал. И платил честно, что подтвердил самый бесстрастный судья – равноплечные весы.

– Приходите через два дня. – Клерк остался доволен и ударил печатью по сургучу. Рядом с оттиском вывели мое имя. Небрежно-брезгливым почерком.

Вот так я получил мятую бумажку и право биться в новом цирке за немалую цену. Хмурые тучи нависли над Кригом, вдалеке грозилась непогода. Я вышел из канцелярии, сдерживая улыбку.

Судьба явно благоволила мне. Все шло лучшим образом. Три дня – отличный срок: как раз успею притереться к местному интендантству или наместнику. В походах всегда нужны умелые и смекалистые люди. Будь они хоть с той стороны моря. А если Долы и Восходы не поверят моему навыку, то непременно возьмут свои слова обратно, едва я отделаю их чемпионов на поле.

В этих грезах я чуть не налетел на незнакомца. И снова чуть было не извинился. Восниец не посторонился – он встал поперек дороги у забора канцелярии, преградив выход. Так я понял, что мы столкнулись не по воле случая. Пальцы сами нашли рукоять керчетты, и я отступил на два шага. Временами и старые привычки бывают полезны.

Особенно когда перед тобой высится человек-валун, самый крупный восниец, который попадался за жизнь. Точно бойцовский пес: глубоко посаженные глаза, кривая челюсть, которую явно ломали не раз.

– Ваше благородие, – без видимого почтения улыбнулся этот тип. – Добро пожаловать в Северную Воснию.

– Мы знакомы? – Я чуть задрал подбородок, не отнимая ладони от ножен.

Восниец посмотрел на меня льдистыми глазами холоднее покойника. И перевел взгляд, будто увидел что-то за моей спиной.

Я обернулся. Створки на фасаде канцелярии оказались открытыми. Из окна выглядывал знакомый клерк, кутаясь в шерстяную накидку. Они явно приятельствовали с человеком-валуном.

Отвечать на мой вопрос восниец не собирался.

– Вижу, вы еще не присягнули.

Так нагло говорят либо стражники, либо аристократы. Переходить кому-либо дорогу на второй день по прибытии я точно не собирался.

– Я только попал в Криг, – честно признался я. – Хочу сперва разобраться.

Восниец улыбнулся, показав сразу три пропавших зуба.

– Какой верный подход! Для тех, кто мыслит свободно, – подмигнул мне этот валун, словно мы уже подружились, – господин Симон и обеспечивает порядок в городе. Ну, чтобы Долы и Восходы не расшалились, верно?

Я осторожно кивнул. Восниец точно стоял у забора с подмогой: еще три незнакомца косились в нашу сторону. С виду – без права на меч, но разве тычковой нож сложно припрятать в одежде? А расстояние в половину дома легко преодолеть бегом. Если что-то пойдет не так, я не успею нанести и трех ударов. Восниец подметил очевидное:

– Гостям Крига лучше иметь за спиной хороших друзей.

Гость – это, видимо, я и есть.

– Всем пригодится, – я обласкал взглядом приятелей валуна.

– Меня зовут Вард.

Широкая мозолистая ладонь придвинулась ко мне. Я смутился. В Воснии пожимали руки лишь проверенным людям.

– Очень приятно, – выудил я из памяти верные слова, но подставленной руки не коснулся. Странное дело, в воснийском водилось около трех разновидностей приветствия. Когда объявляешь другом чужака, когда вспоминаешь старого приятеля или признаешь мертвеца. Главное – не перепутать одно с другим. – Я – Лэйн. Ваша семья?

– Друзья не кличут друг друга, вспоминая отцов, – вывернулся Вард, не показав и тени обиды. Продел пальцы за пояс. Крепкий, добротный пояс – на таком можно носить хоть три меча. – Выбирайте друзей с умом, молодой господин.

Таким тоном матушка наставляла меня, отправляя на выслугу перед консулатом. Если кто-то дает совет, значит, что-то ему от тебя надо.

– Постараюсь. – Я улыбнулся, как приходилось кривиться перед важными чинами. – Разобраться бы…

Вард приподнял брови, и я понял, что слишком усердствовал, изображая простака. Пришлось развести руками:

– Столько вопросов…

– О, гостям и их вопросам всегда рады у господина Симона. Вы приглашены. Седьмой дом по улице Привозов, если считать от башни Восходов.

Один из приятелей Варда с неприязнью покосился на меня и шумно сплюнул на брусчатку.

– …Только господин Симон очень занятой человек, – голос Варда смягчился, что звучало совершенно нелепо от такой глыбы, – не хотелось бы заставлять его ждать.

– Спасибо за вашу заботу, я все запомнил. – Я не придумал лучшего ответа и поспешил прочь. – Буду, как смогу!

– Постарайтесь успеть до середины недели. Я буду болеть за вас на турнире, Лэйн, – крикнул Вард мне вслед. И, кажется, странно улыбнулся.

Я отвел от его приятелей взгляд лишь после того, как вернулся на главную улицу.

По пути я посчитал дни, загибая пальцы. Я не был хорошо знаком с местными обычаями. И очень плохо отличал угрозу от благих пожеланий, плохой шутки или расхожего намека. Ровно через два дня я должен был явиться на бой.

Симона моряки «Луция» при мне ни разу не упоминали.

На следующий день в башне Долов. Криг

– Я хотел бы встать под ваш флаг. – Я выучил эту фразу, посоветовавшись с хозяином постоялого двора. Даже если речь шла о найме, напрямую о том говорили лишь с друзьями.

Старый восниец, явно бывавший на поле боя не один раз, пристально изучил меня взглядом.

– Оружие у вас есть? Доспехи?

Я чуть не засмеялся. Подошел на шаг ближе, вытащил поочередно керчетты из ножен: до середины клинка и обратно.

– Вот. Вот они. Все на мне.

– Я спрашиваю, ваше ли это, – скривился интендант.

Мы какое-то время помолчали.

– Конечно. Как иначе? – Последний раз я был так ошеломлен, когда меня застали без портков на крыше у палисадника. Там, в Стэкхоле. Никто не поверил, что я был слишком молод, пьян и проиграл спор.

Интендант Долов еще раз пристально на меня посмотрел.

– Вы не из Крига, верно? – шмыгнул он носом.

– Из Содру… Дальнего Излома.

Он хмыкнул, сложил губы трубочкой и присмотрелся к листам в переплете. Вздохнул несколько раз, скорбно поморщился. Полистал томик – замелькали столбцы цифр и надписи.

– У Долов сейчас предостаточно бойцов. Разве что вы готовы сделать посильный вклад…

Посильный – это, похоже, очередной десяток золотом или больше. Так я обнищаю еще до того, как начнется турнир.

– А как же война? – Я снова опустил голову.

На меня глядели как на чучело в базарном ряду.

– А что война? В Воснии не бывает мира, молодой господин.

К Восходам я добрался только под вечер следующего дня. И уже пылал надеждой: если добиться у них аудиенции в разы сложнее, выходит, это и есть самая серьезная сторона из двух. Перед башней Восходов сидела троица: какой-то помятый авантюрист-эританец, пухлый отпрыск благородной семьи и старый воин в плохом дублете. И все, разумеется, косились на меня.

Может, оттого что пришел я раньше назначенного часа. Или потому, что одни мои ножны стоили больше, чем весь их арсенал. Авантюрист зашептался с отпрыском, не отводя от меня взгляда. Я вздохнул. Если уж тебя задумали грабить, заговори первым.

– Доброго вечера, – окликнул я их. Звонким, уверенным голосом.

– Доброго, господин, – прохрипел старый воин, склонив голову. – Зачем вы здесь?

Похоже, этот вопрос волновал их куда больше предстоящей аудиенции.

Я пожал плечами, посмотрел на крышу башни и ответил:

– За тем же, за чем и вы, полагаю.

Отпрыск с авантюристом выпучили глаза. Старый воин кивнул, осторожно поднялся с места, размял спину. Долго отряхивал задницу, напылил. Затем повернулся к улице, еще раз поклонился и попрощался с нами. Я проводил его взглядом, чувствуя странную досаду.

– Следующий, – гаркнуло из-за двери женским голосом.

Первым зашел отпрыск. Авантюрист-эританец продержался за дверью чуть дольше. По лицам вышедших из башни я считывал недовольство, тоску и горечь. Выходит, и отбор пройти нелегко.

Я и сам занервничал, пока сидел, сцепив пальцы в замок. Когда настал мой черед, я так и не смог полностью выпрямить спину. Не помнил, как преодолел ступени до второго этажа. Я представлял себе лощеного и сытого умника за столом из красной древесины. Такого, какими были консулы в Содружестве. Одним движением руки тебя могли лишить крова, головы и последней гордости.

На втором этаже поставили всего одну дверь – не ошибешься. Но я простоял перед ней довольно долго. Пока не почуял знакомый запах.

– Меня зовут Лэйн. – Сначала стоит вежливо постучаться. – Я прибыл, как и положено…

Дверь легко открылась, обнажив передо мной главный срам кабинета. Интендант Восходов еле справлялся со своей работой. Проще говоря, с трудом держался ровно на кресле. Резкий шлейф от крепкой настойки и немытого тела – лучшая рекомендация Долам.

– Кхм. – Кажется, неловкость чувствовал только я.

Интендант что-то промычал в ответ. Под столом загрохотало. Я присмотрелся: пнули деревянное ведро.

– Так вы из этих, – он тряхнул головой, пытаясь сосредоточиться на моем лице, – доб-бровольцев?

Я вскинул бровь:

– Ищу место в походе. Какова оплата?

Интендант покачнулся. Нашел опору в столе.

– С вас? Н-ни медяка не возьмем, чес-стное слово…

Мне самому стало больно смотреть на чужие страдания. Кажется, бедолага еле держался, чтобы не вернуться к ведру.

– Выходит, я буду воевать без жалованья?

– А к-как вы хотели? – вдруг разозлился он. – Началась, кх, во-ойна!

– В Воснии не бывало мира, – возразил я.

– Это уж-ж с какой стороны… – Он зажал рот ладонью, быстро управился с позывом и продолжил: – С ка-акой с-стороны поглядеть…

К постоялому двору я плелся еле-еле. Тяжелые мысли – тяжелее ногам.

Платить за право сложить голову под чужим флагом? Волочиться в пасть к смерти на силе идей? Щедрость Воснии не уступала Содружеству. Удо мог бы поучиться у местных «дикарей».

Свернув на улицу Привоза, я обернулся к башне Восходов.

Седьмой дом, говорил человек-валун. Друзья господина Симона и молчаливые моряки…

Я остановился перед широким зданием, седьмым по счету. Совершенно тоскливое местечко. На улице еще не померк последний свет дня, но я не видел и не мог расслышать, что творилось за открытыми ставнями и дверью. Казалось, что дом опустел. А еще – что из его щелей за мной точно следили.

Таких противоречивых чувств я не испытывал, даже сунувшись в воду на четвертый год жизни.

– Никого так никого. – Я пожал плечами и сделал вид, что неторопливо прогуливаюсь по Кригу.

Меня не окликнули, не позвали. Что ж, их вина. Видать, господин Симон и его валуны и впрямь очень-очень заняты.

Когда ноги донесли меня до знакомого двора и вывески «Перина», я выдохнул с облегчением. Перед боем не хватало только одного – крепкого сна и крольчатины на углях. Расплатившись за ужин, я прикинул, сколько у меня осталось. Тридцать шесть золотых на счете и около десяти на руках.

«Сколько стоит честь без сапог?» – буравил меня взглядом Удо, самый наглый гувернер на свете. И что-то еще приговаривал, пока я сам собирал вещи в путь, хоть то никогда и не было моей работой.

«Все еще дороже, чем мудрость прислуги!» – огрызнулся я тогда. И, кажется, пригрозил, что расправлюсь с ним, если матушка прознает, что я отправился в порт Стэкхола. Прознает раньше, чем мы отчалим.

Не прознала. Или отпустила с миром. А я из гордости взял слишком мало золота семьи.

– Милсдарь, прошу звинять…

Подавальщица принялась мыть полы прямо под моими ногами. Точно пора отходить ко сну.

– У вас есть перо и чернила? – спросил я, хоть и знал, что они водятся в каждом постоялом дворе, где считают доходы. – Я заплачу.

На меня покосились в удивлении. Но просьбу не отвергли.

Уже наверху, закрывшись в комнате, я зажег свечи. А затем забрался под одеяло, не снимая сапоги. Где теперь Удо, который отругает меня?

В комнате настоялась прохлада. Запах чернил добрался до моего носа – так долго я держал перо над письмом. Я смотрел на маленький клочок бумаги, где расписался почти безупречно. Лэйн Тахари. Человек, который иногда умеет писать разборчиво.

– Матушка, я жив, – усмехнулся я, проговаривая послание. – Нет, это дело ясное. Кто бы тогда отправил ей весть?

Что еще стоило бы написать, я, по правде говоря, совершенно не представлял. Что я цел и здоров и пока при деньгах? Что Саманья мог бы гордиться мной, а прогнозы Удо – чистое вранье? Что Буджун, ее нелепый супруг и, по несчастью, все еще мой отец, – подонок? Что матери стоило бы умчаться следом, в Воснию?

Я вздохнул. Сложил бумагу два раза пополам. Закрыл бутылек с ненужными чернилами.

После совершеннолетия мамам не пишут глупое «я скучаю». Мне есть чем заняться. Завтра же я выйду на ристалище и как следует отделаю воснийского бойца. Уже потом, через пару недель, заберу корону турнира, отправлюсь в первый поход… Вот о таком писать не зазорно. А может, из-за вороха дел я сам написать и не смогу. Отдам наказ прислуге. И звучать письмо будет так:

– Достопочтенная Мирем Тахари, ваш сын нашел свой дом. Наступит день, и вы сможете так же. – Я прислонил щеку к подушке и закрыл глаза: – Знайте, он верит в вас.

Пламя свечей погасло, оставив меня в полной тьме.

– Только дайте слово, что вы ни за что не позовете его обратно, – прошептал я и уснул.

Утро, следующий день

На дороге к главному манежу Крига собралась целая армия, разве что без железа. Если не считать охрану. Среди пестрой одежды благородных домов я проскочил незамеченным.

Остановили меня только у входа. Скорее всего, гвардеец не умел читать. Он вдумчиво пялился на оттиск канцелярии и пару раз обернулся на старшего в поиске наставления.

– А. Ты. Иди, – качнул головой один из гарнизона.

На этот раз передо мной дверей не открывали. Я ненароком подумал, что явился к другому входу, оплошал. Мои сомнения развеяло знакомое лицо. Меня снова ждали.

Человек-валун, страшила Вард с глазами из льда. Такие имена не забываются. По большей части из-за роста и комплекции их носителя, честно говоря.

– Вы так и не явились, – с деланой скорбью сказал мне Вард. Я следил за его руками. – Господин Симон крайне расстроен.

На лице валуна просто светилось, как он не любил расстраивать господ.

– Сожалею. Я должен был готовиться к бою.

Вард неприятно улыбнулся:

– В забегаловке «У Шторха»?

Я в недоумении заморгал. Свободная Восния – сколько у людей времени на досуг! Вряд ли Вард любит следить за молодыми дворянами. И все же «У Шторха» я и правда бывал после визита к Долам.

Значит, то была угроза. Дергаться не имело смысла: такие ребята не разговаривают с теми, кого хотят убить. К тому же резать участника грядущего боя на глазах у толпы? Глупость.

Вард чуть наклонился. Мое лицо обдало горячим дыханием.

– Вы можете не уважать Долы или Восходы, дело ваше, – кивнул Вард, а я не отводил взгляда от его рук. – Но… порядок в городе, наша работа, стоит денег. Как и организация свободного турнира.

– Сколько? – я пожал плечами.

Вард прищурился, будто у него водилась проблема с числами. Изучил меня взглядом и сказал тише:

– Честная доля от победы. Десятая часть.

Каждому по кусочку, вот и остался без пирога. Я не стал спрашивать, куда подевались десять золотых, которые я отдал клерку. Просто кивнул пару раз и заверил:

– Что же, прошу извинить. Не знал. После боя – обязательно…

Похоже, Вард поверил мне: отошел, уступил дорогу. Выходит, не настолько уж он и валун, как ни гляди.

– Пусть удача будет на вашей стороне, – сказал Вард и почесал шею около уха. – Она вам пригодится.

– Как и хорошие друзья, – улыбнулся я на прощание, сделав вид, что не понимаю угроз.

Я не солгал, просто не уточнил, что именно обязался сделать после боя. Вымогатели при канцелярии? Видал я вещи и похуже – на улицах Стэкхола, в девять лет…

Вещи, которые раньше назывались людьми.

Коридор оказался короче, чем мерещилось в самом начале. Только местным могло прийти в голову повесить цветы под самым потолком – мало того, что плохо видно, так еще и не ясно, как их поливать. Но запах трав отбивал смрад топленого жира. Я засмотрелся, меня снова остановили:

– Ваше оружие? Доспех?

– Все при мне, – улыбнулся я, удивляясь, насколько незрячими бывают стражники.

А может, в Воснии люди спали в бригантинах и при мече. В одном доспехе – до уборной, во втором – визит к семье…

Так я и попал на бой: за широкой и тяжелой дверью устроили небольшой зал. В сравнении с ристалищем Стэкхола – мелкий крытый рынок. Три ряда скамей, четвертый – стулья со спинками. Верхняя ложа по особой цене, тут и гадать не нужно. Именно там и рассядутся те, для кого я сегодня спляшу.

В Содружестве ценили своевременность. Особенно после того, как король погиб из-за опоздавшей гвардии. Возможно, в Криге бы стоило повторить этот урок: трибуны почти пустовали. Ни смотрителя боев, ни разносчика воды.

А еще я не видел своего противника. Цокнув языком, я занял одно из пустующих мест. Размял кисти рук, слегка разогрелся.

Постепенно зал оживал. Скамьи и стулья попрятались под задницами. Начинался мерный гул бесед. Верхнюю ложу занимали какие-то господа – то ли эританцы, то ли поланцы. И гербов фамильных не носили, будто боялись своих же регалий.

В Воснии плевали на дисциплину и точное время. Мой соперник вышел на ристалище даже не запыхавшись. Явился с опозданием в половину часа – только-только отгремел колокол.

Я вздохнул от разочарования, покинул скамью и вернулся на песок. Само поле для схватки казалось беднее, чем предместья Крига: хлипкий забор в половину роста, неровная насыпь с буграми то ли грязи, то ли скрытых камней.

«Бывало и хуже», – повторил я то, что сказала мне мать на улицах после восстания. В конце концов, какое мне дело, где я буду унижать чемпионов Воснии?

Смотритель боя не извинялся за задержку. Трибуны гудели о своем, словно позабыли о турнире.

На противоположном конце ристалища блеснула сталь. Противник исхитрился меня удивить. Воснийцы любили грубый инструмент. Топоры, палицы, булавы, укрепленные дубины, булыжники из мостовой… Оружие отражало местные устои: яростный прорыв, жизнь-битва. Когда уж тут учиться владеть мечом?

Но мой враг оказался умельцем. Он вышел с баклером и облегченным клинком. Неплохой выбор, хоть против таких, как я, стоило бы брать копье.

– Попрошу всех занять свои места! – крикнул кто-то в толпе. Помост для смотрителя все еще пустовал. Издали он напоминал скромный эшафот.

А я и так был на своем месте. Готовый к бою еще с час назад. Готовы были и две керчетты – самое дорогое, что оставила мне семья, – продолжение моих рук. Правая разила чуть лучше, чем левая, но это дело времени. Саманья еще узнает, как хорош я стал в Воснии.

– Заноза, Заноза! – позвали воснийца с переднего ряда.

Враг постучал рукоятью меча в умбон щита. Может, местный обычай. А может, и причина, по которой его так прозвали.

Я нащупал подошвой песчаную насыпь. И невольно улыбнулся. Почти как на родине. Сколько песка я проглотил, пока Саманья заставлял меня обороняться…

Смотритель боя заголосил по правую руку, наконец-то забравшись на помост:

– Первым я представлю бойца от Долов. Не оставив своего имени публике, он явился под кличкой… Заноза! – Толпа зашепталась. – Но вы точно знаете его, могу вас уверить. Щит и меч – лучший выбор, выбор мастеров Крига! Кто же выступает сегодня от Долов? Думайте, думайте…

Собиратель ставок, будто речь шла о драчке на кулаках в порту, громко ударил в пластину. Раскатистый звук раззадорил толпу. Смотритель надрывался, обещая выгоду:

– Тому, кто первым угадает имя…

На задних рядах уже вовсю судачили о воснийце.

Я обернулся к смотрителю. Уголки его губ поползли вниз, стоило нам встретиться взглядами.

– И… Лэйн из Дальнего Излома. Приезжий, выбравший два меча. Кто пройдет дальше? – Смотритель усмехнулся: – Думаю, вы знаете ответ.

Я не стал препираться, услышав смешки с трибун.

Наивные воснийцы думали, что два оружия не дарят никакой защиты. Зантир Саманья знал, что мечи не защитят от стрел в узком коридоре и в пылу большой битвы. В Содружестве, еще до того как пала монархия, стычки случались повсюду. Но мой наставник пережил старую гвардию, чистку в Стэкхоле и десять лет скрывался изгоем. Пережил короля и почти не носил шрамов.

«Говорят, парные мечи хуже набора гвардейца. Как вы уцелели?» – спрашивал я на первом уроке, задрав нос.

Наставник пожал плечами: «Я не дрался там, где не имел преимуществ».

Возможно, то был лучший урок от Саманьи из всех.

Трибуны Крига притихли. Я размял плечи еще раз и извлек керчетты из ножен: сначала правую, затем – левую. Чуть поморщился – стоило получше ухаживать за ними на палубе. Восния не приемлет лени. А вот клинок врага блестел от ухода, а он сам – от уверенности.

Многовато важности от того, кто из страха увесил себя сталью от макушки до пят.

– Для одного честь, другому – позор! Славный бой, – говорил смотритель.

К нам на песок спустился пухлый юнец с поклажей. В мешках держали простой уголь и мел – покрытие для клинков. Керчетты побелели. Цветом Занозы был черный. Если смотритель не видел касания, метки решали исход боя.

– Да рассудит вас сила… – только начал говорить смотрящий за боем, а Заноза уже рванул с места.

Я не принял его удар. В три шага обогнул воснийца, проверив защиту с фланга. Обманул, сделав выпад.

На силу полагаться не приходилось: вымахал этот дикарь удачно – и вширь, и ввысь. Заноза пытался теснить меня к ограде, а я уходил в сторону. Из шлема за мной следили заплывшие глаза воснийца. Быть может, он щурился. А может – улыбался.

Чемпион Долов не знал, с кем имеет дело.

«Я лучший ученик Зантира Саманьи. Веду бой с шести лет. Не было ни дня, когда я бы пропустил тренировку от лени. Воспитан самой хитрой леди Содружества и ее безжалостным гувернером – Удо. А ты? Что можешь ты, Заноза?»

Крутанувшись, я угодил воснийцу по плечу. Лязгнул металл, осыпался мел с керчетты. Я уже стоял в четырех футах от врага.

«Касание!» – должен был крикнуть смотритель.

Но он молчал. Зато заревел восниец, бросившись за реваншем.

Мы снова закружились по ристалищу. Заноза жаждал укоротить дистанцию, а я отступал, отбивал выпады. Выматывал, путал, злил.

– Было касание? – шептал кто-то за забором.

Белое пятно красовалось на сочленении пластин у руки противника. Тот улыбался все шире. Мне хотелось ударить керчеттой в щель для глаз.

Разозлившись, я чуть не пропустил удар. Силой заставил себя забыть о белой метке.

– Ты чей-то сынок? – отступил я, переводя дух. Надеялся, что оскорбил его по-воснийски – низко и дерзко.

– Все здесь чьи-то сынки, лишка, – пробасило из-под шлема. Заноза дышал глубже и тяжелей.

Трибуны зашумели, требуя бой. Я сменил тактику. Большие тела громче падают. И им больнее. Извалять местного бойца в воснийской грязи? Ты будешь смеяться, Саманья, когда услышишь о гвардии Долов!

«Сложно обучиться бою с мечом, – говорил наставник, отправив меня в песок. Я лежал, задыхаясь. Лежал чуть дольше, чем требовалось для отдыха. – Еще сложнее – покорить сразу два».

Саманья всегда протягивал мне руку, чтобы я поднялся. Тот редкий миг, когда я не мог получить от него тычка или удара. Странная вежливость прибрежных кочевников.

«Но если уж овладеете двумя, вам не найдется равных».

Заноза зашел с левого бока. Ударил рукоятью, уменьшил разрыв. Нацелился ребром щита мне в голову. Я сплоховал: не отвел левой его удар, зацепился пяткой за неровность на песке. Отпрыгнул, покачиваясь. Не успел отдалиться. Восниец прознал мою слабость: следующий удар чуть не выбил керчетту из руки. Слабая сторона, слабая защита.

Запястье левой прошила боль, я зашипел. Правую отвели баклером. Я и моргнуть не успел, оставшись открытым. Меч воснийца нацелился мне в бок.

Я толкнул врага локтем, падая назад. Выгнулся так, что пластины впились мне в спину. Второй рукой нашел опору, припал на колено и не коснулся хребтом земли. Меч врага царапнул ремни и заклепку на бригантине.

– Каса… не было! – верещал смотритель боя. Что-то кричала толпа.

Извернувшись, я уже вернулся на ноги, выставив керчетту острием к врагу.

Заноза отшатнулся. Я увидел, как широко раскрылись глаза воснийца. Если учиться бою под тяжелый доспех, никогда не будешь гибким. Я не удержался: цокнул языком дважды, как подзывают пони.

Может, Саманья готовил меня только для боев Содружества. Полному доспеху у нас предпочитали бригантины, а стеганки для пехоты легко пробивались острием меча. С железом на острове дела обстояли худо.

– Он танцует или дерется?! – взвизгнул кто-то с трибуны.

– Балаган!

«Цирк», – только я знал правду.

Мой противник не был туп. Похоже, он просто не представлял, как бороться против керчетт.

Мы снова сошлись. Влага потекла по нагруднику Занозы.

«Когда враг устал, не держи надежды, – предупреждал Саманья. – Перед смертью каждый способен удивить».

И восниец удивил. Вместо того чтобы замедлиться, он погнал меня вдоль забора с удвоенной резвостью. Я запыхался. Пожалел, что надел защиту голени, пластины на предплечье. Все лишнее. Если этот увалень и попадет по мне – лишь оттого, что я вымотаюсь под весом железа.

На трибуне что-то сверкнуло. Я отвлекся. Острие клинка заслонило взор. Я отшатнулся, чуть не упал в песок. Отбежал, выровнял дыхание. Выпад в лицо – против правил. Таким легко убить. Смотритель молчал как мертвец. Только мертвецу настолько начхать на свою работу. Еще половинка локтя, и мне бы выбили глаз.

«Хотите еще грязнее? Будет!»

Я сблизился, стоило Занозе завести руку для удара. Увел клинок в сторону и с силой пнул негодяя в колено. Заноза взвыл, отогнал меня щитом, снова замахнулся, нелепо оттолкнулся подбитой ногой.

Я поймал его в тот же миг. Удар наискось, два шага влево, взметнулась песчаная пыль.

Заноза рухнул на задницу, и я всадил клинок в его бедро. Лезвие отскочило от пластины, угодило в щель.

– Г-х-ху, – взвыло под воснийским шлемом.

Не до крови, но кожу точно содрал и оставил ушиб. Еще одна белая метка. Отступив, я слегка задел шлем врага. Как несерьезно бьют в колокол, чтобы подразнить соседей в ночь.

– Земля, – с неохотой признал смотритель. – Ведет Излом.

Трибуны заволновались. Я подождал, пока противник вернется на ноги.

– Лучше бы ты не вставал, – сказал я погромче. – Папа поможет тебе вернуться домой?

Заноза взревел, отшагнул назад и пошел на таран с разбега. Я еле спрятал улыбку: места мало, восниец уже устал, и каждый промах ведет к бездне поражения. А еще – нет большей глупости, чем бежать на мечника Содружества.

До врага – два шага. Я перенес вес на другую ногу, подался левее и тут же нырнул вправо, подставив щиколотку врагу. Заноза заметил лишь то, как я открыл торс для удара. Керчетта не боится стали, когда враг не в ладу с землей.

Бух! Заноза махнул руками, упал на колено, отбился от меня мечом – промах! Я уже скользнул к нему за спину. Первый удар – след от мела на плече. Второй свалил воснийца на брюхо.

– Твоя слабость – ноги, – заметил я. – Не благодари.

Толпа взревела. Я не услышал, что кричал смотритель боя.

«Выдумывай, что хочешь, грязный плут. Победителя и так видно с трибун».

Два падения, три касания, один горе-чемпион Долов.

Восниец ударил кулаком по песку. Он не спешил подниматься. Я успел снять шлем и окинуть взглядом верхние ряды – тут же одна из женщин прикрыла лицо веером. Несколько зрителей в дорогой одежде подняли ладони ко лбу и захлопали, чтобы я видел их благосклонность.

Так я и стоял – нетронутый врагом, без черных отметин и песка на теле, почти не взмокший. У моих ног лежала Восния. Старая, потасканная, в вечном раздоре. Самая желанная чертовка.

II. Первый дар

Саманья говорил, что в жизни сложнее всего справиться с крупным успехом. Я посмеялся тогда: большей нелепицы и не придумать. Иногда бывает и так, что лучший в жизни наставник не прав. А может, большие успехи еще ждали меня впереди. Как бы то ни было, с победой в чужом краю я справился на зависть. За моей спиной шептались. Я улыбался дамам, пожимал руки, узнавал новые имена.

Мой день подпортила сущая мелочь: за призом я отстоял очередь в три часа. Пришлось пообедать, пока ждал счета. И здесь Восния меня побаловала: на чемпиона Долов ставило большинство. Что ж, им хуже.

Потяжелев сразу на три золотых после боя, я шел по городу, еле сдерживая улыбку. Дымили печи ремесленников, кричали редкие птицы, спорили прохожие, хрустел под ногами щебень и сор на мостовых. Ничем не хуже Стэкхола. И здесь живут, и здесь можно найти кров. С дикарями, чужаком, без поручителей и друзей.

Осталось пять боев. Расстраивало одно: мои сапоги приходили в негодность. Только после боя я заметил, что немного песка попало внутрь. А еще я растер щиколотку, чего ранее не случалось. Обувь Содружества делали на совесть. Только я не рассчитал, что ни одни сапоги долго не протянут в морском путешествии: соль, влага, постоянная носка. Загрубели, бедолаги. Может, и нитка где разошлась. Так я долго не пробегаю на поле.

Конечно, Саманья мог и шутить – мол, после победы пьют так, что три дня ломит тело. Я решил, что отпраздную позже и скромнее у Шторха. Первым делом – новая обувь. Если и начинать лучшую жизнь, то только с сухими ногами. Я заскочил в лавку, где ютились под одной крышей и скорняк, и портной, и сразу два сапожника. Там я оставил аванс серебром, выбрав лучший материал. Такие за год не сносишь – бычья кожа.

«А ведь дома у меня было три пары не хуже». – Эту мысль я выколотил из себя. Какой идиот выдумал, что дом – место, где родился? Саманья всю жизнь провел на острове, так и не узнав покоя.

В этих грезах я гулял вдоль торговых улиц. Знакомство с Воснией, моей новой подругой, только началось, и началось крайне удачно. Криг все больше казался мне родным. Часть вывесок обозначала принадлежность к Долам, часть – к Восходам, остальные хвастались гербом династии и местных гильдий.

Так я попал на улицу Милль. Дурной запах смешивался с масляной отдушкой. Особенно старались благоухать крохотные мыльни. Рядом с ними кучковались немытые барды и фокусники с танцорами. Разглядев на деревянном доме резьбу в виде обнаженной девочки лет десяти на вид, я опустил глаза. Прошел мимо. Не заметил, как улицы стали уже, с большим количеством развилок.

Милль ветвилась, и я не видел ее конца. Почему-то попрошайки сидели только с левой стороны, если идти от канцелярии. А еще – те были порой чище, чем детвора и музыканты под навесами. Я уходил глубже в город, туда, где еще не бывал, – на юг. Сам не знал, чего ищу. Может, хотел найти термы, как в Содружестве, чтобы торжественно написать Удо, какой он выдумщик и как мало знает о дикарях.

Вскоре я перестал видеть башни за крышами. Вместо терм на юге Крига город пестрел всеми болячками Стэкхола. Меня окликнули:

– Дядь, а дядь, надо?

Я повернулся и увидел обнаженное бедро в разрезе длинной юбки. Поморщился и отшатнулся. Все дело в лице. За морем судачили, что в Воснии бабы – одна другой страшнее. И главную зовут войной. Уж не знаю, виновата ли тут война, но взрослых женщин на улице не было. Да, проститутки подводили глаза и наряжались совсем не по-детски. Но я бы не дал им больше десяти-двенадцати лет.

Вроде как в Воснии – лучший возраст для замужества.

– Э-э нет, – отвернулся я, сам не понимая, зачем ответил.

– Всем надо, – упрямо заявила девочка. Ее соседки оживились.

Этого еще не хватало. Я свернул на параллельную улицу и тут же пожалел об этом. В перешейке между домами лежал ворох тряпья. Ветер принес новый запах, и я скривился. Когда куча шевельнулась, мне стало еще хуже. То, что пахнет мертвечиной, двигаться не должно. Ни с чем не спутаешь: резкий тяжелый запах, который пробивал даже примесь топленого жира с улиц… Я попятился к борделю. Из тряпья высунулась пятнистая рука человека. Следом показалась и голова. Мужчина приподнял подбородок, будто дернулся от боли. И уставился на меня одним глазом. Вместо второго осталось черно-бордовое месиво – выбили в драке или ткнули ножом.

– К-ха-а, – прочистил он горло или пытался что-то сказать, потянувшись в мою сторону.

Я развернулся и ускорил шаг. Размалеванная девчонка встала у меня на пути, снова прилипла:

– Обратно пожаловали? Скину треху за ваши яркие гла…

Я грубо отодвинул ее в сторону. Меня освистали вслед не хуже моряков.

«К дьяволу это все, пойду к Шторху». – Через шесть домов я почти забыл о том переулке.

Улицы наполнялись людьми. Развернувшись в сторону канцелярии, я спешил. Попрошайки справа, слева – музыканты и зазывалы, а на моем пути толпа зевак. Начинало темнеть. В Воснии темнело слишком рано.

Добравшись до первой мыльни на повороте, я успокоился: в кои-то веки не заплутал. Почти прижился. Скоро весь город узнаю лучше местных.

Срезав между зданиями, я решил по-быстрому проскочить к улице Доброй Вести. Удивительно, сколько старых домов пряталось от взгляда, многие казались безлюдными. Один явно пережил пожар, а во втором ночевали псы, если верить запаху.

Что-то зачавкало со стороны торговой улицы. Я остановился, прислушался и заледенел: так звучат шаги по грязи. Торопливые шаги за моей спиной. Я обернулся: двое в темной одежде. А в руках?.. По наитию я пригнулся. Над головой что-то пронеслось. Я отскочил и, не оглядываясь, побежал вперед: путь к мыльне отрезали.

– Куды! – гаркнуло мне вслед. – Стой!

Безумцы. Кого остановят такие слова в темном переулке?

Я хотел проскочить в узкий стык между домами, но какая-то сволочь поставила высокий забор. Здесь, посреди самых паршивых жилищ Крига! Дикари. Я свернул из тупика с забором и чуть не налетел на человека. Он и не пытался меня поймать.

Я схватился за угол, отступил, поднял лицо к небу – рост незнакомца лишь немногим меньше того забора. Прохода нет. Камень, чертова скала…

– Вард? – выдохнул я и тут же все понял.

По привычке я глупо вцепился в керчетты. От них никакого толка: не развернуться. За моей спиной уже сопели враги. По молчанию Варда я понял, что время для разговоров вышло. До свободы – двенадцать шагов. Людная улица. Наверняка нас заметят, стоит мне лишь немного…

– Ну ты борзой! – гаркнул бандит с дубинкой. Средний рост, наглая рожа, не носит защиту.

Дубинка – это лучше, чем нож. Плотное дерево без железа. С таким приходят грабить – не убивать.

А пространства – на одного человека вширь. Дело дрянь. Обезоружить, пробиться к мыльне или попытаться перемахнуть через забор…

Я повернулся к Варду спиной, и тут же на меня бросился первый бандит. Дубинка целилась в челюсть, и я легко пригнулся. Протаранил врага, выбил из него воздух. Удар мне в спину оказался легким, по касательной. Я боднул врага еще раз – голова заболела, что-то хрустнуло.

– Уг-х! – замычало надо мной.

Сломал челюсть, прикусил язык? Неважно. Я оттолкнул вяло брыкающегося бандита лицом в стену. Его приятель перекрыл дорогу, широко расставив руки. Настолько широко, насколько позволяла застройка.

В узком пространстве не попляшешь. Ублюдки знали, где меня ловить. Оставалось одно – нападать. Вард стоял поодаль, будто не при делах. Пока второй, помельче ростом, закрывал путь к отступлению, я занялся его приятелем. Вывернул тому запястье, но дубинку отнять не удалось – в нее вцепились мертвой хваткой. За это он поплатился разбитым носом.

Я напал на второго. Ударил трижды, попадая только по подставленным рукам. Каждый удар отдавался болью в костяшках: под рукавами спрятали пластины. У мерзавца защита для уличных боев…

Сзади всхрипнуло, я обернулся и еле успел защититься от удара. Меня бил первый – с окровавленным лицом и губами, глаза навыкате. За ним все так же стоял Вард. Буравил спокойным, понимающим взглядом.

Перед глазами что-то пролетело, надавило на горло. Захват! Меня рывком подняли над землей. Зрение поплыло. Одной ногой я толкнул руку врага с дубинкой, а первой – угодил в пах тому, что схватил меня сзади.

– Г-ха!

Мне зарычали в ухо. Захват на горле не ослаб. Я вытащил керчетту, еще раз ударил сволочь с дубинкой и отвел рукоять для удара.

– Мефтчь! – прошамкало спереди. Захват разжали. Я не успел нанизать врага позади.

Керчетта упала в грязь. Я развернулся боком, чтобы видеть всю троицу.

– У-у, с-сука! – зарычал тот, что стоял между мной и проходом к забору.

И тут на меня двинулся Вард. Одного вида этой скалы хватило, чтобы внутри что-то надломилось. Я выдохнул, бросился на бандита помельче. Тот прикрыл лицо кулаками, согнулся, защитив и живот.

Я попытался пнуть врага под колено. Он отступил. Я спиной чуял, как Вард обошел приятеля с дубинкой.

– Вы бы сдались, – с ложной заботой пророкотало за моим плечом.

Бандит, что встал передо мной, ощерился. Я не пробью блок, не свалю его на землю, не поднимусь по нему, чтобы проскочить вперед. Один выход. Я схватил вторую керчетту, прикрылся от хука в лицо и пошел напролом. Острием меча вперед. Не хватит силы проткнуть – смогу хотя бы запугать? Бандит попятился, я побежал на него. Если попасть острием в пах, где только стеганая защита…

Керчетта замерла, не двинувшись с места. Стальная хватка на запястье потянула назад. Я вскрикнул от резкой боли. Мои пальцы разжались. Сталь упала в ноги.

– А вот это уже грубость, – заметил Вард и швырнул меня в стену.

Я подставил левую руку, чтобы не удариться головой. Слегка умягчил удар. Перед глазами заплясали звезды. Меня потащили обратно – уже не Вард, но тот, с окровавленным лицом.

Острая боль пронзила колено, я упал на второе. Оттолкнул кого-то перед собой. Меня снова пихнули в стену. Не дали сползти по ней, рухнуть. Подняли за волосы, ударили ногой в живот. Пластины распределили силу пинка. После третьего не помогла и защита.

Выдох. Глухой удар. Скрип заклепок, боль в ребрах. Вдох.

– Вас отделал мальчишка, – заметил Вард.

Я уже не мог отличить одного врага от другого. Меня толкнули к проходу. Я сделал два шага, задел что-то и снова растянулся в грязи. Подножка. Лужи переулка отдалились. Меня поднимали на ноги, чтобы снова ударить и извалять в земле со щебнем.

Захрипев, я попробовал подняться на четвереньки. Сам. Грязь на одежде, грязь в легких – не продохнуть. Я жмурился от боли – и Восния исчезала. Раскрывал глаза и видел темную влагу: кровь на земле, земля в крови…

Растопырив пальцы, я поднял ладони вверх. Позади меня засмеялись:

– Гля, терь просит!

Вдох. Глухой удар. Боль в боку.

В просвете между домами появился патруль – два стражника. Один повернул голову в нашу сторону. Мы встретились взглядом. Я крикнул:

– Эй, на помо…

Боль на затылке – снова потянули за волосы.

– Эй!

Патрульные ускорили шаг и скрылись из вида.

Меня затрясло. Удар пришелся между лопаток. Я неловко выставил руки перед собой. Грязь брызнула мне в лицо, холодный щебень содрал кожу на ладони. Я вывернулся, ножны больно продавили бедро. Подняться мне больше не дали.

Горло придавили сапогом. Я впился в него руками, тяжело хватая воздух, откашливая грязь со слюной.

– По шлюхам он нашим ходит, а? – Удар пяткой по голени. – Победитель херов!

Я отпустил чужой сапог и поднял обе ладони к небу, сдавшись. В первый – не поверили? Могли не поверить…

Это не остановило врагов. Пинали по ребрам, задевали локти, плечо.

Закрыв лицо руками, я повернулся на бок, стиснул зубы. Не подтяни я колени к животу, ударили бы в промежность.

– Все?

Еще один удар пришелся на колено, а потом тяжелый сапог опустился мне на плечо и снова развернул лицом к небу.

– Че, кончился, умник?

На втором этаже дома висел деревянный образ Матери двойного солнца. Кривой, крупный, дешевый. Скорбная улыбка озаряла Криг, призывая к щедрости и взаимопомощи. Под образом, как стервятники, собрались бандиты. У того, что слева, из ноздрей торчали черные мокрые волосы. А потом все поплыло.

– Все, все, завязали, – приказал Вард.

Не успел я вдохнуть, меня еще раз пнули по ребрам. С силой, будто копытом. Я дернулся, чем сделал только хуже. Болело все – от голеней до затылка.

– Я сказал: завязали!

Звук глухого удара. Чудо – на этот раз не по мне. А может, я уже ничего не ощущал.

– Фученыш бне ноф равбил.

– Поделом, будешь умней, – с нелепой заботой ответил Вард. – Эй, молодой господин, вы живы?

Восния – страна слепцов и тупиц. Я стиснул зубы, чтобы не выть от боли. Как же был нежен со мной Саманья, мать его…

– Ну-ну, не плачьте, пройдет. Без меча-то оно по-другому, да? – захрипел Вард, заслонив собой последний луч уходящего дня.

Я снова закрыл голову. Не от удара, а чтобы не видели моего лица.

– Я с-с… даюсь, – зачем-то уточнил я.

Мою руку отвели в сторону. Тот, которому я разбил губу и нос. Что-то брызнуло мне на щеку. Плевок.

– Оно и вибно, пабаль.

В полутьме блеснуло железо. Я сипло вскрикнул:

– Нет! Не на…

Не успел и дернуться – с пояса уже срезали кошелек.

– Я говорил, что господина Симона не стоит расстраивать, – снова заботился Вард. – Предупреждал. От всего сердца к вам…

Попытавшись вдохнуть, я всхлипнул. Второй бандит уже стащил с меня пояс и смотал им ножны. Первый подавал ему мечи рукоятью вперед, даже не оттерев от грязи. Обращался с керчеттами так, будто заслужил их…

– Честная доля. – Вард поймал брошенный кошелек, взвесил монеты в руке. – Все, как и условились.

Я закашлялся, не стал вспоминать про десятую часть. Как ни считай, арифметика не на моей стороне.

– Берегите себя, Лэйн из Излома, – шмыгнул Вард носом, затем вытерся рукавом. – Если передумаете, вы знаете, где бывает господин Симон.

Человек-валун развязал мой кошелек, выудил оттуда несколько серебряных монет и кинул их мне на грудь. Две упали ребром и скатились в грязь. Так бы расплачивались с одной из девчонок в южном квартале. Я лежал, стиснув зубы. И потому, что не мог подняться, и потому, что делать этого не стоило.

– Обувку-то, а? – спросил второй бандит, кивнув на мои ноги.

Вард окинул взглядом все ценное, что осталось у меня из Излома. И пожал плечами:

– Не стоит того.

– А может, все-таки верх?..

Голова шла кругом, земля и небо слились: черное месиво.

– Вы об этом пож-жалеете, – просипел я. Тише, чем обычно говорят побитые аристократы.

– О фапогах-то? – спросил бандит, затыкая ноздри тряпицей.

Вард посмотрел на меня. Я уже сам обо всем пожалел.

– Хм-м. – Вард почесал шею под плащом. Его руками можно было невзначай ломать хребты. – Никак, докладывать собрались? – Второй бандит фыркнул от смеха. – Послушайте добрый совет. Не ходите к старине Бойду…

– Вавд дебьма не фкажет, – заметил подпевала. Кажется, он уже перестал злиться.

Бойд – это, кажется, глава гвардии? Или стражи? Есть ли разница?.. Я молчал оттого, что боялся взвыть, едва расцеплю зубы. Второй ублюдок не унимался:

– А может, и ниче обувка-то?..

Вард одернул штаны, присел на корточки, а все еще был выше меня и половиной роста.

– Только приведите себя в порядок перед визитом. Выглядите вы неважно.

Я молчал. Цепные псы Варда отошли в сторону улицы и над чем-то ржали как кони. Скорей всего, надо мной. Я с тоской проводил керчетты взглядом. Может, в последний раз.

Валун остался со мной, и я трясся от его прохладного молчания. Ждал, что свернут шею, отнимут и сапоги, выгнут колено в обратную сторону…

– Вы не держите обид, молодой господин, – вдруг сказал Вард. – Большая удача, что Симон вас приметил. Через пару лет вы будете благодарны, поверьте.

– Мг-м, – выдавил я из себя, чтобы не завыть.

– Многие не выходят из этих стен. – Его холодный взгляд провел черту над переулком. – Я сам лежал здесь, верите? – улыбнулся он, как последний безумец. – Выше нос. Надеюсь, мы свидимся вновь.

Я зажмурился и поджал губы. А когда поднял веки, Варда уже не было.

Снова шаги. Чавканье сапог, по счастью, отдалялось. Кто бы знал, что я обрадуюсь и такой мелочи. Горячая влага потекла по щекам, в носу защипало, хоть мне его и не ломали. Я лежал, стуча зубами от холода и всхлипывая. Образ Матери двойного солнца померк, крыши по левую сторону превратились в темное полотно. Я никак не мог понять: это резко стемнело или…

Дрожащей рукой я прикоснулся к левому глазу. Переулок, пятнистое тело в тряпье. Черно-красное месиво, запах разложения, холод земли. Нищета. Я надавил пальцами сильнее. Боли не было. Я не чувствовал левой половины головы.

Мать и не узнает меня, если отправится на поиски в Криг.

– С-скоты, – я зашипел тихо-тихо.

Вард все еще мог вернуться.

Какое-то время я пытался найти серебро в грязи, как увечный попрошайка. Мое, заслуженное, заработанное потом и кровью…

– Мрази, – сказал я чуть громче, голос надломился.

Одна монета так и не нашлась, и я оставил поиски. Правый бок совсем закоченел, грязная влага переулка забралась под доспех. Холодная – не кровь. Холод – это хорошо.

– Я вас-с, – я начал клясться, но не закончил, – я…

Что? Что я сделаю? Выступлю против Симона, которого не знают или боятся моряки – оторвы из предместья, где жизнь еще тяжелей? Выпущу потроха его людям и уйду чистым? Я пытался засмеяться, но из горла вышел странный хрип.

Прихватил мечи из Стэкхола, а голову оставил. Саманья дал мне лучший совет, а я дрался там, где не имел преимуществ. Керчетты не спасают на узких улицах, от стрел и против отряда. А дурака не спасет и целая армия.

Горький стыд заставил меня подняться на четвереньки. Я дышал поверхностно: желудок схватывало при глубоком вдохе.

Воснийская земля встретила меня со всем радушием. Пока пытался подняться на ноги, окоченели и стопы. А поднявшись, я долго стоял, упершись ладонями в колени, ожидая, что меня вот-вот вывернет. Повезло в одном – желудок оказался пуст.

Выпрямиться так и не удалось. Я шел вдоль улицы, опирался на стены. Пытался вытереть грязь с лица, но, кажется, только размазал ее еще больше.

– Как же я хочу домой, – прошептал я. Вот только дома у меня все еще не было.

Ноги тяжелели и не думали прогреваться. Обернувшись, я вздохнул: прошел только три дома. И все еще видел чертов переулок, за которым Восния познакомилась со мной поближе.

– Эй, приятель, тебе помочь?

Я вздрогнул. Левая сторона. Плохо дело. Я перенес вес тела на менее побитую ногу и потянулся за керчеттой. Схватил воздух.

Но на меня не напали. Передо мной стоял, слегка пошатываясь, курносый восниец с небрежной стрижкой. На удивление, его одежда выглядела лучше, чем у певцов с улицы Милль. Впрочем, кто угодно в городе сейчас выглядел лучше, чем я.

Незнакомец развел руками, будто собрался обниматься:

– У-оу, потише. Я знаю, звучит нелепо, но, может, тут помочь хотят, а?

– Мне уже помогли, – я выдохнул, поморщился от боли, – доброжелатели…

Его не смутила моя грубость.

– Первый раз в Криге? – Он жалобно свел брови и протянул ладонь, будто это я был пьян.

– С чего бы?

– Говор странный, ага, – с воодушевлением закивал восниец. – А еще знаешь что? Похоже, тебе нужно выпить.

Если кто в Воснии и ошибался больше меня, так это мой новый «помощник».

Боль не отступала. Казалось, что в переулке с меня содрали кожу, насыпали под нее скорлупу и пришили обратно к костям. Я вздохнул, скривился:

– У меня больше нечего красть. Иди своей дорогой.

– Святые образа! Меня приняли за мерзавца. Матушка, слышали бы вы это! – возмутился он, поднял глаза к небу и, кажется, прослезился. – Все-все-все. Последний раз зову. – Он подошел ближе, выставил указательный палец вверх, прямо перед моим лицом. А затем указал на какое-то здание под очередной башней Крига: – Вон там. Гордость южного квартала, корчма «Десница»! Лучше не придумать, их подавальщица…

Я громко выдохнул и прислонился к стене спиной. Восниец явно начал что-то праздновать пару часов назад и без победы в турнире. А еще ему не было никакого дела до того, слышат ли его. Слушают ли.

– … когда я напился вдрызг, эти святые люди позволили мне остаться на ночь. Где такое еще будет, скажи-ка? – восниец не дал раскрыть рта. – А нигде, честное слово! Я до сих пор гадаю, не приснилась ли мне «Десница»? Чудо, райские кущи, оазис для заблудшей души…

– В таком виде меня и в свинарник не пустят, – процедил я.

Восниец щелкнул пальцами и снова заулыбался. Как не улыбаются грязному побитому грубияну вроде меня.

– Чепуха! Здесь и мертвецу нальют, лишь бы платили. – Он хлопнул меня по плечу, на удивление бережно. – А я плачу.

Я вздохнул, прикинул свои силы: хватит ли их, чтобы добраться до скамьи, переждать, оклематься. Выбор невелик. Сидеть мокрым на улице или под крышей в тепле? Вот так и случается. Идешь с кем-то просто оттого, что голова пустая, а на ноги рассчитывать не приходится.

«Десница», южный квартал Крига

Забегаловка оказалась той еще помойкой. Был в ней один плюс – ковыляли мы недолго.

– Давай ближе к котлу, ты сильно промерз. – Такое дружелюбие от чужака и в Содружестве вызывало опасения. – Правда, мне куда хуже. Почти протрезвел, пока шли!

Я приютился на краю скамьи, как увечный старик. Стиснул зубы, чтобы не ныть. Занялся шнурком на штанах – как бы их подвязать без пояса, чтобы не опозориться еще больше…

Восниец не просто сел, он принял самый важный вид, будто обедал с королями мира.

– Эй, любезные! – прикрикнул он и громко постучал по столу. – Хлеба! Да посвежее, знаю я вас…

Я поежился. Почти все повернулись в нашу сторону. Из-за балки показалась крупная фигура. Женщина в сером платье и переднике – видимо, подавальщица «Десницы». Я выдохнул.

– Здорово, Рут. Еще не сдох? – Женщина грубо кинула хлеб на наш стол.

Мой нелепый собеседник строил ей глазки. Наклонился, чуть не толкнул стол в попытке ущипнуть ее за бедро. И лепетал, как в любовной горячке:

– Ради тебя, Эми, хоть сегодня шагну в пролив, только скажи…

– Дерьмо не тонет! – крикнула она, очень быстро оказавшись так далеко, как возможно.

«Потерпи половинку часа, станет легче. Не ной. Пройдет». – Я плохо соображал. Решения давались с трудом. И шнурок никак не затягивался в замерзших пальцах.

В углу забегаловки кто-то рыдал. Как бы я хотел увидеть там Варда с разбитым лицом.

– Камил, подымай бочку, ублюдок пришел! – закричала Эми, и я поежился.

Из подвала послышался страшный грохот и портовая брань. Я мрачно покосился в сторону печи, где булькало что-то в котле.

– И правда, кущи. Меня с тобой не отравят?

– Ой-ой, с Эми у нас дело давнее, уверяю. Плевенькое, мелочовка. – Рут почесал затылок.

– Выкладывай.

Рут пожал плечами, выпучил глаза:

– Да так, говорю же, недопонимание. Только и всего.

Подавальщица прошла мимо, и Рут тут же ей подмигнул. Обслужив соседний стол, та распрямилась и посмотрела так, что прихвостням Варда впору подучиться.

– Она образумится, – сказал Рут, покивав самому себе.

Только при более ярком свете я понял, что восниец меня старше лет на пять-семь. В таком возрасте положено работать не разгибаясь. Пропадать в походах, воспитывать детей. Неудивительно, что этого у Рута нет: на кой черт шататься по заулкам южного квартала и подбирать битых аристократов? Да и стрижка эта – волосы с лица не убрать: слишком короткие для хвоста, слишком длинные для воснийской моды. Явно не из бойцов.

Может, это местный зазывала? Клерк, прислуга в важном доме?

Я ждал выпивки и бережно расстегивал ремешки на бригантине – пластины давили, как тиски. Жар помещения постепенно начинал согревать мои кости. Голова шла кругом. Рут болтал с набитым ртом:

– Сейчас одумается и принефет межовухи. Это пфадиция, клянусь! Фмотри как следует. – Он делал такие широкие жесты, что я переживал за чужую мебель.

Женщина необъятной красоты, Эми двигалась с удивительной грацией для своего веса. Она и правда объявилась у нашего стола через несколько минут. С ведром. Я присмотрелся к содержимому: точно не выпивка.

– Скажи своему дружку убраться после себя! – гаркнула Эми. И кинула мокрую тряпку в ноги Руту. Не мне.

В ведре бултыхалась мутная вода. Лишь немногим прозрачнее, чем воснийская грязь.

– Видишь? А ты хотел в свинарник! – искренне удивился Рут. – Ой, не ценят себя люди…

– Да я не!..

Я вздохнул. Глупо оправдываться перед человеком, которого только повстречал. Хватит с меня глупостей на сегодня. Стащив бригантину, я зашипел. Рубаха под ней совершенно замаралась. Победитель – проигравший. Все в Воснии кверху ногами…

И воснийцы не так просты. Я следил за своим соседом, который объявился на подмогу, как молния в ясном небе. Какая ему с меня выгода? Подпевает ли он Симону или, напротив, ищет способ добавить ему проблем?

На столе появились кружки. Медовуху часто подавали гретой к осени, в зиму. Только я собрался приложить ладони к теплу, Эми шумно сплюнула. Я дернулся от удивления, но плевок угодил в кружку Рута. Я прикрыл свою медовуху рукой, но в этом не было смысла – Эми уже уходила.

– Спасибо, – сказал я ей вслед.

На меня подавальщица не обращала внимания. Я не жаловался. Иногда оставаться в тени и правда лучший выход. Скоро привыкну благодарить просто за то, что меня не побили.

«С победой, выходит, жди новой беды», – повторил я слова наставника. Большой успех, как же. Я еще не взял корону турнира, а уже пал ниже некуда. Саманья, если бы ты, такой умный старый хрен, изъяснялся точнее…

Рут выплеснул часть медовухи на пол, едва Эми скрылась из вида.

– Ну так к делу. Выпьем за избавление от… э-э… – Рут почесал затылок, подняв кружку второй рукой. – С кем ты там поспорил?

Я потер переносицу пальцами. Заметил грязь на руке, стер ее рукавом.

– Неважно.

– Ничего себе! – отпил Рут из кружки и продолжил тараторить: – Неважно – это когда кошка чихнула, чайка погадила или девица говорит «нет». А тут!..

– Простое недопонимание.

– Тоже небось из-за бабы? – Рут уже закончил первую кружку.

Я хмыкнул. Ребра почти перестали болеть после каждого вдоха.

– Можно и так сказать. Ее звали Восния.

– Страшная женщина, – отчего-то согласился он и жестом попросил добавки.

– Пострашнее войны, – тихо заметил я.

Рут удивился и спросил со странным энтузиазмом:

– А ты бывал там? Под флагом?

Я хотел возмутиться, ткнуть пальцем в керчетты. А потом просто поморщился и смолчал. Мечник без мечей.

Рут не наседал:

– Понятно.

Нам принесли добавки. Я успел освоить только половину кружки.

– К ночи станет холодней. – Глаза Рута веселели от медовухи. – Как без верха пойдешь? Далеко тебе?

– Я ночую в «Перине». Как-нибудь доберусь.

Рут присвистнул:

– Это ж другой конец Крига! Тебе стоило поссориться с кем-нибудь поближе к дому, знаешь ли.

– Или найти хороших друзей, – вздохнул я.

– Пф-ф-ф, – Рут замахал рукой у себя перед носом, будто учуял нечистоты. – Найдешь одного, к нему появятся три врага. Я в этом деле мастак! Вон там, – он ткнул большим пальцем себе за левое плечо, – сидит Хула Фукаши, торгаш из-за моря. Снюхался с гильдией ткачей, притерся там, обжился…

Я посмотрел на низкого сутулого человека в мешковатой одежде.

– …теперь живет с культей и без комнаты. Зато долгов ровнехонько, что и врагов!

– А у того что не ладится? – Я кивнул в угол, откуда доносились рыдания.

– Черт его знает, – признался Рут, почесав затылок. – Думаю, у него друзей больше всего.

Я посмеялся и тут же поморщился от боли.

– А-а, дьявол…

– Скажи мне… э-э… не знаю, как уж тебя по имени, допытываться не буду, я не таков…

– Лэйн.

– Ага, приятно. Так вот, дружище, – резко обнаглел этот странный восниец, – ты у нас недавно. Из всей Воснии забраться в эту дыру, в обоссанный Криг? Клянусь двойной задницей Матери солнца, на то нужны охренительно серьезные причины…

Я прищурился. Восниец явно пытался меня разговорить. Только никакого секрета я из своих целей не делал.

– Сложности в семье. Ищу свое место в жизни. – Я допил первую кружку. Тело стало отходить, теплеть. – Новый дом.

Рут частенько заморгал.

– В Криге, верно? – Похоже, он еле держался, чтобы не прыснуть. – Вот в этой самой дыре, в Криге, в Воснии?.. Прости, я не… ха-ха, я не могу!..

– Смейся, мне плевать. – Я не обижался, потому что был прав. – Дом – это там, где тебя ждут.

Рут успокоился довольно быстро. Посмотрел на меня со странной теплотой.

– Я-то, может, с ошибками пишу, да и простак совсем, чего меня слушать, но! Знаешь, я как думаю: больше всего ждут только в одном месте. В западне.

Мы замолчали. Рута не смутила тишина. Он бессильно пытался зачесать пятерней волосы, убрать их со лба. Мне показалось, что для воснийской породы его пряди слишком прямые и светлые. Эми на его потуги понравиться не откликалась.

Я принялся за вторую кружку. В голову пришла идея:

– Знаешь Варда?

У Рута отвисла челюсть.

– Да кто ж не знает, приятель. Ты видел его рост, а кулачищи? То-то же. Комплекция!

– А его друзей? Тоже знаешь? – ухмыльнулся я.

– Тут не подскажу, звиняй. – Рут выглядел виноватым. – Говорят, на самом деле Вард не заправляет делами в городе. Что есть хлыщ за его спиной, хороший делец, близкий к династии…

– Очевидно. Он по породе боец, а не мыслитель.

Рут почему-то широко улыбнулся, прищурившись:

– Быть может, быть может. Но внешность обманчива, как говорил мой дядюшка.

Я испугался, что придется выслушивать историю про очередного дурака Воснии, но Рут меня удивил:

– Так что вы не поделили с Вардом? Это ж самый паршивый расклад, такого врага сыскать! Соглашусь, конечно: личность он отвратная, да и рожа эта, бр-р…

– С чего ты взял, что мы с ним в ссоре? – У меня аж голос просел.

Рут с умным видом поднял палец.

– Во-первых, ты неплохо одет и все еще жив. Не-не, помолчи, я объяснюсь. Во-вторых, тебя явно обокрали, но забрали не все, – Рут кивнул на бригантину и пальцем ткнул под стол, намекая на сапоги. – Значит, дело не только в краже. А раз ты жив, стало быть, можешь донести страже. И этого твои обидчики не боятся, раз отпустили.

Рут так и держал палец напротив своего лица и принялся за третью кружку, сделав перерыв. Я ждал молча.

– Значит, то был кто-то из приятелей Бойда. А где Бойд, там и Вард. – Рут торжественно улыбнулся. – Спроси любого в Криге.

Воснийцы начинали меня пугать больше бешеных псов.

– Давай еще одну, – мрачно попросил я.

– Конечно. Мы только начали, приятель! – Он поднял кружку. – За твое здоровье!

Нам принесли солонины вприкуску. Я пил медленно, стараясь сохранить разум. Дело нечисто. Разве мой брат был хоть вполовину сообразительнее, чем этот восниец?

– А если серьезно, Рут. Если уж выбирать друзей в городе или господ… Кому предложишь присягнуть? – Я принял добавку с кислым лицом. Наверняка уже попал в должники.

Сначала Рут выпучил глаза, а потом посмеялся, чуть не поперхнувшись.

– Кому? Ха-ха. Есть лишь один суверен, достойный моей службы. – Он чуть пригнулся и перешел на шепот, покосившись в сторону стражи Долов: – Господин желудок, – и похлопал себя по поясу.

Я вскинул бровь. Раскалываться восниец и не думал.

– И тебе того желаю. – Рут отправил ломтик солонины за щеку. Продолжил, не прожевав: – А уж как ты будешь обслуживать этого пройдоху – дело ваше, интимное.

– Значит, выбирать того, кто больше платит? Служить ради золота?

Мой несуразный сосед посмеялся.

– Ради собственной шкуры! Ты оглянись, что вокруг, – он снова зашептал, широко распахнув глаза, – здоровенные стражники, Лэйн. Правильно я говорю имя? Звиняй, если чего. Я тут немножечко пьян. – Он постучал по столу, будто сказал что-то забавное. – А кто стражу за яйца держит? Так-то: гвардейцы! А гвардейцев – Долы и Восходы. Да не все сразу, а ставленнички ихние. И династия Орон-До. Большие шишки! – Он замолчал только для того, чтобы допить хмель. – Шишки всех держат за шишки, а, ловко я придумал!

Я поморщился от боли: слишком резко потянулся за добавкой.

– А когда им переходишь дорогу, – Рут положил локти на стол, – везет, если живым уползешь. Говорю же – грязь повсюду. Стра-ашная дыра. И на кой черт хорошие люди едут к нам…

Пальцами я прощупал ребра и почти не скривился.

– Знал бы заранее, теперь уж чего. – Все равно бы отплыл в Криг, будем честны. – Неужто никто не наведет в городе порядок?

– Порядок! Миленькое дело. Ты еще попроси Мать двойного солнца раздеться!

Я окинул взглядом забегаловку. По углам все еще собирались, как провалы в земле, черные тени. Вот мое место, выходит? Уж спасибо и двойному солнцу, и его мамаше…

Что-то зашуршало. Я понял, что долго сидел и буравил взглядом пятна на столе. Рут снял заштопанный плащ:

– На, держи. Окоченеешь до этой твоей «Перины». Вернешь, как оклемаешься.

Я прикоснулся к ткани. Колючая, ворсистая шерсть. Самое то для местной погоды.

– А ты как?

– Я недалеко живу, есть свой угол в «Сухопутке»…

Рут махнул куда-то позади себя. Меня кольнула совесть. Я подождал, чтобы не согласиться слишком быстро.

«Дают то, что нужно, – бери. Только спросить не забудь, чем обязан», – советовал Удо. А уж гувернеры разборчивы в таких делах.

– Ладно. Верну на днях. Ты только представься как следует, чтоб я знал, кому и что должен буду. – Я тщательно прятал щенячью радость.

– Короткая у тебя память, я-то больше выпил, да? Запоминай. Зовут меня Рут из семейства А-аг… – он икнул, – Агванг. Имел честь родиться в этой дыре, – он широко развел руками. – Работаю по настроению в ставке. Таскаю барахло, ругаюсь с поставщиком. Пью. Где живу, сказал уже.

К тупицам и слепцам Воснии я прибавил еще и лжецов, которые не скажут правду даже в подпитии.

– Рад знакомству, – сказал я с таким лицом, будто Рут и был тем, кто избил меня в подворотне. – Агванг что-то значит на воснийском?

– А хер его знает, – Рут дернул плечом. – Папаша мой помер, так и не признавшись. Он-то сам не из Воснии…

Я молча поднял кружку. Рут по поводу смерти отца явно не тосковал.

– Тогда за встречу. В каких бы обстоятельствах она ни произошла! – Мы еще выпили, воснийца развезло. – И знаешь чего? Эта твоя история с Вардом… вот ты совсем не всекаешь наши обычаи…

– Отнюдь, – я отвел глаза, – понимаю их слишком хорошо.

До тошноты.

– Тогда что ж ты так подставляешься, – Рут распахнул глаза и сверкнул щербатым зубом, – бессмертный, поди?

Мимо вразвалку прошел солдат Долов, чуть не уронив наш шаткий стол – так сильно его занесло. Не извинился. Двинулся дальше. Я заметил, что при нем нет ни пояса, ни оружия. Потерял, проиграл в карты, заложил, перешел дорогу Варду? Есть ли разница? Проводив воснийца взглядом, я ответил:

– Я отбывал из Стэкхола с надеждой, что за морем хоть что-то иначе, чем у нас.

III. Мечты, мечи и клятвы

«Перина», следующий день

От боли я ворочался на постели и просыпался трижды. Мне снилось Содружество. Палящее солнце над песчаным берегом, белые кроны в саду, пение соловьев у ограды консулата. Снилось, как матушка вытирала скупую слезу, вспоминая обо мне. Как Зантир Саманья лениво колотил моего брата деревянным мечом и даже не ругался. А если наставник и повышал голос, то уж точно не с таким рвением, которое доставалось мне. Ведь того, кто не подает надежд, нет смысла ругать, верно?

За всем этим следил Буджун Тахари, сложив руки у себя за спиной. Человек без чести и совести, любитель поучать других. Матушка спрашивала его, когда я вернусь и не обижают ли меня в Воснии. Отец хмурился и отвечал одно:

– Отплыл к дикарям? Мог бы повеситься на суку, так быстрее.

Сны – удивительная штука. Продрав глаза, я все никак не мог понять, отчего воспоминания мешаются с вымыслом. Удивляло и другое – наутро болело все тело, кроме головы.

– О-ох, – протянул я, шевельнув ногой под одеялом.

И как я вчера добрался? Я лежал, глядел в потолок и сожалел обо всем.

Если будет совсем тяжело, невыносимо. Если Восния встанет у меня поперек горла и не будет никаких сил… Я всегда могу вернуться, ведь так?

Покаюсь перед отцом, никогда более не посмею возражать матери и не подам никому пример, как следует жить. Никогда не выберусь из цирка, буду подавать голос, когда скажут. Продамся за еду и редкую похвалу. Состарюсь, вылижу задницу каждому консулу Содружества и буду мечтать, мечтать…

– Лучше уж погибнуть в Воснии, – прошипел я.

Пристань помнила мою клятву. Если уж не держать слово даже перед собой, зачем вообще нужны обещания?

С неохотой поднявшись с кровати, я вышел умыться. Оплатил кадку с горячей водой. Половину часа страдал, оттирая грязь с посиневшей кожи. После того как старая банщица подала мне полотенце, я попросил у нее зеркало. И долго разглядывал свое тело: синяки, ссадины, ушибы. Ничего не сломали, лицо почти не тронули. Чистая работа.

Отпечатки чужих сапог еще долго будут напоминать мне, кому на самом деле принадлежит Восния.

– Посмотрите как следует. – Я собрал мокрые волосы в хвост, поднял их к затылку. – Есть ли еще следы, которых я не вижу?

– Где, молодой господин? – спросила банщица. А сама, пунцовая от ушей до шеи, смотрела в окно.

– На спине.

Она запнулась:

– Н-нет, молодой господин.

– Как же это «нет», когда все болит? – проворчал я.

Подобрав единственный запасной комплект одежды, я пожалел, что не взял с собой больше. Если воснийцам снова придет в голову меня обокрасть, не буду же я ходить нагишом? Сорок шесть золотых иссякнут очень быстро. Я почуял себя в шкуре Удо, постоянно держа счет в голове. Никаких лишних трат.

Приподняв воротник, чтобы синяк на шее и ссадина на челюсти не были так видны, я подколол свой плащ. Подарок Рута я аккуратно свернул и отдал для чистки вместе со своими вещами – от него несло хмелем, потом и сырой землей.

Если в Воснии одни слепцы, лжецы и идиоты, то иных друзей мне и не найти.

Над Кригом висело нагое солнце. Я двигался к башне Восходов – все пытался высмотреть, не притаился ли за желтым диском на небе второй такой же. Загадка происхождения двойного солнца еще долго не даст мне покоя.

«Если я переживу эту дыру, матушка, вам точно придется мною гордиться». – Я остановился и вздохнул.

Башня Восходов стояла поперек горизонта, вдали. Я не видел ее основания и не собирался подходить ближе. Убежище Симона и его подпевал смотрелось жалко под ярким светом дня. Размокшее дерево с облупившимся лаком, трухлявые ставни на торце.

– Хранители порядка, – хмыкнул я.

Никто не охранял единственный вход с улицы. Скорее всего, частые гости пробирались внутрь с заднего двора. Я не стал тщательно представлять, что именно заносили и выносили из здания, спрятав от посторонних глаз.

Я проглотил ком в горле, стряхнул пылинку с плеча. И пересек улицу.

Никто не остановил меня: внутренний коридор также пустовал. На стенах висели портреты важных чинов. Это, кажется, городской управитель. А то – члены династии. Дешевая мазня, а не картины.

В конце коридора кто-то смеялся. Под моими шагами скрипели плохие доски пола. Постепенно разговоры стихли.

– Прибыл, – донеслось из последней комнаты с раскрытой дверью.

Я зашел без стука. В доме пахло дождевой водой, табаком и скорой бедой. Переступив через порог, я не здоровался. Меня и так ждали.

В длинном зале, похожем на казарменную столовую, я насчитал пятнадцать человек. Вчера я не справился с тремя, хоть и был при оружии. Я прочистил горло, поправил ворот и плащ, чтобы не показать синяков.

Может, в таких случаях ждут «Доброго вечера». Я был тактичен и умолчал, что таковым он станет, если прихлебатели Симона перережут друг другу глотки из-за плевого спора.

Хрустела кожура каких-то семян, сплевывали шелуху под ноги. Несколько десятков глаз следили за мной насмешливо, в недоумении, с презрением. Слева шептались, перемывая мне кости. Я сделал вид, что не расслышал.

Это похуже башни Восходов и казармы Долов.

– Меня зовут Лэйн, – я вежливо представился, будто пришел в здание консулов. Троица у дальнего стола прыснула. – Я к Симону. Или Варду. Без разницы.

На самом деле Варда я нашел, едва оказавшись в помещении. Такую глыбу не заметишь! Даже когда справа от тебя стоит пятерка упитанных бойцов при оружии. Вард выбивался своими габаритами, спрятав половину роста за столом. Он не повернулся в мою сторону. На столе схлестнулись карты в неравном бою – семь против трех.

– Симона ему подавай, – заворчал кто-то.

Двое мужчин разошлись в стороны. В углу, подальше от окон, таился еще один стол. За ним сидел мужчина лет сорока-пятидесяти в расшитом акетоне. Настолько ухоженный, что глазам больно. Такому здесь точно не место: ярко окрашенная одежда – обшарпанные стулья; чистые ногти – забитые щели в досках пола; аккуратная стрижка с бородой – смрад дешевого табака и разбойничья ругань. Полное противоречие. Словно дорогая птица, которой торгуют втихаря из-под прилавка на портовом рынке. Не будь я наслышан о Симоне, решил бы, что аристократа держат в заложниках.

Под его морщинистой рукой лежали ножны с тиснением. Ножны для парных мечей.

– Добро пожаловать. – Пятерня Симона прошлась вдоль серебряного узора Содружества. – Я давно жду вас, гость с моря. Располагайтесь, как вам удобнее.

С недоверием покосившись на стулья с занозами, на которых не рискнули разместиться даже задницы вроде Варда, я сдержанно кивнул. И не сдвинулся с места.

Быть может, стоять ближе к выходу спокойнее всякому гостю Симона. Я прочистил горло:

– Благодарю. Надеюсь, я не отниму много вашего времени, – столько, сколько вы уже отняли у меня. – Вы хотели поговорить?

Я запоминал лица. Воснийцев в логове много, да не все: парочка эританцев, несколько невольников с моря и даже один поланец. Такого разнообразия ждут от шайки наемников, но уж точно не от тех, кто защищает порядки в городе. Разбитый нос – это меньшее, что они заслужили.

Один из прихлебателей Варда пялился на меня с особой страстью – отек с его лица так и не ушел. Переместился к глазам уродливыми темными кругами. Я улыбнулся ему. Воснийская вежливость не знала границ – мне показали средний палец.

Кажется, за моей спиной возникло новое препятствие. Кто-то усиленно сопел возле проема. Только бежать я все равно не собирался.

– Вард. – Симон деликатно кашлянул. Валун со своим приятелем кидал карты на стол как ни в чем не бывало. – Вард!

Стул со скрипом отодвинулся. Огромный восниец поднял задницу с сиденья, но так и не повернулся ко мне.

– Сучий ты потрох, чтоб я еще раз сел с тобой, – выругался противник валуна. – Дважды менял пул…

– Вард!

Кто-то шумно сплюнул в углу. Я покосился себе под ноги, поморщив нос. Шелуха застряла в щелях пола. Неудивительно, что в зале не стелили ковры.

– Десятку торчишь, все свидетели. – После этих слов Вард наконец-то вспомнил про меня и Симона.

Я замер. Хищная азартная улыбка на квадратном лице сменилась отцовской теплотой.

Большие люди любят подходить ближе, чтобы казаться еще крупнее.

– Молодой господин, – улыбнулся Вард, нависнув надо мной.

Руки в этот раз мне не подавали.

– Мои мечи? – Терпение заканчивалось, я уже сутулился от боли. Так мы и стояли. Я делал вид, что меня не избили за углом, обокрав. А ребята Симона всем видом выказывали, что в побоях нет никакой проблемы.

– Гекли доставит их на ваш следующий бой, – твердо сказал Симон. – Прямо к началу турнира, ведь так?

Подонок с разбитым носом шмыгнул и что-то невнятно пролепетал.

– Вот и славно, – кивнул Симон, не дослушав.

Я переводил взгляд с Варда на Симона, так и не понимая, перед кем стоит выслужиться в первый черед, чтобы от меня отвалили.

– Значит, мечей я больше не увижу? – Хорошо, что мать научила меня держать голос ровно. – Я понял свою ошибку. Как и условились, я отдаю вам десятую часть от каждой победы.

– Нет-нет, что вы! – Симон говорил тихо, но никто не смел перебивать. – В конце турнира вы получите ваши клинки. Всего лишь страховка, учитывая наш предыдущий опыт.

Я почувствовал, как на мне затянули поводок. Когда говорят о страховке, готовься к худшему. Ставки только росли. Восния – мать алчных детей.

– Страховка от чего?..

Вард снова заправил пальцы за пояс. Я надеялся забыть, насколько здоровенные у него кулачищи. Симон жестом попросил набить ему трубку, и один из подпевал занялся делом. Я терпел, стараясь не закашляться от крепкого дыма. Кажется, курили у Симона не только табак…

– Вы, наверное, все думаете: почему же старина Симон поступает именно так? И, полагаю, здесь есть большая обида. Или недопонимание. – Симон попробовал первый глоток дыма. Покачал головой: – Порядок, закон и нейтралитет. Криг – самый мирный город Воснии. И я предпочту, чтоб так оно и осталось.

Боль в ребрах подсказывала, что порядки в городе были. Просто не мои.

– Скорее, то было недопонимание, – осторожно сказал Вард, выразительно посмотрев мне в глаза.

Лицо Симона приобрело скорбный вид. Я представил, сколько скорби будет там, когда я заляпаю акетон его кровью.

– Так что именно вы от меня хотите? – Я покосился на Варда. – Речь явно не только о деньгах.

Вместо него отвечал Симон:

– Просто побеждайте, Лэйн из Излома. У вас хорошо получается.

Я опешил:

– И… все?

Я так растерялся, что безвольно опустил руки вдоль тела. Все та же троица в углу заржала, и на них зашикали. Симон выглядел не менее удивленным. Он кивнул:

– И все. Вам стоило заглянуть пораньше, чтобы избежать, скажем так, недопониманий.

Пожав плечами, я обвел взглядом зал. Бить меня не будут. По крайней мере сегодня.

– Я и записался на турнир ради победы. Раз так, то… Дьявол, Вард, о чем тут еще говорить? Я в деле.

Я протянул ладонь Варду, хоть куда разумнее было бы сунуть ее в пасть голодному льву. Восниец оскалился. Симон поднялся со стула и энергично закивал:

– Вы удивительно разумны для своего возраста, Лэйн! С первого дня, только я вас увидел – сразу понял: не-ет, этот парень что надо. Уж он не подведет!

Вард пожал мне руку очень бережно, словно боялся раздавить. Как обходятся с мелким безвредным насекомым. А затем похлопал меня по плечу, и мне в тот же миг захотелось еще раз помыться.

Через полторы недели от прибытия в Криг, у Шторха

– …А ты как ему врезал по темечку, миленькое дело, чуть мозги не вышиб! – выпучил глаза Рут, и наши кружки столкнулись. Сливянка облила мне запястье.

– Да брось, он не провалялся и часа. – Я делал вид, что мне неприятна такая лесть.

Девушки захихикали. Я все никак не мог запомнить их имен. Рут по привычке пристраивался к той, что была шире него в два раза. Во всей их компании мне нравилось одно – мне не нужно было брать с собой кошель и следить, как бы не обокрали.

– Ты только осторожничай, – Рут широко повел рукой, – в этот раз там чей-то отпрыск из Квинты. Совсем молочный, хоть уже сотню водил. Как бы ты его не зашиб. Вздернут же после или зарежут.

Воснийские девушки изобразили притворный испуг, который им совершенно не шел. На улицах Крига они видели вещи и похуже висельников.

– Касс-то? – Я ухмыльнулся. – Со знатными детишками Долов буду нежнее, чем с дамами. Ты за кого меня держишь, Рут?

Крупная ладонь воснийки легла мне на колено. Красились женщины Воснии тоже как на войну. Алый с белым. Кровь и кожа мертвеца.

– За первого мечника в Криге, – томно сказала подруга Рута.

Я отодвинул скамью и в два счета высвободился из чужой хватки. Оставил сливянку недопитой. Бросил женщин, приятеля и выпивку одним махом.

– Назовете так после короны турнира. – Я вытянул руку и отвел два пальца. – Рано пока. Остались двое: Касс и Легель…

– На тебя уже ставят даже Долы, ты сечешь? – Рут нахмурил брови. – Будь преде-ельно осторожен.

– Слышу я от того, кто пытался меня споить перед боем! – Я направился к выходу, хоть до схватки оставалось еще несколько часов.

Рут изобразил скорбную Мать двойного солнца:

– Куда же ты? Последнюю, ну!

– Первой хватило, – крикнул я и открыл дверь на улицу.

Холод Крига коснулся кожи. Рут закричал еще громче:

– Я забегу посмотреть твой бой, слышишь?

Я засмеялся и махнул рукой на девиц:

– Только портки не забудь.

Ристалище Крига, предпоследний бой турнира

Может, Восния уже начала меня портить: еще немного, и начну опаздывать даже в нужник. Касс из Квинты оказался возле ристалища раньше, чем я. Он стоял посреди коридора, будто отбившийся от стада ягненок. И казался куда младше меня: русые кудри, глаза навыкате, вечно дрожащая нижняя губа. Воснийцы выводили детей на манеж, пихали в бордели, губили на покосе…

Я снял перчатку и вытер пятно с бригантины. Криг отмыть не получится. И выиграть бой, испытывая жалость, – тем более. Я не был виноват в том, что воснийцы не учились стоять за себя против парных мечей. И держали молодняк за скотину.

Мимо Касса я прошел не здороваясь. Юноша меня признал. Возможно, видел в прежнем бою и оттого запомнил. Его круглые глаза сделались еще больше, а челюсть отвисла. Так смотрят на стаю бешеных псов.

Нет, дело тут явно не во мне…

– Молодой господин.

Чуть не дернувшись от знакомого голоса, я обернулся. И выдохнул. Полторы недели назад мы с Вардом жали друг другу руки. Скорее друзья, чем враги. Люди Симона и правда держат свое слово, если и ты держишь свое. Бояться нечего.

Нечего же, так?

– Доброго дня. – Я кивнул и остановился.

Вард настиг меня за два шага. Возможно, ему бы стоило поливать те несчастные цветы под самым потолком зала.

– Можно вас на пару слов?

Я заметил, что Вард не принес мечей.

Мы отошли подальше от толпы зевак. Вард сильно наклонился, положил мне руку на плечо, словно заботливый отец.

– Сегодня вы должны проиграть бой, молодой господин.

– Что?..

Вард состроил скорбную рожу и закивал. Я невольно обернулся в сторону мальчишки Долов.

– Я? Проиграть?.. Кассу?! Этому бестолковому, беспомощному…

Я сдержал гнев. Кажется, кто-то нас услышал. Варда бы и землетрясение не смутило.

– Так вам просил передать господин Симон.

Я открыл рот и снова его захлопнул, не подобрав слова. Вскинул подбородок, уставился Варду в глаза.

– Это что, злая шутка? Симон говорил, что…

– Вам вернут взнос за участие. Все десять золотых. Только не наделайте глупостей, молодой господин. Второе недопонимание будет сложно разрешить, верно?

– Я прибыл в Воснию, чтобы побеждать, – процедил я.

– Поверьте, нет такого человека на целом свете, который бы желал поражения.

Теперь и я ничем не отличался от Касса – стоял как болван и таращился на спину Варда.

Болван на очень коротком поводке.

Ристалище в Криге, начало схватки

– Не позволяйте глазам обмануть вас! – надрывался смотритель боя. – Касс из Квинты уже водит за собой сотню! А сам стоит двух!

Я проверил ремешок на голенище, чтобы хоть немного занять себя делом. И хоть как-то удержаться на месте.

Напротив меня стоял воснийский ребенок со светлыми кудрями. Саманья был бы вне себя от ярости: кто бы ни одевал и ни готовил мальчишку к бою, сделано это было отвратно. Я с другого конца ристалища видел, что крепеж на защите давно расшатался у запястья, шлем великоват, а скимитар слишком тяжел для его роста.

Я бы не постыдился пасть во втором бою перед умелым эританцем, который оставил на мне два касания. Оставил не только потому, что я был избит людьми Варда. Боец из когорты знал свое дело и изучил мои приемы лучше, чем все званые умники из Долов и Восходов.

Но сдаться сопляку из Квинты? Такого уговора не было. И если Вард думает, что все ему дозволено, то…

Касс так волновался, что чуть не выронил скимитар из рук.

«Симон, видите ли, просил передать!» – скрипнул я зубами. Переступил с ноги на ногу. Гребаный бой так и не начался.

Смотритель нахваливал, как по заказу:

– Наследник Квинты уже выступал в прошлом сезоне, собрав три победы из пяти…

Мальчишка, кажется, совсем скукожился от лести.

Я всем взглядом передавал, что Кассу лучше бы грохнуться в часовой обморок, чтобы не пострадать. Достал керчетту из ножен, провел ладонью по долу.

Я им что, собака на цепи? Пусть запихнут свои взносы себе в глотку!

– …рассудит сила! – сказал смотритель, и тут же ударили в пластину.

Керчеттам выпал черный цвет.

Касс стал приближаться на негнущихся ногах. Я попросил у Матери двойного солнца еще немного терпения, чтобы не зарубить мальчишку на месте.

Боги и святые меня явно не слышали.

– Извините, но я смотрел ваш бой, и, честно признаться, – залепетал Касс, встав на расстоянии трех клинков от меня, – я ваш большой поклонник!

Я шумно выдохнул в прорезь шлема. Трижды Мать двойного солнца…

Мальчишка продолжил унижаться:

– Для меня настоящая честь сражаться против умельца из…

Левая керчетта легла в мою ладонь, будто напрашиваясь в драку. Я дал ей волю. Касс чуть не подавился, отскакивая в сторону. Я загонял его, как лисица куропатку. Отвел скимитар левой, довел мальчишку до забора, пнул под колено и оставил уродливую черную полосу на блестящей стальной спине.

– Касание, – заметил смотритель. – Излом ведет!

Я даже не вспотею с этим увальнем. Лидер сотни, наследник Квинты, вежливый подонок, папаша которого купил исход боя…

Десны заболели, и я чуть не прикусил язык.

– Вставай! – я крикнул на бездельника Долов.

Мальчишка распрямился и попятился, как хромая кобыла. Я бил вполсилы, проклиная идиота, которого приставили подобрать доспех для мальчишки. Я даже не был уверен, видит ли меня Касс: он неловко водил головой, отступая. Оставлял борозды в песке, чудом не падая. Придерживал левой свой дурацкий шлем…

– Казнить твоего наставника мало, – прошипел я, сделал финт, выбил скимитар из пухлых пальцев.

И без сильного замаха врезал по чужому запястью.

– Два касания! Едва поднялся, вы только поглядите! Неужели…

Я не слушал смотрителя и плевать хотел на трибуны. Стоило бы подойти к этому слабаку и треснуть его мечом по пухлому бедру. Но я стоял и качал головой.

Подумать только. Мои плечи затряслись от беззвучного смеха.

Касс всхлипнул, потер руку, будто я ударил его в полную мощь. Ссутулился и поплелся за скимитаром.

Я не мешал, пытаясь унять странное веселье.

– Это моя вина, господин, – тихонько произнес Касс, подобрав скимитар. – Прошу, не вините моего учителя…

Касс из Квинты стащил шлем, как последний балбес. Я цокнул языком: не хватало еще выбить ему глаз или подрезать ухо.

– Проиграть вам – честь! – выкрикнул он, и я увидел, что мальчишка почти плачет.

«Одолеть тебя на турнире – что отлупить гуся лопатой».

Цирк. Манеж. Позорище.

Я погнал мальчишку вдоль правой стороны ристалища. Слушал, как Касс всхлипывает и вдыхает ртом.

«Сотню индюков тебе водить вместе с твоим папашей. И той продажной крысой, которая пустила тебя на турнир!»

Касс посерьезнел и даже стал отражать керчетты, явно выдав лучшее из того, что умел. А я медлил.

Что дальше? Извалять его в песке, пусть пожрет воснийской земли? Выбить скимитар из рук, подсечь, отвесить удар под задницу? Чтобы знали, подлецы, как…

Развернувшись, я дернулся от острой боли. Керчетта прошла мимо доспеха. Зашипев, я отступил и запястьем коснулся бедра. Ничего! Клянусь всеми богами Пантеона, это просто…

Касс жалобно бормотал, нападая:

– Позвольте проиграть с честью!

Я споткнулся о собственную стопу. Еле отвел скимитар.

«Почему я не могу закончить бой?»

Керчетты тяжелели с каждым блоком. Руки устали, будто два дня я таскал камни. Я отступал, поверхностно вдыхая. Ребра под бригантиной ныли.

«Какого дьявола?..»

Левая керчетта отбила скимитар, и я нацелился в грудь мальчишки. Сталь и поддоспешник. Уж это его точно не убьет.

Касс выпучил глаза, я подался вперед. Правая рука замерла в замахе. Я в недоумении повернул голову. Посмотрел на свой застывший меч и будто окаменевшую на сгибе руку.

«Ну же!» – Холод прошел по спине.

Мальчишка вцепился мне в левую руку. Пошатнулся и начал падать на меня. Я отвел мечи, испугавшись за чужое лицо.

– Касание! – взвизгнул смотритель.

Я отскочил. Прибившись к ограждению ристалища, я увидел на груди белую полосу. Распахнув глаза, я еле успел отступить: Касс захотел повторить свой успех.

Замахнувшись, я пытался зарычать. Внутри шлема что-то засипело. Керчетта не добралась до мальчишки.

– Извините! – загундел Касс, шмыгая носом. – Я случайно!

Я уткнулся спиной в борт и даже не вспомнил, что этого допускать категорически нельзя – ни в бою, ни на турнире.

«Пожалуйста, шевелись!» – Я нырнул под следующим ударом, толкнул Касса.

Острие керчетты, направленное в мальчишку, мелко дрожало. Я не мог попасть.

Деревянный образ Матери двойного солнца и улица Милль. Высокий забор, полутьма, хохот стражи.

– Что вы делаете? – мальчишка недоумевал не меньше, чем я. – Зачем поддаетесь?!

Касс зарычал и пошел на таран, выставив скимитар на уровне моих глаз. Ноги приклеились к песку. Я поднял мечи для обороны, не в силах отступить. Нет ничего глупее, чем принять на себя удар с разбега.

Ручища Варда на моем запястье, керчетта в грязи. Рядом не было Саманьи, матери, Удо и брата.

Я поднял клинок мальчишки мечами и потерял баланс. Движение, шелест песка.

– Ау!

Что-то больно врезалось мне в колено. Я увидел трибуны и рухнул на бок, ударившись локтем.

– Два против двух! – ликовал смотритель.

Мир помутнел. Я поднялся с песка на четвереньках. Не так, как умел, и не так, как хотел.

Холод под кожей, лед в костях.

Песок. Щебень, грязь и кровь. Серебряные монеты. Невозможность вдохнуть.

– Простите! – донесся до меня голос мальчишки.

Пошатнувшись, я поднялся. Или не я. Разве же я когда-то был так плох, Саманья?..

Касс позволил мне выпрямиться и отдышаться. Будто это он мне поддавался! Будто это я…

– Ставки три к двум! Две к трем!

Трибуны визжали, свистели и улюлюкали.

Я до боли закусил губу. Боль – лучший способ прийти в себя.

Я погибну, если не одолею врага. Я погибну, если одолею его.

Касс ударил меня наотмашь, по-девичьи, тупым концом скимитара. Такой удар не сломает костей, не порвет стеганку и не оставит синяк…

Моя керчетта не встретила врага. Слабый удар не высек даже искры. Я отшатнулся и услышал глухой стук.

– Ой! – вскрикнул Касс.

– Два к трем! – заорали с помоста.

Я смотрел на меловое пятно у правого плеча. Хуже крови. Через вой и крик с трибун я еле разобрал смотрителя:

– Излом повержен!

– Простите, простите, – отчего-то тараторил Касс, протягивая мне раскрытую ладонь. – Но как?.. Вы же…

Я не помнил, что ответил тогда. И сказал ли вообще хоть что-нибудь. Я покинул манеж с клинками наголо. Никто меня не остановил. Даже Вард.

На улице Привозов торговали толстолобиком, несло топленым жиром, веселилась детвора. Чужой край.

Меня обходили стороной. Руки устали тащить оружие. Я не сразу убрал керчетты в ножны. Не было радости, что я вышел на улицу при клинках, хоть за две недели я касался их только в долбаном цирке.

Через три поворота на перекрестках я понял, что забирать оружие не было нужды.

Я проиграл.

– К супу – хлеб! – зазывала девочка лет семи. – К хлебу – суп!

Я брел по улице, глядя под ноги. Кажется, я здесь уже проходил сегодня. Полчаса назад? Утром? Воздух казался тяжелым, я не мог надышаться – будто забил легкие песком.

Не помнил, куда шел. Вперед. Подальше от манежа. Подальше от…

– Ай! – крикнуло что-то передо мной.

Я услышал треск ткани. Под сапогом оказался грязный подол платья. Я подвинул стопу, выпуская чужую одежду. Поднял голову. Бордовый шелк, вышивка, золотая нить, сборки под корсетом, бежевые кудри и аккуратное белое личико.

– А, – я попытался извиниться, но слова застряли в горле.

Через прорези в шлеме я увидел, возможно, единственную красивую женщину Воснии. Уголок ее нежных губ с двумя родинками шевельнулся и…

– Слепая скотина!

Она замахнулась крохотной ладонью, будто та была клинком, а я не носил доспехов. Бам! Ребро ладони ударило меня по шлему с самого низа – у шеи. Куда уж дотянулась.

– Чтоб ты издох, падаль! Мой отец тебя распотрошит, свинья! Ты будешь хрипеть и плеваться кровью, пока не…

Долбаный город.

Я стащил шлем, подул на растрепавшиеся волосы и огрызнулся:

– Ему бы поспешить! Зовите, смелее. Я подожду!

Хамка заморгала, приоткрыла рот. Захлопнула его, вытянула губы в тонкую нить. И почему-то совсем замолчала.

Под ребрами все горело. Нет, ну до чего сволочь! Хоть бы кто в Воснии оказался хорошим человеком. Манеж, стойло для скота – кругом одни животные. И я, и я не…

Лицо воснийки начало расплываться. Что-то коснулось моей щеки. Я еще раз моргнул. Шмыгнул носом, резко отвернулся и вытер лицо грязным запястьем. Позорище-то какое.

Будто бы можно опозориться еще больше!

– Так это вы! – ткнула девица мне в грудь пальцем. – Чужак на ристалище, мечник Излома…

Я скинул ее руку и ускорил шаг. Зацепил носком щебень, неловко пошатнулся. Шаги за моей спиной притихли.

– Погодите! Эй, эй! Немедленно остановитесь, это приказ! – Последнее прозвучало уже не так уверенно. – Я не буду за вами бежать! Стойте.

Проклинала она меня вслед или нет, я уже не разобрал. Меня поглотил шум улиц.

Я прижимал чертов шлем к ушибленному боку. С силой. Так мне и надо.

Идти тоже не было никакого смысла. Я остановился у каменного моста, положил шлем на землю, уселся на плащ. Вода в канале бурлила, на ее поверхности пузырилась грязь. Объедки, нечистоты. Сквозь пленку выглядывал поплавок – рыбье брюхо. Течение уносило гниль в город. Редкими пятнами, будто облаками, собиралась мутная вода. В ней отражалось небо, песок на моих сапогах и хмурая рожа.

Победитель из Содружества, первый мечник. Показал всем пример честного бойца, мастера клинков. Достойно получил славу и нашел свой дом. На зависть отцу, на радость матери…

В воде отражалось лицо самого мерзкого человека во всей Воснии. Слабака с покрасневшими глазами.

За моей спиной что-то зашаркало.

– Молодой господин, вы, эта, – прошамкал какой-то старик, – ежели тонуть собралися, будьте милы, скиньте сапожки с ножнами, вам они там ни к чему…

Я резко поднялся, схватил шлем и подошел вплотную к старику. Тот попятился и начал мазать лоб пятерней, припоминая двойное солнце.

– Не дождетесь, скоты, – отчетливо произнес я ему в лицо и отпихнул с дороги.

Первая забегаловка на пути называлась крайне непристойно. А может, я совсем плохо читал по-воснийски.

– Прочь, – бросил я проституткам, которые терлись у ближнего к выходу столика.

Положив шлем перед собой, я стал стирать с него брызги грязи. Натирал чистым краем плаща. Снова и снова.

– Милорд?

Сталь отразила силуэт. Низкий рост, писклявый голос. Мальчишка пришел за заказом.

– Плевать. Что угодно, – я махнул рукой, даже не посмотрев на подавальщика.

– Т-тогда подам лучшее, вот увидите, милорд!

Я пожал плечами. Лучшее мне уже подарила чертовка Восния, валун Вард и безусый сопляк на ристалище.

Казалось, время летело быстрее, чем во сне. Шлем давно заблестел. На крупном блюде остыла какая-то местная птица. Мальчишка сиял, улыбался и страшно желал подачки.

Зашарив ладонью по поясу, я вспомнил, что не взял с собой ни медяка.

– Проклятье! – Я потер переносицу.

На плечо мне опустилась ладонь. Легко, без угрозы.

– Я тут слышал, что какой-то полоумный боец ворвался на пристань, распугал портовых девок и хочет прыгнуть в воду. – Я узнал Рута по голосу.

Только его болтовни не хватало в этот час. Я огрызнулся, сразу позабыв про деньги:

– Ты откуда всплыл?

– Матушку родную мне в свидетели, я опять стал жертвой чужой трагедии! – Рут поднял лицо к небу и всплеснул руками. – Во всем городе не найти человека более обиженного, чем ваш покорный слуга!

Я глянул на него исподлобья и поднялся из-за стола. Рут встал передо мной, растопырив руки.

– Ладно-ладно, я рад, что ты просто собрался выпить. Так же? – Он ткнул пальцем в блюдо. – Так?

Вблизи я заметил, что Рут устал не меньше, чем я. Может, долго шатался, пока пытался меня отыскать. Скривившись, я неуверенно кивнул и вернулся за стол. Есть совершенно не хотелось.

– Между прочим – вещь! Рябчик что надо. – Приятель уже расчистил стол под свои локти да уселся напротив. – Я два раза пробовал. Многовато на одного, скажу я тебе. Ты не против?

Я отвернулся и жестом дал добро. Здоровый аппетит – удел победителей. Или, по крайней мере, не проигравших.

Жареная тушка уменьшалась, а Рут болтал. Он что-то нес про Эми, сестриц какой-то танцовщицы и ее обманутого мужа. Про желудевую настойку в предместьях и сыпь на шее. Вероятно, это должно было мне чем-то помочь.

– … Я и представить не могу, сколько нужно храбрости, чтобы так выйти и кому-нибудь открыто навалять. – Рут успокаивал меня паршивой лестью. – Ты дрался, как зверь!

– Куропатка, – ответил я.

– Это птица, – уточнил Рут и продолжил мозолить мне глаза своей рожей напротив. – Птица не зверь…

Не хватало еще, чтобы со мной принялись спорить. Еще одно поражение? К дьяволу.

– Ты что, следишь за мной? – я нахмурился.

Рут уже любезничал с подавальщиком:

– Лучше две сразу неси, ага? Вот умница. – Рут отправил мальчишку прочь и посмотрел на меня без доли сочувствия. – Мы же условились выпить!

– За победу, – я скривился.

– Врешь! Условились так: еще две кружки после боя. Я и дождался. Сам же звал: иди, мол, Рут, посмотри на гвардейцев Крига. Вот я на трибуне и сидел. В портках, как ты и просил.

Я свел брови. Не помнил, как выходил на улицу.

– Мы разминулись?

– Ага. Ну и заставил ты меня побегать…

Не то чтобы в Воснии было много бойцов с двумя клинками и турнирным плащом. Спроси любого – признают. Я тяжело вздохнул.

– Да и… – Рут явно колебался, выглядя еще большим болваном, чем обычно, – у меня не так уж много друзей.

– Я заметил.

Мой сосед закивал головой, совершенно не сопротивляясь. Я почувствовал себя подлецом, отлупившим беспомощное – да еще и чужое! – дитя.

Я принял новый заказ, зажал кружку в ладонях и долго смотрел внутрь. Вино беспокойно лизало стенки сосуда. Я спросил шепотом то ли у вина, то ли у Рута, а может, у самого себя:

– Да что со мной не так, черт дери?..

Рут сказал едва слышно:

– Тебе сказали слить бой?

Я поднял глаза на него. Только сейчас осознав, что придурковатый восниец меня не пугает. Хотя должен бы.

– Нет.

И сделал глоток. Вино на вкус здесь еще ужаснее, чем дешевая брага у Шторха. Но Рут вздохнул явно не из-за качества выпивки – к своей кружке он и не притронулся.

– Эх, матушка, меня всю жизнь пытаются надурить в Криге, но так откровенно – впервые, – Рут продолжил паясничать. – Я был на трибуне и видел…

– Просто я дерьмо, а не боец, – я перебил Рута и поморщился от горечи. – Это чистая правда.

Он выдержал паузу. Нетронутое вино и восниец – невозможная категория.

– Не води за нос. Ты мог победить. Всем нужны деньги и добрая слава, – Рут развел руками. Затем придвинулся и зачесал волосы на затылок. – Но жизнь нужнее. Не подыхать же из-за гребаного турнира?

Я молчал. Кажется, Руту только это и нужно было.

– Могу поставить серебряк, что синяки после южного квартала с тебя еще не сошли. Нет, даже два серебряка! – Он положил монеты на стол.

Мне почему-то захотелось смеяться. Не вышло. Веселья во мне не больше, чем на погосте.

– Ну, смотри сам. Нет в тебе торговой жилки, дружище! Потому и прозябаешь. – Рут пожал плечами, одним движением спрятал монеты. Я прикинул, что так ловко он мог бы обчищать карманы. – Чего теперь собираешься делать?

Я через силу пил худшее вино в своей жизни. Пил, морщился. И это заслужил.

– Есть у меня одна идея. От сердца отрываю. Послушаешь? – Мой ответ Руту не был нужен. – Повремени, остынь…

– Остывают в канаве! – прорычал я, поднявшись со стула.

Рут поднял руки, будто мы бились на ристалище, а он обронил оружие.

В Воснии не найти приличных друзей – одни пьяницы, лжецы, слабаки. А я еще хуже. Дурак последний. Не ценю и той малости, что получил в Криге.

– Вот что, Рут. Не нужна мне такая помощь. Я знаю, что ты с Вардом, – я покачал головой. – Можешь не прикидываться, и так ясно.

Рут положил руки на стол, кивком позвал вернуться на место.

– А вот и нет. Мимо, промазал! Клянусь родной матушкой, ее душою и всеми солнцами…

– Удиви меня, – без энтузиазма сказал я.

– Я-то похуже буду, – подмигнул Рут и перешел на шепот: – Меньше друзей – меньше проблем, верно?

Я вздохнул, отставил кружку с вином так брезгливо, будто перепутал с ночным горшком.

– …А у кого меньше всего друзей, всекаешь?

Я прищурился. Присмотрелся к Руту еще раз. Помятый плащ, рубаха в заплатках, шерстяная безрукавка для воснийской погоды. Ношеные сапоги, протертые штанины. Без года пьяница, не совсем законченный бедняк, как-то сводит концы с концами… Так одевается каждый второй восниец.

Я бы не узнал Рута в толпе, даже запомнив его лицо. Я не придавал этому значения раньше. Стоило бы. Скрипнула спинка стула: я чуть отодвинулся от стола.

– Кого почти никто не знает?

Рут щелкнул пальцами:

– Вот видишь! Не так уж ты и плох. Зря наговаривал…

Может, я видел тень за каждым углом. А может, с этой дружбой вляпался еще больше, чем с ребятами Симона.

– Чем ты на самом деле занимаешься, Рут?

Он склонил голову набок и поднял глаза к потолку. На удивление, даже не припомнил любимую матушку:

– Пытаюсь выжить, как и все. Ну, никого тут не грабил, не калечил и не убивал, если тебе интересно. – Рут примолк, а потом сдержанно улыбнулся. – Мне опаснее дружить с тобой, чем тебе – со мной. Вард – то еще гузно…

– Совсем недавно ты говорил, что от любых друзей одни неприятности. – Я старался подловить его на лжи. – Так зачем ты со мной возишься?

Рут покачался на стуле, будто у него и правда шило в заднице застряло. Потом переплел пальцы на руках и заговорил:

– Когда матушки не стало, я перебрался в ее дом. Да-да, в эту помойку. Пару лет назад. – Он осмотрел забегаловку с кислой мордой. – Пил на последние деньги, влез в долги, потерял крышу над головой. Так бы и подох, честное слово, если бы мне не встретился Гэри.

– Кто?

– Хороший был человек. Работящий, честный. – Рут посмурнел. – Помог наладить дела.

Я с сомнением посмотрел на приятеля. Если это называется «наладить дела», мне не стоило покидать Стэкхол.

– Я тебя как углядел, сразу понял: вот оно. Я ведь ничем не заплатил тогда, не вернул должок, хоть Гэри и не просил, не подумай! А ты там, в той аллее, ну точь-в-точь как я был весь первый год. Разве что трезвый. – Рут снова кивал сам себе. – Я думаю, каждому пригодится плечо. Особенно в такой заднице, как Криг, верно?

Моя бровь сама поползла вверх.

– Значит, это добрая помощь? От человека, который учил меня корысти?..

– Да, паршиво звучит, не спорю. Я бы сам себе не поверил. – Рут усмехнулся и пожал плечами. – Такой правды в Криге быть не может, так? Будто я хотя бы раз за жизнь хочу сделать что-то действительно хорошее. – Рут сказал это так тихо, что я не сразу разобрал слова. И виновато почесал затылок. – Глупость, правда?

Из всей тирады я выловил самое главное:

– Значит, тебе от меня ничего не нужно.

– Как это – ничего? – возмутился Рут. – Выпивай, слушай мои истории и постарайся выжить.

– Эй-эй-эй, – я ткнул в его сторону пальцем. – Я прибыл в Воснию не ради того, чтобы спиваться!

– Это не обязательно.

– И не проституток кормить!

– Можешь просто посидеть рядом, – он хитро улыбнулся.

На миг Рут показался мне уставшим вовсе не от беготни или долгих запоев. И я стану таким же, если задержусь в Воснии?

– Посмотрим. Ничего не обещаю. – Давать обещания в этом городе не имело никакого смысла. Каждый вертел своим словом, как ему вздумается.

Рут не спорил. А у меня наконец-то появился аппетит.

– Короче, дай себе время. Знаешь, сколько веков из Крига делали город? Вот и я не знаю, – сознался Рут. – Но думаю, что очень-очень долго.

Птицу здесь и правда умели запекать на славу. Я прожевал последний кусок и ударил по столу ладонью.

– Ладно, к дьяволу. Сходишь со мной к Варду?

Рут помедлил. Залпом выпил вино и сказал:

– Я провожу тебя до поворота на улицу Привозов.

– А дальше?

– А дальше сам.

Я хмыкнул:

– Боишься обзавестись новыми друзьями? Или встретить старых?

– Чем их меньше – тем лучше, сам знаешь…

Рут сделал вид, что сказал чистую правду. Я сделал вид, что поверил ему.

– Не торопись, дружище. Прошло всего-то две недели. – Меньше всего мне нравилось, когда даже пьяницы были правы. – За Воснией нужен долгий уход.

– Длиннее жизни, – хмыкнул я.

– Святые образа, ты совсем в себя не веришь! Слушай внимательно. – Рут стал похож на проповедника. – Уже к концу осеннего турнира тебя узнают вельможи Долов, Восходов и даже династия! Останется только выбрать, перед кем выслуживаться. Ведь не думаешь же ты всю жизнь провозиться с Вардом?

Я выдохнул со злостью:

– Даже не начинай про этого ублю…

– Вот! Вот это я понимаю – настрой! Выше нос. Совсем скоро ты будешь смеяться и пить «Жен Селье» с какой-нибудь знатной дамой!

– «Жин Сильве»? Это вино такое?

Рут довольно ощерился:

– А дьявол его знает! Слыхал, им торгуют у дворца. Поди разбери, чего они там у себя пьют. Вот разбогатеешь, попробуешь – сам мне и расскажешь. С твоими талантами на это уйдет не больше года.

Рут расплатился, вскочил. Открыл передо мной дверь, будто я был самым настоящим аристократом с землями и доходом. Затем накинул капюшон – на улице моросил дождь – и сказал еще увереннее:

– Не больше года. Вот увидишь!

IV. Не больше года

Через три года, Криг

Я завел клинок мальчишке за спину, прихватил его за затылок и отправил на землю, ударив по голени. Меч выпал из слабой хватки, колени с локтями встретили пол. Обернувшись, я уже держал чужой подбородок на острие меча. Деревянного, тупого и совершенно бесполезного меча…

– А, проклятье! – проворчал Кин. – Еще раз?

Я кивнул и отошел в сторону.

Кин быстро отряхнулся и вернулся на ноги. Мальчишка смотрел на меня глазами, полными восторга. Как-то так смотрит паломник из Эритании, представ перед королевой Орон-До. За три года я так и не смог запомнить ее имени.

«Наверное, поэтому ты все еще не под флагом, а?»

Я сделал слишком резкий выпад, и Кин замычал от боли. Выдохнув, я отступил на два шага, сделал вид, что так и было задумано.

– Внимательнее. Ты зазевался.

Кажется, на мальчишке я оставлял куда больше синяков, чем Саманья – на мне.

– Есть, так точно! – пропищал Кин, подражая гвардейцам.

А может, в глубине души я, наоборот, желал, чтобы его отец вышвырнул меня за порог.

«Я не беру учеников», – огрызнулся я после очередного слитого боя. Три к одному. Семь золотых, второй год. Ни одной короны с турнира.

Аристократы Воснии отличались странным упорством: «Что же, я не отступлюсь. Мой сын достоин лучшего. Что насчет двенадцати золотых за сезон? Полагаю, с вашим мастерством было бы оскорблением предлагать меньше».

Я чуть не поперхнулся. И еле выдавил из себя, что мне надо подумать. Вместо унизительного: «Когда начинать, господин Лэнгли?»

И вот я здесь. Луплю знатного отпрыска, совершенно не представляя, как сделать из него бойца. Сам не бывавши под флагом…

В часовне отзвенел полдень. Мальчишка вытер пот со лба, но все еще был полон надежд.

– Может, покажете еще раз тот прием, как вы уронили того эританца на третьем бо…

Я вздохнул от скуки.

– Увы, мне нужно спешить на другое занятие. Ведь вы бы с отцом не простили меня, если бы я явился с опозданием? – Я очень быстро смотал ремнем тренировочные мечи и скинул их на стол.

Этот вопрос, как обычно, озадачил Кина надолго. Я переобулся и поменял рубаху, хоть после уроков практически не пачкал одежду. Меня и правда ждали. На бесконечный бой с трезвостью в Криге.

– Вы правы. – Голос выдал мальчишку. Кажется, его могло огорчить и облако в небе.

– Что же, увидимся через два дня, верно? Не забудь, четыре круга утром…

– И разминка через час от обеда, – угрюмо повторил Кин.

Интересно, хоть кому-нибудь нравилась эта рутина? И думал ли Саманья то же самое, пытаясь меня натаскать. В одном я был уверен точно: наставник не пил со странным приятелем, улыбаясь страшным женщинам. У него был выбор.

Меня же ждала непокорная чертовка Восния: улица Милль, улица Привоза, переулок Железногор…

Я надеялся, что не запомню их. Что уже год как буду колесить по Северному перевалу, собирая честную славу. Что суверен оценит мою верность и мастерство. Или на крайний случай приметит маршал похода. Предводитель второго, третьего Дола, двух Восходов. Пока что меня не боялся даже Гекли.

«Не больше года, как же. Ну ты и лжец, Рут. Или дурак».

Я смотрел на кирпичную башню Восходов и не испытывал ни волнения, ни азарта.

Через несколько дней я снова схлестнусь с новым противником на ристалище. Мне известно его имя, стиль боя, повадки, связи в Криге и еще кое-что. Самое главное.

Что я должен пропустить один удар в самом начале, повалять его в грязи на втором. И закончить бой один к трем. Иначе Симон потерпит убытки, я собью счет, расстрою династию, какого-то лавочника и его семейку. И Вард открутит мне голову на пути в «Перину». Улыбаясь вежливо, по-отцовски.

Я встал перед забегаловкой Шторха. Из-за закрытой двери можно было услышать, как Рут веселится. Я прикоснулся ладонью к ручке, не решаясь ее толкнуть.

Еще пара лет, и я забуду, как побеждать гвардейцев Воснии.

Улицы Крига через три часа

Кажется, я уже в четвертый раз клялся, что больше не потащу Рута до «Сухопутки». Мой приятель еле плелся впереди, собирая углы.

– Разве это моя вина? – я тяжело вздохнул.

Этот уверенный восниец, пока еще мог складывать слова без запинки, настаивал, что я глубоко несчастен. Пять раз предлагал мне заказать новую кружку. И смертельно обижался.

– Вот потому я и отказываюсь, – заметил я, прихватив его за шиворот и оттаскивая в сторону: по улице гарцевала конница.

Некоторым людям удивительно везет. В отличие от меня.

– И как тебя раньше здесь не затоптали, Рут?

Он обиженно махнул рукой и притих. Его молчание не продлится долго: сливянка память не бережет.

– Зачем ты так много пьешь? – Я спрашивал, зная, что останусь без ответа. – Зачем я пью?..

Хорошо, что ноги его пока держат. Воснийское пьянство опаснее войны. Мы прошли мимо постоялого двора для высокопоставленных рож. Знак династии – золотые шахты на севере, желтая нить на бордовом полотне, – большой стяг. И пять помельче. Их меняли каждый сезон. Выслужился – и флаг твоей семьи висит над входом. Не выслужился – сопровождаешь пьяниц до дома…

В нос ударил приторный аромат. У дверей расселась торговка маслами. Я остановился, признав запах.

Левкой. Сиреневые, белые, розовые цветы. В Содружестве так же пахли клумбы перед учебным корпусом. Кто бы из пантеона знал, для чего их там высадили. Приторный, почти медовый запах, совершенно не соответствовавший тому, что творилось в академии.

– Мне бы пригодилось… немного помощи. – Рут забыл не только обиду, но и как стоять без опоры.

Я подал ему руку. Посмотрел на результат. Вздохнул, закинул его локоть за шею.

– А я предупреждал.

Рут то веселился, то извинялся на моем плече, когда его совсем заносило в сторону. За каким-то дьяволом ему приспичило тащиться по самой людной улице в этот час. Мы прошли здание банка.

– Это в последний раз, слышишь? – Я не вызывался таскать мешки. Или людей, похожих на мешки.

Вместо ответа приятеля я услышал женский крик в спину:

– Какого дьявола ты тут ошиваешься? Пошел прочь!

Рут вздрогнул. Я вздохнул, придержав его вес. Осталось пройти всего два десятка домов.

В Криге меня и правда уже знали. Увы, совсем не тем образом, на который я надеялся.

– Простите, молдая гоп-псожа, – оправдался приятель, каким-то чудом хватаясь за мое плечо, – я вас никак н-не могу припомнить!

Я не оборачивался, узнав хамку по голосу, грубому и одновременно звонкому. Каждое слово – команда. Дочь первого банкира, как иначе?

– Сьюзан! – крикнула она еще громче. – Запомни это имя, червяк!

– Это не тебе, Рут, остынь. – Я заметил очевидное, так и не повернувшись: – Он страшно пьян, не сердитесь…

– Мой отец тебя вздернет! – крикнула Сьюзан нам вслед. – Слышишь? А?!

Я не оборачивался, привыкший к местному хамству.

Уже через пять домов Рут заупирался:

– Вот сучка. Эт-то вообще кто? В-вы знакомы? Я пдумал…

Думать, того более в пьяном виде, – явно не конек воснийцев.

– Понятия не имею, шагай прямо. Еще немного.

– Н-ну я и перебрал, во даю. Миленькое дело. – Рут выглядел абсолютно ошеломленным. Будто бы не надирался раз в месяц как черт. – Ты простишь? Меня? Сты-доба какая. Хорошие друзья, говор-рю же… они как враги!

– Не отвлекайся.

Мы прошли еще три дома.

– Нет, вот же сука! – вспылил Рут, обернувшись. – Как она псмела т-тебе такое сказать? Давай-ка вернемсь и все ей…

Его ноги перестали шевелиться. Нет, так мы никуда не дойдем и до утра. Я попытался его успокоить:

– Я не в обиде.

– Зато как я-а-а обижен! За тебя! – Он снял руку с плеча, пошатнулся и постучал по сердцу. – О-ой, не ценят себя люди, не… Золотой ты челов-ик-ечище, Лэйн.

– Мг-м.

– Я запомнил. Ее! Кожа да кости, раз-зве же это баба? От и злая как собака. – Рут пошатнулся. Я поставил руку. Терпел, как и всегда – не хуже столба для висельников. – Т-ты мне одно обещай, вот прям щас…

– Ты после этого пойдешь в «Сухопутку»?

Рут стал мазать лоб, будто и правда уважал Мать двойного солнца.

– Клянусь м-матушкой, какую захочешь…

Я кивнул. Оглянулся в сторону прохожих. Над нами не смеялись: в Воснии быть трезвым к вечеру хуже смерти.

– О-обещай, что накажем эту козу. Как-нибудь. Пр-роучим. Чего она х-худая такая?..

– Обещаю, – я усмехнулся.

Память у Рута избирательная, бояться нечего. Это и хорошо, и временами паршиво: иногда он забывал, что я держу свое слово.

– Т-точно?

– Я даже придумал как, – заверил я Рута. В его глазах загорелся азарт. – Но расскажу только в «Сухопутке».

Рут просиял и зашевелил ногами. Он и не догадывался, что после того, как я скину его бренное тело, Сьюзан сама придет в гости. Придет наказывать меня.

Руки затекли под поясницей. Прохлада сквозняка касалась ног. Я не жаловался: меня грели женские бедра. В комнате отчетливо кружил запах левкоя и пота.

– Он тебя точно вздернет, только… – выдохнула Сьюз, зажмурившись, – попробуй за… икнуться!

Я промычал что-то в ее ладонь. Неразумное, честное. Лишь потому, что меня не слышали.

– Молчи. В Воснии мужчины кричат в одном случае…

Она облизала губы, подалась бедрами вперед и вверх. Один раз, другой. Я и забыл, о чем мы говорили. Пока меня не обхватили ладонями за голову. Сьюз наклонилась и сказала чуть тише:

– От боли!

И упала мне на грудь, тяжело дыша. Я терпеливо ждал, пока она продолжит.

Ненасытная воснийка довела себя уже в пятый раз. А теперь еле-еле шевелилась. Чтобы помучить меня.

– А может, мне… больно, – соврал я.

Сьюз остановилась. Хмыкнула, слезла с меня, будто с мертвой кобылы.

– Эй, – я почти взмолился, – я солгал.

Она выпила разбавленное вино из кувшина. Так и стояла на нетвердых ногах, делая вид, что нет ей никакого дела.

– Конечно, солгал, – безжалостно заметила она, отставив кувшин. – Ты в любой момент можешь скинуть меня.

Могу, спору нет. И это был бы последний раз, когда я бы оказался в постели с кем-то по обоюдному согласию. Все-таки в Воснии встречались красотки. Одна уж точно.

Я посмотрел на подмерзшие ноги. Заметил сгусток крови на животе. Улыбнулся. Не дотерпела один день. Нашла меня раньше. Уговорила. Сама.

– Или тебе больше нравится валять крупных гвардейцев?

Сьюз присела на край кровати, не соприкоснувшись со мной. Устала – оно и видно. Бежевый. Розовый. Удивительно, как легко меняется цвет лица и у самой безжалостной девушки, стоит только оказаться в…

Я сжал губы и жадно вдохнул. Придется все доделывать самому.

– Лежать! – приказала она.

Я прошипел от досады, убрал руки обратно под поясницу. Хотелось только одного. Хотелось уже целую вечность.

Повернуться бы на бок, потереться о ее бедро. Кажется, и этого хватит.

– Можно?..

Скрипнула кровать: Сьюз села ближе, согрела телом.

– Попроси, – сказала она низким тоном и провела влажными пальцами вдоль моего бедра, – как следует.

Я рвано выдохнул, внутренне собрался.

– Вы знаете, я… в этом крайне плох.

– Не только в этом, – заметила Сьюзан, обхватив мой член рукой.

Ответить я уже не смог.

– Ну и глупое же у тебя лицо…

Я не помнил, что она говорила дальше. Миг тишины и блаженства. Не надышишься. Слишком короткий миг.

А потом снова появились стены, темная гардина, створки, шум Воснии за окном. И лицо Сьюз.

Мы оба играли в гордость. Моя стоила дешевле.

– Твой воснийский уже достаточно хорош, чтобы попросить должным образом. Хоть у меня, хоть у принцессы Орон-До, – уколола она еще раз и стряхнула семя с руки мне на живот.

– Мг-м, – ответил я, прикрыв глаза.

– …или отблагодарить меня за помощь, – я не разобрал, была Сьюз серьезна или подшучивала.

В Воснии и шутили все, как солдатня на войне.

– Мг-м, – я вытащил руки из-под спины. Кровь заколола онемевшие пальцы.

– Болван.

Я молчал, не сопротивляясь. Быть болваном – малая цена, чтобы тереться о ее лобок раз в две недели. А иногда чаще.

«Боги, кажется, я стал к этому привыкать». – Я приподнялся на локтях и раскрыл глаза.

Сьюзан уже бренчала серьгами и браслетами, выкладывая их на столе перед зеркалом. Я не знал, что страшнее – ее красота или острый язык.

Прикрыв ноги от сквозняка, я заметил:

– Вы всегда грозитесь отцом, но не мужем.

– Уилл и мухи не обидит. Он прекрасной души человек, – уверенно сказала Сьюз. – По крайней мере, был таковым два года назад, когда я видела его в последний раз.

– Когда вас венчали?

– Когда нас венчали, – улыбнулась эта прекрасная женщина уголком губ, полагая, что я не замечу.

Муж Сьюзан присылал ей живые цветы из Эритании. Я приносил на себе синяки с ристалища и нелепые извинения.

Мы оба играли в гордость. Но последнее время мне казалось, что ее-то у меня никогда и не было.

Я любовался, как Сьюз неторопливо влезает в нижнее платье. Неторопливо, но все еще слишком быстро, ибо после этого, как всегда бывало, она подойдет к выходу. Улыбнется, поправит волосы. И закроет за собой дверь, пригрозившись чем-нибудь.

Я всегда ожидал, что после этого в комнату нагрянут ее братья, а может, и обещанный отец. Сморщат воснийские носы. И забьют меня насмерть, пока я буду блаженно улыбаться в потолок, вспоминая шлейф левкоя.

– Кстати. Чтобы носа твоего больше не видела возле моего банка.

Величественное здание с табличкой «Арифлия и Коул» было в той же степени ее, как моими были поместья Буджуна Тахари. Но я лишь лениво вытер бок простыней.

– Я слышу эту угрозу в тридцать шестой раз, миледи…

– Ты что, считаешь? – Она чуть обернулась и изобразила возмущение.

В Воснии мне пришлось считать не меньше, чем иному гувернеру.

– Только если вам так больше нравится, – парировал я.

Она выпрямилась, уперла руки в талию. Под тонкой белой тканью все еще топорщились крохотные соски.

– И думать не смей, что мне это нравится. – Как обычно, приподнятый подбородок и гордый взгляд замужней женщины. – Я отдыхаю, ты меня обслуживаешь. Ясно?

Расческа в ее руке смотрелась ничем не хуже булавы.

– Тогда, пожалуй, мне и правда не стоит попадаться вам на глаза. – Я перевернулся на живот и накрылся покрывалом. Ничем не выдал свое веселье.

– Пустые угрозы. Ты все равно вернешься.

– Разве что за своими деньгами, – промычал я в подушку.

– Ах, деньга-ами, – протянула она. – Что, если в один из дней твое скромное состояние не найдут в стенах банка?

Я положил голову набок, чтобы видеть половину Сьюзан.

– Неужто я слышу угрозу, миледи?

Она фыркнула, вытянула спутавшиеся волосы из зубцов и скинула их на пол.

– Ты, конечно, болван, Лэйн. Но болван смышленый.

Мы говорили об этом не первый раз. И я уводил разговор в одно и то же русло:

– Выходит, я должен появляться, если вам будет угодно. И исчезать, едва надоем?

Я задержал дыхание, чтобы расслышать ее ответ. Сьюз не торопилась.

– Верно. Мне нужно послушание, не более того. – Рассказывая, Сьюзан проводила расческой по непослушным кудрям.

Черт, кажется, я испачкал ей волосы.

– Могу поспорить, в Криге найдется немало мужчин, готовых обслужить вас.

Сьюзан нахмурилась, грозно посмотрела в сторону плотной гардины, скрывавшей нас от целой Воснии. Она росла в лучах отцовской любви, при этом оставалась недовольна каждый час. Любой ученый муж Содружества назвал бы ее уникальной. Феноменом. Дивным чудом природы – наперекор и вопреки.

Главное – не слушать тот поток острот, который шел в комплекте с прекрасным лицом. Я почти освоил этот трюк.

– Им не хватает искреннего послушания. От всего сердца. Как у тебя, – обернулась она.

Я вздрогнул. Сьюз что-то сказала напоследок, прежде чем закрыть дверь. А я лежал и кутался в одеяло. Смотрел в потолок.

Думал, что стать подобием Рута – худшее, что могло приключиться. Я пил в два раза меньше, а то и в три. Почти не поминал Мать двойного солнца и совершенно не утомлял своей болтовней.

Я и не заметил, как стал чем-то гораздо хуже.

Полдень, ристалище Крига

– Два к одному! – кричал смотритель боя. Я чуть не оглох, сидя возле помоста. Вот тебе и «лучшие кресла» в ложе.

Справа то и дело подпрыгивала от нетерпения какая-то грузная воснийка. Рут бы оценил.

– Лупани его, кобелина, ну же! Мерин! Вот мерин проклятый! – то и дело исторгала она со страстью.

Этот шум был меньшей из моих проблем.

По кругу ристалища носилась точная копия Варда. Если бы этот валун когда-нибудь носил доспех, разумеется. Смотритель боя добавлял жару:

– А я напомню, что Беляк – частый гость турниров Воснии. Не только в Криге…

Даже через вопли смотрителя я разбирал низкое рычание, стоило только противнику Беляка увернуться или отбить выпад. Такими легкими можно раздувать огонь в кузнях.

Я собрал пальцы в замок и согнулся в спине. Подмечал каждое движение, искал ошибки, слабые места.

Беляк гонял противника. Тому, похоже, ничего и не оставалось, кроме как бесконечно отступать. Все медленнее и медленнее. Совершенно случайно они разменялись в начале боя – один к одному. С тех пор Амил не мог держать щит. Он прижимал раненую руку к груди. И отступал, отступал.

Как бы мне ни хотелось желать Амилу победы, сама Мать двойного солнца не смогла бы ему помочь. Беляк за первую минуту боя получил все преимущества.

И, к моему сожалению, за Беляка не платили: я видел, что оба бились без поддавков. Умом мой будущий соперник не блистал. Техника боя – типичный воснийский набор. Схвати большой дрын, весь взмокни, промахнись девять раз из десяти. Десятым зашиби насмерть.

Только Беляк, похоже, совершенно не взмок.

Я содрал кусочек кожи с кулака.

«В какой бы луже ты ни плескался, всегда найдется рыба крупней», – говорил Саманья и показал один из немногих шрамов.

«Что делать тогда?» – спрашивал я, задрав нос.

Сейчас, глядя на Беляка и его удары, я и без Саманьи знал ответ. Сложность заключалась в том, что сбежать мне не позволил бы другой громила.

Все недостатки, что водились у крупных бойцов материка, обошли эту гору мышц стороной. Гвардеец из Эритании – высокий и ловкий копейщик – пропустил удар. Что-то хрустнуло. Я поморщился.

– Три к одному! Победа Долов!

Кричали не только трибуны. Противник Беляка так и не поднялся, извиваясь на песке. Под его пальцами, на бежевых штанах с подвязками, расплывалось темное пятно.

Я вздохнул.

Нет никаких надежд, что Беляк продует толстозадому ставленнику Восходов. Какой бы дорогой ни была кираса с тремя солнцами.

Я проводил победителя взглядом и думал: «Мы сойдемся. В этом сомнений нет».

Выбравшись под дневной свет Крига, я спрятал руки за спину. Смотрел на редкие пятна облаков в небе. И долго думал, стоит ли корона переломанных ног.

Вард имел привычку портить и без того паршивый момент.

– Я принес вам хорошие вести, молодой господин.

Я хотел огрызнуться, заметить, что всю мою молодость сожрала Восния. Хороших новостей Вард не приносил никогда. Но я кивнул, по привычке ссутулившись.

– Симон сказал свое слово. – Вард выдержал паузу и потрепал меня по плечу. Я старался устоять на ногах. – Корона турнира уйдет Излому.

Сначала мне показалось, что я ослышался. Я присмотрелся к Варду в сомнениях. Тот довольно закивал.

– Одолеть Беляка?..

Будто бы этой беды мне мало, валун уточнил:

– Конечно, есть ряд условий, но…

Радости я не выказал и до того, а тут и вовсе поник. Вард замолк и впервые нахмурился:

– Неужели вам понравилось проигрывать, молодой господин?

Поздний вечер, у причала

Старая часть пристани и сливянка. Я напился самого дешевого пойла. Можно. Завтра не будет боя. Нужно. Выпивка глушит боль и дрянные слова Варда в голове.

Видит солнце, я мечтал их забыть.

– Два удара пропустить, слышишь? – я обратился к жирной вороне, что чистила перья у канатной ограды. – Затем один в плечо, три… промаха на грани и, – я поморщился, вспоминая, – быстро уронить на спину. Не просто так, подсечкой! Этого медведя, что весит больше меня! Отыграться…

Мечтал забыть и боялся, что забуду. Снова придется идти в седьмой дом или искать Варда по рынку, у борделей, за стенами у конюшни…

Теперь свой среди подлецов, худших отбросов Крига.

Ворона чистила перья, не отвлекаясь. Я сел напротив нее, прямо на брошенные ящики. Разделил с птицей причал.

– Хочешь выступить на манеже, милая? Будешь первой мечницей!..

Пернатая блеснула бусинами глаз, брезгливо раскрыла крылья и улетела прочь.

– Согласен, так себе почести. – Я не держал зла.

Горизонт плыл, соединяясь с морем. Черная полоса, синяя полоса. Пропасть. Содружество.

Все это уже случалось. Я сидел так же в другом порту и смотрел на толщу воды, мечтая сбежать. Только тогда я сидел по ту сторону моря, совершенно трезвый. И не чувствовал холода.

– Не там твой дом, – сказали позади, – и не здесь.

Я дернулся, потеряв равновесие. Неошкуренный бок ящика кольнул поясницу. За спиной никого не было.

– Ох. – Перед глазами все еще плыло, я пошарил руками по штанам, нащупал нож. Мой новый друг на переулках Воснии. – Опять?..

На причале никого не было. Я пощелкал пальцами возле левого уха. Дешевое пойло для прихлебателей Варда и дешевые чудеса.

– Вот каким я стал, Саманья. Гордись! – На причале не было ничего более жалкого, чем моя нелепая улыбка.

На самом краю пристани, где плескалась вода, разбиваясь о столбы, собирались тени. Криг дышал чужим горем. Я вздохнул и вытер глаза.

Ветер растрепал волосы и кинул их мне в лицо. Будто наглой, задирающей оплеухой одного из бандитов.

– Найти ли иголку в поле? – шепнуло возле моего уха.

Я даже не обернулся. От дрянного пойла сон путался с явью. К дьяволу эту помойку Лилли и их порченую сливянку. Захочешь забыться – и за деньги не дадут.

– Ждут ли всходов по зиме? – шептали воды в Криге.

Их перебил странный звук. Я закашлялся, посмеявшись с пересохшим горлом.

Скрипучий полуголос-полушум становился все разборчивее:

– Где ищут то, чего еще не видели?

– В Воснии и хер в штанах не найдешь! – огрызнулся я.

Что-то коснулось плеча, и я достал нож. Повернулся вслед за ударом. Железо не нашло цели, земля потянулась ко мне. Я растянулся на спине, как распятый.

– Дьявол…

Я приподнял голову. Дальше выругаться не получилось. За моими коленями, прямо посреди ящиков, стояла сгорбленная старуха без глаз. Сухие бледные губы зашевелились, потревожив сеть морщин.

– Под флагом, – трескучий, почти смеющийся голос. – Под флагом твой дом.

Слышать песни в ночи – одно дело. Другое – видеть старух, парящих над землей.

Я хватал воздух и часто моргал, пытаясь припомнить хоть какую-нибудь молитву. Матери двойного солнца? Пантеону Содружества? Старому Богу морей?

– К дьяволу эту сливянку, – шепнул я вместо этого. Ущипнул себя за бок. Больно, с чувством.

Старуха и не думала пропадать. Призрак, злой дух, знамение или?..

Я поднялся, постарался с достоинством отряхнуться. Сделал несколько осторожных шагов в сторону. А сам не отрывал взгляд от черного силуэта с мертвецки белым старушечьим лицом.

Что бы это ни было, оно повернуло голову следом. Незрячую голову без глаз.

Я ускорил шаг и поспешил к улице.

– Найдешь, потеряв все! – крикнуло мне вслед. – Дом – все. Дом или…

До поворота на улицу Привоза я бежал. Оглядывался, словно за мной спешила сама смерть.

Призраки, знамения, вороны, толща воды. Кажется, кинжал я забыл там, у черного балахона.

Бухало сердце, отбивая ритм в висках. Выколачивало чужие слова.

Два пропустить, один в плечо. Уронить. Отыграться. Ристалище. Манеж. Дом.

Я убегал прочь. Дальше от пристани, гнилых домов Варда, складов Симона, башен Долов, лика Матери и ее солнца. Оттого, что я, быть может, схожу с ума.

Следующий день, порт Крига

На пристани хуже пчел трудились моряки, денщики, самые отчаянные из девиц легкого поведения, зазывалы, певцы…

Я шел против течения толпы, еле пробиваясь в мелкие зазоры между плечами, корзинами, поклажей.

– Скажите, как давно «Луций» бывал у причала? – крикнул я мастеру склада.

Он не расслышал меня в первый раз. Во второй – расслышал, но не захотел отвечать. На третий я расплатился серебром.

– Вы не из Крига, верно? – Старший тщательно осмотрел монетку.

Глупым людям важнее всего знать, кто откуда пожаловал. Я хотел сострить, отыграться за свои же деньги, но старший склада продолжил:

– «Луция» не видали более полугода. Говорят, политика.

– Что?..

– А я думаю, все сложней. Такое доходное судно, как «Луций», точно попало в неспокойные воды. Как уж тут торговлю вести, когда по ту сторону нет короля, да? Дикари, – пожал он плечами.

Я прислонился спиной к складу и, повременив, спросил:

– Выходит, больше в Содружество никак не попасть?

Старший закатил глаза. Работать он явно не любил: ни бесплатно, ни за деньги.

– Может, «Пичуга» еще ходит. «Пичуга» по записи будет швартоваться в начале зимы. Точнее не знаю, спросите кого другого.

И замахал на меня рукой, будто это я просил монеты в обмен на плевое усилие – парочку слов.

Так мы и разошлись. Побродив по порту, я убедился: «Пичугу» видели совсем недавно, а значит, ожидать ее от трех недель в лучшем из случаев. Замены «Луцию» не было. И, похоже, еще долго не будет.

Я дошел до пристани, на которой клялся себе, что не вернусь к семье. Похоже, у чертовки и правда водились уши. Дороги назад нет.

«Только когда некуда будет отступать, ты поймешь, на что способен», – обещал Саманья. Я улыбнулся кромке воды, смотря в сторону Содружества.

Не было ни дня, когда я бы скучал по тебе, наставник. Все оттого, что твои уроки всегда со мной. Слова почти ничего не стоят – слышишь ты их или произносишь сам. Но именно они остаются, даже когда человека давно нет.

И как я обошелся со своим же словом? Я вздохнул и исправился. Пристань слушала, а шум прибоя и говор моряков скрывал мой голос.

– Маловато просто обещать остаться в Воснии, милая. Я уже понял. Если переживу бой с Беляком, даю слово – покину Криг. Встану под флаг, найду другой город, где меня примут. Довольно.

Я покинул манеж в Содружестве, чтобы найти такой же в другом краю.

Легко тянуться к знакомому. Не заметишь, как пляшешь под старую песню. Все оказалось сложнее, чем я думал. Чтобы получить новое, не стоит прикипать к старью.

– Может, я пришлю тебе письмо, – пошутил я. – Из дальнего города…

Оттуда, где все сойдется, как надо. Где я действительно смогу решать, что мне делать. Кого побеждать, с кем воевать и какие друзья мне по нраву.

В чертовом Криге пристань и Содружество слишком близки. Путь к отступлению. Якорь. И он утянет меня на дно.

– Рыба! Много рыб! – бормотала девочка у ящиков, спрятавшись за углом. – Свежая! Свежий рыб!

И опасливо смотрела на улицу пошире – туда, где шатаются патрули. Я заметил торговку лишь потому, что всегда смотрел в тот угол на перекрестке Привозов. Паршивая ночлежка для шестерок Варда. Прикрывая кошель пальцами – Восния научила меня многому! – я шел дальше, к восточным воротам. Сегодня я был страшно богат, пусть и ненадолго.

А вот и переулок Железногор. Двенадцатая лачуга по левую руку, с большой уродливой трубой. Даже у Гекли есть свой дом.

Я помнил их лица и знал, где живут прихвостни Симона. Обещался, что возьму стилет и прирежу подонков во сне, как закреплюсь в городе. Только их было слишком много. Я даже не успею насладиться возмездием – к утру меня уже отыщут.

Шутка ли, при суровых указах отца я видел больше свободы.

Выбравшись за стены Крига, я проверил, не следит ли кто за мной. Чудная Восния: только Лэнгли интересовался моим мастерством в мечах. Остальные предпочитали знать, с кем я пью и что покупаю.

В пригороде и дышалось легче. Я встал перед конюшней. Запах конского навоза все еще лучше, чем топленый жир. Я подошел ближе к стойлам и неуверенно спросил у старика на скамье:

– Вы торгуете конями?

Он пожевал соломинку, передвинул ее языком из одного угла рта в другой. Причмокнул:

– И меринами, и кобылами, коль у вас деньжата есть.

Я заглянул за его плечо, присмотревшись к товару. И похлопал по кошельку – монеты послушно зазвенели.

– Показывайте.

Самый мирный город Воснии не мог похвастаться добрыми ценами.

– Энтот, третий слева, уходит за два десятка. Гордость Крига! Точнее, наших пород, а еще точнее…

Я не слушал бормотание старика. Все, что я делал в Криге, – кривил душой. Удивительно, что мое сердце еще бьется после того, как я его не слушал.

Бьется ли?

Из всех скакунов мой взгляд привлек лишь один. Я подошел ближе.

Белый. Почти такой же, какого я украдкой вывел из отцовских конюшен, чтобы проверить, насколько быстро мчится чистокровный жеребец. Я потер старый шрам на руке. Крепко мне тогда досталось.

– Вон тот, что в яблоках, – лучший для турнира. Спокоен, как валун. Послушнее, чем шлюхи Его Величества…

– А как звать этого красавца? – я кивнул на денник перед собой.

Старик пожамкал губами, то ли вспоминая, то ли прикидывая, как бы завысить цену.

– Карий.

Я протянул руку. Светлый нос ткнулся в мою ладонь.

– Но он же белый?..

– Как уж есть, молодой господин, – развел старик руками. – Я вам не враль какой.

«Хорошо хоть, что назвали не Беляком», – усмехнулся я.

– Мерин-полукровка, норов шелковый, сам целехонький, без изъяну… Мать с воснийских низин, коли знаете тамошнюю породу, а отец со степей здешних, дикарь. Мягкая спина…

– Сколько?

Старик явно рассчитывал мне продать того, что подороже. И не мог найти рукам место.

– Вам в поход, хозяйство, на бой? Для приплоду уж не выйдет…

– Я знаю, что такое «мерин». – Я вздохнул и стал объяснять, для чего мне нужен скакун: – В поход – точно. Про бой – как пойдет.

– Тогда присмотритесь-ка вот к кому…

Старик уже собрался всучить мне вороную кобылу, но я одернул его:

– Значит, изъян все-таки есть. Рассказывай, – я стал говорить грубее. – Не хочу шею свернуть по дороге. Или этого возьму, или уйду. Другого не жди.

Мой собеседник явно раздумывал, можно ли надуть человека с правом на меч и при этом уцелеть.

– Одна беда – с водой не дружит, – дернул плечами старик. – Коли не пойдете вброд или спешитесь на мосту, то мелочи…

За «мелочи» цену мне почти не скинули.

Я докупил то, что требовалось в долгий путь. Оплатил постой для Карего от пяти дней. Оставил почти все, что взял с собой.

Дорого? Все еще дешевле, чем если бы я остался в Криге на еще одну зиму.

V. Не с той ноги

Ристалище Крига, последнее состязание

– А ты чего здесь забыл? – Я замер, приметив Рута в коридоре.

Приятель сделал удивленное лицо и приосанился:

– Так ведь финал. А мы вроде как друзья. Верно? – он развел руками. – Я погляжу, чего доброго тебе крикну…

– Нет уж, – я рубанул ладонью воздух. – Я не позволю им разорять еще и моих друзей.

– Да брось! – Он улыбнулся и по-хозяйски облокотился на стену. – Что же, я только за столом тебе друг, выходит?

Я резко выдохнул. Подошел ближе, посмотрел на лица в коридоре. Вард и его люди либо запаздывали, либо передали мне все свои прихоти.

– Вот и побудь другом, займи стол в хорошем месте. Скажем, в «Выше неба», идет?

Если я вообще смогу туда доползти с перебитыми ногами. Рут перешел почти на шепот:

– Не пойму, ты чего такой хмурый? Сливать же не надо. Победа у тебя в кармане, сам гово…

Какая честь.

– Они сделали из меня цепную дворнягу! – Лязгнуло железо: я случайно задел колонну рукой. Выдохнул через зубы и поправился: – Я сделал из себя дворнягу.

Мы помолчали. Я посмотрел, не заявился ли мой противник на ристалище. Никто из воснийцев не являлся по расписанию. Я добавил, приглушив голос – нас могли подслушать:

– Пора под флаг. Три года я ждал и вилял хвостом. Довольно…

Рут состроил такую рожу, будто вчера ему вместо вина подсунули жижу из канала.

– С одной цепи на другую? – спросил он. – Не спеши. Обдумай хорошенько, ведь…

– Три года думал. – Я заметил Беляка и поправил шлем. – Любой болван Воснии управился бы быстрей.

Рут не спорил, когда я уходил. Обещался, что начнет праздновать мою победу за лучшим столом. Чем хороши друзья – с ними можно договориться, в отличие от валунов.

Люди Варда так и не объявились. Я не знал, рад тому или нет. На песке, в той стороне манежа, стояла самая крупная проблема в моей жизни. Вес клинков в моих руках никак не менял дело.

Керчетты почти сияли. Я хорошо ухаживал за ними в последний год.

«Сделай все, что по силам. Большее оставь грядущему». – Саманья славился спокойствием и выдержкой. Мне оставалось надеяться, что и этому он тоже меня обучил.

Ничего уже не исправить и не изменить. Если мне переломают ноги, я не отправлюсь в поход и не смогу сесть в седло. Не выпью с Рутом. Бедолага Карий так и будет стоять в деннике…

Грядущее. Я стиснул зубы.

– Беляк, – гудел смотритель боя, – непокоренный боец Долов, бравший корону на турнире столицы…

Мой враг не стал менять оружие, предпочитая оставаться с тем, чем владел лучше всего. Удлиненная палица, будто я носил латный доспех. Или Беляку просто нравилось ломать чужие кости. Еще в позапрошлом бою с копейщиком Амилом я как следует разглядел оружие: ковали на славу, под его исполинский рост и длинные ручищи. К палице прибавился средний щит с гербом и шипами. Хороший выбор против клинков.

Мне придется беречь не только себя, но и керчетты. Если Беляк так же хорош, каким показал себя с эританцем, то…

«Ищи победы, поражение всегда ближе», – подбадривал я Кина. Кто бы сказал мне это сейчас?

Беляк почесал нос внешней стороной перчатки, поправил легкий шлем без забрала. Крохотные глаза на широкой морде. При всем желании я мог бы задеть его брови лишь концом меча. И то, если бы Беляк чуть наклонился и не противился.

– Трижды победитель: в осеннем состязании под Грылью, на летней битве Оксола, где присутствовала сама королева, и…

С леностью, которая дается большим людям, Беляк отправился в мою сторону. Неторопливым, сонным шагом.

Измотать? Вряд ли.

Я окинул взглядом все зазоры на его доспехе, до которых мог дотянуться. Локти, запястья, задняя часть ног. С натяжкой – подмышки, да и то если Беляк согнется и не размозжит мне череп ударом сверху.

На его месте я бы сразу протаранил щитом. Толкнул на землю, воспользовался весом и грубой силой. Но Беляк почему-то не спешил. Встал напротив в двадцати шагах. Присматривался, молчал. Может, он и не хочет валять врагов. Ломать кости палицей куда верней.

Уронить его в грязь? Смешно.

Так мы и стояли. Я не слышал смотрителя, весь мир сжался до крупной фигуры напротив. Шевельнется? Куда – левее, вправо? Поднимет ли щит?

Я еще не видел его в работе со щитом. О чем думал Симон, Вард и вся их кодла, выбирая исход боя? Думали точно не головами. Задницей.

Победить? Мне конец.

– По левую руку – мечник с Дальнего Излома, – еще громче сказал смотритель, – как всегда при двух мечах. Занятный выбор. Два меча против палицы и щита?..

В его голосе сквозило сомнение. Трибуны не спорили. Тут бы целым уйти. До Беляка оставалось не более десяти шагов. Я не сделал ни одного навстречу.

– Удачи, – пробасил он и кивнул.

«Что?»

Издевка звучала вежливо, быть может, с состраданием. Враг двинулся в мою сторону, как высокая волна.

Я поменял стойку. Больше устойчивости, меньше свободы. К моему лицу приближался шипованный круг. Я увидел, как Беляк завел руку для удара наискосок. Плечо, грудь, шея.

Быстрый взмах – и палица уже в движении. Я подался правее, следом за гербом. Попытался зацепить левой керчеттой запястье Беляка. Ошибка. Враг толкнул меня щитом. Мои ноги короче, и все же я ушел.

«Почему?»

Палица слева. Я отшагнул. Заставил Беляка вертеться следом. Сделал осторожный выпад в бок, надеясь увести его к локтю. Щит чуть не выбил керчетту из рук.

– Гра! – рявкнул Беляк.

Я отскочил, не понимая одного: почему все еще не подбит. Беляк осторожничал, не высовывался вперед, как играл с Амилом.

Резвым шагом я навернул круг. Лицом к щиту, подальше от палицы. Беляк и правда хорош – не выпячивал локоть, не светил коленом. Крепость, а не человек.

Заставлял меня носиться вокруг, как пса у телеги. Проверял ноги, дыхание и как быстро я совершу ошибку. Что ж, я собирался его сильно расстроить. Два меча – агрессивный стиль. Нужно крепкое тело, чтобы постоянно нападать.

Я сделал выпад с левой, отвлекая. И бросился вправо, нацелился под юбку, выше бедра. Чиркнула сталь, и я еле убрался – Беляк чуть не прижал меня щитом. Еще два круга.

Что-то в его движениях настораживало. Странное, дерганое. Как у зверя, что вот-вот сорвется с цепи, или…

Беляк резко перешел в атаку. Два шага, как три моих. Удар в шею. Попадет – насмерть. Я увернулся, чудом зацепив его запястье, уведя в сторону. Пригнулся и успел всадить правую керчетту под колено.

– Ар! – вскрикнул враг и пошатнулся.

Я не рискнул подойти ближе. Касания не было. Ушло вбок, к пластинам. Я только разозлил его и тут же об этом пожалел. Беляк стал меня преследовать. Еще нигде я не слышал, чтобы металл так жалобно скрипел.

Казалось, стоит Беляку вдохнуть глубже – и заклепки отвалятся, осыпятся пластины, не в силах сдержать такое тело.

– Это будет долгий бой! – заметил смотритель.

– Вали его уже, давай-давай! – непонятно кому кричал какой-то восниец.

Я отступал, не успевая отдышаться. И надеялся, что Сьюзан не смотрит с трибун. Никто не красив с разбитой головой.

– Чего топчешься?! – завизжал сухой старческий голос.

– Разбей его, дылда, разбей!

Беляк зарычал, промахнувшись. Я представил, как он будет скулить от боли во все свои здоровенные легкие.

«Следи. Учись. Лови миг», – звучали слова Саманьи в памяти. Всегда верные слова.

Я держался у чужого щита, мешая нанести удар. Беляк должен был толкнуть меня не один раз. Повалить. Подбить, в конце концов. Почему я все еще не на земле?

Палица полетела к левому плечу, я отступил правее, повернул торс и снова повредил клинок об чужую перчатку. Разминулись, разошлись. Ни одного касания.

Почему я все еще стою?

Беляк снова ткнул в меня палицей. Слабее, чем мог бы. А начинал он с…

Вот! С правой! Его ногу подбили?

Будто испугавшись, что я замечу, Беляк снова пошел напролом. Медленнее, чем должен переть человек с комплекцией быка. Я собрался. Тяжесть, что давила на плечи, ушла.

С раненым быком еще можно совладать. Зря я наговаривал на ставленника Восходов. Пригодился.

Надеюсь, его ребра срастутся как надо.

– Я здесь, приятель! – постучал Беляк ребром щита по своей груди.

От наносной вежливости воснийцев и цветы вянут, не только уши. Меня звали ближе, на верную смерть. Я не ответил. Скоро и Беляк замолчит, едва я доберусь до его колена.

Я обошел цель по правой стороне, краем глаза наблюдая за шагом. Так и есть.

Беляк не сможет довести удар, если я…

Не рассчитав силу, я зацепился керчеттой за шипы. Враг только этого и ждал. Подтащил меня ближе, и, пока я выводил клинок из западни, уворачиваться уже было поздно. Я почти обнялся с быком, стараясь сгладить удар. Хрясь! Палица задела спину. Скрипнув зубами от боли, я ушел вправо. Беляк подсобил – чуть не свалил меня ударом щита. Я отступил слишком далеко, пятясь.

Левую лопатку кололи гнутые пластины. Могло быть и хуже. Я отдышался через сжатые зубы.

Беляк распрямился, явно довольный результатом. Он не двинулся следом и не добил меня лишь оттого, что берег ногу. Умный и осторожный бык. Хуже чумы.

Пусть думает, что я продолжу бой вполсилы или с одним мечом. Саманья оставлял на мне по дюжине синяков за раз. Мне ли бояться боли?

Мы снова сошлись.

Беляк уже не рычал, а кряхтел от натуги. Я видел гнев в его глазах каждый раз, как поворачивал торс, не цеплял песок ногами, не терял подвижности. Вот для чего нужна гибкость. И один дюйм решает, попадешь ты или нет. Малое движение, четверть шага, почти незаметный наклон. Все, чтобы заставить быка плясать на правой, полагаться на нее. Нагружать.

«Есть больше трех стоек и десяти техник, чтобы дурить увальней с дрыном вроде тебя».

Враг, как ни силился, не мог меня задеть. Для того чтобы меня поймать, маловато одной здоровой ноги. Вся левая керчетта покрылась зазубринами. Я молил судьбу, чтобы клинки уцелели до конца боя.

И боялся, что вот-вот начну уставать. Скоро мне будет нечем удивить. Беляк оборонялся на славу. Если так пойдут дела, я выдохнусь до того, как найду брешь…

Пот затекал в глаза, и левая сторона Беляка расплылась. Я припозднился. Палица пролетела перед лицом. Один дюйм разделил меня с увечьем, поражением, смертью.

Восниец хмыкнул и перестал пыхтеть. Собрался. Я услышал звенящую тишину – трибуны замерли. Под стопами захрустел песок.

Беляк замахнулся. Скованно, в страхе перед лишним движением.

«Рост – не только преимущество, но и помеха!» – говорил я Кину. А теперь поверил сам.

Глыбе нужно наклониться, чтобы угодить дубиной по моим ногам.

Шипы полетели мне в лицо. Отвлечение. Дерьмовый прием. Я отступил. Нападению – время. Выдержка – то, что отделяет славное вино от дешевки. Славного воина от мертвеца.

Терпение и боль. Еще немного.

Беляк шумно выдохнул, не дотянувшись. Я отступал. Еще один круг. Не нужно видеть спиной, чтобы помнить, где ограда. Три года я выступал на этом манеже и знал каждый дюйм, каждую неровность под насыпью. Проигрывал, когда мне скажут. И побеждал.

– Кому достанется первый удар? – спросил смотритель.

Беляк стал осторожничать и с палицей. Будто решил, что еще несколько приемов, и я разгадаю его, предвижу любой выпад. Восниец опоздал.

Я двинулся к нему, раскрылся. Правое плечо – мишень для удара. Беляк уставился на него, как охотничий пес. Я прошмыгнул вперед, заводя левую для косого удара по голени. И чуть не пропустил подножку.

Ошалев от такой наглости, я отшатнулся. Выровнял дыхание, сменил стойку. Разочаровал, отпугнул.

Беляк так и не уяснил, что я падаю лишь тогда, когда мне приказали.

«Никто не может уронить меня, глыба ты безголовая, – кривился я, глядя врагу в глаза. – Только Саманья, и то разок за весь бой. Никто. Кроме еще, быть может, Варда. В узком переулке, с двумя подпевалами да в неравном бою…»

Я скривился. Беляк сделал ложный замах. Двигался как Вард, пыхтел, смотрел свысока. Вот только если я раскрою ему череп, за мной не начнет охоту весь портовый квартал.

Улыбка потянула губы. Мы на манеже. Как ты попляшешь, старина Вард, если рядом нет улицы Милль?

Воздух заливался в легкие и выходил обратно, сушил губы. Прилив, отлив, нападение, уворот, шаг в сторону, брешь, удар, отскок. Выпад, поворот запястья, верхний правый сменяется дублем с левой. Искры, скрежет стали, тусклый блеск. Раздразнить, истесать его тычками в пластины.

Усталый неповоротливый бык.

– Похоже, Излом взялся за дело! – кричал смотритель боя.

Беляк даже пыхтел, как ублюдок Вард, когда тот выворачивал мне руку…

– Сдохни! – прорычал я, позволив палице проскочить мимо.

И ударил с силой по чужому горлу. Дзынь! Керчетта соскользнула к плечу, затупилась. Что-то мелькнуло слева, и я тут же отскочил. Не чувствуя ног, песка, жара, влаги на руках.

Пошатнувшись, мой враг распрямился.

Из выреза в шлеме на высоте в полтора моих роста смотрели ледяные, будто рыбьи, глаза. Синее с красным. Серый холод стали. Алый Варду безмерно шел.

– Касание! – крикнул смотритель.

Я увернулся, сблизился с Вардом, ударил его по запястью. Отступил, разминувшись с палицей на один волосок. Скрипнул чужой доспех. Воснийская махина забыла, как это – биться без подпевал.

«Выглядишь неважно!»

Замах. Левый меч замер, наткнувшись на шипы. Хрусть! Завибрировала рукоять. Треснуло лезвие. Меч полегчал в руке. Палица полетела мне в голову. Я изогнулся, ткнул вторым острием в подбородок врага, тут же поднырнув под ударом. Не попал. Отыгрался на локте.

«Твой рост – преимущество и слабость, портовая мразь!»

Шаг вправо на опережение. Открытое колено, обратная сторона. Удар.

– Г-х!

– Два касания! Ведет Излом! – снова кричал смотритель. Мне было плевать. Я хотел услышать одно: как Вард будет хрипеть на песке, выкашливая свои потроха.

Щит не успевал за мной следом. Четвертый круг. Я снова зашел с фланга, пнул ублюдка в больную ногу. Меня отпихнули бортом щита. Рычал не мой враг. Это я, я…

Обломок меча царапнул пластины. Мимо. Промахнуться, чтобы ударить вновь.

Кровь. На этом песке не хватало крови. Я бил, обходил кругом, снова бил. Слева – по локтю и запястью. Справа – огибал щит, лупил по колену, целил в подмышку.

Дрался, как стоило драться там, в подворотне у Милль. До конца.

Чужой хрип, быстрый вдох. Правая вперед, выпад с силой – от земли и стопы, вдоль спины, к самому острию. Искра, сталь тупила лезвие. Плевать.

Я выломаю ему руку вместе со щитом!

Враг хрипел, злился. Вымахал, вышел ростом, удался в плечах.

«Ты и такие, как ты!..» – Я толкнул его руку и угодил правым мечом в бок. Острие пошло вверх, к впадине у плеча. На что-то наткнулось, ширкнула ткань.

Вард вскрикнул, толкнул меня на землю всем весом. Я отбил поясницу и ребра.

– Касание, – закричал смотритель, – и падение! Три к одному! Три…

Я вскочил, засыпал песка в сапоги и под перчатки. Ринулся к ублюдку. Щит врага оказался на земле, я случайно толкнул его ногой.

– Чтоб ты сдох со своими дружками, мразь! – прорычал я и замахнулся еще раз.

Я увидел дрожащую крупную ладонь, поднятую к небу. Пустая. Без оружия. Какой еще может быть ладонь, черт дери? Враг стоял на земле, на одном колене. Уже не такой высокий. И вовсе не Вард.

– Стой, стой! – цедил восниец сквозь зубы. Совсем не вардовским голосом.

Я посмотрел на обломок керчетты в левой. Нахмурился. Повертел ее перед глазами.

– Чтоб ты сдох на хер, – уверенно заключил я и попытался отдышаться. Из-за Варда я чуть не убил человека. – Чтоб ты сдох…

Беляк. Просто Беляк. Передо мной соперник турнира. Без подпевал и узких стен. Я победил.

– Ты это мне, парень? – прохрипел бывший противник, но подняться не рискнул.

А может, не мог. Я покалечил его. Покалеченного до меня.

– Что? – Я осторожно убрал цельную керчетту в ножны. Поискал взглядом обломок второй. Нужен ли он? – Нет, конечно же… нет.

За моей спиной взвился хор голосов.

Я посмотрел на трибуны. Сколько раз я воображал, как выпотрошу Варда в переулке? И вот он. Сидит целехонький во втором ряду. Улыбается без трех зубов. Показывает жест признания: ладонью от сердца к виску. Все еще дышит, скотина.

Стоило бы подать руку противнику. Помочь подняться. Но вся моя доброта к глыбам ушла на то, чтобы не подрезать ему горло.

– Будь ты из Воснии, парень, я бы тебя раскатал, – прохрипел Беляк и тепло улыбнулся.

По песку уже шли помогать. Объявляли победителя. Я не смотрел на трибуны, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. Помощник с опаской подошел ко мне, едва-едва коснулся плеча. Что-то пробормотал по поводу награды. А я все ждал. Ждал, пока улыбнусь, разведу плечи, помашу рукой тем, кто болел за Излом. За меня.

С трибун галдели:

– Подойдите, ну же, Лэйн!

– На минуточку, можно?

– Сюда, посмотри сюда!

К дьяволу.

Я развернулся и вышел через вторые ворота, подальше от людей, вельмож, полезных знакомств и толстых кошельков.

Кто бы знал, что вместо короны турнира я куда больше хотел получить голову одного уродливого воснийца.

Через час, башня Восходов

– Да какого дьявола вам еще от меня надо? – я почти взвыл, ударив ладонью по столу интенданта Восходов.

Сегодня он даже был трезв. Смотрел на меня, вжавшись в спинку стула, лупал глазами. Медаль с «короной» турнира сиротливо лежала на столешнице. Блеклая и бестолковая.

– Бесплатно? По рукам! – уточнил я во второй раз. – Я готов, повторяю…

Я даже убрал обломок меча, когда зашел в комнату. И явно не собирался никого больше резать сегодня.

Мало. В Воснии всем всего мало!

– Э-э-э, – протянул этот пьяница и покосился на дверной проем. Я обернулся. Нас не подслушивали. Интендант зашептал: – Я никак не могу вас принять, поймите.

Я развернулся, прихватил один из стульев, с противным скрипом протащил его по полу и уселся напротив.

– Я только что взял корону турнира, вашу мать! Сколько у вас гвардейцев под флагом, которые фехтуют хотя бы вровень со мной?! Трое, двое?! Ринсу и вовсе сломали ребра…

Я снова ударил ладонью по столу. Подонок подпрыгнул на месте.

– Никуда я отсюда не денусь, если вы сейчас же не…

На лице интенданта разлилась боль. А я даже не начинал его бить.

– Не могу. Т-только не в Криге, милорд. Никак нет, смилуйтесь! – Он снова покосился на проем. – Ваши друзья…

«Большая удача, что Симон вас приметил. Через пару лет вы будете благодарны», – вспомнились слова Варда. Благодарности моей не было предела.

Взять корону турнира – путь к свободе? Ха! Я обманывал сам себя.

Я опустил плечи и выдохнул:

– Хочешь сказать, что я по жизни тут застрял?

– Мне искренне жаль, милорд, но…

– О, ты еще не представляешь, что такое сожаления, – я цедил слова. – Я третий год гнию в вашей помойке. И я забыл про милосердие. – Боль от синяков не утихала, я поморщился. – Знаешь, что случится дальше? С моими «друзьями»?

Интендант замотал головой:

– Я не с ними, поверьте! Никто их не люб…

– И с теми, кто им помогал? Увидишь. Начну с тебя. – Я положил пальцы на рукоять уцелевшей керчетты. – Выпотрошу и оставлю подыхать рядом с поганым ведром!

За словом – дело. Я поднялся с места.

– Стойте, стойте, я!..

Керчетта легко вышла из ножен и блеснула щербатым острием. Интендант зашарил руками по столу.

– Все, что я могу, – он еле лепетал и, не отрывая взгляда, вытащил лист бумаги. Открыл чернильницу. – Рекомендовать. И не просите большего!

Буквы неровно заплясали, появляясь под его пальцами. Лицо интенданта вспотело, будто его держали над костром. Я бегло прочитал слова за его ладонью:

«Предъявителю сего… Лэйн Тахари… рекомендован…»

Интендант в жизни так быстро не работал. Он подул на чернила, погрел смесь для оттиска и забормотал:

– Поклянитесь, что не покажете. Никому-никому!

– Как же я его вручу? – я нахмурился.

– Никому, кроме сержанта в Оксоле. Никому в Криге. – У него задрожала нижняя губа.

– Никому в Криге не покажу, даю слово.

Знал бы ты, пьянчуга, что я дважды не сдержал его и перед самим собой. Ударив печатью по письму, интендант рухнул на свое место. Я забрал свой билет на волю, развернулся к выходу.

– Ох и пожалею же я об этом, – запричитал пьяница за моей спиной. – Ох и пожалею…

– Это уж с какой стороны поглядеть, – хмыкнул я и спрятал письмо под рубахой.

Питейная «Выше неба»

– Слава победителям! – заорал Рут, стоило мне сунуться в питейную.

– Горе нищим, – осадил его я и уселся напротив.

Рут не смутился и заявил, что угощает.

– Это не обязательно, – заметил я тише. – Вард расплатился за турнир, – я похлопал по поясу. Зазвенели кровавые монеты. Бок до сих пор болел после того, как я падал на землю.

– О-о, – выпучил глаза Рут. Явно от восторга.

– Да брось! – Я отпнул табуретку, которую какой-то умник оставил под столом. – Мелочовка…

– О-о-о! – Рут навалился на столешницу, разве что слюной не истекал от жадности.

– Два десятка золотых, – я скривился то ли от боли, то ли от названной суммы.

– Матерь двойного солнца и ее исподнее! Да это же целое состояние!..

Мелочь, с которой не сунешься в поход и на два года.

Я дернулся, положил локти на стол и сделал слишком резкое движение.

– Беляк чуть не разбил мне голову, Рут. Дважды, черт тебя дери. – Я пытался распрямиться, но неловко шевельнул левым плечом. – Ты хоть… ау.

Вся радость победителя – неделю страдать. Даже в бордель не зайдешь.

– Тебе-то? Ха-ха! Да брось, ты бл-лестящий мечник. – Рут похлопал меня по плечу. К счастью – по правому. Его язык уже начинал заплетаться, слово он свое явно сдержал. – Сила. Мо-ощь!

В Воснии всем всего мало – теперь и Рут полез обниматься.

– Тише ты, уймись, – я вырвался из его объятий. После схватки мне все еще казалось, что и друг готов задушить, стоит только расслабиться.

– Лэйн из Дальнего Излома! Лучший ме-ечник, которого видывал свет! И я с ним пью! Друг он мне, слыхали?!

Я болезненно глянул в угол, где располагался самый шумный стол. Сейчас всякий бугай напоминал мне Беляка.

– Замолкни, Рут. Ты совсем сдурел, – еще не хватало драки.

Не прошло и пары минут, как к нам подсели. Я уперся лбом в ладонь и пытался пообедать, пока одинокие девицы Воснии строили нам глазки. Рут не возражал.

Я не одобрял его выбор в женщинах. Может, на том и держится мужская дружба. С Рутом нам было нечего делить, кроме нескольких кружек за столом.

– Говорят, Аткет до сих пор не может подняться. – Часто моргала воснийка по левую руку. – Неужто мужчинам только и нужно, что убивать друг друга?

– В самом мирном городе Воснии! – запричитала в ответ вторая.

Рут с подругами трещал не умолкая. Перехвалили каждый цветок в чертовом зале канцелярии. Говорили о мире, ценах на мыло и налоге на рогатый скот. О калеках, обнищавших после турнира, о любви вельмож к чемпионам…

Я скинул руку очередной подруги и вспылил:

– Все, к дьяволу. С меня хватит.

– Куда же вы? – томно протянула воснийка, под шумок объедая тарелку Рута.

Я даже с места не вставал, а со мной уже принялись спорить и уговаривать остаться:

– Мы только н-начали, дружище! Не обижай, во имя вс-сякой матушки на свете…

– Речь о турнирах, – вздохнул я.

Рут нелепо заморгал, дамы притихли.

– А помнится, я сам тебя-а отговаривал как-то раз. Вот точно дураком был! Ты уж прости. – Приятель уже был настолько пьян, что был готов извиняться за сущие пустяки. Бестолковый добряк. – Но ты погляди, как все вышло. Корона турнира, подумать только! – Он поднял кружку нетвердой рукой. – За кор-рону! Еще одну!

Рут заорал на несчастную девицу в заляпанном платье. Она не успевала.

– И ты был тысячу раз прав. К дьяволу эти ристалища, – сознался я, пытаясь устроиться на скамье так, чтобы не болели бока. Никак не выходило.

– Ну так и черт бы с ними, мил-ленькое дело! Такому умельцу найдется и другая работа в Криге, верно я г-говорю, дамы?

Воснийки не возражали. Особенно им нравилась щедрость Рута.

Я вздохнул. Ристалище все еще стояло перед глазами. Стоило оступиться на поле, и мне бы сломали шею. Хуже – ходил бы под себя до самой смерти, как бедолага Аткет, так и не взявший корону.

Главное – ни слова о скором побеге из Крига. Никому. Даже Руту.

– Тебе все просто, – фыркнул я и отпил сливянки. Горькая, зараза. Точно напоминает о том, в какой переплет я угодил. – Какой у меня теперь выбор? Вард мне и без ристалища шею свернет, если я сдам.

На лице Рута появилась наглая ухмылка. Такая же, как в тот вечер, когда он разбил цветочные горшки на балконе Эми.

– Выбор есть всегда, друж-жище! – подмигнул он то ли мне, то ли нахлебницам.

Я старался не выдать тревоги. Стоило веселиться, пить, может, и ввязаться в драку. А мне хотелось забиться в угол, подальше от всяких Беляков и новых стычек. Дождаться утра. Спокойно собраться в путь. Я бесчестно спросил, будто был заинтересован:

– Какой еще выбор?

– Женитьба!

Я продавал свое тело и душу на ристалище. До полного падения осталась самая малость – забраться в постель к воснийке из корысти.

– А что, господа, – оживилась самая худая и болезная из незнакомок, – я очень даже не прочь.

– И я, – запоздало вклинилась ее соседка.

Еще бы. Я отпил сливянки и соврал:

– Видно будет.

Письмо грело лучше выпивки и победы. Празднование, о котором я не просил, затянулось. Мне бы стоило уйти раньше. Подготовиться к отбытию. Вместо этого я сидел смертельно трезвым и ждал неведомо чего.

В Содружестве не водилось пьющих болванов-воснийцев или красивых и бойких мерзавок с острым языком. Возможно, только из-за этого я и поднялся на палубу «Луция».

Рут шутил, давал пустые клятвы пышногрудой соседке и вечно путал ее имя. Я невесело усмехнулся и подумал: «Через неделю тебя точно раздавит какой-нибудь гвардеец на коне».

Нужно ли уточнять, что я снова вызвался провожать друга до «Сухопутки»? Женщины Воснии только брали, предпочитая не отдавать ничего взамен. По дороге я сетовал, чувствуя полное право:

– И все-таки мне никогда не понять, зачем воснийцы так много пьют.

Приятель развел руками и скорбно качал головой. А потом разразился:

– Матушка кровная и вся ее м-милость… меня опя-ать попрекают!

Именно таким он меня и запомнит. Я долго молчал, отсчитывая дома. Знакомый путь. Как долго и я буду помнить эту дорогу?

– Слушай, Рут. Эм. Знаешь, если бы не ты, быть может, я… не дожил бы до этого дня. – Я оглянулся в сторону канцелярии. Рут в недоумении повернулся ко мне. – Спасибо, правда.

– Дважды д-двойное солнце, ты чего, дружище?

И встал на середине дороги – так ошалел. Будто бы от меня слышали благодарности еще реже, чем казнили королей. Я добавил:

– Жаль, что я так и не узнал Гэри. Думаю, он действительно был неплохим парнем.

– Отв-вечаю! – перебил меня Рут, будто мы спорили. – Лучше него только… только ножки двойной м-матери! Или, э-э, – приятель потерялся в метафорах, – четыре солнца? Не-не, обожди. Отсутствие похмелья, во!

Рут и не догадывался, что мы виделись в последний раз. Мы дошли до «Сухопутки» за неполный час, и мне даже не пришлось никого тащить на плече.

– Завтра все-е в силе? – Рут пошатнулся, но выставил указательный палец вверх. Жест, что его не нужно поддерживать.

Я потер пятнышко на рукаве. Оно не сходило.

– Э-э, Рут, знаешь, я такой битый, что, пожалуй, пас. Отлежусь, отдохну. Позже как-нибудь, идет? – Я улыбнулся.

Перед пьяным Рутом можно и вовсе ничего не объяснять. Забудет, что с него взять? И не на что здесь обижаться.

– З-заметано, – сказал он и подпер стену телом. – Но я все равно под вечер… того. Загляну.

Я кивнул, чтобы не солгать. Так и распрощались. Потерев рукав, я смирился с тем, что поеду за новой жизнью в грязной рубахе.

На пути в «Перину» я окинул прощальным взглядом Криг. Страшный ветер, поднявшийся с моря, так и норовил закинуть плащ мне на голову. Я придерживал его, спасаясь от холода. Завтра под вечер я уже буду на пути в Оксол. На пути к новому дому.

Прощания – лишняя трата времени. Сьюз не было никакого дела до того, куда я отправлюсь. Рут попробует меня напоить, как делал это не раз, и я снова начну сомневаться. К дьяволу. Под стягом мне будет не до дружбы. Вот уж точно, последнее мне давалось еще хуже, чем прощания.

С матерью попрощаться как следует так и не довелось. Кажется, то начатое письмо… Черт бы с ним. Оставлю в комнате вместе с ненужным барахлом. Я написал две строки за последние три года. Помнил их наизусть. И для чего тащить с собой старый клочок бумаги?

Больше никаких якорей. И долбаных пристаней, портовой сволочи, приставучих глыб.

Уже в «Перине» я как следует отмок в воде. И даже потер рукав с мылом, чтобы не отдавать все банщице.

Хватит с меня смирения. Всю грязь стоило оставить в Криге.

VI. Семь бед – один арбалет

Ночь, «Перина»

Беспокойный огонь свечей, зелено-синий витраж у потолка, бордовые простыни, сквозняк…

Запах левкоев, топленого жира, сырости. Все еще не мой дом.

– Плохой пес, – сказала Сьюзан.

Почему-то я был сверху. Лежал на ней, едва соприкасаясь. Не чувствовал холода. Казалось, я забыл что-то очень важное. Должен был сделать, принести, сказать?

– Поводок. Я забыла твой поводок. – Ее лицо выглядело таким несчастным.

Бежевые локоны у шелковой подушки. Безупречные черты лица. Две родинки у губ. Чужая жена.

Бух! В дверь застучали со страшной силой. Я повернул голову к выходу и пробормотал:

– Нет, вы все не так поняли, господин Коул, я…

Тук-тук-тук. Громче, настойчивее. Сколько их там? Все братья Сьюзан?

Я разлепил глаза. Через щели в двери мерцал слабый свет. Не пожар – свеча. Я повернул голову к ставням. Ни одного просвета – глубокая ночь. Ощупал простыню рукой в поисках тепла, соседства. Никакой Сьюзан ни справа, ни слева, ни подо мной.

– Лэйн? Лэйн!

Я потер глаза, недовольно простонал, свесил ноги к полу. Поежился от холода.

– Ты там? Я захожу, – сказали уже тише.

«Что?»

Сапоги были не теплее досок и ковра. Я никак не мог понять, проснулся или еще сплю. Со стороны двери послышалась возня, щелчок. Яркая полоса света лизнула стену комнаты. Дверь скрипнула.

«Какого дьявола? Я же закрывал ее!»

На пороге стоял Рут.

– А?..

Моя рука сама залезла под подушку, пальцы нащупали кинжал. Вот только в нем не было толку.

– Рут?.. Откуда у тебя арбалет? – просипел я.

Приятель высунулся в коридор, бегло осмотрелся и захлопнул дверь. Затем закрыл ее на засов. Я замер, туго соображая: звать ли на помощь и успеет ли она подойти, если Рут снимет самострел с дорожной сумки, и…

– Собирайся. У нас проблема.

Кажется, он еще не до конца протрезвел. Я зевнул:

– Что? Какого дьявола про…

– Одевайся, хватай самое нужное, и валим. Пока не поздно, – прошептал он, взял ножны с полки и кинул рядом со мной на кровать. Я не успел ничего спросить – Рут уже схватил мой плащ и бросил его по соседству.

– Деньги, оружие, доспех. Все, что сможешь нести при свободных руках, ну!

Я засуетился. Чужая тревога будила не хуже арбалета.

Быстро одеться не получилось. Я зевал и собирал вещи. Рут мрачнел в углу комнаты. Когда я наконец-то разделался со сборами и нацепил бригантину, приятель тяжко вздохнул. Еще не все.

Я покосился на защиту для рук.

– Надевай, – подсказал Рут.

– Будет драка?..

Приятель ничего не ответил, и я просто подчинился. Я простился с комнатой взглядом, перебрал вещи в памяти, заглянул еще раз в сумку. И неуверенно заключил:

– Вроде все…

Рут встал возле двери, перегородив путь, и сказал:

– Не забудь. – Сначала я посмотрел на Рута, а уже потом на протянутый кинжал.

– Точно. Спасибо, а…

Рут уже вытащил бесполезный засов в двери. Бесполезный перед такими, как мой приятель.

Весь мир оказался быстрее меня: Рут спешил, храпели постояльцы «Перины», скрипели доски под моим сонным шагом. Я шел за чужой спиной, и вдруг она резко пропала: кажется, я ненадолго прикрыл глаза.

– Рут?

Я собрался спуститься по лестнице к главному входу на первый этаж. С запозданием заметил, что меня схватили за плечо и потянули назад. Я обернулся, даже не вытащил кинжал.

– Не спи, – сказал Рут и утащил меня к балкону.

Мир спешил. Бежали облака под луной, трепетал плащ на ветру. Казалось, что я все еще сплю. Рут перемахнул через низкий забор и спрыгнул вниз. На ящики, затем на скамью и уже потом на землю. И поманил меня рукой – быстро, раздраженно.

Еще в Содружестве я презирал ранние подъемы. Что ж, мне просто еще не приходилось подрываться черт-те куда за полночь, стоило только сомкнуть глаза…

Хрусть! Что-то надломилось, когда я спрыгнул на ящик. Не нога, и то в радость. Я осторожно перебрался к другой опоре, расставил руки для надежности. Одолел препятствие, наступил на скамью и твердо встал на земле.

Рут даже не улыбнулся моей победе над высотой и плохим сном.

– Срань лютая, Лэйн, следи за шумом! – прошипел Рут. От него все еще несло сливянкой. – Сейчас мы пойдем к стене. Я впереди, ты – следом. Прикрываешь. Понял?

Я не высказал возражений, ибо сомневался абсолютно во всем. Мы выскочили со двора на улицу. Рут удивительно складно переставлял ноги. Я спросил чуть громче:

– Так чего стря…

Он обернулся и приложил ладонь к губам. Мол, заткнись. Я постарался зевнуть как можно тише.

В переулке звенела блаженная тишина. Только завыл дворовый пес и тут же стих. Рут ускорил шаг и замахал мне рукой.

Одежда так и не высохла. Мокрый рукав раздражал. Тут-то я и вспомнил, что забыл в «Перине». Расшитую рубаху, подарок от матери к шестнадцатилетию. Чертова спешка! Я разозлился, но не развернулся назад.

– Да что случилось?! – Я потер глаза, убрал грязь из уголков.

Рут отвечал на ходу и еле слышно – я с трудом его разобрал:

– Вард прознал, что ты драпаешь.

Я остановился.

– Погоди. А ты-то как?..

– Матерь двойного солнца и ее задница, Беляк тебе что, все мозги вышиб?!

Я примолк и подчинился лишь оттого, что впервые видел Рута таким раздраженным. Когда мы свернули к городским стенам, где оставался Карий, я понял, что Рут не просто недоволен. Он страшно зол.

Иначе бы зачем на меня так орать?

Пока мы то перебегали от одного угла дома к другому, то неспешно срезали через переулки, я заметил у Рута пятна крови на сапогах. А еще мой приятель был удивительно бодр для этого часа. И вел нас самым длинным путем за стену.

Мы выбрались совсем нескоро, хоть «Перину» и строили на окраине. Добравшись до сторожки, шли неспешно под взором стражи, будто и не улепетывали из города. Обошлось. Возможно, дозорные и вовсе спали на посту.

– Ты мне расскажешь, в чем дело, или нет? – я спрашивал все осторожнее.

– Позже, – шепнул он, но казалось, что стукнуть хотел.

Как только мы скрылись с глаз дозора и свернули налево, к конюшне, Рут сошел с дороги. Затем прислонился к городской стене и принялся заряжать арбалет.

– А теперь молчи и будь готов к чему угодно, – наставлял он меня вполголоса. – Ну, можешь еще помолиться, чтоб их было не больше четырех…

Я кивнул и ничего не спрашивал. Пойди-ка поспорь против арбалета! Или попробуй скрыться от Варда. Как назло, у меня осталась всего одна керчетта. Половина второй не в счет.

«Было бы лучше, задержись ты в Криге еще на неделю для перековки?!»

Мы крались вдоль стены, сближаясь с конюшней. Приятель оказался прав: вместе с запахом навоза нас настиг и чей-то кашель.

Рут оттопырил указательный и средний пальцы, ткнул себе в нижнее веко и указал на полумрак у конюшни. Я и не сразу сообразил, что это означает «гляди в оба».

– …не нравится мне энто все, – признался кто-то в полутьме.

– Че, навоз разгребать тебе бы больше понравилось? – ответил другой голос, тягучий и старый. – Мож, так ему и передашь, а? Хочешь, я передам?

За сенником хрипло засмеялись. Из-за облаков снова показалась луна.

Рут приложил арбалет к плечу и присел на корточки. Я высунулся из-за его спины, чтобы поглядеть в зазор между сенником и пристройкой. У единственного прохода к скакунам стояли воснийцы при оружии. Точно не сторож и не конюх. Один слева, рука на дубине. Рядом второй. Смотрели в сторону, на дорогу. Третий кашлял. Были ли четвертый, пятый?..

– Ну и че, нам тут до утра зады морозить? – жаловался кто-то невидимый за стеной пристройки.

Щелкнула тетива. Я дернулся. Голова ближнего к нам воснийца отклонилась в сторону с громким хрустом, увлекла за собой тело.

Труп только коснулся земли, а Рут уже скрылся из проема, почти бесшумно нырнув за сенник.

– А-а-а! – завизжал совсем по-девичьи восниец справа. – Бляха!

Весь в крови, нетронутый. Пока.

Я спешил за Рутом, обогнув строение. Приятель скинул арбалет на середине пути и достал нож.

– Хер дюймовый! Откуда? Как?! – сыпались тупые вопросы в ночи.

– Ублюдки!

– Тиха-а!

Мы выскочили на дорогу, зашли с тыла. Испачкавшийся в крови восниец так и стоял бы ко мне спиной, но услышал шаги:

– Вон они, во…

Я подрезал ему локоть в замахе. Подрезал плохо, зацепился за кость. Грязный порез порченым клинком.

– А-а-а, б-бож-же! – заверещал бедолага, рухнул в грязь, забился на спине, засучил ногами. Больше не сможет ударить.

Со стороны, куда побежал Рут, послышался всхлип, бульканье. Я запоздало оглянулся, бросился на помощь. И застыл. Рут вышел мне навстречу и уже вытирал стилет о темные штаны.

– Трое, – уточнил мой друг. – Свезло.

Третий восниец присел у стены. Хватался руками за горло. Бордовыми блестящими руками.

– Ты не уйдешь, – позади то ли плакал, то ли угрожал паренек в грязи, – никуда не денешься! Пришьют тебя, подлец, при…

– Лэйн, объясни-ка мне, почему он еще дышит? – Рут подобрал арбалет и вернулся еще более мрачным, чем был до того.

Я нелепо приоткрыл рот, не нашел слов. Посмотрел на клинок. Посмотрел на воснийца в луже.

– Не надо, я не… я… да мы просто тут стояли! – взвизгнул тот, косясь на Рута. – Вы кто вообще?!

Рут подошел к первому телу, наступил сапогом на кровавое месиво с костями и вытащил болт. Присмотрелся к нему, цокнул языком и сбросил снаряд в траву. Испорчен.

– Свезло наполовину, – заключил Рут.

Я не хотел вконец его разозлить. Не убирая керчетты, подошел к воснийцу в грязи. Тот запричитал:

– Эй-эй, пощади, парень, я же… мы же с тобой…

Ладони поднялись к небу. Я замер. Знакомое лицо – паренек совсем недавно играл в карты у Симона. Но ни разу не переходил мне дорогу – я не запоминал, где его дом. Так я и стоял, пока Рут не окликнул меня:

– Шевелись уже! Нас точно слышали на стене.

– Клянусь, я не доставлю вам проблем, – всхлипывал восниец в луже. – Отпустите…

Я поверил ему и убрал меч.

– Лежи тихо, пока не потеряешь нас из вида, понял?

Восниец страстно закивал. Я знал, что через пару часов пожалею о своем решении. Быстрой тенью слева от меня возник Рут. Остановился у головы воснийца. Тот бормотал, всхлипывая:

– Спасибо, спа…

Рут ударил пяткой по чужому горлу. Один раз, другой. Хотя под стопой хрустнуло после первого касания. Затем Рут развернулся как ни в чем не бывало.

– Кх-а, кх-ха…

– Зачем? – спросил я шепотом, будто вспомнил, что поклялся не шуметь.

Восниец задыхался и тянул ко мне руки.

– А я-то думал, – разочарованно сказал Рут уже у входа конюшни, – ты их не любишь.

«Их». Я осторожно зашел следом, поглядывая на хрипящего врага.

– Чья кровь была у тебя на сапогах? – Мой голос звучал совсем сипло.

– Не моя.

– Славно.

Я сморозил честную глупость, дельного ответа так и не получив. Потоптался возле сена. Глянул на дорогу: никакой подмоги не намечалось. Бедолага все еще корчился в луже. Больше он в карты не поиграет. Я прочистил горло:

– Похоже, это и правда люди Варда?..

– Нет, блин, дети двойного солнца! Я тебе сразу сказал. Открывай денник.

Я рассеянно подошел к пятой двери по левую сторону. Выдохнул, когда увидел Карего. Выходит, стерегли именно меня?

– Какого дьявола им от меня надо? Здесь, сейчас?! – я возмутился. – Я же одолел Беляка, отдал долю…

Рут глянул на меня, как на последнего дурня:

– Доходную лошадку в поле не бросают.

Пока мой приятель присматривался к скакунам, я пытался понять, зачем Рут здесь. Друзья и враги. Хуже врагов…

– Так что же, из-за меня и за тобой пришли? – Я резко обернулся к Руту, в животе свился узел. – Сегодня?!

– Пару часов назад, – уточнил Рут. – Мы разгружали склад в порту, все было тихо. Бойд получил откупные. Вместо стражи нагрянули твои приятели.

Ночные перевозки, неплохие деньги, отсутствие друзей. Портовые сделки под носом у Варда, о которых тому не следовало знать. Все сложилось. Я ткнул в Рута пальцем:

– Ты что, сбывал товар в обход канцелярии?!

– Не сбывал, а только помогал разгружать, – он беззаботно пожал плечами.

По моему старому приятелю давно плакала петля.

– Велика разница! – упрямо заметил я. – Дьявол, Рут! Ты лгал мне.

Он времени не терял – открыл денник по правую сторону.

– Не-а. Я говорил, что таскаю грузы и никого не калечу в Криге, – напомнил мне Рут. – Так и было, – он кивнул головой на тела, – до недавних пор.

Что тут возразишь? Мог бы и сам догадаться за эти годы.

– Извини, – нелепо буркнул я. – Ты пришел мне на выручку, а я…

Рут вывел скакуна из денника, накинул уздечку на крюк и через миг появился уже с попоной и седлом.

– Нет, погоди, – я придерживал Карего в деннике, – ты что, убегаешь? Со мной?..

Оказалось, что Рут еще и умеет быстро седлать коней. Во мне роились вопросы:

– Но почему?

– Потому что из-за твоих хороших друзей, – огрызнулся Рут, – мне больше не жить в Криге!

Я почувствовал себя последним дерьмом.

– А. Ох. Я не хотел. Я не…

– Выводи коня и кончай извиняться.

Я послушал его. Рассеянно вывел Карего наружу, прихватил попону. Повозился в поисках седла в полумраке.

– Тебе стоило мне все прямо сказать, – зачем-то добавил Рут. – И куда раньше…

Вместо того чтобы найти свой дом, я отнял старый у приятеля, сам того не желая. И это – меньшая из моих проблем. Что-то казалось забытым. Не рубаха, не запасные сапоги. Что-то больше, важнее. Опаснее.

Сьюзан! Я распахнул глаза, прихватил Рута за рукав. Едва слышно сказал:

– Погоди, я должен вернуться. Ненадолго, так, предупредить…

Лицо приятеля выражало такую степень возмущения, что и Саманья бы с ним не потягался в лучшие годы. Рут не сказал – процедил:

– Что же, ну, пойдем! Пойдем спасать Сьюзан Коул, так? – Я вжал голову в плечи. – Девчонку, отец которой выпустит потроха и Симону, и Варду, и всей их ораве, стоит ей уронить слезинку. Девчонке, которая…

Рут нахмурил брови и покачал головой, быстро седлая скакуна.

– А нет, и правда, отличная идея! Я думаю, ее папаша тебя прекрасно защитит, когда ты явишься ночью на порог их владений.

Я совсем смутился и поправил дорожную сумку на плече. Посмотрел на вороную, которую еще недавно пытался мне продать старик.

– Это… э-э… твоя кобыла?

– Хер с небес и сучья лапа, – вздохнул Рут. – Займись своим мерином и попробуй наконец проснуться!

VII. Все схвачено

Кобыла Рута плелась куда охотнее, чем мерин.

Облака не скрывали луну, и, возможно, только благодаря этому никто из нас еще не свернул шею в темноте.

Я оглядывался на Криг и не знал, на кого больше злюсь: на Варда, на обстоятельства, злодейку Воснию или на себя, дурака.

Позади меня ждали бандиты Симона, долги перед семейством Лэнгли и одна несносная воснийка. Все остались там и не отправятся следом. Рядом плелся только Рут – и то лишь потому, что теперь живет без дома и заработка. Моими трудами. Прочистив горло, я заметил:

– Я не мог иначе.

Приятель вздохнул и не ответил. В его молчании мне слышался укор. Я чуть поторопил Карего, чтобы поравняться с ним.

– Чего стоит моя жизнь, Рут, если я ни черта не способен сделать самостоятельно?

У приятеля появилось то удивительно скучное выражение на лице, различимое и в полутьме.

– Как по мне, все мы таковы.

– Пф. Оправдания! – вспылил я. – Дешевые отмазки. Так всю жизнь можно просидеть в канаве, ожидая счастья…

Зашуршала ткань – Рут то ли почесался, то ли пожал плечами.

– Или на цепи, – добавил я и зевнул.

– Проехали. – Рут перевел тему: – Каков твой план?

Мне страшно захотелось развернуться и все-таки свести счеты хотя бы с кем-нибудь из ублюдков, раз уж дело обернулось так. С тем же успехом я мог вернуться в Стэкхол за своими сапогами.

– У тебя же был план, когда ты это все затеял, – приятель хмыкнул и вовсе меня не щадил.

– Куда деваться? – скривился я. – Только под знамя. Хоть что-то получил за три года, кроме синяков и бестолковой короны. – Я на всякий случай проверил седельную сумку – внутри шуршала бумага. Все на месте. – Мне дали рекомендацию.

– Мои поздравления, – сухо заметил Рут.

Рут покидал родной город, а я ждал от него похвалы за бумажку с печатью, полученную бесчестным путем. Мой друг постоянно припоминал шкурный интерес, а сам пришел мне на выручку. Я же старался жить честно, а в итоге только плодил беды вокруг себя. Друг, который хуже врага?

Лэйн из дома Тахари.

– А ты теперь куда? – угрюмо спросил я.

Мы помолчали. Я уж было подумал, что Рут меня не услышал. Он ответил не скоро:

– Придумаю. Куда деваться.

Комары занялись шеей. Я накинул капюшон плаща и завязал его потуже. Помимо насекомых, я и сам себя доконал.

– Прости, Рут, правда. Я это все не со зла. Ошибся. Хотел как лучше.

Рут помахал ладонью:

– Кому, себе?

– Не только. – Я посмотрел на пятно на рукаве. Так и не отмыл, зараза. – Еще тебе, Сьюзан…

Возможно, лучшее, что я мог для них сделать, – вовсе не попадаться на глаза. Или проиграть Беляку.

– О, в следующий раз, как надумаешь доброе дельце, уж поинтересуйся, как мне с этим будет, лады?

Рут, казалось, злился все меньше. Оставалось только согласиться. Я заслуживал совсем других слов. Худших.

Я снова оглянулся на залив. Где-то там несет топленым жиром, левкоем, большими неприятностями. Чертовы башни, по которым я уже скучал.

Я совершенно не умел прощаться.

Камни хрустели под копытами, чавкала стылая грязь. Возле лица зудели кровопийцы. И похоже, все только начиналось. Новая жизнь попыталась принять меня в объятия, да уронила на первых шагах.

Рут перебил жужжание насекомых:

– Слышишь?

Я напрягся. Обернулся назад, ожидая погони. Положил руку на керчетту и спросил:

– Нас что, уже нагнали?..

– Да нет же, – примирительно помахал он рукой. – Река шумит, река. Смолка или ее приток. Не помню…

Я шумно выдохнул и продолжил другую войну – с чертовой сонливостью и комарьем.

– Не трясись, сдюжим. – Рут будто и вовсе не страдал от похмелья.

Воснийское пьянство казалось мне загадкой не меньшей, чем два солнца. Казалось, мы с приятелем еле ползем. Будто так и упрашиваем нас догнать, ждем неприятностей. Хоть и не стоит мчаться галопом в ночной темени…

– Эй, а все-таки… что, если нас догонят? – Во мраке мне уже мерещились силуэты воснийцев, их арбалеты и дубины.

– Кто? – удивился Рут. – Друзья Варда, в этот час, по херовой дороге? Миленькое дело.

Только я начал успокаиваться, Рут ткнул пальцем в небо, провел черту до Оксола и добавил:

– Птица летит быстрей и дешевле. Нас будут ждать в городе.

Пояснение сделало только хуже. Все беды остались в Криге? Ха! Симон дотянется до меня чужими руками.

Кони еле плелись. Я выдохнул и на всякий случай уточнил:

– Значит, пока нечего опасаться?

– Нечего, – уклончиво сказал Рут. – Если не считать разбоя, бродяг, голодных псов и волчьих стай… Ну и поноса, разумеется.

Будто в подтверждение к словам, у него заурчало в желудке. Я улыбнулся, а потом бессовестно заржал.

– Ты б так веселился, когда я в Криге шутил, – упрекнул приятель.

Потребовалось время, чтобы я успокоился. Руту необязательно было знать, что веселье здесь ни при чем. Я выдохнул и заверил его:

– Все-все. Есть у тебя вино? Я замолчу.

– А вот это лишнее. Уснешь и навернешься. – Он подвел кобылу ближе и практически впихнул мне флягу в руки. – Не налегай, промочи горло и рассказывай. Хотя бы про девчонок Излома или их матерей. – Рут достал какой-то сухарь и принялся им хрустеть. – Путь неблизкий…

– О боги. – Я отпил вина, вытер губы перчаткой, похлопал себя по щеке. – Рассказывать? Да я свалюсь к утру!

Рут чуть не поперхнулся: зашелся смехом. Забрал флягу и плотно ее закрыл.

– Это только начало, мой друг, первый мечник, гроза Крига! Привыкай, наслаждайся. – Луна скрылась за облаком, и наступила кромешная тьма. – Принцессам не место под флагом.

На рассвете

Когда мы увидели синюю полосу на небе, я уже клевал носом. Карий тоже не был в восторге от нашего похода: всхрапывал, спотыкался, тряс головой, отгоняя мух. Я почти простонал:

– Далеко еще?

Рут держался удивительно бодро.

– Смотря до чего, – рассудительно начал он, – до Оксола пять ночей, до Остожки – всего пару…

Из-за макушек елей показалась блестящая полоса, разрезавшая землю.

– Во-о-о, теперь точно Смолка, – Рут закивал пейзажу.

Я радовался как дитя, тупо улыбаясь соломенным крышам по ту сторону берега. Деревушка, постоялый двор. Горячая еда, постель, отдых…

– Мать двойного солнца, – процедил я и обернулся к Руту. – Я точно кого-нибудь убью, если не останусь на ночлег!

Рут отряхнул ладони от крошек – вот и все, что осталось от сухарей, – и сказал со странным весельем:

– Возрадуйся! Скорее всего, нам придется сделать и то, и другое.

Мы вошли в поселение как бандиты – во всеоружии и не спешившись. Впрочем, некому было нас пожурить: людей в такой час собралось мало. Парочка крестьян косилась в нашу сторону, окликала. Спрашивали, откуда мы и зачем.

– Мы ради ночлега и тепла, добрые люди, – осторожно объяснялся Рут уже в третий раз и поднимал руки.

Стараясь держаться ровно и не выдать своей слабости, я улыбался и заставлял себя не тянуться к рукояти, которую перевесил с седла на пояс.

Нам не верили: все так же тревожно провожали взглядом или прятались в домах. Может, потому, что добрых людей в Воснии не сыскать и при свете дня. Я не мог их винить. На месте селян я бы давно вывел собак и разбудил соседей.

Интересно, умеют ли здесь стрелять из лука? И догадываются ли, что наш арбалет нечем заряжать?..

– Как называется эта деревушка? – Я следовал совету Рута, чтобы не уснуть.

– Приречье, – быстро ответил мой друг.

Я поискал вывеску взглядом. Ничего.

– Точно?

– Понятия не имею, – отмахнулся он. – Нам этого знать и не нужно, чтобы пожрать и выспаться.

Так мы и добрались до широкого дома с конюшней. Мечты о постоялом дворе остались мечтами. Путников здесь не жаловали.

Рут спешился и жестом поприветствовал трех селян. Один из местных вышел с топором. То ли из особого гостеприимства, то ли из-за того, что колол дрова поутру.

Я опасливо обернулся. За нашими спинами уже собирались мужчины. Если приятель и задумал драку, начинать ее стоило явно не здесь.

– Дружище, ты там уснул? Слезай, – мягко попросил меня Рут.

Спешившись, я подарил еще одно преимущество врагу. А может, драки и не будет? Я скинул капюшон, выдавил из себя сиплое приветствие. Стоял и ждал, что кто-то вот-вот крикнет: «А я знаю эту кобылу!» или: «А я знаю этого ублюдка!» Больше всего меня пугало то, что воснийцы порой были удивительно хитры: крестьяне, лавочники, шлюхи и даже сельская чернь.

Пьяницы вели ночные сделки под носом у стражи, на турнирах побеждал не сильнейший, а тот, на кого меньше ставили. Если что и можно было предрекать на материке, так это одно – неприятности.

– Мы из гарнизона, держим путь в Остожку, – Рут забалтывал селян, называл чужие имена. – Нам бы напоить коней и отдохнуть. Сами от обеда не откажемся. – Он достал пару медяков, и глаза у местных сделались добрее.

Как же я удивился, когда мы договорились о цене за постой. Договорились крайне выгодно. И не поймешь, бояться ли теперь больше или плакать от счастья. В Воснии учишься радоваться мелочам.

Рут привязал скакунов прямо под окном и явно не хотел далеко отходить от поклажи.

Шагнув в невысокий дом, где мне обещали комнату, я спросил шепотом:

– Нас не тронули. Уверен, что будет бой?

– У тебя четыре часа, не больше. – Рут не думал отвечать на мои вопросы. – Можешь и потрепаться, конечно, но я б на твоем месте поспал.

Тем не менее своему совету он не последовал. Я даже не помнил, взял ли Рут себе комнату для ночлега.

– А ты? – Я опирался на дверь, почти падая с ног.

– А я не принцесса, – подмигнул мне Рут.

И сделал тот же жест, что я видел перед сенником, когда мы отняли три жизни.

Постель была грязной, но я рухнул в нее, почти взвыв от счастья. Вытащил всю сталь, сложил рядом, чуть ли не обнявшись с ней. Поворочался, представив, как меня зарежут во сне. Может, именно потому Рут и остался на ногах? Самый корыстный человек в Воснии.

С другой стороны, он и сам мог смыться с моими вещами. Быть может, я спокойно уснул лишь оттого, что считал это справедливым.

Я забрал у него гораздо больше, сам того не желая.

Полдень в Приречье

– Если ты сейчас же не проснешься, клянусь обеими матушками, я уеду один!

Я еле разлепил глаза и промычал что-то невнятное. Под веками явно сбился песок, и я потер глаза. Не помогло. В Воснии вообще ничего не помогало.

По крайней мере, я был все еще жив, как и мой приятель. Рут являл собой пример крайнего недовольства. Зато был цел, невредим, без новых пятен крови.

«Значит, не удрал». – Почему-то от этого мне стало и тоскливо, и радостно одновременно.

– С тебя десять серебряков, – тоном, не терпящим возражений, заявил Рут.

Будто всего, что приключилось за последние сутки, мне попросту мало…

– За что? – Я кое-как нацепил сапоги и поднялся с кровати.

Рут молча указал пальцем в стену. Кажется, за ней на привязи стоял Карий.

– Увидишь.

В мрачных предчувствиях я последовал за ним на улицу. Кровавой бойни не случилось, ведь так? И кто сказал, что это худшее, что может приключиться? Я бы не удивился, если перед конюшней нас поджидал Вард, пожал бы Руту ладонь и…

Кони были на месте. Поклажи прибавилось.

– Без котелка и провизии далеко не уйдешь, – Рут небрежно похлопал по седлу. – Ну и спать на чем-то надо, ведь так?

Подскочив в полночь в Криге, я совершенно не подумал, что вышел на дорогу практически голым. Стараниями друга у меня появилось все, что нужно в долгий путь.

– Даже флягу взял, – растерянно заметил я. – Рут, ты… в общем, держи.

Я протянул ему золотую монету. Ерунда, а не компенсация. От того, кто почти поверил, что проснется без коня и поклажи, обчищенным до сапог.

Рут нахмурился:

– Я про серебро говорил.

– У меня нет ничего мельче, – соврал я.

– Скажи это погромче и еще раз, – усмехнулся Рут, покосившись в сторону селян. Но плату принял.

Из села я выехал еще более виноватым, чем до него. Я обернулся с тревогой.

– Так драки не было?

– Свезло, – пожал плечами Рут. – Но ты не привыкай, рано.

Я заметил, что он кое-как убрал кровь с одежды. А точнее, замазал. На ее месте появилась дорожная грязь.

Дорога уходила за холм, земля дышала осенью. Перемены, увядание, холод. Я не видел конца пути. И поздний завтрак не лез в горло.

Рут дожевывал свежий хлеб и грозился поводьями во второй руке:

– Разминемся перед Остожкой, я поеду на восток…

Спать под открытым небом еще пять дней? Или ночевать, где постелют, ожидая весточки от людей Симона? После Остожки – в гордом одиночестве. Как я и прибыл в Воснию. Каким я, видимо, здесь и погибну.

– Да-да, конечно, – я неловко посмеялся. – Здраво. Со мной тебе точно ничего дельного не светит.

Рут ничего не ответил, только с аппетитом уплетал хлеб. Зачем соглашаться, подшучивать, если и так все понятно?

Я оценил нашу дружбу в один золотой. И ехал себе как ни в чем не бывало…

– Послушай, я не могу это так оставить – Я подогнал Карего ближе, чтобы Рут меня точно услышал.

Подумать только: я был уверен, что именно Рут не проживет и недели, сопьется и сгинет на улицах Крига. Пока что умирал я один – от недосыпа, мук совести и плохой дороги.

Было бы лучше, если бы я перестал портить чужую жизнь. Кто бы знал, отчего у меня все выходит не по уму.

– Я не заслужил твоего прощения, знаю. – Восния и меня заразила своей алчностью. – И все равно хочу его получить. Глупость последняя, да? – Я опустил голову. – Правда, мне очень жаль, что так вышло.

– Опять каешься. Чем поможет? – отмахнулся Рут и отпил из фляги. – От извинений толку не больше, чем от тощей бабы… или дохлой козы.

Скакуны прошли мимо деревенской ограды. За ней пасли облезлый скот. Я возмутился:

– Не скажи. Есть такие подонки, что не извинятся и за сущую мелочь. До самой смерти! – Вроде моего отца или старшего брата. Я добавил со злостью: – Вот уж на кого я точно равняться не хочу.

– Спокойно состарюсь без чужих покаяний, – хмыкнул Рут, прикончил хлеб. – А вот без золота, как и все, загнусь молодым.

Мы ехали молча до следующего поворота, когда дорога изогнулась и из сельской грязи показался щебень тракта. Я пытался себе представить, что изменится, если Вард со своими шестерками прибудет ко мне извиняться. Кто вернет мне три года жизни и гордость?

Смех да и только. По моей вине друг лишился крова. И что я ему предложил? Парочку, пусть и искренних, сожалений? Три года назад Рут, вовсе меня не зная, предложил несколько кружек, свой плащ и ужин.

Я потер лоб кулаком.

– Ты прав, Рут. Я жуткий болван, самонадеянный придурок… – я покачнулся в седле, пытаясь привыкнуть к долгой дороге, – но уж точно не последняя сволочь. Пока есть у меня хоть какие-то деньги, я не дам тебе пропасть, слышишь?

– Сомнительно звучит от болвана и придурка, – поддел меня Рут, взболтал флягу.

Я расквитался:

– Для пьянчуги – самое то!

Рут хмыкнул и наконец улыбнулся.

– Что, в содержанки назначишь?

Приятель не верил, что в моей голове порой попадались идеи получше. Я торжественно поднял ладонь. Вспомнил чужую речь у академии Стэкхола и с горем пополам ее воспроизвел:

– Отныне, Рут Агванг, за особые заслуги перед домом Тахари и… – Рут засмеялся, еще не дослушав. – Да погоди ты, уймись, – я сам боролся со смехом, – назначаю тебя оруженосцем, первым по…

Рут принял позу, подбоченившись в седле:

– А чего бы не бароном, а?

– Это потом.

– Телохранитель звучит лучше, – уже серьезнее сказал Рут и гордо задрал подбородок.

– У меня нет таких денег!

Рут поковырялся в дальнем зубе, задумчиво посмотрел в сторону Крига. Я покорно молчал. Пытался прикинуть, потяну ли оплату хотя бы за половину года. Сыпать обещаниями – мой особый, неисправимый дар.

– Так ты чего, всерьез? – огорошил меня приятель, покосившись с сомнением.

Я выглядел не лучше. Сомнения – мой новый друг после побега из Крига в полночь.

– Я пойму, если ты… э-э… откажешься. – Я развел руками и стал оправдываться: – От меня и правда бед больше, чем пользы…

Рут похлопал себя по колену, вытряхивая хлебные крошки, и оскалился:

– От всех друзей сплошные беды, это я тебе сразу сказал. – Он поднял указательный палец. – Но, с другой стороны… я-то не болван от щедрот бежать! С тебя выпивка, жратва, ночлег и девчонки, – заявил он тоном, не терпящим возражений.

Я старался выдохнуть как можно тише.

– А с меня чего потребуешь? – Рут покосился из-под сильно отросшего клока волос. Зачесал его пятерней назад.

Похоже, и за цирюльню платить тоже мне. Я растерялся.

– Ну, оружие носить? Мелкие поручения какие-нибудь. – Чем больше я говорил, тем больше Рут сомневался. – Честно сказать, у меня не было своего оруженосца.

Только гувернер, прислуга, банщицы, швея, лучший в мире наставник. И ни за одного из них я не платил. Рут продолжил отряхиваться и приводить себя в порядок.

– Будто у меня был, во имя всех матушек на земле, – закатил он глаза. – Ты учти: я жадный, но не бессмертный. Если надумаешь очередной побег, изволь уведомить как положено. Или там, как решишь поцапаться с новым воротилой…

– Пока мы не разобрались со старым?

– Тю! Забудь до самой смерти. Никогда и никаких воротил в приятелях или врагах, – он пригрозил мне кулаком, как мальчишке. – Без меня.

Рут не знал, что я спорил для вида. Тут-то я его и поймал:

– Это и в моих интересах. Так что, по рукам?

Приятель внимательно оглядел меня с ног до головы, будто мы только повстречались. Сказал:

– И милордом я тебя тоже обзывать не стану, не обессудь.

Я осторожно протянул правую ладонь, чтобы не свалиться с мерина.

– Лишнее. Этого дерьма у меня и так будет предостаточно. – Мой уверенный вид сразу же растаял, стоило Руту поднять бровь. Я добавил осторожнее: – Ну, через пару лет…

– Ловлю на слове!

Мы пожали друг другу руки, и я влип в очередные долги.

Нет, все-таки я совершенно не умел прощаться.

Под Остожкой, через несколько дней

Рут осушил первую кружку и ударил ей по столу. А затем сказал с важным видом:

– Скакунов стоит продать. До того как войдем в Оксол.

– Это еще зачем? – Я наслаждался сливянкой и думать не желал о плохом.

После мыльни и крепкого сна любой день покажется чуточку лучше. Прелести городской жизни. Рут положил ноги на бочку, которую поставили вместо третьего стула. И безжалостно спорил:

– Главные приметы. Если оружие можно спрятать, а плащи мы сменили, то скакуны…

Я цокнул языком и поднял глаза к потолку. Больше долгой дороги меня притомили наставления и пустая тревога.

– Прошлый раз ты говорил, что будет драка в Приречье!

– Было дело, – закивал Рут. – Я почти подрался с пекарем.

– Да? – я округлил глаза. – Ты ничего об этом не…

– У него и жена – такая пышка!

Я тяжко вздохнул и потер лоб. Продолжил нападать:

– А совсем недавно обещал, что нас зарежут на подходах к Остожке. – Я обвел кружкой питейную. – Неплохо для страшной смерти, не находишь?

Рут мог бы взять корону на турнире занудства:

– Смейся сколько хочешь и пока можешь. Скакунов нужно продать.

Я спорил, повысив голос:

– Да мало ли на свете белых меринов?!

– И бледномордых гостей из-за моря с керчеттами, – Рут чуть откинулся на спинку стула, улыбаясь.

Я сжал кулаки. Воснии было мало просто отнять у меня три года жизни. Этой суке нужно забрать все, обобрать до последней нитки…

Меня толкнули плечом, и я чуть не упал со скамьи.

– Ты откель такой взялси? – нависла надо мной воснийская туша.

– Ой-ой, – только и успел сказать Рут и убрать ноги с бочки.

Я резко выдохнул и схватился за ворот ублюдка. Вытянул к столу, добавил по затылку. Хрясь! Чужая голова разбила кружку. Дзынь! Посыпались приборы на пол.

– Ну, с-сука! Бей лишку! – заорало за моей спиной.

Одним ударом я отпнул скамью назад. Когда обернулся, въехал локтем в очередное вислое брюхо.

– Кху!

Враг согнулся. Ребром ладони я ударил по уху, отскочил. По месту, где я стоял, ударили стулом. Ножки погнулись, ржавый гвоздь выскочил из сиденья. Меня толкнули слева. Железо полетело мне в лицо – хрясь! – и уехало ниже. Враг упал, обнимаясь со спинкой мебели. За ним стоял Рут с разбитым кувшином.

– Хватай!..

На мгновение мы встретились взглядами. Глаза приятеля распахнулись в страхе. Я резко пригнулся, вслепую ударил локтем за собой. Бум! Дубинка выпала из чьих-то рук и покатилась по полу. Я развернулся. Тумаков желали двое – заплывший урод и рябой дохляк.

Позади послышались ругань и крик: Рут тоже вступил в бой.

Как на турнире, я подсек грузного воснийца ногой, уронил его на землю. Тут же ему подсобил рябой приятель, размахивая руками, как баба.

Я бросился к полу – вдох. Поднырнул под ударом, схватил дубинку – выдох. Оказался за спиной, пнул лежачего по ребрам. Рябой повернулся, скаля зубы. Я выбил их ему одним хорошим ударом.

«Тук-стук», – поскакали резцы по доскам.

– Пфу-ха-а! – вскрикнул, захрипел, а потом и заскулил восниец.

Пока он падал на колени, пытаясь удержать зубы во рту, я попятился в центр таверны. Заплывший урод поднялся. Зря.

Другим фразам их матушки не учили:

– Ты, м-мать, откеда такой…

«Взялся», – хотел бы продолжить урод, но я врезался в него, выбил воздух. Враг поднял руки для защиты. Я схватил его ведущую – правую.

Два удара по касательной обожгли мне щеку – раз и челюсть слева – два.

«Хруп!» – щелкнул сустав в чужой руке.

– А-и-и-и! – завизжала грузная туша.

Я толкнул врага в угол и выплюнул:

– Уж точно не из Воснии!

Заплывший урод пытался бормотать и, кажется, уже не сопротивлялся. Меня окликнули со спины:

– Лэйн, эй…

Потом. Эта мразь все еще стояла на ногах. И не думала извиняться.

– Ыг-х-х! – Слезы текли из его здоровенного носа.

Я вжал его в стену левой, расписывая лицо правым кулаком. Хрясь. Бум! Хруш. Так хрустело гнилое дерево, когда чужой затылок впивался в доски. Я бил, пока толстые руки не повисли плетьми. Бил до тех пор, пока кровь не стала стекать на жирную шею.

– Лэйн! – крикнул Рут.

– Да все, все, – выдохнул я, позволив врагу сползти по стене. Я знал, как калечить людей, – урод еще дышал.

Обернувшись, я надеялся на нового врага. Поднял кулаки выше для защиты, сдул волосы с лица. Сами растрепались или кто-то схватил за них? Не вспомнишь.

Углы плыли, голова кружилась. Забегаловка почти опустела. Лишь скрипела раскрытая уличная дверь. И подвывали местные хамы.

– Скатертью дорожка! – прикрикнул Рут. – Поплачьтесь вашим матушкам!

Кажется, ему подбили скулу и челюсть. Худший на свете друг – Лэйн Тахари.

Я твердым шагом дошел до связки мечей, поднял и стал вешать на пояс. Чего-то не хватало.

– Ну что, скоты? – огрызнулся я, обведя взглядом эту выгребную яму. – Кому еще интересно знать, откуда я родом, а?

Забегаловка молчала, если не считать жалобных всхлипываний и гнусавого воя за столом, где мы обедали.

– Или, может, хотите спросить, мои ли это мечи? Чего молчите?

– Ух-ху-ху, – плакал и шмыгал носом кто-то перед сапогами.

Я не утихал:

– А про коня разведать не желаете, добрые люди?!

Посмотрел под ноги, где тихо скулил рябой восниец.

– Может, тебе интересно? – я дернул подбородком в его сторону.

Рябой отчаянно затряс руками и головой, не переставая скулить.

– Выходит, – я залез в свой кошелек и поискал там серебро, – я на все вопросы быстренько ответил, и новых нет…

Рут предусмотрительно молчал и собрался быстрее меня – уже стоял на выходе с пожитками. Я бросил монеты на упавший стол.

– И не говорите, что я не плачу по счетам. Две монеты за выпивку и обед. Ты запомнил, будешь свидетелем? – я снова обратился к рябому.

Тот заскулил и отчаянно закивал. Видимо, какие-никакие мозги у него все же водились. А может, дубинка работает в обе стороны: делает из головастых дурачье, а из дурачья – ученых.

Из забегаловки мы вышли в спешке. Чудо, что не пришла подмога. Чудо, что не отыгрались на наших скакунах – видимо, жизнь дороже мести.

– Вот и подрались, как ты и хотел. – Я потрогал щеку. Больно, зараза. – Доволен? Теперь ты оставишь меня в покое?

– Не то чтобы я именно этого ждал или на то надеялся, – будто в извинениях, Рут развел руками. – Ну, зато хоть никого не убили.

– Это хорошо или плохо?

– Время покажет, – уклончиво ответил мой друг.

Я подул на разбитые костяшки. Пока что мне становилось только хуже. Погладив Карего по шее, я старался не испачкать его шерсть. Какие же у него большие черные глаза! Удивительно спокойные, хоть и ясно, что от меня только беды и ждут.

– Я не продам коня, – твердо сказал я.

Рут снова развел руками:

– Как скажешь, как скажешь. Я не против, просто предложил. Дело хозяйское.

Сегодня он был удивительно сговорчив.

– Вот именно! Мое, и только мое дело, – ругался я не пойми на кого, пока влезал в седло.

Если бы только синяки и ссадины заживали по моему решению чуточку быстрее.

Через три дня. Оксол, перед главными воротами

Теперь вместо вороной красавицы моего друга тащила какая-то доходяга ржавого цвета.

– Она точно не больна? – спрашивал я в третий раз, переживая за Карего.

– Да брось, просто старушка. Для похода – самое то. Ведь я твой оруженосец, а не мятежный лорд, так? – Рут скорчил максимально простецкую рожу. Я пожал плечами в ответ. – Да и сразу видно, что крадена.

Так вот почему приятель сбывал ее на отшибе, вдали от главного тракта. Рут добавил:

– Слишком уж хороша для таких, как я.

Я промолчал о том, что Рут слишком хороший друг для вспыльчивых мечников. Мы прошли высокие ворота без преград. В Оксоле досматривали только обозы и мелкие телеги.

– По пути заглянем на рынок. Нужно многое добрать, – Рут зевнул, – сушеного мяса, нормальную посуду, а не это дерьмо, – он поморщился, вспоминая наш путь, – и, конечно же, картишки…

– Думаю, в походе не будет времени на игры, – я приподнял бровь.

Рут тяжело вздохнул:

– Мое дело предупредить. Не будешь сам, так мне возьми.

Из чувства острой вины я сдался. Одним хлебом сыт не будешь, особенно если ты Рут. Через четверть часа я вернулся из торговых рядов. Приятель присматривал за лошадьми и явно скучал.

– Держи!

– Это еще что? – поморщился он, приняв деревянную шкатулку.

Я задрал подбородок:

– Лучшая игра по обе стороны моря! Финка или конкор…

– О, нет-нет-нет! – Рут приподнял крышку и взвыл: – В нее и пьяным играть невозможно, дружище!

– Ты просто не запомнил правила…

– И не собираюсь. – Рут спешился и вернул мне подарок. – Гони серебряк, я за картами.

Я вздохнул и полез в сумку. Обменял шкатулку на колоду. На лице Рута застыл немой вопрос.

– Стоило попробовать, – я пожал плечами.

Рут спрятал карты и мрачно предрек:

– Видит солнце, ты прогоришь в первый же месяц.

Я беззаботно махнул рукой. Энтузиазм гнал меня под знамя. Кому, как не Руту, это понимать?

На его глазах я разделался с лучшими гвардейцами, которых предлагала Восния. Когда начнется настоящая битва, я смогу показать свое мастерство в полной мере. Битва против крестьян с шестоперами, палками и стеганками вместо кольчуги? Шутка в сравнении с тем, что я уже прошел на манеже.

Я буду милосерден и справедлив к врагу, ибо уже превосхожу его на много порядков. И маршалы, и даже сам король не смогут обойтись без моих мечей.

От честной славы и достатка меня отделял сущий пустяк – разговор с сержантом. Или на крайний случай с десятником из вольных.

Вместо башни Восходы завели себе в Оксоле целую площадь с двумя казармами, фонтаном, постоялым двором.

Мы привязали коней, и я достал свой счастливый билет под знамя. Тот почти не помялся, все так же хорош. Я еще раз пробежал глазами по заветным строкам. Путь к новому дому, к свободе. Пусть и извилистый, но точно путь.

Все не зря.

К Руту вернулась болтливость:

– Я все думал, просечешь ли ты, отчего у Восходов плату не берут, а у Долов – требуют золотом.

Я вздохнул:

– Потому что пройдохи и взяточники, все до единого. Одни платить не хотят, другие не прочь еще и с тебя нажиться. Чего тут понимать…

Приятеля явно не устроил мой ответ, он покачал головой:

– Будь точнее. Думай еще.

– Это вообще важно? – Я почти его не слушал, высматривая жертву для расспросов. Меня волновало одно: как добраться до сержанта.

– Подскажу. Они меняются раз в сезон, – заметил Рут с таким видом, будто это имело значение.

«Вот! Нашел. Идет более-менее прямо, скорее устал, чем выпил. То, что надо», – я приметил помощника.

– Не понял. Кто и с кем? – Я заспешил к гвардейцу, Рут семенил следом.

– Долы с Восходами. По условиям приема. В Криге.

Я рассеянно кивнул и спросил у гвардейца:

– Доброго дня! Я ищу сержанта Восходов, вы не могли бы подсказать…

– Ум-хм, – пробормотало из-под шлема. – Там.

Боец махнул на здание слева, ткнул пальцем во второй или третий этаж. Уходил от нас гвардеец куда быстрее, чем патрулировал площадь.

– Спасибо, – сказал я, будучи уверен, что меня не услышали. – Так о чем ты говорил, Рут?..

Приятель вздохнул. Я уже спешил к нужной казарме.

– А о том, что выбора и нет. Видел, как рыбой торгуют на привозе? У входа дороже всего. Наценка такая, что брать страшно. Но вроде есть запасной вариант, так? – Рут не отставал, и по шуршанию плаща я догадывался, что он широко жестикулировал. – В самой середине, куда сложней пробиться, всегда толпа. Товар там, конечно, не первой свежести, зато и цена ниже. И вот ты, весь побитый локтями, с несвежей тушкой ползешь домой, считая, что победил…

До такой нищеты жизнь меня еще не доводила. Я ухмыльнулся:

– Не для меня пример…

– …а на деле-то все наоборот! Куда ни сунься – поимеют, – заключил Рут чуть тише, когда мы встали перед охраной корпуса. – Выбираешь из двух зол: большее или поменьше. – Голос у него стал тише. – Побеждают только они, дружище. Там все схвачено.

Мне снова захотелось с кем-нибудь подраться.

– Думаешь, обе стороны в сговоре?

– Жалование не платит ни одна. – Рут оглянулся на серый флаг со светилами.

– Даже если так, к чему это все? Сейчас.

Рут поковырялся в ухе, обвел взглядом роскошные владения Восходов. И сказал:

– Просто, чтоб был готов.

– К чему?

– К чему угодно, – он быстро пожал плечами. – Откуда ж мне знать? Я простой оруженосец.

В кабинете сержанта Восходов

К порядку здесь относились строже, чем в Криге. При входе мы сдали оружие: право на меч ценилось меньше, чем здоровье чинов. Я не возражал, а Руту и сдавать было нечего.

– Ой, – привстал со стула сержант. – Вы кто? Вас приглашали?

Странно, что не спросил, откуда мы и наши ли это доспехи. Вот так и привыкаешь к дурным традициям. Я вежливо кивнул и положил рекомендацию на стол – достаточно близко, чтобы не пришлось за ней тянуться.

Знали бы Восходы, как сложно не измять в пути простой документ…

– Доброго дня. Я Лэйн Тахари, первый мечник Крига и победитель турнира. – Я припомнил все, что могло впечатлить не только одиноких восниек, но и скупого маршала. – А это мой оружено…

– Сколько под вами? – сержант явно заскучал.

Я обернулся, посмотрел на Рута и заключил:

– Все здесь.

– М-да. А это еще что? – поморщился человек, от которого зависело мое будущее.

– Как что? Рекомендация. Для сержанта в Оксоле…

На чужом лице расцвело такое презрение, будто я попросил руки его матери. Сержант не прочитал ни строки. Только бросил:

– Идите-ка отсюда, пока я не позвал кого.

– Вот же печать из Крига, – я постучал пальцем по свертку.

Сержант рявкнул:

– Да хоть из спальни Ее Величества!..

– Прошу меня извинить, – вдруг подал голос Рут и подвинул меня плечом. – Аванс оставили господину Кассу, как и полагается, а вам должны золотой…

Повисло гнетущее молчание. Я невольно подумал, что и эта комнатка от пола до потолка куплена Симоном. Что нас признали, я зря не продал коня и теперь уже не удрать, не откупиться.

А Рут сиял.

– Вас двое, – поправил сержант и цыкнул зубом, – а значит, два.

– Позвольте, – выдохнул я, – но это же мой оруженосец! С каких пор…

Рут незаметно толкнул меня локтем. Две золотые монеты присоседились к письму. Возможно, последнее, что осталось у приятеля от продажи кобылы. Сержант смягчился, попробовал чеканку на зуб.

– А чего сразу не припомнили? – мрачно покосился он на нас.

Я как стоял с приоткрытым ртом, так и повернулся к Руту. Мой приятель не затыкался:

– Только с дороги мы, миленькое дело: плохой сон, еда через раз…

Этот жадный хмырь, отрыжка воснийской земли, ухмыльнулся:

– Все хитрят, вертятся. Мы тут, знайте, тоже не лыком шиты! – Кажется, кулаком по столу он ударил для острастки. Быстро остыл. – Но это ничего. Лучше хитрый солдат, чем солдат тупой, а? Так вы, того гляди, до капрала выслужитесь, или сотником возьмут…

Еще никогда в жизни мне не было так сложно держать язык за зубами. Я еле дотерпел, пока нас определили к некоему Тувиру. Пустую рекомендацию я забрал лишь для одного – запомнить имя на листке.

Выбравшись на свежий воздух, я дал себе волю:

– Если сержантам положено стать такой сволочью, я бы предпочел идти в палачи!

– Успеется, – беззаботно ответил Рут и что-то стал напевать под нос.

Мы отвязали коней, проверили поклажу. Затем прошли ряд покосившихся бедных зданий. Здесь строили еще хуже, чем в Криге: скакуны то и дело поскальзывались в грязи. На моих сапогах чистого места не осталось. Я не унимался:

– Не пойму, на кой черт тот ублюдок вручил мне рекомендацию. Она что, фальшивая? По рекомендации вообще никого не берут? Вольная страна…

Рут почесал затылок, явно ощутив причастность к воснийскому заговору. И поправил:

– Думаю, он тебя заверить хотел, успокоить. Умаслить, как сказала бы матушка. А сам потом тихой сапой – к Варду. Пока Вард не пришел к нему первым, – рассуждал Рут да поглядывал по сторонам.

Так вот кто меня сдал? Я сжал кулаки.

– Подонок. Не зря я его подрезать хотел. Нет, послушай, Рут, объясни же мне… как ты жил тут все эти годы? – Я поднял лицо к небу. – Как тут вообще жить можно…

Я бы продолжил ругаться и задавать пустые вопросы, но Рут меня прервал:

– Матерь солнца и все двойное! Погляди с другой стороны: мы в деле, под флагом. Как ты и желал, так?

Я опустил голову и с неохотой признался:

– И все – твоими стараниями.

– Да брось, – Рут помахал ладонью, – не только…

– Чего тут выдумывать. Ты настоящий ловкач, – похвалил я его. – Мне стоило нанять тебя гувернером, честное слово!

Рут покачал головой и улыбнулся. Почесал кобылу за ухом.

– У тебя нет таких денег, – напомнил мне приятель.

VIII. «Двойка из села»

Самое великое войско, которое я имел счастье лицезреть, толпилось перед вратами Стэкхола около семи лет назад. Парад в честь дня зарождения консулата, он же день казни короля. Не имея никаких симпатий к покойному, как и к королям в общем, я восторженно приветствовал кавалерию Содружества. И внаглую мечтал, что однажды сам вольюсь в ее строй. Непременно сияя кирасой (совершенно расточительное дело!), верхом на породистом коне (кобыла Рута справлялась с праздной ходьбой не хуже) и выкрикивая державные глупости.

Сейчас же, вполуха слушая болтовню приятеля, я озирал войско второго Восхода за стеной Оксола. Без восторга, трепета. Мечтал все умереннее: о крыше над головой да спокойном сне.

Клятвы, которые я давал себе за морем, так и остались благими пожеланиями. Три года я пресмыкался, дожидаясь победы в турнире, а дождавшись – сбежал под флаг и влез в долги. Врагов нажил больше, чем друзей, как и пророчил один пьяница.

Собственно, кроме пьяницы, друзей-то я и не сохранил. Отбросив мысли о Сьюз, я постарался занять голову полезными, умными вещами. Как бы плохо это у меня ни выходило.

– Ты запомнил, где нам искать этого Гвона? – Я сильнее потянул Карего за уздцы: мерин ленился.

– Капралов несложно приметить, – Рут беззаботно пожал плечами.

Я худо-бедно помнил знаки различия на маршальских щитах, кирасах. Нашивки на парадных жилетах и акетонах. Капралы интересовали меня не больше, чем десятники из когорт: до встречи с сержантом Восходов я наивно полагал, что запоминать капралов мне и вовсе не придется. Я оглядел поле с новобранцами и телегами, поморщился:

– Полагаю, их тут не меньше десяти.

Рут отхлебнул из фляги и не спешил на поиски. Впрочем, с его старой кобылой поспеть куда-либо все равно не представлялось возможным.

– Или пара дюжин, – весело ответил приятель.

По крайней мере, со своей стороны я сделал все возможное: следовал ориентирам, оказался у восточного крыла, взял курс на телеги. А стоило бы получше расспросить, как выглядит проклятый капрал.

– Бравый и улыбчивый солдат, вассал господина Годари, – передразнил я сержанта. – Бравых я не видел и в городе, а улыбчивых и подавно…

– О, а вот и он, помяни черта, – Рут душевно улыбнулся.

В нашу сторону шел краснощекий пропойца – явно ветеран Воснии. На боку у него болталась булава и лупила хозяина по бедру. Казалось, его не взволновал бы и пожар в городе.

– Как ты их различаешь? – Я тоже натянул на лицо немного дружелюбия.

Восниец нас совершенно не замечал.

– Ведет себя как дома. Пьет на службе. Так и просит тумаков, – почти не шевеля губами, сознался Рут, – а еще у него капральский плащ.

Пока я выискивал знаки отличия на плаще, мой приятель уже взял прямой курс на капрала и шепнул:

– Не сболтни чего лишнего.

Что именно могло оказаться лишним, Рут не уточнил. Я потащился следом, погладив Карего по шее. Погладил коня, чтобы успокоить себя, а не его. Шел любезничать с пьяницей из черни, моим будущим командиром. Слушался своего оруженосца. Воистину, хоть что-нибудь могло быть в Воснии на своих местах?

– Чудесный денек! – поприветствовал Рут. – Прошу извинений, но не вы ли капрал Гвон?

– Зависит от того, кто, хм-м, – капрал прикрыл рот ладонью, – спрашивает. Вы…

Рут, как всегда, сиял:

– Позвольте доложить. Первый мечник Крига, Лэйн из дома Тахари, и его покорнейший слуга, оруженосец Рут Агванг. – Кажется, всем в войске положено тараторить так, чтобы не удалось вставить и слова. – Прибыли к вам на службу по распоряжению сержанта Тувира.

Я выдержал нетрезвый капральский взор и кивнул, пытаясь вспомнить, видели ли мы этого Тувира в лицо. Кругом суетились люди второго Восхода: матерились, гоготали и таскали поклажу. То ли уже грабили, то ли собирались грабить. Капрал приценился к нам. А может, просто искал опору в собственных ногах.

– О. О-о, – пьяница соображал еще медленнее, чем убогий на подступах к храму. – Так это вы, выходит. А кони-то ваши, всамделе? – Капрал наполовину управился с отрыжкой. От него тянуло еще крепче, чем от Рута в худшие дни запоя.

Я изобразил прямодушие, посмотрел на своего «оруженосца». И заверил:

– Конечно. Как иначе?

Удивительное проворство. Капрал уже исследовал пасть моего коня как собственную поклажу.

– Да не простец какой! Крепенький! – почти причмокнул губами этот пьяница в потертом доспехе. – Мерин!

В Воснии и коню больше радовались, чем мне. Я не успел возмутиться. Этот пьянчуга снова заговорил:

– Представлюся, значит. – Постучал по нагруднику ладонью. – Как есть. Гвон, ваш капрал от сих и до конца энтого предприятия. Пока реет флаг, во имя Воснии, династии, короля-королевы, всех ихних дитяток и двух Восходов, – как скороговорку произнес он. – Принимаю, значится, вас на службу. Со всем имуществом, сталбыть. Коней нам в повозку поставим, добро дело. Вольно, бойцы…

Я вытянулся по струнке отнюдь не из-за чужих регалий. Это что же выходит: не успел я поступить на службу, а коня уже присвоили?..

– Премного благодарны, вовек не расплатимся, – кивнул Рут, и я почувствовал тычок в ребра.

Видимо, все лишнее у меня и без того написано на лице. Гвон алчно потер ладони.

– Энто вы зря наговариваете. Цены у нас самые милосердные.

Я не успел спросить, чем же капрал собрался со мной торговать во время похода. Гвон болтал не хуже Рута:

– Так чего же мы ждем, а? Пора бы знакомиться с нашим крепким семейством. – Речь, видимо, шла о новобранцах. Капрал нетвердо двинулся вдоль вытоптанных полей. – И да, вещички-то при себе лучше держать, коли вы впервой, всяко бывает, – выразительно шевельнул бровями наш командир.

Огрызнулся я до того, как успел подумать:

– А что делать, если вещички мои только конь и поднимет?

– Лэйн! – Рут явно за меня испугался.

Капрал нахмурился. Пошатнулся. Встал перед нами. Потом похлопал себя ладонью по животу, издал отвратительный звук горлом и снова подобрел.

– Тут уж каждый сам решает, чаго ему брать, чаго нет.

Командир поманил нас рукой и повернулся к лагерю. Пока я подсчитывал людей в походе, Рут поравнялся со мной и шепнул:

– Ты под флаг или в могилу собрался, дружище?

– Молчу, – с неохотой согласился я.

Кто бы знал, что самое сложное в Воснии – просто молчать.

Рут умел жить по уму, как ни странно. Даже если с капралом нам не свезло, препираться не имело смысла. Один пьяница в верхах не испортит всего дела. Я помнил про господина Годари, на коем и держался весь второй Восход. Надеялся на рыцарей похода, которым явно было за что бороться. В самом крайнем случае еще оставался сержант Тувир.

Кобыла Рута еле плелась. Уж кому меньше всех хотелось работать под флагом…

– Как бы она у тебя не померла по пути, – высказал я свои опасения.

И чуть не врезался в спину капрала – так резко он остановился перед рядом телег.

Под затертым и грязным флагом собрался крохотный лагерь из семи человек. Только половина из них чем-то занималась: грузила мешки, проверяла колеса. Остальные отсиживались на поклаже и о чем-то увлеченно болтали. Ни в одном из них я бы не признал солдата или гвардейца. В лучшем случае – подпевалу из ребят Симона. Я успел заметить игральные кости на ящике.

Нас явно не ждали.

– Эй, ребята, глядите, кого привел! – Мне показалась гордость в словах капрала. – Теперича у нас не восьмерик, а десяток! Да не яиц – гораздо лучше!

Если то и была шутка, оценил ее только долговязый эританец с тонкими запястьями. Хохотнул скорее из страха, чем веселья. Потом оглянулся на соседа, смутился и тут же примолк.

Я едва кивнул головой.

– Это Лэйн Криг из Тахари, – все перепутал мой командир. – И егойный слуга, Рут.

При слове «слуга» у лысого старика, что сидел возле бочки с припасами, дернулся глаз. Он скривился и что-то забормотал под нос.

– Да не одни, – покачнулся капрал Гвон, представив широким жестом и наших скакунов, – двое – как четверо, а!

Коням обрадовались куда больше. Если на вытянутых рожах этих бандитов вообще можно было считывать радость.

– Пульрих, Васко, Коваль, гребите сюды, – капрал повысил голос. Из-за телег, лениво перебирая ногами, явилась странная троица абсолютно похожих друг на друга воснийцев. – Братцы с низин, в работе и в бою – что звери…

Темные бороды, почти все лица в курчавом меху, только поблескивают черные бусины глаз. Все с булавами на поясе, будто так и вылезли из утробы матушки. Лишь один из них выдался ростом ниже прочих. Одна беда – не будут они так стоять каждый день, друг напротив друга. Я не запомнил имен.

– А тама – Амил, – трясущаяся рука капрала указала на молодого паренька возле игральных костей. Был он почти как Амил из Эритании, да только без копья и явно не при деньгах.

Я снова кивнул. Амил затравленно оглянулся и помахал нам рукой, как смущенная деревенская баба.

Лысый старик, который сидел без дела, зашамкал:

– Еш-ше один лишка? Одни бабы, дети да дихари…

Глаза у него постоянно были навыкате, словно он гневался на само мироздание. Похоже, ему многое позволяли. Опытные люди с колчаном стрел и боевым луком часто имеют большие привилегии.

Или мне так показалось.

– Захлопнись, Бун! – рявкнула совсем по-мужски коротко стриженая женщина. Со спины я спутал ее с подростком. – Нам любые руки сгодятся. Лишь бы умели ими работать, а не только наяривать.

Она сделала непристойный жест закрытой ладонью у паха, будто мы в бордель заглянули.

– Я, между прочим, отменно чищу овощи, – вклинился Рут. Я с сомнением на него покосился.

– Потом помилуетесь. – Капрал был на удивление мягок. – Это, как видите, наша гордость – Руш. Во всем хороша…

– Особенно с ножами, – добавила воснийка и выразительно посмотрела на старика, положив ладонь ближе к рукояти на поясе.

Она могла бы стать первой красавицей в воснийском селе, если бы не шрамы на лице и не короткая стрижка. Мы встретились взглядами. Знакомство проходило как нельзя лучше. Я уверился: в эту же ночь на мне планируют что-то вырезать ножом. Такой штучке бы точно нашлось место в рядах Симона. Я отвел глаза.

– Ясыкастая больно, – еле слышно заметил Бун, совсем позабыв вражду с моим краем.

Лодыри, мрачные приживалы, бандитка, молочный юнец, брюзжащий старик и начальство, способное перепить Рута. Блеск.

Капрал ткнул пальцем в последнего незнакомца:

– А вон тот – молчун Керех.

Низкий и коренастый восниец с шестопером что-то промычал:

– Хм.

Он не поднимал взгляда от земли. Очень доброго, почти детского взгляда. От столь пристального внимания Керех присел на борт телеги, вытер пот со лба и стал шарить по карманам.

Казалось, никто из шайки не представлял, сколь плохи наши дела. В раскладе финки нас бы назвали самой паршивой картой – «двойка из села».

– Приятно познакомиться, – слукавил я.

Вот куда я привел нас с Рутом. Крепко сбитый отряд. По крайней мере в том, что касалось их нелепого вида.

И тут же про нас все забыли. Керех заиграл на свирели, а Амил спрятал последнюю игральную кость, явно полагая, что его никто не заметил.

Еще один цирк.

– Ну так, коли все в сборе, озвучу приказ. Перед нами стоит важнейшая задача. – Капрал прикрыл рот кулаком, спустив лишний воздух из желудка. Свирель затихла. – А именно…

Это я и так себе отлично представлял. Война везде одна, не так ли?

– …заботиться о припасах второго Восхода, снабжать войско и всячески способствовать евойному успеху…

Я сделал шаг назад и спросил:

– Припасах?..

Пока я соображал, троица братьев принялась запрягать Карего в повозку. За ее бортиком я увидел черенки от лопат, ящики с гвоздями, свертки шкур.

– Путь предстоит долгий, а работенка у нас пыльная, – запугивал капрал Гвон. – До Волока больше недели ходу. Все, что за городом, – земли мятежные, и всяк там ходит без спросу, от разбойников до проклятущих Долов. Спасу нет!

Рут посмотрел на меня и покачал головой. Я вспомнил, что обещался молчать. В этом же могильном молчании я дождался конца нелепой речи. Затем вытащил все ценное из седельных сумок уже не совсем моего скакуна и зашагал прочь.

Рут последовал за мной. Когда чертова свирель притихла вдали, я чуть не схватился за голову.

– Снабжение?!

Тепленькое местечко, которое нам обещал сержант в казарме. Мне, профессиональному военному в пятом колене. Ученику Зантира Саманьи…

– Свезло так свезло, – воодушевился Рут по неясным мне причинам.

Я споткнулся о гнилую доску, которую кто-то любезно сбросил в поле.

– Бардак! Повелители мешков с зерном, чернь с лопатами!

– Вот неправда, мы их еще и охранять будем, лопаты эти, – пожал плечами Рут. – Ты не пыхти, снабженцы орденами обрастают – мама не горюй! А все почему? – Меня ткнули локтем в бок. – Ибо на хер никому не сдались. Вот и целехонькие ходят, милое дело! При руках-ногах, поди плохо?

Я хотел выматериться, но просто махнул рукой. Подвиги, честная слава.

– Коня моего захотели, ворье…

Рут обогнал меня, встал впереди.

– Ты бы радовался, вот что я скажу. Обещал молчать, и что же? Иной капрал тебя и вздернуть мог за такую дерзость.

– Повешеньем мне угрожали только женщины.

– Грядут большие перемены, дружище. – Я снова увидел его щербатый зуб. – Ты ведь этого хотел, так? Самостоятельности.

Я посмотрел на грязный шатер Восходов у стены, где готовили еще один лагерь. Теперь-то хорошо видно стало, что в поход снарядили не более двух сотен человек. И кавалерии при таком раскладе лучше не ждать.

Как и кого собрался бить этот умник из семейства Годари? Мятежных крестьян по селам? Со всем этим цирком я и вовсе забыл про сломанный меч.

– Ладно, черт с ним. Нужно успеть перековать керчетту, пока мы не собрали всех пьяниц и бандитов под флаг.

– Лишнее. Думаю, люди Варда будут очень рады встретить тебя в кузне. На выдаче. Я бы на их месте…

– Дьявол! Да что мне теперь, с одним мечом воевать?

– Лучше с одним мечом, чем без головы.

Рут быстро привыкал к любым передрягам. Возможно, все дело во фляге, к которой он присосался уже в девятый раз.

А может, он снова оказался прав. В войне против крестьян мне не нужен и один меч – хватит простой лопаты. Я покачал головой.

– Готов поспорить, что этот день не мог обернуться хуже…

– Кто знает? Все случается, как оно случается. А мы разгребаем то, что выпало на нашу долю. Чего еще остается? – Рут чуть отвернулся. – Так говорила моя матушка. Пресвятая женщина.

За все годы, что мы пили и я слушал болтовню Рута, я и впрямь приучился считать его матушку святой. И, как с каждым святым, решительно не интересовался ее жизнью. Даже из вежливости не спросил. Лучший на свете друг, что тут скажешь? Я решил исправиться:

– Слушай, Рут, ты ни разу не обмолвился, а я не спросил. – Рут явно не держал на меня обиды. – Что с ней случилось?

Мы остановились на холме, с которого хорошо виднелась граница войска. Приятель молчал добрую минуту, и я уж решил, что зря полез.

Рут снова отпил из фляги, оглянулся на палатки и телеги Восходов. Кивнул на широкий стяг за строем пехоты и коротко ответил:

– Война.

Через несколько дней пути от Оксола

Привал второго Восхода

Я оставил семью, переплыл четверть мира. Все ради того, чтобы найти свой дом, не так ли? А может, из-за избытка гордости. Что ж, если от нее и оставалось что-то к четвертому году, Восния растоптала и эти останки.

По крайней мере, нужно отречься от любого достоинства, чтобы стоять вот так, в очереди на раздаче дармовой еды.

В огромном котле бултыхалось… нечто. Шелуха то ли от овса, то ли от еще какого-то злака густо покрывала верх похлебки. Над варевом кружились мухи. Нескольким из них довелось угоститься – теперь их тела, будто горошины перца, украшали блюдо.

Кособокий солдат с ячменем на глазу даже не потрудился вытащить утопленниц. Большой черпак в его руках предназначался исключительно для раздачи. Никакой лишней работы.

– Что это? – спросил я просевшим голосом. – Это с хлебом едят?..

– Хер его знает, – солдат пожал плечами и почесал веко. – Че привозят, то и варю. Бери…

Хлеба вприкуску тоже не давали. Я отшагнул от котла пустым. Раздатчик не гневался.

– …иль не бери.

На меня ему было так же плевать, как и на очередную утонувшую муху. Не успел я перекинуться парочкой слов, как позади заволновалась очередь:

– Тебе миску найти побольше, парень?

– Еще один припадошный…

– Спасибо, – зачем-то поблагодарил я. Вот тут раздатчик уже удивился.

Экономить в дороге оказалось еще сложнее, чем под гнетом Варда. Запасы, что мы с Рутом прихватили, почти закончились. Может, часть из них даже стащили, кто знает?

Под конец дня я еле переставлял ноги и был рад мелочам: возможности присесть, выпить разбавленного вина и просушить обувь.

Мой цирк покорно ждал меня у большого костра. Никогда не трезвеющий капрал Гвон, троица однообразных бородачей, брюзга Бун, бестолочь Амил, молчун Керех и трущобная оторва Руш. В такой компании я куда больше радовался коням, чем людям.

Но работать приходилось с последними.

Рут с удивительным азартом нарезал какой-то корень в котел и без умолку рассказывал про Криг. Рассказывал исключительно гадости, что и положено говорить о главной помойке Воснии.

– Ну что, неженка, хлебнул счастья на раздаче? – снова пристала ко мне Руш. Ее передние зубы темнели от какой-то травы.

Я смахнул пыль с ящика, подложил плащ и уселся. Вытянул ноги, признался:

– Такое и свиньи не едят.

– Мх-м, – то ли согласился, то ли поспорил Керех.

– Добро пожаловать в мир простых людей, – оторва ткнула в себя большим пальцем, – ваше прогоревшее величество!

Загоготали практически все. Только Рут безмятежно нарезал корешки в котел. Видимо, все, что мне оставалось, – это просвещать воснийских тупиц. Я ответил спокойно:

– Я не прогорал…

– Пф, как же! – не отставала Руш.

– …а изначально был без своих земель и слуг. В Изломе…

– Брехуном ты был изначально, им же и остался, – перебила Руш. – Иль хочешь сказать, что коней стащил? – она повела рукой в сторону телег. – Подскажи-ка, где так поживиться, я сама не прочь…

Я потянулся. Выдержал паузу.

– На ристалище Крига. Всего-то дел – победить парочку гвардейцев…

Краем глаза я заметил, как даже братья повернулись в нашу сторону. Бун выпучил глаза.

– Это ты-то? Хвардейшев наших?! – он подскочил на месте. – Экий брехун! Имена, нашывай-ка имена…

Я хрустнул пальцами и принялся перечислять побежденных:

– Гвардеец Долов, Заноза, – самый первый. Потом был Келех из Остожки, эританец Двил, братья Лассаль и рыцарь Лэнгли – Когрим. В финале побил Беляка, дважды коронованного в…

– Как же, – прыснула Руш. – Да у нас тут лучший боец затесался, слыхали? Прям за нашим-то котелком сидит, величие какое! Не по соседству с Псами Гарготты. Почтил, так сказать, наш очаг. – Я не успел вставить и слова, воснийка отвернулась. – Эй, слуга, ты че, уснул? Мы тут жрать хотим.

– Всему нужно время, – невозмутимо ответил Рут, разделавшись с корешками, и принялся чистить луковицу.

Все подозрительно примолкли. Я обернулся и увидел капрала. Вернее, сначала объявился странный запах. В дороге мы все перепачкались хуже скота, но Гвон справлялся с грязью по-королевски: перебивал один смрад другим. Я боялся представить, что именно выпивает капрал и как умудряется не трезветь.

– Сл-лавный денек, родня! – покачивался он, будто мы не шли, а плыли к Волоку. – Выходило от Оксола дв… ве сотенки. Славно поживимся, вольно…

С капралом не спорили. Дождались, пока глава отряда скроется в той же дыре, откуда и вылез, по-видимому, из крайней нужды.

– Думаю, уже сотня осталась, – почесался один из братьев, – дезертиры.

Амил заерзал на досках. Я его понимал. Человеку с такими тонкими запястьями на войне точно нечего делать.

Хотя я уже и не был уверен, куда именно мы маршируем. Будет ли вообще драка, или нас просто заморят голодом в пути.

– Ставишь или просто языком мелешь? – Руш вскинула бровь, и шрамы на ее лице стали длиннее.

Со стороны дальних ящиков донеслось брюзжание:

– Нечего штавить, вшегда так было.

– Прошлый год вы занимали на ставку, – отчего-то загорелась эта оторва и подсела ближе к братьям.

– Ага. И ты вшех обопрала, – заметил Бун. – Меня, Пульриха, Вашко и даже бетолагу Кереха!

Керех молчал очень выразительно. Его бесконечно добрые глаза могли смутить кого угодно. Кроме бандитки и оторвы, разумеется.

– В общем, сотня в походе останется, – поправился один из братьев, – как к делу приступим.

– Я думаю, первым удерет его величество, – Руш кинула на меня веселый взгляд из-за плеча.

Голод придавал мне подспудной злости. Я дернул головой:

– Ставишь или языком мелешь?

Оторва облизала уголок рта и медленно подошла ко мне. Загородила собой огонь костра, чуть наклонилась вперед, уперлась руками в бедра:

– А чего бы и нет? – За ее спиной кто-то хохотнул. – Если уцелеешь до конца похода, получишь десять серебряков.

Амил присвистнул. В его представлении – целое богатство. Я хмыкнул. Размял шею и сказал:

– И все? Смешно.

Она ласково, почти по-матерински, положила руку на мое плечо, не отводя взгляда.

– Ты и этого не стоишь, дохляк.

– Ты столько не зарабатываешь, сколько я стою. – Я скинул ее руку с плеча.

Руш улыбнулась, прищурила глаза. И так и не потянулась к ножам.

– Тогда по рукам?

Зная воснийцев, я во всем чуял подвох.

– Тебе какая выгода?

– Я не делаю плохих ставок, неженка. – Казалось, она задалась целью каждой фразой напоминать о своей неприязни. Должно быть, ее окружали крайне забывчивые люди.

Бун прикрикнул:

– Удерет ше, совсем застращала.

– Да и хер с ним. – Руш выпрямилась и дернула плечом. – А коли помрет, мы его обдерем. Все сгодится. – Еще один уничижительный взгляд в мою сторону. – Но, думаю, милый, тебе-то уже будет побоку.

Бун хрюкнул от удовольствия.

А еще голод лишает сил. Я промолчал и невольно оглянулся на Рута. Будто привык во всем полагаться на него. Будто и забыл, кто кому оруженосец.

– Эй, служка, – оторва принялась досаждать моему другу. – Ты считать научен? Твой господин артачится. Разъясни-ка ему, что он не внакладе…

– Делайте ваши ставки, кто мешает? – Приятель был целиком поглощен делом. – Я запомню.

Я вздохнул и подсел к Руту. Принялся, как и все, ждать еду.

– Ты не зарься, у нас общак, – тут же заявил один из братьев-бородачей. Кажется, Васко? Дьявол их разберет.

Нахлебников нигде не любили. Я спохватился и внес свой вклад, взвесив несколько пластинок мяса. Осталось еще столько же. Спросил:

– Сойдет?

– М-м, солонина. Балдеж. – Руш облизала уголок губ. – Видать, и ты можешь на что-то сгодиться, дохляк.

Видимо, это моя судьба – оказываться по соседству с хамоватыми девицами. А может, в Воснии и не было других.

Котел наполнялся. Трещал хворост, тепло наконец-то дорвалось до озябших ног. Я морщился от приятной боли: пальцы покалывало.

Может, это и есть отголоски домашнего уюта? Какой-то безумной странной общности. Общая цель, разделенная пища, жар костра…

Бун нетерпеливо расхаживал вдоль ящиков, уклоняясь от общего дела.

– Следи са Пульрихом, энтот увалень опять фсю гущу вычерпает…

Один из троицы братьев подскочил, ткнул пальцем в копию себя:

– Сколько раз повторять, это был Коваль! Ко-валь.

– Да? – заспорил второй из братьев. – А как мне видится, ты побольше нас всех вымахал.

Я не заметил разницы – ни в лицах, ни в комплекции. Даже Руш принялась помогать делу: избавила морковь от кожуры с землей, а затем прервала спор братьев:

– А чего? Я не против. – Она ткнула ножичком в сторону бородача. – Сохраняй свое брюхо, ширься, мы тебя по пути сожрем.

Кажется, кто-то сдавленно пискнул. Я мог поклясться, что это был Амил.

– Фот она, вольность, – прошамкал Бун, рассасывая что-то за щекой. – Понабрали баб под флах, теперича и…

Я не успел заметить, как Руш поднялась с бревна. Только моргнул, а она уже встала напротив Буна. Сказала погромче:

– Тебе глазик не мешает?

Бун открыл рот, сверкнув четырьмя зубами. И тут же его закрыл. Руш не сбавляла напор:

– А то гляди, помогу подправить…

Она стояла на первый взгляд совсем спокойно. Будто не будет драки. Только держала морковь в левой и счищала грязь, не глядя. Ножик в ее руке шевелился так резво, что сомнений не оставалось: подправит.

– Закипает, – весело заметил Рут.

Я по Кригу знал, что, кроме хорошей ссоры, людей может привлечь только еще одна вещь. Ароматная похлебка. Особенно когда тащился весь день с поклажей и ничего не жрал.

Возле котла завелась суета:

– Положь кусок обратно, Керех!

– М-м.

– Не толкайтесь, болваны, опрокинете все…

Я вздохнул и поднялся с бревна. Если войско Долов с Восходами состояло из таких солдат, неудивительно, что война никогда не кончалась. «Двойка из села».

Когда пришла моя очередь, на дне не осталось ни одного куска мяса.

Через полторы недели, предместья Волока

Повозки еле тащились по размытой грязи. Бун наверняка плохо смазал колеса. Мы двигались с той же ленивой неохотцей: с тех пор как ступили на землю Долов, разбойников или бог знает кого еще, приходилось таскать на себе не только припасы, но еще и доспехи со щитами. Словом, все были в полном восторге.

Мне повезло еще меньше: я доспеха практически не снимал – как бы не стащили в лагере. Неуклюжий щит с гербом второго Восхода на левой казался сущим пустяком в сравнении с промокшими сапогами и неприятным соседством, от которого некуда деться.

Из всего отряда снабжения я бы предпочел компанию Рута или Кереха. Бун постоянно чесался и кидал неприязненный взгляд по поводу и без. Руш одним взглядом не обходилась, то и дело отпуская колкость – мой внешний вид беспокоил ее каждую четверть часа. Братья сами напоминали головорезов с дороги. А Амил причитал с самого утра. Не постеснялся и сейчас:

– Зачем ставить лагерь так далеко от воды?

То ли Васко, то ли Коваль гнусно захихикал:

– Это разве же далеко? Вот помню я весну, как мы без Гарготты ходили за Остожку. Присоседились к селу, хер его вспомни какому…

– Приречье, – подсказал Рут.

– Да ни хера, – продолжил собеседник, – два колодца на всю глушь, хоть мочу хлебай. Все вычерпали, коням не хватило. Какая там река, кость им в дышло? – Он почесал бороду, обнаружил там листик, выругался и скинул его под ноги. – Так вот, о чем, бишь, я…

Я начал прозревать. Коваль ругался чаще своих братьев. Других прозрений дорога до воды мне не подарила.

Кто-то начал ставить частокол у переправы, да не закончил дело. Подгнившие колья покосились и неровно торчали из земли.

– Ты колеса смазал, Бун? – прервала всех Руш.

Старик заковылял быстрее, чтобы поравняться с первой повозкой. Я уже не удивлялся тому, сколь обманчива внешность: брюзга и не думал помирать в пути. Резвее всех молодых.

– А чем, чем их помашать, окромя грязи?

Амил очень не вовремя подал голос:

– Было у нас что-то в запасе. Вчера еще видал вот этими глазами…

– Не у нас, а у сержанта Тувира, – сразу же набросился на него Коваль. – С такими глазами, как твои, жить страшно. Ты и жопу с ногой спутаешь, дай волю.

Мне послышался какой-то треск в лесу: ветви, трухлявое дерево? Амил надулся и принялся оправдываться:

– Еще утром спрашивал. Нашинское, побожиться готов. Капрал говорил, что у сержанта ничего и не брал.

Колеса отвратительно скрипели, заглушая единственный приятный звук – пение птиц в бору. Неподалеку журчала вода. Значит, мы совсем близко.

– Если Гвон заявил, что не брал, значит, не отдаст, – объяснила Руш.

Тут посмеялся даже Бун, хоть и пытался это дело скрыть. Хруст ветвей повторился.

– Вы слышите? – я нахмурился.

– Это ткань шуршит, – сказала оторва. – Что, непривычно в шлеме-то работать, неженка? И как ты такой ока…

Что-то свистнуло, и Коваль дернулся в сторону. Хрусть! Я оглянулся на телегу. Из борта торчало древко с оперением.

– К земле! – рявкнул Рут и тут же указал пальцем за ели, откуда прилетела стрела.

Она была не последней.

– И-и-и! – взвилась кобыла и лягнула повозку. Метнулась влево, пихнула Буна в грязь.

Я поднял щит и побежал к укрытию. Из-за толстой сосны по левую руку высунулся кончик стрелы. Взблеск, хруст дерева, острая боль в руке.

– Ш-ш! – я зашипел через стиснутые зубы и бежал, не останавливаясь.

Стрела пробила полотно щита, порезала пальцы. Мне еще повезло: сзади снова вскинулась кобыла Рута.

«Повозки! Они целятся в коней?»

Хороший лучник давно бы всадил стрелу мне в горло.

– Лови ублюдков!.. – гаркнула Руш.

Союзники бросились врассыпную – я слышал их торопливые шаги. Кто на нас напал?

Я прикрыл Карего с левого бока – откуда прилетело три стрелы. Поторопил коня, повел дальше, к старому частоколу у разрушенной переправы.

Почему напали здесь?

Из леса доносились крики. Я не мог разобрать голоса – наши, чужие? Карий явно мнил себя бессмертным и не спешил в укрытие.

– Давай, милый, шевелись!

«Плохие стрелы, отвратная меткость врагов. Разбойники?»

До частокола оставалось несколько шагов, а казалось, что целое поле.

«Зачем? Зачем нападать на пустые повозки и убегать?!»

Карий встал перед частоколом, прикрытый от стрел хотя бы с одной стороны.

И тут до меня дошло. Я повернулся к дороге.

– Эй, вернитесь! Нас уводят от… – крикнул я и осекся, когда увидел первого врага, выскочившего с правой стороны леса, – от телег.

Позади мучилась несчастная кобыла. Мы с Карим остались одни. Я прикрывал нас совершенно бестолковым щитом. Кровь сочилась из распоротого пальца.

«Чтоб я еще раз не надел перчатки!»

Отвлекшись на боль от пореза, я еле успел нырнуть под следующей стрелой. Прополз под дном повозки, оказался по ту сторону, за бортиком. Справа – лес и повозка, слева – частокол, а за ним дорога. Лучше укрытия не найти. Все, как говорил Саманья. Я высунулся, прикрываясь щитом.

– Один остался! – прокричали из-за стволов. Высоким дрожащим голосом.

Из плотного строя елей выскочил кто-то невысокий. В плохой, заштопанной одежке, дырявых сапогах, зато с укрепленной дубинкой. Паренек не старше четырнадцати. Мы увидели друг друга.

– А-а-а! – высоко закричал он и побежал на меня, зачем-то размахивая оружием.

Проклятье. Меня зажали между бортом и частоколом.

Мальчишка выругался на меня так, будто я был повинен во всех тяготах его жизни. Я закрылся щитом, перехватил удар дубинки. Мог бы ответить, пропороть мальчишку концом меча. Не стал, отступил на шаг. Принял еще один удар, отвел его в сторону, к левому боку.

Мелкий враг попытался прошмыгнуть слева, толкнул меня к телеге. Я прижал его к частоколу. Бах! Дубинка ударила меня по плечу. Слабо, совсем плохо.

– Пошел прочь! – зарычал я на него и замахнулся керчеттой.

И тут я заметил еще троих – они вовсю шарили в первой телеге. Кажется, среди них была девчонка?..

Дубинка задела мой шлем. Я вжал мелкого врага в частокол еще сильнее. Меня явно связали боем. Отвлекали. Мальчишка выл, пытался дотянуться второй рукой до моего кинжала за спиной и смотрел на меня глазами голодного волка. Я замахнулся мечом, будто собирался зарубить на месте.

Смерть идиотов никогда не пугала. Мальчишка зацепил рукоять, но не смог вытащить клинок из ножен. Еще раз задел меня дубинкой – слабее, чем раньше. И не думал униматься.

– Сам напросился…

Я разбил ему нос кулаком, прочно держа рукоять. Мальчишка зарычал, но вместо того, чтобы присмиреть и сдаться, стал молотить меня свободной рукой по шлему.

– Пошел прочь, баран! – рявкнул я на него и больно ударил ногой по колену.

Он подался вперед, пихнул меня к телеге. И продолжал, как полоумный, толкаться и молотить этой проклятой дубинкой. Край, полный дураков. Я занес клинок, чтобы подрезать ему руку. За спиной раздался страшный вопль. Карий заржал, и что-то с огромной силой толкнуло меня в спину.

– Кха! О-оу, – то ли кашлянул, то ли взвыл мальчишка и выпучил глаза.

Мы оказались слишком близко. Я попытался оттолкнуть его щитом. Тщетно: нас прижало к частоколу телегой. Запястье правой руки прошила боль – я почти вывернул его. Но как? Я опустил взгляд и увидел керчетту в чужом брюхе. Клинок вошел наискось. Я разжал пальцы, выпустив меч.

– Ох, я не…

Карий взбрыкнул, телега еще сильнее вжала меня во врага. Сзади – борт, спереди – распоротый подросток, по левую руку – тупик, а вправо не проскользнуть из-за керчетты.

Где-то на дороге остались враги. Я взялся за рукоять, попытался вытащить меч. Парень оглушил меня воплем, забился:

– Ак-ха-а-а!

Что-то теплое потекло в мои сапоги. Хлюп! Дубинка упала в грязь.

– Дьявол, – прорычал я, – да мы просто вышли за водой!

Мальчишка оскалил зубы. Ярко-алые – натекло с носа. А потом закашлялся, и кровь полилась, пузырясь, уже по его подбородку, шее.

– Про-гх-стите, – он зачем-то хлопал меня по плечу, будто сдавшись.

Огромный мешок сбросили в грязь, а затем заскрипело дерево. Похоже, кобыла Рута упала на землю, накренив повозку. Мальчишка всхлипывал и давился:

– Мама, ма…

Я отвернулся.

– Пустая! – крикнул кто-то постарше со стороны леса.

Идут за мной? Нельзя отходить от коня. Не стоит высовываться.

Я не мог оставить Карего. Где-то в лесу все еще шел бой. Кажется, свистели стрелы. Я молился, чтобы одна из них не нашла круп мерина или мою спину.

Эта повозка точно сломает мне ребра, если…

– Пощ-щадите, – бестолково откашливался мальчишка. Внутри него что-то булькало при каждом вдохе.

Весь низ бригантины и правую штанину залило кровью. Было поздно для любой пощады.

Керчетта прочно засела то ли в дереве, то ли в чужих костях. Я процедил:

– Дьявол…

– Пом-м-мх-огите, – мальчишка упрашивал то ли меня, то ли своих приятелей. Вяло, без надежды.

– Да не могу я! – прорычал я и постарался вытащить керчетту, закрывшую выход к свободе.

Получилось с третьей попытки. Мальчишка уже не кричал. Он сполз по частоколу к земле, удивленно глядя в небо.

Двигаясь боком, я и наступил на чужую ногу, чуть не споткнулся. Кое-как выполз из щели между телегой и забором. Отдышался, схватившись за угол бортика. Подавил тошноту.

Детей, которые копошились у кобылы, уже не было. Ушли? Показалось?

Позади снова зашлепали шаги. Кто-то обошел частокол. Я кинулся к Карему, обогнув проклятую телегу в бог знает который раз.

Из леса выскочили двое, все те же, но теперь без девчонки. Безусый мальчишка и парень постарше. Того же возраста, каким был я, ступив в порт Крига. У одного, младшего, отвисла челюсть: он выпучил глаза, уставившись на нижнюю половину моего тела. А второй налетчик замахнулся дубиной и побежал к коню.

Я в жизни не бегал так быстро. Отпихнув разиню с пути локтем (кажется, угодил щитом ему в челюсть), я сделал выпад. Не достал бы и кончиком меча, но паренек постарше плохо знал мое оружие – он попятился. Этого хватило. Я на развороте рубанул его приятеля вдоль плеча, и тот рухнул на землю, визжа от боли.

Парень постарше оказался не таким крепким. Он посмотрел на коня, мою окровавленную одежду и бросился прочь.

– Побета! – послышался крик Буна в лесу.

Обернувшись, я увидел Руш. Она на бегу целилась ножом в спину беглецу. Я крикнул, срываясь с места:

– Стой! Я догоню. Присмотри за Карим!

Руш явно растерялась и спросила:

– Че?

Я погнался за мальчишкой в лес. Медленнее, чем мог бы бежать, если бы задумал убить.

– Ты это мне, дохляк?! – пригрозилась бандитка мне вслед.

А налетчик все бежал и бежал, спотыкаясь. Кажется, всхлипывал от ужаса. Я гнал его как можно дальше от повозок. Прочь от ножей, стрел Буна и последней неудачи в его жизни.

Ноги цеплялись за кучи из осыпавшихся иголок, ветвей, листьев. После грязи дорог я был рад и этому. А вот мальчишка бегал кое-как. На ходу оглянулся, угодил под корень носком, растянулся на земле. Выронил дубинку.

Я сделал вид, что запыхался.

– Отвали! – крикнул он, отплевавшись от сора. Нащупал оружие, перекатился на спину.

Затем неуклюже вернулся на ноги и снова побежал, угрожая все жалобнее:

– Пшел прочь!

«Сам пошел, – чуть не крикнул я ему вслед. – Будто мне в радость отстирывать вашу кровь с одежды».

Мой нелепый враг пыхтел на весь лес и удирал, не оглядываясь. Через полсотни шагов я бросил погоню.

– Вот и проваливай! – Последнее слово осталось за мной.

Одной бестолковой смертью меньше. Хоть раз все вышло по-моему. Обычно замертво падали те, кого я думал пощадить. А ублюдки вроде Варда все еще топтали землю. Я встал, прислонившись к ели, и отдышался.

И какого дьявола эти дети таскаются по лесам? Это и есть местные разбойники, конкуренты Долов? Я бы посмеялся, да только слишком тянуло живот. Что сталось с тем ребенком, которого я слегка подрезал у телеги? Ушел ли он?

Вздохнув, я хотел затолкать керчетту в ножны. А потом увидел загустевшую кровь на клинке.

– Дьявол. Как же я хочу домой, – вздохнул я в который раз.

Шурх! Ветки затрещали, послышалась поступь, звон металла.

Я не успел укрыться. Из кустов, воровато озираясь, выскочил Амил. Был он без оружия. Я невольно подумал о том, приходилось ли ему вообще когда-либо орудовать дубинкой, а не лопатой.

– Лэйн! – Он посмотрел на меня так, будто я и напал на наши повозки с минуту назад. – Ф-фух. Боже, боже!

Я сместился влево, посмотрел за его плечо. Преследователей не было.

– Все в порядке?

– Я не… Меня преследовали! – выпалил он, выпучив глаза.

Я еще раз посмотрел ему за спину. Кивнул:

– Сейчас разберемся. Встань за дерево. – Амил послушался. Мы укрылись, и я прошептал: – Сколько их было? Снова дети? Стрелки, пехота?

– Э-э, двое, нет… трое! Я не оглядывался…

Мы посидели за стволами елей. Ноги начали уставать. Снова запели птицы, где-то вдали журчала река. Погони не намечалось. Я заметил, что Амил тащил на плече сумку. Сумку из наших припасов.

Права была Руш: как же медленно я соображаю! Опустив щит, я вышел из укрытия.

– А? Ты куда? – зашептал Амил.

– Пойдем к повозкам. – Я потер переносицу и вернулся на тропу.

– Н-но…

– Я никому не скажу, что ты пытался удрать, Амил.

В конце концов, вероятно, это была не худшая идея для такого похода.

Эританец с тонкими запястьями не стал возражать. Он поплелся следом, выдумывая какие-то оправдания. Я не нуждался ни в одном. Когда мы вернулись к дороге, вся команда уже собралась.

– Глянь-ка, дохляки наши еще живы. И зачем я ставила…

Карий смиренно стоял у частокола. Ветер сменил направление. Я прикрыл нос рукавом.

Пропоротые кишки и бордовая лужа. Смрад крови, желчи и дерьма. Запах военной славы. Я был ею покрыт от плеча до подошвы сапог.

Амил остановился, оценил дело моих рук, позеленел и согнулся. Рут перебил его утробные звуки:

– Значит, без потерь.

– Хорошая драчка. – Коваль протирал дубинку. – Жаль, что их совсем маленько высыпало…

– Такие уш нонче рафбойнишки.

Я повысил голос:

– Мать милосердия, да это же просто дети!

– Ты че думал, тут старики по лесам прячутся? – огрызнулась Руш. – Клянусь, ты соображаешь медленнее, чем телега едет без колес!

– А сам-то милосертнее фсех, лишка, – хохотнул Бун и ткнул пальцем в мою керчетту, портки, сапоги.

Влага на одежде стала отдавать холодом. Поежившись, я сказал:

– Я не хотел. Я не нарочно, так вышло…

Мои оправдания волновали других не больше, чем снующая мошкара. В Воснии вовсе не важно, чего и кто вообще желал. Все шло наперекосяк. Отряд капрала Гвона в неполном составе оглянулся на первую телегу.

– Дети не дети, а едрить их в дышло. Нам теперь повозку самим толкать, – заметил Коваль.

Кобыла не дождалась нашей милости – так и скончалась в упряжи, оттащив телегу с дороги. Бун похлопал Рута по плечу:

– Шаль тфою копылу, приятель.

– Она прожила долгую жизнь. – Рут явно не принимал участия в драке. И тем более не скорбел. – Скорее всего, счастливую.

Они принялись освобождать кобылу из ремней. Я заметил, что дети пытались стащить упряжь, да не успели – только подрезали в двух местах.

– Счастливую уж точно, – сплюнула Руш себе под ноги. – Знал бы ты, че мне приходилось делать за жратву.

– Хм, – что-то выразил Керех.

Я тупо уставился на перепачканную одежду.

– Одна радость: хоть пожрем нормально, – Руш указала на кобылу. – Чего зеленеешь, Амил? Все сгодится.

Я оглянулся на Карего. Мерин безмятежно пощипывал подсохшую траву у старого частокола. А мог бы лежать здесь, со стрелой в боку. Или я.

– Ну, шо было, не воротишь, – заметил Бун и почесал промежность, – а фоду нам притется как-то того…

Когда мы погрузили последние бочки на вторую телегу, я все еще пытался оттереть хотя бы часть грязи со штанов. Меня пихнули в бок.

– Это штирать надо, – заметил Бун, явно наслаждаясь собой. – Што, в ваших краях нет прачек, лишка?

– Без тебя знаю.

– Дай ему времечко, Бун. Пусть думает. Он у нас очень медленный, – издевалась Руш.

Я не возражал. В моей голове раз за разом повторялась сцена налета. Если бы той троице с луками хватило ума забраться повыше. Если бы мальчишки напали с трех сторон, спрятавшись в кустах. Если бы в лесу стояли ловушки и мы бы взяли еще двух скакунов с телегами…

По всем правилам конкора наш отряд был бы разбит за первую четверть часа.

IX. Хуже кузнечика

Предместья Волока

– Чавк-чавк-чавк, – откликалась дорога после ливня.

Я то и дело прикидывал, как долго выдержит моя обувь такие подвиги. Сапоги братьев промокали к концу дня насквозь, а Рут то и дело штопал голенище. Штопал с пугающим жизнелюбием и даже удачно шутил, попадая иглой в пальцы. Я не имел права жаловаться.

Мои ноги берегла бычья кожа по цене дороже всего походного набора. Под слоем воснийской грязи спряталось боковое тиснение и герб мастера. Сам маршал не побрезговал бы такие носить. Впрочем, какая теперь разница? Грязь уравняла наш отряд: не отличишь, у кого снаряжение лучше. Теперь я не только был аристократом без земель, но и выглядел как чернь.

Еще немного, и примусь думать, как простолюдин. В последние дни, едва мы добрались до первых сел, в голове крутились одни и те же мысли.

Какого дьявола я тут забыл?

«Чавк-чавк», – недоумевала грязь на пару со мной.

Вдали клубился дым печей. Село без имени. Одно из трех, которые нам приказали проведать. Я обернулся. За нами шел еще десяток воинов: ребята Митыги – команда увальней, для которых нам вечно приходилось чинить телеги. Взамен, по словам капрала, увальни обязались нас защищать. В последнем я сомневался: от детей с дубинами защита была нужна разве что Гвону, и то из-за вечного подпития.

Амил сгорбился под весом сумки, как распоследний старик. И запричитал:

– Как зовут этот край?

Руш пояснила со смертельной прямотой:

– Дырка в заднице. Справа, – она махнула на запад, – ягодица Долов, а там – ягодица Восходов. А мы вот тут. В самой жо…

– А-а-а-а!

Девица в дырявом шерстяном плаще и разных башмаках с трудом распрямила спину. Она собирала сено вдали от домов. Из ее открытого рта так и лился крик. Лился, пока не кончился воздух в легких.

А потом она развернулась к деревне, бросила грабли и неуклюже побежала прочь.

– Нам не рады, – вздохнул Рут, сложил ладони лодочкой у рта и на удивление громко крикнул: – Мы пришли с миром!

Девица даже не обернулась. Из домов начали вываливаться другие жители.

Рут обратился к нам, ухмыляясь:

– Мы же с миром, так?

Коваль вытащил топор с самым невинным видом. Будто на всякий случай или вовсе собрался помочь селянам с дровами.

– Это уж как пойдет, – добавил один из братьев, переглянувшись с Ковалем.

Я посчитал селян: получилось больше, чем наша десятка с отрядом Митыги. И селяне все еще продолжали высыпать на дорогу.

Рут вытер пот со лба и свистнул Кереху – настал их черед меняться местами у повозки. Утрата кобылы с каждым днем казалась все тяжелее: обозы не легчали, дороги не становились лучше. А еще мы за пару дней доели все мясо, которое удалось срезать в лесу до возвращения налетчиков. Я жалел, что в первый день воротил нос от конины. Быть может, сегодня я бы не был так голоден.

Мы встали у ограды села. Низенькая, кривая – защитит разве что от пьяницы ночью, и то ненадолго. Бун ощерился, проверяя тетиву.

– Нам шовшем не рады.

Пожалуй, то была исключительно наша вина. Вид пустых повозок и толпы с дубинами расстроит любое село. Гвон пронзительно зевнул. Я впервые видел его в работе – капрал соизволил нести на себе щит.

Рут приподнял шлем, зачесал грязные волосы на затылок. Теперь-то они слипались в один ком и лежали как надо. У всех. Я вздохнул:

– Так мы с миром или нет?

Фляга Рута давно опустела, это я понял по тяжелому вздоху за плечом.

– Отчего ж не с миром. – Капрал жестом позвал за собой, в самый центр села. – Уговор на поставочку был? Был. Так уж у меня в бумагах сказано. А бумаги – это сурьезно. Не коров доить!

Я не стал говорить о том, что капрал наверняка позабыл, как различать буквы.

– Чего вам? – Самый рослый из селян вышел вперед, сжимая кулаки. За ним прятались две женщины и молодняк.

Нас настигли ребята Митыги, двое уже держали дубинки в руках. Капрал дружелюбно помахал дрожащей рукой и заговорил:

– От имени господина Годари прибыли исполнять высокую волю, так что, извольте, э-э, – слова явно вылетели у него из головы, – всяко ему причитающееся, равно как и всем Восходам…

Кто-то из селян взвыл. Следом заплакали дети, и на них зашикали.

– Дак приходили! – заверещала женщина. – На той же ж неделе, все унесли…

Капрал спохватился, похлопал себя по походной сумке.

– Ага, вот она, родная! – Гвон прочистил горло и развернул лист подмокшей бумаги: – Засим я, маршал второго Восхода, уполномо…

По играющим желвакам на лице главы можно было понять, что нужного эффекта документ не произвел.

– Я не умею читать.

За моей спиной зашумела кольчуга.

– Ой, беда-а, – сплюнул в траву один из парней Митыги и шагнул вперед.

Гвон замахал рукой на чужой отряд. Уже резче. Плохой признак: первые ростки гнева. Похоже, драки не избежать. Я насчитал около семи детей в возрасте до десяти лет. И очень много женщин.

– Так, так. Сейчас же, энто, конец сбора на полях, как мне видится? – капрал оглянулся.

Глава села кивнул:

– Верно.

После налета у переправы я постоянно посматривал вдаль в поисках лучников. Хорошо еще, что у селян не бывало арбалетов. Тогда я отделался порезом на пальцах и парочкой синяков. А мог бы по глупости остаться у телеги, подарить отбросам Воснии сапоги, бригантину, керчетты…

– Где припасы?! – гаркнул капрал, и селянки помчались к домам, хватая детей.

Выдержке главы села можно было только позавидовать.

– С десять дней назад отдали излишки.

– Все? – недоверчиво прищурился Гвон.

– Все.

Кто-то шумно сплюнул за моей спиной, громче и противнее, чем сплевывали в логове у Симона.

– Видит, значится, Мать двойного солнца, я хотел решить дельце миром. – Глаза капрала не выражали никакого сострадания. Только вечное подпитие.

– Нет, постойте! – развел руки глава села, но было поздно.

Ребята Митыги как муравьи расползлись по ближайшим домам. Капрал обернулся к нам и коротко распорядился:

– Ну что, родня, собирайте.

Охотнее всего зашевелились братья и Руш. Через пару минут в нашей телеге уже лежали гуси и куры со сломанными шеями.

– Ни одного порося, – посетовал братец с низин. Я никогда не научусь их различать.

Амил жадно глядел в повозку, и я разделял его чувства.

– А вы чего, примерзли? Надо бы хлев проведать, – отослал нас капрал.

Я позвал с собой Рута. До хлева мы шли в угрюмом молчании. Я – из-за того, что все никак не мог понять, какого дьявола тут забыл, а Рут… скорее всего, из-за пустой фляги. Созерцание хлева радости нам не прибавило.

Под ногами сбился совсем старый навоз – почти не осталось запаха. Похоже, весь скот увели еще в начале осени. Сено осталось, а кого им кормить – не ясно. Я постучал ногой по старой пустой кормушке у стены. Грязь с сапог обсыпалась, да только ненадолго.

– И как они переживут зиму?

Рут поглядел на меня и покачал головой. Я так и не понял, что бы это значило: «не переживут» или «молчи, приятель». Возможно, все сразу.

Повозки не наполнились в наше отсутствие. Руш что-то убежденно рассказывала Кереху. Гвон утирал губы рукой, оставив нас всех гадать, откуда берется выпивка.

– Ну-с?

– Ничего, – сознался я.

– Клянусь двумя солнцами, энтого я не желал. Не по душе мне зло, – сказал Гвон и повел нас в один из домов.

Первый дом оказался пустым. Братья даже проверили доски в полу – не припрятали ли за ними люк в подвал. Во втором доме мы изрядно покрылись пылью и сделались еще голоднее.

– Не желал я зла, попомните энто слово, – процедил капрал.

Так мы и оказались в третьем доме. На сей раз вместе с его хозяевами – тощей воснийкой и долговязым пареньком, за которым пряталась троица отпрысков.

Я осмотрел полки и пустые столы. И боролся с недобрым предчувствием. За спиной спорили, повышая голос:

– Где припасы?

– Все перед вами. Все что есть!

Заплакал какой-то ребенок. Я вернулся с пустыми руками.

– Ничего, как всегда, – пожал я плечами.

«Обирать тощих крестьян – это твоя добрая слава?» – Пока я пытался найти ответы на голодную голову, обстановка накалилась.

В холле завязалась короткая потасовка. Люди с оружием, как всегда, побеждали безоружных: глава села прислонился к стене, потирая ушибленную щеку. Но на этом дело не кончилось. В руках солдата заныл ребенок лет пяти.

– Сейчас освежим вашу память-то, да, – гаркнул солдат Митыги и замахнулся.

Плохие предчувствия в Воснии всегда оказывались пророческими. Шлеп! Ребенок упал на доски и страшно завыл. Его тут же поставили на ноги. И замахнулись еще раз.

Я заметил, что ребенок и так битый – старые синяки покрывали половину тела. Часть из них была мне знакома на личном опыте – следы от ударов сапогом.

– Их уже били с неделю назад, – заметил я. – Что нового они скажут, если все отдали?..

Рута под крышей не было, и потому меня никто не остановил. Впрочем, ребят Митыги никакие слова тоже не останавливали.

– Где добро? – прорычал увалень Митыги.

Удар. Вой. Шлепок.

– Где?

– Сказано же, увезли, – отвечала худая женщина, с усталостью глядя на побои. Похоже, картина ей была привычна. – Хоть все здесь переверните – нового не вырастет…

Гвон упрашивал, будто это его колотили в стенах родного дома:

– Дайте же мне хоть что-нибудь, ну? Куды свезли ваши припасы? Кто?

– Сейчас все припомнят. Все полезненькое, – весело сказал солдат Митыги, перекрикивая воющего мальчишку.

Удар, шлепок. Вой. Глава села сложил руки на груди и ссутулился.

– Бумаги-то были при них? Эмблемки на щитах, плащи с вышивкой? – Гвон снова вытер уголки рта, умудрившись незаметно приложиться к выпивке.

Женщина с той же усталостью помотала головой:

– Плащи как плащи. Без флагов явилися.

– А бумаги?..

– Говорю же, читать не научен, – вклинился глава. – На словах – от господина Бато, так и назвались…

Гвон замотал головой и добавил:

– Ну дак внешне, внешне-то! Каковы на вид?

– Точь-в-точь вы!

Сзади кто-то пробормотал:

– …только рожи добрее.

Шлепок, удар. Тихий скулеж. Всхлипывания.

Я потерял нить разговора. Еще раз оглядел чужой дом. Это такие-то дома можно найти в Воснии, чтобы всякий смельчак при дубине пачкал твой порог и брал, что ему вздумается?..

Что я, черт дери, здесь вообще делаю?

Я отошел в сторону, проскользнул на улицу к охране повозки. Облокотился на борт, чувствуя тупую усталость и голод. Рядом на корточках сидел Амил и разминал кисти тонких рук, будто важнее дела в жизни и не найти.

– Слушай, Амил, – я посмотрел на разграбленные дома. – Скажи, зачем ты пришел под флаг?

Кажется, глаза эританца увлажнились.

– Думаете, мне здесь не место? – всхлипнул он и поднялся.

«Похоже, здесь место только отъявленным мерзавцам», – чуть не ляпнул я, но вовремя примолк. За спиной послышались тихие шаги.

– Наконец-то дотумкал! – вклинилась Руш и снова что-то гоняла языком под губой.

– Нет, – я отвернулся от оторвы, – я правда хочу знать. Нам ведь всем не платят жалования, так?

Руш не собиралась умолкать:

– Всем, кроме капрала.

– Я, э-э, – помялся Амил, – в нашем хлеву крыша обвалилась, и отца моего…

Нет, все-таки парень точно расплачется. Я уточнил:

– Так что же, у тебя и дом есть? И с семьей все ладится?

Амил поджал губы, кивнул.

– Только без папы мы… я… зима же.

– И ты вызвался под флаг, – мой голос точно выдал изумление, – без жалования?..

– Я думал, – Амил отвернулся, будто мы еще не заметили его слез, – что здесь уж точно как-то что-то да сложится…

Я скривился. Удивительно, как мы похожи.

– Мы сами себе платим, неженка. Война – щедрая сука, – снова вклинилась Руш. – Если знать, где брать.

Я покосился на нищие дома селян. Затем – на пустые загоны для скота и мертвенно-молчаливый хлев. Справедливо заключил:

– Явно не здесь.

– Скоро поживимся. Вот увидишь, дохляк. И ты вытри сопли, – она с силой хлопнула по плечу Амила, – сама по себе и канарейка в суп не упадет. Придется поработать.

Из дома снова послышались звуки побоев. Я тяжело вздохнул. Вот и все мои почести – право резать подростков в лесах и бить детей ради мешка зерна.

А ребята Митыги так и носились среди домов, выламывая, расшатывая и переворачивая все, до чего могли дотянуться. Воснийцы обирали своих крестьян догола, а потом приходили вновь – содрать кожу. Затем охали и дивились, отчего поставки зерна мельчают. Край алчных дураков.

«Ничего хорошего не родится из спешки», – говорил Саманья на учебе, пока мы фехтовали. Коротка моя память. Убравшись из Стэкхола, я только и делал, что спешил.

Дверь отворилась, из дома выбежала женщина. Споткнулась и упала в грязь, раскинув руки. Я не расслышал, кто ругался больше: селянка или увальни Митыги. Ее втащили обратно за ноги. Дверь так и осталась открытой.

– Не переживешь ты зиму, неженка, – заключила Руш.

Тут-то я и понял, что я здесь делаю, на этом отшибе между землями Долов и Восходов. Живу не по уму.

– Чего лыбишься? – нахмурилась Руш. – Не уловил, че я сказала? Клянусь, ты медленнее, чем дохлый индюк! Повторю по слогам: ты зи-му не пе-ре…

Я не слушал.

Руш, как и любая воснийская хамка, была совершенно не права. Мне стоило больше думать, взвешивать. Завязать, наконец, со спешкой.

Главное – как следует пообедать на привале. Пусть капрал подавится своим серебряком за хлеб. На голодный желудок думалось об одном – как бы его поскорее наполнить.

Тогда я еще не знал, что и в трех следующих деревнях мы будем далеко не первыми гостями за последний месяц.

Через три дня, привал Восходов

Я смотрел на остывшую не то похлебку, не то кашу в своей плошке и пытался понять, что же и когда пошло не так. Еще там, в Криге, когда я взялся за корону турнира? В порту Стэкхола, едва я ступил на палубу «Луция»? В долбаном Оксоле или уже здесь, на отшибе, возле воснийских сел? А может, в тот проклятый день, когда я решил, что найду свой дом на материке среди дикарей?

Отряд Гвона трещал так, будто от этого зависела их жизнь.

– Давненько говорили, надыть тут третий Восход ставить, шириться, – объяснялся капрал. – А кого во главу – уж второй год решить не могут.

– Да че там решать, – Руш расхаживала вокруг костра, – самого жирного да постарше, и делов…

– Так и хотели поначалу, – отвечал один из братьев. – Не пошло. Одного в канаве нашли, второй вроде как повесился. Так говорят, но чую я, история-то с гнильцой…

Последний ломоть хлеба я догрыз на завтраке. Похлебка грозно косилась на меня из плошки. Мы оба понимали, что выбора у меня не осталось. Самое мерзкое – первая ложка. Потом привыкаешь.

Зато сегодня мне было кого винить, кроме себя. Вот, выходит, из-за чего мы топчемся в этом нищем краю – чужая алчность и глупость.

– Неужели нельзя договориться? – Я спрашивал впустую. В Воснии опаздывали, лгали, пили. – Для чего вельможам учиться писать, если это все пустая трата…

– Вшегда так было, – заметил Бун. – И не гофори, што у вас иначе!

– Договориться-то не только в Восходах надо, родня, – вздохнул капрал. – Есть проблемка посложнее. Давнишняя…

Я в недоумении оглянулся.

– А вон она, как на ладони. – Гвон с кряхтением приподнялся, привстал на цыпочки и указал на полосу елей.

За хвоей виднелись верхушки четырех башен. За все время, что мы таскались по округе, я их так и не заметил.

– Это?..

– Замок семьи Бато, мать его, не присягнувшего, – выругался Коваль, за ним вторил Амил:

– …замок на гиблом всхолмье.

– Там пока взберешьси, уже к маме захочешь, – заверил всех Гвон. – Распоганое местечко.

Я зачерпнул холодную кашу ложкой. Впрочем, кашей это бы не осмелился назвать даже самый бедный из крестьян. Братья уже управились с пайком и потому сопровождали ругань широкими жестами.

– Выкурить бы его, этого Бато, оттедова, и…

– Долы тоже так думали, полгода топтались, а все без толку. Строили на зависть. Заморская схема, во!

Бун махнул флягой, расплескав содержимое.

– Да што ты знаешь, Васко! За морем одна бестолошь и пески.

Я хмыкнул и добавил:

– И ходим все под себя, пока не помрем.

Шутку не оценили, за костром развязался спор. Все перебивали друг друга. Готовились биться до хрипоты:

– Скажешь, что у нас так не строят? А как же Вершки у Долов? А донжон у Кобыльей пущи, как его…

– …и он три болта проглотил, едва под стеной оказался…

– Дфе сотни замок не фозьмут!

Не нужно было учиться у Саманьи, чтобы понять: разговорами делу не поможешь. К тому же основная проблема Восходов начиналась вовсе не с отряда пьющего капрала. Я сплюнул острый стебель на землю.

Капрал попробовал утихомирить гвалт, но быстро сдался и отошел справить нужду, зачем-то всех об этом уведомив. Я дождался, пока единственный человек с жалованием скроется в лесу. Подсел к другу – Рут тщательно цеплял крупу ложкой – и тихо пожаловался:

– Какая война с таким снабжением? – Я приподнял плошку на уровень глаз. Поморщился: пальцы левой никак не заживали. – Половину часа вылавливаю комья грязи, вторую половину – сплевываю шелуху…

Оторва появилась будто из воздуха и опередила Рута:

– Быстро ты сдулся, дохляк.

Приятель даже не поднимал на меня взгляд – настолько был поглощен делом.

– Я пришел за победой. Своей землей, домом. – Сейчас эти слова казались настолько смешными, что я произнес их с трудом. Казалось, будто я сам пытался себя же и убедить. – Пока меня только обобрали, как в порту. Что дальше? К блохам – вшей? К голоду – обморок?

– Обморожение, – удивительно серьезно ответил Амил и поежился.

Будто назло, подул северный ветер. Зима в Криге у печи и зима в воснийских холмах – не одно и то же, верно?

– Все как вам и желалось, – Рут изобразил льстивого слугу и указал грязной ложкой на серый стяг, – во имя Воснии, – ложка сместилась к горизонту, – во имя второго Восхода…

– Для оруженосца ты больно много выделываешься, – огрызнулся я.

Рут бросил на меня ехидный взгляд и сплюнул шелуху за бревно. Оторва уже уселась по левую руку.

– Че говорить. Дело дрянь, ребята. Это и капралу видно.

– А фсе почему? – вскинулся Бун. – Завезли чушаков, не продохнуть…

– Посевы пожрал какой-то гад, – перебила его Руш.

Один из братьев уточнил:

– Кузнечик, говорю же, кузнечик…

Амил то и дело перехватывал свои тонкие запястья и ерзал на бревне.

– Так коли плохие всходы, чего войну развязывать?

– Когда тут было мирно, скажи-ка…

Бун выплеснул остатки похлебки на землю и добавил:

– Пустое дело тут шпорить. Война – не война. Как господа прикашут, так и будет.

Амил жалобно спросил:

– А мы?

– А мы хуже сраного кузнечика! – огрызнулся Коваль.

Керех выразительно молчал.

Я с тоской поглядел на пустое дно плошки. Мерзость, а все-таки лучше, чем покупать дневной паек за два серебряка.

Жизнерадостность Рута поубавилась, и тем не менее на фоне прочих он все еще сиял.

– Ты не унывай, пока рано. Основная беда начнется, как капралам будет нечем торговать.

Восточное крыло войска Восходов

На поляне вытоптали всю траву. Я кутался в плащ и смотрел на чужую роскошь. Во всем походе до Волока я лишь мельком видел нашу кавалерию. Теперь стало ясно почему. Всего одиннадцать всадников.

Я мог бы стать двенадцатым.

– Пошел, пошел! – крикнул восниец в полном доспехе и погнал коня.

Солнце двигалось к горизонту. За топотом копыт и звоном кольчуги я не слышал урчания в животе. Кавалеристы принимали копья от прислуги, пришпоривали коней и двигались от одной мишени к другой. Попадали, промахивались, отступали. Изредка ругались, что было почти невозможно разобрать под шлемами.

– Сбил?

– Задел!

Это походило на настоящую достойную работу. Я крепко пожалел, что забросил верховую езду в Криге.

– Подавай, шевелись! – зарычал кавалерист на пятнистом скакуне. Его не смели ослушаться.

Свист, топот, лязг кирасы, удар. Еще один мешок, набитый соломой, упал в грязь.

Глядя на породистых скакунов, я невесело ухмыльнулся: вот уж кто точно питался лучше меня в этом походе. Засмотревшись, я не сразу заметил, что солдаты начали коситься в ответ. Когда в мою сторону отправились два кавалериста, я не стал уходить. Ведь нет никакого преступления в том, чтобы стоять рядом с союзным войском, так?

Всадник на вороном остановил коня прямо передо мной, загородив тренировочное поле.

– Ты из чьих? – приподнял он забрало.

Я выпрямился, как на смотре. Невольно подумал, что это и может быть тот самый сержант Тувир. И что сержанты уж точно не шутят про повешение.

– Лэйн Тахари, из отряда капрала Гвона. – Я посмотрел на свою заляпанную обувь и добавил тише: – Первый мечник Крига.

Сосед на пегой кобыле явно усмехнулся. На его щите нарисовали красный воротник – косая черта: член рода, но не наследник. Бастард. Кому бы из нас стоило потешаться.

– А. А-а! – протянул всадник на вороной. – Слышал, слышал. Капрал тебя так нахваливал, будто денег дали. – Быстро глянул на мою бригантину, ножны, плащ и сапоги. – Что, тоже отец отправил жизни хлебнуть? – Я и ответить не успел. – Нелегко это – быть младшим в семье, – покивал сержант сам себе.

– Полагаю, зависит от семьи, – осторожно сказал я, ничего не уточняя.

– Тоже верно. Так что, капрал снова пьян? Я говорил уже: то была последняя бочка, и ему бы…

– Я по личному делу. – Я покосился на всадника пегой. Тот явно прохлаждался и грел уши. – Хочу знать, есть ли способ попасть в кавалерию.

Повисла неловкая пауза. На заднем фоне уничтожали мешковину и изматывали коней.

– Ты, парень, что, с неба свалился? – снова прыснул бастард.

– Я не из Воснии.

Всадники переглянулись. Я ожидал чего угодно – побоев, издевательств, унижения. Но, похоже, сытые люди куда добрее оборванцев у нашего костра.

– Задачка-то не из простых. – Всадник на вороном отпил из фляги. – Для начала тебе бы коня с седлом для боя. Да не всякий подойдет – тут выучка нужна. Затем – копье приличное, кирасу…

Бастард вклинился в разговор:

– Это уж не говоря о звании…

– Щедрость маршала куда легче получить, когда к войне собран, – кивнул первый всадник. Я рассмотрел его плащ вблизи и выдохнул. Все-таки сержант.

Право на меч без земель – право подохнуть с голоду чуточку позже. Я старался держаться ровно.

– Без звания… во сколько обойдется?

Сержант вздохнул, подул себе на нос, протер лицо платком.

– Дай-ка подумать. Три сотни, если без копья…

– И содержание! – весело добавил бастард.

– От тридцати в год, – закивал сержант.

– А ведь если урожаи плохи, так и все сорок, да? Помнишь, как три весны назад было?

Удо как-то докладывался о расходах отца, но я и представить себе не мог, сколь дорого обходится один кавалерист. Я сказал еще тише:

– За корону турнира я получил двадцать.

До финала набиралась десятка по мелочи. Даже если бы я носился как полоумный от турнира к турниру и везде брал корону, я бы состарился и выбыл из состязаний до того, как заработал четыре сотни.

Сержант снова протер лицо – платок был весь мокрый! – и сочувственно сказал:

– Такое честным трудом не заработаешь.

– Особенно копошась в земле! – хохотнул его сосед, явно так и не разобравшись в моей родословной по изломовским ножнам.

Я стоял, смотря на кавалеристов снизу вверх. Где-то на уровне чужой задницы в седле. Всем ростом ниже, чем заканчивались уши их породистых скакунов.

Не кони – медведи. Золото.

Четыре долбаных сотни.

Столешница еле держалась на пне. Вернее сказать, то была крышка от ящика, но я привык обходиться малым. Крохотный костер по правую руку угасал – совсем скоро мне придется свернуться. Но пока…

Замок, донжон, рвы и дикие поля. Два «суверена», а под ними больше дюжины «маршалов». Плохой урожай, безземельные крестьяне, долг. Я переместил карту «суверена» в самый верх очереди.

Заскрипело дерево. Ко мне подсели, я и не услышал шагов. Так мягко по земле ступали только двое из нашего лагеря. И то один двигался тихо исключительно на трезвую голову, а вторая… второй я был совершенно не рад.

– Эй, дохляк, ты свое отработал?

Я вздохнул и потер переносицу. Кажется, столешница была чем-то перемазана: я увидел грязь на замотанных пальцах. Везде приходилось обходиться малым. Я вытер руку о грязную штанину, а рукавом облагородил нос. Славный походный этикет, матушка бы мною гордилась.

Руш пихнула меня локтем.

– Молчишь? – Тупицы Воснии не любили слушать ответы, но постоянно сыпали вопросами. – Таким обиженкам не место под флагом, знаешь?

Естественно, тупицы считали, что им известно все.

– Я просто-напросто занят. Такое случается. – Особенно это легко понять, когда люди уходят подальше от лагеря, в тишину.

Зачем я передвинул «суверена» выше? Дьявол.

Поверх карт объявилась чужая раскрытая ладонь. В ней лежал катышек какой-то темно-коричневой травы.

– Взбодрись. – Руш подвинулась ближе, почти коснувшись моего плеча. От нее тянуло грязным телом и листьями осоки. – У покойников рожа и то веселее.

Я запутался в том, чего хотел больше – отпихнуть эту оторву или прислониться. Все-таки она и правда была хороша… с ножами. Потому я встретился с ней взглядом и обошелся словами:

– Если улыбнусь, оставишь меня в покое?

– Ха! – Она затолкала комок за щеку. – Правильно, что отказался. Тебе бы все равно не досталось задаром. Только переводить добро.

Я не обижался.

– Такого дерьма мне и с доплатой не надо.

Еще не хватало уподобиться шестеркам Варда. Я хорошо помнил, как они теряли человеческий облик, хватаясь за стены, издавая гортанные звуки. Отвратительное, но безвредное зрелище. Хуже всего – пьяное буйство. Я опасливо покосился на соседку:

– Кстати, что это вообще?

– Искрица. Растет тут, на могильниках! – Руш наклонилась и заглянула в глаза. – Что, испугался?

Я пожал плечами.

– Почти все растет на чьих-то могилах.

– А это что за дерьмо? – спросила она, ткнув пальцем в карты.

Расклад со всех сторон выглядел паршиво. Я выступал против Воснии, и чертовка драла меня без пощады: в трех следующих конах и до победного.

– Конкор. Финка. Игра, в которой…

– Постой, зря это я. Даже знать не хочу. – Руш начала качать ногой. Я придержал столешницу на всякий случай. – Давай про могилы дальше. Или Излом…

Я разложил следующий кон. За себя и за врага. Молчал и не отвлекался от дела. Руш все еще сопела недалеко от моего уха. Уж не знаю по поводу настроения, но наглости искрица точно прибавляла.

– Тебя что-о, керехова чума подкосила? Или… как там правильно, недуг?

«Суверен» ни черта не менял в раскладе. Зря я на него положился. Чего-то не хватало. Или кого-то.

Я ответил, не отрывая взгляда от карт:

– Недуг – это ходить по земле врага с дурью во рту.

– Уж лучше дурь за десной, чем дурь в башке, – оторва махнула в сторону расклада.

«Суверен» – сильнейшая карта на поле. Я дорожил ею, позабыв все уроки Удо. «Суверен» не гарантирует победы. Потому что игра Финиама не про грубую силу.

Я убрал лишние карты с досок. Сравнил. Улыбнулся.

– Конкор – удивительная игра, – сказал я скорее для себя, чем для пьяной оторвы. – В ней нет места удаче. – Славно, учитывая, что эта чертовка ненавидела меня еще больше, чем Восния. – И только в конкоре, даже потеряв все, в финал можно выйти победителем.

Я вернул расклад на пять конов назад. Руш совсем разомлела и закинула руку мне на плечо, будто я был простой подпоркой. Я не стал брыкаться.

– Кстати, ты проиграла свою десятку.

Руш то ли хрюкнула, то ли подавилась комочком травы. Навалилась на плечо еще сильнее:

– Это с чего бы, дохляк?

– Мне больше некуда бежать.

X. Первое правило победы

Содружество, двенадцать лет тому назад

«Не ходи на восток от города, тем более в лес», – настаивала матушка.

А сама вышла замуж за того, кто нарушал все правила, какие только были при короле. Конечно, мое непослушание не оставляло королевство в руинах, а людей – без головы. Мог ли я тягаться с отцом? Я просто любил прогуляться, только и всего.

В лесах у Стэкхола было скучно, тихо и вольно. Их и чащей-то не назовешь. Природа скупилась на деревья: ни одного плотного ряда, негде укрыться. Так я и увидел его. Старый деревянный дом с дырявой крышей и ржавыми гвоздями. Наверное, в глубине души мне хотелось стать таким же – никому не нужным. Чтобы меня оставили в покое.

Ничейный дом не возражал и укрыл меня от целого мира. Забравшись внутрь, можно было закрыть дверь только наполовину: мешала земля. Я тоже не возражал и оставил все как есть.

Погода выдалась сухая. Потому я и растянулся на спине, раскинул руки. Прислонил ухо к полу и слушал, как по лесу бегает белка, а может, и мышь.

И не было никого, кто сказал бы мне, что нужно делать, куда спешить и как выглядеть. Лучшим другом мне стала тишина.

Так и повелось. Старый дом встречал меня без притязаний. В дождливую погоду я забирался в единственный сухой угол, чтобы меня не отругали по прибытии домой. И слушал, как капли дождя разбиваются о ветви, листья. Пугают птиц.

Я бы и правда стал отшельником. Но однажды, подмерзнув осенью, я отворил дверь в лес, чтобы попробовать развести костер. Вместо безмолвных стволов лиственницы меня встретили Удо и телохранители отца.

Я навсегда запомнил его улыбку – грустно-виноватую. Совершенно дурацкую.

Домой я вернулся под конвоем, будто убивал за городом, а не слушал тишину. Отец как всегда недовольно сидел в кресле и подписывал очередные бумаги. Матушка тенью проскользнула за моей спиной, встала на сторону мужа и молчала.

– И где ты был? – спросил отец, будто ему еще не доложилась прислуга.

– Гулял.

– Один?

– С мечами. – Я задрал подбородок и улыбнулся.

Отец знал, что Саманья уже гордился мной. Должен был знать. Он встал со своего кресла и подошел близко-близко. Словно задумал обнять, пожалел о своей строгости.

Но слова прозвучали грубо:

– Больше ни шагу от городских ворот, ясно? Дай мне слово. Я жду.

С меня требовали столько обещаний, что любой взрослый бы надорвался их не то что соблюдать – помнить!

– Кого мне бояться, – я усмехнулся, – пичугу? Волка? Там и зайца не встретишь, всех по…

Лицо пронзила боль, а мир потемнел. Удар застал меня врасплох – все палачи знали свое дело. Отец мог бы ударить сильнее, да я все равно чуть не упал. Приложил руку к щеке, оглянулся на Удо, отцовскую охрану. Хмурились лица на семейном гобелене. Никто и не думал мне помогать. Этого хватило, чтобы голос просел и стал тише:

– Для чего я учусь фехтованию, если не могу прогуляться один?

Мать аккуратно провела пальцем у рта. Под этой крышей говорить полагалось только самому важному негодяю, убийце и палачу. Моему отцу. Тогда-то я и решил, что найду себе другой дом. Место, где мне не придется жить немым.

Целую неделю меня не выпускали из дома. Спина болела от учебы – я читал под строгим надзором, пока улицу не накрывала тьма. Читал старого умника, Ол Финиама. И завидовал: старик, хоть уже давно похоронен, был очень взрослым и свободным, пока писал свой фолиант.

Вся моя свобода укладывалась в дневной интервал – полтора часа после обеда. Когда отец решил, что мне хватило позора, я наконец-то вырвался в лес.

На месте старого дома остались щепки и доски с кривыми крестами – зарубками от топора.

Лагерь капрала Гвона, поход Второго Восхода

Поворочавшись на походной постели – если таковой можно назвать линялую шкуру с одеялом! – я поднялся. Потер глаза, стиснул зубы. И окунулся в холод воснийского утра.

Злости только добавилось. Когда-то я клялся, что хочу спасти мать, вызволить ее из клетки. Показать, что есть и другая жизнь, что она… нет, мы! – достойны лучшего.

На самом деле я желал лишь одного – спасти себя.

В лагере ничего не менялось: меня встретили грубым кивком. Кажется, братья с низин никогда не знали вежливости.

– Чегой такой хмурый? Никак, обмочился в постель?

У Коваля было около трех утренних приветствий. Я изобрел по два ответа на каждое из них. Сегодня созрел новый:

– Посмотрим, как ты обделаешься с порезанным горлом.

Я уже и не был уверен, кто из нас шутил. И шутил ли кто-нибудь вообще.

– О, гляньте, у щенка есть клыки, – захрипела Руш. В дороге она простыла и сделалась неприятнее ровно в два раза.

Между нами появился Рут, покачиваясь. Видно, он встал раньше всех – уже успел окосеть.

– Утр-речка. – В его поклоне было больше издевки, чем настоящей службы. Уж и не знаю, для кого он изображал настоящего оруженосца: только покойная кобыла не понимала, что это фарс.

Почесав щетину, я отнял у Рута флягу. Пьяным он работал в два раза хуже. А может, все дело в голоде, и выпивка тут ни при чем. Я выпил сам, поморщился. Если бы мне за работу платили таким пойлом, я бы сбежал быстрее Амила.

Ничего не складывалось.

Седьмая деревня. Снова пустая. Не было никаких причин полагать, что восьмая окажется амбаром его Величества или тайным складом проклятого Бато. Мы шатались по этой пустыне вторую неделю, и я все никак не мог понять, с кем же воюют Восходы. Кроме, собственно, нас.

Руш то и дело предлагала полакомиться крестьянами, когда Пульрих жалобно выл, пытаясь занять на дневной рацион. Бун постоянно пропадал в лесу на привалах и возвращался с корешками. Он же и мучился каждый день желудком. Амил смотрел на нас глазами дворового пса, разве что не скулил и не попрошайничал – сберегал силы.

Но настоящая война, похоже, ждала нас впереди. Через два месяца наступит такая зима, которой в Содружестве не могли и представить. Верная смерть.

Безумие.

«Всякий дельный план выглядит для простака чистым безумием», – говорил Саманья.

Осталось только понять: это я такой кретин или все же Восходы. Я подкинул дров в костер и приблизился к теплу. Вытянул руки к огню.

– Как долго Бато держит замок?

Бун сплюнул себе за плечо, попал на ящики.

– С тех шамых, как его и поштроили.

– И это не первый поход сюда, так? – я поморщился.

– Не первый, – прогнусавила оторва. – И не только у нас. Ты вообще слушаешь?

Казалось, мы ходим по кругу. Одна и та же деревня, одни и те же разговоры.

Будь я на месте селян, бежал бы прочь. Будь я на месте Бато, легко бы примкнул к любой из сторон. Финиам был блестящим стратегом, да только не так уж и просто понять, отчего люди делают все наперекор собственным интересам.

Жить на оспариваемой территории, когда за один сезон сдирают три шкуры, – задача не из легких. И тем не менее села старые. Вчера ребята Митыги забрали у бедолаг последние мешки с зерном. Что, если именно так и шли дела последние десять лет?

Никого бы не осталось на этой земле.

Коваль сказал то, что крутилось у всех на языке:

– Мы так друг друга прирежем раньше.

– Чур, я начну с Пульриха. – Руш облизала уголок губ и ткнула ножом в сторону одного из братьев. Последнее время она вообще, казалось, не выпускала оружие из рук.

Я вытащил колоду финки. Перебрал карты – на некоторых уже появились потертости и дорожная грязь. Я выбрал «деревню у леса» и «грабителей с дороги», зажал их в двух пальцах правой.

Если война длится целую вечность, а земли так и остаются под флагом Бато, выходит, война ему и не помеха? Но как, черт дери, как он может держать равновесие все эти годы? Всходы не растут в воздухе и по щелчку пальцев! Чтобы этот ублюдок держал гарнизон, его должны очень недурно снабжать. И это точно не Долы с Восходами, так?

Две карты отправились обратно в колоду.

Но кто тогда – крестьяне? Те самые, обобранные до нитки, упрямо живущие в этой дыре, все еще не сбежавшие и не подохшие с голоду?

Игра Финиама меняла лица в моей руке. «Гарнизон», «Кавалерия», «Арбалетчики». «Посредник». Я задержал на нем взгляд.

Третья сила. Единственный, кто мог сохранить баланс. Карты сошлись, и я убрал колоду, еле сдерживая ухмылку. Затем хрустнул пальцами и сказал:

– Резня будет, это точно.

Рут приподнял одну бровь, а оторва засмеялась:

– Дошло, глядите-ка. Слушай, дохляк, а ты когда облегчишься, тоже через час надеваешь портки?

Меня били в подворотне, ломали на манеже и держали в клетке под названием «дом Тахари». Не было ни одного слова, которым бы меня могли задеть. Тем более оторвы из воснийских сел. Я поднялся с места, не выдав спешки и азарта.

– И я даже знаю, кого мы будем резать.

Лагерь капрала притих. В мою сторону повернулся даже Керех.

– Кого? – приподнялся Гвон со своего бревна, и повеяло хмелем.

Я поднял взгляд на братьев, перевел его на капрала. И заявил чуть тише:

– Врагов, разумеется. – Фантазия у отряда отсутствовала как явление. Я уточнил: – Тех, из-за кого мы тут голодаем.

Это уже зашевелило умы и задобрило голодные лица.

– Мне нужно немного времени и…

– И разрешение от сержанта, – перебила Руш.

– Верно, – я не возражал. – Дождитесь вечера. Вам понравится.

Содружество, двенадцать лет назад

На острове расцветала весна, и мы снова вернулись на террасу под ветви смоковницы. Удо раскладывал карты на столе, почесывая свою обожженную руку. И спрашивал:

– Первое правило победы в игре Финиама?

Простой вопрос.

– Собрать как можно больше войск и влияния к финалу, – уверенно отвечал я.

Удо хмурился и качал головой.

– Разгадать, чего желает противник. В этом коне, в следующем и до самого конца игры.

Через несколько дней. Леса под Волоком

Прохлада вечера забралась под воротник, давно прижилась в ногах и прихватила руки по локоть. Я щурился в полутьме, поглядывал на поворот дороги. Солнце укрылось за горизонтом еще полчаса назад.

Тут и там из-за широких стволов елей доносились смешки и шепот. Я растирал ладони, стараясь не шуметь. И мерз, мерз. Впрочем, сегодня досталось нам всем. Чертова осень не щадила никого.

– Как думаешь, приедут? – не находил себе места Амил. Я сотню раз пожалел, что его взяли в поход.

Этим проклятым вопросом я задавался с самого начала. И если бы знал на него ответ, мне бы не пришлось играть из себя напыщенного провидца перед сержантом.

О том, что случится, если по этой дороге сегодня не пройдет никто, кроме пары лесных мышей, я старался не думать.

– Спроси погромче, и нас точно кто-нибудь да найдет, – шепнул Рут.

Я дернулся. Удивительно, как приятель умудрялся быть настолько незаметным даже для своих. Впрочем, в этом вся суть хорошей засады, так?

Амил не справлялся даже с тем, чтобы тихо шептать. Визгливые нотки так и прорывались в ночи:

– Не сердитесь, но я… а вдруг их не…

Голос Амила заглох. Я увидел, как Рут закрыл ему рот ладонью. И помахал свободной рукой, указав на дорогу.

Хрусть! От поворота с юга кто-то шел. Вскоре послышались и голоса. Чужие, незнакомые. Долгожданные.

И лес начал гореть.

Я опустился еще ниже за куст, чтобы укрыться от света факелов. Нащупал плечо соседа – то ли Пульриха, то ли Васко. Передал сигнал дальше, полагаясь на то, что в цепочке Восходов никто не отлучился справить нужду.

Пока все шло гладко: нас не заметили. По дороге вели коней.

«Пять, семь, девять…»

Помимо коней, в колонне фыркали волы. Вот из-за поворота показались и козы. И стоило бы обрадоваться всей этой скотине, да только ее вели вооруженные люди.

Я нервно сглотнул. Разбойников, ополчения или солдат оказалось больше, чем мы полагали. И что делать, если их окажется слишком много, не придумал бы и Саманья. Ничего, кроме побега, разумеется.

«Смерть от голода или смерть в неравном бою?» – Я сжал рукоять керчетты.

– Говорил же, – донесся до нас разговор передней тройки бойцов, – нехер яйцы мять.

– Ну, говорил, – соглашался грузный силуэт впереди колонны. Тени от факела падали так, что я не видел лиц.

Его собеседник снова взвился, размахивая рукой, в которой держал поводья.

– И был прав! Куды теперь нам: шо в яму, шо в пропасть. На кого мы пашем, а, Хвор?

– Ну, был прав, – прохладно ответил собеседник.

Я услышал знакомый звук. Рут уже нацелился арбалетом во врагов. И плавно повел им в воздухе, рисуя черту по ходу движения. Первым он выбрал низкого паренька с луком.

– …сталбыть, ни себе, ни милордам. Куда годится? – причитал тот же голос, но уже дальше. Колонна растянулась от самого поворота до нашей ловушки.

Рут так и не стрелял. Я и сам ждал, прислушиваясь. Первая стрела, первый крик, первая смерть – лучший сигнал. Не терпелось только Амилу – и то я мог бы поспорить, что ему хотелось рвануть прочь, а не в гущу битвы.

Я насчитал семерых стрелков только на ближнем отрезке дороги. Что, если хотя бы двое из наших промахнутся? Как много даст нам покров ночи?

Надо было выпросить у сержанта больше людей.

– Факелы к земле, – рявкнул кто-то из колонны. – Тут!..

Ряды врага засуетились.

– Засада? – то ли спрашивал, то ли утверждал паренек у упряжи. – Заса… х-х!

Наши выстрелили разом. Падали факелы из рук, а вместе с ними – мертвые тела.

– Засада, мать ее!

– Кто?!

Я ринулся к дороге, выбрав ближайшего лучника. И думал, как, должно быть, глупо кричать такие вещи в ночи. Впрочем, что бы я кричал, оказавшись в западне? Может, еще большую нелепость.

– С-су… – начал ближний стрелок, распахнув глаза. Он только что отпустил тетиву.

Наши взгляды встретились. Я прикрывал щитом тело и оружие. А когда керчетта высунулась вперед, ее не успели заметить. Клинок вошел в стеганку, как булавка в жука.

– Ах-хр-рх…

С пробитым легким люди не кричали – так, хрипели. И уж точно не могли стрелять. Я вытащил клинок из тела, сбросив лучника в корчах к ногам. Отступил вправо, разминулся с дубинкой.

– Гасите, гасите!

Хлысть! Стрела вошла в кого-то за моей спиной и стало совсем темно. Факел упал на землю, слева закричал человек. Глаза не сразу привыкли к мраку.

Вся земля блестела от крови.

– Бен, отступай! Слышишь, Бен!

– М-мать!

– Ну, сучий ты по… кх-кха…

Я озирался по сторонам, не отличая наших от чужих. А когда отличил, стало поздно. В трех копьях от меня зарядили лук. Кончик стрелы выбрал мою сторону.

И плохая стрела пробивала плохой щит. Особенно если стрелять с пятнадцати шагов и из такого славного лука…

– Свои, свои! – закричал я, подняв руку с мечом.

Враг замешкался – чуть отвел лук в сторону. Посмотрел на мои ножны, навел стрелу обратно. За его затылком пронеслась тень – хрясь! – стрела полетела в меня. Я дернулся влево.

Снаряд разминулся с моим плечом на самую малость. Тело лучника упало на землю. Я обернулся: древко с оперением торчало из ели. И тут же на меня напали с правого бока.

– Пошли прочь! – Брызнула слюна мне на шлем.

Ободом щита я увел выпад. Снова стемнело – какой-то идиот размахивал факелом и что-то кричал.

– С наших… – ревел враг, а я не видел его лица.

Железо выбило искру – керчетта столкнулась с топором. Волна боли прошла по запястью. Снова стало светлее. Я отскочил влево.

– …земель! – рявкнуло перекошенное от злобы лицо какого-то воснийца.

– Лэйн!

Я прикрылся щитом, отступая. Рука еле поднималась. Не только от боли: я смертельно устал.

– Здесь! – крикнул я в темноту, сам не зная, призвал беду или помощь.

Со стороны леса снова замерцал огонь. Я увидел приятеля с Керехом.

– Держи его так, я прицелюсь! – крикнул Рут. Я замешкался: будь в его арбалете хотя бы одна стрела, он бы уже…

Враг отскочил от меня, обернулся. Нелепо нырнул в сторону, уклоняясь от снаряда. Снаряда, которого не было.

– Ах ты мра… – взял он курс на моего приятеля.

Я пропорол врага мечом со спины. Дзынь! Мою руку толкнуло в сторону – враг отмахнулся топором. Он развернулся ко мне так ловко, будто не заметил клинка в потрохах. Керчетта чуть не выскользнула из пальцев, и я споткнулся, пытаясь зайти за спину врага, удержать меч.

– А-а-арх! – надрывался умирающий. И подыхал слишком долго, а боролся – слишком резво.

Я повернул меч в его ране, отчего крик перешел в страшный вой. Мы крутились у края дороги, словно псы в драке. Я пытался вытащить меч и боялся разжать пальцы, а ублюдок лягался, молотил обухом наугад, оставляя мне синяки и ушибы.

На манеже все было куда проще.

– Про-очь! – орал удивительно стойкий восниец. – Гха-а! Ур-рою!

Враг кричал так громко, что я не услышал шагов за моей спиной. Что-то брызнуло мне на затылок. Я отпустил керчетту, и враг наконец-то рухнул на четвереньки. Обернувшись, я увидел еще одного – по счастью, уже мертвого. Его прикончил Керех. Кажется, молчун даже не вспотел – только стоял на обочине, весь забрызганный кровью, как мясник. И улыбался. И смотрел на меня добрыми блестящими глазами.

А потом все снова пропало. Чертова темень. Кровь. Мне за шиворот попала чужая кровь?

– Шевелись, дохляк! – Меня отпихнули в сторону.

Я подошел к керчетте и ухватил ее за рукоять. Враг, нанизанный на клинок, все еще трепыхался, бормотал что-то в воснийскую грязь:

– Мать… солн…

Когда я управился с мечом, молитва оборвалась.

– Лови, лови проныру! – орали откуда-то слева.

– Уходит! Брать живыми…

– Кого?

– Да кого угодно!

В этой темени еще продолжали стрелять. Я вжался спиной между деревьями, уставши хуже вола. Так и стоял, тяжело дыша, пока наши перекрикивались в темноте, кого-то загоняли.

Хаос. Как вообще кем-то можно управлять в битве? Я не слышал и самого себя.

Черные кроны, серое небо, паутина туч. Пятна, всполохи огня вдали, тлеющий факел на дороге и мокрый мешок. Нет, чье-то тело. Много тел.

Перед глазами плыло. Голод и воснийские холода и правда сделали из меня дохляка и неженку.

– Дьявол, – прошептал я, пытаясь перевести дух.

Один за другим на дороге появлялись огни. В оранжевом мерцании я узнавал солдатские лица. Все наши.

– Победили? – спросил я еле слышно. Неудивительно, что никто не отвечал.

На дороге у телеги мучился старик. Он упрямо держал свои потроха, показавшиеся из брюха, будто надеялся, что заберет их с собой на тот свет. И что-то мычал. Или это был вол справа от него?..

– Кто зарубил козу, болваны?

– Это не мы!

– Мать твоя – не твоя, брехун паршивый!

Кажется, снова началась драка.

Я сполз по деревьям, приземлившись на задницу. Чуть вытянул ноги. Вытер керчетту о штаны. С трудом попал клинком в ножны.

Кто-то спросил меня грубо-гнусавым голосом:

– Живой?

– Вроде бы. – Я подумал, что пришлось бы ответить иначе, отпрыгни я вправо, к стреле. Впрочем, отвечать бы, скорее всего, не пришлось.

– Живой-живой, не зарься на меч. Ну, пошел прочь! – Руш объявилась с фланга.

Затем встала передо мной и зачем-то вытянула руку. Я опустил взгляд и прищурился. В длинных пальцах оторвы болтался ремешок походной сумки. Та была открыта, и из нее торчала самая настоящая, небрежно порезанная крестьянская солонина.

– Говорила же: война – щедрая сука, – оскалилась Руш.

Вот уж кто точно времени не терял. Я даже не поблагодарил. Вытащил столько, сколько смог прихватить свободной рукой. Умял, не запивая. Чуть не поперхнулся.

Руш довольно улыбалась и громко чавкала, никогда не зная манер. Никогда не придавая им значения. В этот час она казалась мне самым мудрым человеком во всей чертовой Воснии.

Привал возле захваченного лагеря

– Ну ты вообще, – не находил слов то ли Васко, то ли Пульрих. Его глаза блестели от вина.

Керех никогда не находил слов, но смотрел в мою сторону очень почтительно. Во всполохах костра весь отряд выглядел дружелюбнее. А может, мы и правда подобрели после того, как объели телегу.

Я и сам улыбался.

– Ну, даешь! – похлопывал меня по плечу второй из братьев. – Кто бы подумал…

Именно из-за того, что в походе никто думать и не начинал, я грелся в лучах славы.

– А я им говорил, что ты смышленый парень! – распалялся Рут, приступив к выпивке раньше всех. – Просто всему нужно время, так?

Из всего отряда недовольной оставалась только воснийская оторва. Наверное, оттого, что, по обычаю, не пила, а жевала искрицу. Искрица вроде как кончилась. Другой причины ее недовольству я не видел.

– Темное это дело. С чего бы сержанту тебя слушаться? – вместо похвалы Руш устроила мне допрос.

Будто бы все ждала и надеялась, что я вдруг признаюсь: вся идея принадлежит Тувиру или каким-нибудь рыцарям, а может, и самому королю. А я, подонок такой, присвоил себе все лавры. Я усмехнулся и сказал так нагло, как дозволяло вино в крови:

– Почему бы не послушать дельный совет. – Я поднял кружку и переглянулся с другом. – Только дурак никого не слышит, кроме себя.

Оторва только хмурилась и поворачивала ножик в правой руке, иногда перекидывая его в левую и обратно. Ее терпение лопнуло, стоило только Гвону озвучить тост в мою честь. Кружки снова опустели, и Руш подсела ближе.

– Как прознал, где искать добро?

– Пф! Сначала нужно было убедиться, что оно вообще есть. – Я потер рукав, стряхивая грязь.

Лица братьев озадачились. Я продолжил, отпив еще награбленного вина.

– А если и есть, то сможем ли мы до него добраться. Искать бы не имело смысла, окажись припасы в городе или в замке. – Лицо Буна явно морщилось от мозговых потуг. – Но, окажись оно там, местные бы не пережили зиму. Так я и вышел на след. – Я повел рукой к лесу, и отряд проследил за жестом. – Хранить их должны были недалеко от дороги, это раз. И недалеко от деревень.

Гвон уже утратил дар к внятной речи и молча поднял кулак. Возможно, это означало триумф. Или угрозу. Впрочем, исполнить последнее он бы все равно не смог.

– Украли бы. Во имя всех солнц, точно говорю, – проворчал Коваль.

– У себя не украдешь.

Чем больше я рассказывал, тем меньше они понимали.

Я зажмурился, полностью посвятив себя новому глотку. И крестьянское молодое вино – то еще блаженство, когда голодал столько недель. Ягодное, кисло-сладкое. Видит небо, я настрадался за него сполна. Руш шмыгнула носом и поторопила:

– Ну и? Дальше.

– Ты слишком спешишь. – Я наслаждался вниманием. – Бато оказался блестящим хитрецом. Кто же доверит излишки тем, кто собственными руками эту еду и собрал?..

Я потянулся к Руту за еще одной кружкой вина. Как и полагалось первым пьяницам отряда, капрал с моим приятелем расселись рядом с бочкой.

– Ну? – протянула Руш, снова перекинув ножик.

После третьего неторопливого глотка я обвел отряд взглядом. Даже мой приятель – человек хитрый и опытный! – молчал и ждал рассказ. Я расправил плечи и сказал:

– А дело было так…

XI. Полумера

Несколько дней назад, село под Волоком

Не больше пары часов – вот и все, что мне удалось выпросить у сержанта. Если все сложится, то в лучшем случае послезавтра мы сможем выйти на след. Если он, конечно, вообще есть. И если методы Финиама имеют вес за пределами острова.

Надежды. Последнее время я был сыт только ими.

У леса прибили табличку с названием «Камень». Отличное имя для деревни. Камней здесь было хоть отбавляй, а в остальном – такая же нищая община, как и прочие. Я выцепил взглядом молодняк: дети веселились на пустых полях и колотили друг друга палками, изображая гарнизон. Как мало они знали о городе! Если бы гвардейцы делали свою работу как положено, мечами бы и не пришлось махать.

– Хотите покажу, как надо? – я приблизился к мальчишкам.

Те, что помладше, быстро разбежались. Осталось трое. Один впереди – лет восьми на вид – и двое за его спиной примерно того же возраста. Когда я подошел еще ближе, остался единственный смельчак. Возможно, он не убежал лишь потому, что явно не был выучен, как обращаться с вооруженными людьми. А именно – удирать без оглядки.

– Ну? – храбрился мальчишка.

А может, он был из той породы, которая вместо палки мечтает подержать настоящий меч. Я мог поклясться, что за последние годы солдат видели здесь каждую осень, если не чаще.

Я подобрал брошенную палку.

– Э! Палкой и я могу. Доставай меч!

– Я хотел показать прием, а не убить тебя. – Я ухмыльнулся, и мальчишка бросился на меня с боевым кличем. И нелепо подпрыгнул после разбега.

Мы сошлись. Я уронил его трижды. И каждый раз двигался самым зрелищным образом, что в настоящем бою совершенно бесполезно. За такую технику Саманья бы сам побил меня палкой.

Но детям достаточно и выступления в цирке, чтобы они поверили в твое всемогущество. Мальчик поднялся с земли не отряхиваясь.

– Вы убивали? – с искренним восторгом спросило воснийское дитя.

Я посмотрел на керчетту и отвел глаза.

– Если приходилось.

– Я тоже буду убивать. – Мальчишка состроил серьезную морду и стал размахивать палкой перед собой.

– Боюсь, этому нужно долго учиться.

– Целый год?

Я вздохнул, вспоминая, сколько лет жил без фехтования. Ответил так честно, как мог:

– Всю жизнь.

– О-о, – взвыл мальчишка то ли от восторга, то ли от ужаса. – Ну хоть что-нибудь с мечом вы покажете?

– Может, и покажу. – Я сделал вид, что задумался всерьез. Глаза мальчишки округлились. – Твой отец не будет против?

Парень сразу погрустнел:

– Мой отец в городе.

Я старался ничем не выдать свой интерес. Может, мне свезло, и я сразу наткнулся на нужную семейку. А может, слишком привык надеяться.

– Что насчет отца в деревне?

Мы уставились друг на друга. Помолчали.

– А, Ромель, – поморщился мальчишка. – Он мне не отец. Так, приглядывает…

Похоже, свезло.

– Отведешь меня к нему?

Так я и узнал, где живет один из пособников Бато. Мальчишка присоединился к своим друзьям, что смотрели на меня с тоскливой неприязнью. И даже не понял, как выложил все, что мне нужно было знать.

Финиам писал, что при его короле времена были – хуже некуда. Дворяне грызлись за наделы, а совет вот-вот мог распасться. Не помогал и принудительный брак между семьями. Тогда старина Ол провернул кое-что новенькое – заручился помощью войска и благосклонностью знати. Семьи поменялись детьми, а именно старшими наследниками. Там, где не помогли меч и золото, осталось рассчитывать на семейные узы.

Заложники – гарант честной сделки.

– Ну, разнюхал чего? – нагнал меня стрелок из отряда. Я тяжело вздохнул и закатил глаза. – Кроп спрашивает…

С такими солдатами и навоз в хлеву не найдешь. Я все больше проникался уважением к селянам Волока.

– Сам вернусь, как будут вести.

Я мог бы свистнуть ребятам Митыги, выволочь подельника Бато и выбить из него все подробности договора: кто с кем менялся и на каких условиях. Но спешка в Воснии почти сгубила меня дважды.

Отпив из фляги, я прогулялся вдоль домов. Мы могли схватить не того. Подельник мог оказаться той еще проблемой. Мне не нужны упертые люди, верные общине.

Я искал слабые звенья. Кого-то, кто больше всех пострадал от договора. Несогласных, самых обделенных. Юношей с горящими глазами и пустой головой, одиноких вдов, сирот…

Удо называл их компостом. В финке их обозначили добрее – «перебежчики».

Я присмотрелся к дому на самом краю села. У сруба давно не чинили крышу, а ставни так отсырели, что внутри наверняка поселился жуткий сквозняк. Я постучался для приличия: дверь не закрывали на засов.

А когда встретил хозяйку, искренне улыбнулся. Рябая, не сидит при детях, озябла в летней рубахе. Смотрит с недоверием, но интересом. Похоже, первая нищая на селе.

– А, энто вы. Я вас помню-то. – Она поправила ворот рубахи. – Ничегой у меня нет…

– Я не за припасами. Пришел предупредить. – Изобразив тревогу, я оглянулся в сторону двора. Убедился, что никто не смотрит. – Вчера у костра я слышал, как ребята думали спалить деревню.

Глаза селянки округлились.

– Матерь двойного солнца и ее милости!.. Но зачем?

– В назидание. – Я виновато уставился в пол. – Наши люди страшно голодны. До вас мы заглянули в семь деревень…

Селянка тут же меня перебила:

– И все пустые! – схватилась за сердце.

Не вопрос, утверждение. Похоже, даже последний простак в деревне знает об уговоре. Я скорбно кивнул:

– От голода и короли звереют. Вопрос лишь в том, когда это случится.

Она еще колебалась, и я протянул руку. В ладони блестело серебро. Достаточно, чтобы убраться в город и пережить зиму.

Бато был хитер, как стая городских крыс. Но у всякой хитрости есть обратная сторона. Прямо передо мной стоял тот самый человек, которому нечем было меняться и который ничего не терял.

Как привороженная, селянка подставила обе ладони – жадно, резко.

Я дал ей один серебряк и задал простой вопрос:

– Я знаю, что есть некий уговор, по которому забирают почти весь урожай. – Она кивнула, как обычно и делают перебежчики. – Оставляют лишь самую малость. – Еще один кивок. – Кто приходил после покоса?

В моей ладони оставалось девять монет. И правда, десять серебряков будоражат любой ум. Селянка говорила, не отрывая взгляда от королевского профиля:

– К концу лета телеги притолкали, благослови вас солнце. Больше всех телег было!

– Куда их увезли – в замок, в город? – Я добавил еще одну. – Для Бато, Долов?

Она замотала головой:

– С замка не пришли. Давно не ходют. Забрали много мешков и почти всю скотину-то. Кто такие – всех не упомню. До вас еще заглянули, но токмо с одной кобылой…

Не хватало только третьей армии. Я потер пятнышко на рукаве, чтобы не выдать волнения. Переждал. Селянка заговорила вновь:

– С севера их встречали, на лицо – душегубы с леса. А глава с ними бражку дул. – Еще одна монета. – Троих я знаю: из Маслички, в ярмарку виделись. Это туда, – махнула селянка рукой на юг, в сторону деревни, где мы были позавчера.

Так я обошел еще пять домов. В четырех явно выдумывали и получили по одной монете на каждого.

Когда я вернулся к нашим телегам, тот самый бастард, который потешался надо мной при кавалерии и имени которого я так и не запомнил, пришпорил кобылу и двинулся навстречу.

– Ну?

Я отряхнул рукав, хоть это и не помогло бы ему стать чище. И оглянулся на косой ряд срубов.

– Нам нужен отец семьи из третьего дома, если считать от начала дороги.

Бастард щелкнул пальцами. Во всем, что он делал или говорил, сквозило пренебрежение. Отряд с неохотцей пополз к дороге. Похоже, бастард умел находить врагов даже там, где это сделать было совершенно невозможно.

Я прочистил горло, надеясь, что мне предложат хотя бы вина. Не предложили.

– Если он скажет, что припасы спрятали на юге, – значит, искать стоит на севере. – Я проводил взглядом увальней, которые целым отрядом отправились ловить одного крестьянина.

Подельнику Бато явно было что терять. Урожай – одно дело, совсем другое – старший сын в чужой семье, с которой вы обменялись на время договора.

Всадник цыкнул зубом.

– С чего ты взял?

– Когда хотят солгать, обычно говорят обратное. – Я пожал плечами. Удо рассказывал мне об этом. А уж гувернеры отлично разбираются во вранье.

– Они не настолько умны, – фыркнул бастард, придерживая неспокойную кобылу.

– И тем не менее эта земля все еще не наша, – заметил я осторожно. Я не воевал с чужой гордыней. Все, что мне было нужно, – добраться до тайного склада.

Мой собеседник не отвечал все с тем же наглым видом. Едва отряд показался на дороге, я снова обратился к всаднику, приглушив голос:

– После разговора его придется отпустить. Пусть селяне считают, что мы напали на ложный след. Так они не успеют предупредить своих.

Бастард нахмурился:

– Кто тебя учил?

Если бы мне приставили стилет к горлу, я бы почувствовал себя в большей безопасности. Я опустил лицо, чтобы не выдать страха.

– Что вы! Это все идея сержанта Тувира. Когда мы обсуждали…

– Мне он такого не говорил, – проворчал бастард.

«С тобой и мать родная говорить не захочет». Меня выручил отряд: отца семейства не привели, а притащили в шесть крепких рук.

Бедолагу допрашивали больше часа. Меня держали в стороне. Я выдохнул, когда увидел, как потрепанный крестьянин возвращается к себе домой. И смотрел, как ему на шею бросается жена, а у ног ревут дети.

Встречал ли я когда-нибудь своего отца? Так, со слезами радости. Или хотя бы теплой улыбкой. Заслужил ли он хотя бы одну из них, раз уж на то пошло?..

– Эй, – присвистнул мне один из чужого отряда, – мы валим. И ты шевелись.

Когда мы вернулись на тракт, я шел рядом с чужой кобылой, стараясь поспевать и не сетовать по поводу Карего.

– Что он сказал? – поинтересовался я как можно учтивее.

Бастард намеренно раздражал само мироздание, то роняя ненужные и заносчивые фразы, то сохраняя томительное молчание.

Крыши деревни остались далеко позади. А затем вовсе скрылись из вида. Только тогда всадник заговорил:

– Здесь две дороги, – бастард приложил ладонь ко лбу, смотря вдаль. – И на север поворачивает только одна.

И, черт возьми, кажется, этот негодяй едва улыбнулся. Возможно, даже мне.

Я оглянулся, мысленно поблагодарив Финиама, селян Камня и всех перебежчиков Волока. И снова был полон надежд: на то, что мне не соврали и что сержант не решится меня повесить, если мы просто так проведем еще сутки в дороге.

Видит само небо – надеждами я был сыт по горло.

Тот же день, в лагере Восходов перед сборами

– Что скажешь? – Я в нетерпении покачивал ногой, сидя на борту телеги.

Мы смотрели на примерную карту местных дорог и сел. Так себе карта, признаться. Попробуй-ка нарисуй что-то дельное старой палкой на подмерзшей грязи! Рут потер кулаком лоб.

– Если все, как ты говоришь…

– Да быть иначе не может, пойми! – вспылил я.

Хоть всегда оставалось место ошибке, промаху, недочету. Но я слишком устал думать о них, прозябая в этой глуши.

Рут выхватил палку из моей руки, я не жадничал. Приятель сел на корточки, не задев сапогами линий на земле, и провел новую черту.

– Здесь.

– Во-от, ты тоже заметил? – Я растер озябшие руки. – Вместо того чтобы впустую топтать север, выискивая лагерь…

– Мы можем поймать их здесь. – Рут кивнул, перебив меня. – В перелеске, у тех заросших полей, помнишь? Они пойдут с припасами по главной дороге, чтобы вернуть селам часть урожая, – палка очертила небрежный круг, – и точно не будут нас ждать.

Я подхватил:

– Именно! Кто вообще сунется в уже ограбленное ими же село? Чего там брать, скажи? – Я соскочил с телеги и обошел карту с противоположной стороны.

– В конвое не должно быть много людей… – начал приятель.

Я закончил за него:

– …но точно будут те, кто захаживал в лагерь!

Мы переглянулись. Рут ухмылялся так, будто мы уже открывали бочки с награбленной сливянкой.

– Во имя всех матушек на земле, дружище. Двух отрядов нам хватит за глаза! Если сержант не даст добро, можешь от меня ему передать, что он законченный болван. – Рут зачесал волосы на затылок. – За такую правду не грешно и быть повешенным!

Мы посмеялись. Меня несло:

– Спасибо, Рут. Ты лучше любого гувернера, честное слово! Я уже говорил? – Я с благодарностью схватил друга за плечи и встряхнул. – Больше никакого голода и нищеты, к дьяволу! Сегодня, в этот день, в этот час, – я с торжеством поднял кулак к лицу, – и начнется история второго похода! Пойду обрадую наших – ребята будут в восторге.

Рут вдруг вцепился мне в предплечье и не дал уйти, сделав скучное лицо.

– Не спеши. – Приятель оглянулся в сторону лагеря. Грустная мелодия свирели добиралась и сюда. – Если хочешь, чтобы тебя уважали, не стоит выкладывать все и сразу.

– Что?.. Да с чего ты взял, что я жажду их уважения?

Я посмеялся и сложил руки на груди. Приятель поднял брови с таким видом, будто все знает лучше меня самого.

– Тогда зачем тебе им докладываться? Пустое дело, как по мне.

Кажется, я спорил больше из-за того, что боялся: Рут снова оказался прав.

– Так же нельзя, – я неуверенно пожал плечами. – Мы на одной стороне, у нас общее дело…

Рут скинул палку на землю. Затем покачал головой, будто я совершил страшную глупость.

– Только свой желудок, помни, – приятель легко ткнул меня кулаком в бригантину. Кажется, ближе к легкому, чем к животу.

Мимо прошли солдаты Восходов, обнимаясь и напевая нескладную песнь. Я возмутился:

– Зачем хранить секреты от тех, кто прикрывает мне спину?

Рут вздохнул и посмотрел на небо. Славно, что не припомнил матушку.

– Если так вдруг и выйдет, что ты попадешь в капралы, тебе там не продержаться и пары дней, попомни мои слова.

Мы помолчали. Чертова свирель начинала меня раздражать.

– И что ты предлагаешь, Рут? Лгать, как последний лавочник?

Приятель достал флягу, взболтал ее – та оказалась пустой – и уклончиво ответил:

– Не солгать, а поведать только лучшее. Ну, лучшее из всего того, что ты сделал.

– А остальное?..

– А остальное, дружище, они придумают сами. И вот за эту выдумку и станут тебя страшно почитать, сечешь?

Я помялся. Оглянулся на лагерь, будто нас могли подслушать, и парировал:

– Странная у тебя вера.

– Обижа-аешь! – возмутился Рут и так широко развел руки, словно позвал все войско к себе на подмогу. – Сам пораскинь мозгами. Если бы мир был устроен иначе, стала бы династия платить бардам и стихоплетам при дворе?

Похоже, то, что работало в Содружестве, работало и в Воснии. Я слышал несколько песен об отце и его приятелях, их божественном героизме во времена короля. Выходит, славу получают и так. Славу моего отца: из палачей в герои.

И я иду по его стопам.

– Будет по-моему и никак иначе, – огрызнулся я на приятеля и отправился к лагерю.

Рут ничего не ответил, только поднял ладони, как делал всегда, если уставал спорить. Когда я почти скрылся за палатками, он крикнул вслед:

– Может, ты и станешь первым, у кого это вышло, дружище!

Через два дня. Ночь после засады на лесной дороге

Керех задремал, не дослушав конец рассказа.

– Слишком складно выходит. – Руш закинула ногу на ногу, мысок правой часто покачивался.

– Брехня от перфого до пошледнего слова, – заключил Бун, резко присоединившись к оторве, что случалось чуть чаще, чем никогда.

Возможно, мне стоило полностью послушаться Рута. Или, напротив, рассказать всю скукотищу и грязь последних дней. Полумеры – дрянной выбор. Я развел руками, не желая больше никаких сражений, пока не высплюсь как следует.

– Считайте, как вам угодно. Правду вы всегда можете уточнить у сержанта, – я выразительно посмотрел в сторону Руш.

Отчего-то ей не хватало дерзости говорить с сержантами так же, как и со мной.

– От сержанта правды не ждут, – тихо заметила оторва.

«Особенно если он ее и не знает», – промолчал я.

Только приятель слышал, как все было на самом деле: что меня гнали прочь из сельских домов и попали камнем в челюсть. Что я заручился поддержкой тех, кого больше всего презирал. Что, выбравшись на тракт, так и не был уверен, с кем мы имеем дело. И что, окажись здесь поменьше крестьян и больше наемников, на дороге бы остались мы. Обобранные, голые и совершенно мертвые.

Не ложь, но и не вся правда. Похоже, я слишком желал услышать тост в мою честь.

Коваль расплескал выпивку и громко заявил:

– Да какая разница! Через пару деньков мы этим ублюдкам так вломим, зубов не останется…

– Ты хочешь сохранить им жизнь? – удивленно икнул один из братьев.

– Ссанье ослиное, нет, конечно! – смутился Коваль. – Но это потом. Сначала выбью зубы…

Братья принялись спорить. Я подумал, что, если уж кто и вломит людям Бато, так это Псы Гарготты – единственные умельцы похода.

– В любом случае оно того стоило, – сказал я то ли Руту, то ли всему отряду.

После этих слов я отправился ко сну. Кутаясь в одеяло и шерстяной плащ, я предвкушал, как мы поделим улов из лагеря. И улыбался, отвернувшись от костра. Такая слава была мне по душе. Никаких мертвых детей, взяток сержантам. Верность присяге, честный бой по уму и достойная награда. А еще я не сказал ни слова лжи.

Засыпая, я чувствовал себя тем человеком, которым и мечтал стать.

Я раскрыл ставни и подставил лицо весеннему ветру. Воснийские холмы покрылись зеленью. Высились вдали: знакомые, старые-старые, желанные. Покоренные. Признавшие мое право.

Иначе с чего бы мне ходить здесь по-хозяйски, расправив плечи? Ошибки быть не может. Это мой дом. Неброские деревянные стены, несколько овечьих шкур в спальне, по которым так приятно ходить босиком. Запах свежей сосны – новая мебель для обеденной. На стульях уже расположились гости, и вот-вот нам принесут вина с перченой кабаниной.

Я вытянул руку и хотел поприветствовать их. Заиграла походная свирель. Слова застряли в горле. Я не узнавал лиц.

Звал ли я их на пиршество? Мои ли это соседи, друзья, близкие?

– Ты неосторожен, – послышался знакомый шепот за спиной.

Позади никого не оказалось. Почему-то я почувствовал, что мне нужно бежать. Я свернул в коридоре, озираясь. Заспешил прочь.

– Смотри под ноги, милый. – Именно так и звучит голос, которому невозможно противиться. Женственный, нежный, бесконечно любящий, родной. – Один шаг, второй. Берегись!

Из пола вылез старый гвоздь. Кривой, но все еще острый.

– Кто эти люди позади тебя? – Шепот звучал все тревожнее.

Я коснулся стены, нашел в ней опору. Обернулся. Женщины и мужчины со страшными улыбками приближались ко мне, протягивали руки. Воснийцы, эританцы. Гости из обеденной.

Валун с рыбьими глазами. Мародеры с пустой телегой. Налысо бритая женщина с ножом. Пьяница со светлыми грязными волосами.

– И это – твои друзья?

Посреди коридора стояла мать с заплаканным лицом. Казалось, она всю жизнь пыталась спрятать свое несчастье. А я все равно видел, чувствовал, понимал.

– Мир вокруг обезумел. – Мирем притянула меня к себе. – Останься. Будь рядом, и тебе больше никогда не будет страшно.

Холодные зимы и голод. Ушлые торговцы, серый стяг и запах крови с желчью.

– Я уже ушел, – вспомнил я и аккуратно высвободился из материнских объятий.

Стены давили. Лица почившей родни, вышитой на семейном гобелене, будто спрашивали: «Как ты мог?»

Кто-то прибил толстые доски к парадной двери, ведущей в палисадник. Как в тот день, во время мятежа. Заколоченная дверь ждала меня и на кухне – вместо черного хода для слуг.

«Твой дом здесь. Здесь!»

Из поместья не было выхода. Я вернулся обратно и больше никогда не выберусь наружу.

Окна захлопывались, стоило мне подойти ближе, и в их скрипе отчетливо слышалось: «Как ты посмел?»

Куда бы я ни пошел, мать следовала за мной по пятам. Шаг в шаг.

Будто я вол, а она и ее горе – моя ноша.

– Вернись, вернись. Посмотри, как ему плохо, – всхлипнула матушка и показала на сгорбленную фигуру в углу.

Я узнал его по широким плечам и кривому шраму на затылке. Палач. Буджун Тахари. Он повернулся к нам с матерью, встал во весь рост.

На его руках лежал мертвый ребенок. Мальчишка. Мой самый старший брат. Я не знал его имени, не видел лица. Ему было пять или шесть, когда…

– Чего тебе еще надо?! Ну же, веселись, улыбайся. Будь счастлив в этой клетке! – гаркнул отец, почти выплевывая слова.

Я пытался понять, что случилось с братом. Пытался понять, при чем тут я.

– Ты можешь, – с ненавистью завизжал мертвец, обнажая зубы.

На детском теле не было ни крови, ни ушибов. Просто неосторожное мертвое дитя.

– Ты должен!

Я сделал шаг назад. Споткнулся. Зацепился рукой за дверной косяк. Развернулся и бросился прочь. Мне крикнули вслед голосом отца:

– Только попробуй подохнуть, неблагодарный щенок!

От поместья осталась лишь серая мгла и россыпь звезд.

Вскочив с постели, я выругался. Потер лицо. Странное дело: когда при жизни чувствуешь себя почти мертвецом, снятся удивительно живые сны. Даже на самой паршивой кровати.

Кисти рук подмерзли, а еще я отлежал правую. Нащупал свои вещи в темноте. Развинтил крышку фляги непослушными пальцами и выпил все вино, что оставил на завтра.

Я вспомнил, как отец последний раз обнимал меня в детстве. В пять лет, кажется. Лучшее время для опасного любопытства. Тогда я навернулся с забора и повредил руку. На мой крик сбежалась половина слуг и лично Буджун Тахари. Плакал я недолго. Отец обнимал так крепко и долго, что чуть не задушил.

– Больной ублюдок, – прошептал я ночи и еще долго пытался уснуть.

Лагерь с припасами, через несколько дней после стычки на лесной дороге

Утреннее солнце приласкало лес, показав следы ночной бойни во всей красе. Разворошенный лагерь врагов, раскиданные пожитки, голодных птиц и их трапезу, согнанный скот, застреленного скакуна, а вернее то, что от него осталось за ночь…

За первый день дороги мы прикончили то, что удалось присвоить после лесной засады. А поживиться в лагере не удалось. Сержант сразу же велел притащить все телеги к главному складу и поставил серьезный дозор. Конечно, оговорили, что два отряда на охране – это на случай разбойников. Но все понимали, что куда хуже разбойников – толпа истощенных солдат.

Наутро кого-то высекли за пьянство и расход пайка. Нам оставалось сожалеть, что в дозор не поставили капрала Гвона. Впрочем, будь я на месте сержанта, этого пропойцу я бы не поставил охранять и плесневелый хлеб.

В общем, нам оставалось подчистить то, что не присвоил сержант во славу второго похода. Этим мы и занялись.

– Все. Васко, кого увидишь – свисти, усек?

Руш вбила последний колышек, разделивший нас с другой частью отряда. Триумф на ее лице смотрелся дико. Милое личико на фоне поклеванных тел. Как назло, ветер дул в мою сторону.

– А хорошо перепало. Нехило, – присвистнул Васко, проверив свой колышек на другом краю поляны.

«По крайней мере, он хотя бы умеет свистеть. Пусть и не вовремя».

Карий мирно щипал травку между двух мертвецов.

– Лучше местечка не придумаешь. Вот энто схрон, – крикнул нам Васко еще раз и с почтением посмотрел на трупы.

Я вздохнул. Рут последнее время предпочитал компанию Кереха. А может, Гвону просто нравилось постоянно нас разделять, будто по отдельности мы приносили больше пользы.

– Все-таки, похоже, это были наемники. – Я поморщился, осматриваясь.

Васко неудачно сплюнул в траву и стал вытирать подбородок ладонью.

– А дрались хуже крестьян.

– Может, в этом краю разницы и нет, – я пожал плечами.

Руш гаркнула очень громко, несмотря на заложенный нос:

– Языками потом поработаете. Есть дело!

Эти слова напомнили мне о самой неприятной части похода. Об этом не говорили в академии Стэкхола. И тем более не пели в чертовых балладах.

– Видел бы меня наставник! – я усмехнулся. – Почетный мародер Его Величества…

Руш уже закидывала мотки веревок и собранное оружие в телегу. Я с неохотой взялся за связку хвороста. Тяжелый труд никогда не мешает жалобам. Напротив, лишь способствует.

– Я не только не подписывался под этим делом. – Выдохнув после ноши, я вытер пот со лба. Пальцы и запястье так до конца и не зажили, а ладони пощипывало после грубой работы. – Даже предположить не мог, что все так обернется.

– Дурной ты, неженка. Какие мародеры? Мы тут не обираем чужих покойничков…

– Обидно, – вклинился Васко.

– Не то слово, – оторва явно наслаждалась, – это наши мертвецы! Собственноручно изготовленные!

Никто не проявил сочувствия. Руш переворачивала доски в лагере и проходила ножом в стыках, пытаясь найти заначку. Васко что-то насвистывал себе под нос и постоянно почесывался. Я вспомнил, что этот зуд длился уже несколько дней. Поморщившись, я решил держаться в стороне.

У оторвы и правда был нюх на золото: мы выбрали лучший угол для наживы. Осмотрев весь отрезок земли, я прикинул, как много мы получим с этой стычки. Цена выходила за сотню золотом. А если прибавить снаряжение и пожитки мертвецов…

В двух сотнях шагов от нас суетился Гвон с Амилом и братьями. Из-за полосы леса я не слышал, как капрал ругает эританца, но видел это по его широким жестам. Зря. Толку ругаться? Теперь, когда мы схватили одного из отпрысков Бато, военная слава и прибыток ждали нас впереди.

Весь его долбаный замок, конечно, стоял на гиблом всхолмье. Но держался на благосклонности десятка человек и одном большом секрете. Как только мы укрепимся здесь…

– Эй, умник, чего застрял? – Как я следил за отрядом, так и отряд не давал мне поблажек.

Я вздохнул и подошел к первому колышку. Мертвец смотрел на меня пустыми глазами. Кажется, будто он пролежал здесь всю ночь, умирая. А мне теперь предстояло его раздеть и оставить на милость птицам. Легко ему: уже ничего не надо помнить или стыдиться. Как скоро я забуду его, того ребенка на переправе и…

И чертову Сьюз, будь она неладна со своими родинками, острыми ключицами, острым языком и нравом! Неудивительно, что я так глупо попался. Матушка всегда говорила, что меня привлекали острые предметы.

– Дьявол! – Я посмотрел на мертвеца, чтобы отвлечься.

Со стороны леса послышались тяжелые шаги. И мерный железный лязг. Ни один из нашего отряда так не шумел и тем более не носил кирасы с кольчугой. Я обернулся.

– Васко, ты вроде как должен засвистеть? – уточнил я, не поворачиваясь к гостям спиной.

Четыре хорошо снаряженных солдата двигались к нам и не думали сворачивать. За ними тащилась пара коней – по одному на телегу. Присмотревшись, я заметил у гостей серые подштанники. Восходы, наши. Все обошлось…

– Потроха Ее Величества, – выругалась оторва, и я повременил с радостью.

Гости встали на нашем отрезке развязнее, чем стоят моряки у борделя. Впрочем, ни у одного моряка я не видел цельного нагрудника и кольчужных рукавов.

– Вольно, ребятки, – милодушно показал нам ладонь тот, что шел впереди. – Оставьте так, дальше мы сами.

А лишняя броня, как водится, добавляла лишней уверенности. И делала из умных людей глупейших.

– Как видно издалека, здесь занято. – Я отзеркалил его жест, стараясь держаться как можно дружелюбнее. – Это наши мертвецы.

Гости засмеялись, переглянувшись.

– Что же, вынужден вас расстроить. – Умник, что явно выступал лидером, поднял забрало. Под шлемом пряталось высокомерное лицо воснийца с правильными чертами. – Сержант Тувир отправил нас…

– Сержант Тувир? – я ошалел от такой наглости. На подонке не было ни одного значка или вышивки на плаще. – Вижу я, вы присягали только золоту!

Поддержка за спиной умника ощетинилась. Один наемник положил руку на пояс, поближе к булаве.

– Боюсь, меня поняли превратно. У вас есть несколько минут, чтобы собраться. – Восниец чуть наклонил голову, чтобы глянуть исподлобья.

Жадные ублюдки. Уж им-то платят жалованье не реже раза в неделю – вон какие щеки. Я сделал шаг вперед:

– Приводите сюда сержанта и побеседуем.

– Лэйн, – Руш, кажется, впервые обратилась ко мне по имени, – ты не расслышал? Нам надо уходить.

И по голосу ясно, как она осталась недовольна.

– С какого такого дьявола? – Я чуть повернул голову к своим, не отводя взгляд от наемников. – Не ты ли еще с минуту наза…

– С такого, что это десятник из Псов Гарготты, слепой ты болван, – процедила Руш и скидывала наше оружие на землю, где оно снова становилось ничьим.

– Именно, – кивнул я, распаляясь. – Они не под сержантом Тувиром, не так ли?

Наглые ублюдки веселились еще больше. Я подумал, что, если мы перережем им глотки, разденем и закинем доспехи под ворох тряпья, никто не узнает, что случилось здесь, на этом щедром клочке земли.

Звук шагов за спиной: Руш подошла и шмыгнула носом. Вцепилась мне в локоть. Я оттолкнул ее руку.

– Лэйн, мы найдем место получше, эй! – Кажется, эта оторва тоже умела бояться.

А вот дальний наемник явно ударился головой, когда его рожала матушка.

– Да-да, послушай свою подружку. Ты хочешь здесь прилечь или найдешь местечко получше?

– Таких подруг мне и за деньги не надо, – огрызнулся я.

– Знаете что? Я не с этим болваном, – тут же подтвердила Руш. – Вообще первый раз его вижу.

Она развернулась, подняла руки и стала уходить прочь. Гости снова прыснули. Я развернулся к нашей телеге, вытащил щит без герба. Обернулся, окинул взглядом главного наемника. И повесил щит на правую.

– А может, это ты здесь останешься? – Я задрал подбородок.

Гости ошалело переглянулись. Кажется, только переглядываться они и умели. А еще гнусно ржать. Совершенно не ясно, за что им платили чертово жалованье.

– Я учился грамоте и кой-чего знаю в числах. Нас тут четверо, – наемник за спиной главаря показал четыре пальца на руке, – а ты один-одинешенек. – Один палец выскочил из кулака в неприличном жесте. – Плохие числа.

– Не в твою пользу, – рявкнул другой, но ближе подойти не решился.

Только наемник с булавой молчал и тискал ее древко в пальцах, как любовницу. Может, он один и умел делать что-то толковое. Я перехватил гарду керчетты и постучал ею по плечу, вызывая на бой. У умника поползли брови вверх. Я повторил жест в словах:

– Что насчет поединка? Слышал о таком вообще?

Наемник с булавой издал странный хрип – то ли смех, то ли признак болезни.

– Ты хочешь биться… со мной? Один на один? – Умник явно лишь выглядел сообразительнее остальных, но таковым не являлся.

Я вальяжно прошелся вдоль поля, стараясь позлить гостей еще больше. Не дать права передумать.

– Повторю в третий раз. Да. – Я нашел место посвободнее, чтобы не споткнуться об мертвеца или кочку. Взял керчетту за рукоять, как полагается в бою. – А когда ты упадешь и сдашься, твои друзья пойдут искать место получше. А мы продолжим работу.

Смотреть в глаза. Не спрашивать, а утверждать. Работало с консулами, должно сработать и сейчас.

Нет ничего больнее, чем подбитая гордость. Я знал это, как никто другой.

Умник пожал плечами, и зашумела кольчуга. Его приятели зашептались, явно предлагая варианты, которых я боялся больше всего. Но болтовня прекратилась, как только главарь ответил:

– Ну, будь по-твоему.

Я чуть не зажмурился от счастья.

– Болван!

Это, конечно же, крикнула Руш. Воснийка, которая считала свое мнение самым ценным на любой земле.

Умник не спешил – так же изучил взглядом поле. Похоже, в драке он кое-что соображал.

– Не поранься этой штукой, – любитель счета с задних рядов ткнул пальцем в сторону керчетты. – Я еще подскажу, – враг явно наслаждался собой, – для боя мужчины надевают шлем. Не благодари.

Я усмехнулся. Не прихватил с собой шлем лишь потому, что и не ожидал драки. Ответил коротко:

– Против твоей подружки он и не понадобится.

Похоже, я его и правда задел. Умник наконец-то вытащил свой топор.

– Пока мы не начали, имей в виду, – он придержал забрало, чтобы я хорошо его слышал, – я изувечу твое лицо так, что ни одна девчонка рядом не встанет.

– Что будет очень кстати! Восния – край уродов, – парировал я. Наемник приподнял бровь. – Наконец-то я впишусь в ваши ряды как следует!

Забрало опустилось, и противник приступил к делу. Ему подали щит.

– Эй, Барн, уверен? Может, просто его проучим, а?

Я увидел на щите чей-то герб. Прогоревший аристократ или младший сын с правом на меч? Может, только это и спасло меня от схватки с четырьмя врагами разом. Барн качнул головой, и его приятелям этого хватило.

Хороший у него топор – таким легко убить, было бы желание. Еще легче – покалечить. Здесь даже желания не нужно, достаточно простой неосторожности.

Умник не побежал на меня, но пошел так резво, что сомнений не осталось: осторожность он приберег для других поединщиков.

«Во что я ввязался, черт дери?»

Эти четыре сотни золотых сведут меня в могилу. И спешка. Дьявол, я снова поспешил…

Враг замахнулся, прикрывшись гербом. Два сазана и синий острог в белой рамке. Лезвие топора полетело наискось – от плеча к бедру.

Я неуклюже отмахнулся щитом. Видит небо, с ним я был куда хуже, чем с керчеттой.

Бух! Обод щита встретился с древком. И обух топора потащил его на себя.

«До чего сильный ублю…» – я не успел подумать, и защита обернулась против меня. Оттянув щит к себе, наемник как-то извернулся, поменял наклон оружия и чуть не разбил мое плечо.

Я не мог даже обернуться в сторону приятелей врага. Барн сковал меня боем, тут бы уследить за его проклятым топором!

Тяжелый удар. Хруст дерева. Обод все время не там, где надо. Мой клинок не находил цель: бесплодно мелькал то слева, то у чужой ноги. Слишком короткий, слишком медленный. Или это я?..

Барн почти задел мое запястье.

«Расслабился, совсем раскис!» – Пока я ругал себя словами Саманьи, меня водили, как зайца на охоте. И я все время не успевал ударить в ответ. Обернуть чужой выпад в свою пользу, испортить топор, вымотать врага. Ни черта не успевал.

– Положи его уже, хорош! – поддерживали гости то за спиной, то за плечом Барна. Поддерживали не меня.

Враг чуял мою слабость: холод в ногах, легкость удара, позднюю защиту.

«Далось тебе это чертово золото!» – Я увел проклятый топор от левого плеча. Уже взмок, как собака, разве что не скулил.

– А ты неплох, – пробасило внутри шлема.

– Что?!

Я оттолкнул этого идиота, окончательно разозлившись. Что-то похожее сказала мне Сьюзан, когда я стянул последнее, что на мне было в тот вечер перед вторым турниром.

«Неплох!» Что за издевка? Видел бы он меня с трибун!

Я сильно вытянул руку, стараясь проколоть его у бедра. Дзынь! Испортил острие. Чудо, что успел отступить.

Худший боец на свете: спешил, злился, ни черта не соображал. Думал о какой-то стерве из Крига…

– Давай-давай, он клинок-то еле держит, – помогали гости, посвистывая, бряцая железом. Отвлекали, выводили из себя. Меня били моим же оружием.

«Думай. Медленно, быстро, да хоть как! Думай!»

Топор мелькнул перед моим лицом. Финт. Удар пришелся на ногу. Я убрал ее, отмахнулся керчеттой. Мы разошлись.

Я глубоко вдохнул. Врагов нет. Вокруг – манеж, трибуны, добрая слава. Ни одного мертвеца. И Сьюзан перестанет задирать нос, как только узнает, где я побывал. Кем стал.

Все, что мне нужно, – победить. Сейчас.

«Это Беляк был неплох. А я его уделал».

Барн снова ринулся наступать. Если подумать, то что у него было, кроме финтов и завидной силы? Мы обменялись ударами. Щитом я толкнул его обух в сторону, а враг безуспешно щемился ближе, пытался зайти во фланг.

Что было у этого умника, наемного бойца, который позарился на чужой прибыток? Уверенность.

А излишек уверенности опаснее раненого медведя.

Я начал водить наемника кругами, подмечая каждую деталь. Слишком широкий шаг, сведены плечи. Топорик либо новый, либо им редко пользовались.

Барн считал себя лидером. Лучшим из лучших. На манеже я вывел бы его из строя за четверть часа.

Но мы дрались на подмерзшей грязи, я снова был голоден, сильно устал и вместо второй керчетты держал чертов щит. А еще этот ублюдок солгал и даже не целился в мою голову.

Будто щадил меня, будто устраивал показательный бой, будто я не стоил того, чтобы чуточку вспотеть под этим поганым нагрудником.

«Неплох, мать твою!»

Мы обменялись парой выпадов. Осторожных, не в полную силу. Замахивался я – отступал он. И наоборот.

Взгляд наемника скользнул по мечу. Я сдержал улыбку – лицо без шлема легко читать.

«Смотри на зазубрины клинка, умник. Давай. Так ведь тебя учили?»

Он не мог знать, что я ношу два клинка. И что я взял правую керчетту в левую руку. Я сделал вид, что зацепился пяткой за грязь. Враг бросился ко мне, как голодный пес на кости. Дзынь! Я ударил по шлему, отведя борт щита.

– Х-х! – зашипел Барн.

«Тебя завалит твоя уверенность!»

Я уже подсек его и толкнул прочь. Должен был услышать грохот и звон. В глазах потемнело. Меня отпихнули обратно, и я отступил, доверяя лишь ощущениям в ногах. Рвано глотнул воздух. А когда прояснилось, мне в лицо уже полетело острие топора. Хрясь! Железо вошло в щит. Я мог бы обернуть удар в свою пользу. Мог бы подсечь, свалить.

Но сердце бешено колотилось о ребра. Я устал и не мог доверять своему телу.

– Эй, дохляк! – вдруг послышался голос Руш. – Тебе совсем не нужна та десятка?

Выходит, она осталась посмотреть бой? Я едва улыбнулся.

«Никакой спешки. Медленно, верно. Шаг за шагом».

Наемник явно злился – нападал, как обезумевший. Или почувствовал, что я ослаб. Выматывал, пугал, давил натиском. Я сделал вид, что не заметил, как отступил почти вплотную к телам.

«Пойми, чего желает твой противник».

И размажь его.

Я пошатнулся, чуть наклонившись влево, едва коснулся мертвеца сапогом. Так, будто вот-вот упаду. И Барн клюнул, поспешил. Высунулся слишком далеко.

Я обогнул его справа, ударил по локтю со всей оставшейся силой.

– Гх!

Лучше звука и не придумать. Когда под шлемом что-то булькает или мычит – значит, дело сделано. Керчетта проскочила вбок, чтобы завершить бой.

Дзынь! Я попался, как дитя. Топорик на короткой дистанции – страшное дело. Враг извернулся и прихватил керчетту, заблокировав у нагрудника. А потом подло ударил сапогом. Боль пронзила колено, и я прорычал сквозь стиснутые зубы. Как же я плох с чертовым щитом!

Мы сцепились, рыча. Я не дал врагу замахнуться, навалился на подбитую руку и вытащил клинок. Раскрылся. Барн мог бы разбить мое лицо обухом, но я толкнул его в сторону мертвеца.

– Ах, – удивился он, взмахнул руками и нелепо плюхнулся на задницу.

Я выбил топор из его ослабевшей кисти, пока он в ужасе смотрел на керчетту у горла.

«Пусть враг думает, что ты способен на худшее. Даже если вы на бескровном турнире», – говорил Саманья. И был, как всегда, чертовски прав.

– Твоя взяла, – буркнуло в шлеме. Барн все еще укрывался щитом, будто я безумец и мечтаю сразиться с еще тремя его дружками, пустив лишнюю кровь.

Кажется, Васко присвистнул. А может, это были наемники. В Воснии все делали не вовремя.

После хорошего боя и грязный воздух слаще. Мы оба пытались перевести дух. Наемник – сидя на заднице рядом с мертвецом. А я – стоя на соломенных, бесконечно усталых ногах.

– Неплох, да? – я усмехнулся.

Я выложился, как мог. Хуже, чем умел когда-то. Саманья бы повалил меня три раза и поранил бы руку. Но я сражался против наемника Воснии, который мнил о себе слишком много.

Выходит, я еще не забыл, каково это – побеждать. Даже не на песке, а на замерзшей северной земле, в неудобной одежде и при плохой еде.

Барн промычал и потряс правой рукой, явно проверяя, насколько сильно ему досталось. К нам уже спешили.

– Все, эй! – крикнул, а затем присвистнул любитель счета.

Крикнул зря: я и так не собирался продолжать.

– Во дает, – подивился до того молчаливый наемник, все так же придерживая булаву.

Я сделал осторожный шаг назад.

Главарю подали руку, но он сам поднялся на ноги. Принялся отряхивать серые подштанники от земли. Я стоял, стиснув зубы. Переглядывался с остальными наемниками, старался не выдать слабости. Стоял и ждал, что они вот-вот сорвутся в мою сторону и я буду биться до последнего, пока не…

– Ты откуда, парень? Как звать? – Барн уже поднял забрало. И глядел с удивлением и улыбкой.

А может, хорошо их изображал. Вот, даже ладонь протянул.

– Лэйн. – Я представился просто и вежливо. Без наглости. Теперь мне точно не стоило никого злить. Плевать на фамилию отца и корону турнира. Хоть когда-то от них бывал толк в Воснии?

– Просто Лэйн? – Барн еще больше удивился, а руку так и не убрал.

– Из отряда капрала Гвона. А еще…

Я резко осекся. Помолчал. Откуда я в самом деле? Было ли Содружество моим домом? А Криг?

Барн не убирал руку.

– А еще?..

Растерявшись, я просто скрепил рукопожатие.

– Неважно.

У наемника была теплая ладонь. Меня не пырнули ножом, не сжали пальцы добела, не попытались повалить и выломать запястье. Простое рукопожатие. Чужая ладонь в моей.

Теплая рука слабого человека, у которого есть дом.

– Я запомнил тебя, Лэйн без семьи и из ниоткуда, – улыбнулся наемник. Все его лицо блестело от пота.

Гости переглянулись. Один подошел ближе, но оружия не обнажил, только развел руками:

– Мы че, просто свалим?

– Так точно.

– Но…

Я отошел назад, чтобы оставить хоть какое-то преимущество для боя. Но Псы Гарготты недолго спорили. И быстро договорились. По счастью, в мою пользу. Выходит, не всегда уверенность – к большой беде.

Только увидев спины в кирасах, я наконец-то скинул щит на мертвеца, а затем уселся на него.

– Нет, правда… как же я хочу домой. – Я вытер пот с лица рукавом.

Когда я повернулся к нашим, Руш с недоверием проводила взглядом Псов Гарготты. Васко времени не терял – уже стаскивал сапоги с ближайшего из разбойников. Или с крестьянина. Я так и не понял, есть ли между ними разница.

Развинтив крышку фляги, я полностью осушил ее. Затем поднялся, отряхнул щит и вернул его в телегу.

– Экий ты с ножичками, – тихо сказала Руш.

– Это меч, – я тут же ее поправил. – Керчетта, если быть точным…

– По херу, – махнула она рукой, – загружай.

Я хорошенько посмотрел на оторву, повернулся к лесу: наемники не собирались возвращаться. И все это – результат моего труда.

– Ну, шевелись! – гаркнула Руш.

Выходит, и словом можно задеть, если верно выбрать момент. Я втянул воздух через стиснутые зубы. На манеже мне досталось хотя бы золото. Здесь я не получил ничего, кроме синяков и оскорблений.

– Знаешь, простого «спасибо» было бы достаточно, – я покосился в сторону союзников.

На меня смотрели очень занятые спины. Я подумал, что было бы неплохо, получи бы они вчера стрелу куда-нибудь. Может, даже в черствое сердце.

Руш копошилась в пожитках мертвеца и подала голос:

– «Спасибо» ему надо, слыхал, Васко?

– Хрк, – то ли усмехнулся, то ли просто шумно сплюнул братец из низин.

Темные люди. Я протер рукоять меча.

– Скажешь, что не заслужил?

Может, зарезать их керчеттой было бы неплохим решением. Никто и не спохватится. Серьезно, кому нужны эти отбросы, не способные на простую благодарность или признание…

Руш повернулась ко мне лицом, метко закинула краденые сапоги в телегу, что стояла в нескольких ростах от нее. И ухмыльнулась:

– Благодарить бы стоило того паренька из Псов. За то, что подыграл твоей тупости. – Я открыл рот, чтобы возразить, но Руш продолжила: – Если нас не прирежут к вечеру, я ему лично скажу спасибо около десяти раз, клянусь всеми зубами!

Сказала и снова наклонилась над босым телом. Деловито прошлась руками по вещам, начала стаскивать чужие портки с уже задубевших ног. Васко и не думал заступаться.

– Слушай, да что у тебя за проблемы со мной? – не выдержал я. – Какого дьявола тебе нужно…

Портки намертво пристали к мертвому телу. Оторва бросила затею, распрямилась, зачем-то отряхнула руки. А потом ткнула пальцем в мою сторону:

– Гляди-ка, Васко, он и не собирается нам помогать. Вот, вот оно!

Я покосился на ее вторую руку, приглядываясь, нет ли там кинжала.

– Что?..

Воснийки не только умели бесшумно ходить и громко болтать, но и шустро передвигаться. Руш приблизилась, остановившись на расстоянии в два локтя.

– Ты смотришь на меня свысока, парень. Будто бы чем-то лучше. Будто бы весь такой важный, спустился в свинарник и толчешься тут с нами, – она выпятила подбородок, – шелка пачкаешь.

Оторва встала так близко, что могла бы всадить мне стилет между пластинами, и я бы ничего не успел сделать.

– У меня нет шелка, – заметил я, смутившись.

Руш толкнула меня грудью, и я сделал шаг назад, хоть и был выше и сильнее девиц.

– Знаешь, кто последний раз на меня так смотрел? – Она говорила, задрав подбородок еще выше, и я сам не заметил, как вытянул ладони в мирном жесте. – Мамкин братец, у которого хер в штанах никогда не лежал, а кулаки постоянно чесались.

– Послушай, я…

«Устал постоянно сражаться». – Эта правда звучала слишком жалко, чтобы ее рассказать.

Руш толкнула меня еще раз, я уступил половину шага.

– Мнил себя корольком. Позволял себе всякое. По-королевски, что взбредет в его пустую башку. А потом он уснул и больше не видел снов. – В правой руке Руш заблестела сталь, и я перехватил ее запястье. Драка так и не началась. Мы оба уставились на кинжал, и оторва добавила, кивнув на лезвие: – Потому что вот этому парню неважно, кем ты там себя считаешь.

Мы помолчали. Васко что-то напевал себе под нос, позвякивая чужим добром. Я осторожно и тихо заметил:

– В нашем краю жил один человек, который убивал других за косые взгляды. Его еще называли королем.

Руш прищурилась и отступила назад. Я не держал ее. Видит само двойное солнце, оторва бы продолжила спорить и угрожать, но к нам подошел Васко:

– Вы, это… там, кажись, кто-то в лесу ходит. Поторопиться бы.

Только жажда наживы могла привлечь воснийку больше, чем бесполезная драка. Руш мигом позабыла о нашем разногласии. Я вздохнул и принялся заполнять телегу чужим добром.

Поединки на материке никогда не кончались. В этот раз я сражался с самим собой.

XII. Сын палача

Фляга опустела, кончилось и мое терпение. Капрал научил меня одной полезной вещи: если решил отлынивать, найди себе замену. Отпросившись за водой, я нашел новую жертву. Амил не занимался телегами, не нарезал ничего в котел и даже не чистил оружие. Более того, эританец вовсе не выглядел уставшим. Напротив, очень шустро тащил на себе поклажу. Видно сразу – надо брать.

Я окликнул его:

– Эй, приятель, постой! Нам бы пригодилось немного…

На его плечах болталась забитая сумка. И эританец направлялся в сторону леса, затравленно озираясь. Я снова застал его врасплох.

– А! – Амил чуть не подпрыгнул на месте. Развернулся ко мне лицом, попытался спрятать ремень от сумки рукой, будто я не видел ее со спины. – Лэйн, какая встреча! А я-то, значит, с ребятами вас полдня ищу…

Я вздохнул. В отличие от меня, у парня хотя бы был родной дом. И, кажется, там крыша обвалилась где-то. Лучше бы ее починить, пока зима не настала, так? Куда лучше, чем обирать мертвецов. Я махнул рукой и пошел за водой.

– Да иди уже. Я ничего не видел. – Амил с надеждой поднял на меня взгляд. – И… э-э… удачи твоей семье.

В горле пересохло еще половину часа назад, потому слова прозвучали грубее, чем я думал. Эританец ничего не ответил. Мы не прощались.

И правда, кто его заметит в этих лесах? Если уж я, знавший парня в лицо, не запоминал, когда он исчезает, а когда появляется – удивительно ли такое количество дезертиров?

Амил вернется к себе домой. Оно и к лучшему.

– Хорошо, когда есть куда возвращаться. – Я наполнил флягу возле бочек и промочил горло.

В восточном крыле лагеря почти никого не было. Тишина, спокойствие. Возможность наконец-то отдохнуть вдали от всех…

– Вот ты где, мамашу этого солнца, – Коваль выскочил из-за горы бочек, будто сидел там в засаде. – Поскакали, там телега встряла.

Во всей Воснии я мог вернуться только к одному – бесконечной опостылевшей работе. Я неспешно отпил из фляги и посмотрел в сторону лесов.

– Коваль, скажи-ка, ты когда-нибудь хотел дезертировать?

Братец с низин почесал локоть, а затем шею. Ясно как день, что скоро проклятый зуд доберется и до меня. Коваль ответил на удивление спокойно:

– Да сотню раз. Чаще, чем бабу. Или почесаться, да? – Крупная пятерня снова поскребла шею, на этот раз – под бородой. С числами Коваль не ладил. – Но только вот кому это, на хер, поможет?

С телегами я управлялся из рук вон плохо, и уж точно помогал куда больше, когда работал головой или пускай и единственным, но клинком. Только, чтобы это понять, другим тоже стоило поработать головой. Отряд капрала предпочитал толкать телеги.

Вечер в лагере

– Ты мало пьешь, умник. Так тебе достанется меньше всех. Ныть потом не будешь? – Руш хотела примоститься рядом, но я специально расселся на узком ящике: и захочешь – не подсядешь. В итоге оторва стояла надо мной, закрывая от тепла костра. Я все чаще думал, что уж ей-то тепла не хватает больше всех. Или, быть может, ласки. Или я слишком много думал о всякой ерунде.

Я разбавил отвратительную на вкус воду вином. Захмелеть от этого было невозможно даже при особом старании. Отряд моей трезвости не разделял.

– Говорят, гвардия короля не подоспела на подмогу оттого, что страшно пила.

– Че?

Я махнул рукой куда-то за спину. Вероятно, там и был Криг. Вряд ли бы кто-то решился со мной спорить.

– Там, за морем. В Дальнем Изломе. Так бедолага и остался: с короной, да без головы.

За отсутствием искрицы Руш смиренно перевоплотилась в пьяницу. Васко или Пульрих присоединился к беседе:

– И че теперь, не пить, что ли?..

– …ты вроде бы не король. А мы, сталбыть, не твои гвардейцы.

– Не-ет, болваны, вы все напутали, – Руш облилась вином, – это наш умник метит в гвардейцы – жаждет спасти короля!

Я отложил кружку, собрал пальцы в замок и приложил руки ко лбу. Воснийские дети и то сообразительнее, чем наш отряд. Со стороны леса послышался хруст. Все обернулись.

– О, гляньте, кого принесло, – протянула Руш. – Ты где пропадал, малой? Мы уж все выпили, и не проси.

Амил поджал губы, осмотрел весь лагерь взглядом виноватого битого пса. Присел на самый краешек бревна.

– Да тут я был, тут.

– Жифот шкрутило? – с пониманием поморщился Бун.

Амил опустил взгляд и совершенно смутился:

– Н-наверное.

– Во беда! Да парню так плохо, что он и не помнит, что сталось с его животом!

После слов Руш братья расхохотались. Даже Керех что-то фыркнул. Я не поддержал издевки:

– Набросились хуже волков. Выше нос, Амил, через пару дней пополним запасы…

– Поделим улов. – Руш облизала уголок рта и алчно смотрела в пламя, переворачивала угли палкой.

– …в общем, славно, что ты с нами.

Я сказал совсем не то, что думал. Будь моя воля, я бы отправился чинить чертову крышу. Будь у меня дом и семья.

Коваль поковырялся в носу и встрял в разговор:

– Чего ж тут славного, на хер. Чем нас меньше, тем больше доля, – заметил он. – Ты не думал дезертировать, а, парень?

Амил совсем поник. Я поднялся с места, ударил ладонью по кружке и громко сказал:

– Все богаче станем, кончайте грызться.

Удивительно, но меня и правда послушались. А Рут сидел скрестив ноги и хитро-хитро косился из-под отросших грязных волос. Наглее любого сержанта. И звучало в голове его голосом: «Я же говорил, дружище!»

Странное дело, я все реже злился, когда мой приятель оказывался прав.

Дорога к Волоку

Наш «улов», как его то и дело называла Руш, гремел на каждой кочке. Мелодия свирели сменилась на веселую, почти победную – Керех играл на ходу. И я мог поклясться: это он так нелепо пританцовывал, а не шатался после вина. Братья дважды обнялись за утро, и даже Амил не жаловался на голод.

Дорога лежала прямо, ласково вела мимо холмов, щадила обозы, наши сапоги и скакунов. Кажется, сама Восния улыбалась мне. Впервые за долгое время.

Как тут не очароваться?

– Давеча, то бишь вчера… попросили подмогу у господина. Того гляди, сотенку вышлют. Порезвимся, родня, – бормотал, не просыхая, наш капрал. Бун слушал его так внимательно, как не слушают пьяниц ни в одном краю.

– Даже если не пришлют, сами сбегутся, вот увидите, – вклинился братец с низин, – вчера, как все посчитали, Матерь солнца!.. Я аж числа не запомнил.

Я запомнил, но до сих пор не мог поверить, как щедра война. Выходит, четыре сотни – не так уж и много. Если знать, где брать. Я поймал взгляд оторвы, и та довольно оскалилась. Сегодня она не доставала ножи.

Похоже, я приглядывал за ней все чаще. И, возможно, дело не только в острых предметах.

Я замедлил шаг, намеренно отстал от нашего отряда. Неспешно побрел вдоль союзников. Вспомнил, как любил прогулки в Содружестве. И что все чаще называл родной край Дальним Изломом на воснийский манер. Еще немного, и мне тоже будет куда возвращаться. Я использовал все навыки и знания, не спешил, зажил по уму. Потому-то со мной и здоровались. Узнавали.

Похоже, хорошо нажились не только мы.

– Три десятка на нос, это где видано?.. – говорил совсем исхудавший восниец с дубинкой.

– …рубаху заштопаю, а сапоги-то сменю, как зайдем…

Обрывки чужих бесед, смех, похабные песни. Я почти привык. Конечно, говорили не только о золоте.

– Я уж уходил, а потом слышу – пес брешет, – донеслось до меня из солдатских рядов. – Я ему лапы-то перебил, от конуры отвязал…

– Живым бросил?

– Далече не уйдет, хромой-то. Придется своих жрать, покуда не издохнет, – ухмыльнулся увалень с большой головой.

– А ловко ты сообразил!..

К этому, пожалуй, я не привыкну никогда.

Я развернулся, чтобы посмотреть на охвостье войска. Почти две сотни победителей. Скромная кавалерия, алчные Псы Гарготты, семь десятков из добровольцев. А еще…

– Что за?.. – я приложил ладонь к лицу, прикрывшись от солнца.

Над полосой леса чернели клубы дыма.

– Эй, – я схватил за плечо ближайшего солдата, – это что, пожар? Не слишком ли холодно для…

Так хорошо горели только срубы и соломенные крыши.

– Та не, – отмахнулся солдат и начал переминаться с ноги на ногу, – это ж деревня, как ее… Заречье? Прилесье? Тьфу!

– Камень, – произнес я осипшим голосом.

– Где? – спросил солдат и поглядел под ноги, а я уже двинулся к нашей кавалерии. – Какой камень?!

Кажется, он еще пытался спрашивать, куда я ушел, будто потерял глаза на дороге.

Солдаты. Победители, мать их.

– Зачем?! – я начал с первого всадника, не размениваясь на приветствия.

Бастард зевнул и потер глаза.

– Ты это мне? – не сразу сообразил он.

Я подошел ближе, выдохнул, вспомнил приличия:

– Могу ли я узнать, по чьему приказу спалили село?

– Что? – Бастард явно ни черта не понял. Все повернулись в мою сторону, вылупив глаза.

Я резко ткнул пальцем в сторону смога над лесом.

– А, – всадник безразлично пожал плечами. – Это не мои. Спроси Митыгу. Его парни вчера ходили на восток.

Бастард как посмотрел на лес, так же и отвернулся, не изменившись в лице. Будто ничего и не случилось. Будто все так, как должно быть. А может, так оно всегда и бывало в Восходах.

Пегая кобыла прошла мимо, я не сдвинулся с места.

– Так им и надо, – проворчал кто-то у меня за спиной.

Я резко обернулся. Три десятка тылов – пойди угадай, кто это сказал.

«На их месте могли быть ваши семьи», – хотелось крикнуть мне вслед. Но я не знал, есть ли у таких уродов семьи. А если и есть, будут ли о них переживать.

– Это не поход, а чертова резня, – выругался я и отправился в хвост войска.

Парней Митыги легко узнать по громкому смеху, гонору, развязной походке. Они сбивались в стаю из животного чутья: по отдельности никто из них ни черта не стоил.

Я встал перед ними, стараясь не выдать злости. Не здоровался, перешел сразу к делу:

– По чьему приказу сожгли село?

Увальни замедлили шаг. В одной из телег отряда лежали детские вещи. Громила с широченными плечами фыркнул и отмахнулся:

– Какое еще село? Ты о чем, приятель?

Когда отребье записывает в приятели – дело совсем дрянь.

– Камень, – я опять указал в сторону леса.

– Кто ж камни жечь будет? Ниче не понимаю, – озадачился самый молодой из отряда.

– Это название села, – почти прорычал я.

Увальни наконец-то посмотрели на дым. Громила протянул:

– А-а-а, я-то думаю! Какие приказы? Чего их там ждать-то?

– Ага, ага. Состаришься, – закивал его сосед. – Пришли, проучили энтих…

Я растерялся:

– Но… зачем? Разве мы не получили все, что могли?

Слишком сложные вопросы увечили воснийские лица. Первым сообразил тот, что вел мула с телегой:

– Не, а чегой они заврались? Теперича будут знать! Коли есть зерно, так говори, куда упрятал. Верно я говорю?

Увальни Митыги во всем подпевали друг другу. Во всякой низости. И здесь не оплошали.

Я не спрашивал: «Откуда вы узнали, что в селах лгут?» Чего тут спрашивать. Вот он я, стою рядом. Победитель.

Может ли вообще на войне быть другая слава? Как ни старайся, все равно выйдешь палачом. Я молча стоял и смотрел на парней Митыги. Не находил слов.

– Кажись, кто-то недоволен, – буркнул увалень своему соседу. Верх сообразительности.

Семеро крепких ублюдков. Плохое число, паршивый расклад. Зачем я пришел сюда? Читать проповедь, получить извинения за смерть незнакомых мне крестьян? Очистить свое имя? Объяснить, что кто-то должен возделывать землю, чтобы эти ублюдки могли повоевать?

– Дело ясное, – мрачно сплюнул себе под ноги восниец с крупной ряхой. – Над было тебе с нами держаться, так бы и перепало. Теперь уж поздно…

Держаться с этими ублюдками? Да между нами – пропасть! Как управлять такими людьми? Людьми ли?..

– С твоим капралом и старика не вздернешь без спросу, – кивнул старший из отребья, – не свезло тебе.

– Гвон, да? Отец у него при храме жил, вот и чудной…

Когда-то я презирал пьянство. В те времена я еще не был знаком с воснийской солдатней. Правая рука лежала слишком близко к керчетте. Я увел ее в сторону.

«Никакой чертовой спешки. Ничего хорошего из спешки еще не выходило. Я не дурак и усвоил уроки Воснии. Сейчас я уйду и…»

Один из ублюдков подошел ко мне и по-хозяйски похлопал по плечу. Грязной рукой, которой убивал безоружных.

– Не кисни. По пути два села обещали. Там баб еще больше, говорят.

Надо было уходить прочь. Ноги меня совершенно не слушались. Да и слов не нашлось.

Как долго я буду жить немым?

– Бабы-то ладно, а вот их дочки…

Я схватил чужую руку и повернул так, что в локте хрустнуло.

– А-а-и-и!

Скоты в человеческом облике падали на землю так же, как и простые люди, стоило им что-нибудь вывихнуть или сломать.

– Ты че, ты че творишь-то?! – рябой сосед закричал не от боли. Я исправил это дело – разбил ему лицо локтем.

От меня отшатнулись.

– Да вы хуже сраных палачей! – я повысил голос, отпихнул от себя еще одного ублюдка.

Стало легче. Как легко говорить то, что крутится на языке! Я успел глубоко вдохнуть, почувствовать вкус свободы. Той жизни, о которой мечтал.

И как сложно, мать его, принимать последствия.

– Ну, сука, – хрустнул кулаками увалень, который вблизи оказался чуточку шире, чем мерещилось издалека. – Ты отсюда по земле ползти будешь…

Меня обошли с четырех сторон. Кажется, я успел ударить еще пару раз – в ухо и по челюсти – до того, как увидел сначала землю, потом небо, а затем – темноту.

Через глухой стук ударов я услышал только одну фразу:

– И этот чудной: каков капрал, таковы у негой и люди…

Боль под ребрами, удары по хребту и воснийская пыль в ноздрях. Темень, проблески света и чужие сапоги. Ничего хорошего не выходило из спешки.

Кто-то свистнул так громко, что в ушах зазвенело. Я прикрыл лицо рукой, но драка уже кончилась.

– Ой-ой, – испуганно охнули за моей спиной.

Отдышавшись, я приподнялся с земли и увидел ноги знакомой кобылы. Пегая, а значит…

– Вам что, устав не писан? – заносчиво спросил бастард.

Увальни Митыги чуть разошлись. Разошлись, качаясь, будто выпили. Все кругом плыло. Один из ублюдков оправдывался, вытянув руки вдоль тела.

– Милорд… э-э… да мы тут, видите ли…

– Вижу. Прочь! – Всадник положил ладонь ближе к оружию.

Может, дело было вовсе не в «милорде» и не в отличном клинке на его поясе. Бастард заявился не один. Увальней как ветром сдуло. Я хотел подняться с земли легко и непринужденно, но что-то пошло не так.

«Чертова спешка», – подумал я, снова вернувшись в исходное положение.

– Помогите ему. Ну.

Мне подали руку. Я так разозлился, что оттолкнул ее и поднялся сам.

– Это тебе тоже сержант подсказал? – спросил бастард с самым заносчивым видом из всех возможных.

Я попробовал распрямиться. Чертовы ребра. Сохранить достоинство получилось только в одном – я отряхнул одежду, стоя на своих двоих.

– Нет. – В горле першило. Похоже, я успел глотнуть пыли.

– И чего ты взъелся? Обычное дело. – Бастард направил кобылу поближе, будто сам захотел подключиться к побоям. – Ах да. Первый раз в Воснии…

Память у бастарда все-таки была неплохая. А соображал он, как и все в Восходах, очень худо. Я вытер пыль с волос, отряхнул руки. Мир перестал качаться.

– С такими друзьями врагов не надо. Вся работа – псу под хвост. – Я потирал ушибленный бок. Делалось только больнее.

– С чего бы?

В Воснии не понимали языка чести, добра или сострадания. Я сплюнул грязь и кровь на дорогу. Постарался перевести с человеческого на воснийский – язык алчности и шкурного интереса.

– До Волока слух дойдет раньше, чем мы встанем перед воротами. Не будем же мы брать город в осаду, чтобы обменять товар?

Тем более клубы дыма отлично видны с той мельницы на холме, недалеко от города. Может, теплая встреча нам уже обеспечена. Бастард поморщился, почесал неровную бородку и посмотрел вдаль.

– Слухи слухами, а торговать это еще никому не помешало.

Мне показалось, что бастард верит в это еще меньше, чем я сам. Так оно и бывает, когда стараешься выглядеть благороднее, чем ты есть.

Лагерь Восходов, за полтора дня пути до Волока

Меня разбудила чужая суета: громкие голоса, чей-то крик, лязг металла и глухие удары.

– Тащи его, тащи! – В голосе солдата звучал неподдельный азарт.

Кто-то встречал утро с восторгом? Чудеса. Я с неохотой приподнялся на локтях, осмотрелся. Лагерь не грабили, к нам не пришла война, и на вид все было как обычно. Мой приятель сидел в извечном положении – над котлом. И чистил корневища, самые тонкие и неаппетитные. Те, что остались, и те, которые мы будем вынуждены жевать по дороге к Волоку.

Крик повторился. Рут выглядел подозрительно спокойным.

– Что происходит? – Я потер глаза, не до конца проснувшись.

– Доброе утро, – Рут тепло улыбнулся. – Это повешение.

И все-таки необычного в лагере оказалось больше. Керех не играл на свирели, капрал не шатался вдоль ящиков, мешая работать. В общем-то, никого, кроме меня и Рута, у вещей не осталось.

– Кого? – Я встал с постели и пошевелил озябшими пальцами. – За что?

Рут вытер землю с лезвия о штанину, шустро покрошил остатки корневища в котел и неспешно начал рассказывать:

– О, слушай, тебе понравится! Закрыли мы на ночь припасы, хорошенько, от души. Капральские, ясно как день, – наши-то пусть забирает кто хошь…

– Покороче, – поморщился я и приподнялся на носках, чтобы посмотреть вдаль. Где-то за палатками старших собиралась толпа.

– Ну и не выдержал кто-то. – Рут цыкнул зубом, срезал заусенец с большого пальца и прихватил ранку губами. Видимо, не помогло. Рут подул на розовую полоску у ногтя и продолжил: – Наутро не досчитались. Да не абы чего, а сушеного мяса! Стали искать.

Я оглянулся на свои вещи. Похоже, и там покопались.

– Нашли – ты не поверишь! – у Амила. – Рут явно не переживал. Поднял глаза на меня, отвлекшись от котла. – Теперь нас, выходит, будет девять.

Кажется, и на меня напал зуд – я потер затылок. Рут занимался делом и точно не ждал, пока я рассмеюсь или похвалю его за остроумие. Совсем не похоже на шутку.

– Амил?.. Да какому дураку в голову придет красть припасы, когда можно просто одолжить или попросить? – Я потер переносицу. – Тем более что через пару дней мы все…

– А ты высокого мнения о людях, – дипломатично заметил Рут.

Толпа явно ширилась. А где она еще может собираться в столь раннее утро, как не у эшафота? Вряд ли капралы решили раздать все награбленное бесплатно.

– Так, погоди, – я с неверием посмотрел в сторону леса. – Амила вешают? – Рут кивнул. – Вон там? – Еще один кивок. – За пару ломтей долбаного мяса?!

Последний вопрос явно был лишним. Я в спешке свернул одеяло.

– Какого дьявола меня не разбудили?

– Ты лег позже всех и…

– Это же произвол, Рут!

– Мы под флагом, а ты чего ожидал? Тут иногда, знаешь ли, убивают и вешают. – Приятель отправил кусок корешка за щеку. Ничто на свете не могло испортить ему аппетит. – Думаю, из парня решили сделать пример.

Все-таки я ни черта не знал о воснийской войне. Проклятая резня, где бьют и своих, и чужих без разбора.

– Какой, к дьяволу, пример? Идем.

– Э нет, – возразил мой оруженосец. – Меня попросили сторожить ве…

Я отправился к южному крылу лагеря – у края леса собиралась толпа. Рут чертыхнулся, припомнил матушку и все-таки подчинился.

– Я-то пойду. Но все украдут, вот увидишь, – буркнул он, держась за моей спиной. – И будем варить твой ремень, слышишь?..

Мы быстро миновали последний ряд палаток: с холма спускаться всегда легче. На краю лагеря, поодаль от елей, стоял дуб. Хороший, раскидистый, с крепкими ветками. Где еще вешать людей? На скорую руку, без суда…

Солдаты сбились в кольцо. По их довольным лицам нельзя было предположить, что повешение остановит кражи. Казалось, будто каждый только и ждет, что вешать будут трижды на дню. «Главное – не меня», – говорили улыбки на грязных рожах.

Я распихивал воснийцев локтем, пробиваясь к центру, а Рут извинялся и похлопывал самых обиженных по плечу. За крепкими спинами в кольчугах, кожанках и в стеганом доспехе я не видел осужденного.

– Может, это вовсе не Амила схватили? – с надеждой сказал я, продолжая двигаться к дубу.

Рут хмыкнул за спиной:

– А кого, святую матушку? Капрала?..

– Вот уж кому точно петля светит, – сказал я так, чтобы услышал только мой приятель.

– Что же теперь, вешать за пьянство?! – искренне возмутился Рут. – Я дезертирую.

Я хотел подколоть его снова, но увидел ящики под дубом. А слева от них стоял наш щуплый эританец, явно еще более сонный, чем я. Стоял в окружении крепких солдат. Стоял не свободно – руки за спиной. Похоже, еще и связаны.

– Теперь веришь, дружище? – Рут положил мне руку на плечо и встал впереди.

Сложно поверить. Вся эта история из-за нескольких серебряков? Может ли солдатская жизнь стоить еще дешевле?

– Лучше уж вешать за пьянство, чем из-за голода. Сколько стоит чертов паек? – Я не отнимал руки от кошелька, едва мы угодили в толпу. – Четыре серебряка? Семь?..

– Знаешь, а я ведь ничего не крал, – заметил Рут, заткнув большие пальцы за пояс. И не убирался с пути.

– Не о тебе же речь!

– И не понимаю, с какого хера я должен голодать из-за твоего милосердия.

Я прищурился. Покосился на Амила: кажется, тот тоже не верил, что его собрались вешать. Я сделал шаг вперед. Приятель не отступал.

– Пара серебряков меня не разорит, я…

Голос Рута звучал прохладнее, чем воснийская осень:

– Напомни-ка, ты всегда выбираешь интересы чужих желудков вместо моего или собственного? Или сегодня день такой, а?

Заскрипели ящики, когда их поставили друг на дружку. Амил задергался, закричал:

– Я не крал, послушайте же! Я не…

– Он же не виноват, – зашипел я на Рута.

Приятель с сомнением посмотрел на человека, которого вот-вот убьют из-за пустяка.

– Кто знает? Я б тоже так запел перед петлей.

Походную веревку уже притянули к стволу и перекинули через самую толстую ветку.

– Даже если так! – прошептал я. – Вешать за пару ломтей мяса? Это безумие.

– Да че вы там тянете, – закричали с тыла, – делов-то!

– Не видно ни хера, кого вешают?

– Подвинься!

– Ты у меня сейчас сам подвинешься…

По глазам Амила можно было читать удивление, неверие и глубокую обиду. Я осекся, подумав, как легко подбросить капральский паек любому из нас.

Один плохой расклад за другим.

– Не может… быть того не может! – закричал Амил и дернулся к свободе. Его заломали и вернули на место. – Ребята, скажите же им… скажите, что…

Рут отпил из фляги и рассматривал верхушки елей, будто ничего особенного и не происходило. Единственный друг, который был на моей стороне. Друг, терпение которого вот-вот иссякнет.

– Капрал, – завыл Амил, выискивая Гвона взглядом в толпе. – Коваль, Бун! Братцы, я же… Лэйн! Прошу вас!

На его месте мог оказаться кто угодно. Из-за минутной слабости, чужого доноса, злой воли.

– Нам надо бы вернуться, пока твои вещи не стащили. У меня-то красть и нечего, знаешь ли, – совсем тихо заметил Рут, – за тебя пекусь.

Тонкая фигура молодого эританца, еще больше исхудавшего в нашем походе, высилась над толпой. На месте Амила мог оказаться и Рут. Особенно если я вконец обнищаю.

Я опустил глаза к земле. Медленно развернулся и пошел в сторону лагеря. Все мы делали плохие ставки.

Мне повезло, что сегодня я оказался на своем месте. Не перед петлей, на ящиках, в крепких солдатских руках. Не в мольбах о спасении и не в ожидании справедливости, чуда, героев.

Наверное, Амил смотрел нам вслед. Возможно, именно моя выходка его и сломила: просьбы оборвались всхлипыванием. Заскрипели ящики под его весом.

Парень не знал, что я не герой. Что я худший на свете друг, приятель, помощник. Зазнавшийся аристократ без земель. Нищий сын палача – Буджуна Тахари.

И от этого не скроешься, даже переплыв целое море.

XIII. Заслуженный пир

Содружество, шестнадцать лет назад

Сегодня к постели пришел не гувернер. Большая честь – матушка явилась лично. Я лежал, слушал и млел: какой же у нее мягкий, спокойный голос! Лучший на свете. Благодаря ему каждая сказка становилась по-настоящему волшебной. Оживали миры, и верилось, что лесной зверь способен говорить, а облака смотрят на нас с высоты. Приглядывают.

Матушка перевернула страницу и продолжила читать:

– «Теперь это наш дом, милый-милый сын, – сказала мама-кролик. – Здесь есть все, что нужно. Не ходи за забор, не покидай порога…»

Страница зашуршала, а я покорно ждал. Интересно, кто вообще придумал, что сказки помогают заснуть? Напротив, после историй я часами лежал в темноте, представляя, как бы все могло обернуться иначе. Главное, чтобы матушка об этом не узнала. И почаще заходила ко мне почитать.

Она продолжила, осторожно пригладив страницу:

– «Нет такой мамы на свете, которая бы желала зла своему чаду, – ответила мама-кролик. – Будь хорошим сыном и слушайся нас с отцом».

Теплая ладонь коснулась моей щеки.

– А он что?..

Я не верил, что все так и кончится. В самом начале сказки кролик казался храбрым и уж точно не боялся каких-то там заборов!

– Но кролик был очень любопытен, – продолжила мама, встретив мой взгляд. – В один из дней он дождался, пока родители уснут, и отправился сначала прочь из дома, а затем пролез под забор.

Матушка остановилась и отпила что-то темное из кубка. Я поерзал под одеялом и не выдержал:

– И? Это что, конец? – Она помотала головой. – Что было дальше?

Матушка отставила кубок и ответила, не глядя в книгу:

– Его съели волки.

Волок, второй поход Восходов

– Ещ-ще по отной, – крикнул Бун. На его левом плече пузырилась пролитая пена.

Одна превратилась в пять, пять – в семь, и Коваль так окосел, что позабыл ругаться. А может, в целом он и был неплохим парнем, когда не маршировал на холоде с пустым желудком.

Руш выглядела довольнее всех. Так, пожалуй, и должен выглядеть человек, который выгодно продал одежду бывшего соратника. Я не уточнял, сняли ли Амила с дерева и хоронят ли висельников в земле.

В случае с Восходами я был уверен: продали и веревку, а парня оставили у корней.

– Все сгодится, да?..

Меня не услышали.

Отряд потерял берега. После того как мы сбыли почти все, что набрали в походе, лишнее золото вскружило головы. Капрал явно намеревался просадить всю прибавку в эту же ночь, а остальные…

– Подавай, подавай, чего уснул, скряга! Мы тут вообще-то платим. – Голос у Руш охрип вовсе не от простуды. Она любила поторапливать и распоряжаться, а в забегаловке стоял такой гам, что я еле слышал собственные мысли.

Наверное, люди без совести живут в Воснии лучше всех. И болезни с них сходят, надолго не цепляясь, – может, оттого, что подобное соседство испортит кого угодно.

– И мне нешите, мать вашу, – Бун соревновался с оторвой.

Восходы как чума заполонили каждую харчевню у восточных ворот. Прежде чем мы нашли, где присесть, пришлось распрощаться с пятью очагами. В двух из них гремела драка.

По крайней мере, здесь наливали из бочки, а не из-под полы.

Пульрих подровнял бороду, и я теперь хорошо отличал братьев. К тому же сегодня было легче: Васко остался охранять вещи, вытянув плохую карту.

– Вы заметили? – Пульрих заговорщически наклонился к столу. – Да они рады любому, кто готов приплатить! И не ведают, кого мы обобрали…

Он усмехнулся, посчитав себя остроумным. Учитывая, сколь пьяны были солдаты в зале, Восходы приплатят так щедро, что к утру останутся без штанов.

– А может, и ведают, – осторожно заметил я.

– Или им плевать. – Руш покачнулась, бесцеремонно облокотившись на Кереха. – Золото есть золото…

– Как бы оно не кончилось до борделя, – вдруг загрустил Коваль. В его голове впервые зародилась дельная мысль.

– Э-э нет-нет-нет!

Рут покачал головой крайне нелепо – словно проверял, осталась ли та на плечах. При таком пьянстве потерять голову – пустячок. Приятель поднял указательный палец и разразился:

– Сначала я проторезв-вею. А уж пото-ом! – пообещал он, хоть никто, кроме меня, его и не слушал. – В постели, как нигде, нужна точ-чность! У меня в Криге приключилась така-ая оказия, да прос-стит меня всякая матушка…

Я отпил местного варева и незаметно осмотрел посетителей. Нет ли каких громил, что следят за нашей солдатней? Так ли коротка память у местных, как говорит Руш?

В углу, где почти не мерцал огонь свечей, сутулилась группа незнакомцев. Слишком широкоплечие для простых горожан и удивительно тихие для вечернего кутежа.

– …я ей и говорю, мол, звиняйте, м-леди! Вас р-решительно не за что ухватить, как же я мог…

Оставив недопитую кружку, я поднялся.

– Думаю, дружище, тебе надо в бордель прямо сейчас, – сказал я так громко, чтобы услышал весь стол. – Пока ты еще видишь, кого или что трогаешь.

Приятель поднял руки, будто уже случайно напутал, к кому приставать:

– Эй-эй! К чем-му спешка? Я же попросил ещ-ще немного времени… Так вот, история…

Может, та парочка бугаев из дальнего угла и правда за нами следит.

– Пойдем. – Я забрал кружку приятеля. – Видит двойное солнце, за столом ты еще никогда не трезвел.

Возможно, Рут и пьяным понимал, когда не стоит упираться. Может, во время похода я получил и его уважение. В любом случае я расплатился, и Рут поплелся за мной.

К счастью, на улицу за нами вывалились только знакомые лица.

– Вообще-то, я вас не звал, – начал я, но Руш меня перебила:

– Это мы тебя не звали, умник!

– Вы что, вдвоем, э-э? – пошатнулся Пульрих. Он украл с собой кружку и теперь тыкал ей в сторону меня и Руш, а может, в сторону меня и моего приятеля…

– Дьявол, – я поднял глаза к небу.

Руш оскалилась и всем весом навалилась мне на плечо.

– Да не боись, мы вам мешать не будем! Верно, парни?

Братца с низин согнуло у стены. Раздались гортанные звуки.

Возле борделя «Истома», Волок

В отличие от остальных борделей, у этого хотя бы была симпатичная резная дверь. Я хотел верить, что за ухоженной дверью могут быть пусть и не самые красивые, но хотя бы ухоженные девицы. Где-то же они должны быть, так? Где-то, кроме проклятых банков.

– Заходите, смелее! Коли вы мужчины и есть. Евнухов велено не пущать, – расхохоталась шлюха, придерживая ставни в окне.

На таком морозе девушки показывали исключительно ноги, и то я не был уверен, что хорошо видел в полутьме. Кажется, будто все девицы Волока почуяли наживу и высыпали на улицы.

Хоть кто-то был рад нашему войску.

– Ну, чего же мы встали? Так и околеть можно. – Один из братьев растер ладони и двинулся к борделю.

– Никогда не понимала, на кой черт платить за то, чего всюду в достатке, – плелась за нами Руш. На таком холоде все трезвели быстрее.

Керех хмыкнул с пронзительной грустью и скрылся за резными дверьми. Я возразил:

– Как сказать. Признаться, красивых женщин в Воснии я встречал реже, чем добрых людей. Подскажи-ка, Рут, сколько добряков мы повстречали? Одного, двоих?..

– Ну, ты везучий сукин сын, – буркнул второй братец и тоже нырнул в тепло.

Оторва каким-то образом оказалась возле моего плеча. Положила руку на него, сделав вид, что плохо держится на ногах. Я по весу ощущал, что стоит она более чем ровно.

– Ты плохо искал, умник. И не там. – Это она уже сказала тише.

Мой друг откашлялся и взялся за ручку двери. Помахал мне и крикнул:

– Ну, я з-зайду. Одним глазком…

Какая нелепость. Мы так долго маршировали, что явно позабыли, как обращаться с женщинами. Или нет?.. Рут млел перед тощими куртизанками, братья ни разу не сплюнули на землю при дамах. Я покосился на Руш. Помытая, разодетая в новые походные штаны и дублет, она казалась вполне женственной. Может, даже чересчур.

– Ты снова медленно думаешь. – Руш оказалась так близко, будто задумала отгрызть мое ухо. – Тебе подсказать или сам управишься?

Я выдохнул и поблагодарил небо, что остался трезв. Деликатно отодвинул воснийку.

– Не держу привычки путаться с женщинами, которые меня оскорбляют, – слукавил я.

И оставил ее под вывеской, не оборачиваясь. Когда резная дверь скрипнула в петлях, мне крикнули вслед:

– Привычка – дело такое. Не заметишь, как помрешь от одной из них!

Дым табака, аромат благовоний и масел пропитал мою одежду раньше, чем нас взяли в оборот. Я стащил плащ, повесил его на сгибе локтя и засмотрелся. Внутри «Истомы» держали славную мебель, украсили окна гардинами и даже стены обили узорчатой тканью. По обе стороны от входа поставили дорогие лестницы с перилами. Ступени вели на балконы, к покоям. Несколько девиц тихонько пели, одна перебирала струны.

Дом утех, а в нем – вечный праздник. Если, конечно, у тебя найдется парочка монет.

– Добро пожаловать, – сказала абсолютно голая девушка с балкона.

Среди посетителей в главном зале я приметил несколько знакомых ублюдков. Митыга уже одевался и грубо шутил, пока явно скучавшая девушка наливала ему вино. При капрале находились и его люди, один хуже другого. Лучшие благовония не смогли скрыть их запаха. С мытьем в Воснии не ладили так же, как не ладили и друг с другом.

Надсадно стонали шлюхи, и вторили им солдаты, горожане и бог знает кто еще. Дом утех, место для праздника. И у меня даже есть монеты, вот только…

В Криге я имел неосторожность праздновать до того, как получил результат. Сейчас результат был лучше, чем когда-либо, а праздновать я разучился.

– Да не морочьте мне тут, дайте бабу и усе, – донесся голос Коваля.

Я увидел, как одна из куртизанок отвернулась и поморщилась. Деньги, может, и не пахнут. А вот солдатня – очень даже. Похоже, пока я искал мыльню, ублюдки Митыги первым делом завалились сюда. Получать любовь за краденые детские вещи и пожитки убитых селян.

Один из ублюдков показался на балконе – он так и ходил с опухшим носом. И все никак не мог угодить ногой в портки. Его дама на ночь, с мертвецкой тоской на лице, хватала клиента за локоть и спасала от нового увечья. Зачем одеваться стоя, когда ноги не держат? Похоже, я никогда не пойму воснийцев.

Мне еще раз захотелось разбить ему лицо. Очень вовремя передо мной возникла стареющая женщина с ярко подведенными глазами.

– Вам какую, господин? – Даже куртизанки Волока что-то соображали в фамильных гербах и ножнах посетителей, в отличие от солдат Восходов. – Может, сразу трех?

– Помилуйте, я почти забыл, как обращаться с одной, – ощутив неловкость, я отшутился.

Управляющая пощелкала пальцами так громко, что я невольно подумал, что ее руками можно гнуть ножи. Вокруг столпились уже пользованные девицы. У одной отчетливо проглядывался синяк на скуле, несмотря на белила.

Похоже, я хорошо поел и помылся лишь для того, чтобы лечь в постель после ублюдков Митыги. Интересно, меняют ли здесь простыни?..

Старшая затараторила:

– Созревшую иль нет? А может, вы предпочтете зрелую, но невинную?

«Созревшую». Я вздохнул. Женщины Волока не лучше фруктов.

Та, что стояла слева и думала, что скрыла синяк, напоминала мне дочку консула. Вторая, ее соседка, прятала руки за спиной и явно подмерзла на сквозняке: гусиная кожа вылезла даже на лодыжках. Третью я и за женщину не мог считать – дитя. Не привлекательны в достаточной мере, чтобы потерять голову, разуться и, спотыкаясь, заползти в одну из комнат, как только что сделал Керех. Возможно, все дело в том, что еще ни одна не решилась меня оскорбить.

– Может, вам нужно что-то особенное? – Тонко выщипанная бровь управляющей слегка дернулась вверх.

Я поджал губы.

– Пожалуй, – я обвел взглядом девушек, – в Воснии такую сложно найти. Добрую, с крепкими руками, чтобы размять мне спину…

Или красивую, с двумя родинками возле губы.

– Любая станет добрее вашей матушки, – старшая хитро улыбнулась, – коли приплатите сверху.

– Я же говорю – роскошь, – я пожал плечами. Даже Рут кого-то себе выбрал, пока я соображал.

Девушки расступились. Управляющая крикнула:

– Эй, Селена!

Куртизанки куда послушнее, чем солдаты. Черноглазая воснийка с умным лицом тут же объявилась на лестнице ко второму этажу. Ни одним движением она не выдала спешки. Спустилась тише, чем падает лебяжье перо. Я часто заморгал. Мог поклясться, что видел, какого цвета волосы на ее лобке – платья из тонкого льна не шили на скромниц.

– Вы меня звали? – спросила Селена почему-то именно у меня.

– Возможно. – Я постарался смотреть ей в глаза.

– Тебя, кого же еще, милочка. Берите Селену, милорд. Она из живого телка вытащит косточку пальцами, будьте спокойны, – подмигнула мне старшая и легонько шлепнула по пояснице. – Ну, идите же!

Возможно, именно теленком я себя и ощущал, поднимаясь в покои.

Нет, я и правда совершенно забыл, как это – праздновать. Мы прошли в самый конец балкона, к просторной комнате.

– Как к вам обращаться? – спросила Селена, затворив за собой дверь.

– На «ты».

Мой плащ забрали, сложили, будто я находился у банщицы. Для комнаты удачно подобрали свет: четыре свечи в изголовье позволяли рассмотреть, с кем делишь ложе, при этом оставляя легкий покров тайны.

– Твое слово – закон, – подмигнула мне Селена.

Я присел на край огромной кровати и провел рукой по постельному белью. В комнате успели проветрить. Простыни не смяты, сухие. Я выдохнул с облегчением. Так и разлегся, не раздевшись. Кажется, именно мягкой постели мне и не хватало больше всего…

– Похоже, ты сильно устал, – теплые пальцы коснулись моих ключиц, провели черту к предплечью, – напряжен.

– А разве здесь бывают другие посетители?

Я едва улыбнулся. Это бордель, а не постоялый двор, хоть в Воснии и сложно отличить одно от другого. А в борделях принято раздеваться, так? Я стащил рубаху, будто выполнял очередную работу.

Свечи горели неярко, но я увидел, как распахнулись глаза Селены. То ли меня боялись, то ли жалели.

– Твоя правда. Очень редко. – Она пожала плечами и неспешно скинула лямки платья. – Оно и правильно, так? К нам приходят, чтобы отдохнуть. – Еще одно движение плечами, ткань собралась на ее бедрах. Женская грудь прекрасна и в полутьме. – Расслабиться. Забыть о плохом. Просто закрой глаза и наслаждайся.

Я не сказал ей, что обычно со мной пытаются сделать исключительно страшные вещи: обдурить, ограбить, покалечить или убить. В последнее время я и от наслаждений ждал беды.

– Если тебе не понравится, – Селена улыбнулась, – не плати ни медяка.

Я закрыл глаза. Ремень выскользнул из-под поясницы. Судя по звукам, Селена повертела пряжку в руках, а потом наклонилась ближе.

– Перевернись, – шепнула она. – Я помню, что ты хотел массаж.

Почему-то я не сразу подчинился. С каких пор повернуться спиной к безоружной женщине – страшно? Тем более к куртизанке, которая желает угодить, да еще после того, как сам же попросил размять тебе плечи? Плевое дело. Просто повернуться спиной… к незнакомому человеку в Воснии.

– М-м? – протянула Селена, слегка погладив по колену. – Если не хочешь, то…

Я перевернулся на живот, поудобнее устроившись на подушке щекой.

– Ага, вот так. Спасибо, – довольно откликнулась Селена. – Я начну осторожно.

– Только кости не вынимай, идет?

Запахло цветочным маслом, и я разомлел. Что плохого может случиться там, где тебе стараются приглянуться? Поливают дорогим маслом, согревают телом, убирают волосы с плеча, чтобы с силой обвести бугорок у левой лопатки…

– О боги, – выдохнул я в подушку.

Но все только начиналось.

– Говорят, мне в этом не найдется равных, – довольно шепнула Селена, поймав момент, когда я вдохнул.

И снова сделала пальцами что-то настолько удивительное, что тепло дошло до затылка и вернулось к стопам.

– Чистая правда, – промычал я в подушку.

Последнее время от своего тела я ждал только неприятностей: боли, слабости, зуда, тянущей пустоты в желудке. Тяжести под ребрами, в самом хребте. Теперь же оно стало источником наслаждения. Я не сразу заметил, как веки сомкнулись. Вся боль уходила прочь, будто ее выдавливали, выглаживали руками. От низа спины – к шее, от шеи – к плечам, прочь, прочь. Сонливость обрушилась на меня. Слабость затягивала, как зыбучий песок, трясина…

Я дернулся и схватил куртизанку за руку. Остановил, повернулся на бок. Несколько долгих мгновений мы с Селеной смотрели друг на друга.

– Что случилось? – Ее голос был мягким, но даже так в нем слышался страх.

Руки и тело подчинялись мне, голова вовсе не шла кругом, как казалось минуту назад. А в руках Селены не было ни оружия, ни удавки. Я разжал пальцы.

– Нет, ничего. Прости. – Я вернул голову на подушку, выдохнул: – И, пожалуйста, продолжай.

Вовсе это не отрава, не колдовство и не болезнь. Просто я и правда страшно устал.

Улицы Волока

В городе всегда теплее, чем в забытой глуши. А может, это я так согрелся и двойной шерстяной подклад делал свое дело. Хорошая вещь – новая одежда по погоде!

Редкие факелы красили ночь. Словно маяки для заблудших кораблей, они мерцали на углах, подводили оранжевым ставни и навесы. Вели к лучшим частям Волока – туда, где не стихали песни, стоны блаженства, скрипы кроватей…

Как же я скучал по гостеприимству и весу монет в кармане! Одно всегда сочеталось с другим. Желудок тянуло от тяжелой пищи, а кожа дышала, очистившись от грязи. Лучше счастья и не придумаешь. Я был чист, обласкан, хорошо одет и снова не так беден.

– Лэ-эйн! – нараспев произнес какой-то солдат из друзей бастарда. Я только сдержанно кивнул – и восниец мигом пристал к кому-то другому.

Я и забыл о том, что случалось там, за стенами: на проселочных дорогах, у переправы, под ветвями дуба, в комнате «Сухопутки»…

Ноги несли меня по чужому городу. Старые шрамы разгладятся, синяки пропадут, чужое хамство забудется, как сходит дорожная грязь после мыльни.

– Свой флаг. Наш флаг. Нашел ли?

Я прищурился, уставившись в темноту. На улице шатались люди – наши, с Восходов. Пьяные, развеселые. Шумели. Не слышали того же, что слышал я. Или делали вид, что не слышали.

– Твой ли? Твой? – шелестела тьма между домами. – Дом, где флаг?

Я застыл. Мимо меня прошел крупный восниец, кто-то из ребят Митыги. Пихнул плечом:

– С дороги, щ-щенок!

В ином случае я бы ответил, огрызнулся, ввязался в драку. Но я смотрел в черноту между покосившимся домом и закрытой курильней. И не мог сделать ни шагу. Факелы не светили в этой стороне, у поворота. А я все равно ее видел.

Старое бледное лицо без глаз. Старуха в черном балахоне. Она преследовала меня даже здесь, в неделях пути от Крига.

– Нет, – шепнул я. – Нет-нет…

Так не бывает. Не должно быть.

Я помнил, как вышел на улицу трезвым. Три раза я ущипнул себя у запястья левой. Тщетно. Старуха не исчезала: зависла над землей, чернее ночи, и улыбалась. Я стиснул зубы и как следует ударил себя по лицу со всей силы, от души.

– А-ау, – промычал я и потер щеку рукой. Получилось даже слишком.

– Скоро, скорее. – Из тьмы показалась ладонь. А вернее, белые кости. Фаланги. Если что и могло держать их там вместе, то только непроглядная тьма, первобытный мрак. – Спеши!

На улице все стихло. Я не знал, как долго мы стояли вот так, друг напротив друга, и сделал ли я шаг навстречу. Люди пропали, будто растворились, рухнули под землю, не оставив и следа.

В городе стоял запах сырости, горелого тряпья. Скорой неотвратимой беды. Хуже, чем все то, что я повидал до этого. Огни замерли, за ними остановился танец теней. Вся жизнь утекала из города. Дерево, которое станет черным. Щепки. Хохот и хруст, колода. Топор мясника разделяет позвонки. Люди, которые скоро станут вещами, брошенными на щебне. Серые, сами как щебень. Под моими ногами.

– Во имя твое, – прошептала старуха и улыбнулась.

Я не помнил, как нашел силы отвернуться. Как побежал. Как и обо что содрал ладони, когда оказался у городских ворот. Солдаты озирались, провожали взглядом, окликали.

– Эй, парень, там че – пожар? – захохотал кто-то мне вслед.

Он-то не видел ничего хуже долбаного пожара.

Постоялый двор у ворот, узкая тропинка между закрытой лавкой и нужником, широкий проход у сторожки, храп гвардейцев, смех куртизанок. Грязь под ногами, подмерзшая воснийская трава, следы от подков. И никакого чертового щебня.

Я отдышался, опершись спиной на стену. Легкие мерзли от осеннего воздуха, сердце колотилось, побитые ребра снова ныли. А значит, я не спал и был все еще жив.

Неплохо для начала.

Обернувшись, я не увидел никакой старухи, костей или черной мглы. Огонь факелов освещал ночь. У питейной матерились солдаты.

– Дьявол, – произнес я тихо-тихо. Возможно, это именно он и был. Может, в Воснии и дьявол – женщина.

Вот тут-то мне и захотелось страшно напиться. Я залез в кошелек на поясе, перебрал монеты, вздохнул. Негусто. Это меня так обчистили или я потерял счет? Скорее второе. Все-таки ласка и хороший ужин у дикарей стоят дороже.

Похоже, мой приятель и капрал куда лучше приспособились к Воснии. Я отправился к конюшне, намереваясь забрать еще пять серебряков. Мой новый дар алтарю пьянства. Никакой экономии у меня не выйдет с такими делами.

У конюшни никого не было.

– Эй, Васко? – я спросил темноту. Может, ублюдок просто решил отлить и вовсе не бросил наши пожитки без присмотра в ночи, в пригороде, где шляется всякий сброд…

Тишина, если не считать хора голосов у забегаловки по ту сторону стены.

– Васко, твою мать!

В конюшне что-то стукнуло и упало на землю. Зазвенели монеты, зачавкала грязь – кто-то побежал к выходу. Кто-то в два раза меньше или легче, чем любой братец с низин. Я ринулся навстречу, вытягивая керчетту на ходу.

Подоспел вовремя – мы столкнулись.

– Ах! – воскликнул мальчишка, поднял руки, и на землю посыпались чьи-то вещи.

Я схватил вора одной левой, вернув керчетту на место. Толкнул паренька в стену. Мы тщательно пригляделись друг к другу в полутьме. Мальчишку я совершенно не узнавал. Я задал самый глупый вопрос, который можно задать незнакомцу в ночи:

– Ты чего здесь забыл, парень?

Мальчишка совсем опешил. Засуетился, попробовал скинуть мою руку, но явно слишком ценил рубаху – я крепко держал его за ворот.

– Не троньте! Это не я! – взвизгнул вор, как поросенок, отлученный от матери.

– Что – не ты? – теперь и я косился на него в удивлении. – Не ты ходишь здесь в темноте, звенишь чужими монетами? Или не ты говоришь со мной?

Парень так удивился, что отвесил челюсть. Я подбил итог:

– Сейчас ты соберешь все, что разбросал, – я бегло осмотрел стойла, пытаясь высмотреть, нет ли у мальчишки приятелей, – и вернешь на место. Слышишь?

Глаза мальчишки распахнулись в таком ужасе, будто я попросил его снять штаны и отгрызть себе ногу.

– Нет, не… это не я! – почти крикнул он.

– Я что, по-твоему, слепой?!

Мальчишка не смотрел мне в глаза. Он резко обернулся в сторону стойла и поджал губы. Его затрясло.

– Вперед. Я не шучу.

Тут-то парень и начал брыкаться, забыв про ценность рубахи. Больно пнул меня в колено, а затем пытался попасть выше, как последний подонок. Я с силой толкнул его в стену:

– Да ты обезумел! Верни все на место, и я тебя отпущу, даю слово! Эй…

И тут я заметил, что мои штаны перепачканы кровью. Ровно в том месте, где меня задели ботинком. В полутьме я и правда хуже слепого.

Паршивый расклад.

– Эй, Васко? – Мой голос дрогнул. Тишина. Я спросил мальчишку: – Он там? – Молчание. – Значит, так. Еще раз меня ударишь, и я тебе ноги переломаю. Идем.

Прихватив вора за шиворот, я потащил его вдоль стойл. Возле сена блеснула сталь – окровавленный нож. А лежал он…

– Пусти, пусти! – почти плакал мальчишка, но пинаться больше не смел.

Я молча подтащил вора к брошенному оружию, наплевав на треск рубахи и мольбы. Проклятый кинжал лежал у стойла. Похоже, его так и сбросили – с багровым следом на клинке. Кинжал настолько перепачкался в крови, что и дураку ясно: им убивали. И убивали совсем недавно.

Кони высунули морды, проснувшись от шума, и я растерянно осмотрелся. Человеческого тела нигде не было, как и следов, что его куда-то тащили. Должна же остаться хотя бы полоса крови, так?

Под крышей было только сено, навоз, разбросанные монеты…

– Ни черта не понимаю, – пробормотал я, подтянул мальчишку ближе. Посмотрел на конюшню еще раз. Что-то не так. Что?

Стойла, насыпь, тишина, факел у входа, пожитки, кони… Все на месте? Нет. Среди скакунов я не заметил ни одного с белым окрасом.

Еще четыре шага вперед. Любопытная гнедая лошадь высунула морду и попыталась пожевать меня за рукав.

– Пустите! Я закричу, – мальчишка, вопреки своим обещаниям, начал шептать.

Я его не слушал. Сердце забилось о ребра.

– Карий?

Днем я закрыл его за пятой дверью по левой стороне. Засов на ней отодвинули и так и бросили, будто моего скакуна украли или он отправился погулять.

Я подцепил дверь в стойло сапогом, потянул на себя.

– О дьявол…

Мой конь остался на месте. Лежал в соломе, будто спал. Только лошади чаще дремлют стоя. Когда-то белая грудь потемнела, сделавшись черной. Потемнели и мощные породистые ноги, почти до самых копыт.

Я медленно вдохнул. С силой усадил мальчишку на окровавленное сено, а сам опустился на одно колено, чтобы прикоснуться к телу мерина. Еще теплое. Минут десять назад оно было полно жизни. Кровь только-только впиталась в солому и начала уходить к земле. Удивительно, сколько крови в одном коне.

– Это не я, не я, слышите?..

Мальчишка вскочил и попятился к стене. Я медленно поднялся, одернул штаны. Вдох. Выдох.

– Кто?

– Я не видел, клянусь! – заревел мальчишка. И не смотрел мне в глаза.

Я посмотрел на Карего, стараясь не видеть перерезанного горла и доброй, ни в чем не повинной морды. На крупе вырезали какой-то символ. Я снова наклонился, чтобы на ощупь понять главные линии. Кривой крест в круге, две точки. «Порядок». Самый мирный город Воснии. Симон, Вард.

– Пустите, прошу вас!

От смерти Карего прошло не более десяти минут. Достаточно, чтобы обшарить седельные сумки, выбрать серебро с медью…

– Значит, говоришь, никого не видел? – я еще раз посмотрел на паренька.

Сколько в нем роста? Выше, чем был я в его возрасте. Здоровый лоб.

– Не видел, не видел! – мальчишка мотал головой, пока я подтаскивал его за собой, к голове Карего. – Н-не…

Я толкнул вора на землю и прижал сапогом. Прямо напротив груди мертвого коня.

– Вытяни ноги, – прошипел я.

Мальчишка не послушался, но я справился и так. Глаза привыкли к полумраку и неровному свету огня. Именно потому я смог прикинуть расстояние: от башмаков мальчишки до его носа; от земли до пореза на белой шее.

Если бы я захотел убить несчастного скакуна, я бы провел лезвием гораздо выше. Потому что мог дотянуться.

Восния и ее поганые дети.

– Ах ты мразь, – прошептал я и вытер глаза. – Ах ты поганая скользкая мразь…

– Простите, – парень мигом поменял свою песню, – это ваш? Простите меня!

Васко явно решил, что за четверть часа никто не прошмыгнет в конюшню. Что ночью воры шляются лишь внутри стен. Что ему все сойдет с рук, обойдется, ведь это мелочь…

– Почему, дьявол, почему? – Я никак не мог поверить своим глазам. – Как ты…

– Мне заплатили, – лепетал мальчишка, елозя в грязи, – я хотел есть! Мне просто заплатили!

Я быстро покосился на круп коня. Туда, где вырезали знак. Вырезали уже после того, как мой конь отмучился, или до? Нет, разумеется, после. Карий бы раздавил этого подлеца. Если бы не ластился к человеческим рукам, если бы чуял угрозу, если бы не привык к десяткам солдатских рук за время похода.

Мальчишка всхлипывал, будто это ему перерезали горло и бросили подыхать в стойле. Одного, в полутьме, где никто бы не пришел на помощь…

«Соберись. Никакой спешки, ну же!»

– Знак, – я ткнул пальцем в круп коня, – где ты его видел?

Я найду заказчика. Будь это сам Вард или десяток его подпевал. Они не скроются. Даже под юбками у самой королевы! Я их изваляю в чертовой соломе и навозе, вырежу хороший ровный круг у горла, наведу такой порядок, что…

– Мне показали, милорд, – совсем залебезил этот подонок, хитрый не по годам, – я взял с собой деревяшку, чтобы не забыть… мне ее передали, милорд, чтобы я…

– Показывай.

Повторять не потребовалось. Дрожащими руками мальчишка выудил деревянный кругляш. Возможно, это была единственная правда, которую он за сегодня выплюнул своим поганым ртом.

Какое-то время я щурился в темноте. На дереве выжгли символ порядка. Кривой крест, кривой круг. Кривые люди Крига.

У меня устала левая нога, и я наступил на мальчишку с силой. Скинул деревяшку в кровавую солому рядом с пустой воснийской головой.

– Кто тебе ее передал?

– Я не видел лица, господин, – надежда сияла в глазах этого подонка, – передали у мыльни за воротами. Там всегда можно заработать пару монет, если…

– И ты просто пришел сюда, – я убрал ногу с чужой груди, – дождался, пока этот идиот отлучится, достал нож, а затем просто перерезал горло моему коню? За пару серебряков?

Глаза парня забегали по пространству вокруг меня, словно там подсказывали верные ответы.

– Мне сказали, милорд, что вы не заплатили долг и…

Я поднял мальчишку с земли одним рывком и кинул в дверь стойла.

– Только мне покажется – на одну чертову минуту! – что я понял ваши устои, нашел какой-то предел этой тупой жестокости… – Парень поднялся на руках, постанывая. Я помог ему подняться, схватив за шиворот, а затем толкнул к двери еще сильнее. Хрустнуло дерево. – …ведь не может она быть бесконечной, правда?! Так какой-нибудь новый ублюдок…

– Простите, я верну, я все верну! – Мальчишка зажмурился и отвернулся.

Будто жизнь друга – это лишь вопрос пары монет.

– Вернешь?! – Я схватил паршивца за ворот уже изорванной рубахи и ударил его о борт.

– Кха! Про…

Я хорошенько встряхнул его, схватил за горло правой рукой, а левой припечатал мелкую сволочь к дереву.

– Как же, позволь узнать, – прошипел я, – ты его вернешь?!

Парень всхлипнул, подавился и захрипел. Начал брыкаться, и я отвесил ему пощечину, а затем снова вернул руку на горло.

– Ты великий волшебник? – Хрип и нытье. – Может, сраное божество? – Еще один толчок к стене. – Волен забирать жизнь, – хруст дерева, – а волен – ее вернуть?!

Некоторое время я не понимал, почему мальчишка притих. А потом отпустил его, сделал шаг назад. Убийца моего друга сполз по двери и рухнул на бок, вернувшись к бордовой соломе и навозу. Голова мальчишки неестественно запрокинулась к спине, будто держалась до того на одной нитке.

Я молча стоял, успокаивая дыхание. Смотрел поочередно то на белую шерсть, то на бордовую солому и знак порядка, то на свои перепачканные руки, то на мальчишку.

Когда я успел сломать ему шею?

Перед рассветом, Волок

От столешницы пахло грязью, засохшей брагой и кислятиной. А я все равно полулежал щекой на локте. Пустая кружка покачивалась, то заслоняя печь, то закрывая грязный угол забегаловки. Я шевелил кружку пальцем, придерживая за самый край. Раскачивал на столе – медленно, без какой-либо цели. В любой момент кружка могла опрокинуться и покатиться по поверхности. Сверзиться, треснуть, изваляться в грязи на полу.

Все в Воснии скатывалось в сраную задницу.

– Еще? – устало спросила подавальщица.

Я покосился на нее так, чтобы ко мне уж точно никто не подошел еще половину часа. Подавальщица закатила глаза, надсадно вздохнула, но не решилась спорить или гнать меня прочь. Разумеется, в Волоке были люди, которых не спугнешь и тройкой вооруженных громил, не то что взглядом.

Рут объявился, не скрываясь. Сначала пожаловал сквозняк из открытой двери, потом заскрипели половицы и захрустел сор под сапогами. Порозовевшая от холода пятерня коснулась стола.

– Я присяду? – сначала присел, а потом спросил мой непослушный оруженосец.

Мы молчали. Настал черед подавальщицы коситься в мою сторону. Возможно, девица проверяла, не начнется ли драка и так ли я страшен на самом деле или только стараюсь таковым казаться.

Было время, когда я не знал ответа на этот вопрос.

– Значит, ты не против. – Рут, казалось, никогда и не нервничал. – Я возьму пару кружек. – Приятель жестом позвал девицу, и та зашуршала юбками. – На свои.

Кружка качалась все медленнее. На столе появились две ее сестрицы. С дальнего края, куда я бы точно не мог дотянуться без труда. Подавальщица ушла, и я сказал:

– Знаешь, а я все-таки разгадал, почему солнце именно двойное.

Руту явно было все равно, о чем говорить, когда беседа сопровождается пьянством.

– М-м? – промычал он, умудряясь одновременно глотать брагу.

Я поднял голову с локтя, наклонил к себе пустую кружку, посмотрел на дно.

– Потому что вам всего мало, жадные ублюдки. – Я выпрямился и уперся спиной в стену. – Одно солнце? Подавайте два! Нашли припасы? Давайте спалим деревню и перебьем селян, чтобы уж точно забрать все, что возможно! Три года моей гребаной жизни, послушание и золото с боев? Нет. Все мало, мало, мало…

Рут уже прикончил свою выпивку и в раздумьях косился на вторую кружку. Я ударил ладонью по столу.

– Ставлю все золото мира на то, что, если вдруг на небе и покажется двойное солнце, вы сразу же потребуете, чтоб их стало три!

Вторая кружка переместилась по столу. Я остался сидеть у двух пустых.

– Верно подмечено, – Рут не стал спорить. – Ты как?

– Невыносимо трезв. – Я потер лоб. Если бы у меня вдруг заболела голова, я бы точно оставил еще два трупа.

– Говорят, ты подрался с Васко. – Рут осторожно приблизился, словно боялся, что я возьмусь и за него.

– Этот ублюдок должен был сторожить коней.

Рут ничего не ответил, только молча покивал. Подавальщица следила за нами так, будто надеялась получить новый заказ. Пусть бы мы и лопнули от браги, померли в муках под столом, главное – выдавить из нас еще пару серебряков…

– Слушай, Рут, ты ведь давно здесь живешь, так? Ну, на этой земле.

Приятель переплел пальцы в замок и дернул подбородком, мол, продолжай. Злиться на него было невозможно, но сегодня я превзошел самого себя.

– Я ненавижу твой родной край, вот что. И даже извиняться не намерен, так и знай. Спалил бы здесь все, от берега до гор. – Я посмотрел на чертов завал из пустых кружек.

Неужели я так и сидел здесь часами, рассматривал, как подсыхает пена? А, нет. Еще меня дважды рвало.

Рут пожал плечами:

– Ну, признаться, я тоже иногда именно так и думаю.

– А если серьезно?

– Слишком много мороки. – Приятель зевнул и потряс головой, будто просыпался по ходу разговора. – Замки, остроги, проклятые села, монастыри. Едва начну, уже устал. И что ты будешь делать! – с наигранной досадой он хлопнул ладонями по краю стола.

Мне хотелось рассмеяться, но я только хмыкнул.

– Нет, слушай, я ни черта не понимаю. – Я поднял лицо к потолку. – Как, как за все эти годы ты продолжаешь улыбаться, веселиться… быть таким невыносимым добряком?

Подавальщица осмелела и забрала пустую посуду. Рут вручил ей монеты. Похоже, и за меня в том числе.

– Ну, я же болван. – Рут проводил девицу взглядом. – Кому еще быть добряком, как не законченному болвану?

Я посмотрел на него. Знакомая старая ужимка: приятель шутил и ожидал награды – ответной улыбки, одобрения, похлопывания по плечу. Я все лучше отличал его шутки от правды.

– Это не ответ.

Рут явно смутился и снова попросил выпивку. Я ногой покачал свободный стул. Кажется, Васко подошел ко мне поздней ночью, когда я начинал пить. Что-то говорил про дозор. А я молча встал, взялся за спинку точно такого же стула и разбил его о голову идиота, по вине которого погиб мой друг.

Последний из моих живых друзей тоже молчал как мертвец. Я положил локти на стол.

– Я жду.

– Ладно. – Третья кружка всегда делала Рута сговорчивее и болтливее. – Тебе честно или хватит с тебя на сегодня?

– Честно. Добивай, – я покачал головой. Вряд ли мой приятель мог бы сказать хоть что-то, что сделало бы мою жизнь еще хуже.

Рут явно колебался. Потом откинул волосы со лба и заговорил тише:

– Ты постоянно ноешь, приятель. Представь, что станется, если ныть начну и я, а? – Вид у него был совершенно беззлобный. – Ты не задумывался, а вдруг я тоже очень-очень, – он скорчил такую страдальческую морду, которой я никогда не видел на его лице, – очень хочу поныть, забиться в угол и стенать? А?

Я поднял брови и молчал. Мой приятель продолжил:

– Так что, если ты немного подвинешься и уступишь мне местечко… может, я наконец-то смогу разныться как следует, от души. М-м? – Он опрокинул в себя половину кружки и вытер губы рукавом. – Как думаешь, могу я себе такое позволить? Хотя бы на пару деньков, а? Я так устал. Позволишь, дружище?

Рут не улыбался.

«Внешность обманчива», – сказал он как-то в забегаловке Крига. Я вечно подозревал его во всех грехах. Но никогда не хотел до конца верить в его притворство. Хотя чему уж тут верить?

Ведь это так просто – изображать то, чего вовсе не чувствуешь. Молчать, когда хочется говорить. В конце концов, я проделывал это сотни раз на острове. Перед консулами, перед своей семьей.

С чего я взял, что за морем хоть что-то будет иначе? Я усмехнулся:

– Я-то подвинусь. Но больше не вздумай мне лгать, Рут.

Приятель закинул руку за спинку стула.

– Разве же это ложь? Так, мелочовка. Легкая приправа к правде.

Мы помолчали.

– Сегодня я убил мальчишку.

– Я видел, – приятель кивнул, будто речь шла о пустячке, – бывает. Ведь он прикончил твоего коня. А затем пытался нас всех еще и обокрасть. – Рут замолчал, когда я покачал головой:

– Он солгал мне дважды. И я не смог остановиться. – Я потер рукав. Там все еще осталась кровь Карего. – Пойми, я бы не хотел, чтобы…

Рут снова улыбнулся и ткнул в мою сторону указательным пальцем:

– Эй-эй! Обижаешь. Меня не так-то просто убить, знаешь ли.

Солнце нависло над холмами, а его лучи согревали стол. Я подставил ладонь. Тень от оконной рамы легла посередине, будто рукоять меча. Разделила большой палец с остальными.

Один в чужой стране.

Восния не щадила своих детей. Родных, вскормленных на ее землях. На что надеялся я, пасынок? Чужак без надела и звания. Наивный дурак. Я ухаживал за ней и ждал взаимности, нежной заботы, благосклонности. Ждал от суки, которая никогда не знала ничего, кроме войны.

Я поднялся со стула и скинул монету на стол, чтобы сравнять счет.

– Больше никакого нытья, – заверил я приятеля.

Рут залпом прикончил кружку.

– Раз в сезон можно, так уж и быть, – дал он мне поблажку. И тепло похлопал по плечу.

– Не потребуется. – Я посмотрел на холмы на севере. – По крайней мере, уж точно не мне. Плакать будет Восния.

Мой друг замер на один миг, почесал затылок и подошел к выходу. Толкнул дверь ногой и придержал ее, пропуская меня вперед. Я улыбнулся куда искреннее, чем получалось перед консулами. И добавил:

– Я умою ее кровью.

XIV. Лучшие собеседники – это мертвецы

Через год. Острог «Святы земли», на востоке от гиблого всхолмья

Мое имя – Сэир Данган. Да, да, знаю. Очень смешно. «Человек» по-эритански. Матушка, должно быть, надорвала живот, когда это имечко сочиняла.

Могло ли из такого имени выйти что-нибудь хорошее? Нет, право слово, какая грубая шутка:

– Смотрите, из ее утробы вылез человек!

Будто бы могло оттуда на свет появиться нечто другое. Возможно, я очень плохо знал свою матушку.

Такие мысли, конечно, не должны лезть в голову. В конце концов, в жизни есть множество занятных дел. Беда в том, что жить-то мне осталось вовсе недолго. И вроде как думать лучше о вещах полезных, осмысленных. Вроде того, как бы я хотел прожить эту жизнь и где свернул не туда. Или, может, как всю эту заварушку теперь исправить…

Но нас брали штурмом, и я бы все равно не придумал, что тут можно изменить.

– Они на стене! – крикнул Роб и попрыгал на месте, гремя кольчугой. С минуту назад гарнизон крепко спал. Робу помогал Стэн и плелся следом, пытаясь в полутьме затянуть ремень.

– Погодите, погодите немного, – бормотал пухлый Стэн, будто это все имело хоть какое-то значение.

Они и не заметили, как я прошмыгнул за ящики, схватил провощенную тряпку для навеса и скрылся под ней.

«Носи это имя с гордостью», – прошептала матушка, когда я спросил, отчего меня так прозвали. Данган. Подумать только!

«Да чего вообще гордого есть в человеке? – Я махнул рукой на сестрицу. – Она человек, я человек. Ничего особенного!»

Мама на меня так посмотрела, будто я должен разбиться в лепешку, но непременно придумать, чего бы такого найти в обычных людях. Нет, что ни говори, а женщин я совершенно не понимал.

Бух! Кажется, упали ворота. И зачем этот ублюдок – Крыса! – через стены лез, если ворота все равно уронили? Проклятье.

До чего же гордым я себя ощущаю, сидя среди ящиков, обняв трясущиеся колени!

Звенела сталь, железо, чавкала земля, трещали доски. Точно такой же шум стоял здесь, когда мы ставили последний сруб. Только криков не было.

– А-а-а! – вскрикнул Роб, а потом булькнул, словно ушел под воду.

Одними губами я зашептал:

– Вечно милосердная Мать, двойное солнце и все мученики. – Я молился, когда возводили конюшню по моим замерам. Молился и сейчас, ибо больше ничего и не умел. – Боги за морем, их святыни…

Звон цепей, хруст, чей-то смех. Хрип и гортанные звуки.

– …упасите нас от грядущего, – я сглотнул, – не от всего разом то есть, а от плохого грядущего…

Топот вражеских сапог, топот сапог гарнизона – не разберешь. Только крики мне о чем-то да говорили.

«Ау-у-у!» – завопил Джейс. Парень просто начищал оружие. Какая нелепая смерть!

И с юга, и с востока доносились крики. Я радовался, как дитя, когда не узнавал голос. Хоть умом и понимал, что наших остается все меньше и меньше.

Нет, черт дери, неужели именно об этом думается перед смертью? Я старался жить порядочно. Держал слово, как мог. И вот оно чем кончилось.

Бато. Великий и добрый, умнейший старик Бато с гиблого всхолмья. Наш защитник и спаситель. И где же он теперь? Жив ли?

«Я найду местечко, где станет совсем хорошо! Никаких подлецов из династии. Ни одного серого флага: Долы, Восходы… Пусть эти сволочи захлебнутся своей желчью!» – громко заявил я, собрав пожитки в узелок. Матушка еще посмотрела на меня, как на идиота.

И ведь поначалу все шло неплохо. Бато даже говорил со мной, когда я прислуживал там, в замке. Говорил, мол, лучше много честной работы да крупица хитрости, чем море крови. Я соглашался, так мы и сдружились. А крови становилось только больше.

Сколько я здесь живу, в непокоренных землях Волока, – пять лет, семь? Нет, почти десять. Через две недели было бы десять, если так подумать.

– Ах-ха-ха! – то ли орал от боли, то ли захлебывался от смеха какой-то человек. И чавкал топор, хлюпал, как при разделке свиной туши.

– Мамочки, – прошептал я и схватился за голову.

Гогот оборвался, что-то рухнуло на землю.

«Надеюсь, это выстрелил Фил. Он крайне неплохо стреляет…»

Хлясь! Еще одна стрела вошла в ткань и пробила ящик слева от моего плеча. Больше в эту сторону не стреляли.

– Фил? – зачем-то спросил я, будто меня могли услышать в этом гаме.

Что теперь случится со мной? Повесят, задушат, скинут со стены, скормят собакам? Нет. Ну разве что потом. Поначалу, скорее всего, будут пытать. Быть хорошим другом Бато считалось везением. Ну, до тех пор, пока не появились эти ублюдки.

Возможно, мне стоило схватиться за оружие, пасть в бою. Так бы они не успели меня признать. Смерть моя была бы легкой. Но, будем честны, я родился трусом. Именно потому я сижу сейчас здесь, укрывшись мешками, и обкусываю ногти. Чего еще ждать от обычного человека с именем «человек»?..

Чего матушка вообще от меня хотела?

– С тыла, с тыла идут! – крикнул кто-то.

– И так видно, чего орешь! Хватай топор, недоумок…

– Где он, где? Я не вижу!

По мешковине зашарили чьи-то руки.

– Мамочка, – произнес я одними губами.

Пятерня прощупала мой лоб, опустилась ниже, к носу. Я не дышал и не двигался. Мешковина поползла в сторону, ее схватили.

– Эй, Равик, тут кто-то есть… Равик?

Что-то брызнуло на ящики, а затем с грохотом упало на землю. Я потащил укрытие на себя очень осторожными, почти незаметными движениями.

– Прости, прости! – извинился я перед кем-то, не зная ни имени, ни лица.

Если бы к нам не зашли с тыла, ночью, вскарабкавшись по отвесной стене, если бы проходимец Йори честно нес свой дозор, все могло бы случиться иначе.

Яркий свет озарил ночь. Кто-то поджег дома? Видимо, ублюдки уже залезли на стены и стреляют по нам, будто это мы здесь незваные гости…

– Мамочка! – Я поглубже зарылся в мешки, чтобы ничего не видеть.

Какой толк от частокола, если один ловкач легко перелез его ночью и убил охрану, пока весь гарнизон смотрел сны?

«Крыса, Крыса пролез за стены, это он, он!» – закричал Мап, когда начался переполох. Жаль, что к тому моменту ворота уже были открыты. Я бы с радостью убежал, да только эти ублюдки хлынули внутрь, как морская волна.

Я сидел и считал мертвецов по крикам, проклятьям и стонам. Некоторые умирали совсем тихо. Только стукнет что-то вдали или рухнет на землю. Оказалось, что мешки падают с тем же звуком, что и тела. Если, конечно, на них нет железа…

Не прошло и минуты, как все стихло. Острог накрыла звенящая тишина.

– Все? – с недоверием спросил неизвестный голос.

Ему ответили с востока:

– Коли я не ослеп в концы, то все! Слыхал, Барн?

И от тишины ничего не осталось.

– Победа? Победа, говорят!

– Победа, м-мать! Так им!

– Слава Восходам, слава лучам, солнце на горизонте, солнце! – надрывался кто-то писклявым голосом.

Судя по звукам, враги братались, кричали как межеумки, стучали по кирасам, щитам или просто подвернувшимся предметам. Может, стоило поискать тот топор и погибнуть вместе с Робом, Филом и…

– Получай, с-скотина! – Звуки ударов, проклятья.

– Он подох уже, брось.

– Я сказал, брать живых…

– Миленькое дело, они сами на нож прыгают, – возмутился незнакомый охрипший голос.

– Эгей! – завопил кто-то из врагов, перебивая стоны раненых, – кто-нибудь знает Сайра?

Я вздохнул. Вот он, момент истины. Еще можно попытаться свести счеты с жизнью. В ворохе тряпья не нашлось топора, да и вряд ли бы он помог. Среди ящиков затесалась одна хлипкая веревка. Я вздохнул и бережно вытащил ее на себя.

Если бы я хоть что-нибудь соображал в том, как делать из людей мертвецов! Я затянул петлю, стараясь не шуршать.

Может, матушка просто хотела, чтобы я стал храбрым.

– Ищите, ищите. Кто приведет этого Сайру – получит десятку серебром.

Нет. Ничего у меня в жизни не выходит, даже петлю собрать.

– Да как я тебе его узнаю?!

А может, не все потеряно. Петля сошлась на шее, я потянул с силой. Кровь прилила к щекам, дыхание перехватило, мир стал темнеть.

– Мамочки, – шепнул я, отдышался и вытер глаза.

Даже умереть совершенно непросто!

Может, стоило еще раз помолиться? Я все время думал, что Матушка двойного солнца, как только увидит наш край, наши порядки, честную и слаженную работу, станет оберегать земли Волока. Защитит Бато, меня, всех крестьян и вольных…

Но Матушку явно придумал какой-то пьянчуга из храма, вроде пастора Димитры, который дымил искрицей прямо за алтарем…

Мешки зашуршали, и яркий свет пламени почти ослепил меня. А потом появилось уродливое лицо бородатого ублюдка. Его не любили: от лба до челюсти тянулся шрам. И говорил ублюдок хуже, чем разбойники с тракта:

– Глянь, куды сховался…

– Храбрец! – вякнул кто-то за его спиной.

Я задержал дыхание, будто мог раствориться среди вещей. Веревка обожгла кожу и потащила меня на свет. Враги толпились, пихались, пытались пройти мимо. Теснота. Острог показался в два раза меньше, чем был вчера. Я на четвереньках выполз за веревкой, хватая воздух, собирая занозы по ящикам…

– Кха!

Меня потащили в сторону конюшни – небольшой, но удобной для зимовки. К конюшне, которую я помогал строить. Мимо забора, у которого лежал Фил…

– А я вон че нашел! – Меня представили группе мародеров, что стаскивали вещи из нашего гарнизона. Из того, что от него осталось.

– Так и нашел, прям с веревкой?

Я попытался заговорить, но невнятно прохрипел и оттянул удавку. Страшно слезились глаза.

– Ты осторожнее, так ведь и убить можно, – хохотнул другой ублюдок, такой же лицом, как и мой надзиратель. Если бы не шрам да толстое брюхо – и не отличишь.

– Да он сам…

– На хера нам висельник?

– Кто же так вешается, болван?! – крикнул подросток высоким голосом.

Я сел на землю, подобрав колени к животу и на всякий случай поднял руки. Мародеры не чтят мертвецов, вряд ли они будут добрее с живыми.

– Ну не висельник, велика разница! На кой хер ты его приволок?

Подросток оказался девицей без волос. И остальные не лучше: два увальня, все на одно лицо. Третий головорез покороче, но шире в плечах. Рядом с телегой рассыпали ящики, и какой-то чумазый враг расселся на них, опрокидывая в себя флягу. Отчего-то он весь был покрыт слоем грязи. А за спиной все топтались, праздновали победу, шарились по складам… Не люди, а целая стая бешеных псов. Как мы могли выстоять против них, даже если…

Я стиснул зубы, чтобы они не стучали. Под ногами врагов лежали раздетые тела. Я плохо различал их, но одно признал по раскрытой ладони, на которую падал свет огня. Темная кожа. Инзу. Невольник с моря, который прибыл к вольным, чтобы честно трудиться и завести семью. Когда я захворал, Инзу приносил мне похлебку и показывал, как качает на палубе…

– Дак нам сержант был нужен, или как его, – оправдался ублюдок, что приволок меня, как вола на убой.

– Он похож на сержанта?!

– Как звать тебя, мудило? – Один из бородачей, точно такой же, как и тот, что тащил меня, подошел ближе. На его лице не было шрамов, но лучше оно от того не стало.

– М-ма…

В горле все еще першило.

– М-ма? – Бровь бородача поползла вверх, еще больше изуродовав лицо.

– Ма-адуш, – прохрипел я.

Ублюдки засмеялись. Бородатый со шрамом зашел мне за спину и наклонился, чтобы похлопать по шее. Так и не отпустил веревку.

Коренастый и короткостриженая разбойница разошлись в стороны, и за ними появился еще один ублюдок. Вот только на своих дружков он не походил ни в чем: ни повадками, ни одеждой, ни лицом. Чужеземец, еще и чистенький, хорошо одет. Все примолкли и косились на него, словно ждали приказ.

– Значит, Маадуш. Необычное имя для воснийца, не так ли? – спросил он и поправил ворот плаща, будто попал на званый ужин, а не в самое пекло штурма.

Все они приходили к нам, как к себе домой. Только раньше уходили с пустыми руками, а последний год…

На лице чужеземца проглядывалась полуулыбка. Будто ему ведомо то, чего не узнаешь за целую жизнь. Важный ублюдок. С другой стороны, у этого-то была причина поважничать. Мало у кого найдутся умельцы, которые за ночь возьмут острог.

– Ладно, Маадуш. – Чужеземец приблизился еще на несколько шагов, и разбойница за его плечом сильно нахмурилась. – Ты, случаем, не встречал Сэира Дангана?

Я прокашлялся, постучал кулаком по груди. В ладони разбойницы блеснула сталь, и я снова поднял руки к голове. Чужеземец подозвал кого-то жестом, и стало ярче – поднесли еще один факел.

– Н-не…

– Невысокий восниец со странным говором, тянет гласные, – чужеземец рассказывал, едва-едва улыбаясь, – родимое пятно на шее слева, – он чуть склонил голову, и я приподнял плечи, – большие уши и почти незаметный нос. А еще я слышал, что Данган – последний трус.

Я опустил голову. Препираться не было смысла. Пытки, допросы, побои…

«Надо было хвататься за топор!»

– Выходит, свезло, что его не прибили, – сухо заметил грязный разбойник на ящиках и снова поднял флягу к губам. – Удивительно, коли меня спросите…

– Так что, Данкан, потолкуем? – вскинулась разбойница.

Бато всегда говорил: «Перехвати инициативу! Застань подонка врасплох!» Если бы я только знал, когда и как это нужно сделать. Я выпалил с наглым видом:

– Ладно-ладно, признали! Потолкуем, – я затараторил, не дал никому вставить и слова. И зачем-то старался не тянуть гласные. – Ну и кто из вас Крыса?

Враги переглянулись. Признаться, чужеземец выглядел симпатичнее остального сброда.

– О, этого я тебе не скажу. Нет-нет. Даже в виде особой награды. Видишь ли, если ты хочешь убраться отсюда живым, то мне не стоит делиться таким секретом, верно?

Живым? Я невольно сглотнул.

– Вы что… меня отпустите? Я… – Вместо голоса из моего горла вырвалось что-то булькающее.

Один из ублюдков смачно сплюнул на землю, развернулся и ушел. Его сменил сухопарый старик, что явно пресмыкался перед своим главарем. Чужеземец даже не повернулся в его сторону.

– Зависит от того, сможем ли мы помочь друг другу.

Значит, все-таки допрос. Меня трясло от всего сразу. Холод пробрался под шерстяные портки, которые я в спешке натянул, едва подняли тревогу.

– Знаю, что вы дружны с Бато. – Чужеземец говорил спокойно, словно и не нуждался в услуге. Будто бы так легко взять за острогом замок, а после замка сломить местных, что годами держались за своего господина.

Я посмотрел на ладонь Инзу. Матушка всю жизнь хотела, чтобы я стал кем-то. Может, еще не поздно сделаться храбрым? Интересно, она увидит это с небес?

– Я ни-и черта не скажу!

Разбойница засмеялась. Ее гогот поддержали ублюдки по обе стороны. Только чужеземец промолчал: кажется, ему это совершенно не нравилось. Он отряхнул рукав и так же спокойно заметил:

– Ну, я бы не был столь категоричен.

Я сложил руки на груди, стараясь, чтобы те не сильно дрожали. Хоть и сидел на заднице.

Бато во всем был прав. Господина, подобного ему, не найдешь и за сотню лет.

– Думаете, сделаете лучше? – выкрикнул я, почти улыбаясь от найденной храбрости. – Думаете, что достойны править Волоком?

– Лучше?.. – Чужеземец повторил это слово, будто пытался его распробовать. Будто не слышал его никогда у себя там, в диких краях.

А затем придвинулся ближе, чуть не наступив на мои пальцы.

– Ты, наверное, не слышал, кто я? – За его спиной начала ухмыляться бандитка.

Я осторожно окинул его взглядом. Дорогое тиснение на подгибах у сапог, вышивка на рукавах и пара ножен с серебром. Слишком чистый и не помятый: как тут поймешь, для чего ему эти мечи? Может, он никогда и не держал в руках ничего тяжелого.

Легко быть храбрым, когда напротив тебя стоит такой же трус, не знавший боя.

– Кто бы вы ни были, мне до-о этого нет ни малейшего дела…

– Вот болван, – вздохнула бандитка.

Чужеземец выпрямился, не изменившись в лице. Задумчиво достал нож из-за поясницы. Быстрым, умелым движением. Клинок отразил свет огня. Лезвие прошлось вдоль перчатки, не повредив ее: от запястья, обратно, снова к запястью.

На чертовой перчатке тоже сделали тиснение. Я хотел пошутить, что у него и на заднице найдется какой-нибудь узор, да только вся храбрость кончилась еще раньше.

– Обидно, – сказал чужеземец, не убирая нож. – Стараешься, стараешься. Столько сил, и что в итоге?..

Подпевала из задних рядов отозвался:

– Правильно Руш говорит: болваны.

– Вместо головы – хер, – покивал самый лихой бородач, не отпуская веревку.

– А ведь сколько раз мне клялись: «Мы запомнили тебя, ублюдок! Вовек не отмоешься!»

– Цена ихнему словцу, а?

Чужеземец сохранял все то же выражение лица: не похоже, что он гневался. И почему-то мне стало не по себе.

– С того света грозились достать. Выходит, все зря. – Он отвел взгляд к частоколу. – И зачем я развешивал их за ноги вдоль тракта? У вас отличные дубы, к слову, – он широко повел рукой, – такие растут только на крепкой земле.

Все притихли. Только напивался грязный разбойник на ящиках, даже не посматривая в нашу сторону.

– И зачем вам столько детей, если вы даже не приезжаете снять их с забора? Будь то дочь или сын… – Чужеземец покачал головой. – Неблагодарная работа. Сколько деревень мы сожгли за год?

– Я не считала.

– У всех слабая память в этих краях. Беда.

Чужеземец мечтательно провел большим пальцем вдоль клинка. Я не мог выдавить из себя ни слова – все будто примерзло. Язык к десне, ладони к плечам, колени к брюху…

– А ты все-таки храбрец, – чужеземец улыбнулся. – Знаешь, мне всегда было интересно, сколько держатся крепкие люди. – Он резко перестал мне казаться хоть сколько-нибудь симпатичным. – Если снять кожу с ноги, скажем, до колена…

Я дернулся в сторону и уткнулся плечами в сапоги бородача.

– Мн-не…

– Как быстро умрет храбрец? – чуть нахмурился чужеземец. – Будет ли он жить дольше, чем человек, слабый духом?.. – Я проглотил загустевшую слюну. Мы встретились взглядами, и ублюдок уточнил: – Один дожил до рассвета.

– Ты был неосторожен, я сразу говорила, – захрипела бандитка и жестом попросила его нож, будто своих ей мало.

– Всю жизнь приходится учиться. – Клинок поменял владельца. – Показывай.

Я приподнял зад с земли и попытался отползти влево. Чей-то сапог остановил меня.

– Мамочки, м-ма…

– Мы еще ничего не сделали, че он ревет?

– Раздевайте! – Чужеземец дернул подбородком, и сразу четыре руки принялись стаскивать мою одежду.

– Нет, н-нет! Постойте!

Заскрипела ткань, я отпихнул ублюдка со шрамом. Хлоп! Мир потемнел, щеку обожгла боль. Рубаху порвали ножом у плеча.

– Больше всего на свете я не люблю две вещи. – Чужеземец отряхнул ящик и уселся на нем с видом короля.

Хлоп! Еще одна пощечина. Закрыв лицо, я всхлипнул. В штанах стало тепло и мокро.

– Бесполезных людей, и поганую ложь.

– Держите за руки. Ага. Я начну с яиц, – разбойница нависла, как стервятница.

– Он ше обоссался!

– И что?

– Нет у него никаких яиц, – заключил самый жирный ублюдок и все пытался стащить с меня штаны.

Я вяло брыкался, зачем-то сражаясь за промокшее тряпье. И всхлипывал, просил свободы, пощады, милости, боги знают, чего еще.

– Да вон все есть, – присела бандитка. – Глаза разуй.

Теплая ладонь легла на подмерзшую кожу, потянула клок волос в паху. В глазах потемнело от боли. А потом снова стало холодно. Лезвие, лезвие!

– Ух-ху-ху! Я скажу, скажу! Все скажу, чего хотите!

– Я режу в любом случае…

– Стой. – Чужеземец даже не смотрел на меня, куда больше интересуясь чистотой плаща. – Кто заглядывал к вам в гости из чужаков?

Лезвие у яиц никуда не делось. Я лежал, стучал зубами на мерзлой земле, на мокрой, пропахшей мочой и кровью земле, и старался не шевелиться. Лезвие прижалось так плотно, что я боялся чихнуть, вдохнуть глубже…

– Д-д… Вир. К нам захаживал В-вир, или к-как его. – Лезвие прижалось еще сильнее, и я взвизгнул от боли. – Двир! У-удир! Летом!

– Двир? Энто вообще кто? – завертел головой бородач без шрама.

На короткий миг мне почудилось, что чужеземец поморщил нос.

– Опиши его.

Я прикрыл глаза, вспоминал и жмурился. Что-то додумывал, что-то припомнил, как наяву:

– Высокий, э-э. – Верхом на лошади все высокие! Точно, скакун! – Почти никогда не слезает с черного коня. Спорил до хри-ипоты у ворот, дескать, ему дозволяется, и не пил, не ел. Все с собой принес… лицо у него неприметное, без всего, будто на каждого похож. Зубы только це-елые, щурится много… говорит хорошо, выучен…

«Почти все в кавалерии выучены, что ты несешь!»

– Кираса?

– Такая же, что везде. Потертая, сбитая. Бе-ез герба приходил.

– Пойдет. – Чужеземец поднялся с ящиков, отряхнул плащ. – Дайте ему одежду и оставьте за воротами. Пусть убирается.

Сказал и сам убрался прочь, не попрощавшись. Будто и не было его здесь.

– А?..

Я посмотрел туда, где лежал Инзу. Щекам стало тепло, мир поплыл. Какое-то время я не мог подняться. Мне не подали руки.

– Так обоссаться, это ш надо, – глумился жилистый старик.

– Хм-хм, – то ли посмеялся, то ли хмыкнул коренастый.

Лихой бородач стащил веревку с шеи, кинул ее под ноги. Выглядел он изумленным:

– Выходит, он нам больше не нужон?

Я подобрал распоротую рубаху, приложил ее к животу. Заштопаю, починю, все исправлю, только бы…

– Выходит, што так. Кштати, – старик подошел ближе и покивал: – Крыса – энто он.

Узловатый палец с черным ногтем указал на ссутулившегося разбойника. Тот сидел в засохшей грязи от пяток до макушки – лица не разобрать. В темноте, в такой темноте…

– А?

Низенький, но широкий в плечах ублюдок вздохнул и обронил короткое «хм». Он встал, и забренчало железо.

– На хрена? – спросил чумазый разбойник.

В задницу всякую храбрость! Лучше быть живым, чем достойным человеком. Я вскочил с земли так быстро, как мог. Побежал в сторону ящиков нагишом, не прикрывая пах, не оглядываясь, не смотря под ноги… Что-то вцепилось мне в стопу.

– М-мать!

Я споткнулся, запутался в брошенной одежде, упал, ободрал колени.

– Куды!

Что-то воткнулось мне в брюхо, выбило воздух. Когда я поднял голову и отдышался, ублюдки окружили меня еще плотнее. Свободная дорога осталась только в одну сторону – к частоколу. Тупик. Смерть.

Вытянув указательный палец, я затараторил, указывая им на разбойницу, на бородача, снова на разбойницу:

– Кто? К-крыса? Какая крыса? Я не разглядел, я…

Коренастый достал шестопер. Пара гвоздей на навершии уже подернулись ржавью. Крыса или, по крайней мере, тот, кого так назвали, завинтил крышку фляги, вскочил с поклажи и, не разгибая спины, отправился к воротам. Подальше от нас.

– Постойте, не надо, я же…

Шестопер двигался в руках коренастого так, словно ничего не весил.

– Я все сказал. Не надо! – поспорил я, но не услышал собственных слов, только хрип.

У коренастого были удивительно темные, добрые и влажные глаза. Я бросился к нему в ноги, схватился за сапоги и залепетал:

– Пожа…

– Керех, шевелись.

– Дрыхнуть хочу, нет мочи, – зевнул бородач со шрамом на полрожи.

Его сосед рассмеялся:

– Нет мочи? Ты откеда, со дворца?!

Я поднял голову. Чужие сапоги были покрыты грязью и кровью.

– Я ничего не увидел! Клянусь!

Шестопер опустился, и темя пронзила боль. Я распластался на земле. Руки не слушались. Только левая нога еще толкала меня в сторону. Вперед, снова вперед.

– Помите… Крды… Моля…

Сапоги с бордово-черными пятнами. Ржавые гвозди, старое дерево. Удар.

– Детей развешивал, значит? – Рут не терял ни минуты. Он прилип к фляге ровно с того момента, как солдаты Восходов хлынули в острог. А может, начал пить еще раньше, едва расправился с часовыми.

Я снова поклялся себе, что отправил этого пьяницу на дело в последний раз. Жаль, что самым толковым во всем войске оказался именно мой старый друг.

Он весь был покрыт слоем грязи. Паршивее работы и не придумаешь.

– Напомни-ка, когда ты успел? – Рут не отставал.

Мимо пробежали солдаты. Похоже, снова нашли врагов. Я повел рукой и ответил:

– Идут они рука об руку – страх и почтение, два неразлучных брата…

Приятель простонал, чуть не поперхнувшись.

– Дай угадаю: опять твой мертвец, как его там… Финьял? Фимам?

Рут все время коверкал его имя, и дело вовсе не в пьянстве.

– Если тебе что-то не нравится, – прохладно заметил я, – так прямо и скажи.

Где-то вдали закричали люди. Восходы не славились милосердием. Рут вышел вперед, чтобы укорять меня не только словом, но и взглядом.

– Я, признаться, полагал, что у тебя полно своих собственных мыслей, дружище. – Фляга продолжала опрокидываться, превращая моего друга в несносного болтуна. – Разве не так?

– Мои и вполовину не так хороши.

Какой бы ответ я ни сообразил, воснийцам всегда было мало.

– Любишь чужое? Так бери лучшее! Нам стоило убраться к осени, на пару с Тувиром…

За минувший год я слышал эту песню уже в сотый раз.

– Рут, оглянись, мы почти у цели! – Я бы показал на чертов замок, но ночь спрятала все, что оказалось дальше пяти шагов. – К тому же что-то не припомню, чтобы Бато нам заплатил, – сказал я тише. – Наверное, все оттого, что я не сержант.

– Это просто слова. Да парень на глазах обделался! Вот и наплел, чего сумел…

– Проверим. – Я обошел телегу, на которую грузили раздетых мертвецов. – Или, может, ты хочешь побираться на дороге? Уверен, в Оксоле нас ждут с распростертыми объятиями, послушай-ка…

Я приложил ладонь к сердцу и развел плечи:

– Благороднейший Лэйн без надела и его нищий оруженосец – пьяница Рут!

– Побираться? Упаси меня двойное солнце и всякая матушка! В Оксоле полным-полно зажиточных вдов. Приданое, дружище, это тебе не солдатский паек. – Рут остановился и снял с мертвеца флягу. Взболтал ее и остался доволен находкой. – Клянусь, ты совершенно не сечешь в этом деле! Нет ничего лучше, чем…

Я остановился. Забыл, куда шел. Впрочем, нужно ли теперь куда-нибудь идти, когда у нас появился острог – лучшее место для любой зимовки?

– Мы вот-вот возьмем замок, а ты все про женщин. Завязывай. – Рут явно не видел тех же перспектив, что и я. В упор не видел, в отличие от Восходов и наемников, оставшихся с нами. И никакое хорошее зрение в полутьме этому не способствует.

Мой приятель почесал нос, и ссохшаяся земля осыпалась ему под ноги. Фыркнув, Рут опрокинул в себя вторую флягу.

Впрочем, какие уж тут перспективы, когда приходится идти на вылазки по ночам, перемазавшись в грязи? В свете факелов Рут выглядел еще хуже. Да и стоял нетвердо.

– Кстати, не налегай так на выпивку. – Я вздохнул: – А то свалишься одним днем со стены…

– О-о-о, – протянул приятель, явно оскорбившись, – Да что ты понимаешь! Пьянство – неотъемлемая частичка этого ремесла, попрошу запомнить!

– …и не забудь умыться, – я отряхнул рукава от пыли. – Завтра ранний подъем. Сверимся еще раз и начнем закрепляться на востоке. Если этот подонок солгал, я его из-под земли достану.

Рут поскреб щеку, обнажив полоску желтоватой кожи, и дернул плечами. Кажется, он хотел что-то сказать, но только покачал головой и продолжил пить.

Утро после захвата «Святы земли»

Славная победа превратилась в безобразную пьянку. Не потеряв голову в бойне, солдатня теряла ее иным способом до самого рассвета. После выяснилось, что и с кроватями дела обстояли паршиво. Побоище полнилось телами живых и мертвых. Умывшись поутру, я стал свидетелем того, как один из Псов Гарготты закричал от ужаса, проснувшись напротив рассеченного тела. Потом его долго и мучительно рвало, а я никак не мог прочитать последние главы «Немой власти» Финиама.

Под окном казармы галдели наемники:

– Ну, забыли, ну, бывает. Темень была? Была.

– Да по херу. Кто тело вынесет?

– Твой приятель, ты и выноси! – И снова гогот.

Я вздохнул и вернулся к прежней странице.

«Иной раз увидят люди дерево, а один назовет оное столбом. Глаза при нем, да не помогут те с пустой головою. Лишь знание светит в самом непроглядном мраке: слепому и зрячему, молодому и старику, во здравии и…»

Дверь распахнулась.

– А-а-а, проклятье! – взвыл Рут, даже не стряхнув грязь с сапог. – Вот ты где. Капрал пьян, и, попрошу заметить, пьян моим вином!

Я посмотрел на приятеля. Что ж, он хотя бы смыл с себя грязь. Учитывая, что ночью они с Пульрихом сломали забор у конюшни, подравшись из-за спора, я остался впечатлен.

– Где бы теперь отыскать хотя бы пару глотков, – Рут пытался вызвать жалость.

Я потерял всякий интерес:

– Мгм.

«…во здравии и при хвори. Оставшись без меча, воин гибнет. Несущий знание вооружен всегда».

– Вижу, сидишь без дела, – Рут с мучением потер висок, – а я ведь не просто так зашел!

– Мгм…

– Тебя требует Барн… сделай милость, найди на него управу. Пусть оставит меня в покое!

Я захлопнул книгу, завернул ее в ткань и положил к вещам.

– Интересно, хоть что-то в лагере может сделаться без меня?

Рут развел руками. Я спустился во двор, прикидывая, сколько еще раз придется объяснять на пальцах выгоды нашего похода. Казалось бы, еще вчера ночью мы получили больше, чем могли наобещать Восходы. Но нет.

– Всего мало, – хмыкнул я, едва разглядел Барна. Он поджидал нас, словно сторожевой пес – подачку со стола.

Наемник был так вежлив и ждал нас один, что я сразу понял: придется платить.

– Славная погода, – Барн покосился на запачканное облаками небо. – Прогуляемся?

«Значит, дележка прошла паршиво». – Я молча кивнул, и мы отправились за ворота, подальше от лишних ушей. Барн нравился Руту еще меньше, чем трезвая жизнь, и тем не менее приятель отправился следом.

– Так у тебя, дружище, э-э, случаем, не осталось вина?

Конечно, что еще ему могло понадобиться? И кто тянул меня за язык там, после Крига? Дьявол. Я бросил Руту флягу, не удивившись, что тот ее поймал.

– Разбавлено, – предупредил я его.

Несколько солдат отсалютовали нам и снова вернулись к задаче – ширили яму для тел. Барн похвалил ребят. Мы прошли мимо вчерашнего урожая – три полосы у леса. Мертвецы. Я заметил среди них Дангана – родимое пятно, дряблое тело. Ему разбили голову.

– С Керехом не поладили? – я окликнул Рута и кивнул на мертвеца.

– Можно и так сказать, – буркнул приятель.

Поссориться с молчаливым добряком, который без приказа даже собаку не пнет, – это надо еще умудриться.

– Кстати, оно разбавлено, – пожаловался Рут, будто вовсе меня не слушал.

Мы отошли совсем недалеко от стен. Достаточно, чтобы нас не услышали посторонние. Недостаточно, чтобы видеть колья «Святы земли».

– Дело такое. – Барн по привычке потянулся к забралу и нелепо провел рукой у щеки. Шлем он оставил в остроге. – Вчера все отлично сложилось.

«Вопреки вашим усилиям». – Я промолчал и кивнул.

– И ты же понимаешь, я снова должен спросить… – Барн мялся, как девица, не определившаяся с ценой.

– Сколько? – Все, о чем я мечтал, – это поскорее разлечься у теплого очага и поговорить с давно умершим человеком – Финиамом.

Барн издал нелепый смешок и снова поискал железо у своего лица:

– Нет-нет, что ты! Я про Псов. Не надумал еще?..

Рут отвлекся от страданий и удивленно на меня покосился. Я вздохнул и ответил наемнику:

– Может, чуть позже. У меня еще осталось несколько дел в отряде. Это все?

Я взглядом указал на острог, который спрятался за деревьями.

– А, присяга. Понимаю. Я, признаться, хотел еще кое-что узнать. – Барн почесал затылок. – О Митыге. Ну, и его ребятах. Паршиво вышло…

Под ногой хрустнула ветка. Я не позволил себе остановиться и пошел дальше.

«Открытое любопытство лучше тихих подозрений», – писал Финиам.

– Невосполнимая потеря. – Я склонил голову, осторожно переступив через узловатый корень. Мягкий настил из иголок, казалось, никогда не промерзал.

Барн оживился и пошел впереди.

– Я был знаком с парнями три года. Подумать только, как нелепо может погибнуть любой из нас.

Лучше бы меня спросили о деньгах. Рут плелся позади и что-то бормотал про больную голову. Моя тоже, кажется, начинала болеть.

– Ближе к делу.

– Вы ведь, если мне не изменяет память, – мялся этот детина, – не ладили?

Я посмотрел прямо в наглое лицо.

– В наше первое знакомство я скрестил с тобой клинки.

Барн показал ряд почти белых зубов, широко улыбнувшись:

– И уделал, как дитя…

– И мы крепко сдружились после, – поправил я его. – Не так ли?

– Просто слышал я, что Митыга позвал тебя на дело. Ну, незадолго до того, как…

Настил снова пошел волнами, я спустился с «гребня» из иголок. И усмехнулся:

– Кто говорит?

Наемник что-то хотел ответить. А потом его глаза широко распахнулись, Барн выкинул руку вперед, и что-то с силой толкнуло меня в спину.

Хрясь! Потеряв равновесие, я пошатнулся, но остался на ногах, сделав два шага. А потом услышал крик Рута.

– Стрела! – крикнул Барн и бросился в погоню.

– Арх! Твою с-сучью мать!

Рут согнулся у моих ног, упершись ладонью в землю. Большая часть древка торчала из его плеча. Наконечник не вышел за рукав. Я схватил друга за шиворот и оттащил к деревьям.

– И так видно, что, сука, стрела, – крикнул Рут. – Стой!

В иголках блестела моя фляга. Барн нырнул за дальнее дерево и обернулся к нам. Со стороны леса послышался хруст ветвей. Он отдалялся. Я выхватил меч, но Рут вцепился мне в сапог:

– Да стой ты! У-ух, дерьмина! Удрал он.

Рут не знал, что я приготовил меч для другого. И дураку ясно, что нас уводили прочь.

– Кто?.. – Барн вернулся, меняя укрытия.

– Да хер его пойми, – взвыл Рут, жмурясь. – Я, знаешь ли, не разглядел ни черта!

Я выглянул из-за дерева, прислушиваясь к каждому шороху.

– В кого стреляли? – Барн выпучил глаза и не доставал оружие.

– У-у, бляха, – прорычал мой друг, – не в тебя уж точно!

И они оба уставились на меня. Я внимательно посмотрел на наемника и убрал керчетту. Рано.

Рут с кряхтением поднялся с колена, отряхнул ладонь от земли и иголок. Багровое пятно расплывалось на сером рукаве. Вокруг фляги разлилось вино с кровью.

Если бы не чужое плечо, я бы встретил снаряд затылком.

– Возвращаемся, – сказал я так, что со мной не решились спорить.

– Дерьмо! – приятель снова взвыл, неудачно пошевелившись. – Глубоко засела, стерва…

Барн подошел к нам вплотную, опасливо озираясь в сторону острога.

– Я помогу.

– Прочь! – рявкнул приятель, и Барн отступил. – Лэйн, гляди в оба.

Между елями никого не было. Тишина как на погосте: ни звука, ни шороха. Только тяжелое дыхание раненого человека. Я спросил друга:

– Идти можешь?

– А я что, мать его, по-твоему, делаю?!

Мы возвращались в почти гробовом молчании, если не считать проклятий.

– Сучья лапа! – Едва показался частокол. – Херовы охотники! – На подходах к воротам. – Да иду я, иду. Чего уставились? Бывало и хуже.

Барн так побледнел, что они с Рутом стали удивительно похожи. Наемника прорвало уже у ворот:

– Ребята, вы же не думаете, что я…

– Кто яго так? – ошалел дозорный и взялся за сигнальный рог. – Где? Враги, энто враги там?!

Мы зашли в острог. Я посмотрел Барну прямо в глаза:

– Славно потолковали.

Наемник замотал головой:

– Я бы никогда… А, проклятье! – Он развернулся и прихватил дозорного за ворот: – Кто выходил за ограду, в лес?

– Дак много кто: Бослик с парнями, Жуга и энтот, без усов который…

– С луком ходили?! Стрелы кто брал?

Дозорный отвесил челюсть:

– Стрелы? – быстрый взгляд на Рута. – Что же энто, наши по нашим?..

– Говори! – Барн выпучил глаза. Таким яростным я его не видел даже на поединке.

– Клянуся, только ваши и за дровами и вы вот, чуть раньше… да Бослик с Жугой!

Я посчитал в уме. Два десятка, и это лишь те, кто вышел с рассветом. Нас могли ждать от самой темноты.

– Только последний идиот бы взял лук… и поплелся следом, – прошипел Рут. – Слишком заметно.

Я припомнил расстояние в лесу, с которого стреляли. Кочки и перепады, количество преград до цели, скудный свет.

– Нам попался хороший стрелок. Меткий. – Я коснулся затылка, провел пальцами вниз, к шее. Небольшая мишень.

Дозорный с энтузиазмом закивал, а затем осторожно высвободился из захвата.

– Псы Гарготты стреляют лучше всех, это дело верное! – с гордостью отчитался он, а потом перевел тревожный взгляд на Барна. – То есть я хотел сказать, что навряд ли… э-э…

Вокруг собирались Восходы.

– Убивают? Уже?!

– Вона до чего пьянство доводит, – навел палец один из Псов.

– Положите его, болваны!

– Какой ложить! Держите…

– Да могу я стоять!

– …чтоб я еще раз так пил, – сетовал кто-то из толпы.

В этой суматохе Барн подошел ближе и повысил голос:

– Послушай, Лэйн, клянусь, наши здесь не…

Я кивнул на толпу:

– Готов поручиться за каждого?

– Глубоко засела, тащи Юду!

– Да спит она.

– Тащи, говорю! Срань какая, оперение-то и впрямь нашинское…

– За такое и вздернуть можно, – довольно сказал второй дозорный, спустившийся со стены.

Юда пожаловала раньше, чем ее позвали. С таким балаганом попробуй-ка поспи. Я следил за лицами: кто удивлен? Кому по душе зрелище? Кто прячет взгляд?

– Разойдитесь, дурни. – Бастард заявился в кои-то веки не верхом на кобыле. Он без церемоний растолкал солдат и уставился на Рута. В этот самый миг вытащили стрелу.

– А-ах! Гр-р, собачья… кобелиная… с-собака! – отозвался мой друг.

– Кто? – бастард дернул подбородком.

Я пожал плечами.

– Это я непременно выясню. – Я посмотрел на Барна. – И очень скоро.

Приятеля положили в кузню. В остроге не хватило спальных мест, и потому постели никогда не остывали. Еще одна проблема, с которой придется разобраться. Но пока…

– Ты просек? Зар-раза. Это было предупреждение, – прошипел Рут, проверив повязку.

Служанка бастарда оставила кружку с гретым молоком у изголовья, хоть мой друг и попросил вина.

Я смахнул пыль и присел на столешницу.

– Да? Как по мне, стреляли в голову. Славно, что не в твою, – я ухмыльнулся.

– Славно, что теперь боль в гребаной голове меня беспокоит чуточку меньше, – прорычал приятель, зачем-то пошевелив рукой. – И я не пойму, как мне с нею поможет молоко, милая?!

Служанка едва склонила голову и оставила нас, пожелав здоровья и хорошего дня. Рут не был похож на того, кому светит доброе здоровье в ближайшие недели.

Стрела предназначалась не ему.

– Кто еще знал про Митыгу? – спросил я, приглушив голос.

Рут взялся за кружку и тут же вернул ее на место.

– Что?.. – Его глаза распахнулись шире. – Так все-таки… погоди, ты…

Год назад я полагал, что Руту всегда известно больше, чем мне. Как же я был наивен.

– Люди придумают что угодно, дай им один повод. – Я распрямился и посмотрел на него сверху вниз.

– И ты его дал!

– Я? Насколько мне помнится, ребят Митыги прирезали крестьяне, пока те спали в прилеске…

– Как бы это теперь растолковать Барну. – Рут посмотрел на потолок и поджал губы.

Я сделал пару шагов от изголовья кровати.

– А никак. Пустое. Вместо этого я предложу его ребятам пойти с нами в Ставницу.

Рут выпучил глаза и попробовал подняться. Не вышло. Выдохнув, приятель просипел:

– Ты сдурел вкрай?

– Если Псы не при делах, нам сгодятся лишние руки. А если нет…

Приятель вытянул здоровую руку и ткнул в меня пальцем:

– Сам полез! Прямо в западню!

– Кто еще туда попадет. – Я натянул перчатки, собираясь на выход. – Барн не сможет отказаться.

– Да с чего ты взял, во имя всех матушек?! И это после того, как нас чуть не прикончили его…

Рут осекся. Кажется, до него начало доходить. Я подошел к двери и ударил ладонью по косяку, будто раздавил муху.

– Бедолага из кожи вон лез, чтобы доказать мне обратное. – Мой друг хмурился, но так и не решился ничего добавить. – Знаешь, я немного переживаю. Восния – край опасный… как бы с нами чего не случилось по пути.

Я широко и искренне улыбнулся.

XV. Ставница и последний враг Финиама

«Святы земли»

Сегодня я отменил учения. Силы нам еще пригодятся по дороге в Ставницу. А может, и в самом городе.

Никто из отряда и не думал жаловаться. Дай им волю – так бы и размахивали оружием, как метлой. Одним богам ведомо, как они выживали все эти годы. Помимо Рута, я мог рассчитывать еще на троих. С оговорками: Бун был слишком стар и плохо видел, Руш почти бесполезна в ближнем бою, а Кереха опасался и я сам. Остается надеяться, что чему-то я их все же научил за это время. Особенно послушанию.

Каждая карта в финке хорошо ложилась в руку и стояла там, куда ты ее определил. С людьми дела обстояли иначе. Год назад меня отправили с новобранцами покорять земли Волока. Не прошло и двух сезонов, как упрашивать сержанта о войне принялся я сам. Скажи мне об этом Рут в Оксоле год назад, я бы рассмеялся и посчитал своего друга полным безумцем.

И вот мы здесь. Я все легче представлял расклад, прикрывая глаза. Гиблое всхолмье, Бато, сеть его подчиненных, россыпь наемников, чертов Тувир. Кон за коном. Никакой спешки…

Дверь распахнулась, в нее и не думали постучать. Последнее время ко мне постоянно вламывались без стука, как в бордель. Я достал керчетту и проверил клинок. За лезвием сияла заносчивая морда бастарда.

– Лэйн.

Незваный гость запятнал половицы и почти заслонил собой свет из окна.

«Надо было двинуться в город на час раньше».

– Доброго утра, – я чуть опустил голову, хоть и без того склонился над мечами.

– Господин Эдельберт Грэинхоппер! – бастард задрал подбородок.

Потому-то никто и не зовет его по имени. И помнить сложно, и говорить с такой сволочью не хочется. И все же только последняя сволочь могла согласиться на мою авантюру. Человек без надежд, чья родословная грязнее, чем городские сплетни.

«Голодный ест то, что подбросит ему судьба, – говорил Финиам. – Глупец везде ищет роскошь…»

И становится мертвецом.

– Чем могу помочь? – Я проверял керчетты, ибо не мог доверить фамильное оружие бездарям из войска. Тем более наемникам.

Бастард подложил подушку себе под задницу и расселся, как обедают в родном поместье. К счастью, подушка оказалась не моя.

– Наконец-то посчитались. При штурме мы потеряли девятерых и еще десяток ранен. Я говорил, что ночь – дурное время для драки…

Одна керчетта и вовсе не пострадала. Последнее время я пользовался вторым клинком только для поддержки навыка.

– И все-таки острог наш, – я припомнил очевидное. Мы сидели за кольями и башнями, на скамьях, сколоченных чужими руками. Возле отнятых столов, под уже нашей крышей. – За все приходится платить. – Я еще раз протер самый изношенный клинок. – Штурм при свете дня связал бы нас боем на неделю. Мы могли пасть под стенами или вовсе дождаться подкрепления врага…

– Это и так ясно. – Бастард всплеснул руками, будто монарх, которому привезли опилки вместо дани. – Победа за нами, неплохая победа – твоя правда. Только нам маловато просто взять пару острогов! В Оксоле от нас ждут победы блестящей, безупречной. Мы не можем себе позволить такие потери, – размечтался бастард.

Худшие игроки в конкор пытались сохранить все ресурсы до победного. Именно потому и проигрывали девять раз из десяти. А на десятый им попадался точно такой же идиот, и там они состязались в глупости.

Как состязались в ней же сержанты и рыцари Восходов, пока земли Бато процветали. Бастард слишком боялся гнева бездарей.

– Я вижу, вы расставили телеги. Припасов хватит, чтобы переждать зиму. Нет нужды рисковать. В Ставнице…

Я выдержал его взгляд. Быть может, он догадался, что в Ставнице будет драка. А может, он постоянно трясся с тех пор, как согласился на мою авантюру.

– Не думаю, что за день что-то случится. – Такая вероятность действительно была. Все зависело от Барна. – К тому же когда война мешала торговле? Нур – проверенный человек, а его ремесленникам нужно золото.

«Не говоря уж о том, что стоит подыскать кузнеца из местных, этому ослу Канну и подкову не доверишь».

Бастард оглянулся, позабыв изображать из себя монарха, и сказал тише:

– Если с припасами что-то случится, кого-нибудь точно вздернут. – Он внимательно посмотрел на меня. – Я пойду на дно, и ты следом.

Трясется, как старый лист на ветру, хоть по виду и не скажешь, что кавалерист способен трусить. Я убрал керчетты в ножны и заверил:

– Думаю, чтобы кого-нибудь вздернуть, Тувиру сначала придется высунуться из Оксола. – Бастард едва кивнул. – Даже если в Ставнице дела пойдут худо, повешения начнут с рядовых.

В Воснии не брезговали любым видом убийства. При прочих равных именно повешения вызывали сакральный трепет. Видимо, куда веселее убивать безоружного и связанного человека. Я поднялся со скамьи, завернул свою подушку в одеяло, чтобы на ней не рассиживалась чья-нибудь задница. И сказал:

– Спите спокойно…

– Господин Эдельберт, – мрачно добавил он и наконец-то закончил меня отвлекать.

Еженедельно, будто пастор заблудшим душам, я доказывал ему, что заинтересован в успехе. Заинтересован куда больше, чем все его люди и, быть может, он сам. У бастарда не было надежды подняться выше без новой земли. Под флагом я пробыл год, бастард же служил более десяти.

Эта затея обречена на провал. В отличие от победы над Бато и захвата гиблых холмов.

Дорога к Ставнице

Скрипело колесо, а Керех никак не мог определиться с мелодией. Я упирался в его грязный плащ сапогом: места в телеге почти не осталось. Стоило поберечь силы: позади плелись люди Барна. Будто назло, только один из них прихватил лук. Капрал вечно спал или нес околесицу, когда прекращал пить, – и, конечно же, напрочь отказался пересидеть стычку в остроге. Вероятно, он полагал, что в посмертии будет вечно пьян, богат и окружен голыми женщинами.

Все о чем-то мечтали. Я пытался дочитать «Немую власть».

«Много городов я повидал, и неведомо, сколько еще впереди. За долгие годы странствий…»

– Все ноги болят, – заворчал Пульрих.

С таким весом настоящее чудо, что у него не надломились колени.

– А шопа у тебя не болит? – поинтересовался Бун, то и дело поглядывая в сторону Псов Гарготты.

– Болела, – с грустью вспомнил Пульрих, – когда по утрам выходили…

– Утро виновато!

– Биться надо лучше, вот и не будешь падать. Жопа у него пострадавшая, – глумился Васко, явно пытаясь произвести впечатление.

Пульрих за последние месяцы совсем присмирел.

– Да коли б только она, братцы. Я натоптышей таких в жизни не видал!

– Странно, что рот у тебя не саднит, – столько трепаться. – Я снова перевернул страницу.

«Из всех врагов лишь один остался непобежденным. О, как я был слеп! – сокрушался Финиам. – Мы виделись в предместьях. В низинах и холмах. На палубе, в море, на песках берега. Встречался я с ним, не зная имени…»

– О, город виднеес-ся!

– Проклятье, – выдохнул я.

Финиаму снова придется подождать. Полагаю, он не особо расстроится, в отличие от меня.

Мы вышли в низины, потеряв из виду лес. Теперь Барн может осмелеть: из острога не будет помощи.

– Да разве ж это город? – презрительно сказала Руш.

Я переглянулся с ней. Ее рука легла поближе к поясу – готова к бою, как и всегда. На мгновение я растерялся, не обнаружив Рута в хвосте отряда. Из двадцати трех человек в колонне я мог положиться разве что на четверых, и одного пришлось оставить позади.

Плелся за нами и тот, кого не звали. За небольшим камнем, посреди голой земли, чернел балахон. Белые кости, серая кожа, слепое лицо. В последнее время я видел ее так часто, что перестал вздрагивать. Так привыкают к трупам в осажденном городе, к мошкаре в похлебке, к мозолям на усталых ногах, к пьянству друзей. Чего бояться тени, нелепого призрака? В чем-то мы с ней были похожи. Старуха не умела прощаться.

Ставница

Люди Барна не держали строй, волочились абы как, словно и правда вышли прогуляться. Смотреть в Ставнице тоже было нечего. Город вблизи выглядел куда хуже, чем из низины: старый деревянный частокол давно покосился, сгнил, потемнел, а местами и вовсе отсутствовал. Одинокая молельня стояла на склоне у обвалившихся кольев. Даже утешительный лик Матери не вырезали под скатами крыш. Должно быть, очень обидно погибнуть в такой дыре.

Возле сломанных ворот нас встретил мужчина с обвислым брюхом и пятью подбородками. Ярко-алое сукно никак не скрывало телесных изъянов. Я пожал пухлую руку с надеждой, что на этом недостатки купца закончились.

– Нур. А вы, э-э-э, Лэйн, – его глаза постоянно что-то выискивали у меня за спиной, – я наслышан о ваших, э-э, талантах.

Я улыбнулся:

– Говорят, я медленно думаю.

Он нервно хохотнул.

– Какие-то проблемы? – Васко сделал половину шага вперед.

Последний год я не был уверен, кто лучше: ленивые Псы Гарготты или безумцы Восходов.

– Пока – ни одной. – Я отпустил руку Нура.

– О, поверьте, никаких проблем я не допущу! Не в этом городе, не на этой земле. Все на месте, – подбородки Нура задрожали, – как условились. Пять телег, все тутоньки…

Конечно, городом этот поселок могли называть только дураки или храбрецы. Хлипкий забор у постоялого двора, через который перелезет и ребенок. Деревянные срубы и одна широкая улица, что уводила от конюшни к базару. Всего три каменных здания: особняк на возвышенности, косой дом у центра и небольшое здание на два этажа до поворота на мыльню. Возможно, дом ремесел. Если бы здесь цвела торговля…

В общем, гиблое место. За полтора года я насмотрелся на нищие села Воснии. Может, и правда стоило вернуться в Оксол.

«Есть три вида роскоши, за которую платят жизнью. Первая – сожаленья о былом», – припомнил я «Немую власть».

– Славный город, – дрожали подбородки купца, – отец мой жил тут, а до него – дед…

Нур повел нас, опасливо озираясь, будто задумал обокрасть. Я бы заподозрил неладное, да только такова цена хорошей репутации: всякий потеет при твоем виде. Может, Нуру бы и пригодилось потерять лишний подбородок.

– Борделя тут нету, – задумчиво произнес Коваль и исправился: – На хер.

– Бортелей много хде нет, а шлюхи пофсюду.

Пульрих пригладил стеганку под животом и размечтался:

– А я б тут пожил. Из камня строят, вона!

– Это ты еще в замке не был. – Руш что-то жевала и перебивала всех с самого утра. – Кругом камень, кости мерзнут. Балдеж.

– А ты, поди, бывала?

– Бывала, и не раз. Вид с башен такой, дух захватывает!

У меня дух захватило от совсем иного вида. Возле пригорка за постоялым двором оставили наши припасы. Все, что нужно для хорошей зимовки. И даже больше.

Если бы рядом стоял Рут, я бы ему припомнил и Финиама, и скучный конкор.

– Эй, Нур, подскажите, – я начал отсчитывать монеты, – нет ли в вашем славном городе хороших кузнецов?

Дрыга выкинул два и шесть. Я крякнул, скинул медяк и вышел из-за стола.

– Сдулся, – бросил этот везунчик мне в спину и смачно рыгнул.

Пропивать последние медяки – вот и все мое везение. Дарт и Вига заняли стол напротив, у окна. И занимались тем же – прожигали бестолковую жизнь. Бато будет крайне доволен, как мы заявимся перед всхолмьем с пустыми руками. Нам не подадут даже похлебки. Может, тогда придется жрать друг друга и уже хер с ним, с медяком…

– Эй, Мот, – окликнул меня Вига и выпучил раскосые глаза: – Это чьи?

Есть в жизни ненавистные клички. Ненавистные вдвойне, оттого что родились из страшной правды. Каждый раз – как оплеуха. И я так от них устал, что уже и не поправлял никого из ребят.

– Кто – чьи? – устало спросил я.

Заскрипели стулья. Дрыга поднял свою квадратную задницу и подошел к ставням.

– Да не мелькай, увидят!

Дарт с силой толкнул Дрыгу от проема и сунулся туда сам. Хорошо, когда силищ столько, что даже бывший головорез тебе не перечит.

– Да вон, идут с Нуром!

Мне повезло в одном – родиться высоким. Я чуть привстал на цыпочки и увидел вереницу солдат у телег. У трех портки нештопаные – как на парад вышли, сволочи.

– Что-то я не припомню, когда на базар столько телег привозили. – Дарт наверняка уже подумывал, как их обчистить.

Вига пыхнул трубкой и заметил так, чтобы слышали только мы:

– А я не припомню энтих рож.

Больше всего я искал хорошей драки, но за последний сезон не случилось ни одной. Неужто моя полоса невезения кончилась? Я придвинулся к Вигу и неуверенно спросил:

– Думаешь, они?..

Дрыга уже собрал кости со стола и подергивал ногой от нетерпения.

– Че тут думать, – оскалился он и показал шесть уцелевших зубов. – Головы сначала снять надо.

– А там видно будет, – заключил Вига.

– И правда, не обманул, брехун проклятый, – заметил Коваль, как только мы распрощались с купцом.

– Так коли не обманул, какой же он брехун? – сплюнул Васко.

Как у малых детей, сосредоточенность отряда падала после получаса работы.

Руш настояла на том, чтобы мы пересчитали товар еще раз. Пока Барн с Псами перекладывал барахло из первой телеги во вторую, ко мне подошел Васко. В целом отвратителен, как ни погляди, но есть у него одно достоинство. Шрам на его лице отрезвлял: «Стоит расслабиться, и все пойдет прахом!» Может, только по этой причине я не отправил его с Митыгой в тот день.

А может, мне просто нравилось оставлять глубокие шрамы на дураках.

– Похоже, все хорошо, – сказал Васко, попытавшись подмигнуть. – Может, э-э…

Я смерил его уничижающим взглядом. На месте Псов я бы выждал самого удобного момента для прыжка. Васко уродился праздным болваном и думать совершенно не умел.

– Может, гм, пока мы тут, – он указал большим пальцем на девчонок, которые вились у Кереха, потому как тот не умел ни отказывать, ни соглашаться.

Барн внимательно слушал, что я скажу.

– Дьявол, – я вздохнул. – Послушай, если неймется, возьми девчонок с собой.

– Да кто же со мной поедет, – братец с низин взмолился, – дорога дальняя, холода…

– Так приплати сверху. – Куда больше меня беспокоила подозрительная тишина и миролюбие.

Коваль помялся:

– Что мы, дураки, что ли, столько денег терять…

Я потер переносицу пальцами и зажмурился.

«Никогда не стой между солдатом и его животной прихотью», – где-то писал Финиам.

Воевать еще и со своим отрядом я сегодня не собирался. Как всегда, работать приходилось с теми картами, что остались с прежнего кона. Хорошо, что за год я узнал почти все их изъяны. Васко точно уйдет с поста, побежав за первой юбкой. Руш займется искрицей или испоганит всем настроение, братцы наберут долгов, если не выдавать им серебро ровнехонько под нужду…

– Кто хочет задержаться в Ставнице? – спросил я, обернувшись к отряду.

Молчун виновато опустил глаза.

– Мне-то на хер не сдалось. – Руш облизала губы. – Но коли Пульрих закончит ныть, я готова пересидеть партейку-другую.

Псы Гарготты оживились, явно отложив расправу. Еще четыре голоса «за».

– Добро, – сказал я, будто и правда мог остановить эту затею.

Еще четверть часа мы убили, собирая восниек. Коваль откуда-то раздобыл сразу четверых, и так появилась надежда уйти из города до темноты. Воснийки попались то ли приличные, то ли мерзлявые – увлекли за собой к подножью холма, к мыльне. На дозоре у телег оставили поровну наших и Псов.

Капрал очнулся, с прищуром оглядел девиц, а затем отправился на базар – его кровь горячило только одно. Дольше всех упрямился Пульрих:

– Одного не пойму, почему в мыльне?..

– А где еще, на алтаре? – поторопил его я. – Благословляю!

Барн остался сторожить телеги, выбрав к себе в дозор пару крепких ребят. Из наших остались Керех и Руш. Трое к трем.

Я облюбовал пустую скамью. Тихая улочка, невысокие дома, почти все из дерева, разве что мыльня укреплена глиной по фасаду. Словом, благодатная застройка: если Псы надумают драться, я мигом это замечу. К тому же Барн взял с собой единственного лучника, и тот ушел кувыркаться с девицами.

– Надеюсь, они там не пропадут, – Барн старался шутить и скрыть волнение.

– Ну так загляни, подержи их за ручку, – прыснула Руш. – Так не потеряются!

Я кивнул на здание:

– Может, еще не поздно присоединиться.

– Признаться, – наемник стащил шлем, – война поимела меня со всех сторон, так что я пресыщен…

«Все только начинается, приятель, поверь». – Я бы тоже снял шлем, чтобы показаться слабее.

Я вытянул ноги и сделал вид, что совершенно расслаблен. В мыльне громко занялись делом. Кереха сменил Васко, не прошло и десяти минут. Тот вышел угрюмый и сразу же принялся грызть сухари.

– Что, не попал? – хмыкнула Руш.

Братец с низин отмахнулся. Хоть вторую руку держал у пояса – похоже, тот удар стулом что-то поправил в его голове.

И тут Барн двинулся в нашу сторону. Разумный выбор: лучше момента и не подгадать. Руш и Васко напряглись, а остальные Псы так и остались у дальних телег, даже не повернувшись к нам.

«Может, нападут из мыльни?»

Барн подошел вплотную, держа в правой руке флягу. Мои руки изначально лежали близко к керчеттам. Хватит одного движения, чтобы…

– Я вас обкраду немного? – Барн перевернул флягу, и с ее горлышка сорвалась одна капля. – Выпить охота, долго таскались…

Сказал и ткнул в телегу с припасами, где стояла бочка.

– Конечно, – осторожно ответил я. Хоть и следовало отправить его за капралом.

Руш подняла бровь, я пожал плечами. Провел ладонью по рукояти: «Не расслабляться».

Шрам на лице Васко сделал его еще злее на вид. Он будто с ненавистью проследил, как наемник обходился с дармовым вином. Насмотревшись со спины на то, как Барн опрокидывает в себя выпивку, а его приятели раскладывают карты в телеге, я на всякий случай оценил улицу.

«Значит, не сейчас? На обратном пути? Глупо».

Похоже, Барн замышлял убить меня страшной скукой. И почитать нельзя, и от своих не отлучиться…

Ставница оживилась. Какой-то малец прибился к телеге Псов и явно замышлял кражу. Запоздавшие девицы пытались увлечь за собой, а попрошайки давили на жалость. Все ушли такими же нищими.

«В Воснии бесполезно просить, – проводил я их взглядом, – кто бы мне подсказал эту истину пару лет назад. Отдал бы за нее все золото с турниров».

Мимо прошла вереница солдат из местных – последняя рвань. Человек семь, один дымил трубкой и не смотрел под ноги. Тот, что оделся поприличнее, скользнул взглядом по телегам без особого интереса, а потом провел рукой у шлема, поприветствовав нас. Я сдержанно кивнул, Руш даже не обратила на них внимания. А больше ничего не происходило. Солнце сблизилось с верхушкой молельни. Ветер гнал тучи к острогу.

– Тухляк, – справедливо заметила Руш и стала копошиться в телеге.

Барн уже похорошел от вина. Он стоял поодаль и осторожно щелкал тыквенные семена. Берег зубы, разламывал шелуху пальцами – потом прикусывал сердцевину. Шумно сплевывал. И совершенно не косился в нашу сторону. Я тоже делал вид, что увлечен птицами. Вороны отсиживались на ветвях. Тощие, ободранные. Как и все в Ставнице.

– Тихо как-то, – что-то прожевывая, сказала Руш. Она умела подкрадываться со спины почти бесшумно, но когда дело касалось того, чтобы изобразить спокойствие, пока ждешь беды…

– Тихо, – подтвердил я, еще раз взглядом проверив, не слишком ли я высунулся за угол, – все потому, что никто и не говорит.

Ноги начали замерзать, а в мыльне не стихали страсти. Мне точно стоило дочитать «Немую власть».

– Значит, надо поговорить? – Руш покачалась на пятках. С весны она позабыла, как называть меня болваном. Да и перечила только для вида, когда нас слышали другие. То, что раньше было приказом, требованием, стало просьбой.

Я ничего не ответил, стряхнул грязь с рукава. Все в Волоке покрыто грязью, куда ни плюнь.

Руш встала поближе, явно забыв о Барне и остальных Псах.

– Расскажи чего… у тебя складно выходит.

Я взболтал флягу, боковым зрением поглядывая на соседа Барна.

– Все детство мне твердили, что мир опасен.

Руш намека не поняла. Похоже, она спрашивала и льстила лишь для того, чтобы рассказать свое:

– О-о-о, вот это мне знакомо! Мы под Лан-граньером, или как там это ублюдство зовется, жили. Тоже замок. Стены высоченные, не заберешься, особенно в пять годков. Пит вон полез, ноги переломал, а ему семь стукнуло. Опасно, спору нет!

Похоже, пьянство Барна развязало руки и моему отряду: Васко украдкой хлебнул лишнего, а Руш взялась за искрицу.

– Не бывала я в замке, короче. Струсила. Во сне эти гребаные шпили вижу. – Она облизала уголок губ с каким-то болезненно мечтательным видом.

Я молчал и поглядывал в сторону наемников.

– Слыхала, что детство определяет, каков будешь. А ты на труса не похож, – кажется, Руш совсем расслабилась, – как так вышло?

В мыльне наконец-то зашевелились у выхода.

– Мир и вправду опасен. – Я пожал плечами. – Ничего и не изменилось.

«Фокус состоял в том, чтобы так начали говорить про меня самого».

Люди Барна задерживались. Вот уже вышел Пульрих, запыхавшийся и со здоровым румянцем. За ним тащился Коваль. Оба целы и невредимы.

Похоже, не будет сегодня драки. И это только половина беды. Если люди Барна не виновны, то…

Расклад поменялся вновь. Прежний мне нравился куда больше.

– Ладно, через два часа стемнеет. Пора отправляться. – Я поднялся со скамьи и размял плечи. Так нас убьет прохлада раньше любого врага.

Руш сплюнула комок искрицы на землю, и я вздохнул. Остался один человек, на которого я мог положиться. И он, как назло, застрял в мыльне со шлюхами.

– Где его носит? – Пульрих привстал на цыпочки, пытаясь поправить пояс.

В доме напротив открылась дверь. Что-то свистнуло.

Руш вскрикнула. Пульрих скосил левый глаз к носу. На месте правого торчало древко стрелы.

– Ка?.. – почти каркнул он и упал к колесу телеги.

– Стрелы! – я отдал команду, которую мы не раз учили по утрам.

Только меня услышали не все. В мыльне началась драка. Коваль взревел и схватил щит с телеги. Погибнет, идиот.

«Еще одна роскошь – чувства», – учил Финиам.

Я сорвался к укрытию, ткнул пальцем за спину Васко: «Враги!» Над скамьей остались две стрелы.

Из окон, выше по склону, показались новые дуги. Еще стрелки. Керех выскочил из здания, облитый чьей-то кровью. Я отпихнул его к телеге.

– Стрелы!

– Напали, суки! На нас… – бестолково орал Коваль.

На бегу, за короткий миг, я обвел взглядом подъем от мыльни к особняку. Из соседнего дома выскочили два солдата в штопаных стеганках. Не наемники Псов, не солдаты Восходов, не чертовы Долы. Керех поймал стрелу щитом и укрылся за телегой.

Я присел за дверью мыльни. В полотно вошли две стрелы, так и не пробившись на мою сторону.

«Плохие наконечники, паршивый металл».

– Сверху! – взвизгнула Руш и махнула рукой.

Рядом со мной упало тело. В оконном проеме показался новый стрелок. Барна и след простыл. Я преодолел десяток шагов, пригнулся у дальней повозки. Коваль что-то лепетал и тормошил брата, пытаясь поднять его с земли. Точно идиот.

– С той стороны, м-мать, идут! – закричал Васко из-за правого бока телеги.

И улица стала теснее. С востока выскочила троица. Бун показался из мыльни последним. Но я ждал вовсе не его.

– Керех!

Ему и не нужен был приказ. Молчун прикрыл меня со спины, и я взял на себя врагов с фланга.

– А-а-а! – зачем-то крикнул солдат, выбежавший из-за угла мыльни.

Я нанизал его на левую керчетту, а правой подрезал запястье. Булава покатилась по склону, пока ее владелец захлебывался рвотой и кровью.

Следом появились и другие. Засада. Барн был тысячу раз прав, когда удрал.

– Бросаем телеги! – крикнул я. – За мной!

В Ставнице открыли охоту. В качестве дичи выбрали нас: заслон из солдат поставили на холме. А по бокам – загонщики. Нас вели прочь из города, в низину.

«В любой западне одно дело – убраться прочь. Любой ценой». – Финиам как-то выбирался из осажденного города.

На руках – шесть карт против дюжины. Я пошел против шерсти – туда, где нас меньше всего ждали. К особняку.

– За Лэйном! – завизжала Руш еще громче, и я услышал, как за мной побежали.

Не только наши, но и враги. Бун удирал быстрее всех.

«Две сотни шагов до особняка. Забор, меньше пространства. Один вход, пять окон…»

– Кута, кута мы?! – задыхался Бун. – Там же…

На подъеме у высокого забора собралась троица в рваных стеганках. Один из них навел стрелу, отпустил ее в сторону Кереха и коротко вскрикнул. Упал, широко раскинув ноги, забился на земле. Из его лба торчало древко с серым оперением.

Все-таки и старик вспомнит, как метко стрелять, пригрози ему смертью. Нам же стреляли в спину. Керех снова поймал снаряд. Не отставал – значит, не ранен. Или…

– Наверх!

Бежать на холм всегда сложнее. Еще один залп. Коваль вскрикнул, но продолжил отступать.

– В особняк, болваны, – Руш свое дыхание не берегла, – к воротам!

Нас ждали не только у забора. За ветхой лачугой спрятались двое. Еще загонщики. Один нелепо замахнулся для броска.

«Салага всегда целится в торс!» – говорила Руш, а я по привычке закрыл горло рукой.

Кинжал ударил в пластины на груди и отскочил.

– А? – удивился метатель, явно не видавший хороших бригантин в этой дыре.

Я проскочил за него, укрывшись от стрел. На развороте рассек ногу у сухожилия.

– Мать! – выругался метатель и упал в грязь, покатившись по склону, оставляя полосу крови.

Парню повезло, что мне важнее было убраться прочь. Я оставил его, вернувшись на дорогу. Керех разбил руку второму загонщику и поймал еще две стрелы щитом. Эту карту я терять не собирался. Не в этом бою, не сейчас!

– Вперед, – приказал я ему.

И развернулся лицом к врагам у подножья. Мишень без щита – всегда лучше. Холод забрался под кожу: за нами увязался десяток бойцов. Еще трое стреляли в спину, а четверо остались позади – принялись разбирать телеги. Слава воснийской жадности.

– Наверх!

Что хорошо в молчунах – они никогда не спорят. Я рванул к лачуге по правую руку. Стрелы отправились за мной. Одна ударила в хребет, погнув пластины. Не добралась до кожи.

Я поклялся в вечной любви старому кузнецу Излома.

– У-у, – постанывал и рычал Коваль, подволакивая ногу, но бежал, все еще бежал.

С вершины наперерез бросились два врага – оба при дубинах и со щитами. Керех зашиб одного из них с разбега – перебил кость на ноге, а ободом щита докончил дело, раздробив висок. Вторым занялся я, отведя в сторону, пропуская отряд. Парень попался смекалистый – не дал мне укрыться за его телом, зайти в тыл. Он вертелся, как мог, заставляя меня подставлять спину стрелам.

Только он никогда не выходил против двух мечей. Я начал нелепо – рубящими с трех сторон, и щит врага ушел слишком далеко к локтю. Керчетта прошла у сгиба руки, выпотрошила стеганку и задела плечо.

Парень вскрикнул, дернулся, споткнулся об мою ногу, раскрывшись еще больше. Я нанизал его на левый клинок, развернул, потянув за гарду, прикрылся от стрел.

Хрясь! Два снаряда ударили живой щит в районе лопаток.

– О-ок-х, – ойкнул он, посмотрел мне в глаза и откашлял кровь. Выронил дубину и схватился за плащ у горла, будто задумал обняться. Пальцы быстро ослабли и сами разжались.

– Пощ-щ…

Я оттолкнул его сапогом и отправил вниз по склону. Бедолага просил пощады, надувая кровавые пузыри. Всю жалость я оставил в Волоке. И снова побежал, пока самому не пришлось надеяться на чужую милость.

– Ну ш-ше, ну-у! – шипел Бун неведомо кому.

На холме у ворот нас ждали два стрелка. Один явно струхнул – попятился, когда понял, что наши не сбавляют ход. А второй держался ровно, снова навел стрелу. По его раскосым глазам не поймешь, куда подонок целится.

– Не пускать тварей! – заорал высоченный восниец в заштопанных портках, который почти догнал нас с Керехом.

Учения всегда окупаются с лихвой: братцы с низин не нуждались в приказах. Они на бегу врезались в преграду – я со спины видел, как Васко настиг стрелка.

Трус промазал – начал улепетывать до того, как хорошо поставил выстрел. Второй, поопытнее, попал в цель. Коваль завыл, сближаясь с лучником, рычал, когда стрела пробила щит и руку, и снова вскрикнул, когда сцепился с врагом. Лучник споткнулся, Коваль уложил его на лопатки. Он выл и рычал, кромсая топором то, что осталось от противника, когда я пробежал к воротам.

– Коваль, к двери!

Руш пнула его в бок сапогом. Гребень холма под воротами укрыл нас от стрел снизу. Есть еще пара мгновений…

Я развернулся и принял на себя удар самого быстрого из врагов. Тот замахнулся топором, оскалил зубы и завалился на бок, задергавшись в дорожной грязи. Я не сразу заметил стрелу в его виске.

– …Мы с Керехом держим ворота! Дайте щит, – Васко бросил его к моим ногам. – Бун, прикрывай!

Старик проворчал, что и без меня разберутся. Но я знал, как важно говорить. Говорить строго, будто я точно знаю, что нужно делать.

Даже если это совершенно, мать его, не так.

– В здание, живо, живо! – Я глотал воздух после каждого приказа.

Левая керчетта ушла в ножны. Я согнулся и подобрал единственную защиту от чертовых стрелков. На деревянном полотне уже появилась трещина и зарубки…

– Закрыто! – крикнул Васко, который умудрился всех обогнать.

От ворот до двери – два роста. Особо не попляшешь. Только мне ничего не оставалось, кроме как сплясать. Коваль вытер глаза рукавом. Его лицо исказила такая гримаса, что я отвернулся.

– Ломайте, болваны! – вскрикнула Руш.

– Сука! – взревел Коваль и замахнулся топором.

Хрясь! Дверь жалобно скрипнула.

– Еш-ше разик, – взмолился Бун, выбежал к улице, спустил стрелу и тут же вернулся обратно.

На дороге появился новый солдат. И еле успел спуститься по склону – Руш промазала.

– У меня еще есть! – рявкнула она, пытаясь звучать воинственно.

Только и недоумку ясно, что голос становится выше от страха.

– Ну же! – Удар по дереву, скрип. Проклятия.

«На что вообще годятся два меча?» – думал я, словно во сне наблюдая, как в воротах показались сразу три врага.

Керех тяжело дышал и мотал головой, будто что-то затекло ему в ухо.

«Западня», «паника в рядах». Сегодня это мои карты. И переиграть не выйдет. Я шагнул навстречу гостям.

– Сдохни, сдохни! – выплюнул потертый головорез, растерявший большую часть зубов до стычки с нами. Тело – что брусок. Крупные ноги, резвый шаг. Он скалился, как мясник.

Керчетта шевельнулась еще до того, как я захотел побежать прочь.

«Чувства – роскошь». – Блеснул клинок, распарывая жилистую руку.

– Гр-ру! – крутанулся и взмахнул дубиной этот брусок мышц. Толкнул меня назад, к двери.

Смрад чужого пота, грязного тела и волглого тряпья. Ни шагу назад. Тошнота.

«Роскошь для живых». – Хрустнул щит, встречая дубинку.

– Дави их, вперед! – подначивали солдаты за воротами. Один ублюдок зацепился руками за ограду, закинул ногу – показалось колено, задница, все тело.

– Куды!

Стрела угодила в бок, оттолкнула ловкача назад, по ту сторону забора. Все крики и вой смешались в один гул.

– Еще чуточку! Чуть-чуть! – зачем-то кричала Руш.

Зачем лгать, если мы только начали?..

Я уступил дорогу солдату, не приняв его вес на себя. Подставил ногу, всадил клинок в спину. Не успел солдат-брусок свалиться, его сменил другой урод, на этот раз с коротким копьем. Сноп искр, как живой огонь, – я испортил лезвие у гарды, чтобы уцелеть.

– Стреляйте! – кричали то ли наши, то ли враги.

Солдат с ячменем на глазу замахнулся, я принял его удар на щит, проскочил влево, чтобы пихнуть соседа под шестопер. Хрясь! Керех никогда не промахивался. В рядах появилась брешь: на склоне я увидел дюжину солдат и еще трех лучников. Один выстрелил, я укрылся за полотном. Боль пронзила руку. До чего же дерьмовые в Воснии щиты!

Я промычал сквозь стиснутые зубы, увидел, как враг корчится под моими ногами, выронив копье, водя руками по лицу, пытаясь нащупать кинжал. Руш спасла мне жизнь, а я завел их в западню из-за каких-то…

«Время роскоши – когда стихнет бой».

Крепкий и низкий боец, похожий на вора, вцепился в обод моего щита. Потянул с такой силой, что я пошатнулся, шагнул вперед. Справа зашел дылда, весь в рваной одежде – это он кричал, отдавал приказы…

– Лэйн! – взвизгнула Руш.

«Обреченная защита».

Я принял удар в бок. Попал гардой по плечу, хотя целил в висок. Рост, чертов рост!

«Держать ворота. Отступать – потом».

Через забор перелезали уже двое. Керех столкнул кого-то с ублюдком, державшим обод щита. Что-то теплое потекло с бока к бедру. Я направил острие по наитию, не глядя. Оно вошло легко и так же славно вышло.

Волна солдат напирала, толкая раненых вперед.

– Нет, не-е-е… – заорал подрезанный силач.

Меня схватили за сапог. Я не опустил взгляд, ударил левой ногой по земле. Еще раз и еще. Попал по чему-то твердому – пальцы, запястье?.. Васко пыхтел с правой стороны, с кем-то сражаясь.

– Лэйн! Дверь почти…

Дылда отступил, показывая странный жест врагам позади. Еще один солдат упал с рассеченным брюхом. Керчетта зацепилась за что-то: кости, пояс, грубая ткань…

– Смерть ублюдкам! – брызнул в меня слюной солдат в стеганке, я попятился. Керех разбил ему затылок и повозился с телом, пытаясь снять череп с гвоздей.

«Дверь?.. Руш говорила про дверь?»

– В здание, живо! – приказал я и поперхнулся. В горле пересохло, я дышал ртом?..

Врагов становилось больше. Четверка, занятая телегами, наверняка уже подтянулась к забору. Останься мы там, у мыльни…

– Прикройте его!

Я встал за спиной Коваля и поднял щит. Четверо толкались в нашу сторону. За ними еще семеро и…

– Руш! – крикнул я.

Кинжал угодил в горло первого солдата. Он еще пробежал пару шагов, а потом схватился за рукоять и удивленно покосился на окровавленную ладонь. Сделал пару шагов, его толкнули сзади, и он повалился под сапоги друзей. Хрип и кашель заглушили звон железа, треск разбитой двери.

– Ну, давай на хер! – зачем-то переводил воздух Коваль.

Барн и не думал ударить в тыл врагам. Ублюдок наверняка уже оседлал коня и мчится к острогу…

«Никакой роскоши! Не сейчас!»

– Они в поместье! Наверху! Тама! – размахивал рукой какой-то низкорослый солдат. Явно не спешил присоединяться.

Бун продырявил одного на подходах, но троица все равно прорвалась во двор. Они переступали через мертвецов и все прибывали, прибывали, как дерьмо в выгребную яму…

Я отвел чужую булаву, ударил врага по колену, отскочил вправо – так, чтобы хватило длины клинка, – и подрезал горло. Тут же на меня обрушился второй солдат. Раз – удар в левый бок. Два – сближение. Три – я оступился, споткнувшись о тело. Стрела в щите зацепилась за ремень врага, я не успел поднять руку выше. Восниец рычал и скалился, вцепившись в гарду. Слюна потекла по его подбородку. Слева блеснул клинок, целясь в мою шею.

Шестопер воткнулся в лицо воснийца, выбил зуб, раздавил глазное яблоко, содрал ноздрю. Отправил тело к земле, согнув в пояснице.

Я вырвался, отразил булаву врага, рассек ему плечо и пошел спиной назад. Стена. Мы пустили их во двор…

– Лэйн! – вскрикнула Руш, и меня потащили в сторону, к проему.

Под ногами захрустела древесная труха. Из спины Кереха торчали две стрелы.

– Назад! – крикнул я, будто это что-то могло бы изменить.

– Куда дальше? А? Дальше, что нам…

В голосе Васко слышался ужас. У южной стены разбили ставни – солдаты пробивались в дом со всех сторон.

– Отступаем на лестницу…

– Да где она, на хер?!

– Сюда! – крикнула Руш.

Керех надежно стоял на ногах, только тяжело дышал и похрипывал. К нему приблизился длинноногий солдат с топором. Лезвие вошло в древко шестопера. Керех зарычал, враг пнул его в ногу, но я успел пробить стеганку острием.

– Ах-ва-ар-глх!

Лезвие керчетты ушло ниже, и я забрызгал нас с молчуном.

– Назад! – повторил я чуть тверже и сам же стал отступать.

Все слова теряют смысл там, где обнажены клинки. Даже самые правильные.

Шаг назад, второй. Воздух сушил губы и язык. Тусклый блеск металла – навершие булавы. Оскал воснийца, удар слева. Шаг назад. Чей-то крик, хруст. В горле – песок.

Удар булавой в лицо. Полотнище щита скрипнуло: тяжесть в руке, боль. Снова лицо воснийца, выпад правой. Попал! Лезвие керчетты вскрыло ноздрю, острие ткнуло в глазницу. Вой. Полоса на чужом лице. Кожа, как сырая шкура, болталась на кости.

– Ава-аг-ха!

Враг схватился за щеку, притянул ее к носу, прикладывал, приглаживал. Кровь заливала подбородок…

– Лэйн!

Меч нашел брешь в ребрах. Протолкнуть гарду вперед – крик! – и гарда идет назад. Минус один. За ним двое.

– Лэйн, ты…

Враги расступились. У входа в дом показался лучник с по-дурацки кровожадной улыбкой. Он отпустил тетиву. Плащ сдавил горло, утянул назад, к земле.

Стрела прошила щит насквозь, едва не добравшись до моего лица.

– Куда?! – крикнул Васко.

Я не знаю. Бригантина противно прилипла к спине.

– Здесь еще дверь! – В голосе Руш – надежда.

Боль в ребрах такая, что тяжело дышать.

«Можно отступить?» – Я пятился, пока не наткнулся на перила. Лестница. На лицах врагов – ужас. Только один решился побежать вперед.

– Они в западне, бей их, бей! – подначивал кто-то со двора.

– Смерть чужакам! – завопил храбрец, нацелившись не в меня, что ближе, а почему-то в Васко.

– Закрывай!

Васко замахнулся топором на смельчака, тот отпрыгнул в коридор, и перед его носом захлопнули дверь. Руш придержала ее плечом, вместе с ней навалился и Коваль – его ноги скользили по полу.

– Засов, ну!

Керех воткнул тяжелую доску в паз. Васко уже двигал шкаф по полу, наваливаясь плечом.

Руш подхватила Коваля, закинула его руку на шею.

– Мы тебя перевяжем, дружочек. Потерпи, сейчас… Эй, слышишь?

Дверь выглядела очень хлипко. Я поднял забрало выше, чтобы осмотреться. Узкий коридор, гобелены, длинная лестница, пол, уже залитый кровью. Единственное преимущество, которое я выбил. И какой ценой?

Все обернулись ко мне, в глазах немой вопрос: «Что дальше?..»

Хоть и ясно, что никакого выбора уже нет.

– Выше, – просипел я. Сейчас бы пару глотков воды!

Дверь начали ломать с другой стороны.

– На второй. – Каждое слово давалось с трудом. Отдохнуть. Хоть бы немного…

«Роскошь».

– Да помогите же ему, болваны!

– Посно, – заметил Бун.

Торопливые шаги, скрип ступеней, чьи-то стоны. Лестница. Нужно подняться самому. Ноги плохо сгибаются, но послушно ведут по ступеням. И зачем я опираюсь локтем на перила? В голове странная пустота.

Переступил через Коваля. Поскользнулся на втором шаге – все сапоги в крови и грязи.

– Куда?.. – хрипло спросила Руш.

Лестница одна и ведет только вниз. В здании два этажа. Трещат ставни. Больше гостей. В чертовом особняке не хватает воздуха.

– Тащите шкафы, мебель… что угодно, – сказал я.

Васко тут же бросился на поиски. Дверь еле сносит удары.

«Мы в два счета сломали уличную, сколько продержится эта?»

Нельзя останавливаться. Время. Роскошь. На этаже больше пяти дверей и ни одной чертовой скамьи. Васко ушел в конец коридора, и Руш – за ним.

«Нужно что-то делать», – рваные мысли, рваное дыхание.

Я плечом толкнул ближнюю дверь с левой стороны, не убирая керчетту.

– А! – вскрикнуло что-то за ней знакомым голосом.

Лезвие само поднялось к чужому горлу и не встретило сопротивления. Вместо шеи тряслись подбородки. Не солдат. Без оружия, руки подняты. Дорогой сюртук, поганый алый цвет…

– Нур?.. – Я отвел клинок от его горла. – Какого дьявола ты тут…

– Это мой особняк! – взвизгнул торговец.

Васко продолжал поиски. За треском и грохотом с лестницы я не понимал, что происходит в коридоре.

– Твой?.. Отлично, – выдохнул я. – Где найти тяжелую мебель?

Снизу послышался страшный треск. И еще раз. И снова.

Нур ткнул указательным пальцем в коридор:

– Н-на первом.

«Дьявол! Бесполезные люди!»

– Спрячься здесь. – Я оставил Нура в комнате и выскочил в коридор. Крикнул Васко и Руш: – Мы подержим лестницу. Пока. – Воздуха все еще не хватало. Шкаф рухнул. Дверь внизу почти сломалась.

– У меня еш-ше пять, – сказал Бун, и я понимаю, что он про стрелы.

Нур высунулся в коридор и схватился рукой за сердце.

– Позвольте, кто на вас… э-э… нас нападает?

– Вот их и спроси! – рявкнула Руш.

Ноги горят после боя и подъема. Остается надежда, что враги устали не меньше. Все ступени в крови Коваля. Снаружи – еще дюжина врагов.

– Ха-ха-ха, – вдруг подал голос Керех.

Дверь продолжали выбивать. Откуда у воснийцев такая тяга к убийству? Или собственной смерти…

Я обернулся к нашим. Керех сидел на полу, широко расставив ноги и сильно сгорбившись – стрелы в его спине почти касались стен.

– …ха, – отсмеялся он. Шестопер лежал у раскрытой ладони. – Ничего н-не работает, братцы!

– Ты што, говорить могешь? – обомлел Бун.

Количество шума подозрительно уменьшилось.

– Дрянь! – крикнула Руш из коридора. – Здесь еще одна лестница…

Керех повысил голос:

– Молчи – не молчи, всяко сдохнешь! – он поперхнулся и сплюнул кровь. – Заветы, обеты, греб-баная срань… Не верьте им, братцы, не…

Васко что-то толкал по дощатому полу.

– Нашел! Один есть!

– Мой сервиз, – всхлипнул Нур так тихо, будто боялся, что его услышат.

– Отлично! – Ложь самому себе, чтобы унять дрожь в ногах. – Мы удержим эту лестницу. – Я переглянулся с Буном. – За вами вторая…

Со мной не спорили. Я проводил их взглядом, думая, что вижу в последний раз.

– Эй, – Руш обернулась, постучав ладонью по углу в коридоре, – не подохни.

Она бы добавила что-то еще, но ее перебили:

– Да к-кто вообще эту херню придумал, милость божия…

– Керех, саткнись! – Бун наложил стрелу на тетиву.

Надо было крикнуть в коридор: «Ты тоже!» Нет, «вы тоже». И перевязать Кереха. Но времени для роскоши давно не осталось. Я отвернулся к лестнице.

За два удара упала дверь на первом. Впереди всех бежал высоченный восниец с хорошей защитой.

«Надо было дочитать эту долбаную книгу».

– Первый со щитом, – предупреждаю Буна. Значит, вся работа на мне.

Десять ступеней слишком легко пробежать. Восниец переступил тело и высунул рожу из-за обода, ничего не страшась. Я пнул полотно без герба и сам чуть не потерял равновесие. Славные перила! Враг сделал шаг назад, туда, где лежал Коваль. Но не упал – за ним стояла поддержка.

– Тебе конец, падаль, – послышалось из-за щита.

Похоже, говорил правду. Подонок вооружился клевцом и отлично им владел – отвел керчетту вбок, завел в сторону – чертовы перила! – и легко замахнулся, целясь в голову. Я принял весь удар на левую под щитом, согнулся, пытался толкнуть керчетту под вражеский щит. Острие напоролось на железо. Я упирался сапогами, не давал врагу пройти вперед. Рана у ребер снова заныла, я зарычал от боли. Клевец ударил меня по спине. Еще один удар, будто под бригантиной чертовы гвозди, а я – брусок…

Сопротивление исчезло, и я отшатнулся назад, чтобы не упасть.

– Шетыре, – прошамкал Бун.

Высокий враг удивленно глядел на потолок, пока не подкосились ноги. Серое перо окрасилось в красный – древко торчало из приоткрытого рта. Я навалился плечом и отправил врага к приятелям. Те разошлись в стороны, и мертвец рухнул на Коваля, сталкивая его ниже, ниже.

Первый. Один из пяти. Их же было пять?..

Мерзкая, гнетущая тишина. Керех больше не говорил.

Я – следующий.

– Проткните сучье отродье! – заревел восниец с первого и толкнул дружка вперед. Тот сопротивлялся – размахивал копьем издали.

Кто из нас еще больше испуган?

– Собака плешивая! – Восниец оттолкнул приятеля в сторону, поднял щит Коваля, пошел наверх. Еще один ублюдок, что удался ростом.

Колени уже не дрожат – они вовсе не гнутся. Я оперся плечом на стену.

«Последние. Всего двое».

Коваль смотрел на потолок, не моргая. Когда-то я сказал ему и Кереху, что тренировки с утра спасут их жизнь. Как мне говорил Саманья…

Сапог наступил на лицо братца с низин. Топорик поднялся вверх, чтобы обрушиться на меня. Я отразил выпад ободом, почти задыхаясь. Как долго я смогу стоять?

– Сейшас! – крикнул Бун, и я прижался к стене.

Слышно, как отпустили тетиву. Мимо. Мне страшно захотелось обратно на манеж.

Керчетта прицелилась в брюхо врага, тот отступил, чтобы подняться вновь. Ударил по щиту – боль перетекла из руки в плечо, кольнула ребра. Как волны. Прилив – блеск клинка, шаг назад. Отлив – шаг навстречу беде.

– Я выпотрошу тебя! – глаза врага покраснели то ли от ярости, то ли от пыли. А может, от слез. – Выпотрошу, гнида!

«Зачем они пришли убивать нас и умирать?» – в голове туман, пустые вопросы.

Никаких приемов – слева стена, справа стена. Не отступишь от первых ступеней, не сунешься далеко вперед. Будто в трясине. Враг с перекошенным лицом толкался, таранил щитом. Мы бодались, как два козла на мосту.

Только вместо рогов – сталь. Я все хуже отводил удары: пот стекал со лба, мазал подбородок, падал каплями на ключицы, шею. Воздух слишком горячий. Удар! Зазвенело в ушах. Я закрылся гардой, попытался поднять щит. Не вышло. Сильный толчок, левая нога не успела найти опору. Я упал на спину и увидел острие кинжала вместо топора. Керчетта выпала из ладони, но я успел перехватить запястье врага. Его пот капал в прорези на шлеме. Ублюдок весил, как целая телега. Правая рука дрожала, на левую наступили коленом. Щит бестолково царапал доски. Острие приближалось. Я пытался пнуть ублюдка, скинуть, но только вернее пускал кинжал к лицу.

«Где Бун, твою мать?»

Кончик кинжала царапнул прорези в шлеме.

Сколько ни тренируйся, тебя прирежет какой-то крестьянин со щербатой рожей. А перед тем – вымотают числом, зажмут в последней дыре, обкрадут и поколотят. Я зарычал, заелозил ногами по полу, пытаясь сбросить ублюдка, спастись…

– Иди сюда, я завалил его! – брызнул слюной враг, рассевшись на мне, как на мешке.

По лестнице послышались робкие шаги. За спиной ублюдка показалось навершие копья.

– Мот?..

Стрела с хрустом пронзила шею врага. Глаза залило кровью. Я оттолкнул кинжал к плечу. Ублюдок завалился на меня, все еще дергаясь, все еще похрипывая.

Мы оба хрипели.

«Второй! Сейчас меня добьет вто…»

– Ну, на хер, – пискнуло что-то за тушей врага.

Паренек с копьем пригнулся, начал отступать и кубарем скатился со ступеней. Я пытался надышаться под звук его топающих сапог. Все тише, тише. Дальше.

«Я жив. Жив!» – вот это – настоящая роскошь.

Почему же люди такие тяжелые?.. Я скинул ногу мертвеца, попытался вытереть кровь со щеки и губ. Пальцы застревали в прорези шлема. Забрало, точно! Мало мне пустой головы, будто назло, еще и зачесался нос.

С трудом, на негнущихся ногах я поднялся, хватаясь за перила. Перед глазами все еще мерещилось острие кинжала, ползло навстречу, к глазнице…

Керчетта. Точно. Я наклонился, пошатнувшись. Когда разогнулся, нещадно заныла ушибленная, уставшая спина. В нее точно забили пару невидимых гвоздей.

– Дьявол, – прошептал я одними губами.

На лестнице – никого. Вверху, у перекладины, торчали обломки стрелы. Бун все-таки промахнулся дважды.

– Это… все? – спросил я неведомо кого. Мертвецов у нижней ступеньки, свой отряд, богов, самого Финиама.

Похоже, все. Сегодня больше никто не умрет.

– Они ушли, – выдыхаю я. – Кажется, здесь – все.

Нужно развернуться. Подсобить Васко и Руш…

– Дфе ошталось, – посчитал Бун.

Я прислонился плечом к стене, хватал ртом воздух, прикрыв глаза. Сзади вдали гремел бой. Пару мгновений. Немного бы отдохнуть…

Шу-у! Звук тетивы. Я обернулся в сторону Буна, и увидел пустой лук. Опустил взгляд ниже. Левая нога подкосилась, и я упал на четвереньки, отбив запястье.

Под тканью на бедре топорщился наконечник. Вокруг острия расходилось бордовое пятно.

«Наша стрела?.. Прошла насквозь?..» – Я не успел вдохнуть – именно в этот миг и пришла боль.

– Агх! – крик оборвался, и я хватанул воздух, чтобы снова закричать: – А-а!

Слюна попала в горло, и я закашлялся. Завыл, отдышавшись. Все тело будто пропало, осталась только одна точка – вокруг чертового железа и дерева, застрявшего у кости. Никаких мыслей. Боль. Холод. Жар. Влага. Снова боль. «Лишь бы это закончилось, скорее закончилось…»

Я понял, что просил о чем-то вслух, когда закончил кричать и выть.

– Што, больно?..

– О-ох. – В глазах потемнело и снова прояснилось. Я приподнялся на локте, встал на правое колено. Впился пальцами в доску пола, перетерпел новую волну боли. Зашипел. Увидел, как на бедре расплылось багровое пятно. Сдержал тошноту, поднял голову.

Старик сделал шаг вперед. Новая стрела – на тетиве, еще не отведена для выстрела. Бун стрелял лучше всех – теперь я это знаю. Ему хватит одного мига, чтобы отправить древко в полет.

«Я не успею. Даже если подниму щит, прыгну из последних сил…»

– Что ты делаешь, твою мать?..

Бун оставался на месте.

– Я? Шмотрю, как ты истехаешь хровью, лишка. – Таким довольным старик выглядел только тогда, в день смерти Амила.

Подброшенный паек, повешенья, доносы, мертвецы, которых находили у лагеря. Все сошлось. Худший расклад.

«Нет предела воснийской жестокости».

Я облизал пересохшие губы, перетерпел боль. Выровнял голос:

– Зачем? О-о боги. – Мир то расплывался, то становился слишком ярким. – Я же… Что мы тебе сделали, дьявол?..

Время. Нужно немного времени. Может, вернется Руш и…

И тогда Бун всадит в меня стрелу, услышав шаги за спиной.

– Что стелали?.. Фы, ублютки, – зашепелявил он с такой яростью, что я пожалел о своем вопросе, – не задумывались, когда резали наше село…

– Мы? Какое… какое село? Что ты несешь…

Я уставился в полном непонимании. Бун рехнулся. Перед глазами плясали звезды.

– Чистая Восния, родной край, – на удивление отчетливо произнес безумный старик, отступив еще на шаг дальше, к проему двери. – Пока я тышу, не гулять фам сдесь…

– И Амил? Амил тоже резал?! – спросил я, пытаясь отвлечь безумца. Сейчас еще хватит сил, чтобы…

Хрясь!

Старик выронил лук, споткнулся, упал на колени. Удивленно обернулся на Нура и распластался поперек коридора. Шевельнул рукой. Дернулся на досках, подтянул колено к животу. Все еще может двигаться!

Я зарычал, прополз вперед, дуга лука больно уткнулась в пробитую ногу. Из последних сил я вытянул руку с мечом.

«Зачем мы убиваем друг друга?..»

Острие керчетты зашло в грудь, угодило между ребрами. Я надеялся, что проткнул сердце.

«Потому что в Воснии не бывает иначе!»

– А-а?! – удивленно уставился на меня Бун, закашлялся и уронил голову на пол. Отвернулся, будто и при смерти его тошнило от чужаков. Больше старик не шевелился.

Нур выронил шестопер и запричитал:

– Вы как? Вы в порядке? Я… святая Матушка…

Нога отнималась. Кровь залилась в сапог, тянулась за мной от самой лестницы.

– Спасибо, – прохрипел я. – Но…

Кажется, уже поздно. Чертова стрела все-таки нашла меня. Все это дерьмо закончится здесь. В этой поганой дыре. Я стащил шлем, чтобы отдышаться. Бросил его на пол. Не было сил даже пнуть чертово железо. Почему-то стало очень смешно. А потом снова больно.

Желудок скрутило, я сплюнул горькую слюну и желчь. Ничего. Вытер губы и лицо. Только добавил новой грязи – собственную кровь…

– Поднимайтесь! – Нур схватил меня за шиворот, но смог только приподнять. Таскать столь большое тело на ногах – уже подвиг. – Они идут, слышите?!

Где-то еще сражались. Я снова приподнялся на локтях, простонал, выругался. Убрал керчетту, ухватился за стену. Впился в нее пальцами.

– Руш? – Только звуки боя. – Васко?..

– Там, наверху! – прогремел незнакомый голос с первого этажа.

– Скорее, – прошептал Нур. – Умоляю!

Хватаясь за стену, я доковылял к первой двери. Купец пробрался следом. На сундуке лежал пустой арбалет. Нур принялся крутить рычаг, пытаясь зацепить тетиву за зубчики.

– Проклятье, – почти заплакал он, – бесполезное дерьмо! Девять золотых!..

Так вот чем он пытался заняться, пока мы резали врагов. Я сполз по стене, стащил пояс к бедру, перекинул один конец под задницей, протянул выше. Попробовал затянуть. Рука дрогнула.

«Надо вытащить стрелу?..» – Ткань легко разошлась у наконечника.

Древко торчало из мяса, как крюк из свиной туши. Черные, темные сгустки…

«Остановись, пожалуйста!» – Нет ничего глупее, чем торговаться с собственной кровью. Всего одна рана делает из человека скулящее животное, не способное внятно соображать!

«Одно дело за раз. Никакой роскоши».

– Закрывай дверь. – Я снова потянул пояс у бедра дрожащими руками. Собрал узел.

Кажется, Васко еще дрался где-то за стеной. Сейчас ему ударят в спину, и все кончится. Что толку от пряток? Кровавые следы тащились к нам от самых ступеней. За мной обязательно придут.

– О дьявол! – Я перетянул ногу еще больнее, чем было до того. Отдышался, перетерпел, сморгнул чертовы слезы.

Нур возился с механизмом и причитал. Арбалет. Скоро объявятся гости. Нужно быть готовым.

– У тебя хоть есть снаряды?..

– Есть, но… эта штука все никак не поворачивается! – Нура трясло целиком, не только его подбородки.

– Давай, – я потянулся рукой. Не смог держать ее ровно. Вот как чувствует себя капрал, когда протягивает ладонь друзьям. – И займись дверью… Нет! Сначала дверью!

Нур воткнул засов в паз и весь изнылся, пока не прислонил небольшой сундук к полотну. Рычаг арбалета и впрямь оказался упорным. Может, это изделие развалится у меня в руках задолго до выстрела.

Левая нога совсем онемела. Боль перешла дальше, пульсировала, билась. Мне хотелось лечь на доски и выть, пока что-нибудь не изменится. Само, без моего участия. Пока гребаная боль не пройдет…

«Роскошь, чертова роскошь!»

– Гх. Хватай… что-нибудь, – пальцы левой почти не шевелились, – и стой у двери… дьявол!

– А как же ваши мечи?! – прошептал этот болван.

В дверь кто-то врезался и, судя по звукам, сполз на пол.

– Да на войне нет ничего бесполезнее, чем гребаные мечи! – прорычал я, заряжая арбалет.

Нас услышали. Снаряд лег в крестовину, и механизм щелкнул, оттянув тетиву к дальним зубцам. Готово. Два копья до стены. Я заберу еще одного ублюдка с собой.

Удар по двери. Крики. Снова удар. Выбивали плечом. Затем передумали и взялись за железо.

– Ну, давай, – оскалился я. – Давай же, сукин ты сын!

Расплывались углы комнаты. Скрипели петли и трещало дерево. Удар. Сундук царапнул доски. Сдвинулся ближе к Нуру. Еще удар. Хрясь! Лезвие топора показалось между досками.

Еще два взмаха, и…

– Давай! – зарычал я, подняв арбалет к плечу, кое-как выравнивая крестовину по уровню двери.

Жаль, что я так и не отправил письмо матери.

Дерево разбили в труху. Нур упал на землю, схватившись руками за голову. В комнату ввалились сразу двое. Я тронул спуск… и промазал. Болт вошел в стену.

– Ах! Лэйн?..

Еще никогда я не был так рад увидеть эту красную, вечно пропитую рожу.

– Божья срань! Ты гляди, куда целишь!

– Зато живой, – выдохнул капрал. – И мы живы, сталбыть…

На его нагруднике сохла чья-то кровь. Вторым человеком оказался Барн. Воснию населяли чудовища – те бились пьяными… и побеждали.

– Чуть не убил, м-мать! – выругался наемник, покосившись на болт.

Стало прохладно. Я моргнул, а когда открыл глаза, в комнате многое изменилось. Арбалет почему-то оказался на полу. Барн навис надо мной, протягивая руку, и что-то говорил. Я потянулся к кинжалу на поясе и не смог вытянуть его из ножен. Наемник не отставал.

– Чертов трус, – пытался я сказать ему, но говорить в доски пола – очень трудно. Теплая и вязкая жидкость перемазала щеку, глаз защипало.

«Это все – моя кровь? Я просто хотел обрести свой дом. Я просто…»

Бордовый цвет темнел, разливался по полу, стенам, мазал потолок. Бордовый, коричневый. Черный.

XVI. Холод

Спешка, грохот, чей-то хрип. Запах железа. Обещание скорой беды. Только ни черта не видно.

– Очнулся?

Во рту сухо, солоно. Ломит каждую кость, будто спустили с лестницы, прошлись сапогами и снова спустили…

– Глазами водит.

– Это ненадолго, ежели так оставим.

Приоткрылись веки, и сразу – резь, как от песка. Темные пятна под потолком о чем-то спорили. Песок, побережье. Содружество?..

Нет. Гораздо, гораздо хуже.

«Воды!» – попытался я прохрипеть, но ничего не вышло. Еле поднимались веки. Едва шевелилась правая рука.

Я потянулся к фляге на поясе. Долго искал ее, хватаясь пальцами за промокшую ткань. И вспомнил, как стащил ремень, скинул все лишнее – ножны, флягу, кошель. Потому что из бедра, развороченного куска плоти, сочилась почти черная кровь. Моя кровь.

Тошнота подкатила к горлу. Голоса продолжали спорить:

– Пока свет есть, надо вытащить…

«О чем они?» – Мир расплывался. Цветные пятна. Черные, коричневые, серо-белые. Изредка в них угадывались лица. Меня снова трогали, как мешок с поклажей. Очертания стали яснее: вот струганые доски на стенах, вот грязные пальцы Барна, а там, на раскрытом сундуке, присел наемник из Псов.

– Хорошо ломай, чтоб чисто было, – советовал, кажется, Жуга.

Живой? Уже четверо? Кого-то не хватает.

Кого?..

– Подержи, чего расселся.

– Да устал я!

– Могилу-то дольше копать. Тут возни на минуту.

Блеснул нож, и ткань на штанах порезали так, что уже не зашьешь обратно. А под ней…

– Придержи его, говорю!

– О-ох, – я просипел, по спине прошел холод.

В Содружестве всегда было тепло.

– А ты умеешь? – с сомнением покосился Жуга и ткнул подбородком в мою сторону. В нижнюю половину тела. Туда, где все еще торчала проклятая стрела.

«О дьявол…»

Я резко согнулся, потянувшись единственной здоровой рукой к древку. Вцепился в запястье Барна.

– Нет-нет, – всхлипнул я, – не надо! Нет!

В маленькой комнате оказалось слишком много людей. Надавили на подрезанный бок, и я взвыл. Только это оказалось меньшей из проблем.

Послышался щелчок, и ногу словно вывернули наизнанку. Будто сняли мясо с кости, залили в рану ледяную воду… Крик заглушил все слова.

– Тихо-тихо, все удачно. Хорошо зашла, ровно.

– Так же и вышла, – хмыкнул Жуга.

Я скулил, пытался отпихнуть от себя чьи-то руки. Морщился от боли, запаха перегара. Чертов капрал! Жив и счастлив, пока меня здесь пытают. Боги!

Кто-то подсунул мне флягу с настойкой, я дернулся и пролил содержимое.

– Ну, тихо. Подержись там. Юда зашьет, как новенький будешь.

Я закашлялся, прошипел через зубы:

– Нет, не вздумайте, только не…

– Будешь дергаться – точно помрешь, – рявкнул Барн.

Казалось, если замереть сейчас, это будет последнее, что я сделаю в жизни. Я повернулся на бок. Вытянул руку в сторону арки, на которой еще болтались петли разбитой двери. Схватился пятерней за выскочившую доску в полу. Зарычал, потянулся к проему. Прочь, дальше, куда угодно. Будто можно уползти от этой гребаной боли!

– Ну, бешеный, – отозвался кто-то из Псов.

Когда меня подняли – Барн подхватил согнутые колени, а капрал, шатаясь, пропустил руки под мышками, – я снова зарычал. Только уже не осталось сил бороться. Наверное, так и несут туши на разделку, к колоде мясника…

Что толку держаться? Я умру здесь, в холоде и грязи.

– Оу-кх! – Из горла сипло вырывался то ли кашель, то ли стон.

Снова прояснилось. В коридоре особняка, на первом, сидела Руш. Она прислонилась к стене, а руки свободно лежали у бедер. Я не увидел, продолжала ли она дышать.

– Еще двое осталось, так? – спросил Барн, кряхтя под моим весом. Капрал не отвечал. – Как только погрузим, нужно уходить…

– Нет. – Гвон, казалось, совершенно не устал. – Сталбыть, еще за твоими спустимся, всему время.

Потолок сменился проемом, а тот – серым небом. Проклятые ступени и разница в росте! Я жмурился и шипел: плохо было в комнате, паршиво – на лестнице, а на дороге – хуже всего.

– Так себе затея, – пропыхтел Барн и снова шевельнул моей ногой так, что я заскулил от боли. – Если тут поляжем, и хоронить будет некому…

За спиной прорычали.

– Пусть попробуют вернуться! – Такого голоса у Гвона я еще не слышал. – Милости просим!

– Страшные у вас мечты, капрал…

Меня посадили у колеса телеги на сухую грязь.

– И люди, – добавил Барн, придержав меня за плечо. – Посиди так, идет? Не падай. Слышишь? Эй!

Подбородок упал на грудь, и мир снова потерял цвета.

Сильная боль пронзила щеку.

– Не спи.

Небо в серых тучах. Холодно. На губах соль. Кожу лица тянет, в горле першит. Левую ногу придавило камнем. Поднимаю голову – нет. Никакого камня нет.

Темно.

Снова боль. На левой щеке, потом – на правой.

– Подох? Подох уже, ну…

– Оставь его в покое, – недовольный голос Барна.

– Так ежели помер, чего ему сделается?

– Н-н, – пытаюсь попросить воды. С неба моросит чертов дождь. Капли попадают куда угодно – в глаза, затекают в уши, нос. Только не в чертово горло. Облизываю губы. На них скопилось немного влаги.

Меня не слышат – что-то гремит вдали: молот по железу, гроза, валят лес. Может, все сразу…

– На хера я стрелу вытаскивал? – сказал широкоплечий наемник и высморкался за правый борт. Обтер ладонь об кого-то в повозке. Знакомый плащ…

Пытаюсь пошевелиться, поднять голову выше. В глазах темнеет от одного усилия.

У левой ноги лежит Коваль. У него очень спокойное лицо. Рядом с ним Бун, голова накрыта потемневшей мешковиной. Поверх груди Коваля – грязная пятерня с короткими пальцами. Керех.

Мертвы. И я с ними. Втягиваю носом воздух. Смердит кровью, мочой, болезнью. Выдыхаю.

Нет. Еще нет.

Телега резко свернула, и я услышал свист откуда-то сверху. А потом на глаза наползла тень от высокого забора. Горели жаровни, шипел уголь. Острог.

– Открывайте, чего уставились? – Я не видел Барна, но отчетливо слышал его низкий голос. Он тяжело дышал, будто тоже принял стрелу, угостился железом.

– Барн, ты, что ли?

– Слепая выдра, – сказал наемник тише. А потом крикнул так, что я дернулся: – А кто еще?! Открывай, говорю.

– Матерь святая, солнце белое, энто наши там лежат?..

– Я его сейчас сам положу, – прорычал Жуга.

Но ворота наконец-то стали отворяться. Телега сдвинулась с места, качаясь в грязи. Приближались зеваки из Восходов.

– Кто вас так? А, ребята?..

Тут-то я и вспомнил про Рута. Хороши мы оба. Теперь. Разделили стрелы поровну. Валяемся – ни выпить, ни прогуляться. А виноват только один.

Вот и все учения, вот и вся беготня по утрам. Прочитанные страницы, заученные фразы. Гордись, Саманья. Услышь, Финиам…

– Я тут немного облажался. – Не сразу заметил, что сказал вслух.

Из-за борта телеги нарисовался шлем Барна. Наемник поднял забрало.

– Кто облажался, ты? – Низкий, басистый смех. – Да брось. Напротив! Ловко все устроил. Хорошо мы им в тыл зашли…

– Проредили, – хрюкнул кто-то из наемников.

– Как сорняки!

– Это «пропололи» говорится, – нудил любитель счета.

Барн постучал по борту.

– Крепкие враги попались. Вы бились как звери. И не скажешь, что из снабжения, да?

Я не слушал. Казалось, ноги уже нет. Только потому ничего и не болит, лишь так, слегка покалывает выше бедра. И бьется кровь в венах.

Солдаты Восходов очень резво перебирали ногами, окружали телеги, топтали грязь. Смогу ли я когда-нибудь ходить?

– Доброго вечерочка, – Жуга стал лебезить и шаркнул ногой.

Смогу ли я когда-нибудь расшаркиваться перед кем-то?

– Доброго?! Где вас черти носят?! – послышался мрачный голос бастарда. Сейчас точно начнется ругань. И, может, повешения. Все притихли в ожидании. – А. Ага. Понятно. Великолепно, что еще сказать. – Я стиснул зубы. Послышался тяжелый вздох. – Ты и ты, ко мне с объяснениями. – Шорохи по правую руку, бормотание и сплетни.

– Господин, а с энтими что?..

– В молельню кладите и в кузню… там хоть чисто. Только живых, не напутайте! – крикнул бастард, когда телега тронулась с места.

К алтарю куда лучше, чем в землю. Но я думал об одном: смогу ли когда-нибудь так же крепко стоять, сразиться еще хотя бы раз на манеже? Сразиться и победить.

– Ну-ка, взяли!

Снова боль. Черное непросыхающее небо сменилось потолком.

– Ему нужен покой. – Голос Юды звучал строже, чем обычно. Служанка распоряжалась солдатом и наемником. Я бы засмеялся, если бы не проклятая боль.

Тесная комната, плохие доски без лака, узкая кровать с соломой. Крохотная каморка для служителя.

Во дворе загремели железом, послышалась брань. Значит, начали копать могилы.

«Чертова нога, запястье и кисть левой руки, хребет, порез на боку и ребра!» – Все слишком болело, чтобы меня решились похоронить.

– Сейчас еще немного придется потерпеть. – Юда расплывалась. Таяла свеча на столе. В свете огня блеснула игла.

– Лучше бы я умер, – признался я и снова захрипел.

– Это всегда успеется, – недовольно ответил кто-то у порога комнаты.

Я хотел возразить, но игла вошла под кожу. А дальше – пустота.

Из мрака послышался страшный скрежет. А потом – легкие шаги в мягкой обуви. Шаги убийцы. Я вскочил, ощущая влагу на всем теле, потянулся к мечу… и тут же согнулся от боли.

– О-ох…

Через кривые доски на хлипкой двери пробивался свет. Всего лишь острог. Всего лишь комната в молельне. Ко мне пришла гостья.

«Я все еще жив. Пожалуй, это хорошая новость».

Плохие новости ожидали меня со всех сторон: в ноющей ноге, опухшем боку, смеси голода с тошнотой. Ждали и за порогом молельни. Попытавшись пересчитать все неприятности, я в два счета получил головную боль.

А роскошь уныния все еще была мне не по карману.

– Вы проснулись? Прошу простить, – Юда поклонилась так низко, будто жила без хребта. В ее руках виднелся изогнутый железный прут.

– Это еще что? – прохрипел я.

– Ведро, – она пожала плечами.

Точно. Дьявол.

Сколько еще дней я не смогу шевелить ногой? Смогу ли я вообще когда-нибудь шевелить ею?..

В полумраке вспыхнула одинокая свеча. Я свесил голову с края постели. Ведро смотрело на меня с презрением.

– Отдыхайте, ни о чем не беспокойтесь. – Юда не думала издеваться. Просто все что угодно могло меня уязвить.

На столе помимо свечи стояла вода и похлебка с куском хлеба. Умирать – так в роскоши.

– Постой! – я окликнул служанку бастарда. Та повернулась ко мне с утомленным видом, будто именно я гонял ее каждый день. – Книга. В телегах должна была лежать книга…

Юда удивленно посмотрела на меня.

– Люди Барна разгружали припасы. Не припомню, чтобы там были ваши вещи.

Я откинулся на подушку. И кому из наемников или крестьян пригодилась бы «Немая власть»? Они даже не умеют читать!

– Посмотри еще раз, прошу. Если… если найдешь, я сделаю все что угодно…

Тень улыбки проскочила на лице служанки. Девушка кивнула и сказала чуть тише:

– Тогда поправляйтесь. Договорились?

Я кивнул, хоть это и было совершенно бесчестно. Как вообще можно обещать такие вещи?..

В последнее время я не только не мог дочитать книгу. Я даже не представлял, как справить хотя бы малую нужду в ведро, не потревожив ногу, не расплескав содержимое. А что, если обод сковал какой-нибудь Канн и проклятое изделие даст течь? Более того, я не мог запереть дверь, не поднявшись с постели!

«И на кой черт человеку нужно пить так много воды?»

Поворочавшись, я попробовал чуть подвинуться к краю.

– А, дьявол! – В ногу вкрутило раскаленный гвоздь. – Я тебя ненавижу, – прорычал я ведру.

Все только начиналось.

Я проваливался в сон, едва рассветало. Открывал глаза к полудню, впихивал в себя обед, несмотря на жар и тошноту. И снова проваливался во мрак, едва затылок касался подушки. Пару раз ко мне заглядывал Рут. Пытался нелепо шутить про увечья и приобщить к пьянству. Я прогонял его или делал вид, что сплю. Так длилось три дня. Три самых унизительных, бесполезных дня в моей жизни.

На седьмой день

«Смелее, Лэйн! Как ты переставляешь ноги? От тебя и индюк убежит, не то что противник! Вот так. Я не понял, где твой выпад?» – подначивал Саманья, когда мне исполнилось девять.

Сейчас я с трудом мог нагнать стоячий нужник. А ведь еще недавно я ругался на Бослика за то, как близко они вырыли ямы у острога!

Я с тоской посмотрел на скошенные крыши. Всего четыре нужника на почти сотню бойцов – стоят там, ниже по склону. Издеваются.

– Еще три сотни шагов, – успокоил себя я, назвав цифру поменьше.

Ничего сложного, так? Смело наступить на правую, вздохнуть, переместить костыль вперед. Стиснув зубы, протащить левую по земле, стараясь не напрягать мышцы бедра. Выдохнуть. Игнорировать боль в подмышке, куда упирается рукоять костыля. Не думать о том, как смердит за закрытой дверью. Представить кадку с теплой водой. Жар костра. Очаг родного дома…

Час мучений, чтобы почувствовать, что еще способен справиться хотя бы с собственным телом.

Обратный путь всегда сложнее. Цена, которую я готов платить.

На дозоре у ворот стоял Васко. Он смотрел безразличным взглядом вдаль, на облезлые ели. Не предлагал никакой помощи, что, по сути, абсолютно верно: помощь сгодилась бы ему самому. А я бы все равно отказался.

– Какие люди! – всплеснул руками дозорный, который радовался и червю в яблоке. – Лэйн!

– Первый калека в остроге, – я шутливо поклонился и тут же выпрямил спину от резкой боли в ноге.

– Да ну, Канн тебя ажно три раза переплюнул! Парень ухлопал два молотка на неделе. Два!

Еще сотня шагов до проклятой молельни. Видит небо, верить у меня выходит все хуже и хуже в этих краях.

– …он-то, как говорилось, чинить должен, инструн-менты энти. А он чего?

– Калека, и впрямь, – почти прорычал я, ковыляя до нужного порога.

Чудесное утешение.

– Ты видишь нас, эй?

Бормотание. Знакомые голоса. Я сощурил глаза в полутьме: собирались пятна. Силуэты людей. Должно быть, мой отряд.

– Вижу, – приврал я.

– А мы тебя – нет…

Я посмотрел под ноги. Стоял босиком на сырой земле. Должно быть, потому мне так холодно?

– Под землей-то, поди, ничего не видно, – взвыл еще один голос.

Я присмотрелся как следует. Увидел бревна у потухшего костра, уже занятые бревна.

– Да вот же вы, – палец поочередно ткнул в сторону приятелей, – Пульрих, Коваль, Керех… Как на ладони!

Даже Бун сидел рядом и шамкал что-то себе под нос. Я не помнил, почему не назвал его приятелем.

– Плохо он видит, ребята, – заговорил какой-то старик у корней дуба. – Не верьте. Я все написал, как есть, а он облажался.

– Финиам?..

– Это уж как поглядеть, с какого бока, – заспорил кто-то за моей спиной. – Мне тут спокойно и тихо, если спросите. Только картишек не хватает. У вас есть?..

Заскрипел дуб, захрустели ветки.

– Простите, что перебиваю… Вы не могли бы снять меня?

– Холодно! – застучали чьи-то зубы. – Бр-р.

– …снять с дерева?.. Если вам не трудно.

– Хм, – Керех опять молчал, и мне показалось это нелепым.

Я стоял и не знал, как им помочь. Убегать в сторону частокола, прочь от мыльни, или остаться там, внутри здания с грязными стенами? Не приезжать в чертов Криг? Не бежать из него?

– Ты недостаточно медленно думаешь, – сокрушался Финиам.

Подул ледяной ветер. Вырванные страницы с ответами пролетели мимо, скрылись в темноте.

– Ну как тебе там, Лэйн? Тепло?

– Должно быть тепло! – потирал плечи Пульрих.

Тени закружились вокруг. Дергали за плечо, похлопывали по спине, тянули в стороны.

– Нет, ребята, – еле прошептал я, – мне совсем не тепло. Совсем не…

Дверь хлопнула. В молельне загудел сквозняк и тут же оборвался. Значит, скоро будут гости? Шагов тем не менее не было. Я приподнялся в постели, потер лицо одеялом.

– И правда, ни черта не тепло. – Молельню едва топили. Дырявое ведро, по недомыслию прозванное зданием!

Тук. Тук-тук.

В дверь каморки постучали. От неожиданности я еще больше закутался в одеяло.

– Кх-м, э-э, войдите. Наверное. – Похоже, я уснул, не погасив свечу. И спал совсем недолго.

Пламя свечи дернулось: отворили дверь.

Я слышал, что Руш крепко досталось в тот день. Что рана плохая и не стоит ждать улучшений. Но вот она стояла передо мной, совсем белая, еле живая. Если, конечно, верить цвету лица. Похоже, на внешность и вовсе не стоит полагаться.

Руш самостоятельно добралась в другой конец острога. Стойкая, совершенно не сломленная, как хорошая сталь. Острый предмет. Я улыбнулся.

Приятно смотреть на живые лица, когда во снах – одни мертвецы.

– Вижу, ты в порядке, – лаконично заметила Руш и бесцеремонно уселась на край кровати.

Я кивнул:

– В целом да. Если не считать того, как сильно я облажался.

Руш качнулась, потерла выпирающую под рубахой ткань повязки и засмеялась, как солдат – резко, шумно, без стеснения.

– Это тебе кто, тот щекастый болван наплел? Или Псы, которые обоссались от страха, как показалась парочка врагов?

Она расселась прямо рядом с ведром. Даже не затолкала его под кровать. Воистину, эту женщину ничто не могло смутить.

– Нет. Один мудрый старик с той стороны моря.

– Кто?.. – Руш оглянулась в сторону проема, будто там прятался кто-то из Восходов.

– Я бы вас познакомил, только, к сожалению, он давно мертв. Но будь он жив, точно бы именно так и сказал.

Она размяла шею, посмотрела на потолок. Потом приблизилась и коснулась ладонью лба. Ее рука была горячее.

– Вроде едва теплый, – пожала плечами. – Не бредишь, выходит.

Я молчал, раздумывая, стоит ли прогнать Руш и почему я не сделал этого до сих пор. А еще этот проклятый мороз!

Холодно так, будто я под землей. Будто я уже…

– Раз уж тебя так волнует мнение мертвецов, – Руш не отодвинулась, так и осталась сидеть ближе, – Пульрих души в тебе не чаял. Все беспокоился, что ты от нас свалишь одним днем. Мол, чего мы тогда будем делать и все такое.

В полутьме что-то блеснуло. Я бы не удивился ножу, но Руш откуда-то притащила бутылку вина. Бутылку явно начали – пробка выскочила легко.

– Будешь? – Руш отпила прямо из горлышка.

Своего друга я отправлял за дверь, едва заходила речь о выпивке. Сейчас-то что не так? Я приподнялся, взбил подушку и сказал:

– Я оставил кружку… где-то.

– Тогда смотрите, как я пью: – Она оскалилась и добавила еще наглее, – Ваше Величество!

Черт знает, что меня остановило: у костра я не брезговал пить из одной бутылки, фляги или кружки с отрядом. И черт знает, что заставило меня потянуться к Руш и попробовать вино.

– Ну, вещь же? Это я в кузне за дровами нашла. Всегда погляди за дровами, сгодится…

– Мгм. Недурно. – Я дернул плечом и сделал еще несколько глотков.

«Недурно». Скоро я вообще не вспомню вкус изломовских вин. Руш продолжила, почесывая повязку на животе:

– Коваль наизусть запоминал твои слова, кстати. Все боялся, что ты узнаешь.

«Финиам писал гениальные вещи… грешно не запомнить». – Я еле смолчал. Вино быстро бьет в голову, если долго не пить.

– А Керех за тебя вообще бы убил. – Она услышала смешок и тут же сердито поправилась: – Это по глазам видно. И по делу. Не нужно слов. Что, не веришь?

И почему выпивка исчезает так быстро?..

– Он безотказный. Полагаю, это тоже как-то связано с обетом. – Я нахмурился: не видел ни одного монастыря в Воснии. Выходит, не так уж и много я знал о своем отряде.

Руш замотала головой, что-то проворчала и отвернулась.

– А ты? – Я взболтал вино, засмотрелся, как жидкость неровно сползает по стенкам, словно разбавленная кровь.

– Что – я?

Через двойное стекло Руш казалась мутным призраком, отражением в грязной воде.

– От себя что скажешь?

– Тебя же волнуют только мертвецы. – Она выхватила бутылку и сделала несколько жадных глотков.

Почему-то прогонять ее совершенно не хотелось.

– Мертвецы так мертвецы. – Я положил руку под голову. – Бун, кстати, дважды пытался меня убить.

– Чего?..

– Он же подкинул Амилу капральский паек и оставлял тела за лагерем целый год. Все чужаки: эританцы, поланцы и приплывшие с моря. Портят воснийские земли, – я усмехнулся.

– И Данкан. – Руш явно задумалась.

– Стрела с серым пером досталась Руту, когда он прикрыл меня в лесу. Вторую я получил в особняке.

– Шутишь? – Руш вытерла губы тыльной стороной ладони. – Да старый пень только струей себе на ноги попадал!

– Когда ему надо, стрела находила цель.

Руш открыла рот, нахмурилась и клацнула зубами. Потом добавила, пожав плечом:

– Ну, больше уж не найдет.

Мы помолчали. Мне захотелось, чтобы кто-то снова положил руку на лоб. Проверил, горячо ли мне, холодно. Сам я, кажется, уже ничего не понимал.

Руш поднялась, прошла до двери и закрыла ее так, чтобы больше никто нас не побеспокоил. Или не поспел ко мне на выручку. Затем обернулась и спросила:

– Тебе тут не холодно?

Я прочистил горло, покосился на засов. Прищурился в полутьме, нет ли на моей гостье ножей. Чем дольше я молчал, тем суровее становилось симпатичное лицо Руш.

– Сквозняка сейчас не было, если ты об этом. – Я еще раз посмотрел на дверь.

Мы уставились друг на друга, как два индюка.

– Последний раз спрашиваю: тебя погреть?

– Это, вообще-то, совершенно другой вопрос, – я растерянно заморгал.

Она развернулась и шагнула в сторону, начала возиться с засовом, бросила через плечо:

– Ну и стухни тут один.

Потом опомнилась, взяла бутылку со стола – хоть в стекле почти ничего не осталось! – спрятала под стеганку, не заткнув горлышко пробкой…

– Да погоди ты…

Я вытянул левую руку, хоть и не мог дотянуться до Руш: та уже вернулась к двери.

– …погоди. Я ведь крайне медленно думаю, сама говорила.

Она оскалилась и оставила засов в покое. Подошла в пять небольших шагов к изголовью кровати и присела на одно колено. Так, чтобы ее лицо оказалось на одной высоте с моим.

– Когда тебе надо, соображаешь ты вполне ничего.

Стеганка сползла с ее плеч. Где-то на полу загремело стекло, покатившись по доскам. Руш не двинулась ближе, не отстранилась, только шуршали завязки на воротнике у рубахи. Я опустил взгляд ниже, к тонкой шее, к вороту. В разрезе показалась ложбинка между грудями.

– Что, храбрец, не струсишь? – сказала Руш шепотом. – Или тебе снова некуда бежать?

Я выдохнул, потянулся рукой к ее плечу. Запустил пальцы под ткань. Чистая, мягкая, слегка влажная кожа. Наверное, мне и правда очень холодно. Чертовы воснийские зимы.

Руш перехватила мое запястье, опустила руку ниже, к груди. Разрез на вороте оказался слишком узким, и мы оба вздохнули.

– Сейчас исправлю, – сказала Руш и впилась мне в губы. Неумело, но требовательно.

Кислый и терпкий вкус вина. Любая рубаха шире у самого низа, но мы об этом напрочь забыли.

Я отталкивал Руш больше года. Чтобы в итоге все пришло к тому же: ее лоб коснулся моего, а под грубой шерстяной рубахой я нащупал уже твердый сосок.

Холодок скользнул по груди: с меня стащили одеяло. Руш спешила, словно вот-вот к нам ворвутся враги. И жить осталось совсем недолго.

Я не мог ее осуждать. Сам бы спешил, если бы не лежал, если бы не был столь неуклюжим из-за старых ран. Только и успел, что растянуть завязки на поясе.

– Медленный, – довольно прорычали мне на ухо.

Чужой вес приятно сдавил живот. Кровать едва скрипнула – Руш и здесь была почти бесшумной.

Не задела ногу, не тронула бок. Мне стало больно от другого – от стыда за грязное тело, за нелепые отказы и столь же невнятное согласие. Я прошептал:

– Уж какой есть. Только… э-э…

Руш стащила с себя рубаху. Под ней на живот чуть съехала грязная повязка. За неделю там почти не осталось крови.

– Лучше просто молчи. – Ладонь Руш уперлась в стену. – Вот так. – В спешке она сняла только одну штанину, и чуть не запуталась. – Вот так. То, что надо…

На теле Руш было больше шрамов, чем у меня. Ее не смущали грязные ведра, опухшие покойники, грубые солдаты Восходов и голод в походе. О чем я вообще беспокоился?..

– Давненько там никого. – Руш поерзала на мне, пристраиваясь. – Ну-ка…

Попала.

– Ох.

Холод отступил. Никакой я не мертвец. Разве же можно желать мертвеца?..

Теперь Руш никуда не спешила. Чуть покачивала бедрами, привыкая. Ни в одной женщине мне еще не было так тесно.

– Боги, – выдохнул я, теряя последний ум.

– Нет здесь никаких богов, – усмехнулась Руш, – только я и моя киска.

Слегка привстала, заглядывая мне в глаза, и снова опустилась. Так плавно, что мне захотелось взвыть.

Двинувшись навстречу, я случайно шевельнул ногой и зашипел.

– Да лежи… лежи смирно… все будет. – Руш зажмурилась и крепко придерживала мою руку.

Не обманула. Где-то в коридоре прошли солдаты – волокли скамьи по полу. Мне было плевать.

Руш подняла мою руку, обхватила большой палец губами. Протолкнула дальше, прикусила. Простонала в него, сжимаясь. Согнулась и выставила ладонь для опоры, чуть не рухнула мне на грудь. Отдышалась.

– Фух…

– Еще? – то ли спросил, то ли выпрашивал я.

Она оскалилась и взяла от меня все. Один раз, другой. Медленно двигалась и быстро кончала. Уверен, хотела бы взять с меня еще больше, но…

– Я… – звук получился сдавленный, я прочистил горло и положил ладонь на бок Руш, потянув ее вверх, – больше не…

Подскочив, Руш все равно не задела ногу. Только прорычала от недовольства.

– Или быстрый, – проворчала она мне в губы и целовала, помогала рукой, пока я не перепачкал нас двоих.

Сладкая усталость, почти забытое тепло. Я дышал и лежал с закрытыми глазами, чувствовал влагу на коже. Жил. Все было в самый раз, как надо.

Можно просто быть собой: грязным и усталым, не на цепи, не при деньгах, в край облажавшимся. И все равно оставаться желанным.

«Удивительно». – Я лежал рядом и боялся прикоснуться к Руш. Будто это все морок, наваждение.

Она быстро утомилась – поднялась почти рывком, стала вытираться моим одеялом.

– Загадка та еще, – проворчала, свесив ноги с кровати.

– М-м?

– Сердце у вас побольше, чем два яйца. А полагаться приходится только на них.

Нет, похоже, все-таки не наваждение.

– Погоди, – я потянул ее к себе. – Ты обещала меня погреть, нет?

Руш хмыкнула, но, повозившись, прилегла рядом. Спокойное, размеренное дыхание. Мягкая кожа, грубая ткань повязки, нежные прикосновения.

Я обнимал ее, наслаждаясь теплом. Сьюзан никогда не оставалась рядом, стоило ей слезть с моих бедер.

За тонкой дверью расхаживали солдаты. Где-то стучал по дереву одинокий молоток. Острог полнился жизнью.

– Ну все, все. А то я к тебе прилипну, – Руш выскользнула прочь.

Возможно, я и правда держал ее слишком долго. Она продела правую ногу в штанину и сразу же разыскала сапоги. Всегда спешила: что ко мне, что от меня.

Как хорошая выпивка, близость пробуждает любопытство.

– Все хотел спросить, – я провел большим пальцем по подушечкам указательного и среднего, – зачем ты сбриваешь волосы?

– От паразитов, – Руш дернула плечом. – Вшей, гнид, солдат…

Я прыснул. Потом исправился, поддержал беседу:

– Помогает?

– Когда как. В остальных случаях выручает капрал, сталь и искрица.

Руш воткнула левую ногу в длинный старый сапог. Я не нашел ни одного правильного вопроса, ответа или слов поддержки.

– Кстати. – Тот, кто быстро раздевается, запрыгивает в одежду с таким же рвением. – Держи.

Свеча почти погасла. По столу покатились монеты – блестели, как серебро.

– Это еще зачем? – я чуть не поперхнулся.

– Забыл? Я проспорила. Год назад.

– А. А-а, – я почесал щеку. Сдул кусочек пера, чуть не попавший в нос. – Я уже и забыл.

Руш зафыркала на выдохе:

– Трахаешься ты так себе, за такое денег не дают.

«Попробуй-ка прояви свои таланты, когда тебя постоянно кладут на лопатки и не дают пошевелиться». – Я снова подумал о Сьюз. И сколько можно злиться?..

По полу покатилась бутылка. Руш поймала ее. Залила в себя остатки вина и добавила, подумав:

– Но я бы повторила.

Возможно, это должно было меня утешить, но я и не горевал. И почему я ее не прогнал?

Обычно ко мне заходили без стука, чтобы что-то потребовать, взять, выпросить. Я, может, впервые почувствовал себя желанным на чужой земле.

– Кстати, о мертвецах. Одевайся.

Не прошло и пары минут, мной вновь пытались заправлять.

– Что?..

– Я говорю про тех, кто погиб, чтобы жили мы. – Руш сказала это беззаботно, но мне стало не по себе. – Как и ты, я провалялась, пока их хоронили. Поднимайся. Надо проститься. Только мертвым положено столько лежать.

Я поперхнулся. Пока все мои победы ограничивались тем, что я хромал раз в день до нужника, а потом лежал и проклинал все на свете.

– Даже не знаю, как сказать. Вообще-то, я едва хожу.

– Хер стоит, значит, и сам встать сможешь, – махнула она рукой. – Давай я поддержу, если что.

Вино успокоилось в крови. Я смотрел, как Руш накидывает стеганку и уже потом – шерстяной плащ.

Именно так и выглядит ошибка.

Покажи слабину – и тебя разденут, обругают, поимеют. А потом потребуют сверх того. Я лежал совершенно разбитый, уставший и снова подмерзший.

«Острые предметы, девушки с острым языком», – от себя никуда не денешься.

– Дьявол, – я закатил глаза. – Через пару дней, быть может…

– Да как с вами, мужиками, говорить надо, чтоб вы не жопой слушали?

Я совершенно не понял, как она столь быстро вернулась к старым манерам.

– Пожалуй, для начала достаточно просто не грубить. – Я приподнялся на локтях и подтянул одеяло выше.

– Брехня, – отмахнулась Руш, еще туже затянув пояс. – Был у меня один умник, с которым я нежничала. Все одно.

Я попытался увести разговор в любое другое русло, лишь бы не вставать:

– Вы спали?

– Конечно. А потом он два дня умирал на моих руках. – Руш уже собрала мою верхнюю одежду и положила ближе, усевшись на краю постели. – Потому что никого не слушал.

В горле запершило то ли от смеха, то ли от тревоги. Я вымученно улыбнулся:

– Звучит как угроза.

Руш засмеялась и резко прижала руку к повязке на животе. Боль, если она и была, никак не отразилась на ее лице.

– Глупости. На кой черт резать того, с кем спишь? Сгодится же. – Руш облизала уголок губ. – Все ему твердили, что лезть в арсенал – дурная затея. Я твердила дольше всех. Без толку. – Она поднялась и протянула мне руку. – Вот что бывает, когда слушаешь жопой.

«Может, если бы я прислушался к тому, что говорил Бун у костра, Рут бы не получил стрелу в плечо».

Я вздохнул и поднялся с постели.

Мои соратники лежали в земле. Мертвее некуда. Еще вчера меня беспокоило, как не опозориться, промахнувшись мимо ведра. Сейчас я стоял и как никогда остро ощущал, что жив.

Роскошь чувств доступна только живым.

«Я должен что-то сказать. Наверное». – Я перевел взгляд на могилу. И понял, что на камнях даже не нацарапали имен.

– Здесь лежит Керех, – обозначила Руш. Пошатнулась, указала на могилу левее. – А здесь, кажется, Коваль. Или Пульрих. При жизни их еле отличала, куда уж тут…

«Наверное, надо посмеяться», – промелькнула еще одна мысль. И больше – ничего.

– Ну, чего встал? Говорить будешь? Холодно же. – Руш шмыгнула носом несколько раз и встала вперед, спиной ко мне.

Где-то в лесу тосковали вороны. После захвата острога у них точно вышел славный пир. А теперь – снова голод. Как все меняется…

– Прощаться будешь?!

Я поежился, потер предплечье правой рукой. Потом опять ее опустил – еще не зажившая нога плохо держала вес. Если я и упаду в мерзлую землю, хотя бы успею подставить ладони.

– Лэйн, – Руш обернулась из-за плеча. С таким требовательным, наглым взглядом.

Зря я с ней спал. Никогда ничего хорошего из этого не выходит. Я поджал пальцы на левой ноге, чтобы в них побежала кровь. Сказал, посмотрев на худую ворону:

– Знаешь, я отплывал из Стэкхола, не попрощавшись с матерью. И с отцом. Даже с братом. Не предупредил их…

– Это что, – судя по голосу, опешила она, – сожаления?..

Я пожал плечами, почувствовав, как стопы коченеют.

– Нет. Я бы все равно не смог проститься. – Руш подняла бровь. – Меня бы заперли, не позволив уплыть на материк.

Сейчас я точно так же не мог попрощаться с людьми, которые пили, шутили и грелись у нашего костра. Руш шмыгнула, явно начиная злиться.

– Сейчас все иначе.

«Верно, в этот раз меня даже не смогут услышать». Я растер руки, чтобы прогреться.

– Думаю, им-то мои прощания вообще не сдались. Какой смысл?..

Никто из них не поднялся, чтобы поспорить. Тишина.

– Ты вроде умный, но такой глупый! – прошипела Руш, и мне показалось, что она вытерла лицо. – Прощаются для себя.

– А мне оно тем более не нужно.

Холод забрался под плащ, обустроился на загривке, подобрался к ране, коснулся яиц. Плохо дело.

– Тогда какого рожна ты пошел со мной?! Проваливай!

– Хороший вопрос. – Я осторожно развернулся в сторону острога и заковылял к воротам. Слишком медленно: все еще слышал, как Руш ругалась мне вслед.

У нее уже закончились слова, а я все еще хромал, так и не скрывшись из вида.

Что я мог сказать? Что не уберег даже коня, что сам чудом спасся? Что привел всех на убой ради собственного дома, которого все не видать?

«Больше никаких слабостей».

Довольно бесполезных слов. Важно лишь то, что еще можно сделать.

XVII. Один друг, один меч и балласт

Через день

Меня растолкали самым бесцеремонным образом. Я потянулся и зевнул, а потом открыл глаза.

– Руш, твою мать, я же…

Лицо бастарда вытянулось так, что усики стали еще мельче и оттого показались совсем кривыми. По счастью, Эдельберт не хотел совокупляться, ему было нужно меньшее – просто что-нибудь с меня поиметь.

– Вынужден огорчить, – он задрал нос.

– О, поверьте, я скорее обрадовался. – Я вытер грязь из уголков глаз и приподнялся на подушке. – Чем могу…

– Плохие новости.

Будто бы бастард хоть раз приносил хорошие.

– Золото на исходе, а я еще не платил наемникам свою долю. – Предсказуемо. – В остроге плохо с водой. – Только сейчас заметили? – Ребята Бослика посчитали, сколько добра вы оставили в Ставнице…

Бастард резко поднялся и чуть не уронил стол, зацепив ножку сапогом.

– Тьфу, – выругался он, продолжая ходить взад-вперед. – Короче, сотню с нас точно спросят. Я не буду лгать в отчете, так и знай. – Не будет больше, чем уже наврал. – И не упрашивай.

«Повешения» – так и говорила его осанка, трясущиеся руки и нервный шаг.

– А еще сержант Тувир больше не в Оксоле. Одному солнцу известно, куда он запропастился и что в связи с этим предпримут Годари…

«Это, скорее, новость прекрасная».

– Вижу, ты совсем белый, это хорошо. Значит, понимаешь, что в Оксоле не шуты сидят. – Эдельберт будто забыл, что я больше недели пытаюсь вернуться на ноги. – Ведь так?..

Я постарался улыбнуться максимально уверенно, хоть и мечтал об одном – отвернуться к стене и не просыпаться еще пару дней.

– Я найду способ возместить убытки. – Если вообще переживу эту зиму. – Как только смогу сесть в седло, – если смогу! – отправлюсь за своим вкладом в Волок.

Бастард резко выдохнул и задумался.

– В Волоке открыли банк? Как-то я пропустил это дело…

«Скорее всего, именно там Тувир и получил деньги Бато», – подумал я и кивнул бастарду:

– Открыли, и весьма давно, если верить местным. Разве война когда-нибудь мешала торговле? А где торговля – там…

– …Арифлия, – продолжил он и насупился.

Если хочешь убедить человека – используй его же слова. Хоть сотню раз.

Когда бастард попрощался, меня насторожило одно. Он забыл добавить про «господина Эдельберта».

Через несколько дней

Барн зашел без стука. Я не ругался уже давно: устал объясняться, да и грохочущие шаги наемников были слышны от самого порога молельни. Более того, мы распрощались с чертовым ведром. Славная победа.

Ничто не могло испортить мой настрой.

– Я тут порылся в манатках, – опустив приветствия, начал Барн. – Кажется, это твое?..

Руки дрогнули. Я перевернул несколько слипшихся страниц. Багровая корка – высохшая кровь. Все первые главы загублены. В нетерпении я открыл последние строки «Немой власти».

Финальная глава. Итог работы Финиама, последняя из его мудростей. Если бы я прочитал ее раньше, смог бы вывести отряд из западни? Уберечь ногу, раскусить врага, сохранить припасы?..

– Даже не знаю, как тебя отблагодарить. – Я не сразу нашел слова. Все потому, что почти сразу забыл о Барне, остроге и всем на свете.

Наемник почесал затылок и посмеялся:

– Не меня благодари. Это все Юда. Несколько дней хвостом ходила…

Я и не надеялся снова ощутить вес книги в своих руках. Проверил, не пропали ли другие страницы. Увлекся. А когда поднял глаза, увидел, что Барн еще тут.

– А, да. Отблагодарю всех причастных, – я еле вспомнил, о чем шла речь. – Что-то еще?

«Даже если весь острог загорелся, я дочитаю эту главу, клянусь небом!»

Наемник покачался на пятках и сложил руки за спиной.

– Всего один вопрос… Зашел напомнить по поводу Псов. Теперь ведь у тебя не осталось никаких дел в отряде, так? – Барн сказал это с такой же легкостью, с которой солдат вытирает сопли рукавом.

Я замер. Перед глазами пронеслась Ставница, проклятый подъем до особняка и подмога, которая пришла так поздно. А может, для кого-то – в самый раз…

Пальцы вцепились в книгу мертвой хваткой. Неужели?..

Нет. Барн не мог знать, сколько я продержусь в бою. Даже если видел, как я фехтую. Даже если успел посчитать врагов, когда убегал. Наемник из Псов просто искал свою выгоду. Ударил в спину, как последний трус…

И спас мою жизнь. Помог Руш и Васко выкарабкаться.

– Я дам ответ, как в голове прояснится. Ни черта не соображаю, честно сказать…

– Конечно. Главное, определиться бы до весны. Мало ли чего еще может приключиться, – он развел руками.

Я держал улыбку на лице, пока наемник не скрылся за дверью.

А потом тяжело выдохнул и открыл страницу, на которой остановился. Страницу, которая разделила отряд капрала на две неровные части – мертвецов и выживших.

«Из всех врагов, – писал Финиам, – лишь один остался непобежденным. О, как я был слеп! Мы виделись в предместьях. В низинах и холмах. На палубе, в море, на песках берега. Встречался я с ним, не зная имени…»

Третья война за побережье. Предательство, смерть регента, засуха и голод, новый бунт. Финиам никогда не был так многословен.

«Я боролся всю свою жизнь, но раз за разом оказывался в его милости. Извечный мой враг и любимейший из друзей – случай».

Я отложил книгу и завел руки под голову. Усмехнулся.

– В какой-то степени ты его одолел, – тихо произнес я. – Пусть и на бумаге. Создал игру, в которой нет места случаю или удаче, да?

Проиграть врагу, который побеждал самого Финиама, – почти честь.

– Выходит, не так уж я и облажался.

Старуха в углу молчала. Провалы вместо глаз будто оглядывали всю каморку одновременно. Я подумал, что улыбка на ее белом лице очень похожа на мою собственную.

Через неделю

– Эй, Васко.

Братец с низин поднял на меня совсем разбитое лицо. Речь вовсе не шла об уродливом шраме или синяках.

Я кинул кошель, и монеты щедро звякнули, встретившись в руках воснийца.

– Э? – Он покосился на подарок и снова уставился на меня. – Это…

– После того как я покину острог, забирай Руш и капрала. Вы отправитесь в Оксол. И никому ни слова до того. Понял?

– Но… почему?

– По весне начнется бойня, а вы нужны мне в городе. Тувир как под землю провалился, в Восходах явно начинается грызня. Пусть капрал пишет письмо раз в пять дней…

Последнюю неделю капрал едва мог отвечать за подвязки на своих портках, не то что составлять слова.

– Я так понимаю, это большие деньги, – Васко заглянул в кошель. – Дело совсем плохо?

Теперь его шрам не связывал память с Волоком. Я смотрел на бородатое грубое лицо и думал о том, что у Васко больше нет братьев.

– Так и есть. Честно сказать, я ненавижу прощаться. – Я сжал пальцы на его плече. – Или просить о помощи. Но… я могу положиться только на вас. – Глаза Васко заблестели. – Надеюсь, мы встретимся в городе, когда над замком поднимут серый флаг.

Братец с низин затянул узелок на кошельке и очень бережно спрятал его под рубахой.

– Добро, – согласился он, помедлив. – Уж не ждал я такой щедрости, честно сказать… Не заслуживаю, коли из честности…

Я слышал, как дрожал его голос, когда несли дозор на стене и болтали о Ставнице. Слышал, как он мечтает убраться отсюда. Да только не знает, куда податься.

Когда я прибыл в Криг, со мной было золото, фамильные мечи и уроки Саманьи. У Васко, капрала и Руш остались только паршивые воспоминания, синяки и, быть может, чесотка.

– Мне нужны проверенные люди в Оксоле. – Я стряхнул грязь с плаща. – Вы спасли мне жизнь. Разве нужны другие причины?

Васко уставился на носки своих сапог.

– Я-то, э-эх, за себя говорить могу. А остальные, остальные-то как, согласятся ли?

«Ты держишь в своих руках почти четверть золотого слитка! Идиот. Гвон и не заметит перемены, а Руш…»

Руш слишком горда, чтобы оставаться. Ей жаль капрала и тошно от моего вида. Она сразу все поймет. Именно потому я мог доверить это дело только полному болвану.

– Здесь хорошие деньги. Капрал давно заслужил отдых. – Васко кивнул. – Скажи Руш, что в следующий раз мы увидимся только в Оксоле. Я не планирую возвращаться в острог, – уже тише.

«Тем более что это я настоял на том, чтобы задержаться в Волоке, пойти в Ставницу и…»

Васко как-то глупо улыбнулся. Похоже, большего ему и не было нужно.

– Я понял. – Глаза блеснули с почти щенячьей благодарностью. – В этот раз, клянусь, я уж не подведу! В этот раз…

В конкоре хорошо знать все карты, как своих родных. В жизни – страшно мешает.

Балласт, камень на шее, чертово бремя. Больше никакой роскоши, никаких отвлечений.

Только путь вперед.

Перед выездом в Волок

Рассвет едва-едва окрасил небо. Зевали все: Псы Гарготты, назойливый бастард, дозорные на стене. Только служанка Юда всегда была одинаково усталой. Может, и кони как-то зевали в этот преступный час.

Но нам нужно было ехать.

– Похоже, к весне будут гости, – бастард потирал глаза и делился последними новостями. – Урфус со своей сотней. Хороший он боец, а человек – дрянной. Но нам именно такие и нужны, чтобы разорить замок, верно?

– Именно такие.

«И гораздо больше сотни».

А еще я бы не отказался от пары последних мразей, которые умеют ковать отличные ведра, подковы и ставить требушет…

Бастард сказал тише:

– Если вы не вернетесь через неделю, я отыщу тебя и за морем, поверь.

Как уж тут не поверить. Тем более у бастарда наметится славная компания – Восходы, которые одолжили нам денег, Вард с его подпевалами, разгневанная Руш, если ей не хватит ума заняться своей жизнью… Кто знает, может, и отец заявится лично, чтобы оторвать мне уши. Я сдержал улыбку. Прекрасная будет охота.

– Я остался в бою, когда нас было семеро против тридцати. – Нога болезненно отозвалась на воспоминания. – Как видите, убегать – не в моем стиле.

– Тем более что далеко ты точно не убежишь.

Скупо попрощавшись, бастард махнул рукой на горизонт. «Увидимся в грядущем», – обещал его жест. Я еще раз проверил седельные сумки. Раскрыл походную бритву – кромка лезвия тоньше, чем у меча. Безупречна.

Больше острых предметов. Больше воснийской крови. Ближе мой дом.

Осталось дождаться весны. Все-таки иногда бастард умел приносить добрые вести.

– Ты и впрямь едешь в Волок?

Я обернулся и увидел, как приятель ведет пятнистую кобылу к нашей группе. Уже так выздоровел, что начал пить с самого утра. Я перестал любоваться бритвой, сложил ее и закинул к вещам. Кивнул:

– Еду, как видишь.

– Спешу напомнить, что у меня всего два плеча, – буркнул Рут.

Я ухмыльнулся, вдел правую ногу в стремя. Поднялся.

– Так побереги их! Останься здесь. Я говорил, что справлюсь и без…

– И всего один друг.

Резко вдохнув, я перекинул левую через седло. Уже почти не больно. Можно так не жмуриться. Бесполезная новая привычка.

– Ну че, трогаемся? – крикнул Жуга.

Рут так и застыл в паре шагов от меня. Похоже, никак не мог решиться. И почему я не отправил его прочь вместе с остальным отрядом?

Вероятно потому, что все три чертовых года в Криге из нас двоих балластом был только я.

– Тебе что, нужно разрешение? Или приказ?.. – Я посмотрел на Рута сверху вниз и поторопил всех. – С каких пор?

Мы вышли на дорогу к Волоку.

Предместья Волока

На коже остался небольшой безобидный шрам. Словно я неудачно уронил нож и порезался. Только с обратной стороны бедра красовался такой же рубец.

Удивительно: шевелить левой все еще было больно. Будто бы стрела еще там. Но ее нет. Как нет и ублюдка Буна, который ее засадил. От одной такой мысли становилось легче.

Я приложил ладонь ко лбу, закрывшись от солнца. Чуть повернулся в сторону города.

– Похоже, у Бато совсем не осталось войска. Мы здесь гуляем, как у себя дома. – Наемники хохотнули, Рут ощерился, взболтав флягу. – Если так и продолжится, старый пень сам поднимет ворота…

– Мог бы сделать это и пораньше, – проворчал любитель счета, – двести лишних дней морозили задницу!

Жуга вспылил, стал грозиться кулаком в сторону юга:

– За это мы его точно вздернем, пусть бы и открыл нам, скажем, завтра! А что, мы тоже люди, так?..

Задора Псам хватило бы на еще три таких похода. Тем более что большую часть работы взвалили на новобранцев.

Наклонившись к седельной сумке, я прижал левую ногу к седлу. И зашипел:

– А, дьявол! Да сколько эта проклятая нога может болеть?!

– Это память тела, приятель. Ничего не поделаешь, – Рут осторожно пожал плечами. – Куда хуже, если тебя не резали, а все равно все болит, да?

– Некоторые такое скажут, что лучше бы ножом ткнули. Так оно хотя бы заживет, – заметил Барн и явно задумался. А потом опасливо осмотрелся. – Точно в городе разойдемся? После Ставницы…

– Я твой должник, Барн. Не наоборот. – Я тщательно проверил седельные сумки. – Встретимся за стеной, через сутки.

Сам Волок почти не изменился. Одного года мало, чтобы заметить упадок земель. Еще остались гвозди, чтобы чинить дома. Еще не испекли весь помол с лета. И скотина все так же бродит по лугам.

Только стало больше городских. Нищих, оборванных, бездомных. Глядя вдоль дороги, я не сожалел и не каялся. На такую роскошь у меня все еще не было ни денег, ни земель.

– Вижу, вы подружились, – Рут впервые раскрыл рот с тех пор, как мы распрощались с Псами.

– С Барном? – Кивок в ответ. – Хорошо, что это выглядит именно так. Я старался.

Приятель хмыкнул. После Ставницы я одевался куда скромнее, на манер местных. Да и ходить малым числом оказалось куда безопаснее. Узнать бы еще, сколько у Бато осталось головорезов…

– Напомни-ка, зачем мы тут тремся? – Рут снова тосковал с пустой флягой.

– А я и не говорил.

– Миленькое дело. – Мимо нас прошли какие-то оборванцы. По счастью, без оружия. – Последнее время ты вообще мало чего говоришь. – Я не спорил, пытался по памяти найти нужную сторону улицы. Рут не отставал. – Мне бы знать, к чему быть готовым.

– Этого я тем более не знаю, – я пожал плечами.

Мы прошли по главной дороге, увязая в грязи.

Только одно здание процветало. Резные колонны из камня, витая решетка на окнах, позолота на ручках двери, яркая черепица. А кругом утоплен славный булыжник, какой кладут на мостовых или около имений дворян. Банк стоял, словно островок счастливой жизни в затхлом болоте. Здесь даже пахло иначе – свежим деревом и лаком.

– Отвратительное место, – поморщился Рут.

Я едва улыбнулся. «Арифлия». Ядовитый цветок, манящий наивную пчелу в свои объятия. Захлопнутся двери, щелкнет пасть хищника. Переварит живьем.

– Подожди здесь, – я вручил поводья другу.

– Что?.. – Рут встрепенулся. – Эй, это плохая затея!

«Лучшая из тех, что доступны при моем раскладе», – промолчал я.

Стоило попытаться. Оказаться в петле я и так успею. Рут исправился, крикнув в спину:

– Нет, не плохая. Худшая на свете, дружище!

За безупречными дверьми меня встретила воснийка в подозрительно коротком платье. Она ослепительно улыбалась. А здороваясь, почти не смыкала губ. Страшно представить, что именно нужно делать с зубами, чтобы они не желтели. Интересно, если хотя бы один зуб потемнеет, как быстро ее выкинут на улицу, к остальным?..

– Добро пожаловать в банк Арифлии и Коул!

Я приподнял бровь.

– Вижу, у вас хорошо идут дела, – я обвел взглядом широкие столы, оббитые шелком стулья и просторный зал. Явно обставили недавно.

– Как и всегда! – не моргая, солгала эта чертовка. – Именно потому, будьте уверены, нет места надежнее для хранения вашего богатства…

«Если только вас не занесет в постель к дочери владельца и вам не придется бежать в ночи, не попрощавшись».

– Я как раз хотел проверить свой вклад.

Меня подозвали к высокому ряду из полок. Девушка перебрала бумаги, и выбеленное лицо нахмурилось.

– Лэйн Тахари, верно?.. Боюсь, такого имени в списке нет, – невинный трепет ресниц, – возможно, вы сдавали что-то на хранение в другом отделении?

– Так и есть. В Криге. – Было бы неплохо, если бы я вовсе позабыл чертов город.

Когда просишь о чем-то в Воснии, в лучшем случае предложат подождать. Девушка удалилась, оставив меня в почти пустом зале с парой охранников у входа.

Что ни говори, стулья здесь превосходные – можно и сидя заснуть… если не ноет старая рана. Я вытянул левую ногу, стараясь не морщиться. В банке не было других посетителей. Ожидание затянулось. Пальцы прошлись по крашеному шелку. Мягкий, прохладный. Гладкий, как масло, только совсем сухой.

«Обязательно возьму парочку таких стульев в свой дом. Скоро, совсем скоро…»

– Простите за ожидание. – Девушка вышла в сопровождении еще двух охранников. – Боюсь, о вашем вкладе нам не поступало никаких сведений. Могу ли я еще чем-нибудь помочь?

Разочарование не приходит, если знаешь, что именно так оно и должно было случиться.

«Стоило попробовать».

Вид у охранников был такой, словно они мечтали меня покалечить. Возможно, им никогда не разрешали сидеть на этих потрясающих стульях.

– Тогда, пожалуй, я бы хотел получить ссуду.

Улыбка девушки стала еще шире, хоть и казалось, что это физически невозможно – так растянуть губы на крохотном лице.

– Верное решение, вы не пожалеете! – затараторила девушка. – Щедрость – наше второе имя. Не зря говорят, что банк Арифлии подобен доброй матери. – Может, оно и так, только во всей Воснии я еще не встречал других банков. – При займе до десяти золотых, наш интерес – всего десятая часть…

– Мне нужна сотня. – Я позволил себе не вставать, как можно наглее рассевшись на стуле. Именно так знатные воснийцы себя и ведут. – Сотня золотом.

Охрана нахмурилась.

– Могу я поинтересоваться, есть ли у вас поручители? Или, скажем, документы на землю, слуг?..

«Есть, милая, далеко-далеко за морем, после смерти моего отца». – Я тоже улыбался, будто очарован гостеприимством. Развел руками, посмотрел в широкое окно.

– Боюсь, я оставил их в поместье. В трех днях пути от города. Есть ли другие способы? Не хотелось бы проделывать весь этот путь…

Ничего не изменилось на лице девушки. Только дернулся глаз у левого охранника. По счастью, эта туша не решала ровным счетом ничего. Единственная преграда между мной и золотом ответила все так же приветливо, почти елейным голосом:

– Разумеется! При одном условии. Вам придется оставить залог.

Всегда есть место разочарованию. Даже если заранее знал, что так оно все и будет.

Рут явно извелся, пока ждал: фляга опустела еще на подходах к городу.

– Ну? – Он не отпускал поводья. – Вижу, довольный идешь. Чего тебе там наплели?

– Главное, денег дали.

Я с силой потянул своего коня. Рут не сдавался:

– Ты про золото?.. Да быть не может! Эти ублюдки только берут, клянусь потрохами. – Я направился в сторону рынка. Приятель вздохнул: – Мне уже пора подаваться в бега и делать вид, что впервые тебя увидал?..

Он не сразу заметил перемены.

– Мать всех солнц и ее коленки! Ты совсем рехнулся.

Я пожал плечами и поправил воротник. Лишние слова.

– Пойдем, я еще не расплатился за твою службу.

– Миленькое дело! Нет, ты постой, – увязался он следом, резко потащив несчастную кобылу за уздцы, – изволь объясниться, с какого такого хрена ты…

Последние слова потеряли всякий смысл: я не услышал, что спрашивал Рут. Прямо на нас по удивительно узкой дороге шли две девушки в окружении гвардейцев.

Одну я знал. Знал слишком хорошо. Так, что хотелось забыть.

«Чертов случай…»

Ничего в ней не изменилось. Нет, напротив, стало краше. Города гибнут, редеют всходы, только эта женщина хорошеет вопреки всему. Точно проклятая.

Банкирская дочка, Сьюзан Коул. В этом гиблом месте, будто и нет никакой войны.

Я сделал вид, что смотрел мимо нее, на крыши домов позади.

Соседка Сьюз – дама с накрученными кудрями – щебетала, прикладывая ладонь к лицу, будто плела заговор. Взгляд Сьюзан скользнул по мне и отправился блуждать дальше. Никакого интереса. Сколько времени прошло – год с небольшим? Один год против трех. Как же коротка память у местных!

Девушки прошли мимо, за ними – гвардейцы. Мы разминулись.

Я нахмурился. Впрочем, оно и к лучшему. От женщин Воснии куда больше неприятностей, чем…

– Что?.. А ну постойте! – За спиной послышались торопливые шаги. – Да погодите же вы, эй!

Рукав на левой потянули в сторону – нагло, требовательно, без уважения. Рут тяжело вздохнул, но не сказал ни слова. Я повернулся и сипло спросил:

– А?..

Нас уже окружили.

– Миледи!.. – гаркнул высокий гвардеец, отстранив Рута в сторону.

«Нет ничего смешнее, чем пытаться сбежать с хромой ногой. Более того – от безоружной женщины».

Тем более такой красивой. Изобразив удивление и недовольство, я забыл, как дышать. Две родинки у губы теперь можно рассмотреть только вблизи – будто белила делали и без того чистое лицо краше. А может, все оттого, что раньше я был куда ближе…

Запах левкоев. Мягкий бежевый шелк у лица, яркий зеленый шелк платья.

– Все в порядке, Турин, – нагло ответила Сьюз. – Это первый мечник Крига, Лэйн Тахари. Мы давно знакомы.

Все-таки помнит. Помнила бы через два года? Три?..

Теплая женская рука у запястья. Держала меня за рукав, как дворнягу на цепи.

– Вот это встреча, – кажется, Сьюзан была довольна, – я и не думала…

Я осмотрел ее, как выбирают шлюх у порта. Поморщил нос и отдернул рукав.

– Вы обознались.

– Что?! – Я заметил, как широко распахнулись ее глаза, и отвернулся, направившись к рынку. Нога невыносимо заболела. – Нет, быть не может… постойте!

Если стиснуть зубы, получается не хромать. Дьявол, как же медленно движутся чертовы дома.

– Вы! – На удивление, Сьюзан не кричала проклятья. – Но как же?.. Погодите…

Пришлось свернуть на еще более узкую улицу, за вторым домом.

– Гх-м, – заметил Рут, быстро меня нагнав, – рынок вообще-то не там.

– Да ладно?! – тихо процедил я. – Как же нам теперь сыскать дорогу обратно!..

Скрывшись за углом, я услышал голос соседки Сьюз:

– Госпожа, разве у него был всего один меч?..

XVIII. Прибавка к телегам

Позднее лето, поляна у гиблого всхолмья

Непокоренный замок Бато мозолил глаза. Так он и стоял на самом высоком холме, будто поглядывая на нас с усмешкой. Вдоль стены и над воротами горделиво высились башни. Замок не терпел чужаков. На нас смотрели черные провалы бойниц, широкие зубцы на стене, пузатые котлы и одна баллиста по центру.

Не поднявшись на холм ни разу, не погостив внутри, я знал, что за первой стеной у ворот построили еще одну такую же. Загон, настоящая скотобойня. Даже если мы пробьем укрепления с востока, останется внутренний двор, сам замок и башни по периметру.

Была у крепости лишь одна слабость. Грязный серый камень хорошо сыпется под ударом требушета.

Сам Бато любил гостей и хорошо подготовился к бою. Свежие пни усыпали поляну перед холмом. Должно быть, в последний год Бато только и приказывал своим людям валить лес. Все для того, чтобы проявить гостеприимство. Встретить нас со всей душой.

Признаться, мы оба заждались встречи. Я вел сюда людей через две зимы.

Должно быть, Бато стоял сейчас там – на стене или в башне, – смотрел на нас через три стекла. Ухмылялся.

«Посмотри, я все же пришел, – сказал бы я ему после боя, – и пришел не один, как обещал твоим людям».

Четыре сотни солдат, один требушет. Крепкая сотня Псов Гарготты, если те поднимут оружие и соизволят пойти на стену. Три командира из Оксола, рыцарь Эйв, один инженер, сержант Хенгист…

Все было против нас с самого начала. Продавшийся со всеми потрохами Тувир, безнадежные новобранцы, слабое снабжение, опытный враг, сплоченные села и погода, чертова погода! Месяц за месяцем мы захватывали мосты, обрывали поставки, торговали с местными, разведывали и запугивали, били и лгали, крали провизию, убивали и погибали сами.

И вот замок перед нами: только протяни руку – и ладонь закроет башни у ворот. Ближе некуда. Конец бестолковой бойне, начало новой жизни.

Вот только, как оно всегда бывает, сложности не заканчивались.

– Это, мать их, еще кто?! – почти вскрикнул Гроцер, наш инженер, приподнимаясь в стременах.

На той стороне от длинного, выжженного солнцем поля находилась полоса леса. А рядом с ней хлопали на ветру штандарты Долов. Не меньше двух сотен бойцов. На беглый взгляд почти столько же, сколько вышли с нами во второй поход. Долы могли ждать нас здесь целую неделю. А может, только недавно подоспели на помощь к Бато. Вероятно, замок уже отошел к ним? Я посмотрел на флаги над всхолмьем. Нет. Старик Бато упирался до последнего. Надолго ли хватит его упрямства теперь?

– Старый хер явно надеется, что мы тут сожрем друг друга! – вспыхнул сотник Эйва, Маркель.

Рослый, крепкий, вечно хмурый. Не самый худший вариант в подмогу. Спокойнее бастарда, глупее Урфуса. Не боится вести за собой и лезть в самое пекло. За один взмах отделил плечо солдату, который выбежал на нас из леса у захваченной заставы, а потом небрежно вытер лезвие и вернулся к ужину. Сейчас Маркель смотрел на врагов с плотоядным любопытством. Смотрел маленькими звериными глазками из-под серых косм и бровей. Лицо у него было таким же небритым и серым.

– Что ж, мой друг, такая вероятность всегда имеется. Мне вспоминается, как я бывал на службе у Веледаги, на западной части болот, и…

– Заткнись, Урфус! – рявкнул Стефан.

Вот такого солдата, как сказал бы Рут, за стол к картам не пускают. Невзрачный, дерганый, с сединой – не поймешь, что у него на уме. Да и лучше не понимать таких вещей, от которых у бедолаги дергается левая половина лица, а с уст то и дело срываются проклятия. Истинной загадкой оставалось то, как Стефан умудрялся гладко и чисто выбривать свое длинное лицо, не оставляя порезов. А еще он категорически не понимал шуток: даже невинное замечание при нем грозило кончиться поножовщиной.

Старики с ненавистью уставились друг на друга. Они не могли удержать себя в узде и при этом пытались руководить другими.

«Друзья, которые хуже врагов».

Тем более врагов нам и без того хватало: гарнизон Бато за двойной стеной, на холме. И проклятущее войско Долов.

– Многовато их там, – занервничал Барн.

Рядом тяжко вздохнула главная проблема нашего похода, Эйв Теннет. Было время, когда я презирал бастарда. Счастливые времена! Мне просто не приходилось до того иметь дел со ставленником из Оксола.

– Что нам дикари! – прогремел его голос. Эйв говорил с опущенным забралом и при людях не снимал шлема. В войске шутили, что он никогда не чистит зубы и не моет голову. Что настоящий Эйв давно мертв, а его место занял купец из Крига. Еще судачили про ожоги на его лице: так уж они страшны, что Эйв боится подходить к зеркалам. Действительность, как всегда, была куда отвратительнее слухов: этому человеку доверили штурм замка.

Эйв Теннет. Рыцарь, отмеченный солнцем. Именно он привез с собой, как бубонную чуму, Стефана и Маркеля – двух сотников. Его синие глаза напоминали мне о Варде: ледяной взгляд убийцы. Хуже того, Вард был простым головорезом. Эйв Теннет родился фанатиком. Он мазал забрало пальцами, цитировал писания, утомлял пространными высказываниями о природе чего угодно.

Не изменяя себе, Эйв властно поманил кого-то ладонью:

– Я бы хотел поболе услышать о том, как разворачивается лагерь. Поставили ли алтарь на востоке?

Алтарь. Мать двойного солнца. Вот уж что поможет нам в борьбе с Долами!

– Будет сделано сию же минуту! – отрапортовал помощник из снабжения и побежал прочь.

– Награжден будет тот, кто упорствует в своей добродетели. – Эйв постучал перчаткой по шлему, поминая солнце. Что характерно, звук был пустым, как ночной горшок к вечеру.

Я еле слышно хмыкнул. Уж я-то знал, чем Восния платит за добродетели. К нам приблизился наемник и присвистнул.

– Это ж господа, откуда они тут…

Все замолчали, раздумывая над этим вопросом. Ответа не было.

– Прискорбно, но нам придется что-то предпринять по этому поводу, – пожевал губы бастард, который только и делал, что стелился перед рыцарем. – Ну, я про новых гостей, – он тут же бросил опасливый взгляд на нового господина.

Все были заняты чем-то своим. Я махнул рукой на «пояс» у подъема к замку.

– Хороший ров. Так просто мы его не заполним. Гроцер, что вы скажете по поводу…

Меня никто не слушал. Инженер отвел коня в сторону. Старики уже о чем-то спорили, будто вся их работа состояла в том, чтобы притащить на гиблое всхолмье пять сотен задниц и покидать картишки на пнях.

На пнях, потому что войско не успело как следует обустроиться за целый час.

– А погодка-то шалит, господа, – весело ковырялся в ухе Урфус. – Почему бы нам не погреть вина?

– Шутите!

Я робко вклинился в треп стариков:

– Могу ли я узнать, за сколько наш инженер сможет поставить требушет?..

– Ну не сливянку же нам пить, любезнейший!

– Я слыхал, здесь она ниче, – отозвался Маркель.

В замке Бато ютилось от силы человек сто. И не все могли держать оружие – при защитниках жили дети и жены.

Нас было пять сотен. Мне все больше казалось, что этого слишком мало при таком штабе.

– С вашего позволения, я пойду в лагерь. – Я откланялся и пошел к отряду. Ни прощаний, ни полезных ответов. Сливянка будоражила старые умы куда больше, чем война.

Мой отряд растерянно скучковался у свежих досок, вываленных кем-то из телеги прямо в грязь. Новобранцы с интересом уставились на маленькие копошащиеся фигурки врагов у леса.

– Не стройте им глазки, – я похлопал ближайшего из отряда по плечу. – Эти парни пришли нас убивать.

Высоченный новобранец с прыщавым лицом потупил взгляд.

– А может, капрал, я им приглянусь, и меня в бою не тронут?

Шутник. Я подошел к нему ближе, и слабая улыбка совсем завяла.

– Скажи-ка, – моя ладонь обвела первый ряд Долов, – кто из них тебе приглянулся?

Стоило бы назвать новобранца по имени, да я зарекся их запоминать. Все равно после штурма забудется. Или того хуже – придется прощаться.

В отряде заржали из лести.

– Н-никто, командир, – нервно сглотнул новобранец и совсем ссутулил плечи.

– И славно. – Я повысил голос, чтобы меня услышали все. Может, кому-нибудь и удастся сохранить жизнь. – Я вел бои на этой земле почти два года. Мужчины здесь упрямее ослов и каждый обучен убивать!

Коренастый и пухлый паренек сделал шаг назад, дернув кадыком.

– Что же остальные, спросите вы? – Я обвел юнцов взглядом. – Не было и дня, когда женщины не пытались нас обокрасть или завести под обстрел. А их дети ждали ночи, чтобы зарезать наших коней и испортить припасы! – Глаза новичков округлились, один начал мазать лоб от сглаза. – Если вы полагаете, что хоть у одного из этих ублюдков дрогнет рука или проснется жалость, – я резко ударил прыщавого по спине, – не обольщайтесь.

По лицам было видно, что никто из юнцов пока не распробовал Воснию как следует. Они боялись слов, но не знали настоящего ужаса, что стоял за этими словами. Глядя на оборванцев, я скучал по отряду Гвона. По крайней мере, на них я хотя бы мог положиться.

«Прошло так много времени, а я все еще позволяю себе сожалеть. Какая роскошь».

Нахмурившись, я распорядился:

– Ладно. По местам, у нас много работы.

Почти все разбежались, неумело отсалютовав, хоть я и не требовал пустых формальностей. Из моих новичков остался только один – ловкач с копьем. Ниже на голову, с криво зажившим носом. Единственный, кто действительно хоть что-то пытался делать на совесть.

– Простите, но… куда мне идти, сир?

Таких, к сожалению, убивают первыми.

– Куда-куда, – проворчал я, – толкать телеги.

Этого добра всегда хватает. Видит небо, наверняка первое войско было создано лишь как прибавка к телегам.

Шатер для штаба ставили больше трех часов. Что сказать – Оксол не поскупился на умельцев. Скорее уж мы перебьем врага осколками камней из требушета, чем возьмем замок с боем. Естественно, у штаба не оказалось никого, кто должен там находиться в этот час.

Расклад становился паршивее с каждым часом.

Даже если все пройдет складно, Долы начнут штурм первыми и подставят нам тыл, у нас будет не так много времени. Их командир наверняка уже отправил письмо с просьбой о подмоге, как только увидел наших ребят.

Кроме того, новости из города давно не приходили. Письма от Гвона задержались на неделю, и у меня не было ни одного способа выяснить, что стряслось.

Еще и Рут подозрительно хмурился, хоть и вечно таскался следом. Конечно, это было меньшей из проблем.

Наше войско представляло собой разрозненные кучки людей, которые понятия не имели, зачем они здесь и что делать дальше. Прогулявшись вдоль лагеря, я прикинул масштаб работ. И только через час нашел кого-то из руководства. Бастард с кислым видом перекладывал рагу из плошки в свою утробу. Я помешал, не испытывая никаких угрызений совести:

– Когда мы будем ставить требушет?

– Господин Эдельберт, – поправил он меня, важно водя ложкой в воздухе. А потом вдруг просиял: – Так что же получается, вы уже нашли гвозди?..

Я осторожно присел на один из старых пней. Рут последовал моему примеру и нагло взял горбушку со стола.

– Какие гвозди?..

Ложка плюхнулась в рагу. Эдельберт приложил ладонь ко лбу:

– Какие, спрашивает он! Какие! Да те самые, что куда-то подевались в пути! Или в городе, откуда мне знать…

Гвозди. Сегодня мы должны были расчистить площадку для требушета.

– Понятно. – Я постарался не засмеяться. – Сержант в курсе?

Эдельберт только взял ложку и тут же кинул ее обратно в уже остывшую массу.

– «Сержант»! Хенгистом его зовут, к твоему сведению! Господином Хенгистом. И он же мне о гвоздях и сообщил.

После этих слов Эдельберт резко придвинулся к столу и перешел на такой тихий шепот, что я с трудом разбирал слова:

– И, Лэйн, по поводу отчета. Хенгист кое-что увидел по приезде. Скажем, кое-что не сошлось. Я старался, видит небо, но…

Рут поперхнулся хлебом и постучал кулаком по груди. Гвоздями дело не могло кончиться – слишком просто, не так ли? Странная улыбка потянула губы:

– Золото, верно?

И отвечать не надо, все видно по его перепуганному лицу. Я прыснул, не сдержавшись.

– Тише, да тише же ты! – побледнел бастард, выпучив глаза. – Ни черта тут смешного нет!

– Почему же, – я никак не мог успокоиться, – после всей нашей работы, представьте, – угодить в петлю. – Бастард зашипел, попросил говорить тише. Я не подчинился. – И кто нас будет вешать? Войско, которое мы привели к победе! Ха. Отличная шутка, вы не находите?..

Эдельберт поджал губы, махнул на меня рукой, как на покойника. Бросил несчастное рагу мухам и пружинистой походкой зашагал в штаб. Похоже, он все еще надеялся, что за пару дней можно все исправить.

Как любой человек, у которого в походе было рагу с мясом, Эдельберт хотел слишком многого.

– Шутка за шуткой. – Я вытер заслезившийся от смеха правый глаз. И снова засмеялся, покачав головой.

У Воснии все-таки было чувство юмора. Особое, больное. Нет, с золотом все понятно. Но чертовы гвозди? Да кому они вообще могли понадобиться?

Рут дожевал горбушку и отряхнул ладони, поглядывая по сторонам. Казалось, он все еще ждет шальную стрелу, хоть мы давно похоронили Буна. Я посмотрел на понурое лицо друга:

– Нет, ты это слышал? Ха! Давно я так не смеялся. Аж живот заболел, – я похлопал ладонью по нагруднику.

– Хочешь моего совета? – Рут дернул подбородком.

– О нет. Гвозди, – я покачал головой, поднялся с кривого пня и двинулся к группе солдат у телеги, – гвозди – вот чего я хочу! Два ящика. Сегодня же.

Группа солдат напевала похабную песнь, кто-то уже успел напиться. Со штандартами врага, которые торчали над соседним лесом, уже примирились.

«Право слово, зачем тревоги! Славный привал, легкая прогулка, охота на зайцев для благородных особ. Никакой войны».

В штабе дела обстояли не лучше. Хенгист прочесывал гребнем бороду и вылавливал оттуда крошки от пищи. Рядом грязно ругался Урфус, а под пологом смердело кишечными газами, кислым вином и грязным телом. Старики и походы. Оксол снабдил нас лучшим, что только можно предложить.

– Я думаю, надо ров копать, – уже в опьянении говорил Стефан, – пусть себе ноги сломают.

Маркель скосил глаза на бороду и заворчал:

– Не будем мы ждать, покуда они придут. Месяц, ну два на крайний – и я собираю ребят. Осень идет, уж вовсю кости ломит.

– Так чего ждать! – воодушевился Урфус. – Завтра и ударим. Погоним их до самых болот, ежели надо.

– Вздор! – вскинулся Стефан, и его левую половину лица перекосило. – Только этого от нас и ждут. И девке ясно, что там западня. Неспроста они окопались.

Барн чистил ногти походным ножом и делал вид, что его это все совершенно не касается.

– До болот-то далековатось будет, – пробубнил Маркель. – Можно и до степи…

– Никто ни до каких болот не пойдет! – взвизгнул Стефан, подскочив. – Как господин Эйв сказал, так и будет. Сидим и ждем, как велено.

Главного в штабе я не увидел. Рыцарь явно предпочитал молитву полезному делу. Где еще положено искать первого командира, кроме главного штаба, я не представлял.

– Прошу меня извинить, господа. – Я старался вдыхать как можно меньше. – Вы не видели господина Эйва Теннета? Я…

– Тебе что тут, парень, канцелярия?! – прикрикнул Стефан и зачем-то ударил по столу.

– У алтаря, – подсказал Барн и зачем-то подмигнул. – Скорее всего.

– Благодарю, – я быстро кивнул и поспешил наружу, за глотком свежего воздуха.

– Балованные все, – проворчал Хенгист, когда я покидал шатер. – Потому и бардак. Сегодня подскажешь – завтра уже за них все делать придется.

– Был у меня один случай, под Елейными лугами, – начал Урфус, но дальше я услышал только ругань Стефана.

Алтарь уже поставили, и он был полностью готов для использования. Это я понял по тому, как благоговейно мычал перед ним рыцарь, преклонив колени. Конечно, он сидел не на сырой грязи, а на досках. Чистеньких, свежих, пригодных для чего угодно. Смотреть на то, как фанатики обходятся с хорошим деревом, было почти физически больно.

– Блаженны лучи, что даруют тепло и приют каждому. Но ярче света, выше солнца – добродетель. Добродетельна Мать, и да пребудет с нами на долгий век ее милость…

Отмеченный солнцем, никогда не снимающий шлема, безумец Эйв. Самая большая шишка этого похода, как сказал бы Рут. Благоговения перед рыцарем у меня было не больше, чем перед алтарем. Бесполезнее, чем мокрый хворост.

«Конечно, господин Эйв наверняка и слышать ничего не желает про гвозди». Молитва оборвалась. Рыцарь не обернулся ко мне, но явно расслышал шаги. Настоящее чудо, в таком-то шлеме.

– Сын острова жаждет откровения?

«Нет, к его манере говорить я не привыкну никогда».

Фанатик так и не посмотрел в мою сторону.

Можно было сказать многое. Например, попросить о помиловании, сколько бы золота ни стащили люди Эдельберта. В конце концов, я заложил фамильный меч, чтобы покрыть убытки. Потерял почти всех друзей, чтобы привести его высокоблагородие сюда, под стены замка. Почти два года гнул спину ради Восходов.

Но в Воснии совершенно бесполезно просить о чем-либо. Нужно идти и брать свое.

– Господин, в войске ждут приказа. – Я пристально смотрел на его неподвижную спину в выбеленном плаще. – Как вы сами убедились, Долы все еще здесь, и…

«Нам бы стоило уже определиться хотя бы с тактикой, не говоря о стратегии».

Эйв вздохнул, как мученик перед сожжением.

– Терпение – добродетель, – промычал он. – Как указано в четвертом завете, коий оставлен был милосердною Матерью…

Без терпения слушать господ вроде Эйва не представлялось возможным. Дождавшись, когда тирада прервется, я уточнил, подобрав самые безобидные слова из всех возможных:

– Значит, прикажете укрепляться на местности и ждать дальнейших распоряжений?

Эйв Теннет распрямился, поднял прорези шлема к небу и шумно вдохнул.

Он еще долго тянул ладони к солнцу и говорил то ли со мной, то ли со своей воображаемой паствой. Упоминал провидение, какие-то тени, судьбы мира и неминуемую победу. Из тирады я понял одно: у меня еще есть несколько дней, чтобы расклад сложился, как надо. По крайней мере, если рыцарь будет и дальше стоять на коленях и говорить с призраками у себя в голове.

Незрячая старуха стояла в тени у деревьев, будто пряталась от кого-то. Я прошел сквозь нее. Неплохо быть призраком, плодом воображения – никакие Долы не пожалуют в лагерь, чтобы снять твою голову с плеч.

Вечер

В лесу напротив горели огни. При желании Долы могли бы легко пересечь поляну. Так бы вопрос решился куда быстрее. Увы, их штаб не был настолько же глуп, как господин Теннет. Похоже, Долы решили ждать, пока наши поставят требушет и отправятся на стены.

Я передвинул карты левее, оставив «Перебежчика» и «Временный союз».

При таком числе стратегии лучше и не придумать: приковали нас здесь, в прилеске; ждут подмоги; сторожат крупную добычу на холме.

Бойни не избежать. Даже не стоит пытаться. Я покосился на карту «Лорда» и вздохнул. Никакой роскоши, пока над замком не поднимут серый флаг.

Со стороны палаток послышался шорох. Затем – неуверенные, сонные и очень мягкие шаги.

– Темнеет, – тихо-тихо заметила Кари и бережно коснулась моего плеча.

– Мгм. С добрым утром. – Карты отправились в колоду. – Я скоро лягу. Согреешь мою постель?

Кари получала за это неплохие деньги и потому никогда не возражала.

– Как вам угодно.

Я прижал ее ладонь к щеке и так же быстро отпустил. Даже жаль, что скоро все закончится.

– Буду ждать вас, – зачем-то уточнила Кари перед тем, как скрыться за пологом.

«Наверняка уснет, согревшись», – улыбнулся я, почувствовав зависть. В ближайшие дни я точно не смогу как следует поспать.

Проводив взглядом фигуру девушки, я долго думал, что именно в ней нашел. Красоту? Безусловно. Понимание? Даже более, чем нужно. Человеческое тепло? Покладистый нрав? С какой стороны ни погляди – сплошная польза.

Даже если все закончится через несколько дней или недель, я не сожалею. Кари – одна из немногих женщин, с которой мне было спокойно. Возможно, все дело в том, что я точно знал, что ей от меня нужно. Знакомая карта. Никаких случайностей.

Я покосился на новобранцев. Лагерь все еще шумел перед отбоем. Если кто-то из отряда устроит пожар, украдет провизию или покалечит союзника в пьяном споре, первым делом Хенгист спросит с меня. Ведь я не благородный рыцарь и не могу спрятаться под юбкой Матери двойного солнца, у алтаря…

Недалеко от палаток, где ночевал мой отряд, объявился Рут. Он пошел навстречу, распивая что-то из фляги. Шел вполне ровно.

– Нашел гвозди? – громко спросил он.

Я покачал головой.

– Шутишь? Да пока я искал одно, наверняка потеряли другое. Или сломали. Или…

Пытаясь представить, что еще могло пойти не так, я потер висок: от усталости начинала болеть голова. Пора и правда ложиться.

– Это уж точно. Что думаешь? – Рут уселся в тени, будто из привычки ходить по чужим острогам. – Ну, по поводу этого… всего.

Без гвоздей мы не могли поставить требушет. Без требушета – взять замок. Без решения в штабе – сдвинуться с места. А мое влияние заканчивалось на бастарде, который мялся, как дитя перед Эйвом. Фанатиком и лодырем с пустой, как ведро, головой…

Какой-то солдат из моего отряда тупо шевелил палкой угли и смотрел отрешенным взглядом, явно не понимая, зачем он здесь. Над нами гасло небо.

– Не думал я, что мы сюда доберемся. – Сидя на ящиках, я уперся локтями в ноги, чтобы расслабить спину. – А теперь не уверен, что сможем отсюда выбраться.

Такие вещи и не стоило объяснять. Рут следовал за мной по пятам почти целый день. Видел штандарты над лесом.

– Две сотни Долов, и все наши, – согласился приятель. – Что ж, подождем еще год-другой, пока приедет новая подмога? Или будем ловить их в лесу до самой зимы?

– Самому бы знать.

Рут покачал головой и сипло рассмеялся. Наверняка Эйв Теннет сейчас улегся бездельничать, пока Долы готовятся к нападению. Одна пустая голова, из-за которой погибнут сотни людей. И я в том числе.

– Единственный верный способ выжить в битве – держаться от нее подальше, – сказал я вслух, вспомнив «Немую власть». – Похоже, с этим я уже промахнулся.

– И не только с этим, – неожиданно отозвался Рут. – Нас могло бы здесь не быть, – с наглым видом уточнил он и снова отпил из фляги. – Напомни-ка мне, дружище, зачем мы тут околачиваемся?

Сегодня я слушал бредни фанатика, упреки ленивых стариков и нытье бастарда. Славный конец дня – слушать проповедь от пьянчуги!

– Если ты вдруг не заметил, мы тут два года пытаемся взять земли, и…

– Мы? – Рут вскинул бровь.

Я посмотрел на флаги Восходов, поправил капральский плащ и мрачно уточнил:

– Мы и еще полтысячи солдат.

– Берем мы, а замок достанется какому-нибудь проходимцу, – буркнул он.

– Верно. Это называется заработать репутацию, – я посмотрел на него с вызовом.

Рут скривился и перебил меня:

– Репутация! Миленькое слово. Послушай. – Его левая рука указала куда-то на запад. – Было времечко, когда я мечтал прославиться. Так, чтобы каждый в городе знал мое имя. И знаешь что? Не было ни дня, когда я бы не пожалел об этом.

– Еще бы, – я усмехнулся, – кому нужна слава первого пьяницы…

– Я не только пить умею, коли ты не заметил.

Подул ледяной ветер с севера. Отряхнув рукав от осыпавшихся иголок, я поспорил:

– Вот и я показываю им, что способен на большее. Ради своего дома, свободной жизни…

Сегодня Рут был особенно угрюмым:

– Не все дорожки ведут к одной цели.

Будто бы Рут в этом понимал куда больше, чем Финиам, Саманья или Удо. Я улыбнулся с издевкой, сложил руки на груди.

– Прекрасные слова, полные мудрости! Научите меня, о великий! Контрабанда или пьянство – что вы посоветуете? Боюсь, виселица мне не подходит…

Рут тяжело вздохнул, и мне на миг показалось, что он вот-вот потеряет самообладание. Почему-то мне захотелось его разозлить:

– Так что, наставник, мне уже приступать к пьянству?

Он завинтил флягу и повесил ее на пояс. Мимо прошли новобранцы и поздоровались с нами. Один назвал меня по фамилии. Как скоро мы будем их хоронить? Если, конечно, снабжение не потеряло лопаты…

– Все, отлегло? – сказал Рут с пугающим спокойствием. – Я десять раз предлагал тебе отличных вдов. Одна другой краше – приданое, земли, звания, знакомства. Уж попроще, чем ловить стрелы или резать детей, не так ли?

Друзья, которые хуже врагов. Я чуть склонил голову набок, разглядывая этого пьяницу.

– Раз ты такой мудрый, скажи-ка, Рут, отчего ты по сей день таскаешься за мной в этой дыре и вечно причитаешь? Не нравится – дороги открыты, – я обвел рукой холмы. – Во все стороны! – Рядом с нами дорог не было, только вдали едва виднелась серая полоса от замка Бато. – Нет, серьезно, – я вскинул бровь, – где твоя богатая вдовушка? В каждом городе их полно – твои слова!

Кто-то из отряда стал на нас поглядывать и греть уши. Рут покивал, а потом подошел к ближнему костру.

– Ты удивительно слеп, приятель. Приглядись-ка, – он ткнул пальцем в свое чумазое лицо. – Я был рожден крестьянкой от разбойника с болот. Ни в моей роже, ни в моей крови нет ничего благородного. Все, что я могу предложить, – плохую репутацию, ворох долгов, пьянство, и самое главное, как ты успел заметить, – виселицу! – Он хитро улыбнулся, будто победил. Снова потянулся к фляге, постучал по ней пальцами, но почему-то оставил болтаться на поясе. – Как видишь, меня не обручат даже с мертвой старухой.

Я процедил так тихо, чтобы нас не услышали:

– То есть раз мне свезло чуть больше, я должен подлечь, как последняя шлюха, под старую вдову?

Рут пожал плечами, будто речь шла о пустяке.

– Не пойму, чем тебе шлюха хуже солдата. – Он отвернулся, и глубокие тени расчертили его глаза. – Нет пути чище или грязнее. Просто одни ведут к цели, а другие – уводят прочь.

Стоило что-то сказать, чтобы не разбить ему лицо. Кажется, он хотел добавить что-то еще, посмотрев на мою палатку, где наверняка уже дремала Кари. Моему приятелю всегда было что сказать. Я не нашел слов, молча встал и отправился в более приятную компанию.

– Доброй ночи, дружище, спасибо за беседу. Давненько мы так славно не болтали! – с ложной радостью попрощался Рут.

Кари трахалась так, будто я вовсе ей не платил. Нет. Не в плохом смысле. Вернее сказать, что с такой отдачей мужчин тащат под венец. Она смотрела мне в глаза, называла по имени, шептала глупости и никогда не уходила первой. Может, я бы и угодил в ее сети, да только была одна серьезная проблема.

С женщинами Воснии гораздо хуже, чем вовсе без них. При этом я регулярно ввязывался в эти гиблые связи. Роскошь, которая меня обязательно погубит.

Лампада едва тлела, и я повернулся, чтобы рассмотреть изгиб женского плеча. Роковой изгиб – гибельнее, чем холмы, ради которых мы сюда притащились. Впрочем, как тут устоять? Удивительно, как мне повезло повстречать ее в Волоке.

Красивая женщина, которая больше слушает, чем говорит. И я точно знаю, что ей от меня надо.

Кари приоткрыла один уставший глаз и заерзала под одеялом.

– М-м? – зевнула она. – Хотите еще?

– Нет. Просто не спится. – Я перевернулся на спину и уставился в темноту, чтобы и правда ничего не захотелось.

– О-о, – сочувственно выдохнула Кари, и жар ее дыхания скользнул по щеке, – так не пойдет. Вам обязательно нужно высыпаться.

«Ведь завтра тяжелый день», – обычно добавляла она. А я обычно говорил ей, чтобы она перестала обращаться ко мне, как к господину.

– Я постараюсь. Приятных снов.

Кари что-то сонно пробормотала и устроилась на плече. Были у нее и другие достоинства – она совершенно не храпела. Я бы точно свихнулся, если бы пришлось еще одну зиму ютиться в казарме под гортанные хрипы Барна и скулеж новобранцев. Хуже, чем в доме греха, да только все спали. Еще и Рут мог вскочить посреди ночи, будто задыхался, и глушить чертово вино до рассвета.

– Слушай, Кари. Я, когда сплю, никому не мешаю?

– Мн-н-м, – промычала она и отвернулась лицом к пологу.

Я усмехнулся. Еще как мешаю. Когда самому не спится, я задаю самые тупые вопросы на свете.

Лес, южнее лагеря Восходов

Каждый раз казалось, что нельзя шуметь. Что вот-вот хрустнет ветка под ногой, и весь лагерь проснется. Что на самом деле все давно знают куда – и, главное, к кому! – выходит красавица Кари по ночам.

А еще пугал этот дьявольский лес, трогающий ветвями, скрипящий и вздыхающий, плюющийся насекомыми и каплями влаги с листьев. Чертов лес! Ледяной даже летом, стоит только маленькому ветерку прогуляться до холмов и спуститься ниже. Дьяволово отродье, этот густой лес после заката! Ночью ветер выл в нем, как стая вурдалаков.

Потому, ступая по ломким иголкам и сухостою, лучше всего думать о том, для чего я здесь. За какую награду.

Еще два года назад всякий плешивый козел мог позволить себе любую низость. От этого не спасала ни природная красота, ни вежливость, ни просьбы. В публичный дом не ходят проявлять заботу.

«Яблонька» в Волоке. Грязные простыни, плохая еда, вши и зараза, вечная боль в паху и заднице, саднящая челюсть. То от работы, то от оплеух. И почему у мужчин с достатком самый мерзкий нрав?

Я клялась себе каждый вечер, что сегодня был последний раз. Что я смогу выбраться из Волока, разделаться с долгами и больше никогда не терпеть свиней.

«Красота – твое проклятье», – сказала Фиалка, славная женщина. Единственная, кого я не успела возненавидеть. Хоть она и была права, а от правоты этой хотелось выть.

Лес снова зашелестел, и кожа покрылась мурашками. Вдали мерцал одинокий огонек. Меня ждали.

Как все переменилось! Вместо грязной постели и сотни мужчин – знай себе обхаживай одного. Ласкай, слушай и запоминай. Вместо побоев и оскорблений получай серебро и сладкую похвалу. Полтора года назад казалось, что это несбыточная мечта.

Тьма расступилась: огонек оказался ярким факелом. Конечно, не все свиньи исчезли из жизни. На широком старом пне сидел широкий ублюдок, переодевшийся в форму Восходов. Свинья, которая казалась человеком. Свинья, которая выкупила меня из борделя, погасив все долги.

Ради того, чтобы затащить в новые.

Хайвик. Хитрейший из свиней. Главная ошибка моей жизни.

– Где тебя носило? – проворчал он, кутаясь в плащ.

«Где же родилась такая красота?» – сказал он при первой встрече.

Рядом с ним бездельничала охрана. Каждый раз новые лица. Хорошо же быть уродливым бестолковым солдатом. Никаких отработок собственной задницей.

– Там, где вы приказали, – осторожно ответила я, стоя в стороне. Живот все еще болел от старого удара.

Хайвик задрал верхнюю губу:

– Ну, чего разнюхала, мышка? Давай быстрее!

«Никуда не торопись. Ни о чем не переживай, я все сделаю», – обещал он тогда, в последнюю ночь под крышей «Яблоньки». И сердце растаяло. Растаяло зря.

– Насколько я поняла, – возможно, осторожность в словах спасет жизнь, – Восходы еще не расчистили площадку под требушет. В лагере пьянство и разруха. Все время чего-то не хватает, старики грызутся из-за ерунды.

– Урфус, – перебил Хайвик, – этот ублюдок еще ходит?

– Да.

– Сколько солдат у них?

– Говорили, пять сотен.

– Значит, сходится. – Хайвик почесал щетину на третьем подбородке. – Что из оружия? Сколько телег?

– Я не считала…

Хайвик резко поднялся с пня и заслонил собой свет факела.

– Может, и мне разок не посчитать твою работу? – Солдаты зафыркали. – Тем более что ты и так ни хера с ней не справляешься.

– Вы обещали, что эта будет последней.

Слова прозвучали неубедительно. Будто не было никакого договора, и все выдумка, и я сама – обманщица, которой захотелось слишком много. Хайвик оттопырил губу и придвинулся так, что лицо обдало несвежим дыханием.

– Если ты облажаешься, милая, эта работенка и впрямь станет для тебя последней. Только не так, как я тебе говорил, совсем не так. Могу поклясться потрохами, такой конец тебе совсем не понравится…

– Такие концы не облизывают, – воодушевились за спиной, – такой конец не задобришь!

Гоготали солдаты одинаково, независимо от цвета плащей и портков. Мерзко, гулко, по-звериному.

«И с какой стороны – мои друзья?»

Лес не отвечал. Говорил только Хайвик, у которого явно внутри что-то давно перегнило:

– Я должен знать каждую мелочь. Из чего у них стрелы, кто сидит в главном штабе, а кто – исполняет приказы. Где лежат снаряды, где – гвозди. Каждую. Мелочь, – произнес он отчетливо, с большими паузами. Он не догадывался, что даже Восходы сами не знают, где у них что лежит. – Если я спрошу, куда гадят их люди, чем и как часто, ты должна сказать. Должна ответить. – Он чуть отодвинулся и выдавил из себя немного тепла, изобразив улыбку. – Ты мои глаза и уши, мышка. Постарайся быть полезной.

Мужчины никогда не принимали отказов. Оставалось лишь кивать и соглашаться.

«Настоящих друзей у меня нет ни с одной из сторон».

Солдаты зашептались, а Хайвик уже отдал новый приказ.

– Завтра, в это же время…

«Невозможно!» – стоило бы ответить этой свинье.

Но единственный способ отказать вооруженному мужчине – обмануть и убежать без оглядки прочь. Жаль только, что бежать было некуда. И не к кому.

– Я буду ждать, мышка, – бросил Хайвик, опасливо оглянулся и зашагал во тьму.

Проводив их взглядом, я долго думала о том, помнит ли Хайвик мое имя.

По иронии, с пониманием и заботой ко мне относился лишь тот мужчина, которого я предала. Чужеземец, о котором говорили жуткие вещи, разрешал мне звать его по имени. Звать на «ты».

Он был удивительно мил и добр, когда раздевался там, в отдельной палатке. Большинство мужчин казались благоразумными, пока ходили в портках, при одежде. Но стоило им закрыть за собой дверь, оплатить ночь…

Одни гоготали над шутками, которые и ребенку стыдно сочинять. Другие лгали и клялись в вечной любви. Оставляли синяки, шептали на ухо всякую гадость и раздувались от самомнения. Если бы эти звери платили только за соитие, жизнь девочек в «Яблоньке» стала бы намного легче. И моя тоже.

Наверняка каждый из них глубоко болен. Хайвик уж точно. Удивительно, как больные люди могут обладать такой властью и деньгами. На фоне Хайвика чужеземец казался не таким уж и плохим человеком.

Сегодня он засыпал на моем плече. Совсем скоро его схватят еще сонным, заведут руки за спину, переломают пальцы. И не успокоятся, даже когда он начнет просить о смерти. Уйдет день или два. Только потом повесят обескровленную голову, еще белее чем обычно, на створки ворот.

Так было с тем недотепой, Виллом. Так будет и с ним.

«Все потому, что мужчины никогда не смогут примириться друг с другом!»

Пробираясь обратно сквозь ночной лес, я думала, что с меня хватит. О, если бы мужчины умели слышать! Если бы не колотили каждый раз, как только что-то идет против их воли или звучит не так лестно. Тогда уж точно мне было бы что сказать! Даже если и нет у меня никаких друзей по обе стороны.

Может, чужеземец умеет слушать? Отодвигая колючие ветви уставшими руками, я представляла, как все скажу:

«Убирайся, дурень! Убирайся прочь со своими друзьями. Чего вам не сидится в своих домах? Чем же плохи вечера с женами или при стареющей матери? Для чего вы возитесь в этой грязи, ломая друг другу кости, уродуя лица и тело?

Гиблое всхолмье, замок! Эта каменная глыба стоит того, чтобы лечь в землю? Лишиться красивых глаз, руки или ровной улыбки?»

Лес, как всегда, скрипел и пугал, но ничего не подсказывал. Я умела слушать. Я помнила. Никакого выбора и нет.

Когда все закончится, свиньи вроде Хайвика получат повышение, а голодные девочки в «Яблоньке» – новые синяки и тяжесть в брюхе. Было ли когда-нибудь иначе?

Удивительно, как больные люди при власти продолжают всем заправлять.

Если бы только можно было хоть что-нибудь изменить! И если бы только эти перемены были к лучшему. Однажды я уже попыталась. Теперь вместо борделя иду от одного врага к другому, чтобы притворяться другом. Все ради того, чтобы жить.

«Последнее задание, и долг будет оплачен. Оплачен же, так?»

Тени леса колыхались, словно тина в мутной реке. И росли из земли, закрывая небо. Непроглядная тьма там, где должно бы светить солнце, – так похоже на мою жизнь. Просто идти впотьмах, на ощупь, от одной беды к другой. Идти в надежде, что настанет рассвет.

Обратный путь в темноте всегда пугал больше всего. Даже если запомнишь его наизусть – каждый шажочек! – все равно страшно так, будто попался в плен. И чаща распахнет свои объятия, схватит ветвями, задушит, бросит кости у корней…

«Перед рассветом ночь темнее всего», – говорила Фиалка.

Появились крохотные угольки в черноте. Они становились больше и больше, манили, согревали одним видом. Следом послышался храп и бормотание – солдаты Восходов. Мужчины. По большей части – ублюдки и враги. Но даже так – все еще лучше холодного и прожорливого леса.

Некоторые не спали. Одной Матери ведомо, почему человек может не спать в такой час. Если, конечно, он не идет предавать своих.

Согбенная фигура, окруженная светом чахлого костра, оказалась Рутом. Странный пьяница, который постоянно вился около чужеземца. Было в нем что-то от воснийца и что-то от эританца: курносый нос, светлая поросль на лице, ровный лоб и большие, вечно улыбчивые глаза. Тихий на вид, он казался добродушным, хоть и ясно, что от большого счастья так много не пьют. Говорили, что он всегда много болтает, но как я ни пыталась его разговорить, все попусту. Должно быть, с женщинами он совсем не ладил.

Рут сидел у входа в лагерь и уверенно протирал нож, будто хорошо видел в таком полумраке. Он не поднимал глаза, и был шанс проскочить незаметно.

«Куда бы ты ни шла, птичка моя, делай вид, что имеешь на это право», – посоветовала Фиалка, лучшая из женщин. Умелая воровка с юга. Так я и поступила: расправила плечи и неторопливо пошла, никуда не сворачивая с колеи.

– Привет, Кари.

Когда Рут поднял глаза и хрипло поздоровался, я вспомнила, что Фиалку повесили полгода назад.

– Привет. – Мой голос прозвучал хорошо, убедительно. Ничего подозрительного. Просто девушка вышла справить нужду подальше от солдатни. Или, скажем, вернулась после встречи с одним из солдат. Ночь – лучшее время для этого, не так ли?

Ноги не торопились – спокойно несли мимо. И нечего тут бояться. Взгляд сам собой упал на лезвие, в котором отражался огонек от костра. По счастью, нож был походный. Таким обычно чистят овощи, подрезают мелкие ветки или отделяют жир от свиной кожи перед обжаркой.

Но почему-то в голову лезли совсем другие мысли. О том, что и тупым ножом можно убить. О том, что полевой суд не прощает за юбку. О том, что выходить так часто, как просит скотина Хайвик, – самоубийство.

И, конечно же, о том, что, возможно, стонать на грязных простынях под грязными свиньями было не так уж и плохо, если сравнить.

XIX. Хорошие люди

У подножия холма

Ветер дул нам в спину, будто подгонял. Конечно, это никак не помогало облегчить вес кольчуги и кирасы. Рядом гремели доспехи еще тридцати человек.

– Это дурная затея, – жаловался бастард, но все-таки шел следом.

Чем больше становились ворота у замка, тем больше мне хотелось согласиться с Эдельбертом. Но сидеть в лагере без дела, пока Долы ждут подкрепления, было затеей куда хуже.

«Бывают времена, когда терпение острее стали», – писал Финиам в пятой главе. И уточнял в шестой, как важно не спутать его с промедлением. Эйв Теннет мог считаться мастером промедления по обе стороны от моря.

У бастарда даже голос дрожал:

– Господин Эйв был не очень уверен, когда отпускал нас…

– Сейчас мы не можем быть уверены ни в чем. – Я медленно поднимался на холм и смотрел в бойницы.

Внутри копошились стрелки. Какая ненадежная вещь – флаг мира. Вместо флага я бы предпочел притащить на холм парочку мантелетов. Правда, в таком случае нас бы принялись обстреливать еще раньше.

– Господин Эйв не отправил бы нас на верную гибель. Не такой он человек, – убеждал я бастарда.

Спокойнее тот выглядеть не стал, но хотя бы заткнулся, и мы в тишине продолжили подниматься на милость врагам. Я не стал говорить, что наш рыцарь прилагает все усилия, чтобы загубить полтысячи человек, включая себя самого. Кому поможет чистая правда?

Подручный Эдельберта нервно вышагивал впереди, размахивая флагом. Почти тысяча шагов на высокий холм. Мы преодолели половину. Осталось еще пять сотен. Если, конечно, нас не нашпигуют стрелами.

Стараясь вдыхать не громче, чем пыхтел бастард после подъема, я осмотрел подступы к замку.

Парнишки Бато, как их называл Рут, гнусно ухмылялись и посвистывали со стены. Вблизи они казались людьми крепкими, бывалыми. Лица строгие, заросшие щетиной. Весь гарнизон в неплохих шлемах, кольчугах. Лучников – две дюжины точно. Готовы убивать.

То, что нас все еще не украсили стрелами, можно было считать хорошим началом.

– Доброго дня, защитники этих земель! – высокопарно начал Эдельберт. – Мы бы хотели поговорить…

– Может, вам еще и ворота отворить? – сплюнул кто-то со стены.

Плевок разбился там, где мгновение назад стоял Эдельберт. По ругани и болтовне на стенах было ясно: во двор нас пустят лишь для того, чтобы освежевать и повесить головы над вратами.

«И о чем тут говорить?»

Кажется, бастард был того же мнения. Он покосился на меня, вытянув губы в тонкую нить. Снять шлем перед врагом – высший знак доверия. Только местные не стали бы сговорчивее, даже если бы мы заявились под стены без портков и оружия.

Нет, переговоры работают не так.

– Кхм. – Бастард прочистил горло и повторил: – Мы пришли говорить. Я, Эдельберт Грэинхоппер, третий командующий…

– Так говорите, кто вам мешает, – крикнул кто-то сверху. А потом послышался смех.

Глаз Эдельберта дернулся, он опустил голову, выругавшись себе под нос. Я задрал подбородок и стал расстегивать ремень у ворота. Пальцы плохо гнулись, будто замерзли, хоть и стояло позднее лето. Повозившись, я снял шлем и громко сказал:

– Мы пришли говорить с Бато.

Наверху загремели доспехи. У одного из зубцов показалась пятерня в грубой кожаной перчатке. Большим нас не удостоили. Зычный голос продолжил издеваться:

– Говорите по делу, и, может, он вас услышит.

У гарнизона выдался очень смешливый день. Эдельберт так скривился, что я перехватил инициативу:

– Хорошо. Предложение простое: покиньте замок или сложите оружие, и я даю слово, что никто не пострадает.

Защитники явно разозлились, хоть и без того ясно, что замок окружен и никто не явится к стенам с капитуляцией.

– Чье слово-то? – фыркнул мой собеседник над землей.

Я не успел ответить. Несколько любопытных рож высунулось из-за зубцов, и кто-то явно меня признал. Собственное имя, прозвучавшее над стеной, могло предвещать что угодно: залп из башни, мирный договор, бестолковую перепалку. Риск, которого я не мог избежать. Никогда не знаешь, чем обернется известность среди врагов.

Из-за укрытия показался шлем с изящными перьями. Начищенный, блестящий, весьма дорогой. Кому еще носить такие доспехи, если не самому Бато?

– …Пожаловал, ну надо же. Сам, – прогремело из шлема. Даже с приподнятым забралом я не видел господина этих земель. – Мальчик с острова. Слуга Сильгиду и его роду. – Бато примолк на пару мгновений и будто сплюнул: – Цепной пес.

Я держал мягкую улыбку на лице, словно ничего не услышал. Благоразумие и никакой роскоши. «Терпение замки берет», – обещал Финиам. Я заговорил так, чтобы услышали даже в башне:

– Кем бы я ни был, нет никакой нужды проливать кровь!

– Кровь, говорит, слыхали? – зароптал кто-то прямо надо мной.

– Сучье отродье.

Когда волна ругательств утихла, Бато скупо произнес:

– Не я это начал.

«Наглая, паршивая ложь. Кто мешал обсудить мирное решение десять лет назад? Пять? Три года, когда я еще не знал про чертов Волок…»

Я не владел ничем, кроме мечей, а меня заставляли плясать на манеже. Бато держал огромный надел и не согласился даже на малые уступки. Что может быть проще? Заплатить небольшую дань, формально произнести присягу – и никаких смертей. Упрямые старые ослы, с которыми приходится говорить! Я прочистил горло и продолжил:

– А мы готовы закончить это дело. Не вижу радости в том, чтобы неделю рыть могилы.

«А также бодаться у стены, искать ящики с гвоздями, вешать вороватых снабженцев и слушать упреки Эдельберта. Каждое, мать его, утро».

Наверху послышался топот. Другие солдаты из интереса полезли на стену: посмотреть, подслушать. Но слушать почему-то было нечего. Долгое и томительное молчание вилось над замком.

Солдат Эдельберта залез пальцем в нос, явно полагая, что его никто не заметит. Что ж, в одном он был точно прав – прямо сейчас на стене и под ней происходили куда более примечательные и важные вещи.

– Чего он молчит? – прошептал бастард, нервно переминаясь с ноги на ногу.

Я посмотрел на бойницу справа. В ней что-то поблескивало – стрела, нагрудник, латная перчатка?..

Когда Бато заговорил вновь, я чуть не дернулся от резкого громкого звука:

– Ты либо храбрец, либо глупее, чем я полагал. Пришел под стены и предлагаешь положиться на твое слово?

Наверху зашептались. Похоже, защитники замка не приняли однозначного решения о том, стоит ли сражаться за гиблое дело. И стоит ли верить в милосердие Восходов.

– А на мое слово и не стоит полагаться. – Я все так же улыбался. Бастард одернул меня за рукав. – Есть вещи надежнее слов. – Я повернулся к холму на западе и вскинул руку. – Мы отведем войско от стен, скажем, вот на тот холм – у вас будет время увести людей.

Бато почему-то не воспрянул духом – так же угрюмо молчал.

– Мы не успеем догнать вас при всем желании. – Я развел руками. Казалось, звучат очевидные вещи. – С хорошим отрывом, конница…

– У нас почти не осталось лошадей, и ты это знаешь.

Я улыбнулся шире, как можно добродушнее.

– Это вопрос решаемый. Было бы желание…

– И куда же мы пойдем, чужеземец? – перебил меня Бато.

Его недовольство подхватили на стенах:

– К твоей мамаше под юбку?

– В сраный Оксол или в сраные болота?

Пусть ругаются. Это лучше, чем стрела в черепе. Я подождал, пока гвалт стихнет. Переглянулся с бастардом: терпение Эдельберта давно кончилось. Только лучники в башне заставляли его молчать.

– Так что, куда нам податься, мальчик? Может, ты знаешь? – В голосе старика было больше издевки, чем горя.

Мне не было нужды убеждать его. Самое главное – убедить солдат.

– Куда-нибудь, где нет войны. Куда-нибудь, где ваши семьи уцелеют!

– Уцелеют без земли и крова?! Погибнут чуть позже от голода, в нищете? – издевательски посмеялся Бато. – Щедрое предложение.

– Конечно, вы можете остаться, – я кивнул на свежие пни у подножья холма. – И будет бойня. – Старый упертый осел даже не представлял, как я устал говорить вещи, понятные и ребенку. – Нас пять сотен. Рано или поздно эти стены падут.

Я дал защитникам время подумать. Несколько стрелков у башни переглянулись. Я добавил чуть громче:

– Этот замок был построен для ваших людей. Для их семей. Отлично построен, здесь я не стану спорить. Вот только требушет не видит различий между плохой стеной и стеной хорошей.

Слово «требушет» ударило в цель. Я увидел, как часть гарнизона выпучила глаза и стала перешептываться: должно быть, они не верили до последнего, что грядет настоящий штурм. Замок на гиблом всхолмье еще никогда не был в осаде.

Бато молчал. Я продолжил:

– Замки и города, села и дома – все строится для людей. В этом их суть, верно? Упростить жизнь, сделать ее лучше. – Стрелок рядом с Бато прищурился и поджал губы. – Вы же хотите потерять все и сразу. Отдать жизнь за горстку камней!

Кто-то не выдержал и взвыл:

– Это наш дом, наш, паршивые ублюдки, вы…

– Все можно отстроить! Землю – распахать и засеять вновь. – Я сделал шаг вперед. – Можно, если вы останетесь живы.

Надежда и вера в лучшее. Видит само двойное солнце, мне бы они тоже пригодились. Эдельберт гнусно улыбнулся, словно затеял страшную гадость, – по счастью, на него не смотрели. На стене шептались.

– Тебя хорошо научили лгать, мальчик с острова. – Бато постучал чем-то по каменным зубцам, и разговоры стихли. – Еще немного, и я бы сам захотел тебе поверить!

Было бы куда проще, если бы его столкнули со стены. До чего упрямый старик! Или бесконечно глупый. А может, я совершенно не понимал, чего на самом деле хочет Бато, гроза Волока.

– Но ложь есть ложь, и не более того. – Перчатка властно опустилась на кромку стены. – Я знаю про тебя все, мальчик с острова. Тебе нечего нам предложить.

«Всего-то жизнь и свободу. Какая мелочь! – я сдержал смех. – Это лучшие условия, которые только можно получить в безвыходной ситуации. Почему он даже не торгуется?»

Защитники и не думали спорить со спятившим Бато. Его окружение вернее домашних псов. Покорнее, чем телята. Он утащит с собой на дно весь гарнизон и их семьи.

– Первый раз вижу человека, который жаждет погибнуть за горстку камней. – Я прищурился: солнце било в глаза. – Все в Воснии бедны по-своему. Чего не хватает вам?

Кто-то шумно сплюнул, и плевок разбился недалеко от моих сапог. Я не сдвинулся с места. С бойниц послышался смех. Бато прошелся вдоль зубцов, мелькая в пропусках.

– Мне? – Бато снова посмеялся. – Мне! Вы слышали, парни? – Солдаты зловеще притихли. Бато поднял забрало еще выше, и я увидел его поседевшую бороду. – Скажи-ка, мальчик: все в этом мире пляшет вокруг тебя? Солнце, небо и земля?

Эдельберт тяжко вздохнул:

– Никак не пойму, при чем тут…

– Ты выучил наш язык, но не понял сути. О, я бы мог рассказать тебе кое-что о жизни в нашем краю. – Бато вдруг закашлялся, но быстро вернул голосу прежнюю силу: – Только, боюсь, ты уже потерял свое сердце.

Я в недоумении уставился на него. Сердце, язык, нравоучения. Старик просто морочил мне голову.

– Чего?..

– Ты знал, что мой прадед всю жизнь возводил мосты в этих землях? – снова отвлекся Бато. – Те самые, по которым вы пришли к нам.

Я пожал плечами. Мосты и мосты. В Изломе никто не кичился переправами, мостами или брусчаткой. Несколько лет учебы, камни, время и золото – и каждый сможет поставить мост.

– А дорога через Пеструю чащу? О-о, – мечтательно протянул старик, – я был еще совсем юн, когда мы проредили лес перед замком. Две дюжины лет – почти целая жизнь! – ушло на то, чтобы к каждому селу могла прибыть любая повозка. Я объездил весь край, искоренял разбой и проверял, как движется дело моего рода.

В Изломе дороги вели во все стороны – хорошие, ровные. Я чуть не рассмеялся, представив, как консулы бы хвалились, вспоминая такую мелочь. Вот только на материке и дорога считалась роскошью.

Голос Бато, раньше казавшийся слегка усталым, крепчал:

– Знал ли ты, что между Латунным озером и дальней степью цветут кустарники, которых не найти и на всем материке? – Эдельберт шагнул назад, чтобы рассмотреть или услышать Бато. – Их прозвали «Крыло грача». С тех пор как вы пожаловали к нам с юга, они отцвели уже дважды. Лепестки у «крыла» почти черного цвета, как уголь. Роса собирается на цветах и блестит, словно хрусталь на крашеном шелке. – Перчатка высунулась за стену и указала за наши спины. – Может, ты видел каменную арку на востоке от Волока, перед пещерами? Если проснуться на самом рассвете, можно поймать солнце в ее свод. – Бато почему-то замолчал. Все притихли, даже перестали шептаться.

Я осторожно добавил:

– Нет нужды прощаться с Волоком навсегда. Не пройдет и года, как все уляжется, и вы сможете…

Бато перебил меня:

– Я дал клятву вслед за своим отцом, что сохраню эти земли для людей Волока. Что ваши купцы будут колесить по местным дорогам как гости и что любой, кто явится к нам воевать, получит жесткий отпор. До последнего солдата. – Бато говорил так, словно вообще не знал, что он смертен. – Мое сердце здесь, мальчик с острова. – Шлем с перьями повернулся в сторону дальних холмов, где не было ни войска, ни штандартов. – Чужеземец, который бросил родной край… Нас с тобой лепили из разного теста.

Этот упрямый осел стоял там, смотрел на меня сверху вниз и говорил о верности, клятвах, людях и их земле, будто святой. Будто не обрек сотни на гибель из-за упрямства и чертовой гордыни. Говорил мне о лжи!

Ни о чем мы не договоримся, видит само солнце.

– Я жил в клетке с самого детства, – прорычал я. – У меня никогда не было настоящего дома!

– Потому ты пришел сжигать наши? – с тоской спросил Бато. В этот миг я почуял, что старику уже и не нужен ответ.

Упрямые ослы никогда не уступают и шага. Даже если все погибнут по их вине.

– Вы говорили, что знаете обо мне все, – я ухмыльнулся. – Тогда вы должны знать, ради чего я переплыл море. Но это вам неизвестно. Как неизвестно и о жизни в Воснии за пределами крепких стен. Сердце? Не было ни дня, когда моя доброта принесла бы что-то, кроме горя. – Я со злостью посмотрел наверх. – И тем не менее я поднялся сюда и снял шлем.

«И больше я этой ошибки не совершу».

Эдельберт поднял руки и вклинился в разговор, будто еще верил, что старика можно убедить:

– Предложение все еще в силе, хотите верьте, хотите – нет…

Голос Бато сорвался со стен к земле. Зычный, весьма пугающий. Этот голос мог отправить стрелы в любой момент.

– Слова. Доверие. У меня был хороший друг. Звали его Данган. Сэир Данган. – Я проглотил ком в горле. – Парень приехал строить дома и мосты. Рыл колодцы. Никому не причинил зла…

Я поднял лицо еще выше, чтобы его точно увидели со стены.

– И я приказал его отпустить!

– Это я тоже слышал. – Бато повернул голову налево, будто что-то высматривал, затем – направо. – И все же я что-то не вижу его среди живых.

«Чертовы идиоты!» – Я стиснул зубы. Ни на кого нельзя положиться в этом краю.

– Полагаю, тут тебе сказать нечего, – Бато пожал плечами.

Если я успею сделать еще три шага назад, быть может, я смогу укрыться от стрел и побежать вниз, придерживая шлем, не оборачиваясь, не…

– Мне жаль. – Я смотрел на шлем Бато, потому что так и не увидел его глаза. – Есть вещи, которые не исправить. Если бы я мог…

– Ты не можешь ничего, мальчик с острова. Ты веришь в сказки Долов и Восходов, придуманные для больших детей. Даже сейчас, стоя здесь, ты можешь еще меньше, чем мог сделать я, пока вы не отняли последний острог для вашего пастушка.

«Пастушка? Да старик спятил, уходит от одной темы к другой».

Эдельберт процедил сквозь зубы:

– Пустой треп это все. Бестолковщина…

Уж в чем-то мы были согласны. Старик, самый упрямый из ослов, который печется только о своей шкуре, стоял за стеной и пытался меня пристыдить. Выжил из ума.

Да и я не лучше. Задрал голову, как индюк, пытаюсь втолковать этому ослу, что гибнуть за горстку камней, когда все предрешено, – сущая глупость. Кому и что я пытаюсь доказать?

– Может, ты вовсе и не так плох, как о тебе говорят, мальчик с острова. Может, и так. Только я знал людей в сотни раз лучше…

Я тихо заметил:

– Всегда можно найти кого-то хуже или лучше, кого ни возьми в пример.

– Сэир Данган был прекрасным человеком. Он тоже ушел из своего дома, как и ты. Ушел, чтобы строить дома для других.

Несколько защитников показали грубые жесты, как сельские мальчишки. Переговоры обратились в странную перепалку. Нужно знать, когда дело становится безнадежным и когда пора уходить.

– Предложение остается в силе до завтрашнего дня. – Я приложил руку к лицу, прячась от солнца. – Обсудите это с вашими людьми, раз уж дали клятву их беречь!

«Может, хоть у них найдется крупица благоразумия. Или хотя бы любви к жизни».

Шлем с перьями снова сдвинулся правее, дальше от башни. Голос Бато прогремел над стеной:

– Ах да. По поводу клятвы и слов. Я тут попросил своих ребят не стрелять по вам. – Солдаты рядом с ним тоже отступили, между зубцами показались новые лица. – Всякое бывает, сам знаешь. Не уверен, что меня послушаются.

Я не успел ничего ответить или сообразить. Эдельберт резко пригнулся и отскочил в сторону. Хрясь! В подручного вонзился арбалетный болт.

– Акх! – всхлипнул он и завалился на бок.

Древко с флагом мира ударилось о землю и медленно стало падать, закрывая полотном часть солдат.

– Щиты! – заорал бастард, и наш отряд бросился прочь.

Со стены посыпались стрелы. Я начал пятиться, на ходу накинув шлем на голову. У моих ног скорчился солдат, принявший сразу три древка в грудь.

– Отступаем, отсту…

Кажется, Бато пытался остановить своих людей, но это было так же, как пытаться остановить горный сель.

Стрела отскочила от голени, скользнув по пластине. Я бежал, укрываясь щитом от падающих с неба стрел. Железо пробивало полотно, и иглы выскакивали из дерева. Одна, две, три…

– Драпайте к вашим мамашам! – орали нам вслед.

Спину пробило сразу в двух местах, и я чуть не споткнулся, потеряв равновесие. Наконечники стрел упирались в кольчугу под нагрудником.

– А-а! – какой-то солдат покатился с холма, опередив меня.

Я схватил его за руку, помогая подняться. Еще три сотни шагов.

Навстречу уже бежали Восходы, высоко поднимая щиты.

– Сучье… с-семя! – верещал бастард, явно подвывая от боли.

Даже когда град стрел обмельчал, а затем и вовсе закончился, я все еще бежал. За моей спиной сомкнулись ряды Восходов, и только тогда, через еще полсотни шагов, я остановился. Сбросил треснувший щит, уперся руками в колени и глотал воздух, чувствуя, как горячая влага стекает по лицу.

Нет ничего хуже стрел. В бедре что-то кольнуло, и я провел рукой по поножам. Ничего, только задело. Цел и невредим.

– Мрази, – коротко и без ярких чувств отозвался солдат Восходов, который ждал нашего возвращения и смотрел на обстрел издалека.

Я повернулся лицом к замку. Удивительно, как быстро можно бежать, когда в твою спину стреляют. Теперь гиблое всхолмье оправдало свое имя – от стен до рва, как разбитые горшки под балконом, лежали тела. Некоторые из них еще шевелились.

Один отбился от группы, подавшись влево – видимо, полагал, что его не подстрелят. Какое-то время бедолага упрямо полз, когда ноги отказали, – за солдатом осталась полоса из примятой грязной травы.

Защитники не пожалели стрел. Будто им не страшен штурм и вовсе не нужно хранить снаряды. Обезумели, как загнанные звери…

Я снял шлем дрожащими руками.

– Повезло вам, капрал, – подбодрил меня кто-то, вытащив стрелу из спины.

– Повезло – это если бы дело кончилось миром, – я старался говорить так, словно ничего не случилось. – А это, – я вытащил стрелу, застрявшую в плечевой пластине, – просто отличная работа кузнеца.

«И, похоже, в гарнизоне не так уж и много арбалетов».

Обернувшись в сторону тех, кому повезло спуститься, я заметил, что не все твердо стоят на ногах.

Я подошел к солдату, который бежал за моей спиной. Кажется, один из людей Эдельберта. Полнота не позволила ему бежать быстрее. Возможно, стрелы в его кольчуге предназначались мне. Я закинул его руку на плечо и вытянул на себя.

– Пойдем, это надо перевязать.

– Угу, – промычал он, странно пошатываясь на ходу.

Мы возвращались в лагерь в тягучем молчании. Солдат задышал совсем хрипло и еле переставлял ноги. А я упрямо тащил его и вздрагивал, когда снова мерещились звуки арбалетного рычага и свист снарядов.

– Уцелели, – сказал я несколько раз, чтобы заглушить шум, который давно кончился.

– Это гребаное, мать его, чудо!

Бастард тоже пострадал. Стрела разорвала кольчужный рукав, засев под пластиной. Сначала он скулил и ругался. А потом вывалил на меня все, что держал у стены, как придворный пес, которого не выпускали погадить целые сутки:

– Ну что, потолковал? Агх, проклятье… Я беру свои слова обратно, ты никчемен. Переговорщик, коровий хвост! Копыто на блюде!

Похоже, бастард снова струсил. Видимо, надеялся, что все решится парочкой слов. Но одни слова еще никогда не отворяли врата замков. Даже если говорил Финиам или король Излома.

Тяжело тащить раненого и два доспеха. Я остановился, поднял взгляд на гарнизон у зубцов. Бато наверняка все еще стоял там и глядел свысока, будто непогрешим, безупречен. Лучший из людей. Я скрипнул зубами, почувствовав тошноту.

– Безумец. Ополоумевший осел, – ворчал бастард, затравленно озираясь. Его рука явно болела гораздо меньше, чем он пытался показать. – Как я вообще мог тебя слушать, скажи?..

Солдат на моем плече что-то забормотал:

– Вы знаете Аннет? Вы знаете?.. Я так и не…

Я молча тащил его вперед, думая о своем.

Даже у самой бестолковой резни есть причины. Бато обрекал всех защитников на погибель, и у того могло быть ровно два основания. Первое – он уверен, что переживет штурм. Второе – старик нажил себе столько врагов, что нет ни одного укромного уголка во всем мире, где он бы мог встретить тихую смерть от старости. В любом случае я выяснил все, что нужно.

– Ты меня вообще слушаешь? – почти взвизгнул бастард. – Ты… Чему ты улыбаешься?

Тяжело выдохнув под весом солдата, я упрямо тащил его вперед, к палаткам в лесу, и ответил:

– У них мало арбалетов. Лучше всего сломать стену на востоке. Оттуда легче забрать стрелков в башне и занять хорошие места для обстрела.

– А как же Долы? – без всякой надежды спросил Эдельберт.

Все могло бы случиться иначе. Если бы дело не проходило в чертовой Воснии. Я медленно шел, поглядывая на штандарт Долов. И произнес, все так же улыбаясь:

– Похоже, будет много крови.

XX. Хайвик Сто Голов

В лагере Восходов

Солдат, который прикрыл меня от стрел, безвольно согнулся у дерева, сильно наклонившись вперед.

– Мертв, – скупо сказала Юда и подошла к следующему.

– Доблестный воитель повстречался со своим солнцем. – Шлем Эйва чуть наклонился вперед.

Я сдержал вздох. Похоже, в Оксоле решили, что нашему войску был нужен святой отец, а не командир.

– Умер, – еще тише сказала Юда.

В этот раз ставленник Восходов промолчал.

Вероятно, он скорбел о павших. Вероятно, думал, как бы меня поскорее вздернуть, чтобы свалить все неудачи на переговорщика. С тем же успехом он мог думать о том, как тяжело справлять нужду в пластинчатом доспехе. В таком шлеме ничего не разберешь.

– Так чего они вам сказали-то, ась? – спросил только подоспевший солдат. Кажется, он был из сотни Маркеля.

Бедолага встретил столько злобы, что сразу же притих. Эдельберт все еще подвывал, будто его пронзило стрелами насквозь.

– Мы их на стене развесим. – Урфус, как оказалось, тоже стоял посреди толпы. – Каждого, м-мать. За ноги…

– За уши!

– Потрохами наружу, – зарычал солдат за моей спиной. Его поддержали.

Я пришел к стенам просить о мире. В итоге теперь это будет не просто штурм, а настоящая резня. Могло ли на этом проклятом материке быть иначе?

Поругавшись, кто-то принялся всхлипывать. Речь шла не только о раненых: друзья, братья, может, отцы и сыновья – никто не хотел прощаться. Я не сразу заметил Рута и не сразу услышал, что он говорил именно со мной.

– Ты совершенно рехнулся! Ради какой матушки вы сунулись под обстрел?

Я прошелся пальцами по повреждениям на доспехе. Успеют ли починить до штурма? Вряд ли.

– Вчера ты причитал, что мы воюем. – Я стал стаскивать с себя испорченный нагрудник. – Сегодня недоволен, что мы пытались решить дело миром…

Приятель посмотрел на меня так, будто собирался ударить. Гневался не он один. Стефан растолкал толпу локтями.

– Дюжину потеряли! Вам что, на месте не сиделось?! Дюжину…

Все-таки хорошо, что я не взял Рута с собой.

– А ну, всем тихо! – крикнул бастард и почти влюбленными глазами уставился на рыцаря, позабыв скулить.

Эйв Теннет призвал к молчанию и произнес несколько слов о павших. Хенгист шепотом подсказывал ему имена.

– Добродетельна храбрость, как указано самой милосердной Матерью…

Я не смотрел на фанатика. Посеревшее небо и то интереснее, чем его речи. Эйв не замолкал:

– …так тень овладевает сердцем. Появляется робко, несмело. Силится примелькаться, стать второй кожей. Сама незаметнее, чем блоха – следует по пятам, прячась от солнца. Стоит ей закрепиться, и всякий станет незрячим. Еще вчера он отличал тьму и свет, а сегодня ходит с тенью, словно помолвленный…

– Закапывают и то быстрее, чем этот отпевает, – шепнул Рут, перестав злиться.

– Боюсь, отпевать он еще даже не начал.

Барн подошел со спины и проворчал достаточно громко – два солдата перед нами обернулись и нахмурили брови. Я тихо спросил:

– О чем он? Какие тени?..

Наемник выпятил нижнюю губу, размышляя. Рут укрылся за спиной солдата и отпил из фляги. А потом подсказал:

– Раньше их называли чудесами.

Барн без особого интереса уточнил:

– Это еще где?

– Там, где других чудес никогда и не видели. – Рут вытер губы рукавом. – В Эритании. На болотах.

– А, иноверцы. – Барн безразлично уставился на западный холм, где, по всей видимости, и начиналась Эритания. В его замечании не было нетерпимости к чужакам. Я подумал, что наемнику все одинаково плохи – за кого заплатят, тот и враг.

– Дьявол с ними, с чудесами, – я начал путаться. – Про какие тени он говорит?

Рут невозмутимо добавил:

– Тени – это тьма, которую принесли с собой боги…

– Нижние боги, – поправил Барн. – Те, от которых отреклись.

– Да помолчите же вы, ради всего святого! – испуганно процедил молодой солдат из сотни Стефана. Должно быть, его мальчишек секли по вечерам за любую провинность.

Тени, целое море богов, какие-то чудеса, Мать с двойным солнцем. И как воснийцы не путались в своих заблуждениях?

– Какая чушь, – прошипел я, когда солдаты отвернулись от нас.

Эйв поднял руку и жестом обвел толпу:

– …Там, где забыта добродетель, гаснет любой свет. Во тьме и рождаются мастера лжи: нижние боги. Коварство их не знает границ! Человечество пало однажды, вынесло горький урок и с тех пор тянется к свету. – Рыцарь широко раскинул руки, будто пытался обнять целое войско. – Добродетельна память, что спасет нас от теней.

Господина Эйва явно не учили тому, что тени появляются лишь там, где светит солнце.

Могилы выкопали совсем неглубокие. А после сразу же отправились ужинать, играть в карты, драться и обсуждать все подряд. Вот она, доблесть. Один вечер – и уже никто не вспомнит про твою храбрость и добродетель.

Воспользовавшись вечерней суетой, я подошел к Эдельберту. Руку ему перевязали для вида – на ткани даже не темнела кровь. Он забыл изобразить страдание: сидел и уплетал мясо прямо со сковороды. Уплетал больной рукой, которая раньше висела плетью для Эйва и Урфуса.

– Пора, – сказал я, подсев с другой стороны стола.

Эдельберт подскочил на месте и стал взволнованно вертеть головой по сторонам:

– Что? Уже? То есть… Я думал…

Бастард не сразу сообразил, что выглядит нелепо и может привлечь внимание. Он рассеянно приземлил задницу обратно на скамью.

– Сегодня и завтра, – уточнил я. – Медлить нельзя.

Вилка наколола несколько кусков тушеной дичи и поднялась наверх. Подрожав в воздухе, опустилась к сковороде.

– Ясно, да, – бастард закивал. – Яснее некуда. Но, послушай, как мне их убедить? – Стоило задавать эти вопросы гораздо раньше. – То есть меня ведь спросят, верно? Почему да как. Сам знаешь. – В волнении Эдельберт становился еще более невыносим. – Нужно что-то весомое. Надежное, на что можно положиться…

Я помедлил.

– Скажите, что один из гарнизона – на нашей стороне.

– Что? – повторил бастард и задрал подбородок. – Я не… Который?

Никакой фантазии у солдат! Я придвинулся и сказал совсем тихо:

– Тот, что плюнул в меня со стены.

Эдельберт широко распахнул глаза.

– А-а! Так это был сигнал, – он почесал затылок.

В нем, как всегда, проснулись трусость и сомнения. Здесь могло помочь только одно. Я медленно поднялся и с почтением произнес:

– Полагаюсь на вас, господин Эдельберт.

Поздний вечер, лагерь Восходов

У палаток веселился мой отряд: раздобыли карты, погрели вино. Я молча встал возле костра и обвел всех суровым взглядом. Веселья поубавилось, и на какое-то время стало тише. Новобранцы глядели на меня, как мыши на удава.

– Чего ждем? Отбой, – сказал я. По счастью, никто не спорил и не торговался.

За пару минут почти все попрятались. Смотреть за костром остался ловкач. Единственный, кто ухаживал за своим оружием – копье блестело, острая грань указывала в небо. Возможно, так он и переживет штурм.

– Я на дозоре, сир, – испуганно заметил ловкач, когда я посмотрел в его сторону.

– Все верно. Тебе шуметь можно, – на всякий случай уточнил я. – Если придут враги.

Со стороны палаток послышался шорох, а затем – уверенная наглая поступь.

– Дьявол. Я же сказал: отбой!

Из теней леса показался Рут.

– А, – я потер глаз тыльной стороной ладони. – Это ты. Что еще стряслось?

Что-то в нем изменилось. В походке, в выражении лица, хоть приятель до того явно выпил. Казалось, я видел его таким несколько лет назад. Когда это было? Где?..

Рут почесал редкую щетину и цыкнул зубом. Посмотрел в сторону палаток.

– О, я не отниму слишком много времени у вашего благородия, – он даже не улыбнулся.

Я вспомнил, когда так было в последний раз. В Криге. Перед тем как мы начали убивать. Повернувшись лицом к приятелю, я осторожно кивнул, не зная, что ответить. Мы отошли от костра, где нас могли услышать.

– Слушай внимательно. Ночь – мое время. И не только мое. – Рут бросил быстрый взгляд туда, где я ставил палатку. – Я видел следы в лесу, когда мы стояли у реки. Видел, кто выходит из лагеря. Эта женщина тебя погубит.

«А, Кари», – я выдохнул с облегчением. Улыбнулся, постучал двумя пальцами по фляге и ткнул ими же в сторону Рута. Так и подержал.

Рут не сразу сообразил, что я имел в виду. А потом начал оправдываться:

– Да я пью, считай, с младенчества! И ничего – живее всех живых!

Развернувшись к своей палатке, где меня ждали, я сказал чуть тише:

– Вот и посчитай, сколько лет я трахаюсь. Простые числа. – Я обернулся на палатку с нетерпением и добавил: – Как видишь, все еще дышу.

– Ты знаешь, что я не об этом.

У каждого умника в лагере находились свои соображения о том, что мне стоит делать. Вот теперь и в портки полезли наводить свои порядки.

Я остановился.

– Ты бы так гвозди искал…

– Девчонка твоя из местных, – Рут довольно быстро оказался рядом и говорил едва слышно, – нашлась будто сама собой. Хороша во всем, вечно рядом крутится. За такую красоту в Криге убивали. Простые числа, дружище. Складывай.

От пьянства одни проблемы. Я шагнул еще ближе, а говорил так же громко:

– Слышу уже в который раз. Мои подруги – мое дело.

– Не-а, не слышишь, – упорствовал Рут.

Зашуршала ткань палатки, и Кари высунула нос на улицу, а после – всю голову. Очень красивую голову, хоть волосы и спутались после сна.

– Не вздумай в это лезть, – мое предупреждение звучало как приказ. – Я не нуждаюсь в помощи.

– Ага, все схвачено, приятель? – Рут отпил из фляги и показал пятерню, начав загибать пальцы. – Как в Ставнице, верно? Как в Криге или, может, как сегодня на холме?..

Кари громко зевнула. Я стиснул зубы. Мудрецы, один другого краше! Будто в этом краю можно спастись от опасности, сидя вдали, в уютном углу, опасаясь каждой тени. Нет.

Ты шагаешь в самую темную чащу и становишься настоящим кошмаром.

Я задрал подбородок, посмотрев на приятеля сверху вниз:

– Ты что же, думаешь, я дитя? Гребаный кролик, которого сожрут волки, а? – Я прищурился и сделал шаг назад. – В клетке лучше и безопаснее, скажешь? Лучше бы я не вылезал из поместья моей семьи?

Рут смягчился, поднял ладони и сказал чуть теплее:

– Послушай, я просто…

– Немного веры, друг. Совсем немного. – Я с силой сжал его плечо. – Большего я не прошу.

Он скривился так, будто я попросил у него в долг тысячу золотых без возврата. Покачал головой и, не прощаясь, отправился со своей подругой в ночь. Сливянка портила его куда больше, чем меня – все женщины мира.

Под вощеной тканью палатки все было как обычно. Островок надежности и покоя: прекрасная женщина без одежды, теплая постель, немного хлеба с солониной, если мы будем голодны. И походная «свеча» – фитиль в лампаде, которым мы ни разу еще ничего не подожгли ночью.

Я скинул влажные сапоги у полога и пошевелил пальцами ног. Страшно устал, всего один раз поднявшись к замку. Не хотелось и думать о том, сколько сил потребуется на штурм.

– Вы сегодня поздно, – вздохнула Кари и подтянула одеяло выше, к шее.

Протащив кувшин с гретым вином, я опустил полог и стал вглядываться в полутьму.

– Вы? Это ты кому?

Кари прижала ладонь к губам и вытаращила глаза, будто забыла мою просьбу. С памятью у нее все было в порядке. Казалось, ей просто нравится эта игра.

На игры у меня уже давно не было никакого настроения.

– Прости, все время забываю, – улыбнулась Кари, свободнее разлегшись на постели – явно для того, чтобы коснуться меня коленом. А потом добавила, чуть нахмурившись: – Твой друг, он выглядел… странно. Я слышала, вы спорили. Что-то случилось?

Я деликатно подвинул ее ногу: хотел присесть так, чтобы расслабить спину за целый день. Возможно, я не смогу расслабить ее до самого утра. Или дольше.

«И я снова забыл кружку снаружи, о дьявол».

– Последнее время ему везде мерещатся враги. – Я покачал головой: – Пьянство его совсем погубит.

Кари задумалась и рассеянно погладила себя по руке, будто успокаивая.

– Мой отец умер за столом. До сих пор помню его розовое лицо, – вздохнула она. Даже расстраиваться у нее получалось очень красиво. – Ох, прости, я расстроила тебя? Нет, так не пойдет. – Она прижалась всем телом, и я неловко приобнял ее, пытаясь не уронить палатку. – Давай подумаем, как помочь твоему другу?..

Проще взять замок, чем отлучить пьяницу от его страсти. Я пообещал:

– Как вернемся в город, я его привяжу к бочке с водой, пусть привыкает.

Кари вымученно улыбнулась и отвела глаза. Тонкие пальцы принялись расшнуровывать мою одежду, и я бережно взял их в свои ладони. Подержал.

– Нет? – так же грустно спросила Кари, словно кому-то искренне может быть в радость совокупляться с грязным солдатом.

– Я устал как мертвец. Не я один, признаться: всем хватило. Завтра начнут ставить требушет. – Я потер уголки глаз. – Бато заартачился, и теперь нам придется стоять здесь хоть до следующей весны.

Кари поджала губы.

– Как долго! – Страх исказил ее лицо. – Но что, если на нас нападут? Вы… то есть ты…

– Нападут, конечно. – Я так же устало кивнул и взболтал кувшин, а затем поставил его в углу. – Но приказ есть приказ. В штабе уже все решили. Кроме того, из Оксола отправили подмогу: дней через пять они будут здесь, и тогда Долы пожалеют, что прибыли на всхолмье. – Я ухмыльнулся. – А пока мы воспользуемся затишьем и расчистим площадку для обстрела. Вряд ли Долы в ближайшие дни пожалуют к нам в гости. – Кари усиленно закивала, прикусив нижнюю губу. – Я удивлен, как они до сих пор не заметили, какой бардак творится в каждой стороне лагеря. Скорее всего, у них тоже что-то не ладится в рядах.

На этих словах ее лицо совсем погрустнело. Еще полгода назад, когда мы впервые делили постель, я думал, что ей крепко достанется. Есть вещи, которые уже никак не изменить. Я предупреждал, что дело кончится плохо. Упрямства в ней было даже больше, чем во мне самом.

Встретившись взглядом с Кари, я очень осторожно повторил то, что говорил ранее:

– Я бы хотел, чтобы ты собрала свои вещи и вернулась в город. – Она приподнялась на локтях, и шерстяное одеяло сползло с правой груди. – Нет, даже не так. Ты должна уйти. – Я вытер стопы относительно чистым полотенцем. Бестолковое занятие, учитывая то, что сапоги не просохнут за одну ночь. Вздохнув, я добавил: – Война не место для женщин.

Ни для чего хорошего, если быть точней.

– Вот как, – Кари опустила голову. – Значит, мне нужно уйти…

Повеяло спором на половину ночи.

– Ты опять не согласна? – Я устроился поудобнее, подтянул к себе поднос с кувшином и умывальный черпак. Начал лить в него разбавленное вино. Уже остывшее. – Думаешь, мы все обнимемся и разойдемся по домам друзьями?

Кари игриво прищурилась, будто совершенно ничего не поняла из того, что я сказал. И осторожно положила руку на мой бок, поглядывая на вино, которое я поднял к подбородку.

– Я думаю, у вас… у тебя большое сердце.

Я чуть не подавился. Посмеялся, покачал головой и устроился так, чтобы пить полулежа.

– Сердце, говоришь. Было время, когда я бился честно и не давал взяток. – Глаза Кари блестели в полутьме. – Потом мне помяли ребра и отняли меч, накормив землей.

Поморщившись, я выпил еще.

– Ступив на земли Волока, я пытался беречь чужих детей и не хотел крови. Дети напали первыми, подсторожив нас у воды. А позже другой мальчишка перерезал горло моему коню за пару серебряков.

– О-о, – нахмурилась Кари.

– Вчера я попытался заключить мир с Бато. Снял шлем у ворот замка, обещал свободу и коней для гарнизона. Предлагал выход на восток. – Ее глаза широко распахнулись. Я отпил еще и продолжил: – Нас угостили стрелами.

Она молчала. Я и не ждал ответа – что тут еще сказать? Я дернул плечами, сдвинув сверток одежды, который использовали в качестве подушки.

– Может, я и не прочь побыть добряком. Но остаться живым мне хочется куда больше.

За тонкой вощеной тканью храпела солдатня. Все мешали друг другу. Убийцы, бывшие каторжники, контрабандисты, воры, лжецы. Только такие и выживают в Воснии.

Чистеньких тут нет. Все чистенькие давно кормят червей в этом краю. Я такая же грязь.

Тусклый свет от походной свечи заиграл на прекрасном женском лице. Прикоснувшись к щеке Кари, я с облегчением подумал:

«Нет. Слава всем богам, я гораздо, гораздо хуже».

Поле у гиблого всхолмья, разделившее лес

Рассвет только-только мазнул горизонт. Синяя пелена, предвестник восхода. Лучшее время для резни. Я облизал обветренные губы и погладил древко копья.

«Потерпи еще немного, приятель».

– Господин Хайвик? – зашептал безмозглый стрелок из сотни Вирма, отсиживаясь в высокой траве.

Я не отвечал. Разговоры перед боем – для слабых. Тех, кто боится сеять смерть. Все войско смотрело в одну точку – на три дерева, сросшиеся у корней. Три дерева в первом ряду леса. Их черный силуэт приковывал взгляды: по кронам расползался блеклый синий свет. Среди деревьев зияли пустоты, а должен был появиться Невиг и подать сигнал.

«И где его носит?!»

Эти недоумки из разведки все еще копошились с той стороны леса. А может, не копошились и были давно мертвы, и тогда эта наглая мышка ответит за все сполна. Если, конечно, ее тоже не убили.

В любом случае после боя можно будет отыскать ее тело, отделить голову и поставить в поле. Ни в одну шлюху еще не было вложено так много времени и сил.

Я, Хайвик Сто Голов, очень устал разочаровываться в людях.

– А что, если у них ловушки, господин? – снова потревожил меня стрелок Вирма.

Если бы это было так, весь лагерь Восходов бы уже очнулся и началась бойня. Пока слышались только сонные песни ранних птиц, скрип старой лиственницы и шелест листьев на ветру. А, нет, еще какой-то идиот шмыгал носом.

– Господин, а что, если…

– Еще одно слово, и я покажу твою голову солнцу.

Я услышал, как недоумок набрал воздуха в легкие, но успел одуматься и окончательно притих. А следом из-за деревьев показался Невиг и быстро помахал рукой: от неба к земле, от востока на запад. Все чисто. Дорога на штаб открыта.

– Погнали! – Я оскалился, и стебли зашевелились, все поле пошло волнами.

Моя сотня выдвинулась первее всех. В каждом я был уверен, как в себе самом: ни один из Восходов не проснется с целым горлом. Никто не дождется подмоги от папочки из Оксола.

«Потерпи еще немного».

Может, если кто-то из отпрысков Годари пожалует к замку, я лично смогу проводить его к праотцам. И посмотрю пару дней, как портится его лицо под летним солнцем.

Пальцы снова прошлись по древку. Рано. Пока рано. Коротким копьем собирается урожай. На среднее древко сажают предателей, шлюх и родню еще живых врагов. На шесте длинном, как для конного турнира, остаются головы сиров, рыцарей и господ. Большая честь. С длинного шеста хороший обзор.

За моей спиной сомкнулись ветви. Темным ручьем войско влилось в гущу леса.

А мышка оказалась права. Лагерь Восходов выглядел хуже, чем стоянка когорты в Эритании: бардак и разруха. Выгребная яма слишком близко к котлам и припасам, палатки ставили как придется, а шатер вдали стоял с божьей помощью – кренился влево. Повсюду валялись испорченные доски, разбитые кружки, расколотые ведра и обрывки тряпья. Костры жгли на каждом углу. Возможно, оставь мы врагов на пару дней, те бы сожгли друг друга, выполнив нашу работу.

Я усмехнулся и вцепился в древко.

Крепкий храп из десятка глоток, поскуливание во сне – Восходы не знали, что пора встречать гостей. Все шло как нельзя лучше. По пути к шатрам я увидел трех мертвецов в одежде Восходов – те, кому не повезло стоять на дозоре. Один солдат удивленно таращился в сторону поля. А как удивленно будут таращиться его сотники, когда выяснится, что никакого обмена пленными не будет!

Самая лучшая часть войны – жатва после боя.

«Все чисто», – жестом показал Невиг и повел нас дальше.

Рва с этой стороны не было, как и рассказывала мышка. Мое лучшее вложение в Волоке.

«Никогда не имей дел со шлюхами», – грозилась сестрица, выпивая по вечерам. Просто ей никогда не приходилось возиться с наемниками. Или годами воевать, не зная ласки и тепла. Или состязаться с врагом, у которого одна слабость – красивые девки.

Мы приблизились к штабу. Мышка с надеждой смотрела на солдат, и я подумал, что отпускать ее после дела – наибольшая глупость, которую я мог совершить. Такая смышленая девка пригодится, да еще не раз.

Я повернулся в сторону поля и не увидел его за деревьями. Глубоко зашли. Самое сердце лагеря. Все как и докладывали.

Пехота с копьями окружила единственный выход из леса к нашему войску. У Восходов почти не было кавалерии, но осторожность спасала мне жизнь куда чаще, чем пренебрежение к врагу.

«Люди делятся на два типа. На тех, кто снимает головы, и тех, кто сохнет на копье».

Храп не стихал. Когда войско проснется, уже будет слишком поздно. Разбитые, сонные, не надевшие доспехов солдаты – пища для ворон. Мои люди окружили штаб и ощетинились копьями. Обезглавить войско – уже половина победы.

А даже если дела пойдут чуть хуже, всегда можно отступить.

«Где мы поставим голову Урфуса, этой падали? Лицом к Оксолу, на главной дороге – встречать подмогу? Или, может, уже подсохшую повесим рядом с флагами над замком?»

Урфус как-то сказал, что я слишком молод, чтобы вести людей. Вот-вот я скажу ему, что он слишком стар, чтобы жить.

Вини повел людей к центральному шатру. Он пригибался, как лиса перед прыжком. Восходы зачем-то покрасили тряпки на остове, вывели двойное солнце с двух сторон. Дети с палками, а не воины.

Вини поднял полог копьем, откинул его и беззвучно прошмыгнул внутрь. За ним проскочили еще трое. Послышался хруст, а затем крик – он так же быстро оборвался хрипом. Я улыбнулся, когда Вини и его помощники выскользнули обратно. Окровавленные копья в руках делали их только краше.

Рядом с главным шатром стояло еще пять палаток и два шатра поменьше. Копья входили в ткань, окрашивались в черный и выскакивали обратно.

– Сир, – вдруг позвал меня капрал Хикс. Удивление на его лице не предвещало ничего хорошего.

Несколько палаток оказались пустыми. Ближнюю уже проткнули с четырех сторон, а криков не было. Как и крови на клинках.

Я окинул взглядом лагерь. Оставленные костры еще тлели, а на углях покоились грязные котелки. Казалось, будто целое войско смыло волной, а земля уже успела просохнуть…

«Вместе с дозорными я насчитал всего семь тел!»

Я быстро подскочил к главному шатру, откинул полог и увидел там двух мертвецов. Третий ублюдок еще не обмяк: дрожащей рукой он показал мне средний палец, то ли задыхаясь, то ли посмеиваясь. Обычный солдат, весь в перевязках. Не Урфус, не рыцарь, не чужеземец… обычная чернь. Грязь под ногтями.

Зарычав, я бросился прочь из шатра. Мышка стояла, выпучив глаза, будто ничего не знала, будто…

– Ты, вероломная сука, – выругался я и крикнул своим: – Назад!

Что-то зашелестело в лесу. С поляны послышался низкий вой – сигнал от Вирма. Враги. Отступать назад еще опаснее, чем пробиваться в глубь леса?..

– А-а! – закричали люди.

В шатер воткнулись стрелы. Весь строй ощетинился, кому-то повезло больше – успели укрыться щитами. У кого-то никаких щитов и не было.

– Строй! – рявкнул я, но было поздно.

Запутавшись в штандарте Восходов, навстречу бежал наш солдат, из его спины торчала стрела. Кто-то схватил меня за плечо и потянул на себя. Я ударил топором наотмашь и услышал знакомый крик. Капрал Хикс, собака его раздери!

Со всех сторон слышался звон стали, вопли и боевые кличи. Пригнувшись, я побежал по памяти в охвостье войска, к поляне.

Штаб снова накрыло стрелами. Одна просвистела возле шлема.

«Ублюдки и не ложились спать!»

Солдат Восходов в хорошей кольчуге перегородил мне дорогу и замахнулся топором. Я толкнул его, отпихнул с дороги, ударил щитом по шлему. Две булавы уронили врага – Вини со своим помощником прикрывали мой отход.

«Когда все пошло не так?»

Небо посветлело. Из-за деревьев появлялись враги: ровные серые полосы железа, стеганок и кольчуг. Я расталкивал солдат – своих, чужих – на пути к поляне.

– Назад!

Отступая, я колол зазевавшихся врагов в спину.

На войне все всегда проще, чем в жизни: когда дела плохи – важно уйти самому, увести как можно больше людей. Выжить.

– Их сотни, – проревел Вини и откинул солдата, который пытался подрезать мне ногу.

Нас зажимали с двух сторон. Узкий коридор – полный пихающихся и дерущихся воинов – смыкался.

– Отступаем! – кричал я, но команда тонула в лязге металла, в чужих криках.

Коридор между телами почти сомкнулся. Стоило отступать в сторону дороги за лесом? Где, черт дери, носит Вирма?

Дорогу снова перегородили. Два юнца в стеганках хватались за оружие так, будто стояли на ногах исключительно по божьей милости. Левому я рассек череп от глаза до лба, правого уронил на землю и отдавил яйца. И бежал вперед, бестолково выкрикивая про какой-то строй, когда враги уже смешались с союзниками.

– Строй!

«Когда я показал этой суке, что слаб?»

Лезвие оказалось перед лицом так же внезапно, как выскочил из-за дерева его владелец. Я поднырнул под клинком и побежал прочь, по пути схватив союзника. Поменялся с ним местами. Услышал, как его ранили, но не обернулся. Главное – вернуться, вернуться и…

– Стой, собака! – кричали то ли мне, то ли удирающим союзникам.

Молодой враг запрыгнул на Невига и давил клинок к его горлу. Пробегая мимо, я прорезал острием копья стеганку у шеи. Солдат вскрикнул, схватился за покрасневший ворот, и Невиг повалил его на траву.

Щелк! Есть звук, который ни с чем не спутаешь. Выстрел из драных арбалетов. Чертов залп.

Мои люди попадали, как пьяные на льду. Падали слева и справа, падали за моей спиной.

– Акх, – завыл Вини, но его агония только началась. – А-а-а!

Я не оборачивался, все поняв по звуку. С болтом в желудке еще можно промучиться целые сутки. Подавив желание повернуться, я просто бежал, петлял между деревьями. Если увидишь, как в тебя целится отряд стрелков, ноги могут занеметь, откажет разум…

Крик Вини оборвался.

«Есть два типа людей. И я не хочу потерять голову».

– Вали их, вали! – рычал знакомый голос. – А? – щелчок, крики, тишина.

Петляя между палатками и стволами, я наткнулся на кого-то в кирасе.

– Гр-р! – зарычало из шлема, словно там поселился степной волк. – Гра!

Секира вошла в молодой дуб и расколола кору. Я отшатнулся, побежал левее. Провел копьем по ноге в серых подштанниках, ударил в спину следующего бойца. Сзади кто-то упал.

Ронять врагов и не падать самому – простое дело! Не так-то просто поймать Хайвика, самого ловкого сотника Долов! Я бежал и отбрасывал с дороги тех, кто стоял ко мне лицом. Убивал со спины, колол в бока, подмышки и в затылки без шлемов. Восходы всегда плохо встречали копье.

Разруху в лагере дополнило множество тел. В тонких грязных стеганках, в старых кольчугах, в кожаных нагрудниках и поножах, мятых бригантинах и просто порванных рубахах на голом теле. В сером цвете и в болотном. Враги и друзья.

«Сколько голов пропадает зря…»

Вдали показалась поляна. Уже залитая утренним солнцем. И наводненная врагами.

– Нет, – прошипел я, замедлив шаг. – Нет, нет!

Вирм улепетывал в сторону леса под западным холмом. Предатель, вшивый трус! Хуже чертовой шлюхи!

– Назад! – кричал я так, что горло раздирало от боли. – Наза-ад!

И сам не знал, где здесь зад, а где – перед. Все смешалось. Слева проскочил кто-то из наших, схватив копье двумя руками, и заехал древком мне в ногу. Я пошатнулся. Меня толкнули справа, и я рухнул на одно колено. Откуда-то появилась спина солдата, подалась на меня, повалила на землю. Что-то острое впилось в бедро, застряло в пластинах. Защита хрустнула, и острие порвало ногу. Я вскрикнул, а солдат, поваливший меня, кричал еще громче. Кричал недолго. Чужая кровь просочилась под нагрудник, заляпала штаны. Солдат Восходов вытащил старое кривое копье и побежал за кем-то. Снова ударил.

Задыхаясь под чужим весом, я терпел боль. Наших становилось все меньше. Ублюдки все знали. Зашли в тыл, разделили нас, как стайку трусливых рыбех.

А еще их было гораздо больше с самого, мать его, начала.

– Дерьмо, – прошипел я, скидывая с себя мертвеца.

«Сто голов тебя прозвали, – дымил трубкой сотник Пит. – Одна голова за сотню соображает, так-то!»

Поганая лесть! А я поверил, поверил, дурак безголовый!

«Эйв Теннет – верный слуга милосердной Матери. Его люди всегда берут пленных. Берут, ведь так?..»

С одной ногой долго не пробежишь. Лежа в грязи, подвывая от боли, я схватился за крепления на нагруднике. Принялся остервенело их выдергивать: одно, два, четыре…

– А-а-а! – Мимо пробежал Невиг, не заметил меня, споткнулся и покатился по земле, скрывшись за деревьями. За ним бежали трое.

Я отполз к кустам. От листьев тянуло мочой и кислой рвотой, но именно там я избавился от доспеха. Затем стащил сапоги с дорогим кантом на подгибе, скинул пояс с оружием, оставив только кинжал. Потом избавился от шлема, бросил щит и копье, расстегнул поножи и не смотрел на бордовое пятно. Слишком широкое, слишком плохое, чтобы на него смотреть и не думать о смерти. Я перевязал ногу обрывком штанины, стараясь не выть.

Затем прополз по грязи, намочив рану и брюхо. У следующего ряда стволов нашел солдата, что прислонился к дубу и зажимал порез на животе.

– Господин Хайвик, помо…

Кинжал вошел ему под челюсть, и парень замолк, удивленно уставившись на мою руку. Его ладони скользнули по бокам и расслабились на земле. На животе зияла глубокая рваная рана.

«Есть два типа людей!»

Я быстро осмотрелся: солдаты сражались у палаток, сражались за деревьями и даже у куста. Никто не смотрел в мою сторону. Стащив с тела дешевые солдатские сапоги, я с трудом натянул их на ноги. Маловаты. Хорошо, что мне в них не придется долго ходить. Пригодился и плохой шлем, закрывавший верхнюю половину лица. А вот оружия при солдате не было.

Гребаная нога болела так, что я рычал, ползая по земле в поисках клинка, который меня не выдаст. У тех же кустов нашлась булава: испачканная в крови, с дешевой рукоятью из старого дерева. Я не успел ее подобрать.

– Уходят, там! – вскрикнули за деревьями. И я услышал конницу. Кавалерия добивала тех, кто добрался до поля.

Я пополз в сторону, откуда выехали всадники. Там, где держат коней, не всегда может остаться дозор. В пылу битвы…

Кинжал больно терся о лодыжку – зря я положил его в сапог!

По лесу кто-то бегал, и дважды я чуть не попался. Лежал, уткнувшись лицом в грязь, и ждал, пока шаги стихнут. Нет ничего лучше, чем кустарники в густом лесу.

– Слава двойному солнцу, – прошептал я, когда увидел конский круп за деревьями, у перевязи.

Лошадь не запрягли – оставили так, привязав к молодому дубу. Старая кобыла сгодится для небольшой повозки – на такой не отправишься в бой. По счастью, в бой я совершенно не рвался. Кобыла спокойно щипала траву и шевелила ушами, как ослица.

«Красавица», – улыбнулся я, подползая к дубу.

Кто-то из снабжения Восходов ставил ведро с водой у двух скакунов напротив. И сквернословил.

Мои пальцы быстро вытащили нож, так же быстро подрезали веревку у дерева.

– Далеко собрался? – жизнерадостно спросил кто-то за моей спиной.

Я медленно повернулся, спрятав кинжал в рукаве. В десяти шагах стоял, прислонившись к осине боком, солдат Восходов. На его поясе болталось сразу два ножа и удивительно большая фляга. Кроме ножей, у солдата не было ничего, будто он и не бился в лесу. Может, стрелок? На его лице застыла дружелюбная улыбка. Он не отпускал бороду, как обычно делают в походе. Шансы на милосердие? Велики, поскольку я все еще жив. А еще, похоже, он меня совершенно не знает.

«Заметил у поля? Проследил до самой стоянки?»

– Я сдаюсь, сир, – залепетал я, поднимая руки. Отпустил кобылу – веревка упала к ногам. Пусть подойдет ближе, пусть сделает еще несколько шагов…

Солдат пошел навстречу, а затем, будто опомнившись, свистнул в пальцы.

– Ах! – Сначала послышался удивленный возглас, потом треск ведра и шум разлитой воды. – Тьфу ты!

– Подсоби-ка, тут у нас враг приполз. – От меня не отводили взгляда.

– Где? – поднялся на носки конюх. – Милосердная Матерь и ее солнце! И правда…

– Веревку возьми, – подсказал солдат, потянувшись к фляге на поясе. И отдернул руку, будто обжегся. – Только поторопись.

Я сидел, собираясь с силами. Поднял руки так, чтобы никто не заметил ножа в рукаве.

– Нашел! Бегу, – зачем-то объяснял каждое свое действие конюх. Еще и споткнулся дважды. Не заметил ведро, которое сам же и уронил…

Мальчишка-конюх бесполезен. Первым я зарежу солдата.

– Крепко держи, я свяжу, – сказал он, и запахло сливянкой.

Пьян. Вот это удача!

– Да-да, сейчас, только вот…

Я резко ударил конюха под колено и чуть поднялся на здоровой ноге для упора. Выбросил руку вперед, обхватил рукоять кинжала, а левой уже потянул солдата к себе. Тот пошатнулся, распахнул глаза и толкнул меня ладонью в лицо, отвернув голову.

Но я и так помнил, где его горло. Хрясь! Острие пронзило плоть, царапнув кости.

– Арх!

Неправильный звук. Кровь полилась в рукав. Я повернул голову, потерял равновесие, и солдат упал на меня сверху, придавив.

Он зарычал. Зарычал и я, но от разочарования: острие вошло в ладонь, едва задев шею, не дойдя до вены. Чуть-чуть не хватило! Вот дерьмо! Я потянул рукоять на себя, но пальцы солдата сжались у гарды. Его дружелюбные глаза распахнулись, улыбка превратилась в яростный оскал. Он рычал и смотрел мне в лицо, будто вцепится зубами в горло…

А потом что-то с силой ударило по виску, и я обмяк.

– Вы в порядке?..

Темнота, вспышки света. Расплывчатый силуэт солдата с кинжалом в ладони.

– Ах ты!..

Конюх злился больше всех. Хрясь! Пришла боль в ребрах, в животе, в груди. Я смотрел, как опускается чужой сапог. И поднимается вновь.

– Кха! – Я схватил ртом воздух, даже не пытаясь разогнуться.

Еще удар. Есть два типа людей… И первый уже перевернул меня ногой со спины на живот, а затем наступил на голову, вдавив в землю. Я уперся щекой, чтобы хоть немного видеть врагов. Мой кинжал уже оказался заткнут за чужой пояс.

– Хоро-ош, – протянул солдат, судя по голосу, все так же скалясь, будто я развеселил его, потешил…

Стопа переместилась с затылка на щеку. Дышать, когда чужая нога давит на лицо, погрузив ноздри в мягкую грязь, получалось только ртом.

На руках торопливо собрали узел. Нога заледенела, начала отниматься. Я не сопротивлялся.

– Затянул? Крепко?

– Д-да…

А потом земля отдалилась, меня повернули лицом к небу. Солдат уселся на мне, схватил за воротник и притянул выше. Из чужой ладони сочилась теплая кровь.

– Знаешь, – заговорил он, и от дыхания страшно разило выпивкой, – в Эритании я любил потрепаться с такими, как ты. – Его большие глаза прищурились, сделавшись узко-длинными, как у дремавшей змеи. – Мы говорили очень и очень долго. Пока в них не заканчивалась жизнь, да? Сечешь?

Я стиснул зубы и на всякий случай покивал. Солдат оглянулся на конюха – мальчишку трясло от одного вида крови! – а затем с явной неохотой слез с меня. Поглядел на пробитую ладонь и даже не поморщился от боли. А потом схватил меня за волосы уже здоровой рукой и вытянул на ноги. В два шага оказался за спиной и прорычал почти на ухо:

– Тебе свезло, что я уже давно не скучаю по тем временам. – Он больно ударил по спине, явно оставив кровавый отпечаток. – Двигай.

– Но моя нога…

– Тогда ползи.

Когда я повернул голову, солдат снова дружелюбно улыбался. И наконец-то стал перевязывать руку.

«Ни одна битва не проиграна, пока ты жив», – говорил Пит. Интересно, жив ли он сам, когда дело так плохо? Среди пленных, которых проводили мимо, я не увидел хорошо знакомых лиц.

По дороге меня били проходящие солдаты. Не сильно, не насмерть, не чтобы покалечить. Забавы ради или из мести. Восходы даже этого не умели как следует.

Бьют, чтобы не встал. Бьют, чтобы показать силу. Эту вероломную шлюху явно мало били! Надеюсь, моим ребятам хватило ума раскроить ей череп, когда на нас напали из засады.

В лагере началась тихая жизнь. Восходы грузили мертвецов на телеги и вывозили их на поляну, чтобы Вирм хорошенько посмотрел на старых друзей. Мертвецов оказалось куда больше, чем раненых. Меня тащили туда, где не было других пленных.

«Узнали? Нет, быть не может».

Мой конвой остановился.

У бревна рядом с уже разведенным костром стояли враги. Вернее сказать, один сидел, а остальные работали или стояли без дела. Мое лицо исказила боль. Я стиснул зубы, еще надеясь, что меня не признали. Обмен пленными – старая практика. Никому не нужно слишком много трупов, так? Дело за малым – только немного подождать, не выдать себя.

– Командир, тут… э-э… – протянул конюх.

Солдаты расступились. Я узнал двух прислужек Годари. Один – Эдельберт, конченый ублюдок, который не способен даже высечь своих крестьян, потому и ползает в грязи уже который год. В ней же и помрет. Из всех присутствующих ублюдок носил высшее звание, а расхаживал с такой тревогой, будто ничем отродясь не управлял. Впрочем, так оно и было. Бесполезно пыжиться, коли все знают, что ты бастард.

– Что еще? – надменно спросил этот червяк.

Вторым – единственным, кто позволил себе сидеть в присутствии врага! – был Тахари. Хер знает, каким ветром его занесло в наши земли. Я всю голову сломал, пока пытался это выяснить: наемник ли, чей-то ставленник? Кари, эта простоволосая дура, с пеной у рта доказывала мне, что Тахари не поладил с семьей. Это ж какой дурой надо быть – в такое поверить? А может, дело и не в ней. Может, на острове все искусные лжецы.

На его доспехе не было крови, как и других следов битвы.

«Держись подальше от боя!» – говорил папаша. Эти трусы бы славно спелись.

– Похоже, важная шишка. – Солдат, которого я пытался убить, поковырялся в ухе. – Измазался в грязи, скинул дорогие сапоги и прополз до стоянки. Пытался удрать.

Восходы оживились. Их пристального внимания я не хотел бы и за десять сотен золотых. Лицо бастарда перекосило.

– Ну-ка… Мать честная! Это он, точно он. – Эдельберт задрал подбородок, пытаясь казаться лучше, чем он есть. – Командир Хайвик. Сотня Голов его звали…

– Явно не за ум, – усмехнулся Тахари, даже не посмотрев на меня.

– За головы врагов на палках, – уточнил солдат, который меня привел. Солдат с обманчиво доброй улыбкой.

Затем он подошел к костру, прислонил задницу к столу и присосался к фляге. Тахари покосился на него, но ничего не сказал. Только задумчиво прикоснулся к перчатке на левой ладони и потер ее, нахмурившись.

Я держал беспокойное лицо, как новобранец, делая вид, что ни черта не понимаю. По подбородку скатилась капля пота.

«Солгать? Предложить сделку? Давить на жалость?»

– Милсдари, я не понимаю, что…

Слева прилетел удар, и в глазах сплясали звезды.

– Мразота, – прошипел какой-то капрал, – ты…

Его тут же увели прочь, стоило только Тахари окликнуть солдат. Головокружение прошло быстро.

– Ближе. Дайте мне на него посмотреть, – ухмыльнулся чужеземец, так и не подняв задницы с бревна.

– М-милсдарь, – зашепелявил я, выпучив глаза, – вы скажите, чего надысь, я и…

Меня подтащили ближе. Поставили на коленях перед костром.

Тахари поднял лицо, полное удивления, посмотрел на солдат, которые меня держали. И произнес:

– Я же сказал: ближе.

Восходы не сразу поняли, чего он хотел. Я просипел:

– Э-э, милсдарь, не…

– Ближе, – резко сказал чужеземец. – Скажем, еще на два шага. – Он посмотрел в костер, и пламя заплясало в его зеленых глазах.

– А-а, – протянул солдат слева.

– А-гха-а! – закричал я, когда меня толкнули коленями на раскаленные угли.

Сначала задымились портки, кожу обожгло, зашипели жир и кровь.

– Аи-и-и! – крик перешел в визг.

Я задергался, разворошил дрова, укусил правого солдата, и меня снова избили ногами. Земля попала в глаза, я сжался у бревна. Сжался в опаленных портках, сияя голыми ожогами. Скулил, подтягивал ноги к животу.

– Ых-хы…

Ублюдок. Паршивая сволочь! Скотина!

– Больше всего я не люблю две вещи, – Тахари взболтал флягу и посмотрел мне в глаза. – Бесполезных людей и поганую ложь.

Я вымученно улыбнулся, хотя наверняка это больше походило на оскал. Улыбаться с заплаканным грязным лицом, лежа в обгоревшей одежде перед каким-то бастардом и…

– Дайте-ка мне хорошую палку. – Тахари протянул руку, и через мгновение в ней оказалось сломанное древко копья. – Ладно, – нахмурился он, – тоже пойдет. Для такой пустой головы сгодится.

«Головы?»

Два типа людей. Зубы застучали. Я поднялся, встал на обгоревшие колени и наклонился к земле в самом унизительном поклоне.

– Что угодно, только н-не…

«На сотой голове завершится твоя слава», – нагадала мне ведьма с болот. После того как я поставил девять десятков, я перестал их считать.

Тахари поморщился, ткнул древко в землю и так и не убрал с него руку в дорогой перчатке. Покачал древко на месте, явно раздумывая. Солдаты шептались. Кто-то сплюнул мне на спину.

– Я буду полезным, я не совру. – Слова подбирались без особой тщательности – так, первые, любые, что подвернулись. Чем больше слов, тем лучше. Какое-нибудь да сработает. Сработает же?

Опустив голову к земле, я никак не мог выдохнуть запах паленой кожи и жира. Мой запах. Голос Тахари звучал прохладно и сухо. Голос разумного человека, с которым можно договориться?..

– Попробуй, Хайвик. Попробуй, – спокойно произнес он. Бастард с опаской уставился на чужеземца, будто ходил перед ним в подчинении. – Расскажи-ка мне, что ваши парни забыли тут, так далеко от дома?

XXI. Не самый важный солдат

Через час, лагерь Восходов

Пьянство и азартные игры в лагере сменились на боевые песни, плач раненых и деловую суету. Будто солдаты внезапно вспомнили, для чего собрались здесь с телегами, полными стрел и оружия.

Я шел вдоль полосы из обезображенных мертвецов. Кое-что не меняется после боя: павших сначала раздевают, а уже потом путаются, где свои, а где чужие. Я знал, что наших должно быть не меньше десяти. И пятеро из них оставались в шатрах, когда пожаловали люди Хайвика. Все пятеро оказались мертвы.

Может, кто-то промедлил с сигналом. Может, струсил. А может, и не бывает иначе, когда тебя кладут в шатер как приманку. Мертвецы, благодаря которым мы сделали еще больше мертвецов.

«По крайней мере, двое из них и так были обречены», – сказал Эдельберт после того, как мы обнаружили тела под пологом.

Обречены – вернее не скажешь. Одному продырявили живот со спины, когда мы бежали с холма. Второй и так был стар и болен и вызвался сам. Двое из десяти лучше, чем ни одного. Еще нескольких солдат подрядили, не сказав, что ждет нас ночью. Должно быть, их совсем не любили капралы или сотники.

Аванс, без которого мы не поднимемся к замку в ближайшие дни.

– Кому копать будем? – разочарованно крутил лопату в руках один из снабженцев.

– Да бери любого. Скажем, что наш. – Второй обшаривал землю, явно надеясь ухватить что-нибудь ценное, что пропустили другие солдаты.

Я прошел мимо них, и голоса притихли. Недостаток сна наваливался на меня с каждым часом. В голове становилось легко и пусто, как от вина. Я думал лишь о том, что силы снабжения сейчас полезнее для требушета, чем для работы с землей.

– Идите ко всем чертям, – убедительно отмахивался бастард, рассевшись у стола. И группа солдат послушалась. – О, Лэйн! Подойди-ка… Да не ты, остолоп, пошел прочь!

Эдельберт высокомерным жестом подозвал меня к себе, а улыбался теплее, чем когда-либо.

– Этого твоего солдата из гарнизона надо непременно наградить, – тихо заметил он.

– Мгм. – Я осторожно зевнул в кулак. – По поводу требушета…

– Господин! – вскрикнул кто-то из-за моей спины, и бастард с мучением закатил глаза к небу.

Проблема встала у другой стороны стола. Один из сотни Урфуса грубо притащил Кари за руку, хоть девушка не сопротивлялась.

«Выходит, Долы не доверяли ей до последнего момента и попросили провести в лагерь к штабу? Разумно».

– Господин, мы нашли тут, э-э. Пыталась удрать. Странно, да? Я покумекал – надо бы привести к вам, послухать, чего скажете…

Эдельберт задрал подбородок и посмотрел на меня. Я с издевкой ответил солдату:

– А что, во время битвы каждой женщине нужно схватиться за меч и давать отпор?

Лицо солдата вытянулось. Еще какое-то время он косился то на Кари, то на бастарда, то на меня.

– А-а, эвона как, – протянул этот дуболом и перестал выворачивать тонкую руку. Кари, к ее чести, не кинулась прочь. – Так, значится, отпустить ее, господин?

Вопрос перешел к бастарду. Тот гневно всплеснул руками:

– А что, я теперь обязан решать вопросы еще и с куртизанками? – Он развернулся в сторону штаба и театрально одернул плащ. – О святые матери, даруйте мне сил!

Так он и оставил нас втроем. Я дождался, пока солдат совсем изведется от тревоги.

– Так что же, уводить? К господину Эйву? Иль…

Вот этого мне точно не нужно.

– Просто отпусти ее. – Я встретился взглядом с Кари. – Война не место для женщин.

Солдат разочарованно выдохнул и вытер лоб рукавом.

– Ну, коли так приказано…

Кажется, за его спиной заблестела кираса Эйва. Я торопливо кивнул.

Кари замешкалась. На прекрасном лице можно было прочитать многое. Что-то про подлецов, грубых недоумков и, возможно, пожеланий нам скорой смерти. Кари потерла синяки на руке и элегантно развернулась в сторону дороги. Уходила так, словно была в своем праве. Солдат проводил ее взглядом, полным интереса. Вспомнив участь бедолаги Сэира, я отправился следом.

Услышав мои шаги, Кари напрягла плечи.

– Зачем? – спросила она, лишь немного повернув голову в мою сторону.

– Провожаю до дороги.

– Нет. Зачем вы… – Кари обернулась и вдруг испугалась еще больше. – Теперь вы меня убьете? – Я посмеялся и покачал головой. – Я не желала вам зла, поверьте. Мне просто не оставили выбора…

– Полагаю, все мы здесь не по своей воле, – я пожал плечами.

В молчании мы дошли до последнего ряда деревьев. Солдаты, которым нечем было заняться, лениво косились на нашу прогулку. А затем и они вместе с палатками исчезли из вида.

– Значит, я просто… уйду? – Кари с неверием посмотрела на холмы вдали. Ее голос дрогнул. – И ничего вам не должна?..

За нами никто не следил. Погони не будет. Я снял приставший репейник с рукава.

– Я получил больше, чем рассчитывал. – Больше, чем помог рыцарь похода и его сотники, если признаться. – Было бы наглостью просить о чем-то еще.

«Даже в Воснии, где всем всего мало».

Кари нахмурилась и погладила себя по плечам, словно совсем замерзла. Почему-то она задержалась. Должно быть, некоторым людям действительно очень важно прощаться, даже если и не о чем больше говорить.

– Это вы приказали оставить людей на дозоре? – добавила Кари почти шепотом. – Оставили на верную смерть?

Или некоторым людям легко прощаться, зная, что ты последний негодяй.

– В ином случае Хайвик бы увел людей из западни. Приказ шел не от меня. Но именно я предложил его штабу, – как предложил бы любой из сотников, если бы желал победить этой ночью.

Кари будто прикусила язык. Разговор совершенно не клеился: больше всего на свете мне хотелось спать. Красивое женское лицо побледнело.

– Когда вы узнали, что я…

Я посмотрел в сторону Волока и сказал чистую правду:

– Это не твоя оплошность. Просто так вышло, что не было женщины в Воснии, которая бы осталась со мной из большого чувства.

Кари сжала губы в тонкую полоску. Провела по мне взглядом, будто искала что-то.

– Уж не знаю, была ли я права на счет вас, – она снова потерла плечи, – или ошибалась.

Хотел ли я слез благодарности, добрых слов, мягкого касания напоследок? Сложно понять, когда не спал целую ночь. Так мы и простояли еще несколько мгновений.

– Прощайте, – резко произнесла Кари и заторопилась. Произнесла так, словно я вот-вот передумаю и наброшусь на безоружную женщину.

Я смотрел, как ее фигура становится меньше, сливается с тускло-зеленой травой и кустарниками у серого поворота.

Что ее ждет? Одинокую красивую женщину на дороге, в трех днях пути от Волока. Конечно, это куда лучше, чем погибнуть при атаке в лесу.

«Но все еще недостаточно хорошо».

Можно было выпросить для нее коня, породить множество ненужных вопросов, задолжать еще больше, загубить легенду, которую я изобрел для бастарда.

Сделал ли я все, что мог? Должен ли я был помогать женщине, которая пыталась нас всех убить? Конечно же, нет. Тем более что от добрых дел в этом краю не стоит ждать ничего хорошего.

«Тогда зачем?»

Сын палача, который играет в галантность. Я беззвучно посмеялся, покачал головой и вернулся в лагерь, полный убийц. Туда, где мне самое место.

Через полтора часа, лагерь Восходов

После бессонной ночи солдаты зевали и ненавидели все вокруг. Кажется, только Стефан позволил себе выспаться. Трижды я видел его в разных частях лагеря и слышал его бодрые приказы. Эйв Теннет так и не показался после боя – наверняка прочел молитву и свернулся на ночлег у алтаря.

И сон для меня оказался роскошью. Работа не заканчивалась никогда. Хенгист на ходу жевал румяную ногу ягненка и в перерывах между укусами громко сообщал:

– Сто двенадцать! Из них – мертвыми девяносто восемь, остальные сдались, и…

То и дело к нему подбегали солдаты и что-то сообщали на ухо, будто у Хенгиста были какие-то тайны от целого войска.

– Сто пятнадцать! – Число либо росло, либо уменьшалось. Пленные становились мертвецами, мертвецы оживали, один раз даже появился сотник Вирм и так же стремительно очутился на свободе. Сила слова!

Ходить и пересчитывать за солдатами Хенгист не торопился. Все страшно устали. А еще после ночного бдения голод становился только сильнее. Как тут не увлечься ягнятиной на углях?

Я проглотил слюну. Потом зевнул в кулак. Проклятые Долы.

– Выходит, их еще много там осталося, да? – Маркель почесывал бороду и хищно высматривал лес через поле.

– Еще не всех посчитали, чуточку терпения! – требовал Хенгист, соблазнительно чавкая. – Тут вам не нужник! Терпение.

Маркель пригладил серые космы, на некоторых прядях засохла бурая кровь. Затем он поковырялся мизинцем в ноздре и заметил:

– Выловим, там делов на один загул…

Я осторожно заметил:

– Спешка может и погубить. Мы победили благодаря терпению. Одолели сотню почти без потерь…

Хенгист чуть не подавился куском и возразил:

– Без потерь! Кха! Три десятка убитых, еще раненых не сосчитали. А стрелы, а болты? А кольчуги с кирасами – все помятые! Работы на неделю…

Маркель облизал губы и похлопал Хенгиста по плечу, отчего тот пошатнулся и перемазал все лицо в жире.

– С ночкой энто вы ловко провернули, признаюся. Токмо мы тоже не пальцем деланы…

– Если сейчас наши люди ринутся в лес, войско растянется. Я слышал, Долы ставили ловушки. Ждали гостей. – Я подавил зевок и тряхнул головой. – Будут потери. Наша главная добыча – замок, и мы должны постараться взять его до прибытия подмоги.

Если, конечно, она вообще будет после того, как второй сотник удрал.

– Замок-то прибавка хорошая. Главное, чтоб не до осени. В холод мои ребята не дерутся. Нет-нет…

В Воснии холода бывали даже летом в ночь. Я не стал говорить об этом с Маркелем, и тот ушел искать компанию пободрее. Мы с бастардом остались у полевой кухни и ждали, пока погреется вино.

– И все-таки кто тебя учил? – спросил бастард, когда я подлил ему выпивки в кружку.

В бою ему слегка досталось. Что само по себе удивительно: я искренне считал, что Эдельберт вовсе не слезает с коня и не бывает там, где гремит битва.

– Чему именно?

– Всему. Вот этому вот, – бастард со странной злостью обвел рукой лагерь.

После ночной потасовки я вел новую битву – с сонливостью. Глаза слипались, шевелиться было лень, а вино только добавляло усталости.

– Что, сложный вопрос? – усмехнулся бастард, не зная никакой меры.

– Меня учили все понемногу. – Я проследил за телегой с водой для коней. – Саманья, лучший фехтовальщик Излома.

Бастард хмыкнул.

– Финиам, мудрый и давно мертвый старик. Один палач, который рубил голову королю, – или так сказывают в паршивых песнях.

– Еще?

– Портовые головорезы. Первый пьяница Крига. – Я постарался припомнить всех. – Сама чертовка Восния, много раз.

– Хм.

– А еще оболтусы Гвона, две безнадежные хамки и…

– Ладно-ладно, – бастард помахал ладонью. – Довольно. Чему научили-то?

Я скривился, глянув на мертвенно тихий лес по ту сторону поля.

– Чтобы что-то получить в краю последних скотов, нужно переплюнуть их всех.

«Стать хуже палача».

Эдельберт фыркнул, надменно задрав подбородок:

– Этому здесь учат с пеленок.

Я и не думал спорить. Просто кивнул:

– И в живых остаются только самые прилежные ученики.

Неважно, хочется ли тебе спать, есть и как много ты сделал за два года. Всегда найдется новая работа. Я вежливо указал ладонью на шатры.

– Солдаты уже начали ставить требушет? – Бастард уклончиво кивнул. – Нам нужно проведать, сколько парней осталось у Долов. Не хотелось бы штурмовать вслепую.

Бастард не спорил. Более того, сделал вид, что собирался отдать точно такой же приказ. Я остался в компании гретого вина и без особых надежд. Будет настоящим чудом, если в штабе уладят этот вопрос до того, как стемнеет…

Через час меня нашел Рут. Повязка на его кисти почернела от крови, а он расхаживал так, словно не чувствовал боли.

– Слыхал, вы отправили разведку следом за парнишками Долов, – и по голосу ясно, что приятелю что-то не нравилось. – Я бы сходил вон туда, южнее, – он указал на отрезок леса, подальше от замка. – В ночь. Сегодня в ночь.

Я отложил кружку и посмотрел в подзорную трубу. Деревья, поле, никаких дорог и признаков жизни. Лес как лес.

– Чего скажешь? – с нетерпением спросил приятель.

«Главный разведчик войска с одной рукой!»

Положив подзорную трубу на колени, я побарабанил по ней пальцами и ответил:

– Не сходил бы.

– Это почему? – насупился Рут.

Он даже не пил сегодня, если верить запаху. Его глупым вопросам не было никакого оправдания.

– Потому что таков приказ.

На востоке от штаба кто-то страшно ругался. Кажется, дело дошло до драки. Обычно Рут с удовольствием смотрел, как солдаты молотили друг другу лица. Сейчас он стоял, сложив руки на груди, и портил мой день.

– Слышал, тебя снова повысили, – Рут ухмыльнулся. – Теперь совсем важным стал, приятель?

Я выдержал его взгляд. С хрустом сложил подзорную трубу и кинул ее на столик у пня. Кажется, она скатилась на землю, но мне было все равно.

– Даже если бы меня понизили, Рут, ты бы остался в лагере. – Я не дал ему вклиниться в разговор. – Потому что ты не самый главный разведчик, не самый первый трезвенник и не самый важный солдат, с какой стороны ни погляди!

Рут не стал спорить, только осведомился:

– Значит, это ты говоришь от себя?

– Нет, дьявол! Я представляю господина Эйва Теннета…

– Хорошо. – Рут зачесал грязные волосы на затылок. – Я слышу приказ, просьбу или угрозу?

Просьбами подтирались все кому не лень.

– Приказ, – бросил я и отправился в штаб.

Почему-то в последний сезон абсолютно все желали ставить мне палки в колеса. На ровном месте. Непременно с героическим видом.

Мост через Ласковую реку выглядел совсем новеньким. На его камнях еще не вырос мох, и ровный борт по обе стороны не потерял ни одного булыжника. Каждый камень стоял в растворе, как защитники на стене замка: до последнего, на десятилетия. А может, и на века.

– Чего у-уставился? – спросил Сэир Данган. – Не мешай нам работать!

Строитель маячил на той стороне реки. И пытался поднять обтесанный камень, но тот постоянно вываливался у него из рук. Я прошел по мосту, чтобы помочь.

– Поше-ел вон, – выругался Сэир, и его разбитая голова наклонилась к левому плечу. – Это наш берег!

– А он все равно скоро тут будет, чего ты ругаешься, – меланхолично заметил солдат Эдельберта и почесал стрелы, торчавшие за его лопатками.

– Дафай, еш-ше пару шахов! – манил рукой Бун и улыбался почти беззубым ртом.

За их спинами виднелся подъем на гиблое всхолмье. У грозовых облаков, почти под самым небом, стоял пепельный замок. Его ворота открыли. Я должен был попасть внутрь.

В реке не бежала вода – она цвела, как глубокая лужа. Я остановился в двух локтях от другого берега. Ветер дул мне в спину, гнал вперед. Вот только шагнуть было почти некуда: вся дорога и обочина подле нее полнились людьми.

Мертвые лежали, раскинув руки и ноги, сидели, запрокинув головы, выгнувшись в неестественных позах. Кто-то смотрел на меня и что-то бормотал. Кто-то молчал и косился с укором.

– А я поняла, кто вы! – весело заметила Кари, приглаживая перья на древке стрелы, которая торчала из ее ребер. – Настоящий мерзавец!

– Вы не могли бы, пожалуйста, меня снять? – без особой надежды крикнул Амил. Веревка на его шее почти истлела, выцвела от времени.

Штандарт Долов лежал в грязи, земля казалась бурой, как стылая кровь.

– Тебя уже отпустили погулять? – спросил брат, и я не видел его лица. – Отпустили? Отпустили уже?

Я сделал шаг назад и увидел Рута. Он сидел на горелых обломках сарая и тряс перевернутую флягу над своим лицом. Фляга была пустой.

– Вот знаешь, что хуже всего? – вздохнул он. – Теперь я не могу даже выпить. Миленькое дело!

Что-то в этом всем казалось глубоко неправильным. Обреченный замок, живые на берегу мертвых, застывшая вода.

Открытые врата замка манили к себе. Значит, Бато сдался, и нужно только сделать шаг…

– Но я не хочу! – крикнул я.

– Тогда на кой хер ты идешь сюда?! – вспылил Коваль.

Моя стопа коснулась другого берега, и холод стал подниматься выше – к колену, к бедру, к животу.

Я подскочил и вцепился рукой в грубую ткань палатки. Теплая, но пустая постель. Храп солдат.

– О дьявол, – прошипел я, рухнув обратно. До рассвета оставалось еще несколько часов.

Утром, лагерь Восходов

Требушет на первый взгляд выглядел ничего. Вроде бы. Если бы я только что-то смыслил в требушетах! Возможно, они как люди – на вид в самый раз, но стоит только поручить им дело…

– Выстрелит? – коротко спросил я у бастарда.

– Должен, – так же коротко бросил он. Потом добавил чуть тише: – Я заплатил этому недоноску тройной капральский паек. Должен.

Речь, разумеется, шла об инженере. Гроцер щебетал и нелепо размахивал руками, как птица хлопочет над выводком в гнезде.

– Туда, туда! Ага! – Его голос менялся с визгливо-яростного до трепетно-заботливого. – Да не туда же, дурень! Я сказал: туда! Что не ясно?!

Солдат с повозкой совсем потерялся. Он суетился, стараясь поставить ее ближе к инженеру, и в итоге чуть не отдавил тому ногу.

– Гвозди-то нашли? – спохватился я.

Бастард пожал плечами:

– Вроде бы нет.

Мы оба с тревогой покосились на основание осадной машины. Требушет выглядел ничего, и теперь это вызывало опасения.

– Господин! Господин Эде… э-э…

Из западной части лагеря к нам спешил, спотыкаясь, какой-то солдат. Бастард почти простонал:

– Что еще, во имя всего святого?!

Я увидел ужас на лице солдата и на всякий случай приподнялся на носках, чтобы заметить новую беду. Ни пожара, ни сверкающих копий врага, ни конницы…

– Разведчики, – выдохнул солдат, – показались. Точней… поймали их.

Парня явно отправили собирать оплеухи от командира. На его лбу словно написали «можно бить, я несуразный».

– Схватили, значит? – Эдельберт вздохнул. Первые признаки усталости показались даже на его ленивом лице. – Требуют выкуп?

– Э-э, господин, ну, как бы… не совсем.

Бастард отпихнул солдата локтем с дороги и прорычал:

– Хоть кто-то в проклятом лагере может дать ясный и односложный ответ?!

Я поспешил следом. Идти пришлось недолго. Эдельберт достал подзорную трубу, навел ее на лес, где раньше виднелись штандарты Долов. Скривил губы, а потом грязно выругался.

– Вон они, мать их! – Подзорная труба перекочевала в мои руки. – Хороши!

Увеличив ближний край леса за поляной, я увидел разведчиков. Вернее, то, что от них осталось. Одна голова показалась мне смутно знакомой, и я замер. Светлые волосы, ровный лоб…

– Что там? – Меня пихнули в плечо, и я выдохнул с облегчением. Еще никогда я не был так рад услышать голос Рута.

Я передал ему подзорную трубу. Лицо приятеля никак не изменилось, когда он увидел то же, на что теперь глазели все на этом холме. Я ждал, что вот-вот мой друг разразится чем-то вроде «я же говорил». Но он проворчал совсем другое:

– Любители сраного искусства.

Все помолчали.

– Это точно наши? – засомневался Эдельберт.

– Вижу Бослика, – ткнул пальцем один из его подчиненных. – Ну, вроде бы.

– Дак он не ходил разведывать, дурень!

Похоже, в последнее время меня подводило зрение. Или рассудок. Даже глядя в подзорную трубу, можно было разобрать лишь общие очертания: посеревшую кожу, распухшие шеи и окровавленное древко этой хлипкой конструкции.

– Почему головы? – взволнованно сказал сержант. – Разве же Хайвик не у нас?

Еще вчера вопли сотника Долов будоражили округу. Возможно, у Урфуса были какие-то счеты с солдатом, или он надеялся выведать что-то полезное у врага. Я убедился, что полезного в Хайвике столько же, сколько бывает золота в выгребной яме.

Сержант уже посчитал головы и явно переживал за расходы.

– Паршиво, ничего не скажешь.

– Хуже. Мы все еще не знаем, сколько их там, – заметил Рут, явно нарываясь. – Если спросите меня, то я бы…

Эдельберта так перекосило, будто он не видел покойников за все годы войны. Я схватил Рута за шиворот и потащил к требушету, подальше от новых проблем.

– На пару слов, – выдохнул я, но хватку не ослабил.

Два года назад приятель учил меня говорить со старшими по званию. Сейчас же сам лез в петлю. Так пить – последний ум потеряешь. Удивительно, как он не позабыл про свою матушку!

– Лэйн, а ну стой! – окликнул меня бастард и поспешил следом. – Что теперь? Мы не можем просто так…

– Возможно, стоит спросить у господина Эйва. – Я толкал Рута подальше от сотников. – Все-таки именно он управляет нашим войском, не так ли?

Площадка для требушета

Замок высился на соседнем холме – нетронутый, величественный. Все еще непокоренный. Я невольно подумал, что даже жаль крушить такой фасад, ронять башни, уничтожать столь искусный труд.

От главных и единственных ворот замка бежала косая дорожка. Она стекала, как ручей, обводя земляные пороги, и огибала лес с нашей стороны. Уже там, перед восточным холмом, дорога начинала ветвиться. Я помнил, что один поворот вел к перекрестку под Волоком, а другой шел через два моста и кончался у гор. Два пути, в конце которых не было войны и штурма. Я покосился на Рута.

Его рука будет заживать еще две недели, если не больше. Штурм начнется через несколько дней, если, конечно, требушет не развалится при первом броске.

«Еще одна проблема, которую мне придется решать».

На холме мы стояли вчетвером: мой друг и двое из отряда, которым я поручил смотреть за осадной машиной. Сержант не особенно переживал за успех нашего дела – приказал поставить всего дюжину палаток кругом у площадки и десять часовых. Пятеро из них уселись возле бочки и кидали кости, не беспокоясь о войне. А остальную пятерку я и вовсе не увидел.

«Заходите, гости дорогие, разбирайте требушет! Нам и самим уже как-то неловко уродовать столь чудесные бастионы…»

Приятель все еще хмурился после того, как я оттащил его прочь от сотников.

– Может, парнишек из Долов осталось и побольше. – Крышка на его фляге никогда не сидела слишком долго. – Восемь десятков? Семь? – Он сделал первый глоток, поморщился и сплюнул себе под ноги. – Милосердная матушка и ее исподнее! Кто вообще сказал, что их две сотни? Другой парнишка, которому прижали яйца и прижгли колени?

– Ты никуда не пойдешь. – Я сказал это так, чтобы не возникло сомнений. Никаких споров. Никакого торга. Трава зеленая, мой меч из стали, а Рут будет сидеть в лагере, пока я не решу иначе.

Кто-то из часовых проиграл ставку. Проклятья звучали так громко, будто в войске даже не нужно притворяться, что ты занят делом…

– Разумно, – приятель фыркнул и вытер губы рукавом. – Зачем нам что-то знать? Ох, погоди, я придумал! – Он помахал перемотанной рукой. – Пусть их ребята сами заявятся и все расскажут. Например, сколько у них коней и арбалетчиков. Чего они выжидают там, в лесу напротив. – Рут быстро сделал два глотка и убрал волосы со лба. – Или, например, зачем они поставили головы наших солдат, пока Хайвик милуется с Эйвом?

Я поднял лицо к небу, надеясь получить хоть какую-то передышку. Резко втянул воздух. Выдохнул, прикрыв глаза. Легче не стало.

– Возможно, они полагают, что Хайвик сбежал. – Я заметил присохшую грязь на сапоге. Всякая мелочь раздражала в последние дни. – Может, хотят нас придержать на месте. Отсрочить штурм. – Я покосился в сторону гор. – Может, подмога и правда уже в пути.

– Или ты спешишь, как невеста под венец? – Рут снова выпил и кивнул на замок. – Только вон там, клянусь всеми девами Крига, брачной ночки не случится.

Новобранцы подслушивали, не стесняясь. Ловкач с копьем глядел на нас во все глаза и стоял сильно ближе, чем обычно стоят люди, которым не интересна беседа двух солдат. Было бы что подслушивать! В последний сезон Рут только и делал, что препирался, указывал, как мне жить, и вечно причитал. Я не сразу заметил, что мой друг стал таким же бесполезным, как остальные пять сотен солдат.

Новобранцы смотрели на меня и явно недоумевали. Я и сам не понимал, для чего терплю пьянство и нравоучения.

– Последнее время ты слишком много пьешь, – начал я.

Рут дернул плечом.

– Не больше, чем пил в Криге. Обычное дело. Пора бы тебе и привыкнуть, нет? У всех свои слабости, как говорила матушка, да только…

– Мне не нужен пьяный солдат во время штурма.

– О! Какая жестокость! – Рут и не думал браться за ум. – Столько добрых друзей соберется на стенах и под ними, будут веселиться до самого утра… а ты предлагаешь испортить мне весь праздник! Нет-нет-нет, раз такое дело, я лучше посижу у костра, где-нибудь тут, под соснами. Погрущу в одиночестве и тишине.

Идея звучала неплохо, но только на первый взгляд. Если оставить пьянчугу в лагере без надзора, он точно освоит все запасы вина. А ведь если Долы решат ударить по лагерю, пока мы на другом холме…

Берег мертвых. Сэир с разбитой головой и дорога, усеянная телами.

– Нет. – Я развязал кошель и вытащил оттуда золотую монету Арифлии. – Сейчас ты пойдешь к Хенгисту и заберешь какого-нибудь коня. А затем отправишься в Волок. Лови.

Мы стояли в трех шагах друг от друга. Я передал деньги, как делал обычно – отправил в полет. Монета взлетела вверх, покрутилась в воздухе и устремилась прямо к ладони Рута. И упала вниз, на вытоптанную землю, отскочив от сапога. Приятель и не пытался ее поймать.

– Пойду, значит, так? Вот немедля, выпрыгивая из штанов? – Рут даже не моргнул. – Еще один приказ?

Я нахмурился и посмотрел на дорогу, ведущую к Волоку.

– Просьба.

– Услышана. – Рут не сдвинулся с места. – Я остаюсь, приятель.

Он и трезвым не очень-то хорошо дрался при свете дня, лицом к лицу с врагами. Я вздохнул и стиснул зубы.

– Тогда приказ.

Приятель поднял на меня взгляд и вытянул что-то из зубов. И никуда не собирался уходить или поднимать несчастную монету. Новобранцы с жадностью косились на блестящий профиль короля.

– Ах, приказ. Это дело серьезное. Ну так чего же ты стоишь, дружище! Зови сержанта, чтобы меня вздернуть. – Рут медленно заткнул флягу, кое-как придержав ее левой рукой. – Я тут немножечко пьян и не собираюсь никого слушать.

– О дьявол, – я потер уголки глаз.

Раньше все подтирались просьбами, теперь в ход пошли и приказы.

– Что-то не так, сир? – заволновался ловкач, на всякий случай вцепившись в копье.

Нет, все-таки от капральского плаща тоже бывает толк. Я с вызовом посмотрел на Рута.

– Проследите, чтобы мой оруженосец, – на этих словах Рут вскинул бровь, – собрал свои вещи и отправился в город. Сегодня же, – я подчеркнул последнюю фразу.

– Во имя всякой матушки, чтоб я сдох! А как же повешение?

– И что… э-э… сделать, сир, если он не…

Рут сложил руки на груди – всем видом показывал, что не слышит ни приказов, ни просьб. Ни голоса разума. Пьяный дурак.

Я сказал тверже:

– Да что угодно. Можете сломать ему ногу, связать руки и положить в лазарет. Пусть полежит, хорошенько подумает, пока мы не поднимем флаг над замком…

Рут покачал головой и убрал флягу. Новобранцы испугались моего приказа явно больше, чем приятель: тот отвернулся, а потом громко засмеялся, будто мы шутили за столом.

– Ох, святые матушки, видел бы ты себя, – Рут сиял щербатыми зубами и сделал шаг ближе. Новобранцы встали между нами. – Что, и впрямь готов переломать мне кости?

Я отвел глаза.

– Ты пьешь, как собака, и не можешь держать арбалет…

– О, могу, дай-ка покажу! Сию минуту! – Рут не паясничал, похоже, он и впрямь собрался стрелять с дырявой ладонью. Он развязно отправился к палаткам, где, по всей видимости, и лежал арбалет.

– Остановите его, – приказ вышел как-то сам собой. Холодно и резко. Новобранцы схватили Рута, хоть и выглядели совсем растерянными. Веселье мигом сползло с его лица.

– Ты… – начал он, но, по счастью, так и не полез в драку. – Ты что?..

– Это для твоего же блага.

Рут постоял с пару мгновений, будто не верил своим глазам, а потом показал ладони новобранцам.

– Ладно. Ла-адно. Я не убегаю, вот он я, стою весь ваш. Уболтали.

Новобранцы неуверенно посмотрели на меня, ожидая приказа. И я кивнул. Рута отпустили. Он сдержал слово, а потом громко и медленно стал хлопать в ладоши, морщась от боли, но продолжая бить по повязке. Звук получался глухим.

– Браво! – громко заявил приятель, глядя мне в глаза. – Вот это я понимаю – порешал все, как надо. Блеск! Так что же, теперь посадишь меня на цепь, чтобы спасти?

– Если придется, – сипло ответил я.

– Погоди. Ты мне растолкуй, кажется, я ни черта не секу последнее время. Так ты ушел из дома, из своей клетки, чтобы сажать других под замок?

Ладонь сама легла на керчетту. Я и не сразу заметил, что сжал рукоять.

Рут очень резво отошел на три шага назад, так же поступили и новобранцы. Я в недоумении посмотрел на свое оружие и оставил его в ножнах, отвел руку. Только уже, кажется, было поздно.

– Знаешь что? – Рут поправил рубаху, которую порвали у плеча. – Иди ты на хер. С меня довольно. – Он развернулся, стал спускаться с холма. – Хочешь подохнуть за горстку булыжников? Валяй.

Пусть ругается. Всегда можно поговорить об этом позже.

– Встретимся в Волоке, – сказал я, чтобы не прощаться. – Вечером, в забегаловке «Сайгак». – Приятель даже не повернулся. Я уточнил: – Когда земли отойдут Восходам!

Из-за плеча Рута показалась кисть в грязной повязке. Очень плавно и неуклюже из нее поднялся средний палец.

– Сир?..

Рут ушел к стоянке, ни разу не обернувшись к нам. На месте, где он стоял, тускло поблескивала золотая монета.

– Сир, так… э-э… нам отпустить его? – тихо спросил ловкач.

Я посмотрел на замок, отряхнул плащ.

– Конечно. Этот пьяница все равно бесполезен в бою.

Пьяницы и след простыл. Примятая его сапогами трава уже поднялась, словно и не было здесь никого, кроме парочки новобранцев.

«Одной проблемой меньше. В этом и был замысел, так ведь?»

Восходы разводили костры на вечер. Над полевой кухней кружили птицы и поднимались столбы дыма. Хлопали штандарты на ветру – наши, с вышитым солнцем на сером полотне.

В войске насчитывалось четыре сотни и почти семь десятков солдат. А я остался совсем один.

XXII. Еще одна проблема

– Готовсь! – крикнул инженер, и я прикрыл правое ухо. – Оба! Р-раз!

Один из плотников принялся мазать лоб и бормотать молитву. Щелк! Двинулся короткий конец рычага, и противовес устремился к земле. Скрипнуло дерево в железных обручах, описало широкую дугу.

– О-о-о, – трепетно выдохнул Гроцер.

Булыжник поднялся в небо. Это неестественное зрелище околдовало всех: у солдат отвисли челюсти, бастард перестал красоваться, даже птицы притихли, позабыв о своих делах. Глыба поравнялась с замком, поднялась еще выше – к самому небу, где обычно нависали тяжелые облака, – замерла там на короткий миг, уменьшилась и с устрашающей скоростью начала снижаться.

– Попадет, мать ее за ногу, – бормотал Маркель, словно молился богам сквернословия. – Пить дать, жахнет!

Несколько бойцов сладострастно простонали. Томительное ожидание. Два часа возни с механизмом, половина часа, чтобы погрузить глыбу, как полагается. Подсчеты, примерки, гневные команды…

Гр-рум! Камень столкнулся с камнем, и восточная стена замка осыпалась у зубцов. Обмельчала на четверть от своей высоты, слегка подалась вперед, как сколотый зуб. Глыбу раздробило – осколки посекли башню и внутренний двор.

«Чуть-чуть перебросили. Самую малость…»

– Ха-ха! – ликовал Гроцер. – Попало! В самое яблочко!

И посмотрел на нас так, будто задумал расцеловать всех разом.

Я сдержанно улыбнулся. Целоваться было рано. Стена хорошо держалась у основания, башня не накренилась и так и не упала вперед.

– К вечеру, видать, пробьем. А уж там…

– Смерть ублюдкам! – завопили солдаты. Как ни странно, громче кричали те, что таскали проклятые камни с самого утра.

Нездоровый азарт проигрывал сражения так же, как потерянные ящики с гвоздями. Всему свое время. Нам еще предстояло заполнить ров под обстрелом, подтащить пехоту за мантелетами, а до того – поднять все это счастье в гору. Следом, прикрываясь от камней и стрел, пробиться к бреши. А пробившись, надеяться, что внутри замка не поставили таких ловушек, которые перебьют всех смельчаков.

«И затем – самая малость. Не погибнуть при штурме, сломить врага. Победить».

Я стиснул зубы. Два года. Два года я занимался этой дрянью ради того, чтобы больше никогда ею не заниматься.

Все в Воснии кверху ногами.

Когда настал вечер, восточная стена все еще стояла. Новые разведчики докладывали о шуме в соседнем поле. На дозор выставили вдвое больше солдат, чем было при двух сотнях Долов.

Я снова вышел к требушету в окружении отряда. Смотрел, как портили и ломали лучшее, что возведено в этом краю.

Обстрел приостановили до того, как тьма проглотила холмы. Толпы солдат отправились к полевой кухне и на ночлег, оставив площадку почти пустой, обнаженной и одинокой – стоило ей только перестать всех развлекать.

– Ну, ничего, – Эдельберт успокаивал сам себя, – скоро возьмем. Завтра. – Он поперхнулся, будто осознал, сколь большую глупость ляпнул, и поправился: – Может, через неделю.

– Мгм.

Я не слушал его болтовню и высматривал нанесенные повреждения. Вторую стену с этой точки не увидишь – цела она или обвалилась. Зато просела одна из крыш во внутреннем замке. Я помнил каждую из них: широкая с двумя трубами – это кузница, плоская соломенная – дополнительная конюшня или барак, которого ранее не было. С этого ракурса также невозможно было рассмотреть дровяник, основную казарму во дворе, южный бастион и еще несколько пристроек.

– Удивительно. Я беру замок, – почти шепотом заметил бастард. – Видел бы это мой отец, а! Кто бы мог подумать?..

Я отвел подзорную трубу от лица и протер стеклышко рукавом.

– Хочешь уничтожить человека – убей его мечту, – сказал я. Эдельберт странно на меня покосился. – Так говорил мой гувернер, когда мы играли в кон королей.

И я тогда смеялся, потому что казалось, что мечты бессмертны. Может, бессмертен и я сам. И если даже одна мечта куда-то задевается и пропадет, то останется еще очень много других.

Недоумение на лице Эдельберта никуда не пропало, хоть он и повернул голову к холму. Я объяснился:

– Это игра в Дальнем Изломе. Карточная, для двух игроков…

– Я знаю, что такое кон королей, – раздраженно заметил бастард и приложил подзорную трубу к глазу. – Ты мне лучше скажи, какого черта они делают на стене?

Друзья Бато засуетились. И дело было не только в безнадежных работах по восстановлению первого рубежа обороны. В этом краю беды случались с любыми материалами: гвозди терялись, доски гнили в грязи, а в замках не хватало строительного камня для заделывания бреши. Но чего всегда было в избытке, так это веревок.

Одной милосердной Матери известно, почему в Воснии так любили повешения. Группа солдат столкнула какого-то слугу со стены. Тот падал, как безвольная кукла, а потом подался влево на середине пути, дернулся в воздухе и закачался в петле.

– Вот же навозная куча, – больше испугался, чем разгневался Эдельберт, – зачем это они вешают своих?..

Мертвец грустно скользил в воздухе, вытирая камни на стене. Крепкий был на вид, да и одежда не так плоха…

– Слуга провинился? Украл пищу?..

– Это не слуга, – прищурился я, – с него просто сняли кольчугу. А еще это не совсем их человек. – Я поднял брови, только сообразив, что произошло. И почему солдата повесили на востоке, для наших глаз.

– О боги, – догадался Эдельберт. – Тот парень с луком! Твой, да?

Моим в Воснии не было ничего, кроме долгов, потертой одежды и последнего меча. Я сдержал улыбку. Иногда и нелепая ложь, которую ты сочинил, становится правдой. Даже Кари не была моим союзником, в полном смысле этого слова, в рядах врага.

«Лучший помощник на войне – тот, кто работает на тебя, сам об этом не зная».

– Нас раскрыли, – затрясся бастард.

Удивительно, как же бывает трудно удержаться от смеха! Строгое беспокойство – вот что мне нужно изобразить.

– Выходит, что так. – Я надеялся, что голос меня не выдал. – Кто еще знал о нашем солдате в гарнизоне?

«Куда интереснее то, как они нашли бедолагу. Так и представляю переполох в казарме. Кто же, кто плюнул под ноги этому ублюдку, мальчишке с острова? Давайте скажем, что это был какой-нибудь Винс, он громко храпит!»

Ложь, которую я выдумал для сотников и Эйва, стоила кому-то жизни. А может, парня повесили уже мертвым, кто знает?

Бастард ссутулил плечи и начал наворачивать круги, вытаптывая траву.

– Кто знал?! Да все, кто был тогда в штабе. Я же не сумасшедший – сговариваться за спиной у одних и не докладывать другим! – Эдельберт обиженно вскинул подбородок, хотя обижаться стоило бы мне. – Маркель знал, Стефан, Барн, сержант, само собой. Господин Эйв Теннет…

– Словом, на следующий день о нашем человеке в гарнизоне слышали уже все.

– Да плевать! Было и было, это ли важно! – Эдельберт поскреб жалкий намек на усы. – Что нам теперь делать?

И я снова сдержал улыбку.

– То же, что делали раньше. – Я посмотрел на бедолагу, которого покачивал ветер вдоль стены. – Теперь, когда Долы разбиты, нам остается только взять замок.

– Но ведь если в наших рядах есть предатель, то…

Конечно, я мог бы сказать ему правду и закрыть дело. Только Бастард не мог мне ничего предложить за искренность, кроме новых проблем.

«Честность – страшное оружие в умелых руках». – Финиам умел говорить ровно то, что необходимо. Но больше всего он умел молчать в самый подходящий момент.

Я задумался. Расклад поменялся, карты перемешались.

Бато верил, что в его рядах и правда завелся предатель. Мог ли он додуматься до этого, проследив за исходом битвы с Долами? Нет. Значит, в наших рядах есть доносчик. Кто-то, кто прибыл из Оксола? Помощник Тувира, приятель Бато или соперник Эйва? И если так, почему старик, и без того запертый в замке, сдал своего человека? Убрать «предателя» можно было и тайком, не оповещая об этом наше войско.

Бато был упрям и невыносим, но он не был дураком. По крайней мере настолько. Я нахмурился и сказал Эдельберту:

– Никак не пойму, чем ему поможет эта выходка. Теперь видно, что в наших рядах есть предатель. – Я подумал еще. – В любом случае дни защитников замка сочтены. С доносчиком или без.

Бастард прижал ладонь ко рту, широко распахнул глаза и выпалил:

– О-ох. Еще как поможет! Будь уверен, как только Стефан это увидит, они с Урфусом друг другу вцепятся в глотки…

Со стороны лагеря послышались грузные шаги и звон металла.

– Что я там должен увидеть, милейший?

Эдельберт побледнел так, что усы на его лице сделались очень яркими.

«Старик и не надеялся спастись. Его цель – нанести как можно больше ран до того, как замок падет».

Стефан уже встал по левую руку от нас, зашевелил губами и сжал подзорную трубу у правого глаза. Я тихо процитировал Финиама:

– И сделай из двух союзников заклятых врагов, а следом – уходи на покой: так они одолеют один другого, избавив тебя от хлопот…

– Святые мученики, это же ваш помощник! – выплюнул Стефан. – Вон, на стене! Уму непостижимо, как он там…

Лицо Стефана снова скривилось, левая половина пострадала больше правой.

– Ну, червяк, слизень, куча в выгребной яме, я тебя…

– Давайте не будем торопиться с выводами, – робко начал бастард, но сотник уже отправился обратно в лагерь. Таким же тяжелым и очень боевым шагом.

Я посмотрел на бастарда и тихо заметил:

– Нам придется найти особого человека, чтобы уладить этот вопрос сегодня же.

– Кого? – ошалело заморгал Эдельберт.

– Предателя, – улыбнулся я. – Не настоящего – на это у нас времени нет. Но самого убедительного предателя, которого можно отыскать в нашем войске за ближайший час.

– А как же быть с настоящим?..

Я ничего не ответил и поспешил за Стефаном. Даже если им с Урфусом достаточно малейшего повода для драки, пусть займутся друг другом на неделю позже. Нам все еще надо поднять правильный флаг над холмом.

– Прошу меня извинить, господин Стефан, – я нагнал сотника и чуть поклонился. – Кажется, я знаю врага в наших рядах.

У не особо крепкого на вид дуба собралась толпа. Меньше, чем могло бы быть для такого зрелища. Повешение состязалось с обстрелом замка – вдали гремел противовес.

Молодой дуб не гремел, просто стоял себе, свесив листья. На самой толстой ветке болталась петля.

– Выдержит? – спросил кто-то с задних рядов.

– А где еще вешать человека? Не на требушете же, право слово! – огрызнулся бастард.

После повешения на стене к главным проблемам похода добавились Стефан и Урфус. Второй и сейчас делал вид, что ярится только на врагов под другим флагом и вовсе не хочет промять череп своему соседу. А Стефан не делал различий – какие портки ни надевай, если ты Урфус – получишь сполна. Я изредка поглядывал в их сторону, чтобы убедиться: обычная старая вражда. Немного ненависти, но еще не кровавая ярость. Пока.

«Самый хрупкий мир, который я видел».

А может, я терял фантазию. Мы не нашли ничего лучше, кроме нового повешения.

Жуга еле стоял на ногах после того, как с ним «поговорили». Разбитое лицо, опухшие губы, челюсть смещена. Скорее всего, в его голове что-то повредили за последнюю пару часов – солдат смотрел пустым рыбьим взглядом перед собой.

– …возражения? – Хенгист закончил озвучивать приговор и кивнул на висельника.

Я сомневался, что бедолага мог бы собрать три слова в голове, а затем – их произнести с такой-то челюстью.

– Мхм-м, – промычал тот.

– Конечно, что тут еще скажешь, – вздохнул Хенгист, явно считая в голове очередные расходы. – Приступайте!

– Мх-м!

Удар сапогом. Хруст шеи, скрип веревки.

Маленькая ложь, которая один раз спасла наше войско, продолжала забирать новые жизни.

– Смерть предателю! – выкрикнул кто-то с задних рядов. Выкрикнул запоздало: Жуга уже не дышал.

Стефан и Урфус разошлись: даже общий враг не делал их союзниками. Я не понимал их ссоры. Не поделили женщину? Кто-то задолжал денег и до сих пор не вернул? А может, все дело в том, что один мечтал выслужиться и подняться выше другого. В Воснии для кровной вражды хватало и такой мелочи.

После того как тело сняли с ветки, лицо Эдельберта почти вернулось к нормальному цвету. Он подошел и крайне осторожно заговорил со мной:

– Как вы определили, что это именно Жуга?

Хорошо, что Эдельберт научился задавать правильные вопросы при людях. Теперь он до последнего со мной – затянут в болото вранья и подлога. И очень боится, что наш секрет раскроют.

– Как определили? – эхом отозвался я. – Жуга был с нами у ворот замка. Так сложилось, что его ставили наблюдать за лагерем ночью. А еще, – я повел плечом, – около десяти солдат признались, что видели его уходящим к дороге. Ну и когда при Маркеле проверили палатку, там обнаружили слишком много золота. Больше, чем мог бы заработать обычный солдат.

«Жуга постоянно развязывал драки и отбирал деньги у новичков». Провинился по всем фронтам. Люди охотнее верили тому, что обещало сразу несколько удовольствий: хорошую казнь, избавление от мерзавца, сведение старых счетов. В какой-то степени Жуга был обречен.

Нет ничего легче, чем оклеветать человека, который не угодил сразу трем отрядам в войске.

«До чего паршивая судьба – быть повешенным своими же». – Я с тревогой покосился на сержанта. После штурма мне придется как-то выкручиваться уже из своей петли. Если, конечно, меня не зарежут и не подстрелят на стенах замка…

Я со злостью сбил ком грязи с носка на сапоге. Задел пальцы.

– Дьявол.

Слишком много казней за два года.

Эдельберт тревожился по мелочам. Все спрашивал, как нам быть дальше и брал ли я когда-нибудь замки. Сначала рвался в приказчики, теперь мечтает свалить всю ответственность на меня. Так ли важно, ведут ли тебя в бездну или ты сам проложил опасный путь? Никакой разницы.

Я поискал взглядом Рута: его не было у стоянки, он не пополнял запасы у полевой кухни и даже не грелся у костра. Я вспомнил, что отправил его прочь из этой дыры.

И после боя мне бы тоже хотелось выбраться отсюда живым. Я попросил бастарда:

– Пожалуй, на время штурма кавалерии бы лучше остаться в тылу, у леса. На случай визита наших старых друзей, – я указал ладонью в сторону поля. Подумал и уточнил: – Кавалерии и еще сотне Барна.

Бастард шевельнул усами:

– Наемникам?..

– Полагаю, они куда охотнее ударят врагу в спину, чем полезут ловить стрелы грудью.

– Это уж точно, – улыбнулся бастард так, словно чувствовал свое превосходство над всем живым.

Безглазая старуха в балахоне издали походила на серый валун. Она была очарована замком не меньше чем я. Стояла, повернувшись к нам спиной, как голодная собака на цепи, что чует кость. И ждала.

Мы оба ждали.

Утро следующего дня

Когда ко мне прибежал запыхавшийся герольд, я ожидал новых проблем: опять что-то пропало, кто-то умер, загорелся лес, сдохла кобыла. Оказалось, что меня всего лишь позвал Эйв Теннет. Должно быть, большая честь. Если бы речь шла не о фанатике и безумце, который не приложил никаких усилий ни к чему, кроме установки бестолкового алтаря.

Но его слово было законом. И потому я безропотно поднялся на небольшой холм, с которого едва проглядывали бурые стены замка. Рыцарь стоял, сложив руки за спиной. Услышав мои шаги, он даже не кивнул. Его слуги и охрана разошлись.

Так мы и встали, подглядывая за замком сквозь редкие кроны леса.

– Мои глаза видят свет, – рыцарь снова начал нести околесицу.

Как по мне, все зрячие видели свет в том или ином виде. Но я молчал и выжидал, пока Эйву надоест тратить мое время. И может, мы перейдем к делу. Если рыцарь вообще помнит, что у нас на холмах есть важные дела.

– За каждым человеком, каждой живой тварью мерцает светлый лик Матери. – Казалось, в тени шлема его глаза тлели синевой, как старые угли. – За сыном острова следует тень.

Как по мне, тень следовала за каждым предметом, в особенности если его куда-то несли. Возможно, я плохо прятал свое сомнение: Эйв не отставал.

– Дитя острова не верит в наших богов?

Я не знал, сколько ему лет, чтобы звать меня ребенком. Но не смел возражать.

– Я принял вашу веру и присягнул Восходам, господин, – осторожно ответил я.

Эйв Теннет, кажется, любил только говорить, но не слушать. С тем же успехом я мог бы молчать целый день, изредка кивая. Результат был бы схож.

– Слова. Хороши на слух, да не все имеют вес. Слова даны нам, чтобы не повторить ошибок прошлого, сын острова!

А некоторым они даны, чтобы пустословить с важным видом.

– Нижние боги принесли в этот мир тени, – снова начал он. – Много густых, черных, низших теней. О, горестные времена! Слышал ли сын острова о добродетельном Яквике, первом герольде?

Я присмотрелся к лагерю позади рыцаря и отстраненно кивнул.

– Великая Мать скорбела день и ночь, взывая к свету, сплетая его. Лишь двойное солнце убрало тени по обе стороны от живых, – говорил Эйв и смотрел в небо, задрав голову, как задирает ее петух, перед тем как спеть. – Но убрало не все.

Он резко опустил голову и шагнул вперед – сталь блеснула на рыцарской перчатке. Я отшатнулся от его руки. В раскрытой ладони не было клинка.

– Хм. – Рыцарь опустил руку и уставился то ли на меня, то ли на то, что стояло за моей спиной. Затем обошел кругом, оставляя глубокие следы на влажной земле. – Хм.

Безумцы во главе, упрямые ослы за стеной и самоуверенные болваны Долов. Этому нет конца.

– Есть что-то, чем я могу вам помочь, господин Теннет? – терпеливо спросил я, когда Эйв снова встал передо мной. Встал дальше, чем стоял до того, будто это я прятал лицо при людях.

Фанатик долго молчал. Если бы я не знал его, решил бы, что рыцарь думает. Что на самом деле происходило под стальным шлемом, не могла предположить и сама Мать двойного солнца, как бы рыцарь ни клялся ей в верности. Эйв буравил меня взглядом и приподнял забрало. Под тем и правда расплылась розовая кожа с ужасными шрамами. Возможно, не все лица стоит показывать людям.

– Тихие углы для большого зла… Я слышал, что сын острова одолел три десятка врагов в Ставнице, – сказал Эйв Теннет. Я не успел ничего возразить. Забрало снова спрятало обожженную кожу. – Я хочу, чтобы он повел первый отряд при штурме.

Я задержал вдох. Похоже, неприязнь была взаимной. Первый отряд встретит арбалетные болты, кипящее дерьмо, тяжелые камни и самых бойких защитников. Ни один наемник не сунется в такое пекло. Я был еще более бесправной тварью, чем любой из ребят Барна.

Слово ставленника – закон. Даже если он обрекает тебя на верную смерть. Я прочистил горло и склонил голову:

– Как пожелаете.

А вот мое слово законом не является. Пусть небо разверзнется и рухнет на чертову Воснию, ноги моей там не будет. Не для того я столько преодолел, чтобы…

– Так желает само двойное солнце, – прогремел Эйв Теннет, – и потому я пойду с сыном острова в первых рядах!

Ручища в стальной перчатке хлопнула по моему плечу. Я не заметил, как Эйв приблизился. Глаза фанатика блестели:

– До чего славный бой нас ждет!

XXIII. Для чего еще нужен меч?

Лагерь Восходов, площадка у требушета, утро

Кому вообще может нравиться ранний подъем? Воистину, люди – удивительные создания. Вставать с первыми лучами солнца после паршивой ночи в лесу, под навесом, и все ради чего? Чтобы идти под обстрел.

Утро – время, когда я частенько жалел, что не остался на острове. Минутная слабость, блажь. Настоящая роскошь. В такие часы обязательно нужно утешение, светлая надежда, оправдание всем мукам, какая-то цель.

Восния научила меня радоваться малому. Например, сегодня доспех не натирал спину. Это уже было хорошей новостью, особенно при учете того, что его так и не подлатали после стрел.

Конечно, рядом всегда находились люди, которым повезло куда больше. Например, стяжатели, фанатики, сынки из богатых семей с наделами…

Эйв Теннет в бою толком и не побывал, даже когда враги сами нагрянули к нам в лагерь. Его кираса блестела и в полумраке леса. Рядом крутился слуга, подтягивая ремни, проверяя каждое пятнышко на стали, словно любой изъян порочил честь самой милосердной Матери. Надо ли уточнять, что Эйв еще и молился? Гулкое бормотание доносилось из-под забрала, и от этого становилось тошно.

Конечно, еще хуже было то, что мы собирались на холм. И вместо молитвы и блестящей кирасы Эйва я бы предпочел парочку новых мантелетов, а лучше и вовсе тащиться в хвосте. Два раза отправляться под арбалетный залп – это ли не самоубийство?

Саманья знал единственно верный ответ на такие приказы. А я отдал слишком многое, чтобы просто сбежать.

– Готовьсь! Дали! – крикнул Гроцер.

Последний булыжник отправился в восточную стену, расширил брешь. Требушет жалобно скрипнул, а Гроцер завопил от радости и принялся обниматься с плотниками. Я на всякий случай отшагнул подальше.

– Ну, пора. – Стефан приложил подзорную трубу к левому глазу, и его левая половина лица снова дернулась, не то от радости, не то от злобы. – Выдвигаемся, сир?

– Солнце на нашей стороне, – сказал Эйв, вытянув ладонь к небу, будто просил у облаков подаяния. – День предвещает славную победу…

С южной части лагеря послышался крик. Конечно, люди так кричат не перед смертью, а от большого изумления – за годы в Воснии я уже узнал разницу. Но и ничего хорошего громкие крики поутру предвещать не могут. С таким трудом собранные шеренги пехотинцев снова распались: начался разброд. С площадки и не увидишь, что произошло под кронами в лесу.

– Проверьте, – холодно распорядился сержант. – Чего там опять…

«Опять. Это волшебное слово! А есть еще и другое, получше. Никогда. Мы никогда не возьмем этот гребаный замок».

Пришлось спуститься с площадки и снова отвернуться от всхолмья.

«Бряц-бряц», – гремели кольчуги и доспехи, пока солдаты лениво шагали по лесу.

У молодого дуба рассадили пленных – те спали на земле, прижимаясь друг к другу, как дети к матерям. Я прошел мимо; толпа зевак, опередивших меня, собралась еще дальше, почти в самом центре лагеря.

«Значит, беда случилась у пленников?» – я обвел глазами наш урожай Долов. Показалось, что их стало еще меньше. Побег, попытка освобождения?

Из самого сердца толпы доносились беседы и споры:

– Так и должно быть?

– Вчера было не так…

– А ну, разойдись! – рявкнул Урфус, догнав нас.

Я протиснулся следом и увидел проблему. Сдержал усмешку. Из всех пленников особые почести заслужил Хайвик из-за давней вражды с Урфусом. Его держали на воде и постоянно добавляли темные круги на лице. Лицом дело не заканчивалось: на связанных руках застыла кровавая корка. Там, где обычно блестят ногти. А бурые пятна на лодыжках и у локтей – явно следы от раскаленного прута. Но это все, в общем-то, уже и не могло вызвать сострадания. Мучения Хайвика закончились. Кто-то перерезал ему глотку.

– Мертв, – ткнул пальцем солдат, которого поставили охранять пленника. Видимо, именно он и закричал, обнаружив мертвеца.

«Мертв». Вот уж чему я и не думал удивляться! Это должно было случиться еще пару дней назад. Урфус не походил на человека, который явит милосердие и отпустит врага после хорошей трепки.

Но Урфус стоял рядом и раздувал ноздри. Глядел исподлобья, как пес, у которого отняли телячью кость.

– Кто у нас такой смелый? – спросил он столь резко, что даже мне стало не по себе.

Барн, который прибыл на место чуть позже нас, поковырялся в ухе и спросил:

– Дозор стоял всю ночь. Как вообще можно проворонить убийцу?

Ответа не родилось. Я стоял и недоумевал, для чего мы здесь столпились и тратим время. Тоже мне загадка. Какой-то солдат разозлился за своего родственника или друга? Вполне. Мало ли врагов было у Хайвика? Мало ли голов он насадил на палки? Может, кто-то отомстил исключительно из верности присяге. Не думал я, что настанет день, когда мы будем скорбеть о смерти врага.

– У нас нет на это времени, – вздохнул я. – Штурм…

– Кто стоял на дозоре? – процедил Урфус.

Я бы тысячу раз мог сказать, что замок важнее. Спор только разгорался: уже сыпались обвинения, угрозы, кого-то отправили за веревкой. Словом, все было как обычно. Замок стоял на холме, а серый флаг трепетал на ветру под холмом.

Через пару минут на возвышенности появилась кобыла Эдельберта.

– Разойдитесь, да разойдитесь же, – бастард не мог прогнать зевак со своего пути.

Хайвик запрокинул голову, и та держалась на небольшом куске мышц и оголенном хребте. Вся кровь вытекла еще несколько часов назад. Бардак в войске не знал предела: смерть сотника Долов заметили не с рассветом, а через целый час, когда требушет уговорил стену замка поклониться земле.

– Не пойму, в чем дело? – Голос бастарда не скрывал раздражения, когда он увидел мертвеца.

Я уже давно не понимал, как эта шайка в принципе может зваться войском. Но другого «войска» у нас не было.

– Из-за этого весь сыр-бор? – заносчиво сказал бастард. – Полагаю, господин Эйв будет страшно зол, если мы позволим защитникам отстроить укрепления из-за смерти одного пленника…

Урфус ощерился, словно был готов перерезать еще одну глотку и оставить новый труп. Эдельберт вовремя уточнил:

– Меня просили передать: мы начинаем подъем. Вот я и передал. – На лице Урфуса отчетливо проступили вены. – Дальше уже решайте сами. Мы выходим.

Подъем к замку

Толстое полотно мантелета заслоняло не только слепящее солнце. Оно заслоняло все: как далеко стена, скоро ли появится ров под нашими ногами и не наехали ли мы на союзников впереди. Мне повезло идти во втором ряду, не толкая махину в гору.

Шеренги солдат в серых стеганках, как вялые муравьи, неспешно двигали мантелеты к замку. Огромные деревянные щиты на колесах да три с половиной сотни душ – вот и все наше подспорье.

– Ф-фу, – выдохнул новобранец впереди меня.

Тела, оставленные на холме, изрядно подпортились. Ветер, как назло, шел к полю и дороге. Прикрывать лицо не имело смысла – смрад проникал, казалось, даже под кожу.

– Поднажмем! – захрипел солдат у мантелета по правую руку от нас. По голосу слышно: он так поднажал, что еле ползет.

За мантелетом началось оживление – только так я понял, что мы приближаемся ко рву. В небе замельтешили вспышки – отблески солнца на стали. Начался обстрел. Эйв Теннет держался в окружении личной охраны и не отдавал приказов. Перед ним шли, как на убой, покорные группы солдат.

– Сто шагов до рва! – гаркнули позади.

Впрочем, сложно было не заметить, что мы подошли вплотную к преграде. Смрад только усилился. Еще ранее через подзорную трубу я видел, как надо рвом кружили мухи. Несколько энтузиастов выбрались в первую ночь после обстрела, чтобы собрать доспехи и оружие, и наши стрелки встретили их со всем добродушием. Так Бато потерял еще пятерых.

«Стоило ли так рисковать? Закончилось ли железо в кузнях?» – Этот край обеднел куда быстрее, чем я полагал.

– Щиты! – закричал Урфус со спины, хоть у половины войска никаких щитов и не было.

Стрелы застучали по дереву, земле, камням. Самый страшный град, который бывает в Воснии. Мы остановились, я натолкнулся на солдата впереди.

– Срань! – зарычал один из снабжения, пытаясь повернуть мантелет со своей стороны: колесо уперлось в камни и рыхлую глину.

– Шевелись давай, – подгонял его один из приближенных Эйва.

Шевелиться, поднимаясь на чертов холм, пожалуй, было самой сложной задачей. Стрелы перелетали через полотно – я прижался к солдатам впереди, поднял щит над головой.

– А-а! – завопил новобранец, упал и покатился к нам под ноги.

– Заполняйте ров, заполняйте, – повторял командир из снабжения.

Солдаты с вязанками соломы не спешили под обстрел. И капрал принялся выталкивать их из укрытия, покрывал грубыми словами. Покрывал, пока стрела не попала ему в плечо. Он завыл, утратил способность к связной речи, прислонился к полотну и осел на землю.

Стрелы глухо втыкались в щебень, стеганки, сапоги, дерево. Отскакивали от железа, высекали искры и мерзко скрежетали.

– Ров, да засыпьте гребаный ров, наконец! – не выдержал кто-то в тылу.

И тут, ощетинившись, из-за мантелета выдвинулась группа Эйва. С ними, окруженный башенными щитами со всех сторон, шел и сам Эйв Теннет. Не прошло и минуты, как вереница солдат из снабжения осмелела, двинулась следом и принялась заваливать ров.

– Еще маленько, ну! – высовывался один из нашего отряда, поглядывая в сторону рва. – Доски остались, совсем чутка…

Из-за мантелета показались окровавленные руки, загребавшие землю. Следом показалась и голова с искаженным от боли лицом – солдат Восходов полз на брюхе по склону. Снабженец. Он бы побежал прочь, да только стрелы пробили ему позвоночник: ноги безвольно волочились следом. Кажется, он что-то кричал. Разобрать отдельный голос в целом хоре воплей я не смог.

Стрелы падали, снабженцы таскали вязанки с соломой и хворостом. За мантелеты их возвращалось все меньше и меньше. Но дело двигалось.

«Скоро придется пересекать брешь». – Я не был так любопытен и не старался подсмотреть, сколько стрелков в башне и галерее. А еще до сих пор молчала баллиста. Ее широкую дугу я не видел над главными воротами, что остались за спиной, глядя створками на юг.

– Впере-ед! – замахал руками другой капрал, не высовываясь за укрытие. – Двинули!

Первым двинулся мантелет, опередивший нас. Я невольно подумал, что наш отряд специально застопорился на подъеме, что не было никакой проблемы с колесом и грязью…

– Вперед! – закричали приближенные Эйва, и голоса их искажались в железном плене шлемов.

– Взяли! – крикнул снабженец передо мной. Его руки дрожали то ли от страха, то ли от усталости.

Ров выкопали очень глубоко. Полотнище укрепления двинулось вперед, покачнулось, попав на доски, колеса перекатились через пропасть с мертвецами и мухами и снова вернулись на помятую траву. Я задержал дыхание, глаза слезились от жары и вони.

– Слева!

Признаться, стоять надо рвом было куда лучше. По крайней мере безопаснее. Мантелет больше не укрывал нас со всех сторон. Я во все глаза уставился на две стрелы, впервые оказавшиеся на внутренней стороне полотна.

– Ближе! – крикнул я, подняв щит.

Две фланкирующие башни нависли над нами, как лезвие топора над шеей приговоренного. В одной повредили стену у бойниц, и защитники высовывались под ответный обстрел. Я смотрел на них снизу вверх, не понимая, как я могу укрываться от стрел справа, сверху и слева одновременно.

– Милосердная мать, – бормотал сквозь стиснутые зубы снабженец, обе руки которого толкали мантелет. Он был в одной стеганке. Я прижался к нему, защищая с левой стороны.

Хлысть! Три стрелы нашли цель. Мы перешагнули через упавшего солдата. Мантелет стал двигаться медленнее.

– Да не толкайтесь вы, – почти взвыл снабженец у правого колеса: на него напирали сзади.

Укрываясь щитом с правой стороны, я подставлял левое плечо, подмышку, бедро. Да и шея просила стали. Вжимая голову в плечи, чтобы не получить стрелу в стыке у горловины, я задыхался от жары. Перебравшись через ров, в котором лежали раненые и мертвые, я мечтал вернуться обратно, к подножью холма. Только, как всегда, было уже поздно. Позади куда опаснее, чем за крепким деревянным полотном.

– Ну же, ну-у! – рычали снабженцы, и колеса скрипели. В осях застывала глина и попавшая трава.

Я не видел Эйва Теннета. Только две башни, ливень из стрел, брешь в стене и мертвецов.

– М-мать, – ругался снабженец справа, как только стрелы попадали в полотно с его стороны.

Его сосед неразборчиво молился и пыхтел, толкая укрытие: стеганка на его спине вся промокла от пота. Мантелет еле полз.

– Брешь, добрались! Еще чутка…

– Не подымем, – кричал солдат, выглядывавший из укрытия с правой стороны, – нужно подложить под колеса…

Что именно он собирался подложить, мы так и не узнали. Солдат пошатнулся, взмахнул руками и упал с пробитым виском. Его место тут же занял другой снабженец.

– Вперед, вперед! – кричал кто-то за нашими спинами.

Мантелет трещал от снарядов. Казалось, дерево вот-вот расколется и нас нашпигуют стрелами, как уток на пруду.

– Впере-е-ед!

Будто бы можно было двигаться куда-то, кроме как вперед!

– Бре-ешь ря-ядом, поднажме-ем! – истошно вопил, словно раненый, самый крепкий детина в нашем отряде.

– Не подымем, – зарычал еще один снабженец, – надо подстелить!

Арбалетчик из людей Эйва высунулся с левой стороны и выпустил болт. Я слушал, как мерно щелкает рычаг.

– Попал? – спросил его соседний стрелок.

– Заткнись на хер, – прорычал арбалетчик, так и не ответив на вопрос.

Я пригнулся, прислонил перчатку к шее с той стороны, где не было щита, и смотрел себе под ноги. Затоптанная, измятая трава, покрытая глиной и кровью. Следы от колес мантелета и сапог. Мантелет загромыхал – мы переехали через тело солдата. Тот еще пускал кровавые пузыри, задирая подбородок выше, стараясь не испачкать лицо в грязи. И часто-часто дышал. Я осторожно перешагнул через него, стараясь ничего не видеть: ни стрел, ни серого неба, ни двух башен с врагами, ни крови, ни смерти.

– Первый пошел! – загромыхал мантелет у бреши.

– Нейдет!

– Подложи!

– Несите доски, доски, говорю, – команда оборвалась.

Вместо солдат заговорила баллиста. Коротко, отрывисто, звонко. Мантелет разлетелся на щепки, снабженцы рухнули у бреши, как падают яблоки по осени. Помятые, испорченные навсегда.

– К лестнице! – заорал подручный Эйва. Охрана рыцаря явно ждала первый выстрел из баллисты и тут же ринулась в брешь. Стрелы отскакивали в стороны, изредка цепляясь за стыки хороших доспехов.

«Нет, он точно безумен, – думал я, провожая взглядом фанатика, – другой бы сидел в тылу, а этот смерти ищет».

Арбалетчик с башни продырявил пехотинца с башенным щитом: болт выскочил из шлема с другой стороны. Солдат из облегченной пехоты струхнул, бросился прочь от бреши. Стрела угодила ему в спину, толкнула на землю, где он задергался и захрипел, принялся обнимать себя руками, пытаясь дотянуться до древка возле лопатки…

– Вперед! – задыхаясь от усталости, крикнул капрал снабжения. Его рука обвисла плетью, а стрелу так и не вытащили. Нет времени, нет.

«И не будет, если мы не пробьемся на стену к башням!»

Баллисту заряжали вновь. Я отскочил от мантелета, как от прокаженного, и побежал следом за отрядом Эйва.

Стрелы свистели у шлема, втыкались чуть впереди, ломались сзади и находили свою цель.

«Только не меня, только бы не…» – Я зацепился сапогом за камни в бреши, удержал равновесие и неуклюже перемахнул через преграду.

Внутри «кармана» из стен уже лежала как минимум дюжина наших мертвецов. Но и живых оказалось в два раза больше – вслед за разбитым мантелетом во двор проникло четыре отряда. Только бежать им было некуда – стальная решетка перекрыла единственный проход во двор ко вторым воротам и донжону. На лестнице к башне по правую руку уже бодались защитники и солдаты Восходов. Укрываясь за спинами пехоты, стреляли наши лучники. Я знал, что вот-вот подойдут арбалетчики, и тут-то защитникам придется несладко.

«Но пока гибнем только мы».

Внутри двора-кармана не было толком никаких укрытий, кроме казармы. Опасный квадрат, почти голое поле, раздолье для вражеских стрелков: те истребляли нас с галереи на бруствере стены, целились с двух башен позади.

Я не мог приткнуться к лестнице, не мог стоять на месте – стрелы летели со всех сторон! – не мог стрелять в ответ по галерее…

– Вперед, – гнали всех во двор наши капралы. – Шевелись!

Получив стрелу в спину, бок или плечо, солдаты еще продолжали бежать и только потом спотыкались, падали, бились в корчах на земле. По ним шли следующие. И тоже падали, кричали, извивались, мешая новым рядам пробиться к лестнице.

Бум! Стрела угодила в бок, толкнув меня в сторону. Я сцепил зубы. Вблизи стрелки с башен попадали куда точнее. Я, как обезумевшая лисица в курятнике, перебегал с места на место.

В бреши показался второй мантелет. Он зацепился за камни, а потом упал на землю уже во дворе, придавив зазевавшегося солдата. Новые отряды непрерывно поступали во двор, перебирались через завалы в бреши, часть пыталась поднять упавший мантелет. Пытались и падали на него сверху, пораженные стрелами. В бреши показалось следующее укрытие и снова застряло…

Карман для обстрела. Идеальная западня. На внутренней стене, за которой высился донжон, суетились солдаты без луков. Дуга баллисты сверкнула на солнце. Механизм стал поворачиваться в нашу сторону. Наклонился.

– В башню! – рявкнул Эйв. Забегавшись, я поздно заметил, что фанатик стоит от первых рядов куда дальше, чем я.

Пехота, пробившаяся к лестнице, никак не могла подняться выше.

– Их всего сотня, сотня! – рычал Урфус, подгоняя.

Врал. Оборону вело от силы с полсотни солдат.

Мантелет за нами затрещал – два солдата, которые катили его к лестнице, упали замертво: арбалеты достали их с двух сторон – со стены и башни.

Именно в этот миг и выстрелила баллиста. Я бросился в сторону, забыв прикрыться щитом.

– Гр-рум! – казалось, дрогнул весь холм, укрепления, здания, чертов замок…

Пыль оседала медленнее, чем поднялась. Пелена, взвесь пыли, силуэты солдат. Обрубок руки, чья-то кисть или просто латная перчатка? Кровавые брызги и изувеченные тела посреди обломков деревянного полотнища. Я на негнущихся ногах шагнул влево. Меня толкнули обратно: кто-то побежал прочь, к полю. Крики и звон стали звучали приглушенно, словно я ушел под воду.

– Прикрывайте лестницу! Лестницу!

Я пошатнулся, зачем-то положив ладонь на рукоять меча. Куда теперь? Сколько будут заряжать баллисту? Скольких солдат мы потеряли? Я…

Хрясь! Со стены по правую руку стали падать солдаты – Эйв пробился наверх, его отряд выбивал дверь в башне.

– Залп!

Наши арбалетчики стреляли из-за обломков у бреши, мантелетов, старались угодить в бойницы и зазоры на галерее. Какой-то дурень укрылся за ящиком, и болт зашел ему в череп. Рядом тут же оказался другой солдат – схватил арбалет и начал крутить рычаг.

Что я мог сделать здесь, без лука, без лестницы, без укрытия? Стоя прямо перед галереей, у казармы. В толпе таких же солдат: все толкались, ругались, падали. Все реже вставали. Меня оставили на убой, как отвлекающий скот, как…

– Ай! Ай-ай, – захрипело за моей спиной. Я обернулся. Солдат смотрел на три стрелы в своей стеганке. – Вот же… Как так? У-рх, – он поперхнулся и сел на землю. – Нет. Кх. Помогхите, – заозирался он по сторонам. Дернул кого-то за штаны. – Помогите!

Баллиста выстрелила вновь. Третий мантелет разлетелся на обломки, под ним дергались еще живые солдаты – три сапога, чья-то рука, шлем, весь залитый кровью. Еще одно укрытие уничтожено. Нас раздевали, отстреливали, размазывали по земле. С галереи летели камни, разбивали черепа, плечи, спины…

– Куда? – спрашивал солдат то ли меня, то ли остальных. – Куда нам?

Толпа Восходов, зажатая во дворе, казалось, задавалась одним и тем же вопросом. В глазах моего соседа играл ужас. Ужас человека, пригнанного как мишень, пока хорошо защищенные люди забирались на стену. Дарили надежду, что, быть может, успеют убить стрелков до того, как те перебьют нас всех, и…

С башни на правой стороне перестали лететь стрелы. Эйв начал чистить этажи?

– Слева, слева! – кричал, надрываясь, капрал Урфуса. Кажется, ему повредило голову. Он размахивал булавой и попадал по нашему солдату, словно не замечал его в упор.

– Че встал, – отпихнули меня в сторону.

Я повернулся к брошенной казарме, на крышу которой уже забрались наши солдаты. Небольшая лестница, которая выглядела так паршиво, будто вот-вот развалится, потянулась ко второй стене – за той все еще держался внутренний двор замка. На ней же стояла и проклятая баллиста. Солдатские руки двигали лестницу выше и никак не могли прислонить, закрепить понадежнее. Верх лестницы бестолково елозил вдоль гладких камней: влево, вправо…

Арбалетчик выцепил защитника на стене: тот пошатнулся с болтом в груди и рухнул на стальную дугу, подвинув баллисту к краю. Та выстрелила вновь. Снаряд угодил в здание, высек искры и издал омерзительный скрежет. Во второй стене появился скол, и казарма пошатнулась, осыпались камни. Брусья, как ломаные кости, показались из фасада. Поднялась страшная пыль. Солдаты закашлялись, зашатались у бреши, словно пьяные. Двое из них упали и больше не поднялись.

Не все оказались нашими – три стрелка навернулись с бруствера внутренней стены. Галерея, укрытая деревянным козырьком, плевалась снарядами, часть ее опор уже покосилась.

– Стреляйте! – истошно орал Урфус.

И навстречу вражеским стрелам полетели наши. Еще несколько защитников упало с галереи. Доски навеса угрожающе заскрипели. Не было времени думать, рухнет ли галерея нам на головы – с нее и так сыпались камни и сталь.

Я подбежал к упавшему стрелку, который только поднялся на ноги и, пошатываясь, достал нож. Его лицо исказила боль; отступая, он сильно припадал на левую ногу. Бежать ему было некуда: со всех сторон подтягивались солдаты. Мне, впрочем, тоже.

– Закройте обстрел с галереи, мать вашу! – рычал Урфус, требуя невозможного.

Я вжал врага щитом в каменную кладку стены, отдышался. Воздуха не хватало: под доспехом все взмокло, жара кружила голову. Со всех сторон толкались наши солдаты. Нож ткнулся мне в грудь, соскочил к шее, и я отбросил очень слабую руку – весь рукав стрелка взмок от крови. Кажется, клинок выпал из чужой хватки, и потому со мной больше не пытались драться. С одуревшим то ли от жары, то ли от боли лицом стрелок пыхтел и поднимал голову к небу. Я поднял меч выше. Стрелок захрипел:

– Пошли прочь… с наших…

Керчетта зашла ему в горло; я отвел локоть, прикрываясь щитом от лучников галереи. Стрелок кашлянул, нелепо махнул уцелевшей рукой и сполз по стене, обрызгав кровью мои сапоги.

– Берегись!

Земля задрожала. Я повернул голову к казарме. Со страшным грохотом на меня стало падать здание. Сверху каким-то образом оказалась баллиста с погнутой дугой. Посыпались блоки камней, ставни верхних этажей болтались в оконных рамах, надламывались и падали вниз.

– О-о нет! – заорал кто-то, бросаясь наутек, но камень оказался быстрее – ударил его в затылок.

Солдаты бросались врассыпную, чуть не сбили меня с ног. Я попятился назад, не в силах отвести взгляд от верной смерти, нависшей у неба, и что-то попало под пятку.

– Дьявол! – Я упал на спину, перевернулся, неуклюже пополз в сторону: мешался щит, доски, гребаный щебень хрустел под коленями.

Тук-стук! Рядом с сапогом упали два каменных блока. Пыль от осевшего здания поднялась так высоко, что заслонила небо. Она просочилась в шлем, попала в ноздри, глаза. Отплевываясь, кашляя, я встал на четвереньки, услышал, как рядом воткнулись стрелы и одна переломилась при ударе. Я поднялся на ноги, прикрылся щитом, прижался спиной к кому-то из солдат. Обернулся и увидел замах булавы. Удар погнул нагрудник, толкнул меня в сторону. Зубы клацнули, я снова закашлялся. Враг! Передо мной стоял враг в болотных штанах и стеганке, расплываясь, – еще один лучник, которого скинули со стены. Этот защитник оказался умнее: он поднял оружие Восходов, а не пошел с маленьким ножом против доспеха.

Я замахнулся и удивленно уставился на правую ладонь. В руке не было меча. Когда я успел его потерять?.. Враг оскалил зубы, его глаза покраснели от пыли и слез. Я врезался в него, перехватил локоть с булавой, толкнул ободом щита в челюсть. Подбил ногу с колена, и мы оба упали, покатившись в пыли.

– Агха! – заорал враг мне в лицо, хоть я еще и не начал его калечить.

Я оказался сверху. Навалился всем весом на левую, в которой держал щит. Полотно заслонило оскал врага. Я всем весом прижал щит к чужой голове, услышал вой, поднялся. Навалился один раз, другой. Увидел, что размозжил ему лицо. Не смотрел после третьего удара.

– Гхылг, – булькало под полотном, – гхв…

Пыль снова попала в глаза. Поднявшись с еще дергающегося тела, я увидел, что мы дрались на обломках дома. Из досок торчали гвозди. Часть из них осталась в крови.

– О дьявол, – прошептал я, пытаясь сморгнуть пыль в глазах, отдышаться.

«Осада – это когда повсюду лежат тела, враг продолжает посылать тебе стрелы, а ты не можешь ни черта. Ни отступить, ни дать сдачи, ни понять, мать его, куда идти».

Гребаное бессилие. Я заметил, что ноги меня почти не держат.

– Башня за нами! – кричал Стефан. – Меняемся!

Загрохотали доспехи. К внутренней стене замка подобрались люди Стефана. Я поискал взглядом меч: пыль еще не везде осела. Будто водоросли в воде, мельтешили в ней серые стеганки Восходов. Мысли путались, будто пыль попала и в саму голову. Баллиста больше не стреляла, и я не сразу сообразил, что ее обломки покоятся возле казармы. Зачем и кто уронил ее со стены? Могли бы и захватить, уж в этом побольше пользы…

И тут со спины прозвучал сигнальный рог.

– Твою мать, – выругался кто-то и оттолкнул меня с дороги.

– Напали! С поля пришли! Враги, враги…

Живот скрутило узлом, стало трудно дышать. Мир потемнел и закачался. На дрожащих ногах, хватая ртом воздух, я побрел к стене, не понимая, вывернет ли меня или я просто вот-вот рухну в пыль под чужие ноги.

Сигнал потонул в грохоте железа. Я еле добрался до укрытия, спрятавшись от галереи стрелков. Фланкирующая башня, в которую поднялся Эйв, теперь обстреливала внутренний двор у донжона.

– О-ох! – Я прислонил ладонь к стене, но этого все еще было мало.

Гул крови в висках, грохот ударов сердца, испарина и грязь на всей коже. Коже, из которой хотелось вылезти прочь. Крови, которая во мне и повсюду: на пальцах, сапогах, земле, разбитых мантелетах и камнях…

У стены стоял какой-то ящик; я рухнул на него, снял щит и уставился на ладони.

Руки дрожали. Удар сердца, удар булавы по чьей-то голове, хруст щебня под ногами, хруст разбитого черепа под стеной у галереи. Крик, мольба о помощи. Приказ лезть на стену. Смерть.

Я поднял забрало, не сразу его нащупав непослушной рукой. Сплюнул горькую слюну на землю. Голова шла кругом.

Сколько раз я чуть не погиб? Там, под камнями. Каждый раз, как в галерее выбирали следующую цель. Когда баллиста повернулась чуть правее, к стене. Когда враг с булавой заметил меня первым.

– К дьяволу это все, – прошептал я, вытирая нос. – Больше никогда. Нет-нет.

Гребаные осады! Да кому в здравом уме это может нравиться?! Свистели стрелы, ругались солдаты и стенали раненые. Кто-то кричал про лестницу. В десяти шагах от меня еще подергивался затоптанный солдат с разбитой головой.

– Отбили! – оповестил всех Урфус со стены. – Отбили поле!

Мимо пробежали два отряда – несли раненых. Потом бежали обратно – спешили на смерть. Я посмотрел в небо.

– Нет, к дьяволу. Получу свой дом, и больше никогда… никогда, мать его, не возьму меч в руки. – Раненого солдата протащили прямо перед моим носом, с его серых штанов стекали моча и кровь. – Если я выживу, если выберусь из этого дерьма…

Я и не сразу заметил, что по правую руку, забившись в самый угол, сидел наш новобранец. Он закрыл уши руками и раскачивался взад-вперед, что-то беззвучно приговаривая.

Еще раз подняв забрало, я отвернулся и сплюнул грязь с зубов. Вытер нос от пыли, покосился на внутреннюю стену возле казармы. Урфус бесстрашно шел по брустверу, размахивал рукой, отдавал приказы. Только тут я и понял, что стало гораздо тише. Галерею зачистили, пока я сидел, пытаясь надышаться.

– Сир? – спросил кто-то знакомым голосом. Я даже не повернул головы.

Серые, разрушенные камни восточной стены, разруха в бывшей казарме, разбитая баллиста. Безумие, бардак. Хуже всех гребаных цирков, вместе взятых. Только одно смотрелось уместно в этом аду. Безглазая старуха стояла в тени, над углом, где положили раненых. Один из них уже не дышал.

– Сир?..

Я посмотрел на ловкача: тот почему-то стоял без копья. Я – без мечей, а ловкач – без копья. Во время осады. Посмеяться не вышло. Кажется, на меня косились солдаты. Капрал, который сидит у стены и трясется из-за того, что чуть не погиб шесть раз? Должно быть, это тоже смешно. Я вдохнул, опустил забрало и поднялся, ничего не ответив ловкачу.

Что тут скажешь?

Мы выстояли в Ставнице. Я пережил людей Варда, разбойников в лесу, заложил меч, потерял почти всех друзей. Остаться без награды из-за того, что я пропал с глаз командира, отсиживался у стены, обронил оружие? Роскошь.

«Еще немного. Последний рывок: внутренний двор, донжон. Получить свою землю».

Я побрел обратно, к разрушенной казарме. Стрелков на второй стене уже не осталось: наверняка отозвали к донжону и в бастион. Или их перебили, как оно и бывает, когда неполная сотня борется с тремя. Кованую решетку, последнюю преграду ко вторым воротам, уже подняли. Галерея была вся усеяна стрелами и болтами. Я неспешно переступал через тела союзников, не опасаясь стрел. Не торопился. Битва сместилась дальше, к углу у вторых ворот.

Моя керчетта почти не блестела: ее присыпало землей и пылью, но все же чертовка осталась цела. Я наклонился и поднял свой меч. Увидел размытое отражение на клинке: темный ореол шлема, полоску белой кожи, тусклый зеленый цвет глаз, стальное небо за серыми плечами. Керчетта, последний дар острова. Знакомые зарубки, как шрамы на стали. Вся история моей жизни. Я вздохнул и вытер клинок от самого лезвия.

Как бы ни был при осаде бесполезен меч, совсем без него, признаться, было еще хуже.

– Ну, чевось, господа, неплохо мы сегодня, а? – Маркель уже начал хмелеть.

Штаб устроили в уцелевшей башне: сквозняки в бойницах гуляли, как на скале у побережья.

«Неплохо!»

Чтобы добраться до второй стены, мы потеряли больше полусотни человек. И я до сих пор не знал, сколько в войске раненых. Выходит, в лесу у требушета дела обстояли легче всего.

– Маловато нас нонче, – вытер усы Маркель.

Комната в башне не была просторной, тем не менее свободных мест хватало. Часть капралов не заявилась на собрание в новом штабе. Может, пали, может, лежали со стрелой в плече. Зависело от удачи.

Удача, как всегда, распределилась неравномерно. Эйву Теннету обмывали ноги две прислужницы. Сотники сидели на ящиках и явно проголодались. Урфус прислонился задницей к походному столу, который каким-то чудом затащили в башню. Своей мебели люди Бато практически не оставили. Ни стульев, ни столов – так, необходимые мелочи: пару скамей и несколько пустых полок.

– Что Долы? – Стефан нервно ходил по комнате кругами, то и дело поглядывая в бойницы. На улице уже стемнело.

– Сидят, ждут, – дернул плечом его капрал. – Утречком высунулись и сховались обратно…

Эйв Теннет делано посмеялся, будто играл театральную роль на помосте. Его ноги уже вытирали чистейшим полотенцем. Рядом тлели угли, на которых погрели воду для его преподобия.

– Чаго тут трястись, – Маркель безмятежно зевнул. – Как покажутся, тут-то мы их и прижмем с двух сторонок!

Он вяло ударил кулаком по ладони: подъем и взятие башен измотали абсолютно всех. Фитиль на одной из свечей задымил, воск расплылся кругом, догорая. Слуга тут же бросилась искать замену.

– Засиделись наши в лесу, – проворчал Хенгист.

– А на что еще сгодится бастард с наемниками…

– Потребуйте половину сотни, – нервничал Стефан. – Больше сил нам сгодится на острие атаки!

Похоже, красиво он говорил исключительно в присутствии командира. Эйв сам любил пространные речи и громкие слова. Возможно, только такие фразы и доступны его уму.

Сегодня мы потеряли почти сотню, просто перебравшись через завалы у пробитой стены. И так вымотались, что не стали брать внутренний двор, обходясь небольшим участком перед вторыми воротами. Прибрали к рукам худшую треть замка. Убитых среди защитников насчитали около тридцати, и те по большей части оказались заперты в башнях и не могли удрать. Маловато, учитывая, насколько обречен и обескровлен гарнизон Бато.

– Замок крепенько сочинили, – Маркель уже не в первый раз восхищался строением. – Пойдем к донжону – с бастиона прилетит в спину. Сунемся через ворота – прилетит еще больше! Три башни, значится, с задков, еще впереди три энтажа бойниц…

– Спешить нельзя, – коротко обронил Урфус. Все помолчали: уж кто всегда первым рвался погибнуть, а тут стоит, медлит.

– И дитю ясно, – всплеснул руками Стефан, встал перед Урфусом, чтобы заслонить его от командирского взора, – надо разделиться. Спокойно займем вторую стену от галереи, укрепимся. Там уж хоть на измор брать…

Хенгист крякнул, растирая подмерзшие ладони.

– В донжоне колодец у них, пять лет копали, говорят. Припасов на пару месяцев.

– Брать надо, – коротко сказал Урфус.

– Да и так ясно, что брать! – взбеленился Стефан. – К бастиону отправимся через вторые врата. Вытравим крыс, а там уж и до донжона рукой подать…

Эйв Теннет явно утомился. Он хлопнул пару раз, прогоняя слуг. Удивительно, что сотники не разбежались вслед за девчонками. Фанатик поднялся – уже в новых сапогах! – и торжественно произнес:

– Так тому и быть. Солнце на нашей стороне, как и предначертано добродетельным воинам, отмеченным его лучами…

Одна затея лучше другой. Я видел, что стены у бастиона опасно накренились: и по левую сторону, и по правую зияли провалы от снарядов требушета. Вторые ворота во внутренний двор, к донжону, выглядели не лучше. Я вздохнул. Не имея права голоса, я как никогда нуждался в Эдельберте.

Собрание распустили, когда все вдоволь наслушались про добродетели, светлый лик Матери солнц и грехи наших врагов. Капралы терпеливо молчали, и я последовал их примеру.

«На виселицу я и так всегда успею».

Я спустился с башни во двор, погреться. В каменных стенах леденеешь даже летом. И представить страшно, как мерзли слуги и гарнизон по весне. Может, мерз и сам Бато со своей семьей – берег дрова перед осадой.

Плотники суетились возле разбитой баллисты, будто хоть что-то могли исправить. Сначала я не очень понимал, почему ее поставили здесь, так близко к бреши. Но, оказавшись в башне и осмотрев внутренний двор, я понял главную причину. Все-таки и у столь прекрасного замка найдутся свои недочеты: баллисту негде было разместить у донжона, кроме внутреннего двора. При выборе между двором за вторыми воротами и галереей на внутренней стене, Бато не прогадал. Нас размазали в небольшом коридоре, а затем повредили баллисту, чтобы та не досталась Эйву при штурме двора.

«Бато, конечно, осел упрямый. Но весьма сообразительный осел».

– Эй!

Кто-то очень нагло окликнул меня, спускаясь по лестнице. Я повернулся и увидел Стефана в тусклом мерцании огня.

– Передайте вашим людям, капрал, – он не потрудился даже припомнить мое имя, – что с рассветом вы пойдете в бастион у вторых ворот.

Эдельберта все еще не было – тот сторожил лагерь и требушет, прикрывал наш тыл. И мне очень не повезло, что говорить со мной решился самый вспыльчивый из сотников. Но бастион от этого крепче не сделается.

– Позвольте спросить? – как можно более учтиво сказал я.

Стефан метнул такой уничижительный взгляд, что я склонил голову еще ниже.

– Можно, только быстрее! – раздраженно сказал сотник и уже отвернулся в сторону плотников, которые собирали лестницу для донжона. – Мы не болтать сюда пришли.

Я прочистил горло.

– При штурме здание у бреши сильно пострадало. Как вы помните, оно придавило с десяток солдат, когда обвалилось. Бастион во внутреннем дворе может накрениться в любой момент, и…

– Ваше дело – исполнять приказы, капрал! – рявкнул Стефан.

Сам Стефан со своими людьми занял башни и точно не пойдет в бастион. Нет. Такого великого человека могли отправить только за надежные укрытия, где ни волоска с его головы не снимут! Я с еще большим усердием согнулся в спине и отчетливо произнес:

– Так точно. Больше не повторится.

Стефан ушел прочь. Все надежды оставались на Эйва, а значит, считай, надежды не было вовсе. Погибнуть во внутреннем дворе из-за того, что свод рухнет на голову? Именно о такой чести я и мечтал, отправляясь под флаг, убегая ночью из Крига.

Утром, возле второй стены замка на гиблом всхолмье

Керчетта лежала в ножнах, и я все утро думал, что лучше бы ей оттуда не вылезать никогда. Вчера у стены, когда тени плясали перед глазами, а желудок грозился выскочить через горло, я был не в силах не то что вести бой, но твердо стоять на ногах. Что, если сегодня все повторится?

Выбора у меня все еще не было. Эйв Теннет явно не слышал, как я подвел его при битве под второй стеной. Или не видел. А если и видел, похоже, его это и не волновало – приказ оставался в силе. В числе первых, рядом с фанатиком. Уцелев одним днем, я не мог рассчитывать на удачу при втором штурме.

Помятые солдаты опасливо переглядывались. Единственными, кто никак не переживал, были безумец Эйв и его сотник, Урфус. Тот явно поднялся раньше всех и уже успел пропотеть, разминаясь перед боем. Его клинок шинковал воздух: медленно, размеренно, как полосуют свиную тушу на крюках…

– Господин Урфус, позвольте спросить? – Я уже умел унижаться и пресмыкаться, как и положено настоящему капралу. Рут мог заслужить этот плащ задолго до того, как дал присягу. Я поймал себя на том, что завидую приятелю-пьянице, который наверняка вовсю развлекается в Волоке, не зная беды.

– Что еще? – мрачно покосился на меня сотник. Его настроение не стало лучше после того, как Хайвика загубили без приказа.

Пот стекал по его вискам, вены все так же пульсировали на загоревшей коже. Клинок в его руках явно рвался к новому бою. Я прочистил горло:

– Для чего вы взяли оружие в руки? Ну, в молодости…

Урфус поднял брови, и лоб его пошел морщинами. Я выдержал чужой ошалевший взгляд. Мимо прошли плотники, обсуждая лестницу в донжон. Я было подумал, что Урфус и сам не знает, за что бьется. Но он вытер пот со лба и уверенно ответил:

– Чтобы распороть брюхо старшему брату на поединке. Посмотреть, как он будет молить о пощаде, а потом – как погаснет жизнь в его глазах. – Улыбка обнажила потемневшие зубы сотника. – Забрать его земли по итогу. – Урфус снова посуровел и добавил: – Для чего еще, мой друг, берут клинок?

Подружиться с Урфусом мы точно не успели, да и вопрос был риторическим. Сотник отвернулся от меня и продолжил разминаться, потеряв всякий интерес к беседе.

– Да… э-э… – помялся я. – Спасибо.

Керчетта сидела в ножнах, и я вовсе не знал, хочу ли доставать ее вновь. Если так посмотреть, принесло ли это мне добро в последние годы? Оплеухи от отца, отплытие в чертов Криг, турниры, валуны и их подпевалы, мертвые дети, долги, стрелы в бедре, распоротые ладони, долбаный штурм…

Меня снова замутило. На ладонях скопилась влага, хоть я и не чувствовал летнюю жару.

«Для чего я овладел двумя клинками?» – память мне изменяла. Казалось, все это случилось очень давно. Совсем в другой жизни. Где на берегах был песок, а не серая галька. Где в городах люди мылись и читали стихи, а не грабили и лгали. Или все было наоборот?..

– Выдвигаемся! – крикнул Стефан со стены. – Оглохли? Вы-дви-га-ем-ся!

XXIV. Бастион

Створки вторых ворот засыпало обломками стены – разломав правое полотно, мы еще долго пытались пробиться внутрь. Но завал есть завал, как бы солнце, по словам Эйва, нас ни благословило.

По крайней мере, еще остался доступ на внутреннюю стену. Да, длинный крюк, но все еще лучше, чем сутки разгребать каменные глыбы.

– Тяни, тяни!

– Да тянули уже, хер тебе в дышло, сам тяни!

– Толкай, – репертуар сменился. – Навались!

Наваливались только при мне уже четыре раза. Без толку.

– Придется пробежаться по внутреннему двору, – с досадой сказал посланник Урфуса.

Будто у солдат отнялись глаза и те сами не видели, чем обернулось дело. Я тихо подчинился:

– Придется.

Верхушка бастиона виднелась из укрытия за второй стеной и воротами. Всего пару сотен шагов, не больше. Мелочь, ведь так? Просто шагать нам предстоит по внутреннему двору, под обстрелом с донжона и башен. Только потом мы поднимемся по лестнице на северную часть стены, которую разделил надвое гладкий фасад бастиона. Затем перебьем защитников на бруствере, а уж там начнем пробиваться за кованую дверь и почистим сам бастион. Бывало и хуже. Издали задача не казалась такой сложной. Впрочем, так же я думал и вчера, любуясь упавшей стеной на востоке.

– Пошли, пошли, пошли! – выкрикнул Урфус и толкал в спины зазевавшихся новобранцев. – Занять позицию!

– Сир? – робко спросил ловкач, по-собачьи заглядывая мне в глаза.

С самого утра нещадно жгло солнце – солдаты Восходов теребили стеганки, вытирали пот со лба, стряхивали капли с подбородка. А во мне будто бы не осталось ни влаги, ни тепла. Только вечерняя прохлада, странный долг и два слоя из стали.

Я поправил ремень на голени, осмотрел свой отряд. Тот поредел, перемазался, страсти к бою в нем не было и до того, а сейчас, кажется, пропала всякая воля. Я с облегчением понял, что не помню новобранцев, оставшихся под восточной стеной.

– Что нам делать, сир? – не унимался ловкач. Вчерашний бой оставил на нем черные синяки и грязь на стеганке.

Даже если в войске кто-то и представлял хороший план захвата внутренних стен, следовали ему крайне неохотно. Я посмотрел, как собирается Эйв со своими людьми. Меня ждал еще один проклятый день, когда я не имел права упустить фанатика из вида.

– Мы идем к бастиону. – Я почесал пробившуюся щетину на подбородке. – Сначала – по стене, затем – через внутренний двор и снова по стене.

Ловкач выпучил глаза.

– Сир, но разве же бастион не выглядит, – он поджал губы, подбирая слова, – хлипко?

То, что видели мои новобранцы, в упор не замечал командир похода и его сотники.

– С нами пойдет господин Эйв, – неуверенно сказал я.

«Не то чтобы от этого камни сделаются прочнее и лучше встанут на свои места».

Отряд совсем погрустнел.

– Таков приказ, – я дернул плечом. – Эйв Теннет хочет видеть нас в первых рядах.

«Вместо мантелетов, не иначе», – промолчал я.

«Ту-у!» – загудел рог на западе. Значит, Маркель со Стефаном уже занялись последней башней.

– Как поднимемся на стену, не останавливайтесь, – сказал я очевидную вещь. Потому что больше сказать было и нечего.

Вблизи бастион казался совсем древним. Серый камень, поросший зеленью у основания, обтесанные жилы земли со своей скверной историей – древнее, чем сама Восния. Казалось, что все это я уже видел когда-то. Что уже стоял здесь, не в силах сделать шаг вперед, и камень поглощал свет, и небо давило на плечи. Кругом сырость и туман, берег мертвых…

На стене у бастиона оставили совсем немного людей. Бато изматывал нас, старался перебить как можно больше, отправив на смерть как можно меньше. Арифметика, ничего сложного. Здесь не нужно знать толк в конкоре. Простые правила: жизнь или смерть.

Первый шаг всегда дается сложнее всего. Особенно при штурме. Потому что знаешь: стоит шагнуть и пути назад уже не будет.

– За мной, – выдохнул я и повел людей во двор.

– Вперед, – заголосил подручный фанатика, умудряясь разборчиво командовать даже в шлеме, – за господина Эйва!

И толпа ожила. Без мантелетов, без подъема в гору солдаты бежали так шустро, что я очень быстро оказался сначала в третьем, а затем – в четвертом ряду.

Стрел сыпалось в разы меньше. Арбалетные болты летели только с донжона, и то, судя по звукам, стрелять предпочли в сотню Маркеля у западной башни. Солдаты падали, кричали от боли или безмолвно умирали, утопая лицом в грязи. Каждый шаг мог стать последним.

Лестницу разместили по уму: ближе к донжону, как можно дальше от вторых ворот. Лишний крюк под жалами стрел.

– Давай! Поднажми! – кричал неведомо кому подручный Эйва. Я заметил, что их стало гораздо меньше после вчерашней стычки.

Стрелы летели из каждой бойницы в донжоне – целились даже с бруствера под крышей, там, где хлопал на ветру болотный флаг. Бастион работал вполсилы. На узкой внутренней стене поблескивали копья и ободы щитов.

Не было времени считать потери, шаги до стены, вражеских стрелков или смотреть по сторонам. Зазеваешься – и ты мертвец. Весь мир сжался до двух точек – ступеней на внутреннюю стену и извилистого пути к ним.

Падали солдаты, падали стрелы, жар дыхания возвращался от забрала. Ноги гудели от второго дня беготни, но я не чувствовал ни усталости, ни боли, ни жары.

Есть только дело, которое я поклялся завершить. Все остальное – роскошь.

Ступени наверх, к брустверу, приближались. Я уже видел сколы и потертости на основании. А еще увидел охрану при стенах. Ловкач пригнулся на бегу, поднырнув под чужим копьем, и всадил клинок в бедро защитника.

– Ау-у! – закричал тот, но мучения его быстро кончились. Глефа Эйва или его подручного – не разберешь за спинами! – оборвала крик.

– Дави! – кровожадно заверещал высоким голоском какой-то из моих новобранцев.

Защитники полетели с лестницы, захватив с собой всего пару наших солдат. Эйв пробился к самому верху стены, и я в такой же спешке поднялся по ступеням, чтобы не потерять фанатика из вида.

На стене плотным строем жалась последняя охрана замка. В отличие от стрелков, этих приодели в кольчуги, а некоторым выдали нагрудники. Выдали, конечно, не всем. Безусый молодняк – чьи-то сыновья, еще недавно не знавшие, с какого конца держать булаву, – яростно косился на нас. Они не отступали. Дюжина чьих-то детишек, которая могла бы уцелеть. Ради которых старому ослу стоило бы оставить чертов замок и поменять флаг…

– За родной край! За господина Бато! – заверещал смельчак без шлема и бросился к нам, подняв топор.

Я положил ладонь на керчетту. Дети, подростки, взрослые. Так сложилось, что нам предстояло биться на стене. Так сложилось, что за последние два года мои руки по локоть в крови. Неизбежность, злой оскал судьбы, случай. Но уж что я точно выбрал сам, без чужой указки – так это хорошо работать с мечами.

Я потянул клинок из ножен – тот вышел легче, чем обычно движется тяжелая сталь. Меч показался во всей красе. Зазубрины на лезвии, стертая кромка, изящный дол и такое же заточенное острие. Моя память.

Керчетта всегда помнила, для чего ее зовут. Пальцы сжали рукоять, и сталь откликнулась – описала дугу, опередив выпад врага.

– Агха-а-а, – заревел тот, задирая распоротую руку, обливая нас собственной кровью.

И все наполнилось смыслом. Одна цель. Ничего лишнего. Железо, кровь, новый крик боли. Родная стихия от стены до стены. Гул битвы – музыка клинка.

Мы ворвались в стан врага, как зубило плотника входит в мягкую ольху. Вместо стружки в стороны полетели обрубки, срезанные пальцы, осколки костей и тела солдат: их сваливали за бруствер, попирали ногами, добивали или бросали умирать.

Бастион приближался, ширился. Черные провалы бойниц поблескивали сталью, за ними же белели лица защитников, скорых мертвецов. Смерть шла уверенным, звенящим шагом, под бой сапог, удары железа, песни агонии.

Звеньк! Что-то толкнуло меня в плечо. Стрела. Стрела отскочила, так и не пробившись к подмышке. Я не останавливался.

– Не может бы… – начал лучник, выпучив глаза. Ему некуда было отступать – он уткнулся спиной в изгиб стены, и его колени задрожали. Вторая стрела никак не выходила из колчана.

Я пригвоздил лучника к укрытию, испачкав клинок. Быстро потянул на себя рукоять и напоил керчетту еще раз. Скинул тело к ногам.

– Вперед! – неуверенно кричали защитники у бастиона, прячась за зубцами бруствера.

Им бы стоило кричать: «Назад!»

Я плясал так, как запрещено на любом манеже. Все правила остались позади. Запреты, ограничения, чертовы поводки. Я взял клинок в руки, чтобы ходить в самый темный лес. Чтобы возвращаться обратно нетронутым. Перебить всех гребаных волков.

– Н-не, не-е-е, – вопил от страха защитник с деревянным копьем, которое выстругали совсем недавно – дерево не успело потемнеть. Везунчик явно выбрался после первого дня штурма: его левая рука болталась на перевязи. Еще вчера он был стрелком – керчетта показала белую изнанку воснийского лица, – а сегодня стал сором под ногами.

– И это – волки? – сорвалось с моих губ. Кажется, я смеялся.

Легкость и прохлада. Снимать кожу, вгрызаться в жилы, перебивать кость. Керчетта знала свое дело. Я не мешал, позволяя ей танцевать в этом чертовом цирке. Делал то, что лучше всего выходит у палачей.

Удар. Разбитые звенья кольчуги, бурые края стеганого доспеха, сладкий хрип павшего врага. Еще удар. Падали тела, стучали арбалетные болты, пробивая сталь, мясо, разбивая камни. Я шел в тенях, прячась за солдатами. Вычищал тех, кто носил неправильный, отвратительно-болотный цвет. Красил его в бордовый.

Лица. Молодые и старые, щербатые и рябые, гладкие и морщинистые. Я видел лица нищих защитников, голые, без шлемов. Разбивал их, полосовал, увечил и любовался, как гримаса ярости и страха меняется, превращаясь в агонию. Как стекленеют глаза, пустеет взгляд и ручьи крови мажут подбородки, появляются под разбитым носом, распоротым веком или бровью.

Чужие лица. Воснийцев, которые получат сполна.

– Н-не, – всхрипнул защитник, выронив дубинку, перехватил обод щита разбитой рукой.

Я разделил его лицо на две равные части и отправил пинком к земле, толкнул с бруствера. Тело с грохотом встретилось с щебнем, а керчетта нашла новую брешь между подбородком и ключицей. Черная кровь, белые кости. Еще один труп.

– Вперед! – кричали наши.

Галерея на стене была похожа на мост, подвешенный в небе, далеко от земли. С берега живых к берегу мертвых. Удар. Танец клинка. Шаг за шагом к цели, по кровавым следам, напролом. Тела в болотных и серых одеждах, словно доски на полу. Доски в моем лесу и в моем доме…

Мост оборвался. Полукруглый фасад бастиона потерся о плечо.

– Вперед! – прокричал я, не узнав свой голос.

Прочная дверь, окованная железом, перед ней – три ступени. Бастион. Скоро мы выпотрошим и эти стены.

«Бум!» – застучал таран, выбивая окованную дверь, последнюю преграду на нашем пути.

С высоты падали камни из солдатских рук и мелкий щебень – с поврежденной крыши.

Через восемь ударов дверь погнулась, соскочила с петель.

– Навались!

Петли закричали от нагрузки. И бастион поддался, запустил гостей. Первые шаги по лестнице дались сложнее всего. Казалось, вот-вот все обрушится, затянет под землю, раздавит блоками сверху. Но ничего не рухнуло. На первом этаже началась давка.

– Коли их, коли! – орал ловкач. – Накалывай!

Копьем он работал очень хорошо. Я поймал щитом еще одну стрелу, которую направили к моему новобранцу.

– Вперед! – зарычал еще один из отряда и замолк. Пошатнулся, задел сапогом мертвеца и упал на задницу. В его груди застряли две стрелы.

Я переступил через солдата, влез в проем, укрываясь полотном щита. Наткнулся на защитника с арбалетом, не успел струхнуть – тот только крутил рычаг, заводя механизм. Он побежал спиной вперед, к лестнице на второй этаж, пытаясь управиться с тетивой. Я оказался возле него, как голодная гончая, и подрезал керчеттой руку. Арбалет выпал, через мгновение рядом с ним рухнул его хозяин с пробитой грудью.

– За мной! – гаркнул я, даже не зная, слышат ли меня солдаты.

Эйв Теннет проскочил мимо, укрывшись за своими людьми. Я пытался разобрать его приказы в грохоте стычки. Солдаты забивались на первый этаж, толкали друг друга выше, по ступеням. Под сапогами хлюпала кровь, перемешиваясь с сором.

Тошнота появилась так же внезапно, как чертов фанатик. Керчетта мечтала ненароком оказаться у его горла, но я отступил на пару шагов назад. Прикрыл глаза. Казалось, земля пошатнулась под ногами. Или пошатнулся я сам?

Кап. Кап-кап. Звуки боя притихли, словно замок оказался на дне пропасти. Очень сырой пропасти. Что за капли падали сверху – кровь, вода? Откуда и как, неужели я забыл надеть шлем? Пальцы коснулись железа у лба. Нет. Не забыл.

– Меренхолл, – странное эхо отразилось от стен. – Са-аво инель…

Неестественно прекрасный женский голос, приглушенно-далекий, будто из глубокого колодца. И колодезная прохлада, легкость.

Солдаты продолжали толкаться у лестницы, топтали мертвецов, поскальзывались, стремились подняться выше…

– Вы слышите? – Я завертел головой и понял, что не слышу собственный голос. – Эй?

Песня не затихала. Я не мог разобрать ни одного слова в ней.

– Чего встал?! – рявкнул кто-то из подручных Эйва. – А ну подымайся!

Я тряхнул головой и вклинился в ряд солдат. Ни одного знакомого лица. Куда подевались мои новобранцы?

– Мере-ива, – женский голос тянул гласные, шел каскадом. Ниже, выше, снова вниз…

Ноги сами несли меня по ступеням. Впереди маячили плечи в кольчуге – преграда в виде еще одного бойца. Вскоре, за шлемом солдата, появился и новый этаж. Лучники врага отступали, прячась за стеной у винтовой лестницы. Врагов становилось все меньше, а мертвецов – все больше. Песня не затихала.

– Ме-эре-ти…

Эйв добивал раненых, чуть склоняясь над упавшими телами, словно пресмыкался перед алтарем, и снова поднимался, оставляя поверженных врагов. Женщина запела громче, увереннее.

– Вы слышите? – я повернулся к солдату по правую руку, но тот меня словно не замечал.

На новобранца у лестницы бросился враг с копьем. Проткнул ему ногу, повалил на пол, замахнулся вновь. Я не успел подойти ближе. Вместо меня его спас фанатик Эйв Теннет: толкнул щитом в стену, разбил голову врагу и отступил, позволив телу завалиться на новобранца.

– Господин Эйв, – чуть не плакал от счастья спасенный. – Спасибо, господин, спаси…

Рыцарь переступил через него, не подав руки.

– Во имя твое, – бормотал Эйв, и я никак не мог понять, молитва ли это или приказ, очередная безумная фраза…

Даже находиться рядом, на одном этаже, было тошно. Через странную песню, будто вода через стенки разбитого кувшина, просачивались звуки боя.

Еще одна лестница, последний этаж. Последний же, так?

– Во имя…

Бормотание Эйва сменилось скрежетом железа. Затрещали доски и камни, с улицы послышался крик и грохот. Я шагнул следом за фанатиком, но не смог опустить стопу на пол – меня утянуло назад.

– Гр-рух!

Падая, я почти оглох от грохота. Лестницу завалило, в затылок что-то ударило, боль отдалась в спине. Локти столкнулись с полом. Поднялась пыль, в глаза посыпался сор.

Хруст, скрежет железа, грохот камней. Песня оборвалась.

– А-а-а! – истошно вопили сразу несколько глоток.

Я только успел набрать воздуха в легкие, не понимая, кричать мне или уже поздно. Мир снова дрогнул. Уцепившись руками за выскочившую доску пола, я взвыл от ужаса. Где-то затрещали доски, в бойнице пронеслось чье-то тело, падая вниз. Колено прижалось к каменному блоку слева. Мне крупно повезло, что чертов булыжник не оказался на ноге!

За каменной кладкой, где раньше виднелась лестница, появились тучи и сизое небо. Крыша бастиона обвалилась. Я часто дышал, распахнув глаза, и боялся подняться, двинуться, вызвать новую волну разрушений.

– О дьявол…

Гребаный бастион все-таки накренился. Стучали камни, осыпаясь, все тише, реже. Мелкие, почти безобидные камни. Снаружи все еще вели бой.

– Эй, кто-нибудь жив? – хрипло спросил я и откашлялся.

Из правого угла послышалась такая брань, которую я не слышал и в порту Крига. Ругался Эйв Теннет. За завалом что-то промычало. Солдат Восходов. Его ребра придавило блоком, и кости торчали, оттянув стеганку вбок.

Я осторожно поднялся. Бастион стоял ровно, твердо, словно не разваливался пару мгновений назад. Я обвел взглядом стены, изломанный потолок, засыпанный пол. Все еще жив. Жив! Меня спас исключительный, удивительный, мать его, случай.

В голове странным образом прояснилось. Вот что бывает, когда подчиняешься безумцам. Я плавно подошел к рыцарю, чувствуя дрожь в ногах. Самые медленные семь шагов в моей жизни.

Звяк. Чужие пальцы в латной перчатке царапали каменный блок. Когда Эйв Теннет перестал ругаться и елозить рукой по сколотому камню, я присмотрелся к его кирасе. Придавлена, помята. Еще есть надежда, что он выживет. Пусть и с одной рукой, без ног…

Я шагнул к нему, опустился на одно колено. Выбора нет.

– Позвольте вам помочь, господин Эйв.

Керчетта просила крови, но сейчас ее время кончилось. Я опустил клинок на поломанный пол. Схватил рыцаря за ладонь – тот снова нелепо ею возил по камням, рухнувшим с верхнего этажа. Я крепко сжал пальцы и потянул рыцаря на себя – без толку. Так просто не вытащить. И тем более фанатику уж точно не выбраться самому.

– Ох-хо, – стенало из-под шлема.

Вторая рука Эйва беспомощно дергалась под весом камней, что наверняка причиняло дикую боль. Размозженные кости?

Я посмотрел по сторонам. Единственный уцелевший солдат, которому переломило ребра, уже не двигался и не стенал. Кругом завелась паника – через бойницу я видел часть бруствера. Солдаты спешили убраться прочь от завалов, хоть все уже, скорее всего, обрушилось и падать было нечему. Бастион накренился к внутренней стене и нашел в ней новую опору. Сизое небо полумесяцем выглядывало из пролома в крыше. Подмога не спешила.

– Ог-хо, – всхлипывал Эйв Теннет.

– Позвольте вам помочь, – повторил я. Эйв простонал и сжал мою ладонь. Второй рукой я поднял его забрало, и голая обожженная кожа показалась в тени. – Проводить к вашему солнцу, – прошептал я и положил правую руку на открытое горло.

Навалился всем весом, придавил коленом предплечье рыцаря, прижав его к полу.

– Акх?! – удивился фанатик.

Он хрипел и дергался, выпучив синие глаза. Слюна начала пузыриться на его отвратительных губах.

– Вы все, – зашептал я, наклонившись еще ниже, – безумцы и скоты… испоганили свой край до предела и думаете, что виноваты чужаки? Тени?

Рыцарь забормотал молитву, и мне стало тошно. Даже в смерти этот подонок пытался мне досадить!

– Заткнись! – прорычал я и надавил еще сильнее. – Ты отправил меня на смерть дважды, но, погляди-ка, теперь она пришла за тобой!

Розовая кожа фанатика побагровела. Мои руки не чувствовали боли и тепла.

– Пог-ходи, кх, постой! Она сож-жрет тебя, – захрипел Эйв. Выходит, и он умеет говорить как обычные люди, когда смерть дышит в лицо. – Слеп-хая Иветт! Тень! Кх-х. Сожрет, н-не…

Что-то хрупнуло под моими пальцами. Эйв Теннет дернулся беспомощно, как рыба на берегу, распахнул рот. Всхрипнул.

– Это я вас сожру, – тихо ответил я, наслаждаясь чужой агонией. – Всех. Каждого!

Я держал его до последнего, нависал сверху. И пальцы казались белее, чем кости.

Когда фанатик выдохнул в последний раз, я отпустил его руку. Потормошил за плечо, поднял веко. Глаза фанатика поблекли, словно всегда и были серыми, а не синими. Потухшие угли.

– Где теперь твой свет, Эйв?

Я отодвинулся в сторону, так и не поднявшись с колен. Руки повисли плетьми. Навалилась приятная усталость. До чего же мертвецы отличные собеседники! Не перебивают, не приказывают, только слушают, молчат…

Нежная прохлада и никакой тошноты. Я не помнил, сколько сидел так, не в силах подняться. И слышал глухие удары у бойницы, суету на стене. А потом хруст сора под чужими сапогами.

– Есть кто живой? Ась?

Приятный холод обнимал тело. Пронизывал до костей, успокаивал, был на моей стороне. Одиночество, темнота, ничего лишнего.

– Эй?

Удивительно горячая ладонь коснулась плеча. Я почувствовал жар через кирасу, чуть повернул голову. Капрал Урфуса отнял руку и обеспокоенно посмотрел сначала на меня, затем на фанатика.

– Господин Эйв?..

– О нет, – тихо сказал я, так и не поднявшись с колен. – Я не успел… Боги, я пытался, но…

Меня снова похлопали по плечу.

– Ты сделал все, что мог, парень, – с тоской сказал этот недоумок, не признав во мне капрала.

Он не видел ухмылки на другой половине моего лица. Я сделал больше, чем здание, обвалившееся на голову нашего командира.

«Я возьму этот замок, даже если придется закопать вас всех, похоронить под глыбами камня…»

Еще несколько минут я сидел и смотрел, как пытаются вытащить Эйва из-под завала. Смотрел на очередное тело моего врага. И чувствовал, впервые за долгое время, что так будет с каждым. С недоносками Крига, с упрямым ослом Бато, с валуном Вардом и всякой мразью, что встанет на моем пути.

«Но сначала мы почистим стены замка. Все заплатят мне сполна!»

Я раскрыл ладони и посмотрел на перепачканную кожу. Удивительные руки. Сколько в них силы, которую я раньше не замечал…

– Э-э, сир, вам нужна помощь? – подошел новобранец из моего отряда. Рядом стоял ловкач и какой-то хорошо защищенный боец, которого я не признал. Уцелели, значит.

Боец был явно из подручных Эйва – весь защищен, от макушки до сапог. Еще и перчатки нацепил для боя. Он протянул мне правую ладонь, предлагая подняться.

«Помощь, мне? Что за ерунда?» – Я покачал головой. Вспомнил, что сидел все это время на коленях и, должно быть, выглядел со стороны крайне странно. Я поднялся сам и отряхнул поножи, подобрал керчетту с пола, вернул ее в ножны. И ответил, чуть улыбнувшись:

– Нет. – Все трое почему-то не спешили оставить меня в покое. – Как видите, я цел. Займитесь ранеными. – Когда новобранцы поклонились и поспешили к обвалу, я посмотрел на последнее укрепление, за которым укрылись враги.

Керчетта помнила, для чего ее брали в руки. Я добавил тише:

– Сейчас мне лучше, чем когда-либо в жизни.

XXV. Под правильным флагом

Замотанный в погребальные тряпки, Эйв Теннет выглядел удивительно умиротворенным. Если так вообще может выглядеть человек, которого придавило камнями.

«Возможно, я бы и сам предпочел погибнуть, чем остаться калекой до конца своих дней».

Милосердная Мать солнца не спасала своих проповедников. Цена веры в Воснии! Сожалел ли Эйв Теннет о павших, чувствовал ли вину за то, что отправил меня с отрядом под стрелы, что обрек нас на гибель под завалами бастиона? Вряд ли.

«По крайней мере, теперь он лежит перед нами без шлема. – Я посмотрел на нижнюю часть командирского тела, а вернее, на роскошный плащ, которым ее укрыли. – И без ног, конечно же».

– Как же так вышло-то, а? – Стефан ходил вокруг мертвеца и выглядел яростно-ошеломленным. – Почему, во имя всего святого, никто не сказал, что бастион повредили?..

Хотелось смеяться, но вместо этого я крайне почтительно сопел.

– Дуру энту трижды камнем посекло, как помнится, – вздохнул Маркель, почесав свои космы. После боя они сделались коричнево-черными, вобрав в себя пыль, грязь и кровь. А может, и сажу. Я слышал, что башня у внутренней стены зашлась пожаром…

«Как можно умудриться поджечь каменные стены?!»

– Страшная потеря, – коротко заметил Урфус, но выглядел совершенно спокойно. Далек от скорби, как висельник далек от счастья, стоит петле коснуться горла.

– Святейший из людей, – согласился Стефан, а потом, едва понял, с кем примирился, тут же выпалил: – Хоть тебе, Урфус, и невдомек, какими талантами обладал господин Эйв, дважды отмеченный солнцем!

«Уже дважды?»

Маркель громко причмокнул, хлебнув вина из сосуда.

– То и канарейке ведомо. Последний в своем роду. Герольд, так говорили раньше, а? – Кажется, только Маркель действительно скорбел, его глаза блестели. Впрочем, это могло быть из-за вина. – Кто ж еще с солнцем так дружен будет, как наш командир?

– Невосполнимая потеря. – Стефан снова задергал щекой и вытер лицо, хоть никаких слез там и не было.

Кто-то из капралов всхлипнул, но когда я повернул голову, все лица выглядели одинаково – как на смотре. Каменные изваяния, а не люди.

Стефан припал на одно колено и забормотал:

– Всю жизнь вы боролись с тенью, мой господин. Спите спокойно…

Я бы сам не отказался поспать перед новым штурмом. Болезнь Эйва передалась его сотнику, Стефану: его несло. В тесной комнате на втором этаже башни упоминали монастыри Воснии, праведников, святых и ордена прошлого. Сколько лет пройдет, прежде чем и о них забудут? Только одно остается извечным – смерть. Она забирает всех: и праведных, и последних ублюдков. Смерть приходит к мечтам, чувствам, воспоминаниям. Именам и замкам, состояниям купцов…

– Сир, – вдруг подал голос один из капралов, явно утомившись слушать высокопарный бред, – каковы наши потери?..

«Как расчистили завалы в бастионе, насчитали четыре десятка убитых вместе с теми, кто пал под стеной». – Я постарался вспомнить слова сержанта.

Если в донжоне собрались лучшие из бойцов, дело худо. Если мы возьмем замок в первый же день и не потеряем еще сотню – я обязательно напишу об этом какой-нибудь фолиант.

Я примерно представил числа, но не сказал ни слова. Дорожил шкурой.

– Молчать! – вскрикнул Стефан, выпрямившись. – Что вам всем, головы поразбивали?! Перед вами лежит последний из рода, отмеченный солнцем, – дважды? – командир всего похода, господин Эйв Теннет. Хоть немного уважения, песьи головы?!

– Вопрос тем не менее висит. – Руки Хенгиста тоже вяло висели. Даже сержант не нашел в себе смелости грубить обезумевшему Стефану.

Тот потерял всякую сдержанность, явно возомнив себя новым ставленником:

– Церемония прощания с господином Эйвом пройдет поутру, как солнце поднимется над холмом. Прикажите слугам…

«Какая, к дьяволу, церемония! Мы зажаты между двумя врагами, если защитники успеют восстановить силы…»

– Что?!

Я осекся. Не сразу понял, что сказал это вслух.

«О дьявол». – Я с силой сжал зубы, чтобы не высказать чего-нибудь еще, но было уже поздно.

Урфус тихонько присвистнул. Лицо Стефана перекосило сразу с двух сторон.

– Ты что себе позволяешь, пес? – Он шагнул вперед, положив руку на булаву. – А ну, немедля выведите его и…

Я поджал губы. Столько терпеть, пресмыкаться, и вот результат. Повешение, плети, старые добрые побои в холодной грязи?

– Парень дело говорит, – послышалось из угла. Урфус перестал отсиживаться на ящиках и вышел на свет. Под его сапогами хрустел сор.

Я не знал, что хуже – если примутся за меня или если сотники примутся друг за друга. Оставят войско без штаба…

– Это грубое нарушение устава! Да ты об уставе вообще когда-нибудь слыхал, деревенщина?! – Стефан будто и забыл про меня. Два сотника встали друг к другу так близко, будто вот-вот страстно обнимутся.

– Ну-ка, повтори…

Маркель соображал куда быстрее: его крепкие ручищи развели спорщиков в стороны.

– Я толкую, нам бы до осени уложиться. Зима-то всем тоску наведет…

Челюсть Стефана отвисла. Он хищно уставился на Хенгиста, и сержант помахал ладонями:

– Церемония успеется. Сделаем в лучшем виде, – он залебезил перед Стефаном, – как замок возьмем. Там и золота добавится, – его волновало одно.

Гробовая тишина опустилась на башню. Где-то чихнул солдат и тишайшим образом извинился. Стефан задергал щекой, но поражение принял достойно.

– Утром, на рассвете, – процедил он, подняв указательный палец с важным видом. – Как поднимем флаг над донжоном! В тот же день, ни днем позже.

Может, не все было так плохо в нашем войске, как я полагал.

Напоследок, прогнав всех из башни, Стефан отправил мне взгляд, который невозможно было понять иначе: расправа будет. Если, конечно, мне не свезет во второй раз и на сотника не свалится стена.

Выбравшись под уже черное небо, я осторожно прошел вдоль бруствера: даже в ночь из донжона все еще могли отправлять стрелы. Этим же утром двух солдат нашли мертвыми под вторыми вратами – вот что называется «самая неудачная пьянка».

Кто-то самозабвенно отливал под стеной. Рядом тихо мычал какую-то мелодию очередной пьяница. Ветер принес запах жженой искрицы. Даже на чужой земле, под обстрелом, внутри вражеских стен, солдаты умудрялись вести себя как беспризорные дети.

Видит солнце, мы очень устали хоронить детей.

Я вздохнул и отправился к своему отряду. Вдоль внешней стены шатались солдаты: те, кто не мог уснуть, те, кому повезло сохранить силы на праздные шатания. И, конечно же, пьющие. Солдаты устроились так плотно, словно утром откроют базар с едой за полцены. Мои ребята скучковались у костра за углом и почему-то громко спорили:

– Хера лысого!

– Придержи язык, пока не случилось чего…

– А кабы и случится – пусть! Сил нет, – надрывался грубиян, с которого, видимо, и начался спор.

– Я и говорю: на хер. Ваймса положили там, с ублюдками в одном ряду!

– Хочешь копать? У нас найдется лопата. Возьмешься?

– Да не в том беда, глухой ты, Коди…

Я замер, оставшись за углом. Мимо прошла группа солдат Стефана – патруль. Дойдет ли дело до драки?

– …а он сидит у стены, трясется. Весь в железе, а мы голые, считай…

– Ты не болтай, – вклинился ловкач, – под бастионом капрал мне трижды жизнь спас!

Я нахмурился, пытаясь вспомнить бой. Обрывки флагов, искры, звон железа, суета. Как тут запомнишь? Может, и спас.

– Тебе-то, может, и да, – сплюнул охрипший новобранец. – А Тиму, Ваймсу? Забыл про них уже, поди?

– Щас лопату предложит, вот увидишь…

Ловкач, судя по звукам, вскочил с места. Что-то упало и разбилось. Раздосадованный голос ловкача стал еще громче:

– А что ему, всех спасать в один миг? Тебя и тебя разом, как вы разбежались? Один за углом присел, второй даже во двор не сунулся! Десяти рук не хватит!

– Так-то мог бы нас у галереи поставить, там всяко спокойнее, – проворчал паренек с высоким голосом.

– Может и поставил бы, коли мог! Курз своих ребят лупит, поживу отбирает, – возмущался ловкач. Сделал голос тише: – У Стефана полсотни ровно сидеть не может!

– Да брешешь, – испугался грубиян.

– Ты вот скажи, на хера ты такой в войско подался, а, Коди? Правильный, аж тошно. Самого не воротит?

Ловкач примолк, парочка новобранцев ехидно посмеялась. Обычно так дело доходит до драки, а здесь все обернулось иначе:

– Я сам из Крига, и отец мой…

– И лопата, поди.

– Чего ты там бормочешь? При чем тут твои семейства?!

– Вам невдомек, – гордо сказал ловкач, почти перекрикивая спорщиков, – что вы под первым мечником ходите. Наш капрал учил сына господина Лэнгли, а еще…

– Во разошелся, гля!

– Глубоко подлизал, – сплюнул грубиян. – Самому не тошно?

Тут уж стало воротить меня самого. Я развернулся в сторону башни и пошел прочь быстрым шагом. Голоса стихли. Ловкач понятия не имел, что тот Лэйн Тахари давным-давно мертв. Растоптан в подворотне за мыльней. Уничтожен сливянкой в забегаловках Крига. Разбит в бою против Касса, утоплен в грязном канале возле порта.

Осталась последняя мразь. Тот, кто хуже любого волка в лесу. Единственный, кто может закончить начатое дело. Я.

Внутренний двор замка на гиблом всхолмье, следующее утро

– Я дам тебе два десятка хороших ребят. – Урфус дохлебал завтрак из плошки и небрежно кинул ее на ящик.

Мы питались на ходу, прислонялись к стенам: мест не хватало, хоть большая часть замка осталась за нами. Солдаты морозили задницы на булыжниках, сидели на корточках, присаживались в грязь, терлись спинами об углы, пихались локтями. Редким счастливчикам перепадали ящики и стол. Удивительно, что Урфус предпочел толкаться здесь, с простыми капралами и солдатней, а не расселся, как Стефан и Хенгист, в закрытой части башни.

– Вернитесь целыми, – сказал Урфус таким тоном, будто не пожелал удачи, а требовал выполнить приказ. – За вами второй этаж.

Почти тридцать человек против остатков гарнизона Бато. Хорошая сделка. И ни слова про то, что я должен идти в первых рядах, подставляясь под стрелы. Напротив, мы зайдем после того, как появится брешь на первом этаже. Самые крепкие гвардейцы наверняка будут под самым небом, на третьем, вместе с хозяином этих земель.

Только когда Урфус присвистнул и позвал своих, до меня дошло, какую честь мне оказали.

«О, за этот второй этаж с меня сдерут три шкуры, не иначе…»

– Это Лэйн, если не знали. – Урфус не церемонился, ткнул пальцем в капралов. – Вы двое с ним пойдете. Как скажет, так и делайте. Ясно?

Лично мне ясно стало следующее: Урфусу возражать не смели. Конечно, довольными капралы тоже не выглядели. Один сделал лицо таким бесстрастным, что я сразу понял: меня толкнут под чужую булаву, едва выпадет случай.

– Есть!

– Вопросы?

– Так вдвоем нам, – брюхастый капрал прихватил пальцами пояс, придерживая портки, – или с отрядами?

Урфус тут же оказался рядом и закинул руку на капральское плечо.

– Скажи-ка, Кабри, – прохрипел он, – как ты собрался брать второй этаж с семью новобранцами и тремя капралами?

– Не подумал, – брюхастый потупил взгляд.

– О да. Но ты не тревожься, – Урфус крепко шлепнул подчиненного по хребту, – все пустяки. Думать за вас будет этот парень. – Сотник мотнул головой в мою сторону. – Он вывел свой отряд из западни в Ставнице, не оставив ни одного живого врага. Раскидал защитников у бастиона, а когда потолок обвалился, вышел нетронутым. Я полагаю, второй этаж обречен, а, друзья мои?

Вопрос не подразумевал ответа. Я сделал вид, что сам совершенно не тревожусь.

Новобранцы расселись перед стеной у вторых ворот; они не поднялись, даже когда пришел командир. Может, полагали, что их не увидят за спинами приятелей. Я покосился на потрепанных подростков в серых штанах и стеганках, на снабженцев. И что сказать этим бедолагам?

На меня смотрели недоверчивыми, усталыми глазами. Подбитыми, слезящимися, опухшими или вовсе поблекшими. Нужны ли слова? Будто не ясно и без меня, что нам снова предстоит идти в самое пекло.

– Ну, что тут скажешь, – я пожал плечами. – Славно поработали! Осталась самая малость, – я махнул мечом в сторону донжона и разбитой лестницы у единственного входа, – подняться туда и вломить ублюдкам!

– Кто изловит энтого Бата, господин Эдебрет тому выдаст слиток золотом! – завопил подручный Стефана.

После этого, судя по оживлению, поднялись задницы даже самых ленивых.

«Легко давать обещания за других людей», – ухмыльнулся я.

Вторые ворота наконец-то разобрали, а створки раскрыли в достаточной мере, чтобы пропустить уцелевшие мантелеты. Донжон стоял на удалении от домов ремесла, кузни, конюшни и главной казармы. Хорошее укрытие, хоть и у самой стены.

– Давай-ка, давай, – поманил рукой Маркель, укрывшись с одной стороны мантелетом, с другой – зданием казармы. – Быстрей начнем, сами знаете…

Донжон ответил по всем правилам военного этикета: молча и бесстрастно отправил стрелы.

«Ночь подскажет, на чьей стороне сегодня был случай», – писал Финиам, счастливчик, проскочивший на волю из осажденного города.

Больше всех повезло ребятам Барна и тем, кто остался с бастардом у требушета. Везучие сукины дети! Сидят третий день, ужинают, смотрят, как опадают листья с деревьев. Стрелы-то в последний раз видели у себя в колчанах…

Мы выбежали следом за Маркелем и его сотней. Среди нас были и люди Эдельберта – похоже, в тылу осталось человек сто пятьдесят. Самого бастарда я тоже не разглядел.

– Лестница, пустите лестницу! – толкался Урфус где-то позади.

– Подавай!

Я смотрел, как потеют снабженцы, укрывшись за кузней. Финиам десятилетиями смотрел, как его приказы исполняли, при этом не держал в руках ничего тяжелее походного ножа.

– Никакой спешки, – повторил я для себя.

От кузни до донжона можно было добежать за сотню шагов. В этот раз защитники не жалели стрел.

– Не дойдут, – вздохнул капрал Урфуса почти мне на ухо.

И оказался прав. Первая группа снабженцев почти вся полегла под залпом.

– Подняли! – сказал Урфус, и место мертвецов заняли солдаты в кольчугах.

– Эти тоже не дойдут.

Мантелеты укрывали солдат наполовину. Со второго и третьего этажей, едва группа приближалась к стенам, стрелки доставали даже тех, кто вплотную жался к укрытию.

– Чего они там возятся?! – ерзал капрал за спиной и почти вытолкнул меня под обстрел. – Ох, звиняйте…

Лестницу закрепили поверх обломков старой, каменной, которую разрушили защитники замка. Солдаты Восходов ступали по павшим, поскальзывались на облитых кровью ступенях, падали. Иногда поднимались вновь.

Камни обрушивались на щиты, пробивали головы, ломали плечи или сбивали с ног, а уж там дело завершали лучники. Тела, нашпигованные стрелами, покрыли почти всю дорогу к донжону.

«Если бы Эйв вышел из бастиона, я бы не дожил до конца этого дня».

Я встал за мантелетом, последним в очереди. Из-за него высовывались арбалетчики Урфуса, отвечая стрелкам в замке.

– Лови, сука! – крикнул наш арбалетчик. Увидеть, угодил ли он в противника, я не мог.

Щелкали рычаги, скрежетало железо, умирали люди. Донжон укрывал нас своей тенью, и даже сталь не блестела, падая с небес.

– Хорошо идет, – лгал кто-то, подбадривая союзников.

Ворота в донжон не поддавались. Под панцирем из башенных щитов шевелились солдаты с тараном. Двигались, как волна: отступали назад небольшими шагами, а затем, шагом вдвое быстрее, подавались вперед, к воротам. Бах!

– Поднажмем!

Из бруствера на балконе, над самым входом, полились нечистоты. Раскаленные, шипящие – от них исходил густой пар.

– А-а! Бхылг!

Ошпаренных, упавших солдат тут же сменяли новые. Защитники не сдавались.

«Упрямство обреченных людей».

Конечно, продлится их оборона от силы несколько часов. Как жадные голодные звери, защитники хватались за каждую минуту перед встречей с неизбежным.

«А ведь могли сдаться, и почти никто бы не пострадал. Стоит признать, я никогда не пойму воснийцев».

Я смотрел на врагов. В бойницах башни не было видно лиц, но и по вялым движениям можно догадаться, как все устали.

– Дали! – крикнул Маркель, каким-то образом оказавшись уже за другим мантелетом.

Ворота поддались. Захрустели петли, погнулся металл. Все-таки я переоценил укрепления замка. Еще десять хороших ударов, и мы познакомимся с людьми Бато поближе.

Солдаты Маркеля брезгливо сталкивали тела со ступеней, как выметают сор, грязь из-под ног. Выглянув из-за укрытия, я насчитал примерно три десятка павших. А значит, их было куда больше.

Еще три удара.

– Ну, суки, ждите! – орал кто-то, глубоко обиженный штурмом.

Я положил ладонь на керчетту.

Два удара. Еще немного.

Бух! Один. Последний и…

– Тук-тук, крошки! – завопил Маркель, выхватив секиру, и очень резво побежал, переступая через мертвецов. За ним, как стая волков, мчались солдаты.

Хоть ворота и повредили, толкотня у арки усилилась. Створки подпирали с другой стороны. Наши еле пробивались в брешь, а лестница скрипела и шаталась: казалось, она вот-вот надломится, и нам снова придется отступать…

– Не выдержит, – переживал назойливый капрал Урфуса. Я начал жалеть, что мне доверили три отряда.

– Ха-ха! Прячутся, гляньте!

Все-таки Гроцер со своими плотниками не зря получил плату. Лестница не развалилась. Один за другим солдаты Маркеля просачивались внутрь. Из казармы и кузни стреляли лучники Стефана. И, кажется, даже попадали в узкие бойницы.

Через несколько минут люди Маркеля закрепились в первом зале: солдаты проходили в донжон быстрее, чем раньше.

«Пора?»

– Вперед, сукины дети! – вытаращив глаза, заорал подручный Эйва.

И сукины дети побежали, как учили их всю жизнь. В разные стороны, но побежали.

– Дьявол!

Восходы набивались в донжон, как обезумевшие. Месть, жажда расправы, покорность командиру? Нет. Обычная глупость. Все мешали друг другу.

– Да не разом, назад! – кричали капралы. – Вы и вы, подождите у лестницы!

– Вперед!

– Святы будни! Так куда нам, – не выдержал солдат у мантелета, который два раза выбегал из укрытия и возвращался обратно, – вперед али назад?!

Стрелки в донжоне оживились:

– Дайте дорогу!

– Не толпитесь!

– Мамочки, – задыхался кто-то у разбитых ворот.

Стрелки Бато очень быстро помогли навести порядок – перебили тех, кто высунулся слишком рано, зазевался под бойницами.

«А вот теперь – пора».

– За мной!

Люди Урфуса побежали так резво, что я бы не смог их обогнать при всем желании. Снова стрелы, хлюпанье крови под сапогами, дорога из мертвецов…

«Внутри их совсем мало», – думал я, когда побежал к чертовой лестнице. Та скрипела и, кажется, чуть шаталась…

– Вперед, вперед!

Я бежал по рассыпавшимся ступеням замка, затем – по ступеням новым, по разбитым телам защитников, отталкивая бегущих прочь юнцов. Нам мешали не только стрелки в бойницах. Мешали свои. Я отмахнулся от бегущего с топором идиота. Услышал, как он упал и завыл – напоролся на клинок, попал под ноги? – и все равно двигался по лестнице.

Протиснувшись под арку первого зала, я недолго радовался. Внутри образовался затор. На первом этаже не хватало места – за пределами зала все еще шел бой.

«Нет, все-таки рано…»

– Наверх! – гаркнул Урфус и тут же отвернулся к солдатам, что толпились возле коридора. – Тесните их, чего встали?!

Я поднял руку и обернулся – мои новобранцы пихались локтями и смотрели в ответ так беспомощно, словно щенки, потерявшие мать.

«Как вообще можно кем-то управлять в этой давке?!»

– На лестницу идем, да? – гаркнул капрал Урфуса, постоянно тершийся возле моего тыла.

Я молча кивнул, расталкивая солдат перед лестницей.

– Дорогу!

Капрал свистнул так громко, что в ушах зазвенело.

– Оглохли?! За мной! – На удивление, его услышали даже другие отряды. – То есть, э-э, за Лэйном! – гаркнул он еще громче, то ли пытаясь мне понравиться, то ли открыто стараясь досадить.

Все ступени на винтовой лестнице были разного размера, с перепадами. Я два раза терял равновесие, падал на колено, получал удары локтем от солдата впереди, который точно так же не мог приноровиться к укреплениям.

– Дьявол! – Я снова споткнулся и чуть не прикусил язык.

– Во настроили, – доставал меня капрал со спины, – да?

Наконец-то показался коридор на второй этаж. Наши солдаты просочились и туда, прогоняя стрелков от бойниц.

– Да идите же вы, во имя всего святого, – взвыл солдат, изо всех сил поддерживая того, что стоял на ступеньке выше. – Пока можете!

Последняя фраза была схожа с угрозой. Парень совершенно прав. Мы проскочили на второй этаж, я прислонился к стене коридора, который был пошире, чем чертова лестница. Затем посчитал ребят, пока в коридоре шла драка:

– Десять, семнадцать… двадцать четыре.

Коридор тоже простреливали.

– Вперед! – крикнул капрал Урфуса, хоть все и так уже бежали навстречу врагу.

– Напали! Они на втором! – зачем-то кричал стрелок на бегу. – Напа…

Стрела вошла ему в сердце, и он опустился на колени, выронив лук. Уставился на свою грудь в изумлении. А потом его закрыли тела наших солдат.

Я остался в хвосте со стрелками. Мы продвигались под арками, и ветер с поля завывал в бойницах с правой стороны. Яркое солнце рисовало горящие узоры на лакированных досках пола. Я следовал за солдатами и вел рукой по левой стене. Где-то там, за камнем и гобеленами, прятались наши враги. Тише, чем мыши. Впрочем, любой становится тишайшим, когда в доме гремит бой.

Над головой пролетали стрелы, выпущенные слишком высоко. Разбивались глиняные расписные тарелки, подвешенные у самого потолка. Солдаты Урфуса слишком высунулись вперед.

– Эй, вы, стойте! Прикрываем тыл. – Я схватил солдата и потянул в сторону, а затем следующего и еще одного…

В другом конце коридора слышались крики и звон металла.

– Какой тыл? – изумленно спросил капрал, который без моего указа пришел стоять с нами. Ни на шаг от меня не отходит.

Я молчал. Наши стрелки практически не работали, опасаясь всадить болты в спины союзникам. Драка в коридоре затянулась. На лестнице тоже гремел бой. Я считал арки в коридоре. Мы прошли уже шесть, если не меньше. Действительно, внутри донжон казался даже больше, чем снаружи…

– Какой тыл, я спрашиваю! – мешался капрал, перекрыв мне обзор. – Нам надо…

Позади щелкнул механизм. А вот и гости. Я обошел капрала, развернулся и крикнул:

– Строй!

Ребята у Урфуса попались смекалистые – наших стрелков закрыли с двух сторон. Из коридора послышалось громыхание кольчуг. Один за другим из ниши в стене показывались гвардейцы Бато.

«Финиам убрался из осажденного города благодаря тайным ходам». – Я улыбнулся.

Защитники в хороших кольчугах и с копьями. Довольные. Изголодавшиеся по нашей крови.

Думали, что перехитрили нас и поймали в новую западню. Вот только теперь на тех лицах, которые было видно под шлемами, зародилось изумление. Они ожидали увидеть грязные спины стрелков. Вместо них блестели топоры, два копья и одна очень чистая керчетта.

– За господина Бато! – не растерялся первый увалень и побежал вперед, укрываясь неплохим щитом.

Хрясь! Арбалетный болт пролетел мимо и разбил нагрудник стрелка, который думал, что укрылся за спинами друзей.

– Акх! – вскрикнул он, выронил свой самострел, упал рядом. Тщетно пытался его подобрать: на дугу уже наступили защитники, выбегая из ниши. Через миг рядом с первым стрелком прилег и его сосед.

«Люди Урфуса еще и неплохо стреляют». – Я оскалился и побежал вслед за капралом.

Мы пробежали всего одну арку. Последний арбалетчик был умнее своих друзей: он прятался в нише. Из-за плеча капрала я увидел, как за аркой нарисовалась арбалетная дуга.

Хлысть! Капрал взмахнул руками, споткнулся и рухнул на пол, проехавшись на животе, оставляя багровую полосу на досках.

– За господина Ба…

С яростным рычанием наш солдат протаранил щит врага. Уклонился от копья, метнул топор в соседнего защитника, угодив тому в голову, и тут же достал нож из-за поясницы. Когда я схлестнулся с врагом, этот нож уже оказался в прорези шлема.

Я увел копье в сторону, зажал его у стены, и солдат Урфуса полоснул защитника по горлу. Бросив его умирать, я взялся за следующего врага, появившегося из ниши. Он пытался прикрыть собой стрелка, но по итогу лишь мешал ему выстрелить.

Два копья зашли с двух сторон и пробили ногу и плечо нашему солдату у бойниц. Он кричал и бестолково размахивал топором, пока третье копье не нашло свою цель под горловиной.

О, на что способны обреченные люди!

– Дави мразей, режь! – рычал защитник в хорошем нагруднике и с булавой.

Вот только у них остался передо мной очень большой должок. Керчетта не отражала яркий блеск солнца, когда я теснил сразу двух неумех обратно к нише. Шаг, тусклый цвет багряного клинка, изумление на лицах, отдача в рукояти, когда острие ныряет в брешь у плеча. Крик. Брызги крови, тень играет со светом, а я иду вперед. Пригибаюсь, не сбивая дыхание, и выпрямляюсь вновь, перехватывая чужой выпад. Разделяю кости у локтей, подрезаю ноги, распарываю животы.

Для этого и ковали мои мечи! Один или два, без разницы. Для этого я и пришел сюда…

– С-ско… – захлебывался ругательством защитник в стеганке, перекрывший нишу.

– Два года! – прорычал я ему в лицо и толкнул на пол истекать кровью. – Два года я ждал…

Ублюдок меня не дослушал, подохнув раньше. Я наступил на его голову, прошел мимо сцепившихся гвардейцев и людей Урфуса, шагнул к полумраку ниши.

Оттуда все еще появлялись гвардейцы и простые солдаты из гарнизона. Появлялись, чтобы погибнуть.

– Мы их тесним! – отчаянно выкрикнул юный солдат с еще целыми зубами, когда добил нашего новобранца. Был горд собой.

Я нанизал его на керчетту, прильнув с правого бока. Ударил головой об угол арки и вытащил клинок.

– М-мы, – всхрипнул солдат и улегся смотреть на чертовы тарелки под потолком.

«Пусть теперь расскажет мне, как добр их господин, старый осел, гордец!»

Бах! Я пропустил удар, и в глазах сплясали звезды. Следующий удар пришелся на затылок и спину. Не сильный – так я столкнулся со стеной. По наитию выставил щит, и в него врезалась булава. Обод оттолкнули, и новый защитник прижался ко мне, выискивая нож на поясе, его руки дрожали, а ножны остались пусты. Он испуганно таращился на меня, будто не знал, каково это – убивать и калечить.

– За Бато, – просипел он, – за…

– Вас оставили подыхать! – крикнул я и ударил коленом в пах, против правил, против любой морали. – И кто еще здесь скот?

Сказал и толкнул врага на доски пола. Тут же в его бок вошел арбалетный болт, и крик почти оглушил меня. Так, морщась от звона в ушах, я снова добрался до ниши. Внутри стоял арбалетчик, выкручивая рычаг. Кажется, еще и молился…

Он не сразу меня заметил.

– Я пришел забрать свой должок, приятель. – Я улыбнулся и подрезал его ногу.

– Акх! – всхлипнул стрелок, потерял равновесие, завалился на пол и пополз на брюхе, быстро-быстро, словно змея. Смотрел на меня через плечо, почти неестественно выгнув шею, выпучив глаза.

Я наступил на его длинные, неподшитые штаны. Завязки порвались, и портки просто слезли, оголив отвратительную тощую задницу.

– Пожалуйста, – всхлипнул стрелок, даже не пытаясь прикрыться, – н-не…

Голые мертвецы, полуголые солдаты. Никакой разницы.

«Доволен, господин Бато? Они умирают с твоим именем на устах!»

– Тебе стоило столкнуть его со стены, – сказал я и продел клинок между ребрами.

– А-ах! – Стрелок повернулся на бок и так и не поправил портки. Извивался на полу, пытался зажать дыру в легком.

С керчетты капала кровь.

– Ког-хо скхи-нхуть? – закашлялся стрелок, прикладывая руку к пробитой груди. – Кх-ох-гхо?

Кровь пошла у него из горла, а он все спрашивал и спрашивал. Я осмотрел нишу: узкий ход вел во тьму. Сквозняк гудел не только в бойницах. Черт знает, сколько еще народу может появиться из этой дыры. Я развернулся к аркам, переступил через выпавший арбалет.

– Кхо-гхо, – хрипнуло из темноты.

В коридоре кончился бой, но не закончилась суета. Солдаты Урфуса точно так же делили наживу, как любой снабженец или разбойник с дороги. Я громко сказал:

– Успеется, возьмите лишь самое необходимое – арбалеты и стрелы. – В нише все еще играл сквозняк. Я добавил: – Пусть пятнадцать человек останется здесь, на дозоре.

Бойцы Урфуса с неохотой, но все же послушали мой приказ. В дальних рядах солдаты и вовсе морщились, смотря в мою сторону. Я поднял забрало, совсем позабыв, что меня могли плохо услышать.

– Потери?

– Семеро, – кратко ответил арбалетчик у бойниц.

Урфус с меня две шкуры уж точно сдерет. Я увидел, что мои новобранцы все еще живы. По крайней мере четверо точно.

– И двое еще удрали, – ответил солдат, которому сильно разбили лицо. Левая половина вся была перемазана кровью, и та все прибывала, стекая с самого верха черепа. – Из ваших ребят, имею в виду.

«Да и дьявол с ними». – Я не стал отвечать.

В конце коридора лежали тела. Наверху, этажом выше, гремел бой. Сапоги торопливо отбивали ритм по всей длине потолка. Защитники и Восходы. Может, где-то там бьется из последних сил и сам Бато?

– Два, нет… три арбалета – за мной! – Я опустил руку с мечом, позволяя себе отдохнуть.

Я прошел мимо капрала, испустившего дух. Возможно, он бы спросил, зачем я оставил здесь людей или зачем я увожу половину солдат в перекрестья коридора. У идиотов всегда найдется парочка идиотских вопросов.

Рядом со мной появился ловкач. Он улыбался во все зубы. А, нет, уже не во все. Потерял один в первый день штурма…

Мы шли под звуки битвы. Приглушенные крики солдат звучали точно мычание на скотном дворе.

Бойцы Урфуса открывали двери, выбивали их ногами – те остались незапертыми, а комнаты пустовали.

– Развилка, – грустно произнес солдат с первого ряда.

Я уже и сам ее увидел. Может, чертовы тарелки вешали под потолком, чтобы местные не путались в коридорах? Мы встали, словно бараны у переправы, только не было никакой воды.

– Дерьмово, да? – причмокнул кто-то из стрелков.

Дьявол, сколько может быть коридоров в одном несчастном замке? Дорога то становилась ýже, то сворачивала от бойниц в глубь донжона. И в итоге привела нас в место гораздо хуже.

Где-то неподалеку полагалось строить вторую лестницу, но ее не было ни в комнатах, ни у развилки.

– Как они тута живут? – постучал кулаком по арке солдат с топором.

Выбора не осталось. Проклятый жилой этаж!

– Направо, – приказал я.

И мы пошли в полумрак. Пока я шел, я все думал, где мы находимся, если смотреть на донжон снаружи. Должно быть, хитрые каменщики провели нас вдоль восточной стены, а затем попытались запутать в самом сердце этажа. Когда мы снова вышли к бойницам и стало светлее, я понял, что мы смотрим на другую сторону двора.

– Кто так строит! – взвыл ловкач.

Звуки боя стали яснее, громче. Похоже, вторая лестница совсем близко. Я обернулся в сторону хвоста нашей процессии. Дьявол, как же плохо я знал войско! Эти двое – арбалетчики Урфуса, хорошие ребята. Еще четверо – тяжелая пехота с вышивкой у горловины, опытные бойцы. Два моих оборванца, ловкач. А этот, в столь хорошем доспехе?

– Так, погоди. – Я остановился и поманил солдата щитом. – Ты еще кто? Разве тебе не на третий?

Солдат повернул голову в шлеме в мою сторону, сделал это как-то неуклюже, будто не носил тяжелые доспехи, и потянулся к забралу…

– А-а-а! – закричал кто-то впереди.

– Враги!

Керчетта и не залезала в ножны. Пятеро защитников выскочили из левого поворота. Булавы, два щита, одно копье.

– Стеной! – приказал я, укрывшись за троицей впереди.

Не растерялись, встали как надо. С боевым кличем первый ряд защитников замка протаранил наших. Я поддержал солдата впереди, ткнул керчеттой через его плечо, попал в прорези шлема.

– Аи-и-и! – завизжал враг и отступил назад, расталкивая союзников.

– Стрелы!

Я пробовал один раз стрелу. Нужно быть идиотом, чтобы захотеть попробовать ее еще раз!

Недотепа с дубинкой рванул вперед, выставив щит слишком высоко. Новобранец или из бойцов Урфуса? Сразу три снаряда вошли в его пах и ногу. Всхрипнув, он стал заваливаться влево, ударился шлемом, мазнув им по стене. Может, и новобранец. В любом случае я уже это вряд ли узнаю.

– Прочь, мрази! – бубнило из шлема гвардейца Бато. – Про-очь!

Я отступил, поменявшись местами с солдатом Восходов. Его ранили в бок – мое укрытие согнулось, кашляя и воя от боли. Керчетта отомстила, разрезав запястье врага.

– О! – Тот задрал руку к плечу, и оружие покатилось под ноги. Тут же в его шею вошло копье ловкача. И так же быстро выскочило обратно.

Я ударил щитом голову зазевавшегося врага, толкнул его в стену, сразу занявшись другим. Поднырнул под выпадом…

– Сука! – взревел гвардеец, а потом завыл от боли, когда керчетта вошла ему под кольчужную юбку.

– О нет, я гораздо хуже! – выплюнул я ему в лицо.

Керчетта рвала жилы, подлезала под щиты, вспарывала глаза и носы, попадая в прорезь. Я знал все слабости врага: вечно жадные, самоуверенные ублюдки, неповоротливые, как валуны. Воснийцы, один другого гаже.

Ненависть свела нас. Барды на площадях пели о любви – керчетта разбила лицо молодого защитника, показавшегося из-за плеча гвардейца. Шлюхи в борделях сладко лгали, продавая заботу и удовольствие. Клинок оборвал бестолковую жизнь, враг завалился на спину, придавив соседа.

Любовь, долг, чистота, верность, страсть?

Нет. Только ненависть – лучше, вернее крови! – текла по жилам местных. Соединяла города, скрепляла союзы – и воснийцы шли против соседей, против друг друга, против жен и детей, против собственных интересов. Ненависть.

Я проникся ею сполна.

– Сдохни! – прошипел я, когда гвардеец прижал меня к арке. Бзынь! Глиняная тарелка с расписными лицами какой-то семьи разбилась об его шлем.

– Угх, – заголосило оттуда.

Я выронил керчетту, быстро вытащил кинжал, познакомил его с черепом защитника и провернул в ране. Упал вместе с ним и дождался, пока тело перестанет биться на полу.

Весь коридор превратился в месиво из сцепившихся, борющихся тел – бились вплотную, вблизи, где не подлезут копье и клинок. Солдаты рычали, молотили друг друга щитами, кулаками, пинали в пах, под колено, по стопе. Словом, делали все то, что делают люди, полные ненависти.

Я дышал, скалясь. Поднялся с пола. Клинок снова незаметно оказался в руке, мы стали одним целым. Куда я – туда и керчетта. Или наоборот?

– Твари! – выпалил какой-то бугай в стеганке. Он появился из-за угла, где, по всей видимости, и была лестница. Защитников становилось все меньше, а доспехи у них – все хуже. Этот вышел без шлема.

– Хоть портки на войну не забыл! – крикнул я и пошел на него, наступая на солдат. Может, на своих же. Без разницы.

Бугай покосился на меня с предельным омерзением, словно увидел каторжника, висельника, самого дьявола, нагим в подсохшей корке из крови младенцев.

– Тебя не учили, что на войне нужен шлем, приятель? – крикнул я.

Он растерянно шагнул назад, то ли готовясь к бою, то ли собираясь удрать.

– Что? – спросил он, будто позабыл, для чего мы здесь и что ждет тех, кто зазевается в драке.

– А знаешь, чему учили меня? – Ускорив шаг, я полоснул керчеттой по ноге солдата, который теснил ловкача. Тот взвыл и припал на колено. Я не стал его добивать. Керчетта выбрала другую цель. – Знаешь?

Бугай ухватился за булаву, слишком короткую для его роста. Почти детское оружие.

Я преодолел три последних шага так быстро, как мог.

– Меня учили убивать!

Булава неловко нацелилась в мою голову. Меч обвел врага, заставив уклониться влево. Там-то я и полоснул его с хорошего замаха, укоротив стеганку на один рукав.

– Оа-а-а! – заревел он, выпучив глаза, обхватив ладонью болтающуюся руку.

– Учили лучше, чем тебя!

Слева в меня врезалось чье-то тело. Я ударил не глядя. Услышал крик – знакомый голос. Задел своего?

«Да плевать!»

Следующий враг стоял передо мной, нерешительно прикрываясь потрепанным щитом. Я раскрошил его оборону в три прицельных удара, сбил коленом его стойку, толкнул правую ногу. И разрезал лицо, удлинив улыбку.

– Ав-ва! – как младенец, завыл защитник.

Меч все еще был слишком чистым, слишком быстро обсыхал. Я окрасил его в черно-бордовые цвета. Так лучше.

– Нет! – визжал кто-то позади. – Не-ет!

– Да! – прорычал я, двинув рукоятью по чужому виску.

Свои, чужие. Воснийцы. Худшие люди на земле, которым всего мало!

Мелкая кучка солдат снова объявилась из-за угла – я увидел край винтовой лестницы. Два солдата размахивали топорами, отступая, мешая стрелкам. Ввязались в бой, надеясь выжить. Наглые жадные ублюдки. Взялся за рукоять – готовься умереть!

– За что вы напали на нас?! – простонал парень, держась рукой за вспоротый живот. На его губах розовела пена. По виску стекала кровь. – За что…

Керчетта ответила без слов. Оставила засечку между позвонками и ухом. Хлынула черная грязная кровь.

– За все, что вы отняли у меня! – прорычал я.

Ухмылка сама появилась на лице. Я тяжело вдыхал через оскаленные зубы и теснил следующего врага.

За его спиной упал лучник, беспомощно отвесив челюсть – стрела вошла ему под глаз, толкнула в стену. С верхнего этажа спускались новые защитники.

Больше, больше! Как же долго я этого ждал!

– Поща… – начал защитник с топором и заревел, как только керчетта нырнула под его ребра. Застряла, сцепившись с костями. – А-а-аг-лрх!

Он вцепился мне в ногу, которой я пытался снять его с клинка. Выдохнув, я вспомнил, что защитник опустил топор на пол и поднимал руки.

– З-за чт-т… – сплюнул он, дернулся в корчах и затих. Клинок наконец-то выскочил на свободу.

«За то, кем я был вынужден стать!»

Воздух обжигал горло, в шлеме стало совсем жарко. Я повернул голову налево – никого, а затем направо. Подмога где-то задерживалась. Защитники нападали или пытались удрать от драки на верхнем этаже?

Увлекшись боем, я не заметил, как перестали стрелять. Оглянувшись, я понял, в чем дело. Стрелков не осталось – то ли убрались прочь, то ли…

Нет, лежат рядом с арбалетами. Наши. Чужие.

– Помогхи-т-те! Кха, – захлебывающийся звук за спиной. Ему вторили стоны и вой.

– Ага, – я растерянно моргнул, вспомнив о том, что на войне бывает полезно не только отнимать жизни, но и сохранять. Особенно если речь идет о союзниках.

Перед глазами все плыло. За каждым углом, в тени или посреди коридора мог объявиться враг. Я склонился над стонущим бойцом Урфуса. Такое не перевяжешь – слишком поздно: две колотые раны на животе.

Щелк!

А вот теперь выстрелил и арбалет. Я обернулся – за моей спиной подыхал очередной защитник в легкой стеганке. Пытался подобраться сзади, дотянуться клинком до моего затылка. Я шагнул к нему и ударил сапогом в лицо.

– Вам стоило сдаться. – Кашель и хрип. – Но никто не слушает добрых советов в этом краю, а? – Защитник жмурился и шевелил окровавленными губами, корчась на досках пола. Из его груди торчал болт. – А теперь ты умрешь.

– Сир?

Я вдохнул, поднял забрало и поморщился. Запах пропоротых кишок, старой мочи и сырого камня. Грязное логово старого осла.

– Сир…

Вопрос почти заглох в воплях раненых. Я посмотрел на бедолагу, который зажимал безнадежно пробитое брюхо и подвывал, выпучив глаза. Рядом с ним что-то шевельнулось. Кончик копья вошел ему под ребра. Солдат вскрикнул, запрокинул голову, булькнул и затих.

Ловкач поймал мой задумчивый взгляд и пояснил:

– Немного милосердия, сир, – он дернул плечом.

Но задумался я не по этой причине. Из стоячих нас осталось четверо. И третьего солдата я так и не признал.

Что-то в нем казалось знакомым. Наемник Барна? Как он к нам прибился? Я быстро убрал керчетту, пока выдалась передышка, и придержал забрало левой рукой, чтобы промочить горло.

– Ничего себе, как вы их, – бормотал ловкач, – признаться, я всякое видел, и на манеже, и…

Я не слушал его. Трое, не считая меня, – малое число. Пожалуй, надо вернуться за подмогой.

– Эй, ты! – я крикнул на солдата в хорошем доспехе! – Позови ребят у лестницы, мы подержим коридор.

«Если в замке вообще кто-нибудь остался…» – Я посчитал, сколько мертвецов мы положили.

Но солдат никуда не спешил. Он двигался медленно, будто устал, пьян или совершенно не выспался. А еще он зачем-то принялся снимать шлем, неловко елозя пальцами по горловине – никак не мог найти ремень.

Я сделал еще глоток и сказал громче:

– Ты оглох? Нам нужна подмо…

Солдат все-таки управился со шлемом, и слова застряли в горле.

– Ф-фу, до чего же неудобная штука, право слово. – Рут выдохнул и пригладил волосы со лба на затылок. – Ни спрятаться, ни подкрасться, ни отлить по-человечески…

Я стиснул зубы. Пьяница, каторжник, безнадежный тупица!

– Ты… – я чуть не поперхнулся, завинтил крышку у фляги. – Ты какого дьявола здесь забыл? Я сказал тебе…

– Ах, ты сказал! – Рут ощерился так, что мне захотелось разбить арбалет о его пустую голову. – Я, кажется, в этом шлеме не всегда слышу, чего мне говорят…

– Э-э, сир?

Я огрызнулся, резко повернувшись к ловкачу:

– Сколько раз тебе говорить, что я ненавижу, когда…

И увидел солдат в конце коридора. Без плащей, но в хорошо начищенных доспехах. Ярко-алые нашивки на рукаве и у горловины. Гвардейцы Бато.

– Хер с небес, они не кончаются, – вздохнул Рут и щелкнул механизмом.

Все-таки он и правда может стрелять с пробитой ладонью. Чудеса! Враги ринулись навстречу. Крупный защитник со щербатым лицом оскалился и закричал:

– В землю их!

Семеро к четырем. Кажется, я начал уставать.

– Ты, глухой тетерев, пьяная собака, – зарычал я, перекрыл коридор на одну треть своим телом, защищая Рута. – Я сказал тебе отвалить и…

За восемь быстрых широких шагов меня настигли двое.

– Обходи, обходи! – кричал один из них, приказывая солдатам за спиной. Я встретил его удар щитом. Поймал еще один.

«Из всех гребаных коридоров нам повезло застрять в самом людном! Вчетвером!»

Керчетта прошмыгнула под рукоятью чужого меча, прошлась по запястью врага. Он еще кричал, когда я уронил его на землю, и спешно отступил к бойницам. Его место тут же занял сосед с топором. Вместо глаза у солдата зияла темная дыра. Ветеран и чертов счастливчик.

– Дьявол, – я захрипел, когда тяжелый топор опустился на щит и потянул в сторону. Левая рука тяжелела.

Больше отступать нельзя, нельзя подпускать их к стрелкам. К стрелку. К чертовому упрямцу Руту…

– Я сказал тебе, – лезвие топора ушло влево, обод моего щита разбил губы солдата, – свалить на хер от этих холмов! – Я кричал так громко, чтобы Рут хоть что-то услышал под моим шлемом.

Одноглазый скалил коричневые зубы, пот заливал его лицо. Он прижимал меня к стене, теснил и старался зацепить ногу…

– Миленькое дело! Даже если ты и спятил с этим замком… – Арбалетный болт вошел гвардейцу в брюхо. Тот взмахнул руками, пошатнулся и плюхнулся на задницу, подвывая. Рут продолжил: – Какой же я тебе приятель, коли брошу подыхать?

Я тут же бросился на гвардейца, который подобрался к ловкачу. Рассек ему ногу под коленом с обратной стороны.

– Мне не нужна помощь! – рявкнул я. Отвел еще один удар, отбил сапогом чужую стопу, проскочил за спину врага, увернулся от выпада, толкнул раненого и вернулся назад, вогнав клинок под чужие ребра. Хлясь! Керчетта царапнула кости и дрогнула. Я уже вернулся к Руту, тряхнув рукой – вязкая дрянь затекла под обшлаг. – Я не просил о ней! О твоей херовой помощи…

– Сзади! – гаркнул Рут, и я обернулся.

Копье угодило в плечо, и кольчуга приняла удар. Сцепив зубы от боли, я ушел влево, и защитник качнулся вперед. Удар щитом оттолкнул древко в сторону, керчетта подбила запястье.

– Я знаю, твою мать! – сказал я Руту и расквасил вражеский нос щитом.

– Бху, – взвыл защитник, и я докончил дело, вогнав клинок ему под челюсть.

– Ах, ну раз не просил, – посмеялись за моей спиной, – я умываю руки. Постою тут, погляжу…

Со стороны лестницы снова загремели кольчуги.

– Сир!

– Не сейчас!

Я пошел навстречу врагам, не оборачиваясь. Сразу три гвардейца, хоть и потрепанные боем, появились между стенами. Свет из бойниц обводил их яростно-усталые и залитые кровью лица.

– Закончим тварей, – приказал тот, что явно числился у них командиром.

Керчетта ждала, тяжелея в руке. Мы с ней не полагались на помощь. Меня учили убивать, быть самым страшным кошмаром в любом лесу, на любом поле.

– Подойдите поближе, – тихо сказал я, жадно вдыхая.

– Чего? – Защитник с дубиной устало поднял ее над головой, замахнувшись.

– Так легче вас убивать, – прошептал я и ушел влево, ближе к его соседу.

В щит воткнулось копье и застряло в полотне. Я раскрылся, подставил брюхо, прислонился к соседнему врагу, мешая ему замахнуться, и занялся копейщиком.

Ближняя дистанция, средняя, дальняя – я знал, как убивать людей на любой из них!

А Рут все не умолкал:

– Вы его убивайте-убивайте, я с места не сдвинусь. Идет, ребята?

– Захлопни пасть, – прорычал я, разбив рукоятью губы солдата с топором, и так же быстро отскочил: – И не отвлекай меня!

За спиной вскрикнул боец Урфуса. Я не оборачивался. Разбил защиту гвардейца с дубинкой, разрезал его ногу и отскочил к соседу. Мелькали выпады, солдаты пытались теснить меня то к одной стене, то к другой. Мешали друг другу, неповоротливые быки. Я подрезал им руки, разбивал лица, сталкивал друг с другом, не задумываясь, не отвлекаясь. Только сталь и плоть, до которой я должен добраться сталью.

Только препятствия на моем пути.

– Н-на! – прорычал я, уронив гвардейца. По полу в сторону Рута, истекая кровью, полз защитник замка. Левая рука безвольно тащилась по полу.

– Ты, мать твою, откеда… – начал бормотать гвардеец, у которого по нагруднику стекала кровь.

Я толкнул его в стену, уколол под юбку и, пока он выл, прикрываясь щитом, ответил:

– Из гребаной, мать ее, Воснии!

Солдат умирал посреди битых тарелок, сидя в полнеющей багряной луже. В остальном – тишина. Арбалет и правда ни разу не выстрелил.

– Сир?

Клинок не блестел. Он снова успел подсохнуть. Я напою его кровью всех проклятых воснийцев, которые встанут на моем пути! Шаг, еще один. Замах.

Два оставшихся солдата попятились. Один из них носил дорогую кольчугу и защиту голеней. Командир?

– Бегите, ребятки, – язвил Рут за спиной. – Этому парню без разницы, кого резать.

Я стиснул зубы. Тело ломило от усталости, но я не мог остановиться.

– Куда же вы? – прорычал я, еле стоя на ногах.

Ненависть. Сила, которая не иссякает. Когда больше жизни хочется выпустить потроха каким-нибудь ублюдкам, из-за которых ты потерял целые годы. Защитники пропали, оставив меня без ответа.

Я выдохнул, прислонился к арке. Постучал по фляге – почти пустой звук. Лестница перестала присылать подмогу.

– Сир? – доставал меня ловкач.

– Не сейчас! – Я повернул голову к Руту: – Я тебе сказал, осел ты упрямый, – слова выходили с неохотой, зачем я вообще говорю с ослами? – валить прочь, в Волок…

– И был послан на хер, – парировал Рут.

Из угла что-то простонало, послышался треск ткани. Я поднял забрало, чтобы глотнуть свежего воздуха, сообразить что-нибудь в ответ для этого наглого, совсем потерявшего берега пьяницы…

– Смерть захватчикам! – прокричало тоненьким голоском со стороны лестницы.

Я обернулся и увидел подростка, который подобрал копье. Он держался за него, как прислуги держатся за метлу.

– Пошел прочь! – рявкнул я, и забрало щелкнуло. – Да сколько можно?!

Рут выпалил одновременно со мной:

– Мы тут, вообще-то, беседуем, парень!

Паренек вцепился в копье, дернул кадыком. Медленно обвел взглядом сначала меня, потом Рута. Затем посмотрел на мертвецов в коридоре. Его губы беззвучно зашевелились, словно он пытался всех сосчитать.

– Я… я…

По щекам подростка потекли слезы.

– Извините! – выпалил он, бросил древко и побежал обратно к лестнице.

Рут шмыгнул носом и снова принялся говорить:

– Вот видишь, какие вежливые парнишки. А ты их режешь!

Я вздохнул.

– Сир, – жалобно простонало из угла.

Рут стоял, облокотившись на стену. Арбалет, заряженный для выстрела, лежал на выступе у бойницы. Мой приятель обычно наслаждался своими проповедями и никогда не прощался с чертовой флягой, словно жил на свадьбах! Я ненавидел его пьянство, вороватый нрав. Ненавидел эту скучную рожу, наглую ухмылку, пустую болтовню, что лилась из него без остановки.

Сейчас я стоял и ненавидел, как Рут смотрел на меня: с опаской, напряженно. Будто я дикий зверь, убийца, палач, который легко убьет друга.

– Ты…

– Я просто все думаю, – Рут неуклюже поковырялся в ухе подбитой рукой и отступил дальше еще на два шага, – для чего ты на самом деле покинул отчий дом, приятель. – Нет, этот пьянчуга и впрямь отставил арбалет! Стоял себе в сторонке и пил, пока я защищал его задницу! Задницу, которой вообще здесь быть не должно. – Все думаю, для чего ты прибыл на материк.

Я уставился на него, вытер клинок об штанину – нечего уже заботиться об одежде. Все испорчено, изгваздано. Последний бой. Осталось еще немного, последний бой…

– Ты и впрямь оглох, – я закончил с клинком. – Тысячу раз сказано – я ищу свой дом! Место, где…

Рут усмехнулся и покачал головой. Я сделал шаг вперед, произнес сквозь зубы:

– Смешно? Смешно тебе, а? – Может, я и правда когда-нибудь разобью ему лицо. – Я перестал ныть, как ты и просил! Стал служить своим интересам! Все по твоим чертовым лекалам, чем ты вообще не…

Рут так и не стер поганую ухмылку со своего лица, только отступил на шаг назад, будто я собрался его калечить, и развел руками.

– Это и есть твои интересы, дружище? – Замотанная пятерня очертила коридор, усеянный телами. – Этого ты и хотел, а?

– Сир, – совсем тихо зашипело из угла.

Я вздохнул, убрал клинок в ножны. Прошел в угол и с неохотой уселся возле ловкача. Кто-то уже перевязал ему обрубок руки, пока я резал гвардейцев. Его лицо было разбито с двух сторон. Я узнал его только по голосу.

– Дьявол, Рут, какое же ты трепло. – Я поморщился и затянул повязку еще крепче. Может, и выживет.

– Меня зовут Коди, сир, я…

Этого еще не хватало.

– Мг-м. Подожди здесь, парень, подмога скоро будет.

– Не хочешь ему помочь? – Рут все издевался.

Мы никогда не возьмем этот чертов холм, честное слово!

– Сначала надо вернуться к Урфусу и повесить флаг над башней. Я больше не сделаю ни шага в сторону, пока этот гребаный замок…

– Разве ты не слышал? Кто еще тут глуховат. – Рут подошел к бойнице и глянул во двор.

Стены, затопленные криками, звоном стали и грохотом сапог, притихли. Так, будто не осталось живых. Будто гиблое всхолмье опустело вмиг. Или не было никакого Бато, его людей, Долов, Восходов, многолетней войны…

В такой тишине слышалось, как Рут проглотил выпивку и неуклюже поправил поддоспешник второй рукой.

– Все уже кончилось, – сказал он.

Прислонившись спиной к стене, я сполз по ней. Умостился на чье-то тело, вытянул левую ногу, растер ее.

– Гху-у…

Кажется, солдат подо мной был еще жив. Осталось ему недолго. Когда-то, может, года три тому назад, я бы вскочил, извинился и еще неделю каялся, заламывая руки. Мать учила меня доброте. Мать осталась за морем и даже не знает, жив ли я теперь.

«На чьей стороне бьется твое сердце?» – спросила бы она. Женщины не знают, что от сердца одни проблемы.

Сидя на едва дышащем союзнике, я морщился. Как давно я не вспоминал о матери? Почему когда-то это было так важно?

– Все закончилось? – удивленно спросил я у Рута. И поверить не мог.

Больше никуда не нужно идти. Замок наш.

Почти не осталось сил, чтобы подняться или продолжить бой. Я бы не смог размахивать мечом или плясать, спасаясь от чужого клинка, не смог бы удрать от крупного отряда. Но все равно по какой-то неведомой мне причине я чувствовал разочарование.

– Все закончилось, – эхом повторил я.

XXVI. Золото и кровь

Флаг семьи Бато медленно опускался вдоль шеста. Болотный цвет полотна с черными ветвями, скрещенными по центру, как клинки. Я дивился, что на гербе не изображен упрямый осел. Или хотя бы баран. Впрочем, когда в Воснии на табличках и гербах изображали правду?

Весь внутренний двор пребывал в плачевном состоянии. Отстраивать его придется еще минимум с полгода: снаряды требушета посекли кузню и конюшню, разбили внутреннюю стену в трех местах, к бастиону и вовсе подходить было страшно.

– Сбылося. – У Маркеля снова слезились глаза. – Взаправду.

Болотное полотно упало на крышу, как грязная половая тряпка. Но серый флаг Восходов почему-то так и не поднялся. Солдаты на крыше повернулись лицом на восток и не спешили доделать столь простую работу. Они тыкали пальцами в сторону главных ворот и поля.

– Слышите? – устало спросил плотник, не поднимаясь с разбитой лестницы. – Что-то шумит. Кони? Телеги?

Началась суета. От вторых ворот кто-то побежал в нашу сторону, громко шаркая подошвами. Кажется, один из ребят Эдельберта, который остался с нами на штурм…

– Господин Лэйн! – задыхаясь на бегу, закричал он. – Господин Лэйн!

Последний раз меня так звали только куртизанки в борделе и, кажется, чистильщик сапог. Я невольно улыбнулся.

– Нас заперли у бреши, господин Лэйн!

Улыбка в Воснии никогда не задерживалась надолго. В башне загудел сигнальный рог.

– О дьявол! – Я начал понимать, что стряслось, и поспешил к проломленной стене.

Маркель принялся созывать людей во дворе:

– Чаго встали! Глухомань! А ну, спускайтесь. И вы, вы тоже…

Уставшие после боя солдаты крайне неохотно подтягивались к внешней стене.

– Чего там?

– Шумят.

– Наши?

– Да и наши, сталбыть…

– А враги? Осталися еще враги?

– Почем мне знать!

– Снова! – вздохнул солдат, перевязывая соседа.

– Угху, – подвывал тот, закрыв глаза ладонью.

Я еле миновал затор возле створок. Весь «карман» у бреши был забит людьми.

– Чего там, ну? Дайте дорогу или отвечайте! – пихался капрал по правую руку.

– Сами не видим!

Я попытался растолкать солдат, а потом махнул рукой и протиснулся к лестнице. Поднялся на обломок стены, ругаясь и отталкивая зевак с дороги.

– Во дела, да? – спросил меня стрелок, а потом извинился, покосившись на плащ.

– О дьявол, – тихо прошептал я.

Заперли – это точно. Красивым полумесяцем на подступах к замку стояла конница. За ней подтягивалась и пехота. Долы. По числу – ровно столько же, сколько оставалось от нашего войска.

Все потому, что в их рядах стоял Барн со своей сотней.

Я встал на самый надежный край стены, который сохранился даже после долгой драки за башню. Наши стрелки переговаривались, недоумевая: будет ли команда стрелять, и если да, придется ли убивать наемников. Своих – не своих, как тут разберешь?

В третьем ряду войска, хорошо укрывшись от арбалетов, стоял сотник Долов. По крайней мере, его доспехи блестели не хуже, чем доспехи покойного Эйва Теннета.

– Что здесь творится, я не пойму? – пискнул Хенгист, которого зажали в толпе у бреши.

– Доброго здравия! – весело окликнул нас Барн.

Долы глумливо ухмылялись. Наши сотники только подоспели к драке.

– Я полагаю, это измена? – с каким-то азартом спросил Урфус.

Вот уж кто никогда не уставал и всегда был рад новой стычке! Азарта со стороны Восходов я не заметил: все страшно устали.

– Измена? Какое грубое слово, – поморщился Барн. Совершенно бесстрашный человек: расселся без шлема на коне, загорает под солнцем. – Полагаю, в наших краях это зовется выгодной сделкой.

Долы снова заухмылялись. Войско Восходов топталось у бреши, словно потерявшиеся козлята: часть уже достала оружие, часть задавала бестолковые вопросы, на которые никто не мог дать ответ. Пока не мог дать.

Я прищурился: почему на нас не напали со спины, когда Восходы только-только подали сигнал?

– Требую объяснений! – крикнул Хенгист уже строже.

– Чего тут болтать? – Этот бархатный голос, должно быть, от сотника Долов – Вирма. – Пора бы…

– О нет, – Барн поднял руку, прикрывшись от яркого солнца. – Сначала я бы хотел кое-чего уточнить…

– Ах ты псина! Шавка продажная! – вспылил Стефан, добравшись до бреши. – Да я тебя…

– …Нет нужды погибать за горстку булыжников, господа! Я открыт новым предложениям, – Барн наклонился к своим людям, и первые ряды расступились.

«А вот и Эдельберт».

Пленников была дюжина. Сам бастард, лучшие из его людей, Гроцер, парочка плотников. Остальные, должно быть, теперь никому не пригодятся, кроме земли.

– Может, ты еще и выкуп хочешь?! – спросил Хенгист, приложив ладони ко рту.

Связанный плотник попытался подняться с колен, и его тут же пнули в спину, уронив лицом в примятую траву.

– Да они нам на хер не нужны! – выкрикнул Стефан. – Ты что о себе возомнил, головорез сраный…

– Не советую горячиться! – крикнул Барн, и его люди тут же ощетинились луками и копьями.

Худший день штурма.

Я потянулся к шлему и вспомнил, что вообще оставил его там, во внутреннем дворе. Все войско что-нибудь да оставило у чертового донжона: силы, волю к сражению, вещи, руки, пальцы, выколотые глаза…

Мы стояли перед войском Барна и Вирма, столь же беспомощные, как голая девица в казарме.

– Песий хвост! – зарычал Стефан. – Сейчас побеседуем, сейчас мы как…

Маркель поравнялся со Стефаном и положил крупную ладонь на небольшое плечо. Деликатно подвинул дальше от первых рядов.

Сейчас присоединится Урфус, и сотники передерутся между собой. Я потер уголки глаз. Возможно, самое время отправиться к северной стене, связать веревочную лестницу, спуститься на другую сторону холма и попытаться удрать. Обернувшись к донжону, я увидел Рута: он уже напивался с солдатней, явно не подозревая, кто пожаловал на праздник.

– Я думаю, всем нам теперь понятно, чем кончится дело, – Барн обвел рукой замок. Перед его скакуном сидел на коленях связанный Эдельберт, почти незаметный в рядах. – Но не думаю, что оно должно кончиться совсем паршиво!

Вирм стал расталкивать людей, чтобы подобраться к Барну. Похоже, никакой договоренности на этот счет у них не было.

– Золото или кровь? – Барн весело посмотрел на своих ребят по правую руку, те держали остатки войска Долов в стороне. – Выбор за вами, господа.

– Так вы что же, вместе? Али порознь? – Маркель почесал космы.

Наемники снова загоготали. Задние ряды одергивали тех, кто стоял впереди, и переспрашивали их. А потом присоединялись к веселью.

– Мы с теми, кто заплатит больше, Маркель! – Барн ухмылялся. Он обернулся к своим подпевалам и уточнил так, чтобы слышали даже мы: – Я доступно сказал, нет?

– Предельно! – так же громко ответил его сосед.

– Яснее ясного!

Вся Восния – это бесконечный цирк.

– Я его урою, – уже тише сказал Стефан. Хенгист явно упрашивал его остепениться.

Хватит одного приказа, чтобы начать резню. Резню не в нашу пользу.

– Глупая ситуация, – посетовал Урфус, опасно высунувшись вперед, поближе к войску Долов. – Что, если я предложу сначала покрошить этих продажных шавок, а уж потом свести наши счеты, а, Вирм?

Сотник Долов покосился на Барна, затем – на Урфуса и явно выругался. Казалось, никто вообще не понимает, какого дьявола происходит. Никто, кроме Барна и его ребят.

Я потер уголки глаз. Эдельберт даже в плену старался выглядеть побитым монархом. Стояние затянулось.

– Чего тут говорить! – Стефан так гневался, что казалось, его вот-вот хватит удар. – Один приказ, и голова этого пса…

Сами по себе дела никогда не становились лучше, нет. Не в этом краю. Урфус развернулся и пошел к Стефану.

– Война поимела тебя со всех сторон, а, Барн? – крикнул я, приложив ладони ко рту.

– Кто тебе дал право… – начал Стефан, и к его возмущению присоединился сержант. Я их не слушал.

Сотник Псов широко улыбнулся:

– А то! Видишь, как обернулось? – Пока Барн говорил, Стефана умоляли заткнуться – его угрозы тонули в бормотании солдат. Никто не желал окунуться в новую бойню, едва завершилась старая. – А ведь я звал тебя в наши ряды…

– Какая честь, – я поддержал беседу, пытаясь выторговать время, сообразить хоть что-нибудь.

Этот замок – все чертово всхолмье! – точно проклят. Сколько я отдал, чтобы оказаться здесь, сколько…

– Никакой чести, только немного смекалки. Говорят, я хорошо разбираюсь в людях, – Барн постучал пальцами по виску. – Если бы не твои усилия, всего этого, – он щедро повел рукой вдоль поля, а затем обвел замок, – точно бы не случилось.

Сотники спорили. Но Урфус очень внимательно слушал наш разговор. Я почувствовал себя без пяти минут повешенным.

– Не понимаю, о чем ты. – Я проглотил ком в горле.

– Какая скромность! – Барн толкнул ногой Эдельберта, накренившись в седле. – Даже наш общий друг знает, о чем речь.

– Как он смеет говорить за нас?! – Вопли Стефана прерывались тихим бормотанием Маркеля. Косматый великан успокаивал визгливого безумца. Солдаты топтались, частенько оглядываясь на донжон. Понять их мысли было нетрудно. Из сотников никто даже не думал, как мы будем выкручиваться из этой западни.

– Так что, – веселился Барн, – может, пока не поздно, присоединишься?

– Не имею привычки менять стороны.

Кажется, сожаление все-таки проскочило в моем голосе.

– Благородно, но глупо. Сержант, что вы ему обещали?

Хенгист издал какой-то странный звук.

– Не твоего ума дело! – взвизгнул Стефан.

– Видишь? Сплошное хамство! Неужто ты ждешь благодарности от этих людей? – Барн вывел коня немного вперед, не опасаясь стрел. Возможно, ни у кого и не осталось сил оттянуть тетиву. – Помнится, был у второго похода один сержант…

– Тувир, – уточнил я.

– Верно, Тувир. И где он теперь? – Барн обернулся, словно высматривал сержанта у лесов. – Уж не думаешь ли ты, что сержант, этот не бедствующий в целом человек, с первого года предал своего господина?

– Клевета! – крикнул Стефан, но солдаты уже зашептались.

Барн отпил из фляги и поднял ее, словно приготовил тост.

– Я никогда не уважал Тувира, но стоит признать, уж он-то больше всех нас отведал благодарность Восходов. – Кажется, в рядах войска кто-то выразил уклончивое согласие. – Побывав в трех войнах, я понял, что есть лишь две достойные вещи. – Фляга исчезла. Палец на руке Барна поднялся в небо. – Жизнь! – Второй, указательный, поднялся следом. – И хорошая жизнь!

Наемники поддержали речь, постучав по нагрудникам. Кто-то присвистнул. Барн продолжил громче:

– А нам предлагали паршивую смерть!

«Выходит, работая с Тувиром, ты знал, как обстоят дела, и просто собирал золото при любой возможности».

– Вы многому научились друг у друга с сержантом! – сказал я, и наемник весело улыбнулся.

– О мой друг, у тебя я научился гораздо большему, – он шутливо склонил голову.

И сидел на своем коне, наслаждаясь моментом, и навязывал нам своим условия. Лучший расклад, как ни крути. Вот уж кто умел выжидать и подгадывать.

– Чего вы там трепетесь? – спросил Маркель. – Ничего не слышно!

– Да кто вообще дал ему право… – начал Стефан, но поддержки не получил.

Я развел руками и снова обратился к Барну:

– Раз дела сложились не в нашу пользу, скажи: сколько?

Эдельберт наверняка что-то возмущенно мычал. Но больше всех досталось Хенгисту: он заспешил ко мне, ругаясь на ходу:

– Какая торговля, вы там что, совсем…

– Нам заплатили шесть тысяч. – Барн явно лгал: сотник Долов резко повернул голову в его сторону, наверняка ошалев от такой суммы. – Вон те симпатяги с правого фланга. – Симпатяги гневно оскалились. – Я полагаю, ставки поднялись…

– Три тысячи, – рявкнул Хенгист, растолкав всех на стене. – И ни золотым больше!

Псы Гарготты переглянулись и положили стрелы на тетиву. Барн засмеялся – отрывисто, звонко, очень душевно.

– Ни один торговец не даст вдвое меньше за свою жизнь, господин сержант! Неужто вы так мало стоите?..

– Сколько? – спросил я снова.

– Почему он вообще разговаривает? – возмутился Стефан, но уже как-то неуверенно.

Хенгист зашипел:

– Да вы… да ты вообще рехнулся, это же ни в какие ворота не…

Я ответил тише:

– Барн знает, сколько золота есть в замке и сколько – у нас. Лагерь уже обчистили. Он не согласится на меньшее.

– Но… но ведь!..

Барн все так же лучезарно улыбался и был в полном праве веселиться больше всех.

– Полагаю, семи тысяч будет достаточно, – словно невинная девица, попросил он. – Но-но, что за лица! Я сделал большую скидку! При учете того, что мы уже забрали кой-какие вещички в лагере…

Сержант так чертыхнулся и топнул ногой, что я отшагнул подальше от края стены.

– Это все, что у нас есть! – выкрикнул Хенгист.

– Если мы погибнем, они все равно заберут и замок, и золото, – напомнил я. И сказал громче: – По рукам, Барн! Забирайте золото и убирайтесь прочь.

– Нет, вы слышали? Кто его назначал… – Стефан снова порывался отдать команду своим людям, а Маркель снова нависал над ним скалой, заставляя молчать.

– Что ты мелешь, лопух?! Куда спешишь?! – вскрикнул сержант. – Что им помешает взять деньги и напасть…

Я ухмыльнулся:

– Это наемники, господин Хенгист. Хотите сказать, что они согласятся хоть немного повоевать, когда золото уже на руках? Пролить хоть каплю собственной крови?..

Урфус встретился со мной взглядом. А потом гаркнул:

– Как видится, это лучший выход, друзья мои. Несите золото!

– Да и хрен бы с ним, с золотом-та, – Маркель присоединился к решению. – Холодает.

Стефан ничего не возразил, а значит – был согласен. Вся Восния бы провалилась под землю, заяви он об этом вслух.

Долы отошли от наемников на почтительное расстояние. Так их кучка казалась еще меньше. Восемь десятков, все, как обещал Хайвик. И разведка не солгала…

– Вам это не сойдет с рук, молодой человек! – вдруг начал читать проповедь Стефан. – Вас из-под земли достанут! Не будет такого угла, где…

Барн рассмеялся.

– Полагаю, для начала, вам бы стоило отыскать господина Тувира. – Наемники подхватили смех. – Сколько он увел – двадцать тысяч? – Снова гогот. – Сорок? Вы обязательно черкните мне письмо, как повесите стервеца. Если, конечно, узнаете, где я живу…

– В степи, под солнцем! – крикнул кто-то из наемников.

– В горах, при пещере!

– За морем, где песка херова туча!

Я мог поспорить, что Хенгисту тоже хотелось бы посмеяться. Но он молчал.

Расклад прояснился совсем недавно. Теперь сложились и детали. Повешение на стене, убийство Хайвика в лагере. До чего блестящая партия! Я покосился на Вирма: тот явно растерялся и не знал, что предпринять.

– Эй, Барн! – Сундуки с золотом положили на середине пути между солдатскими рядами. Золото тут же начали пересчитывать. – Скажи напоследок, за что ты прикончил Хайвика?

Сотник Долов, Вирм, явно услышал меня. Все притихли, только поскрипывали доспехи и сапоги да звенели монеты в сундуках. Барн запоздало изобразил удивление:

– Хайвика?

– Уж не за то ли, что бедолага грозился тебя сдать, если ты не поможешь ему смыться? Деньги ведь были уплачены сразу после стычки в лесу, не так ли?

Одной искры бы могло хватить. Может, Барн так заврался, пытаясь везде урвать свой кусок, что вот-вот Вирм отдаст приказ своим людям, и начнется драка по нашим правилам…

– А все-таки жаль, что ты верен присяге! – крикнул Барн. – Нам бы точно пригодился такой славный выдумщик, да, ребята?

Наемники льстиво заржали, хоть большинство из них уже и не слушали нашу беседу: нажива прельщала их куда больше. Вирм так и не раскрыл рта. В Воснии никто не поверит и в чистую правду. Золото пересчитали.

– Добро! – сказал наемник у сундуков. – Все здеся.

Семь тысяч золотых скрылись под крышкой сундука и затерялись в рядах.

– Счастливо оставаться, – отсалютовал Барн, хоть никогда и не чтил устав. – Я бы сказал «до скорых встреч», но надеюсь, что мы видимся в последний раз, господа, уж не обессудьте! Ха, – он оскалился и пришпорил коня.

От сундуков на земле осталась только примятая земля. Ни монетки не обронили.

– Сукин сын, – выдохнул Хенгист, и во всем войске не нашлось бы того, кто сказал бы лучше.

Долы отступили в лес еще торопливее, чем наемники. На лицах всех трех сторон смешалось презрение с облегчением. Драки не будет.

– Уходят, – зачем-то сказал Маркель.

– Мы, может, погонимся за ними? – Урфус почесал бороду. Но за конем так никого и не позвал.

Гробовое молчание повисло над замком. Все так устали, что даже Стефан не набросился на соперника с кулаками.

– Как по мне, вот и славненько, – размялся Маркель и говорил, будто извиняясь. – Холодает, нам бы пора замок господину передать. А там уж по домам, сталбыть?

Урфус встал на разбитый каменный блок и попытался толкнуть его ногой. Не вышло.

– Для начала надо бы заделать хренову брешь в стене. Всякий ходит, кого не звали…

– Сначала, бляха, ломаем, теперь, бляха, чиним!

– Кто-нибудь собирается меня развязать?! – взвыл Эдельберт, про которого все забыли.

– Нет, вот же сукин сын! – повторил Хенгист уже громче.

Запах моря и выцветший от солнца гобелен. Шорох страниц, мягкий женский голос, знакомый напев. Человек, подаривший мне жизнь.

– В лесу не осталось волков, мама.

Я тщательно вытер ноги у двери, но бордовый след все еще тянулся за мной, пачкал белую козью шкуру, прозрачный лак на паркете.

– С чего ты взял? – удивилась Мирем Тахари.

Нежный и заботливый голос, по которому я скучал.

– Я их всех перебил. – С керчетты стекала вязкая кровь. Я стоял и ждал, показывая клинок. Стоял целую вечность, и казалось, что не дышал.

Матушка захлопнула книгу. На обложке вместо сказок Содружества почему-то вывели «Немая власть». Тревожная складка пролегла между тонких бровей.

– Ты все равно не пойдешь гулять, – грубо сказала мама.

А потом послышался страшный храп из четырех глоток одновременно.

Я подскочил на постели и ударился о верхнюю койку лбом. Солдаты храпели так, будто задыхались и вот-вот простятся с жизнью. К сожалению, если они и умирали, то делали это крайне неспешно.

– Гх-ра, – доносилось с койки надо мной.

– Хру-у-уп, мху-ру-у, – вторило ему с соседнего ряда под лестницей.

Я потер лоб и кое-как вылез из плена простыней.

Бато сидел в осаде не так долго, но готовился к ней месяцами. Кровати строили всюду: под лестницами, в проемах. Крепкая, ценная мебель – ее же использовали для баррикад. В небольшом замке нас ожидал весьма большой гарнизон.

Будто Бато все видел наперед. Знал, что как начнется осада – он не продержится и пары месяцев. Знал и все равно так облажался. Мог бы удрать. Пойти на уступки. Принять сторону Долов в конце-то концов. Сложно понять старого дурака.

– И зачем я вообще пытаюсь это сделать? – В последнее время ответов у меня было все меньше. С аппетитом тоже не складывалось: поднялось солнце, гарнизон очнулся и начал шуметь, а я праздно разглядывал новые владения.

Под разрушенной восточной стеной выложили дорожку. Нет, не из тел. Между телами. Мертвецов – в серых подштанниках и в подштанниках болотных – разложили, как бруски мыла, в два ряда. Разложили еще не всех.

Удивлялись и мертвые, таращась в небо, и живые.

– Почему так смердит? Фу, – почти плакал новобранец, брезгливо толкая ногой мертвеца. – День же еще не прошел?

– Это позавчерашний, – невозмутимо отвечал капрал.

– Фу, – новобранец отошел подальше.

Молодой посеревший защитник скосил глаза на соседа, такого же мертвого и озадаченного. У него глаза уже помутнели.

– Подсоби-ка…

Того, что посвежее, подхватили с двух сторон. Потом один из Восходов схватился за спину, что-то прорычал и замахал рукой приятелю. Тело бросили. Через минуту подошел другой солдат, на которого явно прикрикнул капрал, взялся за сапоги и потащил мертвеца в сторону, к телегам.

У телег тоже собралась очередь. Солдаты Восходов, пьяные и совершенно невеселые, грузили уже окоченевшие трупы. Должно быть, сложно радоваться, когда вокруг одни мертвецы – знакомые и не очень, – даже если ты пьян.

«Жатва удалась», – как написал бы Финиам, хоть никогда не держал в руке ни серпа, ни меча.

Жатва. Щедрый скоропортящийся урожай. Не успели его собрать, как от него уже смердело. Я прополоскал рот разбавленным вином и сплюнул. Нет, завтракать я все еще не готов.

Мертвецы будто братались в узких рядах: широко раскинули руки, как для объятий. Положили ноги на соседей, будто в страсти или в спокойном сне после нее.

На вид – одинаково несчастные, проигравшие, забытые. Но некоторым повезло: над телом пожилого солдата с отсеченной рукой глухо всхлипывал солдат помоложе. Может, сын, а может, и друг.

«Должно быть, куда приятнее думать, что после боя для тебя выроют могилу».

– Тащи к воротам, там разожгли! – крикнул снабженец.

Ряды из мертвецов покорно ждали, не возражая. Враждующие стороны – серый цвет, болотный цвет. Пламя уберет разногласия.

Я прошел по внутреннему двору, вяло пожимая руки и кивая в ответ на приветствия.

Будто мало в замке мертвецов, солдаты Восходов делали новых: у молельни, прямо под скорбным ликом Матери двойного солнца, на широкой и старой балке вешали тех, кто возглавлял оборону.

По крайней мере, так звучал приговор.

– Послушайте, – взмолился хромой юноша, обращаясь к палачу, – я простой солдат, я просто…

Удар сапогом, неловкий вскрик и хруст позвонков.

– Не пляшут, – сплюнул какой-то капрал из снабжения.

Под балку уже заводили нового солдата. Всех приговоренных раздели до портков, не оставив даже обуви. В таком виде можно ненароком повесить даже своих…

Я подошел к капралу, промочил горло вином, подавил тошноту. Спросил:

– Кто, кроме Бато, командовал обороной замка?

– Да пес егой знает, – отмахнулся капрал.

Я подумал, что сначала с пленных содрали все, что еще можно продать. А уже потом стали разбираться в званиях.

– Кого-то ж надо повесить, – добавил капрал чуть тише.

Вешали и раненых. Самого Бато в их рядах я не увидел.

– Послуш-шайте, прошу, пожалуйста… – Язык защитника заплетался. Кажется, таким юнцам никогда не дают высоких чинов.

Сапог сделал свое дело.

– О, пляшет! Пляшет! – радостно завопил кто-то с задних рядов.

Глаза заслезились от дыма: ветер принес смог от горящих тел внизу холма. Я вытер веки и закашлялся. А потом спросил:

– Одежду уже поделили, я так вижу? – Капрал лениво кивнул. Воснийцам всего мало. – В таком случае никак не пойму, почему их сразу не вешают голыми.

Капрал обернулся в мою сторону с совершенно оскорбленным лицом.

– Да вы что! Вы что, – покачал он головой и подтянул пояс под выдающимся брюхом. – Мы же не звери.

Парень в петле унялся и затих. Следующие, еще живые, уже не пытались протестовать, спрашивать, торговаться. Двое бормотали молитву, стоя на коленях, и смотрели на образ, будто Мать двойного солнца слышала их. Еще один всхлипывал и подвывал, как больной пес. Один грязно ругался, его били, но он продолжал:

– Подлецы, – удар, – гнилье, – еще удары, – парфифцы!

Убираясь прочь от молельни, я услышал, как его крики оборвались. Похоже, забили ногами. Хоть кто-то избежал петли.

Повешения начались с самого утра. Пока одни корпели у стен и ворот, растаскивали павших, другие развлекались, притворяясь, что заняты делом. Честным судом.

И, конечно, всегда найдутся те, кому и притворяться не надо. Пьяницы. Бывшую казарму уже приспособили под питейную – там раздавали запасы награбленного вина.

– Ха-ха, миленькое дело! Вы послушайте…

Где выпивка, там и мой приятель. Рута сложно не заметить в толпе: он уже похорошел и громко врал, опираясь на угол здания:

– А я ему и говорю: ну-ка, подымай руки-то, чтоб я видел. – Он сделал паузу. – А у парня-то их и нет!

Несколько солдат завизжали от смеха, даже захрипели, веселясь. Один смеялся так, словно пытался скрыть, что он плачет.

– Ладно, руки! – вклинился сосед Рута. – Я вам сейчас тако-ое покажу. – Странное шуршание и снова дикий хохот.

Я прошел мимо, стараясь не попадаться на глаза.

Донжон предстал передо мной вместе со своим бывшим владельцем. Бато висел над нетронутой стеной замка, у парадного входа. Висел на хорошей надежной веревке.

«Жаль».

Его вешали в ночь, без свидетелей и суда. Не просили выкуп и не позволили встретить последний рассвет. А я так и не получил ни одного внятного ответа.

Возможно, за пару минут до смерти старик сожалел, что так и не приказал своим лучникам выстрелить раньше. Возможно, он надеялся, что я буду настаивать на мирном решении, когда останутся только стены во внутренний двор. Но он упирался до последнего, и вот к чему это все привело.

Бато защищал свой дом и свои земли до последнего вдоха. Я стоял в тени, отбрасываемой его телом. Именно так и выглядит победа.

На фресках в Изломе победители были изображены чистыми, улыбчивыми, горделивыми. Обязательно верхом на гарцующем коне. И зубы, что у коней, что у консулов, неизменно сверкали белизной.

Я стоял возле тел поверженных врагов, сутулился от боли и усталости. Морщился от запаха горелых волос и плоти. Вот она, победа. Вместо триумфа – тошнота и усталость. Возможно, только так себя и чувствуют палачи.

Тяжелая рука опустилась на плечо. Запахло паршивым вином. Приятель толкнул меня, пытаясь найти опору: ноги держали его крайне плохо.

– Ты потерялся, др-ружище? – спросил он. – Мы вон там пьем…

– Я видел.

Мы помолчали. Рут посмотрел на мертвеца, вытер нос рукавом, пошатнулся.

– Значит, н-не пойдешь?

– Не пойду.

Соображал он крайне туго. Возможно, Рут ждал, пока я передумаю и отправлюсь с ним. Не дождался.

– Ну, тогда… э-э… за т-твою мечту! – Он поднял кувшин с дармовой выпивкой, расплескал ее вокруг, облился сам и в два счета прикончил запасы. – А я, пожалуй, туда… т-того…

Я проводил Рута взглядом: как он встретился со стеной, пригрозил ей пустым кувшином. Потом зачем-то поставил его крайне осторожно на брусчатку и исчез за кузней.

Скрипела веревка, и ветер, гнавший запах паленого мяса, покачивал тело моего врага. Скорее всего, Бато не умел играть в конкор. А если бы и научился, был бы в этом крайне плох. Да и ответов у него было не больше, чем у меня самого.

Может, мой отец вовсе и не был таким ублюдком. Может, у него и не было никакого выбора: остров пылал, в каждом подвале плелись интриги, а живой король только и делал, что жрал в три горла и даже не думал о роспуске гвардии, новом пакте, мире в своих владениях.

Может, моему отцу тоже пришлось бодаться с упрямым старым дураком, который за деревьями не видел леса.

Вот только совершенно не ясно, как после всего этого Буджун Тахари сохранил здоровый аппетит.

На шестой день после победы

С утра ворота замка раскрылись под торжественную музыку. Если таковой можно назвать несколько духовых и рев десяти солдатских глоток.

– Добро пожаловать, добрейшего дня! – надрывались капралы и, кажется, сам Маркель.

Я высунулся из небольшого окна во внутренний двор и увидел кавалерию. Белые жеребцы в расшитых попонах, выцветшие на солнце флаги и начищенные кирасы. Всадники неспешно двигались от первых ворот ко вторым: узкий двор, разбитая брусчатка и обломки первой казармы все равно не позволяли перейти на рысцу. Прибыло человек пятьдесят – вероятно, мы лицезрели всю кавалерию второго Восхода.

– Негусто, – хмыкнул я, вспоминая парады на острове.

В самом сердце кавалькады, поднимая узкую ладонь в приветствии, ехал господин Годари. Впрочем, если бы нас решили надуть, я бы не заметил подмены. В Оксоле я слышал о нем много раз, но великие господа не встречаются с мечниками без наделов. С тем же успехом на его месте мог сидеть банкир или очередной ставленник.

– Слава господину Годари! Слава Восходам! – надрывался Стефан, и его лицо почти не дергалось в этот миг. Должно быть, задачи сложнее в походе он не встречал.

Господин как-то нелепо улыбался: похоже, он мало спал в пути. Рассеянный взгляд блуждал по изувеченным укреплениям, словно говорил нам: «И ради этого я тащился сюда?»

Рядом с ним с еще более мрачными лицами ехала свита: парочка дворян, разодетых совсем не по-походному, и личная охрана – десяток гвардейцев, каждый из которых не уступал Варду в комплекции.

У вторых ворот солдаты разом бросились прислуживать и помогать господам.

Брешь в стене почти заделали. С починкой так спешили, что можно быть уверенным: через пару недель несколько камней рухнут и покатятся вниз по холму, в ров… Может, разобьют кому-нибудь голову.

«Но это все уже совершенно не мои заботы». – Я потянулся и почувствовал легкость.

Лето ушло, за ним собирались и перелетные птицы. Последние теплые дни, последняя ласка от привередливого воснийского солнца. Больше никаких стычек, мертвецов, стрел и залогов. Меня ждет надел, честная награда и благодарность за два года службы. Собственный дом, может, несколько слуг. И огромная кадка с горячей водой, из которой я не буду вылезать часами, едва наступит зима.

Стулья с шелком, конечно, подождут. Для начала бы соорудить простую мебель. Впрочем, мало ли наделов с обжитыми домами? Может, мне даже предоставят выбор?

Я улыбался прохожим, спускаясь по узкой лестнице казармы. Впервые я точно знал, что все закончится, как должно. На сбережения я спокойно проживу эту зиму. С места не сдвинусь: залягу у камина и предамся праздности. Может, возьму пару учеников для заработка, не больше. Никаких усилий, больной спины и синяков. В крайнем случае, если захочется, отправлюсь погонять гвардейцев по манежу, чтобы не зазнавались…

Может, когда-нибудь и встречать меня будут так же, как господина Годари. Соорудят навес возле небольшого сада на случай дождя. Вытащат все скамьи и столы во двор, накроют столешницу расшитой скатертью, напекут гусей и одного поросенка.

«Поросенка-то они откуда достали?» – Я вежливо улыбался и кланялся, когда свита проходила мимо.

– Присаживайтесь! – настаивал Стефан. – Прошу вас…

– Мы не голодны, – брезгливо отвечала какая-то женщина.

– Гуси, с пылу с жару! – не сдавался сотник, приставая к следующему гостю.

– А утки здесь все перевелись? – ворчал невысокий восниец с мокрым лбом. – Может, у вас еще и перепелок нет?

Я спрятал ухмылку. Когда-то я отказывался от завтрака из-за того, что к нему не подавали ореховое печенье…

Удивительно, как меняет людей жизнь.

– Господин Лэйн! – окликнул меня кто-то из гостей. – Наслышан!

Я медленно повернулся, стараясь не зевнуть. Мне тут же протянули ладонь для рукопожатия.

– Ах, как же я рад, что мы свиделись! – с подозрительной радостью говорил дворянин в вычурной шляпе. – Как вы, не было ли затруднений?

Я медленно пожал протянутую руку, посмотрел на собеседника. Рассеянно-усталые глаза в сети преждевременных морщин и мягкое лицо с дряблыми щеками. Хорошо одет: воротник с посеребренной нитью, дорогая вышивка вьется вдоль плеч и уходит ниже, под плащ…

О дьявол. Я тут же склонил голову и опустился на колено.

– Прошу извинить, я не…

– Да стойте, да что же вы! – Слабая рука тут же потащила меня обратно. – Вы же из дома Тахари, какие уж тут этикеты…

Кажется, я и сам стал забывать, из какой я семьи и на что вообще могу рассчитывать в этом краю. Господин Годари вблизи казался еще более хрупким и болезным. А может, я совершенно не ожидал, что глава второго Восхода подойдет ко мне без охраны и походного доспеха.

«Да еще и эта проклятая шляпа!»

– Спасибо, – глупо ответил я и осторожно поднялся на ноги.

– А дела-то налаживаются! Вы знаете, я и подумать не мог, что так оно и выйдет, – сказал Годари почти шепотом, опасливо покосившись себе за плечо. – Складно сработали. Наслышан! – все время повторял он одно и то же слово. – Двадцать лет мы тут бодались, сами знаете. – Он неловко хохотнул, совершенно не умея держать одну мысль в голове и тем более о ней рассказывать.

Я растерял все слова. Господин Годари – если это и правда он! – неуверенно топтался на месте, явно старался меня похвалить и завязать разговор, будто мы на равных, будто…

– Благодарю… э-э…

– Господин Эним! – требовательно окликнул Хенгист. Рядом с ним стояли другие дворяне и с неодобрением косились то ли на меня, то ли на Годари.

Я на всякий случай поклонился и примолк. Больше ко мне господин Годари не возвращался: вся процессия отправилась в донжон, и Хенгист громко считал, потрясая свертком в руках. Я проводил их взглядом и так и стоял, не в силах поверить в свое счастье.

Эним Годари назвал имя моей семьи и первым протянул руку.

«Вот так и выглядит признание, верно?»

– Эй, парень! Какое-то дело у тебя? – глянул исподлобья гвардеец. От него несло потом, конюшней и грязью. С такими людьми лучше не спорить.

– Уже ухожу, – я пожал плечами.

Больше не нужно было ни за что сражаться. Странное, местами дикое чувство. Так же ощущался вкус хорошей еды после месяца нищеты. Так же чувствуется и мягкая ткань новой рубахи взамен задубевшего от стирок рванья. Или праздничные песни в городе после предсмертных воплей при штурме…

Я шел по внутреннему двору, где кипела жизнь: плотники терзали дерево, кузнецы растопили обе печи, у конюшни соорудили торговый навес, и там уже зазывали попробовать заячьи спинки, груши в меду и местное пойло.

– Налейте полную, – я протянул серебряк.

Не нужна была компания к выпивке, громкие тосты или выдержанный терпкий вкус старого вина. Яблочная наливка и уединенный угол в галерее с видом на поле. Более чем достаточно.

За бруствером увядали поросшие осокой низины. Когда-то Бато стоял здесь и мог спасти своих людей. Всего пару недель назад Бато стоял и любовался, как мы удираем вниз по холму, подставляя спины стрелам. Чуть позже Бато стоял здесь же и смотрел, как портятся тела тех, кто не успел добежать до леса.

Теперь он разлагается там, почти на самой вершине донжона, чуть ниже флага. Чужого флага с серым полотном и двумя солнцами.

«Иногда люди просто мечтают умереть самым жалким образом».

Я выплеснул осадок из кружки и спустился по лестнице. Уже вечерело, большую часть солдат выперли обратно, к лагерю в лесу, не успели те насладиться победой. А внутри стен все равно было людно.

– Как – кончилось?! – возмущался капрал Урфуса. Кажется, их уцелело всего пятеро после штурма. – Так подвезите еще!

– И там тоже кончилось, – вздохнул торговец.

– Я требую… – начал капрал, но вдруг осекся и примолк.

Что ж, ни сливянки, ни вина, ни наливки. Может, оно и к лучшему. Я не расставался с кружкой, так и пошел любоваться уже нашими стенами. Иссеченные, покрытые мхом и влагой каменные глыбы. Ничего особенного, не считая того, сколько мы отдали за право находиться здесь.

– Куда прешь?!

Крупный солдат пихнул меня плечом и даже не извинился. Я повернулся в его сторону.

– Эй, немного уважения… – начал я. За спиной что-то зашуршало.

Лицо царапнула плотная мешковина, закрывая обзор. Пальцы сами потянулись к керчетте, но схватили воздух, не добравшись до рукояти, – на правом локте оказалась чья-то пятерня.

Кружка выпала, ударилась о брусчатку. Послышался треск. Я выхватил кинжал левой рукой, пригнулся, ударил наотмашь. Острие ткнулось в железо и отскочило, не добравшись до кожи.

– Ух! – Правую руку свело от боли: запястье завели за спину, в локте что-то хрупнуло.

– Ш-ш!

«Кто? Какого дьявола?!»

Хрясь! Правое колено согнулось от толчка.

А затем брусчатка больно ударила в челюсть. Тяжесть навалилась на спину, и я не смог вдохнуть. В полной темноте я услышал, как подняли мой кинжал с земли. Извернувшись, я лягнул кого-то стопой.

– Верткий, с-сука…

– Молчи, – приказал ему другой незнакомый голос.

Уверенный, холодный. Так говорят головорезы в порту, гвардейцы и те, кто имеет полное право меня повесить.

– Ч-что происхо… – Я попытался перевернуться на спину, но меня подняли в четыре руки.

– Заткнись, твою мать, – проворчало сзади. Еще один незнакомый голос. – И шевели ногами.

Руки за спиной, грубая тряпка на лице, жесткая хватка на запястьях и неровные булыжники на пути. Я то и дело спотыкался, ступая наугад.

– Куда мы иде… – начал я и получил крепкий удар по голове. В ухе зазвенело. Оставалось только идти.

Шаг за шагом. В неизвестность, в кромешной тьме. Может, меня ведут на стену, чтобы проломить голову и сбросить вниз. Пьяный солдат загулялся в ночь, сверзился с бруствера…

Мы свернули влево. К кузне? К донжону?

«Будут вешать. Кто-то узнал про Эйва Теннета».

– Кто вы? – я старался держаться спокойно.

– Заткнись, не то поломаю. – Репертуар не менялся.

Мы свернули к стене, если я верно угадал направление. Затем перешагнули через выбоины у вторых ворот. Я услышал беседу солдат и дернулся. Только одна попытка:

– Помогите! – Сапоги царапнули землю. – Послушайте, я…

Крепкий удар выбил воздух из живота. Желчь подступила к горлу.

– Я сказал: заткнись!

Солдаты пьяно засмеялись.

– Глянь, еще одного нашли, – послышался знакомый голос. – Так им, паршивцам!

– Позови Рута, – рявкнул я, отдышавшись, – он на…

Кулак нашел мое солнечное сплетение, и я захрипел. Дальше меня тащили по земле. Грязь и камни царапали колени, а затем – бедро.

– В кузне сховался небось? – весело крикнули в спину. – Поймали тебя, крыса, у-у-у!

Когда я отдышался и меня вернули на ноги, я вспомнил главное. Просить о помощи в Воснии – затея куда глупее, чем мочиться против ветра.

От хмеля в голове ничего не осталось – только мертвецкий холод, предчувствие смерти. Я думал, что выберусь живым. Думал, что уцелею. Думал, что перехитрил всех.

Выходит, я перехитрил себя одного.

Брусчатка кончилась, что-то скрипнуло. Меня все еще толкали вперед, но стопа не нашла опоры: я потерял равновесие и стал заваливаться, дернувшись.

Все кончится здесь. Я хрипло выдохнул:

– Не на…

Что-то твердое коснулось подошвы. Ступени.

Но легче от этого не стало. Подвал донжона – новость еще хуже, чем быстрая смерть. Хайвик и следы от раскаленного прута, вырванные ногти, разбитое лицо.

Я всхлипнул:

– Послушайте, постойте, я же ничего не…

Подсекающий удар согнул правую ногу, и я осел на пол, отбив колени.

– Заткнись, я сказал! – рявкнуло сзади.

– Я не знаю, я… – Слова никогда не помогали в Воснии, но я не мог остановиться. Меня трясло, дрожал и голос. – Пожалуйста!

Что-то зашаркало в углу. Смердело собачьим потом. Меня скормят псам? Здесь, в подвале чертового донжона, который я помог захватить и…

– Не надо, послушайте, – из носа потекла влага, я шмыгнул, – я ведь…

– Отвратительно, – сказал знакомый голос.

Мешковина царапнула лицо, и я увидел тусклый огонь свечей.

XXVII. Избыток щедрости и старые друзья

В крохотном подвале с низким потолком стояли гвардейцы и единственный дворянин с жиденькими волосами, зачесанными набок. Я не знал имени, только слышал его праздную беседу с Энимом Годари по прибытии. Кажется, мы встречались где-то еще. В Криге? После турнира? В Оксоле, в Волоке? Проклятье.

За дворянином высился страшный человек: лицо точно обтянутый кожей череп. Длинные руки, плетьми свисающие возле боков. Казалось, он никогда не спит или вообще не нуждается ни в чем человеческом. Лица гвардейцев я не рассмотрел: личная охрана в полном доспехе и глухих шлемах.

Ни одной подсказки, за что меня собрались убивать.

– Это точно он? – брезгливо спросил дворянин.

Дверь в подвал плотно закрыли с обратной стороны. Мои керчетта и нож снова были в чужих руках. Сердце колотилось о ребра, и я старался не шмыгнуть носом.

Возможно, зря. Возможно, сейчас самое время броситься в ноги и рыдать, моля о помиловании и…

– Он самый, сир Кромвель, – ответил страшила.

– М-м, – протянул дворянин и поморщился, словно увидел растерзанную крысу.

Колени сводило от боли и холода. Я не понимал, имею ли право подняться или должен буду стоять так до самого утра. Если вообще доживу до утра, святые боги…

Но руки мне больше не держали. Да и побои кончились.

«Я не убивал, это клевета! Вернее, убивал, но только тех, кого приказано», – крутилось на языке.

Возможно, дело было в другом.

«Я не крал золото, господин Кромвель! Это наглая ложь, могу заверить вас распиской из Волока». – Я мысленно подбирал лучшие ответы.

Хоть лучших у меня давным-давно не было.

– Лэйн Тэхари, верно? – Гримаса презрения не сходила с благородного лица.

Я осторожно кивнул. Дворянин примолк и просто сверлил меня взглядом. Гвардеец за его спиной постарался незаметно почесаться, зазвенела кольчуга.

– Смелее, сир, – вдруг подал голос самый страшный человек во всем подвале. Его длинная рука опустилась на плечо в дорогом акетоне. Опустилась покровительственно, почти по-отцовски. Кромвель шумно набрал воздуха в грудь.

– Завтра тебе… предложат награду, – вскинул он подбородок, и глаза недобро блеснули.

– Награду? – Мой голос совсем охрип. Я прочистил горло.

– Ты должен от нее отказаться, – добавил Кромвель.

Из-за спины гвардейцев вышла еще одна фигура – ступала мягко, женственно. Прищурившись в полутьме, я убедился, что это и была женщина.

– Какую награду? – совсем тихо спросил я.

– Не валяй дурака, – Кромвель повысил голос, чуть не сорвавшись на крик, – мы все про тебя знаем!

Холод резко отступил. Я сдержал вздох облегчения.

«Если бы вы, ребята, и правда знали все, я бы уже не дышал».

– Помоги-ка ему, – пальцы уродливо длинной руки указали на женщину в углу. – Похоже, память подводит даже молодых.

Женщина бесшумно подошла к свечам. Капюшон поднялся, показав приятные линии скул и острый подбородок. Лицо Кари не изменилось. На нем не появилось синяков, страшной усталости или страха.

– Сейчас вспомнит, – уверенно сказала Кари.

Мне не нужно было изображать непонимание: я и правда ни черта не понимал.

– Не похоже, – затревожился Кромвель. – Это точно он?

– Да, это он и есть, я говорила. Чужеземец, капрал, зеленые глаза, бледная рожа.

«В постели она была нежнее».

Я перевел взгляд на страшилу, затем – на гвардейцев.

– Вот! Все мы про тебя знаем! – Кромвель топнул ногой и шагнул вперед.

«Похоже, знаете обо мне куда больше, чем я сам».

Награды, женщины, странные требования и угрозы. По крайней мере, переговоры не на той стадии, когда я задыхаюсь в грязи, пытаясь уберечь кости. Значит, ни о каком приговоре речи не идет. Я осторожно спросил:

– Позвольте, но чего именно вы от меня хотите?..

– Он еще и глухой! – вспылил Кромвель, обернувшись к страшиле будто за одобрением. – Сказано тебе: откажись от награды, которую завтра предложат…

– В пользу сира Кромвеля, – добавил страшный человек, не меняясь в лице.

Кари смотрела на меня сверху вниз, с вызовом. Это было легко, учитывая, что я так и не поднялся с колен.

– Награда, значит.

Я осторожно вернулся на ноги и отряхнул портки. Развел руками, будто извинялся.

– Честно сказать, я и не полагал, что получу что-либо, кроме надела.

«Куда уж мне, безродному лентяю, вшивой бездарности».

– Скромно, – буркнула Кари.

– Он нас за дураков держит? – Кромвель повернулся к лысому страшиле.

– Не думаю, сир.

Я поднял руки, показав свои ладони, но заговорить мне не дали.

– Два правильных слова, и твоя слава закончится в этих стенах. Никакого баловства. Ты обвел господина Эйва, а вместе с тем подтерся и присягой. – Страшила говорил, и воздух свистел, проскальзывая между зубами. – Подсиживал сотников, стряпал дельце с Долами, передавал им весточки, помог Псам забрать золото в последний день… Все ли я припомнил, подскажи?

Кари кивнула и гордо встретила мой удивленный взгляд.

– Лестно, – я растерянно улыбнулся, – не слишком ли хорошо для простого капра…

– Я сделаю так, что тебя вздернут в течение часа. Не хотелось бы, веришь? – Страшила сделал два шага вперед, и я подумал, что стоит вернуться обратно, на колени. – Много мороки.

– Не так уж и много, учитывая, что господин Годари всегда прислушивается к ветеранам! – сказал дворянин.

Я часто заморгал, не понимая, кем или чем меня пугают: ветеранами, господином Годари, присягой, женщинами…

– Вот ведь крыса, – буркнул гвардеец.

Должно быть, крыса – это я. Кари стояла уверенно: не похоже, что ее притащили сюда силой или поколотили. С тех пор как Восходы прижали Хайвика, Кари нашла себе господина получше. Пожалуй, стоило примкнуть к Барну. Или хотя бы не связываться с женщинами Воснии.

– Полагаю, отпираться бессмысленно? – Я снова отряхнул колени.

– Послушай, – в нетерпении добавил страшила, – мы же тут все – разумные взрослые люди…

– К тому же Восходам пригодится такой солдат, – вклинился Кромвель, зачем-то выгибая спину так, что это смотрелось болезненно. Будто у парня травма или кол в заднице.

Уголки губ страшилы поползли вниз, он явно остался недоволен своим господином.

Похоже, не все стороны пришли к согласию относительно моей судьбы. Должно быть, только из-за этого я все еще дышал, а не валялся с пробитой головой в лесу.

Длинные и опасные руки зашевелились, показывая жесты.

– Все ошибаются. Скажем, господин Годари очень щедр. Его добротой жаждут воспользоваться многие…

– Особенно всякие чужеземцы, – буркнул гвардеец. Он хотел добавить что-то еще, но страшила посмотрел на него, и фраза тут же оборвалась.

– Не хотелось бы крайних мер, – напомнил страшила.

«Угрозы повешением – мой главный спутник в этом краю».

Не все обещания в Воснии могут быть исполнены. Я слышал очень много угроз и не меньше озвучивал сам. Бато клялся защитить свои земли, враги мечтали меня похоронить, Бун продырявил мою ногу стрелой, но скончался раньше, а Вард и Сьюзан пытались приковать к себе намертво, цепью. Обещания – пустые слова. Вот только люди, которые спокойно могут накинуть тебе мешок на голову при уходящем свете дня, не бросают слов на ветер.

– Ну, чего ответишь? – с нетерпением спросил Кромвель. С каждой минутой он выглядел все менее уверенным, а гвардейцы со страшилой теряли терпение.

Иногда люди просто мечтают умереть самым жалким образом. Я избавился от этой дурной привычки.

– Как вам будет угодно, – я чуть склонил голову. – Как я уже говорил, я и не рассчитывал на что-либо, кроме надела.

Внутренний двор замка на гиблом всхолмье

Эним Годари, одновременно граф и управитель второго Восхода, походил на грустного филина: его широкие брови, как две густые кляксы, с тоской нависали над большими глазами. Сам он то и дело переминался с ноги на ногу, теребил свиток в руках и кашлял в кулак, тут же дергаясь, будто его подстегивали кнутом.

Со стороны он мог бы сойти за хорошего человека. Вот только я знал, что добряки не приживаются в Воснии.

Не меньше сотни солдат окружило наспех состряпанный помост. Еще совсем недавно здесь, под скорбным ликом Матери, вешали людей, теперь же наметили праздник.

– Тишина! – надрывался Стефан. – А ну тихо!

Не то чтобы его крики могли унять болтовню в задних рядах. Вперед высунулись уцелевшие солдаты Урфуса и Маркеля – их любопытные и помятые рожи красовались за плотной стеной из гвардейцев. Хуже всех выглядел солдат с перемотанным лицом: повязки налезали на единственный глаз, второй был полностью закрыт потемневшей тканью. Толпа то и дело толкала бедолагу то вправо, то левее, то прямиком в спину гвардейца. В какой-то миг солдат чуть не потерял равновесие и попытался схватиться за соседа. Тут-то я и увидел обрубок руки.

«Коди, верно? Выжил», – и последнее явно не было моей заслугой.

Ловкач поднял на меня взгляд и тут же увел его, сделав вид, что не признал.

«Дьявол, я все-таки запомнил, как его зовут».

– Триумф и празднество, – вдруг громко сказал Эним Годари, – вот для чего мы собрались сегодня, друзья!

Загремел хор голосов. Эним дождался, пока солдаты уймутся. Брови на его лице поднялись еще выше.

– Большая победа позволяет забыть о цене, не так ли? – Солдаты переглянулись. – Но я бы хотел начать с тех, кто не смог стоять здесь. Разделить с нами победу. – Казалось, Эним вот-вот всхлипнет – так дрожал его голос. – Победу, которая в той же степени принадлежит и им!

– Это он про кого? – шепнул солдат позади. – Ниче не слышно!

Эним справился с голосом и заговорил рублеными фразами:

– Благородные души…

«Большинство из них вовсе не было благородными не только по крови, но и по делам».

– Встретили свое солнце…

«Да и солнца у них было предостаточно. Некоторые пролежали под ним трое суток, прежде чем тела предали огню».

– Господин Эйв Теннет, – Стефан благостно вздохнул, подсказывая. – Герольд, первый враг теней…

«Укротитель собственных фантазий», – я хмыкнул.

Прощания затянулись. Эним Годари обладал удивительной памятью: он перечислял капралов поименно, не подглядывая в свиток. Может, и выдумывал на ходу – во всем войске не нашлось бы того, кто решился бы исправить господина второго Восхода.

– Лучшие из лучших, – всхлипывал незнакомый солдат по правую руку и вытирал сопли рукавом.

Я отошел чуть левее. Мой сосед слева напоминал кремень – пусто глядел перед собой.

– Вечная память тем, кто сражался за… – Эним моргнул и прервался, будто и сам не понимал, за что мы, собственно, гибли. Тут же рядом с ним засуетился Хенгист и что-то нашептал. – За свою семью, друзей, близких! – Эним переглянулся с сержантом, добавил чуть громче: – Тем, кто положил конец мятежу!

Солдаты откликнулись менее уверенно: постучали кулаками в грудь, позвенели доспехами.

– Ура Восходам!

– Солнце на горизонте, солнце…

Не стоило и уточнять – все ждали наград, а не очередной проповеди, скорбных причитаний и бесед о том, что давно утрачено. Видит небо, в речах Годари был еще хуже, чем я.

– Сейчас, сейчас, – от нетерпения толкался солдат позади. – Дождалися!

Свиток в руках Энима поменялся. По рядам прошел вздох облегчения. Гвардейцев толкнули поближе к помосту, образовав неровный овал. Казалось, стоит уступить еще два шага, и жадные солдаты набросятся на господ, поделят содержимое ящиков, сдерут одежду с графа, как не раз поступали с мертвецами…

– А теперь о живых вспомнили, – буркнул кто-то с третьего ряда.

Грустные широкие брови Энима сдвинулись, когда он развернул новый свиток. Гвардейцы оттеснили толпу на пару шагов. Стефан топнул ногой, отчего помост скрипнул.

– Тишина! Ти-иха-а!

Сопение бойцов и шорох бумаги – краткий миг тишины.

– Лэйн Тахари! – громко объявил Эним и растерянно посмотрел на толпу.

Я вздрогнул.

«Первым? Не слишком ли…»

– Есть такой?! – гаркнул Стефан, высматривая наш ряд. Кажется, он специально меня не замечал.

– Нельзя ли побыстрее? – взвыл писарь за спиной Энима, словно у него чернила вот-вот высохнут.

На негнущихся ногах я вышел вперед. Блеск сотен глаз, шепот и беснующийся на ветру штандарт. Шаги по брусчатке, которую мы заливали кровью на прошлой неделе. Брусчатка, на которой лежали тела и в которую втыкались стрелы…

Я выдохнул и ускорил шаг. Не помнил, как оказался у помоста и как преклонил колено. Эним Годари грустно улыбнулся, посмотрев на меня свысока. Опустив подбородок к груди, я видел лишь его вытянутую тень с неправдоподобно короткими руками. Зашуршала ткань, и к первой тени прибилась вторая – Стефан.

– За верную службу и храбрость. – Тень графа взяла в руки нечто похожее на сверток. – Я, Эним Годари…

«О какой награде шла речь?»

Я покосился на толпу слева. Шайка Кромвеля стояла в первом ряду, и казалось, они вот-вот бросятся с кулаками на графа, меня или гвардейцев. Нетерпение читалось на их лицах, словно мы стояли у отхожего места второй час.

– …благодарю от всего сердца и награждаю… – Сверток снова зашуршал. На брусчатку рядом со мной упали полы плаща. Вдоль загиба шла толстая дорогая крашеная нить. Точь-в-точь такая же, как у Стефана, Маркеля и Эдельберта. Дальше я не расслышал ни слова: в голове образовалась пустота.

Сотня в подчинении. Жалование, а может, и тихий угол в казарме. Бумаги и свитки, распоряжения, взятки, праздные смотры, парады…

Сытая жизнь. Только протяни руку да возьми. Вот он, чертов плащ, здесь. Совсем рядом. Честная награда, выстраданная, заслуженная потом и кровью.

Я грустно улыбнулся. За спинами гвардейцев высилась крыша кузни. А за ней, между первой и второй трубой, торчали обломки стены. В свою очередь за обломками красовались выступы на донжоне. Там, где все еще висел Бато или то, что от него осталось на жаре. Удивительно, сколь крепко держатся человеческие кости, особенно на хребте и у шеи…

Господин Бато. Памятник человеческой умеренности.

– Прошу меня извинить, но я не могу принять вашу благодарность, господин. – Я опустил взгляд еще ниже. – Пока есть люди, достойные ее куда больше. – В горле запершило. – Достойнейшие люди.

Эним Годари неуверенно потоптался на месте. Он все еще держал плащ в руках – тень с большой ношей.

– Кхм. – Похоже, в горле запершило не у меня одного. – Могу ли я узнать, о ком вы, э-э?

На площади начали судачить. Я незаметно покосился на толпу у кузни, где стоял Кромвель. Действительно, достойнейших или хотя бы достойных я не видел.

– Господин Урфус, без сомнений. Господин Маркель и господи Стефан, их вклад в…

Эним очень деликатно хохотнул.

– Право слово, не могу же я наградить их сотней дважды?

Толпа заволновалась еще больше. Кто-то дерзко выкрикнул:

– Неча прибедняться! Коли господин говорит…

Кто-то осадил спорщика, и я выпалил:

– Господин Кромвель, – воздух в легких закончился, как и вся правда во мне, – привел подмогу к холму, когда мы и не надеялись на победу…

Пока я лгал, я представлял себе лицо Энима Годари. Как улыбка превращается в гримасу отвращения. Если после такого мне хоть кто-нибудь даст рекомендацию, возьмет к себе на службу – о, это будет чудо!

Носки сапог Энима зашевелились. Он разминал пальцы ног, пока я унижался и сочинял небылицы.

– …таким образом, я, ваш покорный слуга, без известного рода и надела, не имею никакого права…

– Да понял я, понял, – вздохнул Эним. И добавил тише: – Что за люди…

Когда мне позволили встать, я поблагодарил Энима за проявленную щедрость, его благоразумное правление вторым Восходом и блестящий поход на земли Волока. Убираясь прочь, я в последний раз позволил себе глянуть на Кромвеля. Тот изобразил искреннее изумление и пал ниц, приговаривая что-то о великой чести и неожиданной награде. Грязь под ногами казалась куда симпатичнее этих людей. Я остановился в первом ряду, ибо не мог просто уйти: церемония только началась.

«Достойнейшие».

Рута, по счастью, нигде не было. Наверняка отсыпается после пьянки. Слушать еще и его упреки у меня не осталось никаких сил.

Плащ, украшенный золотистой нитью у горловины, обнял чужие плечи.

– Нет таких слов, которыми я мог бы… я… передать свою…

Кромвель пустил слезу весьма эффектно, стоит признать. Даже бросился лобызать руку господина, но его тут же оттеснили гвардейцы.

Судьба уберегла меня от упреков Рута, но не пощадила в другом.

– Тебе что, яйца прищемили? – Эдельберт протиснулся через ряд зевак, встал рядом и даже не посмотрел на меня. Он говорил тихо, шевелил половиной рта, явно опасаясь, что нас увидят в беседе.

– Можно и так сказать.

– Кромвель, значит, – вздохнул Эдельберт. – А я-то все думал, чего он крутился возле меня, как голодный пес…

Я поднял бровь. Такие «голодные псы» очень хорошо знают, кому стоит облизывать руки. А кого – давить, угрожая виселицей.

– Это было два года назад, – бастард пригладил усы. – Многое изменилось.

«Не то слово».

Я стоял и молчал. Смотрел на чужой праздник: ряды солдат в начищенных доспехах показывали мечи, улыбчивые гвардейцы держали флаги, четыре лощеных музыканта шумели трехстрункой и дули в свирель. Стоя на параде, можно подумать, будто так же оно бывает и на войне. Улыбки, все обнимаются, братаются, играет музыка, звучат слова благодарности. А потом обе стороны, не толкаясь и не мешая друг другу, вместе идут менять болотный флаг на серый или, скажем, на желтый…

– Тебе не обидно? – шепотом спросил бастард. Он косился на шеренгу гвардейцев.

Я позволил себе ухмыльнуться:

– Оказаться в петле куда обиднее.

Впрочем, возможно, лучшее, что могло случиться с человеком в Воснии, – быстрая и безболезненная смерть.

Церемония казалась бесконечной. Эним Годари смотрел на толпу поверх длинного свитка, где, по всей видимости, перечислялись награды.

– Благородный сир Стефан, первый сотник господина Эйва…

Звучали знакомые имена. Звучали и те, которые я впервые слышал и не хотел знать. Вручались награды: золото, доспехи, оружие, скакуны, звания. Все проходило мимо меня. Мой час славы закончился, едва начавшись.

«Два года».

Чуть наклонившись, я отряхнул колено от грязи. Унижение ради еще большего унижения. Не таким раскладам учил меня Удо, не об этом писал Финиам, старый хитрый мертвец.

– Да славится господин Годари и весь его род, – вытирая слезы, к нам пристроился солдат, получивший новую обувь.

Награды и впрямь были щедрыми. Часть из них явно забрали из подвалов Бато. Я заскучал после десятого имени: солдаты выходили на поклон, расшаркивались, с трепетом благодарили, кто как умел. Особо ретивых теснили прочь от графа.

– Ну, вроде бы все, – сказал бастард.

– …И сотник Эдельберт Грэхопер, – с именем граф справился, а на фамилию ему сил не хватило, – награждается…

Бастард привстал на цыпочки и издал какой-то жалобный свист, вдохнув через зубы.

– …в управители трех кварталов Волока, от южного до…

Толпа уставилась на бастарда: в глазах блестела зависть, странная радость, удивление, даже неверие. Возможно, я смотрел на него с тем же изумлением.

– Я здесь! – выкрикнул Эдельберт, а потом густо покраснел и стал поправлять плащ. – Э-э, минуточку…

Будущий управитель трех кварталов. Места надежнее и сытнее не придумать. Заправляющий почти половиной города. Человек, через руки которого проходят все сделки, каждая вторая монета в Волоке. Земли, дома, каналы…

Эдельберт не вышел из толпы, а скорее выпорхнул навстречу своей удаче.

– Не может быть, – сипло сказал он, пачкая колено в грязи, – но я же… ох…

Я осторожно подался назад, исчез в рядах. Кажется, Кромвель проводил меня взглядом, кутаясь в новенький плащ. Оказавшись у заново отстроенной лестницы на внешнюю стену, я услышал, что церемония закончилась. Я ничего не пропустил.

Тело висельника, бывшего господина замка, все так же висело над двором. Памятник человеческой умеренности? Нет. Просто мертвец, которому не повезло еще больше, чем мне.

– А вот теперь и правда обидно. – Я посмотрел на опустевший холм и поле. – Обиднее, дьявол, некуда.

XXVIII. Прощания

На востоке от замка

Дорога петляла между холмами: щебень давно закончился, его место заняла сочная грязь с примесью глины. Коричневые разводы, серые полосы, черные пятна.

– Отъехали, – вздохнул писарь и зачем-то помазал лоб пальцами.

– В добрый путь, – улыбнулся помощник графа, господин Полони. Все, что я о нем знал, умещалось в одном предложении: за вечер он сожрал целого гуся, ни с кем не поделившись.

Писарь нервно затряс головой, сальные волосы даже не отлипли от кожи.

– Да осветит солнце наш путь, да прогонит всякую тень…

Я спрятал усмешку. Тени. Чего только люди не придумают, когда дела совсем плохи.

– Ну вот и все, – Рут безразлично пожал плечами.

– Красиво, зар-раза, – причмокнул губами капрал, поглядывая на башни замка.

– Видал я вещички и получше, – поспорил мой приятель. – Причем, уж поверьте, бывало это на болотах…

Вскоре и башни попрятались за восточным холмом. Издали даже не видно, какого цвета флаг висит на донжоне.

«Вжик-вжик», – откликалось колесо, ныряя в выбоины.

Может случиться война, засуха и голод. Может сойти снег до весны, старые враги станут друзьями, а камни бастиона придавят твоего врага. Но колеса в повозках и телегах будут скрипеть независимо от времени года и обстоятельств. Казалось бы, смажь ось, не пожалей собачьего сала или дегтя, жира, масла. Хоть чего-нибудь. Нет. Жадность воснийцев, что тут скажешь? Она же и свела нас в этой дороге: все следовали за помощником графа в надежде получить самый крупный надел.

– Далече нам еще? – спросили из охвостья.

В телеге ехал смуглый торговец, неведомо каким боком оказавшийся на распределении земель; писарь с гроссбухом; уцелевший капрал Урфуса и солдаты без званий. Усы помощника графа напоминали об Эдельберте. Должно быть, удача выбирала людей с самыми нелепыми усами.

– Сколько надо, столько и будем ехать, – тихонько заметил писарь.

Я наклонился, держась за седло, и сорвал высокий стебель. Травинка слегка горчила. Все равно это лучше, чем вообще ничего не ощущать.

Поле по правую сторону казалось брошенным и пустым. Заросшим. Чего-то не хватало, и я никак не мог вспомнить, чего именно.

– Большую работу мы проделали. Большую, – кивал сам себе капрал Урфуса. Он ехал без шлема: широкая дорога вдали от холмов, ясный день. Уж где-где, а здесь точно не может случиться засады.

Рут сказал достаточно громко, чтобы Полони его услышал:

– Уж надеюсь, стоило того.

Тот обернулся, обиженно вскинул брови и замедлил кобылу. Поравнялся с нами.

– Дабы вам стало известно, – помощник графа затянул проповедь, не уточняя имен, – все должно быть получено по заслугам, и никак иначе. Нет высшей чести, чем получить надел за верную службу…

Рут пожал плечами:

– Кто бы спорил. Но надел наделу рознь. – Его упрек потонул в новом глотке сливянки. – Уверен, господин Кромвель приложил немало усилий, чтобы получить столь щедрую награду.

– Комвиль? – капрал Урфуса подъехал к нам вплотную, но говорить тише не стал: – Это еще кто?

– Почти святой человек. – Рут поднял флягу и даже не улыбнулся. – Привел подмогу к стенам замка, когда мы и не надеялись одолеть врага…

– Да? – капрал Урфуса призадумался.

Я промолчал, отвернувшись к телегам. Колея становилась то уже, то шире.

За два года мы исколесили эти грязные дороги вдоль и поперек. Я знал, что за лысым холмом на востоке прячется еще один, пониже. А за ним – хорошее озеро. Если бы я еще и понимал что-то в земледелии, мог бы представить, что стоит выращивать в этом прохладном краю.

«Поле большое – есть где развернуться. Много солнца. Должно быть, здесь хорошо пойдет пшеница? Десяток фруктовых деревьев?»

Впрочем, дальше, за изгибом дороги, высился черный густой лес. А мы все ехали и ехали. Все дальше и дальше.

– Прошу извинить, – я потянулся в седле, в спине что-то кольнуло, – далеко ли еще?

– Ах, юноша, ваш пыл понятен. – Помощник графа не выглядел вдвое старше меня или даже Рута. – Наследие Сильгида, верно? – Он подмигнул мне так, словно я должен был хоть что-нибудь понять в этих словах.

– Мгм, – я учтиво кивнул.

И крепко влип. Глаза Полони загорелись, и он начал говорить еще больше:

– От наследия никуда не денешься. Как ребенок наследует нрав матери и отца, грехи их и добродетели, – помощник графа мечтательно улыбался, словно получил от родни все лучшее, – так и мы идем по стопам Сильгида целый век…

– А кто это? – шепнул мне капрал, опасливо косясь на Полони.

Я вдохнул, совершенно не зная, что ответить. Меня подменил Рут:

– Никогда об этом не слышал. Как любопытно! – Один я видел, что приятель паясничал. – Прошу, расскажите нам про наследие все, что знаете…

Я потер уголки глаз. Полони воодушевился:

– Вы, юноша, не чтите историю вашего края. – Рут безразлично дернул плечами. – И все же, это мой долг – помогать младшим.

Писарь, который трясся в телеге, подпрыгивая на каждой кочке, неуверенно закивал.

«О нет…»

– Слушайте же! – У Полони прорезался громкий голос. – Век тому назад, когда Восния была молода и не ведала горя, правил ею великий род. Род Сильгида! – Из телеги послышался храп. – Крепко держал свои земли Сильгид: ни крестьянин, ни придворный не знал нужды…

– Сказки, – буркнул Рут, покосившись в сторону замка.

– Кхм-кхм. – Полони кашлянул в кулак и заговорил громче: – Родилось у Сильгида три сына. Одного забрала во младенчестве хворь, а больше детей судьба не послала…

– Не судьба, – перебил капрал, – а милостивая Матерь солнц…

– Неважно! Выросли сыновья, захворал отец. – В голосе Полони слышалось раздражение. – Передал он земли, вотчину свою, сыну старшему – Золту.

Вереница оживилась, двойку в телеге подогнали поближе. Скрип колес отвлекал от истории.

– Сказал Сильгид: «Не дело это – земли по кускам резать, все нажитое делить. Был один король над всеми от моря до Красных гор, так оно и останется». Младший сын, Урф, не стал мириться с отцовским указом. Собрал он войско и пошел войною на брата.

– Во дают, – буркнул кто-то из телеги, и на него зашикали, как на непослушное дитя.

– Чаго там далече?

Помощник графа выглядел довольным собой и подкрутил усы:

– «Земли за службу даются! – говорил Урф. – Ленивому слуге не доверят погреб, отчего же старший брат получает все по праву рождения?»

Капрал затряс головой в согласии. Рассказчик промочил горло и продолжил:

– Три года гремела война, дряхлел Сильгид в своей постели. Сын младший уж добрался до переправы, где кончается север и начинается юг. «Довольно крови!» – решил Сильгид и позвал сыновей к себе, мириться. – Помощник графа вытер лоб платком и посмотрел в охвостье группы. Повысил голос: – Урф явился через два дня, как только получил вести. Сложили братья оружие да сели у изголовья кровати, где умирал их отец.

– Ну и дурак этот Урф, – хмыкнул приятель.

– Да помолчи же ты хоть минуту! – вспылил капрал, хоть и сам любил перебивать.

– Собралась семья у изголовья, Сильгид и произнес: «Услышьте мое слово! Старшему сыну я оставлю все долы – от морей до болот на западе. От гор до степей. А тебе, младший, подарю восходы».

Помощник графа взял паузу и оглядел всех присутствующих долгим, оценивающим взглядом.

– Ворвались солдаты Сильгида, схватили младшего сына, связали руки и ноги его. И сказал отец: «Все восходы, что встретишь ты в своей темнице. Все восходы до конца твоих дней». – В телеге присвистнули. – Так Сильгид явил милосердие…

– Щедро, ниче не скажешь.

– …После чего и умер великий Сильгид в своей постели. Летели года, менялись сезоны. Запаршивели земли Сильгида, голодали крестьяне, мельчали города. Обмельчал и Золт, позабыл отцовские наставления. Позабыл и про брата своего, что в темнице томился. Пошла молва, что неспокойно на севере: войско нового короля, короля-спасителя, вот-вот нагрянет в столицу.

– Все у них через задницу, Долы тупорылые, – в сердцах сказал солдат, ведущий двойку с телегой.

Полони деликатно кашлянул.

– Пока Золт пил и ел, отобрали у него северные земли. Пока спал – заняли юг. Очнулся старший сын Сильгида и видит пред собой войско родного брата – Урфа Освобожденного. Освободителя!

– За день и город не берется, – поспорил писарь, почесав грязные патлы.

– Ты лучше слушай. Урф ему и говорит: «Назвал я Восходом земли от гор до начала реки. Вторым Восходом стал город у болот да степи при нем. Третьим назову столицу и шахты у моря. Кончился век Долов, и ты вместе с ним».

– Казнил? – с надеждой поинтересовался капрал. – Повесил?

Помощник графа сделал вид, что не услышал вопроса, и продолжил легенду:

– Но недолго продлилось благоденствие. Оставил после себя Урф такие же нищие земли. И снова сыновья схватились в бою.

– Это Восходы? Наши-то? – расстроился капрал.

Рут вздохнул и наклонился к соседу, чтобы попросить еще выпивки. История Полони никак не заканчивалась.

– Собрались потомки Сильгида и порешили: чтобы процветала воснийская земля, должно на ней быть двум силам. Как огонь и молот закаляют сталь, так вражда оставляет лучших. Тех, кто делом доказал, что править достоин!

– Самые кровавые ублюдки, короче. – Рут поднял чужую флягу, отхлебнул из нее.

– И во веки веков будут в Воснии земли Долов и земли Восходов! – подбил итоги рассказчик. – Вот такая легенда, братцы.

– Бесконечная, мать ее, война, – то ли с восторгом, то ли с ужасом обронил капрал.

– Не припомню, чтобы это было в присяге, – осторожно заметил я.

Со всех сторон посыпались вопросы:

– Так что же, если это все потомки Сильгида, отчего их по-разному звать? Господин Годари и его род, пусть ему вечно светит солнце, господин Касс из Квинты, чтоб ему икалось…

– А династия, династия-то вообще Арондо? Эти откуда всплыли?

– …да славятся Его и Ее Величества, – на всякий случай поправился боязливый писарь.

– Присягу надобно лучше читать, – кажется, упрекнул меня кто-то из охвостья нашей группы.

В телеге спорили. Смуглый торговец стучал рукой по борту:

– Бойня, резня, как ее красиво ни назови…

– Дикарям не понять нашего пути, – высокомерно заговорил писарь. – Мудрость – это голос из веков.

– Господа, прошу! – громко окликнул нас помощник графа. – А вот мы и приехали!

Это, конечно, было большим преувеличением. Целую вечность мы спускались с крутого холма, придерживая телеги. Я силился высмотреть деревни на горизонте, развилки у дороги, водоемы. Хоть что-нибудь.

Перед нами по обе стороны от заросшего пути шумел редкий лес и высохшее поле.

– Прошу! – с гордостью развел руками помощник графа. – Слезайте-ка, помогите с отрезками…

Его люди неуклюже стали выбираться из повозки, лениво размяли спины. Затем выгрузили из ящиков колья и веревки. Я беспокойно огляделся по сторонам:

– Позвольте поинтересоваться… где мы?

Капрал вытирал нос платком и поджимал губы то ли от глубокой обиды, то ли от неверия в собственное счастье.

– О, как хорошо, что вы спросили! – деловито потер ладони помощник графа. – Мы в самом сердце истории, на заре прекраснейших открытий! Новые горизонты, господа! – Он резво соскочил с кобылы и похлопал ее по боку. – Ну, чего встали, доставайте! – прикрикнул на своих помощников.

Паренек с черными мешками под глазами чертыхнулся и извлек из телеги небольшую табличку, хлипко прибитую к колышку.

– Сюды? – незатейливо спросил он.

Полони раздраженно кивнул. Молот ударился об колышек раз-другой, и табличка с названием укрепилась в земле, чуть заваливаясь в левую сторону.

– Отныне, господа, здесь будет деревня Злато! – оскалился Полони, указывая на колышек. – Единственная в своем роде! Названная лично господином Годари в день победы над мятежниками. – Вдали кряхтели помощники, отмеряя шагами отрезки. – Равноудаленная от других сел да близко к главной дороге, лучше места и не сыскать…

– О-ох, – протянул капрал, так и не став понятым в своих чувствах.

Дорога почти заросла: ходили по ней с телегами не чаще раза в месяц. Рут впечатленным не выглядел. Опрокидывал в себя флягу на этот раз куда реже и умереннее – вот что бывает, когда забыл прихватить запасы.

– А вот и ваш надел, – заговорщически подмигнул мне помощник графа.

Я посмотрел на свой отрезок и, казалось, тоже забыл что-то очень важное. Вот он, начинается от кривого пня с муравейником, уходит в глубь леса. Худые ели, изъеденная жуками древесина…

– Как думаешь, Рут, – я выплюнул травинку и кивнул на свои владения, – здесь будет что-нибудь расти?

Приятель отхлебнул из фляги, прищурился, приценился. Ветер толкнул кроны к западу, и ближняя ель опасно затрещала. Рут дернул плечом:

– Полагаю, хорошие ели. Может, парочка дубов.

Друг соображал в земледелии явно побольше моего. Полони уже вскочил на свою кобылу и принялся кричать на помощников. Я потер переносицу.

– Дубы, значит, с елями. Оно и видно. Скажи, для чего нам пригодились дубы?..

Сейчас-то и вешать на них некого. Война закончилась, по крайней мере здесь.

Глушь вдали от сел и воды, бурелом из старой хвои и лиственницы. Первый надел первого мечника Крига, сына убийцы короля, ученика Саманьи и Финиама.

– Что касается ограждения, – уверенно болтал помощник графа, – я могу посоветовать вам искусного плотника, и…

«И тот несомненно возведет лучший загон посреди голых холмов». – Я рассмеялся, запрокинув голову. Не земля – настоящее золото.

– Что-то не так? – заволновался этот осел.

– Нет-нет, все в полном порядке. – По крайней мере, в таком порядке, который царит в Воснии уже не первый век. Я отсалютовал то ли новенькой земле, то ли помощнику графа, который никогда и не был солдатом. – Доброго вечера. Мы… э-э… вернемся чуть позже. Поехали, Рут, – я развернул скакуна.

Шайка счастливчиков, которым придется обустраивать Злато, неуверенно топталась на заросшей дороге. Не прошло и минуты, как я потерял их из виду, свернув за небольшой холм. Рядом неспешно вышагивала кобыла Рута, ветер принес запах сливянки.

– Чтоб ты знал, гиблое всхолмье с той стороны, – Рут оглянулся через плечо и ткнул пальцем себе за спину.

– Ага, – ответил я, не меняя направления.

Поле безразлично скользило по левую сторону от нас. Я вытянул жилку мяса из зубов, проверил седельную сумку, не замедляя коня. Кажется, Рут совершенно перестал удивляться моим выходкам.

– Так куда путь держим? – невозмутимо спросил он.

Холмы окружали со всех сторон: невысокие, пологие, лысые и заросшие кустарником. Никчемные, слишком дорогие холмы. Я сжал поводья.

– Зависит от того, где водятся твои прекрасные вдовы.

– О? Что я слышу… – Приятель искоса глянул на меня, потом покачал головой с явным одобрением. – Неужто первый мечник, гроза Крига, меняет флаг на старую воснийку?

– Мгм, – я спрятал улыбку.

Рут оскалился и зачесал волосы со лба на затылок.

– Тогда мы на верном пути.

Трактир «Большак», один день в пути до Волока

Под низким потолком не жгли свечей. Из распахнутых настежь ставен неприятно дул сквозняк, да и взгляд редких посетителей не добавлял счастья. Наши чувства были взаимны. Под вечер разболелась спина, от седла ныла задница, и что-то неприятно похрустывало в левом бедре. Я надеялся, что избавление близко. Тошнота, ломота в костях – все это забудется после второй кружки хорошего пойла. А потом я искупаюсь в горячей воде и усну, как младенец, в мягкой постели.

– Заберешь свой меч в городе? – Рут тыкал пальцем в подзажившую ладонь и морщился. А потом тыкал снова.

– Посмотрим.

«Если вдруг на дороге нам встретится мешок с сотней золотых, я, может, и подумаю заглянуть в стены банка».

– Миленькое дело. – Рут понятия не имел, насколько я обеднел. – Еще скажи, что не будешь по нему скучать.

Я отвел взгляд, заметил подавальщицу и убрал локти со стола, чтобы не мешать ей.

– Вряд ли старым вдовам понадобится второй меч.

– Угощайтесь, – небрежно сказала подавальщица, и на столе образовалась выпивка. Рут подмигнул девице и остался без внимания.

Все стало как прежде. Ну почти. Вечер только начался. Подумав, я попросил еще:

– И подайте солонины.

Подавальщица, явно хозяйская жена, осмотрела нас.

– Какой такой солонины?

Я пригубил разбавленное вино и поморщился. Кислее, чем забродивший суп. Отставил кружку подальше, к Руту, и постарался улыбнуться как можно дружелюбнее:

– Насколько мне известно, это лучшее блюдо Воснии. Из мяса делают. Подойдет любое, даже птица. Скажем, гусь или оленина. – Глаза подавальщицы округлились. Я засомневался: – Рут, подскажи, ведь любое пойдет?

Мой приятель подозрительно молчал.

– Эй, Буд, слыхал? – крикнула подавальщица, обернувшись, и заткнула тряпку за пояс дырявого платья. – Мясо просют!

Кажется, все посетители повернулись к нам – скрипнули стулья.

– Кого? – крикнули из-за печи.

– Оленину! Гуся! – Подавальщица вдруг зашлась сиплым неприятным смехом. – Телка молодого!

Я втянул воздух носом и вдруг понял, что во всем трактире не уловишь и следа мясной кухни. Каши, овощные похлебки, хлеб. На нашу столешницу легла крупная тень.

– Вы где были в последний год, милейшие? – надвинулся хозяин. Широкий в плечах, да больно тощий.

– Дак энтот не отсюда, видно сразу, – отмахнулась, как от червяка, подавальщица. – Я тебе так, посмеяться…

– Хоть бы и не отсюдова, глаза иметь надо, – ругался то ли на нас, то ли на жену трактирщик.

Со стола в углу послышалась поддержка:

– Незрячий заметит, на кой тут глаза…

– Всю кровь выпили, ублюдки!

– У кумы скотину увели, оставили на сносях…

– …двадцать серебряков до зимы! Откель их взять?!

Я отвел взгляд к столешнице и тихо попросил:

– Тогда хлеба. Свежего. Есть такой?

– Два серебряка, – отрезала подавальщица.

«Дороже капральского пайка пару лет назад».

Даже Рут не стал торговаться и сбивать цену. Хлеб тоже подали паршивый, полежавший. Мы доели молча, без особого аппетита, резво и даже оставили пару медяков сверху.

– А ночлег? – предложила эта несносная женщина.

– Благодарю, э-э, мы остановимся дальше. – Я подождал, пока Рут выползет из-за стола. – Там, где по карману.

Я мог поклясться, что ни одному слову не поверили.

– Счастливой дорожки, – неискренне пожелал трактирщик, вытирая руки об засаленное полотенце.

Когда мы вышли из таверны, я кожей ощущал, как прилипли к нашим спинам взгляды местных. Кто-то шумно сплюнул.

Уже на улице Рут беззаботно улыбнулся и повел плечом:

– Ну, в этот раз не было драки. Миленькое дело, коли спросишь… Эй! – вдруг крикнул он, оттолкнув меня рукой. – А ну, пошли вон!

У седельных сумок крутились дети лет шести-семи. Один вцепился в ремень и изо всех сил тянул на себя. Кобыла Рута шевелила спиной, словно поторапливала мальчишек освободить ее от ноши.

– Давай! – запищал вор, зачем-то связавшись с подпругой.

Кобыла фыркнула и взбрыкнула, второй мальчишка не удержал равновесия и плюхнулся в грязь.

– У-у, – взвыл он.

– А ну по домам, олухи! – без особого усердия прикрикнула подавальщица.

Воры бросились прочь, едва поняли, что не успеют ничего стащить. Рут не стал их преследовать. Потрепал кобылу у гривы, неспешно подтянул ремни у седла.

– Эти только начали, – он кивнул в сторону бегущих детей. – Еще годик-два – станут мастерами. Возможно, нам стоит переночевать в прилеске. Ну, на всякий случай.

Возразить было нечего.

– И спать стоит верхом на коне, – проворчал я, проверив седло. – Чтоб не увели.

Мы торопливо собрались в дорогу. Угрюмые, выгоревшие на солнце и заплесневевшие от дождя хижины кренились к склону холма. Всего дюжина домов, небольшое село, в котором нам уже не рады.

Вот тебе и ночлег с мягкими простынями, теплой водой и солониной к ужину. Я с тоской смотрел на селян: у каждого наверняка есть спальное место.

В нос резко ударил тошнотворный запах. У ворот не было охраны, зато сидел кое-кто другой.

– Под-кха-йте на жись, – захрипел сгорбленный солдат, почти задыхаясь. То ли от пыли, то ли из-за болезни. На протянутой руке белели гнойники, рыжели странные пятна.

Попрошайка. На нем оставались подштанники болотного цвета и плащ, расшитый у горловины. Капрал? Грубый узел виднелся там, где обычно носят второй сапог.

– Милейше про-кх-шу. Под-кха…

Я пришпорил коня. Сиплый голос и смрад разложения остались позади.

– Заночуем, как стемнеет. Надо отъехать подальше от села. – Я обернулся в сторону покосившихся ворот: за нами не было хвоста.

– Воля твоя, – Рут дернул плечом.

Запах грязного больного тела не преследовал нас, его сменили подмокшие луговые травы и вечная хвоя дорог. Но почему-то мне все еще было тошно.

На рассвете, дорога к Волоку

– Будеф? – Рут отломил кусок хлеба и придержал его над дорогой. Кобыла сонно перебирала копытами, вихляла вдоль дороги.

– Нет, спасибо. Что-то не лезет. – Я прочистил горло, пытаясь проснуться.

Кобыла снова отшатнулась в сторону, и Рут цыкнул на нее, чуть не выронив последний перекус, что у нас был.

– А вря. – Приятель разделался и со вторым куском.

Мы ехали по вытоптанной тропинке, и солнце почти вылезло из-за холма. Стало теплее.

– Дорога дальняя. – Рут взболтал флягу и остался недоволен: похоже, запасы сливянки кончились. – Чего расскажешь?

Я поискал взглядом хотя бы одну сносную тему для разговора. Гнилые пни у обочин? Хворые ели? Пасмурное небо, как серый флаг над землей? Соломенные крыши?

– Смотри-ка, деревня, – приятель сам завел разговор.

– Мгм.

За покосившейся оградой лежали растрепанные валки соломы.

– Коли не говоришь, тогда слушай. – Рут занялся любимым делом. – Была у нас одна забава, ну, в моем селе, где матушка жила. Как девица в подоле принесет, так всей семьей идут в поле или на реку. Озеро тоже сойдет. – Рут задумался. – Братья ее, отец, жениха тоже можно, коли нашелся, – приятель хмыкнул, – берут они все по камню, примерно равному на вид.

Солнце уже поднялось, а селяне еще не проснулись – больше всего шума создавал Рут.

– Называют имя, кто дальше всех камень бросит, – так подарок и назовут. Вот так я свое имечко и получил, спасибо братцу моей матушки. Говорят, у него были длинные крепкие руки. И очень злой язык, теперь уж ясно. – Приятель задумался. – Я потом узнал, что какого-то служку нижних богов звали Рутом или что-то в этом роде. Брат такое имечко сосватал, поскольку нагуляла от моего папаши. Старался ведь дальше всех бросить, а? Хер их знает, в чем они с отцом не поладили и при чем тут я. – Рут почесал затылок. – Как думаешь, соврали?

Я пожал плечами и остановил скакуна. У дороги не веселились дети и не выпасали скот. Кровля ближнего дома обвалилась, и труба печи скорбно склонилась над руинами. Во дворе у дровяника стоял деревянный конь в четверть от моего роста, с кривыми ушами и без глаз.

– Хм. – Рут почесал затылок. – Есть кто живой? – крикнул он. С крыши сарая вспорхнула ворона. Больше никаких звуков и не было. – Занятно. В прошлый год, помнится, я тут славно выпил.

На фасаде самого нового дома виднелась вывеска с молотом.

Земли Волока, теперь под новым господином. Еще беднее и хуже, чем они были в нашу первую встречу. Год назад, два года тому назад…

– И куда они ушли? – Приятель направил кобылу к сараю. – Дома-то хорошие, я, может, кого погляжу?

– Поехали, – мрачно сказал я.

Рут с тоской посмотрел на флягу.

– Ну, не судьба. Ты точно не голоден? Несчастен человек без завтрака, вот что я скажу. Как приедем, сядем пить. – Рут уже все распланировал, его глаза блестели. – Первая, как водится, пойдет за славную победу Восходов. И не думай отлынивать, ты мне крепко задолжал!

Зеленая полоса лугов слилась с темными кронами. Кругом лежала скошенная трава, мертвая и оставленная гнить под солнцем.

– Вторую я подниму за твой успех, так как мы не выпили внутри замка, припоминаешь? То-то же!

К горлу подступила горечь. Я остановил коня, спешился и быстрым шагом добрался до ближайшего дерева.

– Э-э, все в порядке? – Рут остановил кобылу. – В голову напекло?

Добравшись до дуба, я уперся ладонью в шершавую кору. Склонился вперед, чтобы не запачкать обувь. Подождал. Ни черта не менялось. Я прикрыл глаза и с трудом ответил:

– Нет, просто…

Тошнота не уходила. Я глубоко дышал и в какой-то миг уперся лбом в дерево.

«Ненавижу чертовы дубы».

– Это от голода, приятель, – надоедал Рут. – Бывало мне паршиво с дороги, как сейчас помню: лес, пасмурно, а в желудке – ни глотка сидра…

От одной мысли о еде становилось дурно. Тошнота в Криге заканчивалась рвотой под стенами, а в Волоке меня вывернуло за столом. От сегодняшней тошноты не было никакого спасения. Я медленно вернулся к коню и отпил из фляги. Легче не стало. Все вызывало отвращение: колея и грязь, птицы в бору, свежий воздух, земли Волока, болтливый Рут. И даже я сам.

– Кстати, про вдов. – Когда мы вновь двинулись по дороге, приятель заговорил: – Уверен, о твоих успехах вполне наслышаны в Оксоле. Уж не думаешь ли ты, что этот хлыщ, Эним, просто так дал бы тебе сотню? Не-ет, мой друг, кое-кто явно замолвил словечко за первого мечника. Сечешь?

Ехал рядом, сытый и пьяный, издевался. Ничего не говорил прямо.

– Мгм, – я все еще боролся с тошнотой. – Первого мечника, палача и растлителя. Лжеца и труса, отдавшего свою награду другому хлыщу, которого и не было при штурме…

– Небеса и горы, я же вовсе не о том, приятель!

Возможно, остаться на острове не было такой уж плохой идеей. Может, отец с матерью знали обо мне куда больше, чем казалось. Я поморщился и добавил:

– Некоторым людям не стоит выбираться из клетки.

Рут поперхнулся, постучал себя по груди. Потом нелепо улыбнулся и покачал головой:

– Знаешь, я, конечно, пьянчуга и трепло последнее, но многое повидал. Похоронил матушку, вечного блаженства ей там, куда бы она ни попала. Убивал хороших людей и плохих. – Приятель прервался на короткий миг, затем уточнил: – И даже тех, с кем до сих пор не прояснилось, кто из нас был мерзавцем. Но! – Рут поднял палец к небу. – За целую жизнь я ни разу не повстречал того, кто в клетке бы сделался лучше.

Я промолчал. Что бы сказали матушка или мой отец, палач с острова? Был бы Финиам жив, как бы он посмотрел на меня теперь? Я убрался от всех как можно дальше. Уходил, не прощаясь. Что толку? Молчание не смывает с человека грязь.

«И уж тем более не стирает память».

Из-за холма показалась каменная арка – серый свод, за которым плескалось небо. Голубая бездна – точно спящее море, перевернутое с ног на голову. Штиль, ни одного корабля. В такой воде и утонуть не страшно.

Желтый огонек идеальной формы поднимался над горизонтом, резал глаза. Я поднял руку выше лица, отогнул два пальца, приставил их к полосе между синим и серым.

– Глянь, а ведь и правда.

Рут прочистил горло и зевнул.

– Чего?..

Я остановил коня и привстал в стременах, приложив руку ко лбу, но все еще жмурился от ярких лучей.

– Мы зашли с востока, так? – Я обернулся к другому концу дороги. – Не обманул нас Бато, старый осел. – Пыль перестала скрипеть под копытами кобылы Рута. – Видишь? Солнце попадает прямо в свод.

Я повел пальцем к арке. Яркое пятно рыжело, подкрашивая редкие облака. Прогоняло тени. Дюйм за дюймом оно двигалось навстречу судьбе.

– Святая Матерь и ее коленки, – Рут даже отложил флягу.

Мы смотрели, как солнце угодило в серую арку, задержалось в ней на пару мгновений и высвободилось, отправившись в путь по небосклону. Свободное, одинокое, чистое.

Вдали, за темным и беспокойным лесом, нас ждал Оксол.

Content

А. Л. Легат
Право на меч

I. Криг

II. Первый дар

III. Мечты, мечи и клятвы

IV. Не больше года

V. Не с той ноги

VI. Семь бед – один арбалет

VII. Все схвачено

VIII. «Двойка из села»

IX. Хуже кузнечика

X. Первое правило победы

XI. Полумера

XII. Сын палача

XIII. Заслуженный пир

XIV. Лучшие собеседники – это мертвецы

XV. Ставница и последний враг Финиама

XVI. Холод

XVII. Один друг, один меч и балласт

XVIII. Прибавка к телегам

XIX. Хорошие люди

XX. Хайвик Сто Голов

XXI. Не самый важный солдат

XXII. Еще одна проблема

XXIII. Для чего еще нужен меч?

XXIV. Бастион

XXV. Под правильным флагом

XXVI. Золото и кровь

XXVII. Избыток щедрости и старые друзья

XXVIII. Прощания