Александра Варёнова

Взгляд куклы

Управляй своей судьбой сам,

иначе этим займется кто-то другой.

Джек Уэлч.

1. Тронувшийся лёд

Иокогама, кажется, ничуть не изменилась за время, пока меня тут не было. Крупный портовый город, который находился недалеко от столицы, был серым, пыльным и шумным. А контора, рекомендованная мне старым приятелем, вовсе находилась не в самом благополучном районе города. Так что в своём бежевом пальто, налакированных ботинках и с шапкой седых волос я смотрелась по меньшей мере белой вороной. Хотя скорее волчицей в логове мышей: мне часто приходилось пригибаться, а проходы местами были столь узки, что пробираться удавалось лишь боком. Рост под метр восемьдесят мне достался от папы-американца, солдата, который без памяти влюбился в мою маму, когда та отдыхала на Окинаве. Ах, пропитанный солнцем и обласканный океаном остров! Счастливые расслабленные люди! Здесь на него не походило ничего.

По пути мне встречались мелкие торговцы, офисные клерки среднего звена и возраста, сутулые уставшие женщины, которые вели за руку детей с ободранными коленками и грязными ногтями. Дети оборачивались мне вслед и сосали палец, пока их не дергали матери, уводя в закутки темных маленьких квартир. Повсюду виднелись лишь обшарпанные стены, грязные тротуары, засиженные мухами витрины. На проводах покачивались голуби, тощие и с маленькими злыми глазками. Вот тебе и птица мира… Впрочем, чего еще было ожидать от подобной местности? Казалось, с хмурого неба сюда никогда не падали солнечные лучи.

Я передернула плечами, хотя на что только не насмотрелась за почти двадцать лет работы в полиции. Специальная команда по расследованиям уголовных преступлений – лучшая школа для знакомства с изнанкой жизни. Сколько мимо меня минуло трагедий и судеб… Одних имен хватило бы на целый роман. При этом чем больше преступлений я расследовала, тем явственнее понимала, что ничего не ново ни под светом Луны, ни под лучами Солнца. Все когда-то уже было, и преступники, даже самые изощренные, всего лишь повторяли уроки прошлого, напоминая, что не стоит недооценивать своих врагов и тем более друзей. Ведь именно близкие люди могли уничтожить быстрее, чем самый ловкий преступник.

Некоторые воспоминания я бы с радостью стерла, но память – самая упрямая вещь на свете, которая крайне неохотно избавляется от того, что может причинить боль. Так, даже три с половиной года спустя, десять месяцев из которых я наблюдалась у психотерапевта, в минуты тишины перед глазами четко всплывал образ: как мой супруг падает с моста. Его добил либо диагноз бесплодия, либо постоянные разговоры о трупах, а также вечные срывы планов и даже отпусков.

По злой иронии, чтобы организовать похороны и прийти в себя, отпуск мне все-таки дали. Хотя я рьяно мечтала уйти в работу с головой, лишь бы не подкатывал к горлу ком, когда перебирала его вещи и запихивала их в коробки. В расследованиях это всегда было тяжелее всего – не смотреть на обезображенное тело, а видеть, чем человек дышал. Фоном я постоянно крутила радио-новости с надеждой, что объявится зверский маньяк, на поимку которого будут брошены все силы полиции. К сожалению или к счастью, маньяк так и не появился, а мне настолько все опротивело, что я приняла решение об увольнении и сдала значок, в один миг перечеркнув свою «блестящую карьеру».

Три с лишним месяца я тосковала и почти не выходила из дома, очень мало ела и еще меньше спала. За это время моя кожа иссушилась и побледнела, проступили ключицы и рёбра, а мои волосы полностью утратили цвет. Потом приехала мама, пинками загнала меня в баню и, принарядив, отвела к специалисту. На первых сеансах я много плакала и кричала, мне казалось, что мою душу выворачивают наизнанку. Но с каждым разом становилось легче и облепившие меня тени отступали. Я считала, что если буду жить полной жизнью, то предам память о моем дорогом Ионе, но меня заверили, что ему бы вряд ли понравилась супруга, которая стала походить на бомжиху. Следуя рекомендациям психотерапевта, я старалась просто радоваться каждому дню. Стала гулять по городу и лесу, ходила по театрам и на концерты, полностью обновила гардероб и стрижку, запоем прочла давно откладываемые, пылящиеся книги. Но когда в фэнтезийном романе наткнулась на сюжет про похищение амулета, меня захлестнуло сначала восторгом, а затем тоской. Мне не хватало моей сложной, выматывающей, далеко не всегда благодарной и все-таки захватывающей работы.

Психотерапевт посоветовал найти для себя новое хобби, и я пыталась заниматься то изучением китайского, то сервировкой стола, то огородом, то составлением описи предметов частного музея, в одном из смежных крыльев которого снимала комнаты вот уже на протяжении семи лет. Пыталась даже подружиться с современной техникой, освоение которой давалось мне с трудом, но мне по-прежнему было комфортнее найти информацию в библиотеке, чем в интернете. Тем более что во Всемирной сети многую информацию коверкали или не доносили в полном объёме. Или, наоборот, находилось столько мнений по поводу банального рецепта приготовления омурайсу, что голова шла кругом. Не спасали меня и стрельба из лука, и прослушивание богатой музыкальной коллекции, которые сопровождали всю мою карьеру детектива.

Несколько недель я не находила себе места, совершенно не понимая, что мне делать и почему вообще всё так сложилось, если совсем недавно я снова стала дышать полной грудью. Мне хотелось позабыть обо всех неприятностях, но в итоге я оказалась обречена на существование без цели и желаний. Наверное, это был самый тоскливый период в моей так называемой новой жизни.

А потом ко мне в гости заехал старый коллега. Он рассказал, что полиция сотрудничает с частным сыском, когда появляются «неклассические» дела или выплывают подробности старых, с которыми надо долго и упорно разбираться. В конце концов, всегда были груды архивов «холодных», нераскрытых преступлений. Поэтому скучать и сидеть без работы точно не светило. Мне понравился такой вариант: вроде я и сама по себе, а вроде никуда не уходила, только бумагомаранием больше не страдала. Каким же удовольствием оказалось распутывать сложные, заковыристые и, пожалуй, антуражные дела, которые требовали всецелого погружения и неспешного смакования.

Однако любой размеренности рано или поздно приходит конец. На второй год моей карьеры частного сыщика, на исходе осени, неожиданно всколыхнулось прошлое, присыпанное тайной и вызывающее суеверную дрожь. И минувшие девятнадцать лет живо встали перед глазами.

Начало нового тысячелетия, две тысячи четвёртый год. Дело касалось пятерых детей, пропавших в префектуре Канагава. Все мальчики до семи лет, они воспитывались в разных условиях, занимали разное социальное положение, посещали разные учебные заведения и места досуга. Сходство наблюдалось лишь одно – длинные волнистые волосы и большие глаза.

Первый ребёнок ушел вечером погулять, второго отправили по мелкому поручению к родственникам ближе к ночи, третий возвращался из школы, четвертого оставили на секунду у магазина в полдень, пятый убежал во время тайфуна утром. Заурядные, в общем-то, случаи. Только дети исчезли с концами. Никто из родителей и опекунов не получал требования о выкупе. Тщательный осмотр местности и опрос жителей не дали ни единой годной зацепки. Даже имеющиеся тогда камеры наблюдения, которые, к сожалению, часто сбоили и были расставлены не повсеместно, не показали ничего интересного. Дети исчезли, будто не существовали вовсе.

В первых двух случаях пытались копать под родителей и родственников. Однако у первого мальчика семья оказалась приёмной, и все как один, включая органы опеки и соседей, отмечали благополучие их жизни. Мальчика видели всегда чистым, нарядным, счастливым. Из дома часто лились музыка и запах свежей выпечки. В холодильнике хватало еды, в детской – игрушек. У приемных родителей была старшая родная дочь, но сводного брата она любила: они часто гуляли и играли вместе. Только вот в день исчезновения девушка готовилась к тесту по английскому и не могла составить брату компанию, за что позже бесконечно себя корила.

Во втором случае родители ребёнка время от времени прикладывались к бутылке, допускали рукоприкладство и отправили мальчика к дяде именно за саке. Поэтому основной версией рассматривали побег. С особым пристрастием допрашивали дядю, который, рыдая и божась, утверждал, что племянник до него в тот день так и не дошел. Рыскали по друзьям и одноклассникам. Подозревали даже учительницу музыки, которая, по словам директора и других учителей, была к мальчику крайне добра. Сама учительница твердила следующее: «Вы бы слышали, как он поет! Да с такой ангельской внешностью он мог бы стать суперзвездой! Но приютить его у себя я никак не могла: наша квартира слишком мала для меня, мужа и наших двойняшек». Копали и в сторону всяких прослушиваний, айдолов, телевидения… Пока через два с лишним месяца не пропал третий мальчик.

Тогда всем стало очевидно, что это серия, но мотив, даже спустя два следующих исчезновения в течение полугода, так и не был разгадан. По одной из версий – детей отправляли на продажу за рубеж. Это объясняло плюс-минус одинаковую периодичность исчезновений и давало шанс, что мальчики ещё живы, поскольку тела или останки обнаружить не удалось.

Всё это я подняла по старым связям и архивам, поскольку ко мне за помощью обратилась мама того самого третьего мальчика, после исчезновения которого вся страна стояла на ушах, а фотографии пропавших печатали все кому не лень, невзирая на запрет. Полицейских же заставляли денно и нощно штудировать улицы. Я тогда как раз исполняла обязанности патрульной в префектуре Канагава и дежурила возле моста, который вёл к буддийскому храму. По нему постоянно сновали верующие, а ты отвечай на их дурацкие однотипные вопросы. Поэтому я позволяла себе сбегать на обед в ресторанчик, где готовили отменные лепёшки окономияки, и болтала с симпатичным коллегой, курирующим этот район.

Впрочем, все предпринятые тогда меры оказались напрасными, и теперь мне предлагали крупную сумму за возобновление старого дела. Пожалуй, было немного стыдно. Мать-одиночка, Кураива Мохико, души в сыне не чаяла. Он был её единственной радостью в жизни. Именно поэтому для Кураивы стало идеей фикс найти своего Реми, живого или мертвого, чего бы ей это ни стоило.

– Не сочтите меня сумасшедшей, Рензо Торияма-сан, я давно слышу о себе, что помешалась. И все же… Я не могу ошибаться. – Кураива смотрела на меня ясным взором, женщина с посеревшей кожей и острыми скулами. Волосы её были собраны в небрежный хвост, но рубашка и брюки были тщательно отглажены. – Эта находка… В корне всё меняет!

Кураива сжимала в тонких пальцах «раскладушку», и я догадалась, что именно там сокрыта таинственная деталь, которая побудила отчаявшуюся мать обратиться за помощью к частному сыску. Сама судьба свела нас. Кураива приехала в Киото, чтобы поклониться в местном храме статуе Джиджо, покровителю и защитнику детей. А по дороге обратно на воротах увидела табличку «Частный детектив Рензо Торияма» и решила, что это знак от божества, которому она возносила мольбы.

Я ждала и подбадривала Кураиву дежурной улыбкой. Она покосилась на зашторенное окно, сильнее стиснула «раскладушку» и, выпучив глаза, выпалила:

– В Иокогаме я увидела куклу с лицом моего сына!

– Что вы хотите этим сказать?

– Смотрите!

Как я и ожидала, Кураива распахнула «раскладушку» и защелкала кнопками. У меня была похожая модель, всё ещё добротно работающая, хотя и давно устаревшая для современного мира. Кураива развернула ко мне бликующий экран, тыча фотографией. Я вежливо попросила у неё телефон, чтобы иметь возможность хоть что-то рассмотреть. На фотографии была метровая кукла в пышном платье и кокетливой шляпке, из-под которой струились локоны.

– Листайте вправо.

Со следующей фотографии на меня жадно смотрел мальчуган, похоже, чем-то удивлённый. В волосах у него торчали тычинки одуванчиков. Я листнула обратно и снова влево. И так несколько раз. Особого сходства я не находила.

– Извините, не понимаю. – Я вернула «раскладушку» владелице, и она поджала губы и понурила плечи.

– Я… объясню. Видите ли, я очень люблю живопись. Даже думала о карьере мангаки, но эта работа не позволила бы мне много зарабатывать и уделять время Реми. Но всё-таки я не забросила рисование. Основной моделью стал мой мальчик. Поэтому я знаю его черты наизусть! Я наблюдала и зарисовывала, как он менялся с возрастом. И могу предположить, каким бы Реми был сейчас… – Кураива вздохнула и ненадолго отвернулась, смахивая ладонью непрошенную слезу, но в следующий миг уже яростно сверкала глазами. – Поэтому я утверждаю прямо и полностью отдаю отчет своим словам: у этой куклы, – она вновь распахнула «раскладушку» и стала грозно ей трясти, – лицо моего сына! Но при этом я чувствую, что мой мальчик всё ещё жив!

– Хотите сказать, ваш сын послужил моделью для этой куклы?

– Я не знаю! Лицо этой куклы слишком… реалистично. – Кураива обхватила свои плечи ладонями и мелко затряслась.

– Хорошо, хорошо. Успокойтесь. – Я непроизвольно подняла вверх ладони и дирижировала ими в такт вдохам и выдыхам пару минут. – Кто владелец магазинчика, в витрине которого вы увидели эту куклу?

– Пожилая семейная пара Чиибата. Не так давно они переехали в Иокогаму с Окинавы. Захотели на старости лет пожить поближе к столице. – Кураива подергала себя за ворот рубашки, явно припоминания подробности. А я вновь про себя усмехнулась причудливости судьбы: буквально пару месяцев назад я ездила на Окинаву, чтобы навестить родителей. – Они продают ткани и шьют костюмы по меркам, а куклу поставили для привлечения внимания.

– Кукла сделана на заказ?

– Да. Мастер, сделавший куклу, как раз родом из Иокогамы, и Чиибате было бы за честь встретиться с ним снова. Тем более у них сохранились авторская бирка и конверт с благодарностью за оказанное доверие.

– А вы зря времени не теряли, – я улыбнулась, почти готовая к тому, что сейчас на мой стол лягут подписанные фотографии и названные предметы, но этого, на счастье, не произошло. Иначе пришлось бы уступать место детектива клиентке! – Как вы вообще наткнулись на этот магазинчик?

– По случайности. В Иокогаме находится головной офис компании, где я работаю. Нужно было поставить несколько печатей на документы. А потом я привыкла гулять по городу, поскольку этот день у меня командировочный. Реми раньше я тоже с собой брала…

– Мне жаль, – я не знала, что ещё сказать.

Кураива помотала головой:

– Постарайтесь максимально использовать эту зацепку с куклой, прошу вас. Чиибата – очень милая общительная пара. Хотя не знаю, так ли они благообразны, как хотят показаться.

– Что вы хотите этим сказать? – я подалась вперед, ожидая интересных подробностей. И в достатке их получила!

– С кукольником они встретились и познакомились в деревне Нагоро, известной тем, что…

– Уехавших или умерших жителей там запечатлевают в виде кукол!

– Верно. – Кураива сглотнула и схватилась за сердце, глубоко дыша. Однако только я налила ей из графина воды и хотела поинтересоваться, всё ли в порядке, как она продолжила: – Извините, просто от одних мыслей становится не по себе. Этой кукле в витрине почти двадцать лет и год изготовления совпадает с тем, когда пропал мой мальчик вместе с другими.

– Имя кукольника?

– Микаши Ори. – Кураива залпом опустошила стакан и нашла, чем ещё меня удивить: – Никакой информации о нём я не нашла. А здания, где находилась мастерская, больше нет. Куклу чете Чиибата привез друг этого Микаши. Имени его старички не знают.

– Будьте добры, запишите сюда известные имена и адреса. – Я протянула Кураиве ручку с блокнотом, и она сразу склонилась, выводя чёткие иероглифы. – Вы рассказали всю известную вам информацию?

– Нет. – Кураива дописала строчку и только тогда оторвалась от блокнота, вновь пронзая меня взглядом. – Я совсем недавно вспомнила: мы с сыном проходили мимо этой мастерской. В витрине тогда стоял ангел неземной красоты, и мы с моим Реми долго его обсуждали… – Она прикрыла глаза и потрясла головой, губы её исказились волной. – Мой ребёнок никогда не видел ничего подобного, да и мне выставленные в витрине куклы показались великолепными. Мы словно ненадолго погрузились в сказку. Только кто же тогда знал, насколько эта сказка окажется злой.

Информация очень сильно меня взволновала. Ведь последний ребёнок исчез прямо перед своим днем рождения, а подарить ему собирались куклу Лю Бэя, военачальника времен Троецарствия, любимой эпохи именинника. Именно к Микаши Ори, известному в узких кругах кукольнику, семья обратилась с заказом. Сюрприза не планировалось: мальчик сам утверждал эскиз и выбирал ткани для костюма, а также наблюдал за процессом создания куклы. Рождённый и воспитываемый в семье якудза, он привык высказывать своё мнение и настаивать на нём. Поэтому когда его не отпустили в мастерскую по причине непогоды, мальчик убежал из дома в тайфун. Убежал, а назад больше не вернулся.

Полиция тогда ухватилась за соломинку и стала допрашивать кукольника. Микаши Ори клялся, что не работал в тайфун, провел целый день дома и мальчика, соответственно, не видел. Соседи подтвердили, что слышали звук ссоры и разговоры по телефону из его квартиры. Всё вроде бы было чисто. Никто больше из пропавших детей, по показаниям родителей и опекунов, не заглядывал в мастерскую, либо свидетели, как Кураива, запамятовали от шока и горя. Но я никак не могла забыть куклу, которая попала в объектив, когда делали общие снимки мастерской. Куклу мальчика с длинными волнистыми волосами в матроске и кокетливом берете, сдвинутом набок. Этот образ очень походил на всех исчезнувших мальчиков.

Сам Микаши Ори был приземистым мужчиной с крупным носом и мозолистыми руками. Он постоянно протирал полки и стряхивал пыль с кукол. Явно нервничал, поскольку, признавался, не любил шум и чрезмерное внимание, поэтому мастер-классы никогда не проводил. Да и заказчиками у него выступали коллекционеры, люди в возрасте и при деньгах. Казалось, сложно представить, чтобы подобный человек сумел найти общий язык с детьми и тем более увести их. Но куклы из-под руки Микаши выходили фантастической красоты. Даже я – давно прожженный циник, лишенный чувства прекрасного, – залюбовалась одними фотографиями. А уж мальчишкам много ли надо? Пообещай им такую игрушку, мигом станут тише воды ниже травы. Только никаких доказательств вины и веских зацепок хотя бы для обыска не находилось. Ни отпечатков пальцев, ни элементов одежды, ни волоса.

Любопытным оставался тот факт, что пару месяцев спустя Микаши Ори всё же был приговорен к лишению свободы по причине убийства лучшего друга, с которым они вместе снимали квартиру. Микаши Ори пришел в полицию сам, весь в крови, будто жертва катастрофы. Но правда оказалась намного страшней – расчленённый на части труп, утрамбованный в подарочную коробку. Мотив: кража ценной куклы ради подарка девушке. Под прицелами камер журналистов Микаши Ори спокойно повторял одно и то же: «Я не раскаиваюсь. Это было предательство дружеских чувств, ведь куклу я сделал для помощи с продажей рёкана. Без моей куклы эта проклятая гостиница в традиционном стиле так бы и пугала соседей». Про выбранный же метод «учинения справедливости» Микаши рассказывал сухо и предельно чётко, вплоть до того, каким ножом разделывал тело и что знания анатомии важны для кукольника не меньше, чем для художника.

Полицейская, которая принимала участие в расследовании этого дела, за бокалом коктейля поделилась со мной, что считает этого кукольника редкостным психопатом, которого нужно держать подальше от людей. Впрочем, чего ещё ожидать от мужчины, который в таком возрасте возится с куклами, а не выпивает в баре с приятелями или хотя бы ходит на бейсбольные матчи. Допрос тогда показал, что ходил Микаши только по специализированным магазинам и домам таких же увлеченных кукольников, каким был сам. Неудивительно, что в какой-то момент его переклинило.

Как ни странно, смертную казнь Микаши Ори не назначили. Может, сказалась работа адвоката, может, сыграла роль петиция от деятелей искусства, которые боготворили кукольника. Но срок он всё равно получил соразмерный жестокости преступления. И за время, что пробыл за решёткой, больше не происходило массового исчезновения мальчиков-дошкольников с длинными волнистыми волосами.

Распрощавшись с Кураивой, я позвонила начальнику тюрьмы, с которым мы когда-то вместе ездили перенимать опыт у коллег из США. И узнала, что Микаши Ори должен выйти на свободу через пару месяцев, а может и раньше, поскольку заключённым он был донельзя образцово-прилежным. Мы ещё поболтали о том о сём, но я плохо фиксировалась на разговоре. Во мне пробудилась жажда гончей, бредущей по горячему следу. Казалось, я как никогда близка к разгадке тайны.

Однако в ходе уточнения деталей я наткнулась на неожиданное препятствие, ради устранения которого и собиралась обратиться в одну частную контору. «Им под силу уладить любое дело», – эту рекомендацию дал мне мой старый приятель, с которым мы познакомились ещё в академии и прошли не через одну преисподнюю. Не было причин ему не доверять, а что до явно нелегальных корней этой конторы… В желании поразить цель не грех поскупиться законом и расстаться с круглой суммой. Я проработала в полиции достаточно, чтобы узнать цену справедливости. И деньги по сравнению с человеческой жизнью были такой мелкой, такой ничтожной величиной, что даже задумываться о подобных потерях было глупо.

2. Старик и юноша

По всё той же иронии или провидению судьбы, контора находилась в Иокогаме, где жил кукольник и где был похищен последний мальчик. На пороге, стоило мне, сверившись с адресом и названием, подняться по узкой заплеванной лестнице, сразу же выросла девушка со стрижкой каре. Одетая в комбинезон хаки, она казалась миловидной, но у нее были цепкий взгляд, боевая стойка и спрятанный в голенище ботинок нож. С такими крайне сложно драться: пока наметишь болевые точки и слабые места, тебе свернут шею.

– Добрый день, я Рензо Торияма. Мне назначили встречу…

– А, Торияма-чан, – голос, насмешливый и дрожащий, приглушенно раздался из глубины конторы. В последний раз ко мне столь фамильярно обращались в младшей школе, но я понимала, что не время и не место учить владельца конторы вежливости. – Сио-чан, пропусти.

Девушка, явно способная убить и спокойно пойти обедать, отступила назад и растворилась в потёмках бесшумно, как профессиональный наёмник. Интересно, ей платят или она какая-нибудь внучатая племянница? Подобный бизнес часто курировали люди с крепкими семейными узами.

Я постаралась не циклиться на этом и прошла вперёд, привыкая к полумраку и осматриваясь. На всё помещение горела лишь одна тусклая лампа, зато мебели теснилось столько, словно сюда притаскивали любую более-менее пригодную вещь. Я различила несколько столов и стеллажей, сервант, кресло, диван и даже холодильник! А ещё – много-много коробок буквально повсюду. Самый дальний стол занимали папки с документами. Помещение в целом напоминало склад. С учётом того, что на легальной основе контора занималась импортом товаров, это выглядело логично. Заказ принят, бумаги подписаны – вот и весь разговор. Подобие уюта здесь создавали непонятные склянки на подоконниках и различные безделушки, начиная от бронзовой статуи льва на серванте и заканчивая картой Японии на стене.

Людей я насчитала троих: затаившаяся в углу охранница-наёмница, парень на диване и старик рядом с центральным столом. Последний выглядел так, словно одной ногой был в могиле: тощий, с глубокими морщинами и подрагивающими от артрита руками. Тем не менее не оставалось сомнений, что главный здесь он и многим ещё даст фору. Старик вертел в руках кубик Рубика, и хотя действия его казались механическими и бездумными, когда он отложил кубик, все грани были собраны.

– Вы Савада? – я первая нарушила молчание, поймав чужое внимание.

– Точно-точно. Там Сио-чан. А это – Ама-чан, – старик махнул на диван, на котором сидел парень весь в черном и с копной волнистых волос. Его образ напомнил мне Реми, то, каким он мог бы вырасти, и это в очередной раз казалось изощренной причудой судьбы. Смотрел он на меня как ворон на кусок мяса – настороженно и любопытно. – Ваш запрос был договориться с кем угодно о чём угодно, поэтому я пригласил лучшего переговорщика в своём штате.

– А если я не буду удовлетворена качеством услуг?

Старик расхохотался короткими смешками, похожими на кашель.

– Сразу видно, что вы обращаетесь к нам впервые. Мы даём гарантии. А все вопросы и претензии решаются в частном порядке. – Савада показал кривые зубы, а я явственно услышала звук взводимого курка. Похоже, «частный порядок» осуществляла наёмница. – Так сотрудничаем?

Он спрашивал так, будто у меня был выбор. Но ни один звонок сюда для назначения встречи не мог быть совершён случайно. Девушка-автомат (или та самая наёмница?) приятным голосом сообщит: «Вы позвонили в компанию “Савада импорт”. Какая услуга вас интересует?» Назовешь правильно – попросят имя или псевдоним и два раза продиктуют дату и время. Больше никаких звонков, никаких смс. Адрес либо знаешь через третьи руки, либо оно тебе не надо. А раз уж пришёл, тем более добровольно и по нужде, уже точно просто так не уйдёшь, внезапно передумав.

– Сколько с меня?

Старик подхватил со стола калькулятор и, бормоча себе под нос, как будто тыкал кнопки наугад, но цифры в итоге оказались не такими кусачими, как я рассчитывала. Я сразу достала кошелёк и принялась перебирать наличку.

– Это аванс. Тридцать процентов. Остальное – после исполнения заказа, – уточнил Савада с мерзкой улыбочкой.

Ладно, сумма маячила больше, чем прикидывала, но я по-прежнему спокойно могла себе это позволить, поскольку мне хорошо заплатили за работу, а сама я значительно экономила на жилье и имела накопления.

– Прекрасно-прекрасно, – Савада забрал деньги и небрежно пристроил их под кубиком Рубика. Но, конечно, будь я даже моложе и ловчее, чем сейчас, вряд ли бы успела забрать деньги обратно и живой добраться до выхода. – Что ж, оставляю вас с Амой-чан наедине.

Во фразе послышалось скрытое непонятное ехидство, будто это был хост-клуб, где предоставляли эскорт-услуги. Может, такие услуги здесь тоже имели место быть, только вот я пришла сюда совсем за другим и почувствовала неприятный осадок от слов.

– Я Ама, переговорщик, – голос оказался очень приятным. – К вашим услугам.

– Элиза Рензо Торияма, – меня вдруг потянуло назваться полным именем. – Зови как хочешь.

– Произносите имя на иностранный манер?

– Да, я полукровка, как можно заметить, и хотя родилась и выросла в Японии, до смерти устала, что все зовут меня по фамилии. Поэтому применила маленький трюк, изменив порядок называния и написания.

– Ловко придумано, Рензо-сан, – Ама сделал микропаузу, будто давая себе время привыкнуть к новому имени. – Мне хотелось бы узнать детали, чтобы понять, как я могу вам помочь.

Я быстро оценила обстановку. Старик отошёл к окну, наблюдая за улицей в зазор между жалюзи. Девушка-наёмник продолжала держать меня на мушке из угла: удобная позиция для снятия всех заходящих и выходящих без подвергания себя лишнему риску.

– Мы можем пойти в какое-нибудь более приятное место? – я старалась говорить тихо и нейтрально, но Савада всё равно лающе рассмеялся.

– Конечно, – Ама склонил голову, и локон мазнул его по носу. Юноша убрал его с тем же непоколебимым спокойствием, с которым, казалось, принимал все причуды босса. – Я знаю отличное место в паре кварталов отсюда. Идёмте.

Оказавшись на улице, я почувствовала облегчение, будто расстегнула тугой бронежилет. Кто бы мог подумать, что меня так напряжёт общение со стариком под прицелом всего одного дула. Ведь в прошлом нет-нет да приходилось вести переговоры с реально опасными преступниками или вовсе шизофрениками в куда более стрессовых обстановках. Неужели сказывалось отсутствие практики? Или просто я отвыкла от теневого мира и его представителей?

Однако от Амы шарахаться не тянуло. Он, извинившись, заметил, что увидел у меня в кошельке билет на оперу и завёл беседу про театр, которую я с живостью поддержала. Опера была моей давней страстью, и я никак не ожидала глубоких познаний в этой сфере от молодого человека, который годился мне в сыновья. А когда он начал размышлять про «Силу судьбы» Верди, какая это удивительная и самобытная увертюра, полная образов и аллюзий, я почувствовала к Аме глубокую симпатию. При этом я была убеждена, что у него за пазухой припрятано оружие и, вероятно, он знал множество способов тихого убийства и избавления от тела. Зато не приходилось сомневаться, что он хорошо сделает свою работу. И всё же за беседой я не забыла отслеживать дорогу и оглядываться по сторонам. Чисто на всякий случай.

Бледнело небо, истончаясь красками в предвечерний час, мимо пробегали спешащие по делам школьники и угрюмые взрослые, но Ама будто не замечал всей этой суеты и в конце концов вывел меня к дверям семейного кафе. На обшарпанной, вытянутой вертикально вывеске красовались маяк и причудливая стрелочка.

– Прошу. – Ама придержал дверь, и я вошла в светлое просторное помещение, напоминающее палубу корабля.

Тут же над нами звякнула рында, и официантка, болтающая с баристой, обернулась и приветливо помахала рукой.

– О, Ама, ты сегодня не один? Выбирайте любой столик! Брони на сегодня ещё нет.

Стойка, выкрашенная под мореный дуб, находилась прямо напротив входа. На стенах висели картины с морскими видами, штурвал и якорь. Под потолком болтались натянутые паруса. Из колонок лились звуки моря под фортепиано и арфу. Мило и аутентично, что еще сказать.

Я критично осмотрела разноместные столики и наметила находящийся у окна на четыре персоны. Профессиональная привычка – максимально обозревать как можно больше пространства.

– Будете что-нибудь? – Ама тронул меня за плечо, пока я пристраивала сумку. – Здесь очень вкусные кофе и десерты. Но также есть салаты и горячее.

– Какой-нибудь легкий салат и фильтр-кофе без добавок, пожалуйста. Больше ничего.

– Понял, – Ама приподнял уголки губ, и меня поразило, как тень улыбки преобразила его лицо. – А я возьму себе, пожалуй, неаполитанскую пасту…

– Уверен? Детали могут быть не аппетитными.

– Я уже ко многому привык, а без обеда оставаться неохота, – он снова улыбнулся и, махнув рукавом бесформенной чёрной кофты, скрылся из вида.

Я наблюдала, как Ама перебрасывается парой слов с официанткой и скрывается за дверцей туалета. Интересная он всё же личность: глубокий в размышлениях, беспечный в стенах этого семейного кафе и при всём этом – лучший переговорщик штата «Савада импорт». В нём явно хранилось немало тайн.

Заказ принесли скоро, что радовало. Я дорожила своим и чужим временем. Но всё же дождалась, пока Ама уплетет пасту, развлекая его полицейскими байками – часть из которых была сущей правдой, – прежде чем вкратце пересказать соль истории девятнадцатилетней выдержки. Не больше, чем писали в газетах и крутили в новостях. Ама пил сливочное какао и слушал очень внимательно, склонив голову набок и кивая в нужных местах. Не перебивал, не осуждал, но то хмурился, то прикусывал губу. А когда я добралась до недавних событий, вовсе достал сигарету и принялся её крутить.

– Вы думаете, что в пропаже детей виновен кукольник?

– Это ещё нужно доказать. Для этого мне и нужна твоя помощь.

– Вы хотите, чтобы я переговорил с ним в тюрьме? – Ама, словно забывшись, где находится, обхватил сигарету губами, но, наткнувшись на мой взгляд, тут же убрал обратно в пачку.

– Ты что, такие люди не станут раскрывать свои тайны случайному посетителю. – Я отхлебнула кофе, невольно задумываясь, что как раз с Амой Микаши Ори мог бы быть откровенным. Он ведь идеально вписывался в типаж жертв! – Видишь ли, есть одна традиционная гостиница, которая находится на частной территории якудза. Все мои попытки проникнуть туда оказались тщетны.

– Якудза не хотят иметь никаких дел с полицией?

– Якудза, хоть и считаются преступной группировкой, очень даже сотрудничают с полицией, когда это выгодно, – я хмыкнула, давая Аме простор для фантазии: он сам из теневого мира, так что может понять, что к чему. – Но у главы клана в секретарях взбалмошная девица, которая даже не выслушала меня до конца, а потом вовсе заблокировала мой номер.

– Крайне не профессионально, – Ама покачал головой.

– Ну, не удивлюсь, если у девицы разнарядка сверху: всех отшивать. А настоящие дела делаются через другие каналы. – Я внимательно посмотрела на Аму, намекая на организацию работы в «Савада импорт».

– Возможно, вы правы. Те, кто занимаются нелегальной деятельностью, привыкли перестраховываться.

– Вот именно. Вокруг территории я проходила битый час, и никто не предложил мне любезно войти. Зато до самого дома за мной был хвост. Не знаю уж, донесли главе клана или нет, что им интересуется частный сыск, но приглашения на беседу я не получала, – я поморщилась от попавшей на язык кофейной гущи, да и от воспоминаний тоже. – Хотя в любом случае вряд ли глава клана даст добро творить в рёкане что вздумается. А мне нужно творить что вздумается. Возможно, придется даже ломать стены.

– Вы думаете… именно там замурованы дети? – Ама говорил тихо, смекнув: я даже на один процент не допускаю, что мальчики каким-то чудом спаслись и до сих пор живы.

В это верили их родные, и я понимала эту иррациональную, иллюзорную надежду. Пока водолазы не извлекли тело моего мужа, я всё грезила, что это был лишь дурной сон. Я грезила так меньше часа, каждая минута из которого отравляла меня, а родственники мальчиков – целых девятнадцать лет. И пора было избавить их от груза ожидания и неизвестности.

– Есть основания так полагать, но нужно проверить. Я не могу судить о чём-либо, не получив неопровержимые доказательства.

– Понимаю вас. Есть что-то ещё?

– О, – по моим губам невольно зазмеилась усмешка. Даром что горькая. – Так вышло, что глава безопасности этого якудза в юности ухаживал за мной. Но я предпочла другого, за которого и вышла замуж. Мы можем сколько угодно говорить, что прошло много лет и мы же, в конце концов, взрослые люди, но этот парень всегда был очень вспыльчивым и действительно любил меня. Как я – Иона…

– Ваш муж ушёл от вас?

– Насовсем, – я не видела смысла лгать или смягчать факты.

– Мне жаль, – Ама опустил ресницы и молитвенно сложил руки, выражая соболезнование. Меня это тронуло.

– Уже три года минуло, – я вздохнула, мимоходом думая, как беспощадно время. – Впрочем, речь не об Ионе, а о Генджи. Я понятия не имею, как он отреагирует, когда узнает меня. А все новые лица, которые хотят проникнуть на территорию, обязаны быть представлены главе безопасности.

– Я понял ваш запрос. – Ама достал откуда-то из недр одежды планшет со стилусом и записал ключевые моменты. – Мне нужны имена и желательно фотографии главы клана и главы по безопасности, а также три-четыре дня, чтобы собрать дополнительную информацию и настроиться на переговоры.

– Дополнительная информация – это компромат? – оглядевшись, я не смогла сдержать ехидства.

Пока мы беседовали, в кафе прибавилось посетителей: офисные приятели, женщина с книгой, чахоточный постоянно оглядывающийся мужчина и семейная пара с ребёнком. До кого-то из них запросто могли долетать обрывки диалога. Интересно, какие они сделают выводы о нас? И решит ли кто-нибудь обратиться в полицию? Впрочем, это совершенно не важно.

– Всё индивидуально.

– Понятно. – Я улыбнулась, поскольку припасла напоследок кое-что, способное поколебать любую стену спокойствия и непробиваемости: – Тогда предлагаю заняться подготовкой у меня дома.

– Что? – Ама, как раз тушащий сигарету о пепельницу, вздрогнул, застигнутый врасплох посреди шума из чужих разговоров, смеха и даже ссоры. – Зачем?

– Видишь ли, Ама, я не могу передать тебе папку с делом и тем более не в моём стиле обсуждать детали по телефону. Кроме того, уже много лет я снимаю комнаты в традиционном доме. Такая обстановка точно поможет настроиться на нужный лад. Согласен?

Ама лишь вздохнул, покоряясь моей прихоти.

3. Сгущающийся мрак

Жил Ама, судя по всему, скромно. Мне не нужно было подниматься, чтобы представить, в какой тесной комнатушке он обитает, хотя зарабатывал явно прилично, вероятно даже, побольше моего. Это наталкивало на определённые мысли: например, что Ама на что-то копит или вынужденно отстёгивает крупную сумму каждый месяц. Может, он хочет уехать из страны? Или у него мама больна раком? Кроме того, мне не давала покоя схожесть его типажа с жертвами. Я надеялась разузнать часть тайн, пока мы будет сотрудничать, и была рада, что Ама согласился пожить у меня.

На сборы у него ушло не более пяти минут. Он взял с собой, казалось, лишь ноутбук да сменное белье. Я одобряла такой минимализм: многие вещи захламляли жизнь.

Пока добирались на шинкансене и такси до места, Ама успел как следует вздремнуть. Оказалось, его укачивает в транспорте, и сон – самый лучший и безопасный способ перенести дорогу. Он удивился, что я из Киото забралась в Иокагаму: всё-таки приходилось наматывать немалые километры – минимум три часа дороги даже на скоростном поезде. Но всё было банально и просто: в Иокагаме я начинала карьеру полицейского, а потом меня перевели. Сразу после возвращения из США. Довольно насыщенный период моей жизни, сейчас он мерк по сравнению с пробудившимися событиями прошлого. В дороге я как раз вспоминала, что мне удалось раздобыть.

В магазинчик тканей Чиибаты я отправилась на следующий день после разговора с Кураивой Мохико, которая и наняла меня для расследования этого дела. Чета и правда оказались приятными позитивными старичками. Меня встретила хозяйка, чьи стильная стрижка под горшок, красный пиджачок и красное же платье в крупную клетку показывали хороший вкус. Муж её с забранными назад волосами был, в свою очередь, в красной рубашке в крупную клетку, тёмно-синем пиджаке и джинсах. Один их вид побуждал доверить им сложный пошив.

Сам магазинчик оказался светлым и просторным. На стеллажах покоились свёрнутые рулоны ткани. Пара напольных вешалок демонстрировали яркие наряды. А вырезки из журналов с различными моделями и выкройками щедро украшали всевозможные поверхности. Это всё помогало держать фокус случайного посетителя на том, какие услуги ему здесь могут оказать, и давало гарант, что сделают своё дело хорошо.

Я старалась держаться так, будто заглянула в магазинчик по совету соседки, придумав почти правдивую легенду о том, что мой любимый плащ недавно порвался, да и подшить бы его не мешало… А соседка в таких красках описывала любезный приём, чистоту помещения, явный профессионализм пошива, что я не смогла устоять. Хозяйка прятала лицо за обрезом ткани и махала на меня рукой, хозяин сосредоточенно заполнял каталог, но им определённо было приятно.

Основную работу по починке плаща взял на себя хозяин, хозяйка просто придерживала ткань, с любовью и терпением расправляя складки. Пока делали примётку, я осторожно завела разговор о кукле в витрине. Чиибата озорно переглянулись и пояснили, что идея оправдывала себя раз за разом: кукла регулярно привлекала посетителей и пробуждала любопытство что на Окинаве, откуда они приехали, что здесь. Недавно одна женщина вытащила из них кучу подробностей, вызывающих ностальгию, но Чиибата совсем забыли про фотокарточки! А ведь тогда им верой и правдой служил добротный фотоаппарат сейчас-таких-уже-не-делают, и столько воспоминаний хранилось за запечатлёнными моментами… Едва я высказала желание посмотреть фото, как хозяйка засуетилась и пристроилась рядом со мной с потёртым фотоальбомом на коленях. Примётка была завершена, поэтому её помощь мужу больше не требовалась.

Стоило альбому распахнуться, как меня буквально швырнуло в другую эпоху. Чиибата выглядели бодрыми и активными, глаза их сияли, кожа радовала загаром. Подтянутые, в спортивных костюмах, они буквально просились на обложку модного журнала. Но едва ли меня интересовал «секрет долголетия». Нюх ищейки включился, когда в кадре замелькал Микаши Ори. Сразу после сюрных видов деревни Нагоро, только-только ещё начинающей заполняться жителями-куклами. Микаши обнимал этих кукол с каким-то благоговением и даже, похоже, общался с ними, судя по повернутой голове и приоткрытым губам на паре снимков. Да и сама хозяйка без умолку трещала о том, как восхищается прародительницей идеи, Цукими Аяно, и рассказывала про кукол так, словно речь шла о живых людях.

Только ничего, стоящего внимания, из рассказов почерпнуть не удалось, пока хозяйка не обронила словно бы невзначай:

– Ах, молодежь, сколько в ней огня и стремления! Микаши-то, побывав в путешествии, проникся так глубоко, что мысли его подобно полю раскинулись. О, страсть как охота разузнать, удалось ли ему осуществить задуманное…

– Что вы имеете в виду? – я развернулась к хозяйке, не давая соскользнуть с темы.

– Ох, милочка родная, Микаши боги всевышние талантом редкостным наградили. Он, небось, ещё в пелёнках кукол лепил. Да кады он нам повстречался, уже творил шедевры, что тебе и не снились! – хозяйка воодушевлённо прижала альбом к груди. – Правда, на лица были ужо страшные, но вскоре и в этом деле он мастерства достиг. А потом, как по волшебству, захотел он своим игрушкам души вдохнуть… Теперь, славная моя, шёпотом скажу, что с Валери у него это уж точно удалось. Она для нас как дочь заместительная… Вечно юная, вечно сияющая.

Хозяйка посмотрела на куклу с теплотой и любовью, как смотрят на детей, увлечённых каким-то делом, и мне стало жутко. Казалось, женщина вошла в подобие транса: глаза её покрылись поволокой, а на лице застыла глупая улыбка.

– Трещотка ты, дорогая, – хозяин уже вовсю занимался дыркой, сшил и проклеил края и теперь подбирал аппликацию. – Лучше бы чаю гостье предложила.

Получалось, хозяйка сболтнула лишнего? Или мужчина понимал, что это ненормально, но привык за много лет к странностям жены?

– Ужо и понастольгировать нельзя? Но я лиху дала, соглашусь. Начала разговор с одного, а потом, как горе-путешественник, на другой берег перескочила. Ух, старость не радость, милочка родная. – Хозяйка принялась листать пожелтевшие страницы: мелькали на фото леса и горы, океан и рисовые поля, храмы и статуи Будды. – После нашего-то знакомства с Микаши боги всевышние не устроили нам больше встречи. Но переписывались мы, вот, Валери для нас сделал, руки золотые, ум ясный. А знаешь, кто привёз нашу красавицу? Посмотри, славная, какой удалец!

Хозяйка, вдруг напомнившая лисичку, переложила фотоальбом мне на колени и указала пальцем на нужное фото. Я остолбенела. Куклу придерживал за плечи парень с длинными кудрявыми волосами и ангельским личиком, словно тоже был куклой. Живой. Даже во рту пересохло, а затылок, наоборот, вспотел. Повезло, что именно в этот момент хозяин позвал супругу оценить качество работы, и я сделала несколько снимков на свою «раскладушку». Хоть этот навык мне удалось освоить!

После, приняв починенный плащ, я рассыпалась в комплиментах, благодарностях и заверениях обязательно прийти еще. И сославшись на важные дела, откланялась. Даже не врала: важные дела действительно образовались – теперь я четко видела цель.

Почти двадцать лет – большой срок. За это время одно поколение могло сменить другое. Но на руку мне был демографический кризис. И пара прожекторов, освещающих мрак истории и парадоксально показывающих ещё больший мрак.

За размышлениями я упустила из вида знакомые пейзажи, и таксисту даже пришлось деликатно прокашливаться в кулак. Ама вздрогнул и принялся тереть глаза. На щеке у него остался след от обивки, а волосы растрепались. Выглядел он довольно забавно. Я расплатилась и искренне пожелала таксисту не становиться моим клиентом. Таксист натянуто улыбнулся, никак это не комментируя, только пристальнее вглядываясь в меня и Аму. Интересно, за кого он меня принял? За богатую женщину с причудами? Было бы очень смешно.

Выбравшись из такси, Ама потянулся, да так и застыл с вытянутыми руками и горящим огнём в глазах. Он явно редко бывал в домах традиционного типа. И очень вряд ли когда-либо посещал настолько фундаментальный, к которому вели ворота тории, а периметр украшали лица божков и амфоры. Его манеры и предпочтения в еде выдавали низкий социальный статус, избавиться от флёра которого довольно сложно даже искушённым притворщикам. Ама же ни секунды не притворялся кем-то иным. Это располагало, пусть и не давало сразу доступа в ящик Пандоры. Но ничего, время в запасе было. На счастье, хозяйка, у которой я снимала смежные комнаты вот уже семь лет, два дня назад уехала в отпуск к родственникам, и весь дом был в нашем распоряжении.

– Ого! – пока шли, Ама постоянно вертелся, приседал рядом со статуями, трогал гобелены, даже поигрался фигурками Дарумы, которые украшали перила. – Что это за место, Рензо-сан?

– Частный музей. Некоторые предметы стоят здесь больше, чем, скажем, заказы твоей конторы лет за пять.

– Что? – Ама остановился и теперь смотрел на всё со священным ужасом, явно боясь пошевелиться. – Почему вы не предупредили раньше?

– Боишься под проклятье пасть, о смертный и тщедушный раб? – я сняла со стены маску-кабуки и примерила к своему лицу, вспоминая сцену в одной из опер.

Ама весь побледнел и вытянулся, словно и правда сраженный древней энергетикой. Я вернула маску на место и покачала головой.

– Я не верю в призраков и не верю в потустороннее воздействие. Вещи всего лишь вещи, Ама. Бояться нужно не мёртвых, а живых.

– Первый спич был… эпичнее, – Ама постепенно вернулся к прежнему настрою любопытного мальчишки, наконец позволяющему себе верить в чудеса.

– Ты можешь прикасаться к чему угодно, Ама, и не бояться разбить. Иначе бы оно не стояло у всех на виду.

– Звучит разумно. Вы вообще на редкость разумны, Рензо-сан. Если бы я встретил вас раньше, возможно, всё разрешилось бы иначе…

– Ты можешь поделиться этим со мной?

– Я… никогда про это не рассказывал, – фраза-уловка, призванная купить доверие, но я готова была поиграть в эту игру и посмотреть, насколько меня тронет поведанная история. – Речь про мою названную сестру – Сио. Мы с ней познакомились случайно, и нас вместе забрали в детский дом. Всю начальную школу мы были счастливы: вместе учились, вместе играли, вместе влипали в приключения. Нам никто не был нужен. А потом… Потом Савада удочерил Сио и вырастил себе машину для убийств. Я искал её так долго! Только чтобы столкнуться с жестокой реальностью.

Настал мой черёд округлять глаза. Как всё интересно и запутанно получалось. Правду говорят, что жизнь – это бесконечное переплетение судеб.

Над нами нависли тяжёлые сизые облака, предвещая дождь, ветер теребил привязанные к коньку крыши флаги. Хорошо было бы уже войти в дом, но вечер выдался на удивление тёплым, и я не хотела прерывать поток откровений.

– Я нашёл Сио спустя три года после выпуска из детдома. Мне тогда стукнул двадцать один год, и я ничего не имел за душой. Даже комнату в общежитии себе позволить не мог, спал в манга-кафе. – Ама закурил, становясь ко мне полубоком, и на его щеках промелькнули следы слёз.

Детдомовцам действительно приходилось тяжко. От государства они получали финансовую поддержку только на время учёбы в школе. А дальше крутись как хочешь, но будь любезен соответствовать нормам общества. А нормы общества – это своё жильё, стабильная работа и семья к двадцати пяти годам.

– Поэтому ты пошёл на поклон к Саваде?

– Сначала я скрывал от него истинную причину. Сказал, что мне нужны деньги и я готов хоть грузчиком работать. Но у этого прохиндея были на меня другие планы, – Ама сделал долгую затяжку и скомкал сигарету в кулаке, наверняка обжигаясь, но даже не морщась. – Он сказал, во мне скрыт большой потенциал, оплатил подготовительные курсы и учёбу в престижном университете. А потом выставил счёт и договор: «Я дам тебе работу, Ама-чан, чтобы ты смог вернуть всю сумму через год». Козёл.

– Ну вот, а я думала, ты стал переговорщиком из любви к искусству, – я грустно улыбнулась, понимая, в какую западню Ама сам себя загнал. Даже обратись он ко мне в тот период, вряд ли я бы ему помогла. Тем более что ещё не вела частную практику.

– Смеётесь?

– Сочувствую. Но почему ты всё же согласился?

– А что мне ещё оставалось? Хоть передо мной и открылось множество дорог после учёбы на юридическом, вряд ли я бы нашёл контору, готовую платить мне сразу столько, сколько предлагал Савада. – Ама запихнул руки в бездонные карманы своего чёрного балахона и принялся ходить туда-сюда. – Кроме того, работа на него – это по-прежнему единственный способ видеть Сио. Мы даже иногда разговариваем… В ней мало что осталось от той девочки, что я помню, но я не теряю надежды выкупить её и вернуть ей радость жизни!

– Выкупить? – я приподняла брови, вспоминая девушку с каре, которая без колебания прострелила бы мне голову по одному щёлчку пальцев.

– Савада, прохиндей, говорит, что слишком стар, чтобы воспитать ещё одного наёмника-телохранителя, настолько преданного ему. Но сказал, что может продать Сио. За пять миллионов.

– Нехило, – я присвистнула: такая цена была заоблачна даже для чёрного рынка. – Получается, ты отдаёшь Саваде почти всю зарплату вот уже…

– Два года и четыре месяца. Но не всю: часть я оставляю на жизнь и на накопления. У меня есть мечта о домике на берегу моря. – Ама улыбнулся и устремил взгляд к горизонту. – Совсем скоро я смогу выкупить Сио полностью и отвезу её туда. Совсем скоро… Сразу после того, как помогу вам.

– Это воодушевляет, – я хмыкнула, не травя душу мальчика вопросом, а захочет ли Сио поехать с ним. – Пойдем, покажу тебе дом.

Ама лишь кивнул, явно нагруженный своими мыслями. По примерным подсчётам ему должно было быть около двадцати семи. Такой опасный, может, даже проклятый возраст: многие таланты ушли именно на этой цифре. Аме точно стоило покинуть теневой мир и попытаться найти своё счастье. Самому начать жить как человек. Зачастую это было намного сложнее, чем гнаться за мечтой и делать всё для другого.

А ещё всё-таки в сыновья он мне не годился, если бы только я не родила в восемнадцать. Если бы только я вообще могла родить… В свои без месяца сорок пять мне оставалось гордиться лишь статистикой раскрытых преступлений.

Впрочем, сожалеть о несбыточном не менее глупо, чем надеяться попасть в мишень во время тайфуна. Заложив руки за спину, я неспешно двинулась по коридору, указывая как на пустые комнаты, так и на заставленные различным антиквариатом. В одной из комнат вдоль стен были развешаны барабаны тайко и сямисены. Ама ходил, смотрел на последние с разных сторон, мял губы, но тронуть струны так и не решился. Я ни о чём не рассказывала, хотя знала немало историй и даже время от времени работала местным гидом. Чувствовала: Аме важнее впитать атмосферу места. Наконец, мы добрались до моего рабочего уголка. Здесь был хороший крепкий стол с двумя креслами по обеим сторонам и пара важных для меня вещей, создающих атмосферу, вроде настольной лампы под зелёным абажуром и граммофона.

– Кто бы мог подумать, что в вашем имени есть иероглиф «любовь»! – Ама завис напротив выгравированной таблички. – А второй что означает? Никогда не видел.

– У него довольно забавное значение: затвердевшие молочные пенки. В древней Японии использовались как лекарство или подношение богам, – я усмехнулась, далёкая от веры, но всю жизнь окружённая той или иной религиозной атрибутикой. – Я родилась под Новый год, и мама решила, что это будет лучшим именем для меня.

– Ничего себе, – Ама сосредоточенно вёл пальцем по иероглифам, будто желая впечатать себе под кожу. – Клиенты, должно быть, доверяют детективу с таким именем. У меня всё куда скромнее: чёрный дождь.

Я не удивилась: Ама всем собой воплощал это природное явление. Едва ли имена хоть как-то влияли на судьбу, иначе мне с моим лежала прямая дорога в монастырь. Но порой они как ничто отражали суть.

– Ваш кабинет напоминает о моем рабочем пространстве у Савады. – Ама добрался до черепа буйвола, украшающего стену, прерывисто вздохнул и даже тронул пальцем рог. – Откуда это?

– Северная Америка. Скалистые горы, – я перебирала пластинки, пытаясь подобрать то, что зацепит Аму с первого выстрела. – Подарок от рейнджеров, научивших меня искусству наблюдения, которое я практикую до сих пор.

– За мной вы тоже наблюдаете? – вопрос звучал как утверждение, поэтому я не сочла нужным как-либо реагировать.

Ама явно всё понял правильно. Он ведь тоже кропотливо собирал информацию и следил за нужными ему людьми. Тело, привычки, поступки часто были честнее слов. Оставалось только правильно их прочитать и понять, что с этой информацией делать. И вот тогда становилось понятно, профан ты или…

Хмыкнув, я вытянула «Чи Май» Эннио Морриконе, которая стала особенно известна после фильма «Профессионал».

Патефон послушно принял дар, зашуршала игла. Кабинет наполнился глубокими, под кожу проникающими звуками. Ама прикрыл глаза, постукивая пальцами в такт по подлокотнику кресла. Статный и изящный, он походил на дирижёра, чуткого до любой мелодии, понимающий, о чём и как та хочет рассказать. Точно так же нам предстояло услышать истории старого дома и разгадать тайну кукол. В определённой степени мне не терпелось поскорее заполнить в этом деле пустоты, но профессионализм не терпел суеты. А ещё – личных чувств и эмоций. Ведь именно они толкали людей на предательство, ложь и совершение преступлений. Мелодия, выводящая пики, волнующаяся морем, плачущая скрипками, об этом очень наглядно напоминала.

После мы с Амой поужинали и разошлись. Он выбрал закуток за ширмой с журавлями, довольно милый и уютный, благодаря футону, светильнику и двум полкам. Будь побольше пространства… Но камерность Аму не пугала, наоборот, кажется, успокаивала.

4. Зов прошлого

Следующий день начался с хмари – тучи подобно хищным птицам поглотили добычу-солнце и распахнули серые крылья по всему небосводу. Минута-другая – и уже стал накрапывать дождь. Завывающий ветер-мятежник сорвал с деревьев очередную охапку листьев, будто стремился создать картину в чёрно-белых тонах. Рисунок тушью с изящными ломкими линиями. Красиво, и всё же навевало тоску. А монотонный ритм барабанящих по крыше капель в равной степени раздражал и убаюкивал. Если отслеживать водные узоры на стёклах, можно было легко погрузиться в транс. Всё расследование сейчас напоминало эти мутные, переплетающиеся и словно никуда не ведущие разводы.

Ама тоже рассеянно смотрел в окно и чуть не насыпал себе соли в чай. К счастью, я вовремя пришла на помощь. При этом никто из нас не произносил ни звука. Мы слушали, как глухо рокочет гром, как скрипят ветви, как шлёпают друг о друга мокрые листья. Бесчинство непогоды завораживало.

Но я всё же нарушила тишину за столом, когда Ама в третий раз поднёс пустую кружку к губам.

– Плохо спалось на новом месте?

– А? Нет… Скорее сон был беспокойным. Я всё время бежал, а меня преследовал один и тот же образ, – Ама помолчал, а потом поднял на меня взгляд, одновременно настороженный и чуточку испуганный. – Рензо-сан, хочу поделиться с вами одной историей. Возможно, она покажется вам странной, и у меня нет никаких доказательств в её правдивости, но, мне кажется, она как-то связана с делом, которым вы занимаетесь.

– Я слушаю.

– Я упоминал, что вырос в детдоме, но воспитывался там не с самого рождения. До семи лет у меня толком не было крыши над головой, мать моя постоянно пила и крутила шашни с такими же алкоголиками, а отца я вовсе не знал. Я вечно голодал и ходил в обносках, но мне не к кому было обратиться за помощью – люди шарахались от меня, как от чумного, – Ама рассказывал спокойно и ровно, значит, уже не раз делился этой историей и давно отпустил прошлое. Впрочем, когда он продолжил, речь его стала более возбужденной и прерывистой: – Но однажды… мать отвела меня в баню и после натянула на меня новую рубашку. Она сказала, что продала меня за хорошую сумму, так что я должен выглядеть и вести себя прилично. Сказала идти мне на мост Касуми и дожидаться там… женщину с куклой.

– И ты пошёл? – Сердце моё сжалось, ведь именно этот мост мне поручили патрулировать. Но ведь эти события могли произойти раньше, чем началось повсеместное дежурство полицейских? Очень хотелось в это верить.

– А что мне ещё оставалось? – в голосе Амы засквозила горечь. – Пока шёл, стал накрапывать дождь. Была поздняя осень, как сейчас, и я быстро продрог. Я вообразил, что та женщина будет добра ко мне, отведет меня в тёплое место и накормит горячей едой. Но на мосту никого не было, в парке за ним тоже. Я подумал, что мать всё придумала, чтобы избавиться от меня, – губы Амы искривились, и он шумно втянул воздух носом, сдерживая слёзы.

– Тогда ты решил утопиться?

– Да… Терять мне было нечего, лучшей жизни для себя я не видел. Прыгать я не решился, поэтому спустился под мост с твёрдым намерением заходить в воду, пока не окоченею от холода.

– И тут появилась женщина с куклой?

– Нет. Под мостом спала девочка, свернувшись в калачик. На ней была старая, порванная, но определённо тёплая куртка. Я позавидовал ей и даже задумал недоброе… Только вот рука не поднялась. Она походила на ангелочка. Грязного чумазого ангелочка. Как раз подходящего такому оборванцу, как я, – Ама грустно улыбнулся, а я попыталась представить эту сцену, где двое детей прятались под мостом от дождя и тяжёлой жизни. На душе скребли кошки. – В общем, я не придумал ничего лучше, чем лечь рядом с ней и заснуть.

– А когда проснулся, девочки рядом не было? – Мне доводилось слышать подобные истории, которые побуждали поверить если не в сверхъестественное, то в провидение точно.

– Была и есть в моей жизни до сих пор, – Ама говорил тихо, и в его интонации слышалась печаль.

– Мне жаль, что тебе пришлось пережить подобное, – я выдержала паузу и продолжила: – Но что в этой истории странного? Таинственная женщина с куклой, которую ты так и не встретил?

– Сио видела её.

– Сио? Твоя названная сестра, и она же девочка под мостом?

– И телохранитель Савады, на которого я работаю, – Ама жёстко напомнил, как туго переплелись три судьбы.

– В тот день? – я с жадностью подалась вперёд.

– Раньше. – Ама прикрыл глаза, и по лицу его пробежала тень. – Сио жила под мостом около двух месяцев, и за это время женщина с куклой несколько раз встречала на мосту и куда-то увозила на велосипеде мальчиков-беспризорников с длинными волнистыми волосами. Это всегда было либо поздним вечером, либо в непогоду, когда на улице мало людей. Сио говорила, больше она тех мальчиков не видела, поэтому рада, что я остался с ней.

– Скольких мальчиков увела та женщина? – я похолодела, внезапно открывая для себя ещё большую жуть этой истории.

– Сио вспомнила четыре таких случая. Я должен был стать пятым, но женщина либо не пришла, либо решила, что я убежал.

Пятым… какое-то заколдованное проклятое число. Или жертв было ещё больше? За бездомными не вёлся учёт, поэтому дети могли пропадать пачками, а никто даже не догадывался об этом. И уж тем более родители-бомжи не писали заявлений в полицию о пропаже: избавление от лишнего рта было радостью, а не трагедией.

– Спасибо, что поделился со мной этой историей.

– По правде, я бы хотел стереть её из памяти, но не получается. Время от времени я вижу во сне образ той женщины и таких же мальчиков, как я, сгинувших в небытие, – Ама прерывисто выдохнул. – Может, всё было совсем иначе, и это случайное совпадение, но…

– Не бывает таких совпадений, Ама, не бывает, – я протянула руку и сжала плечо юноши, хоть как-то выражая свою поддержку. Теперь мне ещё сильнее хотелось докопаться до истины и наказать виновника. – Скажи только, какой это был год?

– Две тысячи третий, кажется. В новостях ничего не было о пропавших детях. – Ама без дополнительных вопросов понял, что меня волнует. Действительно хороший переговорщик. – Я тщательно изучал газеты, на которых мы спали, в надежде, что меня ищут. И, греясь, смотрел телевизор в одном магазинчике, откуда не выгоняли, если сидеть тихо.

Сердце моё сжалось с новой силой. Это была та часть жизни, от которой вечно хочется отвернуться, отмахнуться, отгородиться… Но она всё равно никуда не девалась.

Прячась то ли от непогоды, то ли от колющего чувства в груди, я погрузилась в кресло, скрестив пальцы на уровне лица. Теперь меня преследовал образ женщины с куклой, но голые факты всегда помогали справиться с наваждением и предрассудками. За мостом Касуми находился район Шин-Ямашита, где Микаши Ори снимал квартиру вместе с другом. Ещё один бесполезный камушек в горе подозрений. Но среди собранных материалов было несколько любопытных фактов и фото, которые могли помочь собрать разрозненные кусочки в целую картину.

Друга Микаши Ори звали Таяно Изуму. Его семья слыла довольно богатой, но они связались с «Аума Шинрекё», нашумевшей в девяностых сектой, и потеряли практически всё, включая собственные жизни. Отравление угарным газом при сжигании древесного угля – именно так значилось в протоколе о вскрытии. Это событие сильно повлияло на Таяно. Мало того, что от него отвернулись однокурсники, друзья и бросила девушка, так ещё и доставшийся в наследство рёкан лег мёртвым грузом, ведь именно там его родители совершили самоубийство.

Вокруг гостиницы ходило множество легенд о призраках, и кто-то даже слышал стуки и завывания в ночи, видел смутные тени и кровь на стёклах. При свете дня, разумеется, никаких следов нечисти не оставалось. А вот предрассудки продолжали витать в воздухе. Поэтому Таяно долгое время не мог рёкан продать. Даже когда его жизнь наладилась, он стал работать в фирме грузоперевозок и подружился с Микаши, всё равно продолжал искать покупателя. В конце концов, Таяно нанял в риэлторы девушку «миловидную, но на голове как вороны гнездо свили» – именно такую характеристику я получила абсолютно от всех оставшихся в живых соседей. От них же узнала, что вдвоём Таяно и риэлтор регулярно наведывались к рёкану, отмывали стены от происков ребятни и продумывали различные стратегии. Только не помогали ни максимальное снижение цены, ни яркая реклама. Помогла, как и в случае магазинчика тканей Чиибаты, кукла.

В разгар цветения сакуры рядом со входом в рёкан появилась кукла в традиционной одежде. Старое дерево как раз росло неподалёку, орошая землю, рёкан и куклу розовыми лепестками. Вроде бы мелочь, но место вмиг и в разы стало более привлекательным. Все будто забыли про слухи и видения, предложения посыпались одно за другим. Вскоре Таяно заключил сделку с местным якудза, собирающимся расширять территорию: его резиденция располагалась совсем рядом, через тенистый сад. Вроде якудза планировал снести рёкан и построить что-то новое, но рёкан очень приглянулся его сыну. Сыну, которому ни в чём не отказывали и чью самостоятельность всячески поощряли. Сыну, которому нравились куклы и эпоха Троецарствия. Судьба порой играла в жестокие игры с людьми…

Вот и лучшие друзья, которые доверяли друг другу тайны, в итоге стали друг для друга убийцей и жертвой. Считалось, что именно девушке-риэлтору Таяно Изуму решил преподнести дорогой подарок, ограбив Микаши Ори. Но, вероятно, никакой девушки не было. Микаши, несмотря на свои странности, оставался талантливым кукольником, который из грубого материала творил изысканные вещи. Поэтому не было ничего удивительного в том, что из угловатого себя он мог сделать типичную аккуратную японку с помощью кимоно, парика и макияжа. А детали внешности никто не запоминал, ведь рядом с ней был симпатичный парень с ангельским личиком и отталкивающим прошлым.

К тому же совсем скоро начались пересуды о якудза: кто-то волновался, кто-то радовался такому соседству, кто-то неприкрыто искал покровительства. Люди могли удивительно быстро переключаться с одного на другое.

Так что никто не сопоставил страшные звуки, доносящиеся из рёкана, с куклой перед входом. Никто не удивился, что с арестом Микаши миловидной девушки-риэлтора и след простыл: ведь наверняка берегла репутацию! И уж тем более никто не связал убийство лучшего друга с похищениями детей. А мне вот не давал покоя факт, что у Таяно были большие глаза и волнистые волосы, но после удачной сделки тот обрился наголо. Могло ли кукольника переклинить после порчи образа «главной музы»? Я считала – вполне.

От усиленной мозговой работы захотелось есть. И словно в ответ на это желание, с кухни донеслись ароматы жареного мяса. Так непривычно и забыто… Ион любил готовить и часто баловал меня новыми блюдами, пока я распутывала преступления, и после изнуряющей смены в участке дома всегда ждал горячий вкусный обед. На секунду мне даже померещилось, что сейчас я его увижу и прижмусь к широкой спине. Но на кухне над сковородой колдовал Ама, помешивая кусочки курицы, сдобренные соусом. Видать, такова была моя судьба: держать в кухонном рабстве мужчин. От вида хрустящей корочки во рту скопилась слюна. Запах кружил голову. Спустя некоторое время Ама добавил к мясу нарезанные морковка, перец и стручки грибов эноки. Разноцветные ингредиенты весело плясали на сковороде, подчиняясь ритмичному помешиванию. Овощи скукожились по краям, став явно мягче. И в завершении это великолепие накрыла шапка из лапши.

Ама усмехнулся, заметив меня, и указал головой на стол. Меня не нужно было долго уговаривать: я сполоснула руки, достала палочки и подставки для них и юркнула под котацу, согревая успевшие озябнуть ноги. Через пару минут Ама торжественно поставил передо мной тарелку якисобы, и я едва не обожглась, тут же накинувшись на еду. Одновременно нежная и хрустящая, лапша с курицей и овощами открывала мне дорогу в рай. Много ли человеку надо для счастья?

После обеда Ама попросил ознакомиться с документами по делу и засел в своём ноутбуке, сверяясь с какими-то данными в интернете. В толстой папке было и про пропавших мальчиков, и про визит к Чиибате, и про рёкан Таяно с приложенными фотографиями. Множество стрелочек и фактов сводились на одной персоне – известному в определённых кругах кукольнику.

Отдельно я гордилась собранными сведениями из фирмы перевозок, где работал Таяно. Они проливали свет и на то, когда молодые люди познакомились, и на то, что в рёкане был скрытый отсек. Повезло, что за двадцать с лишним лет на фирме мало что поменялось и что от старых бумаг никто не избавлялся. «Наша гарантия бессрочна! Мы всегда готовы обратиться к бумагам в случае спорных ситуаций, и чаще всего решаем конфликты в нашу пользу, поскольку работаем на совесть!». Хоть высказывание и веяло преувеличением, я не была проверяющим инспектором, а ценность добытых материалов перекрывала любое лукавство.

Руководитель фирмы охотно рассказал, как однажды вечером, перед самым закрытием, чудной кукольник ворвался к ним в офис и чуть не на коленях просил оказать услугу по перевозке куклы. Таяно взялся за этот заказ, хоть и отпахал смену, и Микаши остался настолько доволен сроком и качеством перевозки, что даже оставил отзыв в специальной книге от двадцать первого июня двухтысячного года. А потом всегда настаивал на определённом водителе и даже платил за это тройную таксу. «Ну а я что, дурак отказываться? Уж признаться, уважаемая детектив, пусть бы он хоть трупы перевозил заместо кукол за такие деньги». Помимо честного признания в слабости человеческой натуры, мужчина также поделился со мной блокнотом, который нашёл в бардачке Таяно, да и упрятал в его личное дело. Блокнот оказался залит кофе, и в нём в основном были записи по работе, но встречались и личные заметки. Среди них я обнаружила любопытную запись про уборку запретной комнаты. Скопировав это кусочек, остальной блокнот я отдала для выявление записей в лабораторию. Кто знает, что ещё интересного можно было найти среди размытых чернил.

За делами я не заметила, как прекратился дождь. Даже солнце робко показалось из-за туч, вылизав двор светом, и я решила, что нельзя упускать такую возможность отвлечься от хоровода мыслей. Для этого у меня был проверенный способ, который всегда помогал успокоиться и сконцентрироваться.

– Ты стрелял когда-нибудь? – крикнула я Аме, и тот удивленно показался из закутка.

– Из пистолета приходилось, – он нахохлился и сморщился, словно воспоминание было не из приятных. – Но не в человека.

– А из лука?

Ама помотал головой.

– Тогда пошли.

На стрельбище я как следует размялась, чувствуя, как пробуждаются затекшие мышцы. Тело благодарно отозвалось даже на эту малость, и я в который раз задумалась о регулярных тренировках. Никогда ведь не поздно начать, верно? Ама, глядя на меня, тоже робко поделал наклоны в стороны. Похоже, спорт отсутствовал и в его жизни, уступая место интеллектуальным баталиям.

Я перебрала стрелы, извлекая те, у которых были дефекты: поломанные перья или хлипкое древко. Прохладный ветер бодрил и, к счастью, дул в направлении мишеней.

– Смотри внимательно. Прикладываешь стрелу к метке и стараешься держать перпендикулярно луку, пока натягиваешь тетиву. Когда лук чуть прогнётся, как следует прицеливаешься и отпускаешь стрелу. Вот и всё. – Стрела сорвалась из моих пальцев и пронзила мишень; лук отзывался лёгкой вибрацией. – В идеале сверяться с ветром и просчитывать отклонения, но сейчас тебе нужно просто почувствовать механизм.

Я протянула Аме лук, и он повременил, прежде чем взять его. Явно сомневался, есть ли польза в подобном времяпрепровождении, и мысленно продолжал копаться в фактах. О, я знала, каким наркотиком был поиск правды. Между тем расследования мало чем отличались от стрельбища: есть цель, есть средства и либо успех, либо провал. А ещё для поимки преступника всегда оставались важны холодный расчёт, сосредоточенность и умение выбрать оптимальную траекторию за короткий срок. Но объяснять свою философию я предпочитала на деле.

– Тугая… – Натягивая тетиву, Ама держал лук совершенно неправильно: тот болтался как вздумается, и стрела постоянно из-за этого смещалась с метки.

– Именно поэтому лучники часто носят перчатки и у них хорошо развита мускулатура рук.

– А на меня перчаток у вас не нашлось?

– Это твоё первое знакомство с луком, Ама. Я хочу, чтобы ты почувствовал структуру всех его составляющих. Через боль и преодоление связи образуются крепче.

– Тут вы определённо правы… – Ама опустил лук, и по лицу его засквозила бездна эмоций.

С таким на стрельбище делать нечего. Большой риск получить травму или натворить дел. В похожем состоянии я однажды умудрилась выстрелить в окно… И после благодарила всех богов, что пострадало одно стекло. Но только я решила отвлечь гостя экскурсией по окрестностям, как Ама вновь вскинул лук – и попал прямо в «яблочко». Взгляд у него сделался острым, чуть не пронзающим насквозь и не дающим пощады. Это был взгляд переговорщика, чьё предложение невозможно отвергнуть.

– Я знаю, как нам попасть на территорию якудза.

5. Профессионал

Больше суток Ама готовился, подавал запросы, подолгу разговаривал по телефону, оперируя не слишком понятными мне терминами. Ноутбук его яростно клацал, и я боялась представить, сколько там открыто вкладок. Не менее грозно шуршала листами моя папка с делом. Ел Ама урывками, и я сомневалась, спал ли он: слишком много информации приходилось обрабатывать за короткий срок. В редкие перерывы Ама много курил, выходя для этого на террасу, и рассеянно скользил взглядом по пейзажам. Шестерёнки наверняка усиленно крутились в его голове, чтобы свести воедино полученные данные.

Лишь ближе к полуночи мы пересеклись на кухне и уселись напротив друг друга за низким столиком котацу, чтобы греть ноги. Посередине стола я установила горелку для чайника. Ама сидел, слегка покачиваясь. Бледный, с кругами под глазами, он особенно напоминал сейчас вестника смерти и словно бы смотрел внутрь себя. Тем не менее, разговор начал именно он:

– Вам привет от Генджи.

– Вот как? – я безмятежно заливала кипятком чайные листья, представляя, в каких выражениях глава безопасности якудза посылал мне весточку. – Надеюсь, у него всё хорошо.

– Его страстью стали ставки на лошадях. – Ама неудачно вскрыл коробку с печеньем и чертыхнулся, когда часть печенья рассыпалась.

– И ты предложил ему альманах из будущего? – Я не могла не вспомнить знаменитую трилогию, доливая в кастрюльку молоко.

– Достал билеты на Кентуккийское дерби, которое состоится в мае. – Ама сосредоточенно пересыпал крошки обратно в коробку, но всё равно всюду наследил. Вздохнул, прикрывая уставшие воспаленные глаза.

– Оставь, я уберу. – Я деликатно похлопала его по руке и забрала чашку, чтобы разделить с ним королевский чай. Аме точно будет полезно для работы сердца и стрессоустойчивости. – Твоим связям можно только позавидовать.

– Связи тут ни при чём. – Ама впился в меня взглядом. – При ведении переговоров важно сразу взять тон и не терять позиций. Стоит дать слабину, как тебе начнут диктовать условия. Поэтому важно подобрать такое предложение, которое сразу заинтересует клиента и будет для него выгодным.

– Тут ты безусловно прав, – я улыбнулась и протянула Аме чай. – Ты хорошо поработал.

Ама шумно отпил и впился в чашку как в спасательный круг.

– Это не всё. Глава клана завтра дома с трех до пяти дня. Рензо‑сан, вы можете пойти со мной, только, прошу, не встревайте в мою работу.

– Для чего бы мне тебя нанимать, чтобы потом мешать. – Я потягивала свой чай, наслаждаясь мягким кремовым вкусом.

– Заказчики бывают разные. Кто‑то до самого конца предпочитает оставаться анонимом, а кто‑то лезет впереди паровоза и суёт нос не в свои дела.

– Очень хорошо понимаю. Некоторые, небось, ещё и тыкают себя пальцем в грудь: «Я же вам заплатил!» – Я передёрнула плечами от дурных воспоминаний. – Я сотрудничаю с полицией, поэтому редко беру непосредственно частных клиентов, но и в моей практике были такие персоны.

Ама покивал, больше так и не притронувшись к чаю. Это было странно с учётом того, сколько он говорил и сколько выкурил за сутки. Может, у него была аллергия на молоко? Но тогда бы он не ел пасту.

– Ты никогда раньше не пил такой чай?

– Только порошковый. – Ама смотрел в чашку как в бездонный колодец. А ведь была у меня мысль угостить его «Эрл Греем»…

– Ама, мальчик мой, – я не смогла сдержать этого отдающего то ли жалостью, то ли пошлостью выражения. – Все мы совершаем ошибки, все мы теряем дорогих сердцу людей, но никогда не стоит в этом тонуть. А ты будто никогда и не видел света.

– Я… не… – Ама вскинулся: взгляд горел, желваки ходили под кожей. – Вы ошибаетесь.

– Разве? – я критично и показательно окинула его взглядом. – Ты прилично зарабатываешь, но живёшь в халупе, носишь затасканную невзрачную одежду, заказываешь одну и ту же дешёвую еду в одном и том же кафе годами. У тебя нет не то что любимой девушки, но даже любимого места, любимого дела, любимой вещи. Ты ни с кем не общаешься и не контактируешь вне работы, и можешь сколько угодно прикрываться стремлением к безопасности, но правда в том, что ты просто‑напросто живёшь от заказа к заказу. Разве я не права?

Весь мой спич Ама выслушал с непроницаемым лицом, не дрогнув, но по выражению глаз стало понятно, что его это задело.

– Это – мой путь. Я сам его выбрал.

– Путь кого? Праведника или жертвы? – я допила чай и стукнула донышком чашки о стол. – Знаешь, Ама, мне знакомо это чувство: груз ответственности. Когда мой муж, Ион, скинулся с моста, я долго существовала как будто в полусне. И думала‑думала «Если бы…»: если бы я уделяла ему больше времени, если бы вовремя обратилась к врачу, если бы у нас родился ребёнок, если бы то, если бы сё… до этого бы не дошло! Но я не была стервой, не была ревнивой женой, не была азартным игроком, спускающим все деньги в пачинко. Просто слишком любила свою работу. И за пару месяцев до гибели я предлагала мужу развод на выгодных для обоих условиях. Он отказался. Ион уже тогда выбрал для себя смерть – позже я нашла рецепты на седативные лекарства, хотя самих блистеров обнаружить не удалось.

– Так странно думать, что вы были замужем… – Ама стал меньше напоминать сыча, но напряжение ещё сквозило в мимике и резком движении, которым он откинул волосы назад.

– Не похожа я на вдову?

– Не похожи на ту, кто стремится создать семью… – Ама обронил тихо, но твердо.

Я рассмеялась громко, немного истерично, как давно уже со мной не случалось.

– Я трудоголик, ты прав. Но мне не чужды человеческие чувства, желание делить с кем‑то тепло и постель, вместе переживать заботы и радости. Когда ты один, ты сам себе хозяин и сам себе тюремщик. С годами это смертельно надоедает, знаешь ли.

– Знаю… – Ама аккуратно и осторожно отпил из чашки ещё, потом снова и снова, пока не допил до конца. Вид у него был странный: он определённо смаковал, но не мог понять, понравилось ему или нет. – Вы во всём правы, Рензо‑сан. Признаться, я даже никогда не целовался.

– А хочется? – я постаралась добавить в голос мягкости, а не ехидцы с провокацией. Как будто в этом доме было полчище девиц на выданье, а не одна перезревшая дама.

– Вы жестоки, Рензо‑сан, – Ама прошептал, поднялся и приблизился тенью. – Вы для этого сюда меня пригласили?

– Чтобы затащить тебя в постель? – я даже фыркнула, наблюдая, как он опускается рядом со мной на колени. – Прости, я слишком старомодна. Сначала общение, потом свидания, узнавание вкусов и предпочтений друг друга, подарки, а уже потом секс.

– Отговорки. – Ама, миг поколебавшись, положил руки мне на плечи и развернул к себе. – Для вас единственный путь найти партнера – это договорной брак или свидание вслепую. Ну или, может быть, однажды повезёт и в консерватории рядом с вами сядет симпатичный мужчина в разводе, вы начнёте бурно обсуждать музыку, будете друг другом очарованы и…

– Останемся просто хорошими знакомыми, – я подмигнула, провоцируя специально. Ама вспыхнул и наконец меня поцеловал.

Это было просто прикосновение – несмелое, робкое, требующее ответного тепла. Бедный мальчик, которого никто никогда не любил, а все только использовали. Признать подобное – очень больно, но необходимо для движения вперёд. Я обняла Аму и погладила по спине. И мягко отстранила.

– Ты понимаешь, для чего я тебе рассказала о своём муже? Это не акт доверия и не откровение за откровение. Я правда не хочу, чтобы ты застрял в серости будней. Не хочу, чтобы ты крутил в голове это «если бы». Каждый человек в ответе за себя сам.

Ама застыл в моих руках, словно птица в силках – ворон, слишком мудрый для бесполезного трепыхания, слишком уставший для уловок.

– Я понимаю. Поэтому работаю сейчас с вами над делом Кукольника, а не превращен в куклу, – он улыбнулся блекло, но довольно искренне.

– А ты, оказывается, умеешь иронизировать. Точно не всё потеряно, – с этими словами я притянула его ближе к себе и увлекла в глубокий поцелуй.

Где‑то в глубине сознания я видела момент близости иным – более традиционным и насыщенным: Ама был бы в кимоно и лежал бы на футоне, раскинув руки, раскрасневшийся и вздрагивающий от каждого прикосновения. В реальности всё оказалось прозаичнее и честнее. Ама вообще не раздевался и не стремился раздеть меня, но вжимался жарко и отчаянно. Целовался, плотно зажмурившись и периодами сталкиваясь со мной то зубами, то носом. А потом и вовсе уткнулся в плечо и сидел у моих коленей, робкий и оглушенный пониманием, что это не страшно, что и так – можно.

Я чувствовала, как он отпускает себя – нерешительно, едва ли на четверть, в любой миг готовый вскочить и ощериться, но я не требовала многого, откровенно говоря – вообще ничего не требовала, и Ама, похоже, был за это благодарен. Не просто же так обронил «Спасибо», щекоткой пробежавшееся внутри. И со смаком разбил чашку, добавив без раскаяния «Извините». Было бы за что – каждый выпускал пар по‑своему.

Спать мы легли отдельно – и это лишь едва отозвалось сожалением. На самом деле я пригласила Аму к себе вовсе не для любовных утех, а чтобы посмотреть, как он работает. Его рассказ про нелёгкое детство явно был ключом к доверительным переговорам, простой манипуляцией, играющей на чувствах жалости и сострадания. Так действовали аферисты: делились слезливой историей с незнакомцами ради выкачивания денег. Только Ама выкачивал нужную ему информацию. Конечно, это явно был не единственный его приём из арсенала переговорщика, но, похоже, использовал он его довольно часто. Стоило отдать ему должное: даже я со своим рациональным складом ума не сразу уловила, к чему всё идёт. Ещё сложнее оказалось понять, где правда, а где умелая ложь, но кое‑что мне открылось, как ни смешно, благодаря поцелую, и я собиралась использовать это в качестве козыря в нужный момент.

Проснулась я от копошения и первым делом захотела схватиться за оружие, пока не вспомнила о госте и не разглядела его контур в полутьме. Ама, сидя на корточках, что‑то сосредоточенно вбивал в ноутбуке. Стрелки на часах безжалостно расплывались. А когда удалось сфокусироваться, я не сдержала удивленного вздоха: едва перевалило за пять.

– Извините, что разбудил так рано. – Ама захлопнул крышку, и не удалось считать выражение лица. – На то есть причина.

– Надеюсь, тебе не приснился кошмар, – я растёрла ладонями лицо, отгоняя остатки сна.

Ама оставил фразу без внимания.

– Я приготовил завтрак.

Пришлось подниматься. Не пропадать же кулинарным трудам… От прохладной воды разум окончательно пробудился. Хотя солнце ещё не взошло, и в сгущённых тенях бродить по дому оказалось неуютно. Обычно я вставала на пару часов позже, разминалась, гуляла по саду и только тогда наливала себе чай. Но Ама уже устроился за низким столиком, склонившись над плошкой риса и соленьями к нему. Меня ждала точно такая же порция и омлет.

Скоро стала понятна спешка: прежде чем нанести визит в дом якудзы, мы направились к тюрьме, где содержался под стражей Микаши Ори. Я не видела в этом особого смысла. Вряд ли человек, готовящийся к выходу на свободу, даст показания, которые повлекут за собой смертную казнь и большой резонанс в обществе. Размышляя о добровольной сдаче Микаши властям, я заключила одно: вероятно, совершив импульсивное убийство друга, Микаши увидел в этом шанс избежать сурового наказания и не колеблясь воспользовался им. Отсюда текла ещё одна ниточка: значит, существовала вероятность раскрытия дела и обвинения Микаши в похищении мальчиков, поэтому он решил затаиться в месте, где был стопроцентно лишен соблазна и возможностей экспериментировать с живыми куклами. Но раз Ама решил навестить подозреваемого и даже навёл для этого мосты, я не стала препятствовать. По подсчётам, мы успевали везде, включая перекус.

– Пожалуйста, Рензо‑сан, просто слушайте и наблюдайте, – Ама говорил вполголоса, пока нас сопровождали до переговорной.

– Это мои излюбленные занятия, Ама, – я не удержалась от смешка, который так странно и неестественно звучал в этих безликих стерильных коридорах.

– Вот и прекрасно. – Ама вырвался немного вперёд, и плащ его всколыхнулся грозным парусом.

Микаши Ори уже сидел на стуле за стеклянной перегородкой и с любопытством выглядывал посетителей. Вряд ли кто навещал его за целых девятнадцать лет. Микаши на вид истончился, но не растерял хищной ауры и живо блестящего взгляда.

– Кому обязан визитом?

– Вам не нужно моё имя, Микаши Ори‑сан, просто знайте: я ваш тайный поклонник, – Ама приземлился на свой стул и подался вперёд. – С тех пор, как увидел Валери, очень хотел познакомиться с вами. Настолько сильно, что прибёг к услугам частного детектива, – лёгкий кивок в мою сторону чуть не побудил меня поаплодировать: столь ловко Ама оперировал фактами.

– И чем я могу вам помочь? – Микаши приподнял брови, ничем больше не выдав удивления, будто для него было в порядке вещей общаться с фанатами.

– Сделайте для меня куклу.

– С удовольствием, молодой человек, но не раньше, чем через пару‑тройку месяцев. Увы, здесь у меня нет инструментов, да и навык нужно будет восстанавливать… – Микаши сокрушенно покачал головой.

– Вы же сможете сделать мою копию в виде куклы?

– Вашу копию? – Микаши выпрямился и, словно заново оценив Аму, быстро облизал губы.

– Да. Я подумываю о смене имиджа и причёски…

– Не сметь! – В одно мгновение Микаши из равнодушно‑доброжелательного сделался агрессивно‑страшным.

– Блюсти дисциплину! – Охранник, тенью маячивший позади Микаши, стукнул дубинкой по стене.

Микаши вздрогнул и потупил взгляд.

– Извините. Нахлынули неприятные воспоминания. – Он через силу распрямился, насколько было возможно при его сутулости, а мне вспомнилось фото убитого Таяно, чьё лицо было изуродовано настолько, что походило на миску с фаршем. – В наше время длинные волосы у мужчин – огромная редкость, а ухоженные вовсе днём с огнем не сыщешь. Мне бы не хотелось, чтобы вы их губили, даже когда я увековечу ваш образ.

– Так вы согласны взяться за заказ?

– Конечно. Но повторюсь, не раньше чем через пару‑тройку месяцев или даже полгода: нужно будет многое сделать по возвращению в свет…

– Я могу вам помочь. Найти мастерскую и инструменты. Подготовить материалы. Сделать эскизы. Мне не терпится увидеть вас за работой. А потраченные средства спишем в счёт оплаты заказа.

– А вы и правда мой тайный поклонник, – Микаши заулыбался, и меня аж передёрнуло от этой улыбки: плотоядной. – Знаете, молодой человек, кое‑что осталось от былых богатств. В одном месте я схоронил свои лучшие образцы. Надеюсь, время не испортило их.

– Вы говорите про рёкан, принадлежащий вашему другу? – Ама снова кивнул на меня, а Микаши впился пальцами в стол. – Мой детектив наводила справки о памятных вам местах: тот рёкан сейчас находится на территории, принадлежащей уважаемому якудзе, и к нему никак не подобраться, – Ама допустил в голос сожаления.

– Вот как. – Микаши пожевал губу и расслабленно растекся по стулу, будто получил ответ на давно мучивший вопрос. – Возможно, якудза станет более великодушным, когда я расскажу ему кое‑что интересное про этот рёкан.

– Там есть тайное хранилище? – Ама склонился совсем близко, чуть не касаясь губами стекла.

Микаши рассмеялся.

– Вы совсем как ребёнок, молодой человек. Но мне это в вас нравится, – он сделал паузу, явно взвешивая следующие слова: – С удовольствием пообщаюсь с вами поближе, если вы не против, и даже, возможно, открою свой секрет.

– Это очень великодушно с вашей стороны, – Ама кокетливо накрутил локон на палец. – А…

– Время визита подходит к концу! – Охранник снова грозно надвинулся.

– Одну минутку! – Ама приподнялся на стуле и запальчиво зашептал: – От четы Чиибата я слышал, что вы собирались создать живую куклу. Насколько успешно вы продвинулись?

– Средне. Из восемнадцати образцов ни один не получился дееспособным. – Микаши уставился как в пустоту и пространно заулыбался. – Но всё же практика дала плоды, и пять кукол, включая Валери, сильно походят на людей. Надеюсь, ваша станет шестой. До свидания, молодой человек.

– Спасибо за беседу, Микаши Ори‑сан! – Ама поднялся и поклонился, пока Микаши уводил конвой.

– Восемнадцать… – я смаковала цифру, внутренне ужасаясь пласту неведомого.

Получалось, сначала Микаши примерял образ женщины с куклой, набирая себе материал из детей, и жертв насчитывалось куда больше, чем казалось изначально. Все беспризорники? Или кто‑то из приютов? Или те, кто значился под графой «пропавшие без вести», но по какой‑то причине не привязанные к серии? Хотя если наблюдался большой разброс по годам и городам, ничего удивительного. Тем более что двадцать лет назад никто не мыслил о единой электронной базе, которая работала бы по всему миру и по одному лишь ДНК могла увязать разные преступления, давая ключ к разгадке давно запылившихся дел. Похоже, предстояло снова напрячь коллег, чтобы тщательно перерыли архивы.

– Нам пора, Рензо‑сан. – Ама тронул меня за рукав, и я поразилась, насколько у него жёсткое непроницаемое лицо. Насколько он сосредоточен.

– Как понимаю, ты узнал больше, чем планировал.

– Именно так.

Путь на такси до территории, принадлежащей якудза, мы преодолели каждый в своих мыслях. Я приняла важный звонок и проверила собранную накануне сумку, где заготовила всё для тщательного обследования рёкана. А дальше мы словно оказались в другом мире. Возле забора чередой тянулись сливы. Листья поблескивали золотом, приветствуя солнечный луч. Деревья хорошо скрашивали высокие кованые стены забора, за цену одних ворот в которых можно было купить апартаменты в элитном районе. Сам главный дом, будто стыдливо выглядывающий из глубины сада, тоже впечатлял одновременными изяществом и мощью. Ещё несколько построек поскромнее угадывались контуром. И где‑то совсем на краю, вне поля видимости – нужный нам рёкан.

Оставалось лишь догадываться, каким путём добыты средства на всё это великолепие. Но якудза давно перестали походить на бандитов с большой дороги. Они вели свой бизнес, пусть часто имеющий незаконную подоплеку, но оснащенный такой кипой документации, что даже самое абсурдное находило подтверждение. Да и кодекс якудза чтили получше многих. Любой дебош рубился на корню, а инициаторы строго наказывались. Мимолётно подумалось, что после сегодняшней встречи казнь над Микаши Ори может свершиться досрочно… Впрочем, это будет уже не моя забота. Мне поручили найти Реми, а не линчевать похитителя и, вероятно, убийцу.

При входе на территорию нас прощупали сверху донизу и пропустили без лишних вопросов, услышав «Мы от господина Савады». Я вспомнила старика с кривыми зубами и поразилась, насколько он, похоже, весомая фигура в теневом мире.

Навстречу нам сразу же вышел сухонький слуга:

– Шинья‑сан медитирует в беседке. Сопроводить?

– Да, пожалуйста. – Ама встряхнул волосами и последовал за семенящим стариком, который время от времени оглядывался назад, явно проверяя, не решили ли мы сменить курс. – Скажите, а ко всем зданиям есть доступ?

– Почти. Кроме одного… – слуга запнулся и сокрушенно вздохнул: – Там любил играть сын Шиньи‑сана. Поскольку ни тела, ни останков найдено не было, решено было устроить что‑то вроде склепа. Внутрь и не заходит никто – больно пусто, сыро и тревожно. Будто правда царит там неупокоенный дух, – на последней фразе слуга понизил голос.

– Дух, значит.

– Только не говорите ничего господину! – Слуга замахал руками. – Он подобных рассказов не любит. Сразу в ярость впадает.

– Ему наверняка тяжело пришлось, – Ама покачал головой, выражая сочувствие и заинтересованность.

– Очень. Сначала потерял любимого и единственного сына, а потом и жена ушла к другому… А она знаете какая смышлённая! Во многих делах мужу помогала, советы дельные давала! – Слуга потеребил рукава простенького кимоно и притормозил возле пышного куста герани, от которого уже различалась беседка. – Хорошая женщина. Но не выдержала, когда господин за горем свет белый видеть перестал, сказала напоследок: «Мне тоже тяжело, но надо жить дальше!» – и теперь замужем за бизнесменом, которого вроде как сама в люди вывела, и в браке у них родилось трое детей. Господин в конце концов тоже за ум взялся, себя и дела в порядок привёл, большой авторитет заработал, но с женитьбой так и не вышло: было несколько претенденток, но все так – вертихвостки да аферистки. Вот такая история.

– Спасибо, что поделились, – Ама улыбнулся слуге и кивнул в сторону беседки. – Шинью‑сана можно побеспокоить?

– Сейчас доложу, что вы прибыли! – слуга едва на месте не подпрыгнул и умчался шустрым зайцем.

– Какую легенду придумал на этот раз? – Я стряхнула с накидки Амы мусор от растений.

– Правда. И ничего кроме правды, Рензо‑сан, – в голосе и взгляде его читалась сталь.

Разговор между Амой и Шиньей длился не более пяти минут, но каждое слово было весомым. Ама не ёрничал, не лебезил и не строил из себя оммёдзи, изгоняющего злых духов. После традиционного приветствия просто сказал: «Дайте нам возможность осмотреть дальний рёкан, и мы найдём след вашего пропавшего сына. Если нет, вы вольны делать со мной что угодно». Довольно смелое заявление – даже я бы не рискнула дать подобное. Но Ама ни на миг не сомневался в успехе поисков и горячо верил в меня.

– Знаете, Ама, в первые два года ко мне наведывалось много мошенников и шарлатанов, которые стремились разбогатеть на моём горе, вешали лапшу на уши и размахивали амулетами. – Шинья перебирал тесёмки на рукавах богато расшитого кимоно – редко кто из якудза сейчас носил такие, запаковавшись в деловые костюмы. – А вы парадоксально не просите награды и заранее готовы к наказанию.

– Я знаю, что такое терять близкого человека, и много раз видел, как трагедию превращают в фарс. – Ама стиснул кулаки, но не опустил головы, не сбился с интонации: и всё же голос его звенел. – Рензо‑сан тоже пережила смерть мужа. Мы не можем разделить вашу утрату. Даже представить сложно, каково девятнадцать лет маяться неведением. И всё‑таки нам близки ваши чувства. Поэтому мы хотим добраться до истины.

Шинья не моргая смотрел на Аму. Накручивал на пальцы тесёмки. По всему выходило, что он уже принял решение и лишь укоренился в нём.

– Я дам вам возможность осмотреть то проклятое место. Оно латалось снаружи, но не трогалось внутри, так что будьте осторожны. Только прошу – не скрывайте от меня ничего, каким бы жутким оно ни оказалось. Мой человек сопроводит вас, отопрёт двери и будет ждать снаружи сколько положено. Если что‑то понадобится – от фонаря и лопаты до чая и обеда – смело обращайтесь к нему. На тщательный осмотр, вероятно, уйдет не один час… Я вернусь после восьми. Надеюсь, к этому моменту вам будет что мне рассказать и показать.

Ама низко поклонился, и я вслед за ним. Всегда ценно, когда люди шли навстречу и проявляли адекватность. По крайней мере, хотелось верить, что нас не повяжут внезапно и не запрут в тесном помещении со спёртым воздухом.

Доверенным человеком оказался знакомый уже слуга. К тому же издалека за нами ненавязчиво следила пара ассасинов. Совершенно разумно не снижать меру безопасности, даже когда сам приглашаешь гостей в свой дом. Всегда лучше предостеречься, чем потом схватиться редкой статуэтки или проснуться от случайного пожара. Впрочем, надзор не создавал никакого дискомфорта, и можно было спокойно оглядеться по сторонам. Радовали глаз царящие вокруг гармония и порядок: каждый знал своё дело и делал его споро и незаметно. Так дорожки были чисты от веток, а клумбы – от сорняков, доски сверкали свежей краской, а стёкол будто и вовсе не было, настолько они оставались чисты. Кое‑где на заднем дворе сушились белье и ещё одно кимоно, драконом трепещущее на ветру.

На фоне картин, полных жизни и быта, дальний рёкан казался совсем обособленным. Здесь даже деревья никто не стриг, и листва висела всклокоченной бородой, к тому же поредевшей из‑за листопада. Тонкая тропинка то и дело обрывалась, а под ногами попадались мелкий растительный мусор, камни и даже пакет. Скорее всего, этот пакет занесло через забор – слуга покачал головой, наткнувшись на него, ловко поймал и спрятал в мешковатой сумке, перекинутой через плечо.

Интересной особенностью рёкана было отсутствие опорных ножек, либо же за прошедшие годы здание просто напросто осело. И хотя я не была суеверной, гнетущая атмосфера здесь так и царила. По низу рёкана тянулась плесень, матовые стёкла покрылись плёнкой пыли, так что едва ли пропускали свет, а из распахнутой двери хлынул настолько спёртый воздух, что захотелось надеть кислородную маску.

– Распоряжайтесь как считаете нужным. – Слуга поклонился и стал удаляться со связкой ключей к беседке, скрытой деревьями.

– Постойте, – я окликнула его, и он тут же застыл. – Внутри нет запертых комнат? Чуланы и чердак тоже важны.

– Ничего такого, – слуга ответил, чуть помедлив, явно припоминая устройство гостиницы. – При необходимости двери закрывались с помощью деревянных уголков. Молодой господин… Просто любил здесь играть.

– А у мальчика не было особо любимой комнаты?

– Не припоминаю… Молодой господин привык быть на виду и делать всё без утайки. Разве что зал, в котором находится святилище. Там довольно просторно, светло и хорошая терморегуляция: прохладно летом, тепло зимой.

Я хмыкнула про себя, представляя, как слуга тренировался говорить эдакую фразу как истовый риэлтор. И обратила внимание, что он старается не говорить о мальчике как о мёртвом.

– Ещё момент: можно ли посмотреть на строительные чертежи гостиницы?

Слуга нахмурился и зачем‑то похлопал себя по сумке. Возможно, он даже не слишком понял, что именно я у него прошу.

– Если нет, ничего страшного, разберёмся на месте.

– Не уверен, но… – Слуга явно был из тех, кого ранило оставлять просьбы неудовлетворенными, а проблемы нерешенными. – Какие‑то документы хранятся на стеллаже прямо при входе.

– Благодарю за помощь, – теперь я точно могла отпустить старика.

Пока мы беседовали, Ама курил в стороне. Как же все‑таки изящно он держал сигарету и прихватывал тонкими губами. Я кивнула ему, и Ама затушил окурок о карманную пепельницу. Весьма предусмотрительно с его стороны.

– С чего начнём? – Ама застыл посреди сумрачного коридора, с обеих сторон выводящего к залам.

Я перебирала бумаги и всё же нашла нужную.

– С поиска потайной комнаты и улик. Я прихватила с собой ультрафиолет и люминол. Они помогут обнаружить кровь. А ты будешь орудовать лупой и фонарём: ни один волосок и след человеческой жидкости не должны пройти мимо тебя. Пусть кукольник отличается аккуратностью и дотошностью, криминология сильно шагнула вперёд за последнее десятилетие. Так что даже у мумии можно узнать ДНК.

– Понял. У вас же есть, чем прикрыть волосы?

Я выдала ему бандану, кожаные перчатки и инструментарий. И тоже убрала волосы под бандану: от Иона, фаната японского рока, у меня их много осталось. Теперь мы были в полной боеготовности.

6. Тайна рёкана

Больше двух часов квадрат за квадратом мы обследовали залы. И, конечно, улов был – хватало и частиц одежды, и волос, преимущественно коротких и тёмных, – но ни пятнышка крови, ни одного длинного волнистого волоса, ни хоть чего‑то, однозначно наводящего на Микаши Ори, обнаружить не удалось. Зато я наглядно объяснила Аме, как пользоваться инструментарием по сбору улик, который остался у меня ещё со времён работы в полиции и который я прихватила с собой. Только признака потайной комнаты пока не находилось. Визуально по планировке всё сходилось. Простукивание стен результата не дало. Словно кукольник открывал портал в волшебный мир, где и превращал мальчиков в кукол.

В конце концов мы решили устроить перерыв и выбрались на улицу. Даже завывание ветра показалось мне дружелюбнее гнетущей тишины, царящей в рёкане. Мне вдруг вспомнилась фраза, которую твердил на суде Микаши Ори: «Без моей куклы эта проклятая гостиница в традиционном стиле так бы и пугала соседей». Почему он так отзывался о месте, где, как предполагалось, работал над созданием живых кукол?

– Знаете, что мне не даёт покоя? – Ама, как и я, вспоминал детали дела. – Показания соседей. Помните, вы говорили, что из квартиры Микаши Ори слышались телефонные разговоры. Но ведь был тайфун! И линии связи не работали!

– Именно. Эта первая нестыковка, которая подтолкнула меня копнуть глубже. – Я разминала плечи и смотрела, как солнце играет в редкой листве, заставляя её гореть золотом. Здесь, снаружи, действительно был совершенно иной мир.

– А какая вторая? Про девушку‑риэлтора?

– В целом вся история с рёканом и особенно со странными звуками по ночам. «Будто стонал дом, будто стонал!» – со слов одной бабули.

– А третья – про схожесть типажа убитого лучшего друга и пропавших мальчиков, так? – Ама явно входил в азарт.

– Это скорее логический вывод, но ты прав – даже в протоколе значится «убийство, совершённое с особой жестокостью, по мотивам мести». Голову бы оторвала тому полицейскому, который составлял рапорт, явно мечтая пойти в бар или домой. Дело вообще велось тяп‑ляп, лишь бы поскорее закрыть и забыть. Будь у Микаши Ори статус подозреваемого… Впрочем, в расследовании, как и в истории, не может быть сослагательных наклонений.

– Надеюсь, вы не вините себя, – Ама немного притих и будто хотел погладить меня по руке, да не решался.

– В деле о пропавших мальчиках я была всего лишь патрульной, а в деле Микаши Ори вообще не принимала участия, – я вздохнула, вспоминая мост Касуми, на котором Ама должен был встретиться с женщиной с куклой и возле которого я беспечно дежурила год спустя. – Кроме того, винить себя – крайне бесполезное занятие, съедающее кучу времени и нервов. Признал ошибку – исправляй и не рефлексируй. Или прости себя и двигайся дальше.

– Вы очень интересный человек, Рензо‑сан, я ведь уже говорил? – по губам Амы скользнула улыбка, но вот взгляд оставался серьёзным. Захотелось его такого поцеловать – и плевать на ассасинов и кто там ещё за нами наблюдал. Но Ама перемялся и потянулся за сигаретами. – Столько нюансов в этом деле…

– Есть ещё один любопытный момент: пропавшие мальчики всё же встречались с кукольником.

– А? Что это значит? – Ама весь встрепенулся, напоминая воронёнка: даже пачку выронил. – Не могли же все покрывать Микаши Ори!

– Семьи и не покрывали, говорили правду. Видишь ли, встреча происходила во время Хинамацури. Ход смелый и гениальный! Хоть это и праздник девочек, мальчикам, особенно маленьким, тоже очень интересно посмотреть на выставку кукол, – я прикрыла один глаз и выставила два пальца в сторону Амы, будто прицеливаясь. – За неделю, пока длился праздник, с конца февраля по третье марта Микаши Ори с лёгкостью объездил все крупные города префектуры Канагава, высматривая жертв. И каждого мальчика он очаровывал куклами, так не похожими на традиционные.

– Но как же… Откуда вы это узнали? – Ама выглядел одновременно расстроенным и сражённым.

– От конкурента Микаши Ори. Буквально перед поездкой сюда знакомый из департамента наконец нашёл его контакты. Задачка усложнилась сменой имени и местожительства. Добродушный дядька, руководитель театра миниатюр, в то время он пристально следил за Микаши Ори с помощью нанятых людей. И, судя по всему, именно конкурента Микаши опасался как того, кто может его сдать.

– Вот как…

– Держи друзей рядом, а врагов на мушке, – я надавила пальцами Аме возле сердца.

– А вы не думаете, что он наговаривает? – Ама хмурился, весь снова смурной и зажатый. Похоже, его задело сокрытие информации.

– Не думаю. Смысла в этом нет. Микаши Ори в тюрьме, а тот человек давно состоялся и стал известным в определённых кругах. Даже если предположить, что Микаши Ори выйдет из тюрьмы и продолжит заниматься кукольным ремеслом, нишу он явно не отобьёт, сколь бы талантливым ни был.

– Вы правы… – Ама покачал головой, словно болванчик, и наклонился, поднимая сигареты. – Больше никаких несостыковок не обнаружили? Тогда продолжим обследовать рёкан.

– Обнаружила. – Я цепко схватила Аму под локоть, развернул на ходу и всё же поцеловала: в простом соприкосновении губ крылись надежды и сожаления. – Мне стоило раньше с тобой это обсудить. Хотя при однозначной важности, в поисках нам эта информация не поможет.

– А вот тут вы ошибаетесь, Рензо‑сан, – Ама сверкнул глазами, словно хищная птица, наметившая добычу. – Для любого представления нужны пространство и свет. И капля сакральности.

Вот что‑что, а вскрывать алтарь мне в жизни ещё не доводилось. И всё же мысли о кощунстве или осквернении не посещали: в богов я не верила так же, как и в духов. Однако придумано было ловко – род Шиньи издавна проповедовал буддизм, поэтому наверняка нишу в стене всегда обходили стороной. Между тем перегородка за статуэтками оказалась полой, а в глубине чаши покоился волнистый волос: увы, без корневой части. Оставалось понять, как проникнуть в место, где покоились ответы и тайны.

Мы с Амой сошлись на том, что механизм должен быть одновременно простым и хитрым: чтобы была возможность быстро проникать туда и чтобы ребёнок не смог самостоятельно выбраться. Путём перемещения статуэток удалось обнаружить скрытый рычаг, в определённый момент с тихим щелчком выступивший из верхней части ниши. Переглянувшись с Амой, за этот самый рычаг я потянула, и алтарь как бы провалился вглубь ниши, открывая взору ступеньки, уходящие вниз. Такие узкие, что только ребёнок, казалось, и мог ими пользоваться. Ребёнок – или сгорбленный невысокий человек. Ступеньки уходили во тьму, и я словила одновременно приступ лёгкой клаустрофобии и страх темноты. Я честно попыталась сдвинуть алтарь ещё больше вглубь, но это было бесполезно: тот лишь перемещался туда‑обратно.

– Сможешь пойти на разведку в одиночку? – я старалась сохранять спокойствие, хотя из этого подвала тянуло стылым воздухом и даже без люминола с ультрафиолетом я выцепила застарелые брызги крови на ступеньках.

– Я справлюсь, Рензо‑сан. – Ама подтянул и зафиксировал с помощью тесёмок рукава и штанины, поправил бандану.

– Надень на всякий случай это. – Я протянула респиратор, который Ама удивленно повертел, но на лице пристроил. – А ещё не забывай брать образцы и делать фото. Доказательств много не бывает, особенно в таком деле.

Я передала Аме фотоаппарат с мощной вспышкой, который приобрела ещё для поездки в США, и свою сумку. В ней лежали пробирки, ватные палочки для сбора различных образцов, фонарик с ультрафиолетом и пшикалка с люминолом.

– Чувствую себя мегакрутым криминалистом, – из‑за респиратора Ама говорил приглушённо, но в голосе его слышался смешок.

– Будь осторожен, – я посторонилась и направила свет обычного фонаря на ступени. – Там явно должен быть выключатель, но лампы могли испортиться за столько лет простоя.

– Я всё‑таки профессионал, не переживайте. – Ама стал ловко спускаться, загораживая собой проход, а через несколько секунд уже махал снизу, пристраиваясь на корточках и собирая образцы крови со ступенек.

– Что там дальше? – Я пожалела, что не догадалась прихватить с собой рации, и хотя их наверняка можно было попросить у слуги, именно сейчас я особенно не хотела оставлять Аму совсем одного.

– Здесь мастерская, – Ама, к счастью, быстро отозвался, и благодаря эху слышно его было хорошо. – Вижу стол, на нём инструменты, шарнирная заготовка… А рядом металлическая рама, к которой явно кого‑то привязывали. Я сейчас попшикаю и просвечу ультрафиолетом. – На мучительную минуту повисла тишина. – Есть следы крови… Везде. Боюсь предположить, что здесь происходило.

Я представляла запросто: этот ненормальный кукольник в стремлении создать живую куклу проводил эксперименты прямо на живых мальчиках. Главный вопрос: что он делал с ними дальше. Поскольку кровь – даже очень много крови – без тела или останков не являлась доказательством убийства. Ушлый грамотный адвокат мог и вовсе вывернуть так, что Микаши здесь жизни спасал. А потом мальчики испарялись, ага, в воздухе…

– Выключатель не нашёл?

– Ещё нет. – Ама наверняка замотал головой. – Может быть, сверху? Знаете, такие, на цепочке. Думаю, вполне в духе Мика… Мать честная.

– Что там?! Ама, не молчи!

– Кукла. На потолке – кукла. Улыбающаяся… А вот глаза закрыты. – Ама громко сглотнул и, судя по шуршанию и лёгкому перестукиванию, тронул куклу рукой. – Тёплая… Странно это говорить, но кукла – тёплая.

– Так дерево тебе не металл и не пластик. Микаши принципиально работал только с деревом.

– Здесь довольно прохладно, даже дерево давно бы выстудилось. А кукла… словно… живая.

У меня аж под сердцем ёкнуло. Особенно когда вдруг зажёгся свет и что‑то заскрежетало. Я, чертыхаясь и цепляясь одеждой за стены, спустилась боком по ступенькам – и застыла.

В подпольной мастерской происходила настоящая фантасмагория: Ама оказался окружен четырьмя куклами в пышных платьях, танцующими и напевающими незатейливую песню. Они двигались довольно плавно, лишь чуть ломаясь на поворотах, при этом легонько постукивая. Все куклы улыбались и походили друг на друга словно сёстры, но в каждой сохранялась индивидуальность. Особенно искусно были исполнены лица: разной формы, со всеми неровностями кожи, курносые и с прямыми носами, насупленные и озорные. И… подвижные. Ладно бы просто моргали, но у них и губы открывались в такт песне, и брови приподнимались, так что лёгкие повороты голов туда‑сюда совсем дезориентировали. Возможно, в иных обстоятельствах я даже приняла бы их за живых… Только вот вдоволь наглядевшись на фотографии мальчиков, теперь я как никогда понимала вопль Кураивы Мохико: «У этой куклы – лицо моего сына!»

– Рензо‑сан, что это и как их остановить? – Ама шугано оглядывался и с особой опаской косился на потолок. – И та кукла теперь с открытыми глазами…

Куклы мигом остановились и на разные голоса защебетали:

– Добрый вечер. Как ваши дела? Как настроение? Сегодня прохладно. Вы не замерзли, папа?

– Похоже, сработала активация механизма определённой фразой. Сейчас это развито куда больше, но и раньше вполне себе применялось. К слову, кукла, распознающая человеческую речь, была изобретена еще в восьмидесятых. Джуди, кажется. – От шока я вспомнила эту информацию, которую изучала, чтобы лучше понимать мышление кукольника.

– Жуть, – Ама поёжился.

– Ах, вам плохо! Может, отдохнёте? Выпьете лекарства, папа?

– Этих кукол стоит отправить спать… – Я мысленно просчитывала, какие ещё фразы для кукол ключевые. Микаши Ори точно не нужно было веселье сутками напролёт.

– Уже? Вас так давно не было, папа, мы скучали, – куклы вздохнули совсем как настоящие. – И придётся просить Мэри Три выключить свет!

– Похоже, в них датчики, помогающие определять температуру, время и уровень света как минимум.

– И это всё не замкнуло и не разрядилось за столько лет? – Ама явно был ошеломлён.

– Так механика же. Шестерёнки, валики, гребёнки… И что‑то вроде пластинок, думаю, на одних из которых записаны «входящие» фразы, а на других – «исходящие».

– Обалдеть… – Ама громко сглотнул. – В голове не укладывается!

– Микаши Ори… – я решительно просочилась в центр мастерской, – … постарался на славу!

– Папа? Наш дорогой папочка! Мы тебя очень ценим и любим! Расскажешь нам сказку?

Ама стал напряжённым и вытянутым струной. С изломленными бровями и взглядом, полным боли и ненависти. Я обняла его со спины, успокаивая и переключая.

– Надо найти останки мальчиков.

– Этот ублюдок! – Ама, захлебываясь эмоциями, сорвал респиратор. – Этот ублюдок сделал себе покорных и милых детей! Вы слышали про Мэри Три? Значит, были ещё Первая и Вторая! И ещё десять в качестве расходного материала?!

– Успокойся, Ама. Действия серийников мало поддаются нормальной человеческой логике, хотя логика в их поступках как раз есть: извращённая, зато структурированная и даже в чём‑то филигранная. Глядя на этих красоток, разве ты не назовешь Микаши Ори гением?

– Папа – гений! Гений! Самый лучший и умный из всех людей!

– Это мерзко и подло – заставлять кукол тебя обожать. Всё равно что купленное признание. Ценой человеческих жизней… – Ама совсем сник и хлюпнул носом.

– Их уже не вернёшь. А вот восстановить справедливость и принести утешение родителям мальчиков мы вполне можем.

– Утешение?! – Ама крутанулся, стискивая кулаки. – Вы смеётесь?

– Ничуть. Это мука – не знать, жив твой ребёнок или нет. Впустую надеяться. Ждать‑ждать‑ждать, что вот, может, сейчас… Только год проходит за годом, а новостей по‑прежнему нет, – я старалась, чтобы голос оставался ровным. – Конечно, многие продолжают жить и находить отдушину в разных вещах: работа, творчество, алкоголь, азартные игры… Но поверь: ни один не стёр это из памяти – день, когда их сын пропал.

– Я понимаю… – Ама ссутулился. – Пока я искал Сио, весь извёлся, предполагая исходы один страшнее другого. Думал, что её продали на органы или сделали из неё проститутку. Тогда я не предполагал, что можно сделать из человека машину для убийств, и это действительно страшно.

– Давай поможем этому кошмару поскорее закончиться, – я приободряюще улыбнулась, пусть не совсем искренне, но это всё равно было лучше, чем разводить зелёную тоску.

Куклы внимательно слушали наш разговор, но мы говорили довольно быстро и тихо для них.

– Дамы, не хотите ли переодеться?

– Наряды? Новые наряды! Папа купил нам платья! Папа – самый лучший!

Я несколько бесцеремонно подошла к ближайшей кукле и расстегнула на ней платье. Под пышными оборками и тонким шёлком скрывалось тело, усеянное шрамами и швами. Шарниры не торчали, что считалось эталонным у кукольных мастеров, но прощупывались довольно легко. Так же, как и пластины датчиков в районе плоской груди.

– Хи‑хи, щекотно, папочка.

Что бы эта кукла понимала… Под пальцами ощущался упругий эластичный материал. Или же.. Я застыла, не зная, стоит ли рассказывать подобное Аме. Хотя он в любом случае скоро узнает.

– Они не деревянные, Ама.

– А? – Ама от кукол держался подальше, простукивая стены и пол.

– Это человеческая кожа, только специально обработанная. Вымоченная, выдолбленная и натянутая на каркас. Микаши похищал детей, поскольку их кожа более эластичная, но, судя по лицам, куда больше он отдавал предпочтения молодым людям.

– Вы хотите сказать, что лица «пересажены» со взрослых жертв? – Ама вздрогнул, явно припоминая утренний разговор с кукольником.

– Всё возможно. Либо он просто натягивал кожу на нужную болванку. – Я обходила и осматривала кукол одну за другой. – Ясно одно: с попавшими ему «образцами» Микаши работал долго и тщательно.

– Почему вы так называете пропавших детей? Среди них мог быть и я… – Ама говорил тихо, но я слышала, как в нём звенит ярость.

– Сейчас следует запереть эмоции подальше, Ама. И мыслить как кукольник, чтобы открыть все секреты. – Я упёрла руки в бока, глядя на поникших и притихших полураздетых кукол. – Здесь собраны самые удачные результаты трудов. Но ни одна кукла не идеальна. У двоих вовсе деревянные руки‑ноги. У одной, – я кивнула на первую «раздетую» куклу, – кожа собрана по лоскуткам. Если бы не арест, кто знает, до чего бы Микаши Ори дошёл в своих изысканиях. Может, и правда сотворил бы чудо…

– Рензо‑сан, вы пугаете.

– Атмосфера места влияет, наверное. Сделай фотографии кукол, пожалуйста. – Я с сожалением оглядела эти произведения искусства: уже мёртвым, им предстояло умереть ещё раз, хотя любой коллекционер отгрохал бы уйму денег за каждую. – Дамы, сейчас вылетит птичка.

– А останки? – Ама с фотоаппаратом наперевес почти угрожающе двинулся куклам навстречу. – Неужели он уничтожил все кости и внутренности?

– Вполне вероятно. Это ненужный ему материал. Да и место занимают. – Я подняла взгляд на Мэри Три, улыбающуюся, молчаливую и покорную. С густыми волнистыми волосами. – Но кое‑что, вероятно, сохранилось… Да и собак вокруг рёкана пустить стоит.

В этот момент сверху послышался обеспокоенный голос слуги:

– Эй, вы там живы? Господин неожиданно быстро вернулся, а я и что сказать ему, не ведаю…

– Расскажите сказку! Сказку! – затрещали куклы наперебой.

– Ой, кто там?! Вы, что ли, служанок сюды притащили?..

Мы с Амой нескладным хором – не без надрыва – рассмеялись. И смех хоть немного помог отпустить тяжёлую и мрачную историю.

Самое сложное в работе частного детектива – докладывать о результатах расследования клиентам. Даже когда речь шла о простой измене, реагировали чаще всего бурно – срывались на слёзы или крик, не верили или обвиняли во всех смертных грехах: «Так и знал, что нельзя доверять этой сучке». А уж как отреагируют родители мальчиков, трудно было представить. Я ожидала настоящее испытание силы воли. Убийства детей в принципе вызывали большой резонанс в обществе, а уж изощренные убийства детей…

Шинья сохранял непоколебимость всё то время, пока расширяли проём, но приказал убрать буддийские статуэтки в коробки, обитые бархатом. Он всё ещё оставался главой клана и не мог нарушить традиций рода, которые призывали его чтить святыни. Я не стала заикаться о том, что, вероятно, статуэтки заберут в качестве вещдоков. Всем нам нужно было держаться за что‑то привычное. Ама курил прямо в помещении, но отойдя в сторону. Слуга суетился, пытаясь напоить всех чаем. Я перебирала в уме фразы, как буду рассказывать обо всём Кураиве Мохико, которая и запустила всю эту цепочку событий. Хотя, вероятно, давать отчёт мне предстояла перед всеми родителями и опекунами, замешанными в деле.

Когда люди якудзы закончили возиться с полом, открывая вид на холодный неприветливый подвал, Шинья спрятал руки в рукавах роскошного кимоно, наверняка сжимая кожу: вот и всё нетерпение, смятение и стресс, которые он позволил себе выказать. Действительно достойный глава. Перед знакомством с куклами Ама сказал ему лишь: «Сами всё увидите». И с одной стороны, это было оправдано – мало кто поверил бы в рассказ о совершенных и одновременно жутких механизмах, даже транслируйся оно по центральному каналу. А с другой, возможно, стоило предупредить о некоторых моментах и нюансах заранее… Благо, я ещё успела застегнуть платья и несколько успокоить девушек «сказкой на ночь». Иначе все чувствовали бы себя неуютно под аккомпанемент мелодичного смеха из темноты.

Когда кукол наконец подняли, Шинья сначала обомлел, а затем безошибочно подошёл к одной из них, застыв напротив. Это была самая совершенная кукла из всех, с гладкой кожей без видимых изъянов и в красном оборчатом платье.

– Сынок… – Слёзы на лице властного статного человека смотрелись странно. – Сынок!

Кукла просто улыбалась. Поскольку на пластинках не было подобного слова, ответная реакция не последовала. Но скоро, я знала, Шинью захлестнёт ещё одна волна шока.

– Ваш сын послужил вдохновением и… материалом для создания данной куклы, но она – не он.

– Материалом? – голос Шиньи звучал надломлено.

– Да. При изготовлении куклы были использована его кожа и волосы, – я давно научилась жуткие вещи преподносить нейтральным тоном и нейтральными выражениями: ни к чему нагонять жуть на человека, только что повторно потерявшего сына.

– Надеюсь, моему мальчику не было больно… Он ведь, знаете, боевой! Хотя его и путали с девочкой, не морщился, поранившись или обжегшись… – Шинья улыбался сквозь слёзы, и фразы прыгали, то уходя в фальцет, то спускаясь до шёпота. – Плечо однажды вывихнул, так даже не закричал, когда вправляли! Лицом о бетон приложился, так ходил весь в зелёнке нос задирал и ребятишек по соседству пугал. Он – боевой! Парень не промах. Но всё‑таки… – голос Шиньи совсем просел, наждачкой ввинчиваясь в уши. – О Будда! Пусть бы он не чувствовал этой боли!

Шинья стоял и смотрел в никуда. Слёзы стекали по его щекам и подбородку, воздух выходил из груди с присвистом. Но никакого падения на колени, воздетых рук, стенаний или проклинаний всех и вся. Было в этой стойкости что‑то от самурая. Я не знала, что ему сказать и надо ли. Вероятно, к моменту похищения сына якудзы Микаши Ори уже наладил процесс и перестал пытаться заменить часть органов в попытке создать недокиборга, как это было показано на найденных листах в ящике стола. Но достоверно я не могла быть в этом уверена.

– Кукольное ремесло требует большой сосредоточенности, поэтому лишний шум ни к чему, – прежде чем озвучить, я прокрутила фразу несколько раз в голове и осталась довольна формулировкой. Но в другом решила не щадить: – А Микаши Ори работал много и хорошо.

– Папа будет сейчас работать? – На этом невинном вопросе, произнесенным тонким голоском, вздрогнули все. – Папе нельзя мешать! Папа будет творить!

– Сестрёнка! Сестрёнка! У нас будет сестрёнка! – отозвались другие куклы.

– Что это такое? – Шинья побледнел стремительно, словно увидел призрака.

– Заложенные реакции на определённые слова и фразы, – я уже чувствовала себя экспертом в области шарнирных кукол. – Частично отключается, когда куклы «спят».

– Спят?

– Опять спать? – в голосах кукол отчётливо проступали капризные нотки. – Не хотим! Хотим играть!

Шинья испуганно покосился на кукол, но я уже научилась их игнорировать.

– Что‑то вроде спящего режима компьютера. Иначе бы они всё время как минимум передвигались. По специальным рельсам и заданному маршруту, но всё‑таки… – Магнитные рельсы удалось обнаружить благодаря выпавшей из кармана Амы пепельнице, которую еле удалось оторвать от пола, а потом подтвердить гипотезу металлическими пластинами на подошвах туфель кукол. – Активацией служит фраза «Куклы словно живые».

– Довольно фантастично и фанатично…

– Мы любим папу! Папа лучше всех! – перекрикивая Шинью, куклы вновь затрещали.

– Папой они называют кукольника, – я избежала имени, чтобы снова не выслушивать похвальбы Микаши Ори. – Не волнуйтесь, скоро сюда приедут специалисты и заберут кукол в качестве вещдоков и для экспертизы. Весь рёкан и прилегающая к нему территория также будут подвергнуты досмотру. Извините, придётся потерпеть шумиху.

Шинья выставил руки вперёд, жестом обозначая «стоп». Это снова был влиятельный якудза, а не отец, пребывающий в растрёпанных чувствах.

– Главное, без журналистов. Не хочу освещения в прессе. И готов использовать все свои связи для предотвращения вмешательства в личную трагедию.

– Совсем без прессы не получится. Сенсация громкая. Будет повторный суд, на котором, вероятно, вам придётся давать показания. А там от проныр с камерами и микрофонами охраной и забором не отгородишься, – я допустила лёгкую иронию, чтобы чуть‑чуть разрядить обстановку.

– Это для вынесения приговора о смертной казни?

– Именно. Мы имеем дело с довольно аккуратным серийником, поэтому в целом улик не так много, но то, что он сотворил с вашим сыном в том числе, красноречивее любых слов показывает жестокость его деяний.

– Знаете, я чувствую себя странно… Я должен ненавидеть этого человека, ведь он убил моего мальчика вместе с другими, но видя перед собой этих кукол – не могу. Они такие красивые… – Шинья развернулся к куклам и вдруг коснулся щеки той, в которой увидел прообраз сына, предсказуемо вздрогнув. – Тёплая…

– Это жуть, облечённая в красоту, – Ама резко вмешался в наш диалог. – Если посмотрите на тела кукол и спуститесь вниз, перестанете обманываться. Они же как Франкенштейны. Мастерская вся залита кровью! Ах да, и познакомьтесь с Мэри Три.

– Ама, успокойся. – Я крепко сжала плечо своего спутника. – И не нагнетай. На сцену из хоррор‑фильма не походят ни куклы, ни мастерская. Это не значит, что я оправдываю Микаши Ори, или считаю его недо…

– Папа! Наш дорогой папочка! Мы тебя очень ценим и любим!

Я прикрыла глаза и мысленно представила мишень, в которую выпускаю стрелу. Мне помогло. Но Ама всё ещё болезненно и остро смотрел на кукол.

– Я просто не хочу, чтобы общество считало его гением и самородком, чтобы сочувствовали потере такого человека. А может, найдутся подражатели или последователи и пострадает ещё больше детей и родителей!

Мне подумалось о восемнадцати «образцах», о которых упоминал Микаши Ори, и о четырёх мальчиках, которых увела женщина с куклой. Для Амы вся эта история была слишком близка. Поэтому он и реагировал столь ярко.

– Преступления по подражанию сложно спрогнозировать и ещё сложнее как‑то на подобное повлиять. Внушение ненависти к преступнику – не выход. Наоборот, это обострит жажду «справедливости» у маниакальных личностей. – Мне вспомнился мой доклад на тему подражателей и механизмов, на них влияющих, когда я ещё была студенткой полицейской академии и ездила на различные конференции. – Идеальней всего преподносить факты сухо и нейтрально. Не уверена, насколько это жизнеспособно в современном мире, которому подавай хлеба и зрелищ. Реальней всего устроить закрытое слушание.

– Я займусь этим, – Шинья сцепил пальцы и окинул кукол внимательным грустным взглядом.

И уж в чём в чём, а в твёрдости его слов и намерений сомневаться не приходилось. По крайней мере, до момента, пока на горизонте вновь не возникла Кураива Мохико, та, благодаря которой я и возобновила давнее дело…

7. А был ли мальчик?

На территории якудзы мы с Амой задержались ещё на несколько дней, пока давали показания и делились собранными сведениями с местной полицией, пока ждали результата экспертизы, пока принимали участие в церемонии похорон… Родители и родственники других детей приезжали сюда, чтобы проститься со своей плотью и кровью, от которой остались лишь кожа да волосы, но кукол, к счастью, уже увезли: я зареклась ещё раз сталкиваться с этими не живыми и не мёртвыми сосудами. Рентгеновское сканирование показало, что внутри каждой куклы анатомически правильно располагались искусственные органы. Открытие в равной степени пугало и восхищало.

С Кураивой Мохико у нас состоялся короткий, но любопытный разговор в чайном домике. Он также располагался на территории якудза и, окруженный садом, был идеальным местом для приватных бесед. В полумраке мы сидели за низким столиком и заваривали друг для друга чай.

– Знаете, я до последнего надеялась на лучшее… – Кураива потупила взгляд, сжимая чашку в почти что паучьих пальцах. Казалось, она ещё больше схуднула с нашей последней встречи около месяца назад. При этом она по‑прежнему была с небрежным хвостом и в безупречном отглаженном костюме, словно только‑только прибежала с собеседования. – Мой Реми, он ведь долго болел. Но потом исцелился! Только и года не прошло, как его похитили…

– Поэтому вы верили, что он жив?

– Да! Я и помыслить не могла, насколько жестокой окажется судьба… – Кураива помотала головой и поджала губы. – Боги словно смеются надо мной…

– Почему? – я осторожно отпила матчу и посмаковала чуть горьковатый флёр порошкового чая.

– Это ведь я помогала с продажей рёкана!..

– Что? Вы риэлтор? – я вскинулась, за секунду осознавая, что поторопилась считать дело закрытым.

– Да. Этот юноша, Таяно Изуму, казался таким несчастным, когда обратился за помощью, что моё сердце дрогнуло. Тем более я видела в нём Реми…

– Реми навеки запечатлён в Валери, – только и смогла механически сказать я.

– Я так и подумала. Спасибо, Рензо Торияма‑сан. – Кураива поклонилась, едва не стукнувшись лбом об стол. – В благодарность я нарисовала вас и вашего помощника, пока все ждали начала прощальной церемонии… Надеюсь, вы простите мне мою дерзость.

– Конечно… – я пролепетала, наблюдая, как она достаёт из сумки для документов папку‑уголок. – Спасибо!

Пока я мельком разглядывала рисунки, выполненные акварелью, Кураива поднялась и ушла. Оставалось только догадываться, какой раздрай царит в её душе. И будет ли она отстаивать куклу, чтобы навещать время от времени, или переедет из города, или всё же станет мангакой и запечатлит эту историю на бумаге.

К исходу третьего дня примчался Джун – мой старый приятель, который и рекомендовал мне контору, где работал Ама. Мы с Джуном вместе выпустились из Академии, вместе прошли огонь и воду, а он всё так же блистал улыбкой и очаровывал девушек. Возможно, я бы с ним встречалась, только вот в моём идеальном мире мужчина был выше женщины, а не наоборот. Впрочем, дружить и подкалывать друг друга это нам не мешало. Статный и элегантный в деловом костюме и солнцезащитных очках, Джун походил на агента ФБР, о чём я ему и сообщила с намёком, не переметнулся ли он на другой фронт. Тот ответил в своей манере, схватившись за сердце: «Ой‑ой, ты меня раскусила!» С Джуном всегда было легко и спокойно.

После объятий и обмена новостями, кто как живёт, мы пошли прогуляться по саду. Свет фонарей играл на камнях и придавал мягкий ореол кустам, что навевало романтическое настроение. Хотелось даже пошутить про свидание и кокетливо потребовать ужин в ресторане, однако, судя по сжатым губам и нахмуренным бровям, Джуна был чем‑то сильно обеспокоен. Приподнятое настроение вмиг улетучилось. А вместо надёжной руки меня обнял за плечи порыв холодного ветра, и я поплотнее закуталась в плащ.

– Хей, Элиза, детка, новости дрянь. – Джун был вторым человеком после отца, который называл меня по европейскому имени. Даже Ион не смог приспособиться к нему за восемнадцать лет брака. – Среди кучи улик, что вы нарыли, нет ничего, указывающего на Микаши Ори. Зато есть пальчики Таяно Изуму, чудом сохранившееся на металлической раме. И это его кровь на полу и ступенях…

– О Господи, – восклицание вырвалось само, и вместе с тем я почувствовала, как похолодели пальцы ног.

– Чуешь, чем пахнет, да? – Джун заложил руки за спину и рассматривал орнамент на дорожках, словно бывалый ландшафтный дизайнер. Маленький сад возле дома правда был его страстью, но сейчас Джун явно создавал видимость обыденной беседы. – Любой адвокат дьявола вывернет всё так, что Микаши Ори избавил общество от жуткого серийника. А сам он, ну так, поддался тяге к искусству.

– Осквернение трупов – это ведь максимум три года лишения свободы…

– Бинго, моя хорошая.

– Но куклы, но волосы… – я чувствовала себя начинающим следователем, пытаясь зацепиться за яркие вещдоки.

К сожалению, поиск по территории вокруг рёкана ничего не дал. Ни одной косточки и тем более черепов обнаружено не было. Скорее всего, их либо продали на чёрном рынке, либо уничтожили. Органы, вероятно, постигла та же участь, хотя будь они даже закопаны, то успели бы разложиться за столько лет.

– Ты прекрасно знаешь, что это не доказательства убийства. Вот если бы в его квартире нашли вещи пропавших мальчиков… Хотя и здесь прогал: они ведь вместе с Таяно Изуму квартиру снимали. – Джун потёр пальцем у себя под носом, выражая нервозность. – В общем, либо Микаши всё предусмотрел, либо он реально только кукол строгал.

– Ни один серийник не может работать идеально. Он должен был наследить!

– Откровенно говоря, детка, у нас нет уверенности, что преступник именно Микаши. На данный момент он главный подозреваемый, но мы совсем не копали в сторону Таяно Изуму. А если брать в расчёт его биографию, то у Таяно было куда больше поводов поехать кукушечкой, чем у лучшего друга, который рос в обычной среднестатической семье. Таяно потерял всё в один миг! И мог банально находить образ себя в мальчишках‑беспризорниках, которые походили на него внешне, поэтому милосердно лишал их жизни.

Слушая Джуна, я пыталась понять, он провоцирует меня или пытается быть объективным полицейским, который рассматривает всевозможные версии произошедшего. По факту, я пала на путь, которым грешат многие новички, со всех сторон проработав только одну версию и игнорируя другие. Я была железобетонно уверена, что это Микаши заманивает, убивает мальчиков и делает из них кукол. Всё проведённое расследование подтверждало это. Но почему я ни на минуту не допускала иной ход развития событий?

– Кроме того, подумай, это же тайная мастерская! О её существовании и тем более о том, как туда попасть, мог знать только Таяно как наследник рёкана, – Джун продолжал безжалостно указывать на вроде незначительные, но важные детали, которые могли в корне всё перевернуть.

– Нам бы получить показания от Микаши… Как всё обстояло на самом деле…

– Только он их не даст и припугнуть его нечем. Какая‑то засада, детка, давно я с таким не сталкивался, – Джун скривил губы, и я разделяла его растрёпанные чувства.

Как будто всё было зря. Зря мы прошли на территорию якудза, зря открыли тайну рёкана, зря пытались восстановить картину событий… Ама через меня подгонял сотрудников лаборатории, чтобы те определили личности жертв, но и в этом деле результаты оказались неутешительными: напротив тринадцати строчек стояла пометка «нет данных».

Единственное, что осталось от мальчиков – искусно выполненные портреты, найденные в ящике стола вместе с чертежами. Внизу каждого портрета трепыхалась бабочка, заключённая в квадрат, – подпись художника. Это показалось мне странным, ведь в полном имени Микаши Ори не было иероглифа с таким значением. А ещё вспомнилась ремарка Чиибаты про «ужо страшные» лица кукол, которые недолго оставались таковыми из‑за мастерства кукольника. Только слишком быстрое развитие навыка получалось, и напрашивалась мысль о помощнике… Таяно Изуму? Или кто‑то другой?

– Ах да, ещё кое‑что про Таяно Изуму, – Джун словно подслушал мои мысли. – Помнишь его записную книжку, которую ты отдала на дешифровку? Удалось наткнуться на любопытные записи про… Реми, – Джун сглотнул, будто узнал об этом мальчике нечто, роднящее его с Оменом.

– И что там? – я подалась вперёд, заинтригованная.

– Во‑первых, складывается впечатление, что Таяно регулярно гулял с Реми, а во‑вторых… – Джун похлопал себя по карманам, словно держал записную книжку при себе и хотел показать мне записи, чтобы я не усомнилась в правдивости слов.

– А во‑вторых?..

– Судя по всему, Реми – это девочка… – Джун извлёк маленький ингалятор и сделал глубокий вдох: явно накатил симптом астмы.

Ветер задул ещё холоднее и злее, с деревьев с грозным шорохом посыпались листья. Безмятежный сад перестал казаться уютным. Только небольшая статуя Будды из слоновой кости продолжала стоять на страже спокойствия.

– В смысле?..

– Ну, там сказано про платье, про два хвостика и про мечту стать сейлор‑воительницей, которая Таяно рассмешила… Я понимаю, что всё это очень косвенно и может объясняться совсем иначе, но… наводит на размышления.

– Ещё какие… – я пыталась переварить новую информацию, которая незатейливо открыла очередное дно этого расследования. – Мне стоит вновь поговорить с Кураивой Мохико.

– Да, тем более это она нарисовали портреты. – Ама соткался из теней, заставив нас с Джуном вздрогнуть.

– Ты о чём? О тех, что она нам с тобой подарила? – Я всучила папку с рисунками Аме почти сразу после возвращения из чайного домика, а потом закружилась с другими делами, и так их и не рассмотрела. Судя по всему, Ама до них тоже добрался совсем недавно.

– О портретах мальчиков. Это её работа. На подаренных нам с вами портретах та же подпись в виде бабочки, будто насмешка! – Он грозно встряхнул листами с акварелью, и хватило минуты на сверку подписей под светом фонаря, чтобы все сомнения мигом отпали.

– Что же это тогда получается… Это она на пару с Таяно похищала и убивала детей? – Джун стоял не менее ошеломлённый, чем я. – А своего сы… вернее, дочь она кем‑то заменила или специально сделала жертвой, чтобы отвести от себя подозрения?!

– Мне нужно ещё раз посмотреть на фотографии Валери и Реми, которую транслировали в новостях. – Я лихорадочно соображала, стараясь зацепиться за что‑то вещественное и существенное. – Папка с делом… в сейфе…

– Не нужно. – Ама извлёк из внутреннего кармана плаща планшет, активировал его и, что‑то быстро тыкнув, протянул мне. – Листайте туда‑сюда.

Мне вспомнилось, как я также делала на телефоне Кураивы и как ещё тогда не уловила сходства между куклой и ребёнком на фотографии. Но сейчас сходство однозначно было…

– Скорее всего, Джун, твоё предположение насчёт замены ребёнка верное. Главный вопрос: куда делся настоящий Реми… – Отдавая планшет, я пристально всмотрелась в лицо Амы. – Ама, скажи, сколько процентов правды было в твоём рассказе о прошлом? Реми – это ведь твоё настоящее имя?

– Кураива Мохико не моя мать, не надейтесь. И вообще, Реми – дурацкое имя.

– Женщины тех лет с тобой бы поспорили, – Джун хмыкнул. – Тогда по телику шла популярная дорама, где главного героя звали Реми, и девушки всех возрастов просто сохли по нему! Эй, не надо на меня так смотреть! Мама и старшая сестра жутко фанатели по этому актёру, вот и всё.

Я покачала головой, улыбаясь, и снова вернула себе серьёзный настрой.

– Я знаю, кто твоя мама. И очень хотела бы с ней побеседовать.

– Это ещё зачем?

Даже если она не сдохла за всё это время, в чём я лично сомневаюсь, – Ама никогда ещё не говорил с такой желчью, – то наверняка смотрела лишь на деньги, но никак не на лицо женщины с куклой.

– Женщины с куклой? – Джун повторил фразу как человек, который явно не был уверен, правильно ли он всё расслышал. Вероятно, до него дошли ещё не все мои отчёты. Или не со всеми он успел детально ознакомиться.

– Она не сдохла, как ты выразился, а находится на очередном профилактическом лечении, и ты это прекрасно знаешь.

– А вы‑то откуда это знаете? – Ама устало потёр висок.

– У тебя, как и у Савады, есть лишний клык, а это генетическая наследственная особенность. Я решила проверить догадку и попросила у знакомых выписку из семейного реестра, ну и копнула чуть дальше…

– Так и знал, что не надо было вас целовать… – Ама отвёл взгляд в сторону, а Джун навострил уши, и удивительно, как не съязвил!

– А можно узнать, что за женщина с куклой и о чём вы вообще говорите?

В одной из закрытых беседок, куда мы всё‑таки переместились от холода и ветра, я кратко изложила известные данные, понимая, что лишняя голова не повредит. Дело и так с каждой секундой становилось всё запутаннее и запутаннее. После я дала слово Аме, который наконец‑то поведал свою историю как она есть.

– Моя мамаша переспала с каким‑то рок‑музыкантом и таскалась за ним по всей Японии. Жрачку ему готовила, шмотки стирала, едва не массаж ног делала… Только у него таких – толпы. И все угодить горазды. Мамаша надеялась, что ребёнок, то бишь я, поможет его окольцовать. Родила прямо во время гастролей. Но тот музыкант даже на порог её не пустил, от ребёнка отрёкся и пошёл дальше развлекаться с «кисулями». Мамаша в слезах‑соплях решила вернуться домой на попутках, поскольку все деньги давно истратила на «любовь всей жизни». Честно, не знаю, каким образом она не встряла ни в какую историю и почему не бросила меня ещё тогда. Возможно, в ней проснулся материнский инстинкт, хотя особой любви я не чувствовал от неё никогда. Но, в общем‑то, первые пять лет всё шло довольно хорошо. Дед принял блудную дочь, выделил комнату в квартире, устроил на какую‑никакую работу продавщицей в магазин.

Проблемы начались тогда, когда она встретила этого мерзкого типа – Риччи. Так он просил себя называть. Нескладный, в цветастой рубашке, с золотой цепью – бандюг бандюгом, шестёрка, но самомнения било через край. Не знаю уж, чем он купил мою мамашу, может, банальным вниманием, может, чем‑то напоминал того урода, который считается моим биологическим отцом… В общем, он стал частым гостем у нас дома и мамаша частенько сбегала с ним «погулять». А я оставался предоставлен сам себе, тогда‑то и готовить пришлось научиться – в пять лет‑то! Я пару раз чуть пальцы себе не отрезал и обжигался довольно серьёзно. Только выбора у меня не было. Риччи пытался меня задобрить, покупал дорогие игрушки. Но даже не старался запомнить, что мне нравятся рейнджеры, а не трансформеры. И, конечно, я и слова не мог сказать поперёк. «Дают – бери, бьют – беги», – вот и всё, чему он мог меня научить. А мамаша поддакивала.

Спустя пару месяцев мы переехали от деда к Риччи, в его грязную, полную хлама квартиру. Дед только головой качал, но не возражал – он вовсю занимался налаживанием своего бизнеса и нелегальные связи были ему на руку. Только вот и года не прошло, как на клан, к которому примыкал Риччи, случилась облава. Пришлось ему искать себе новое пристанище. И этот подонок не придумал ничего лучше, чем связаться с поставкой наркотиков. «Это хорошие деньги, крошка, заживём лучше прежнего!»

Зажили, конечно… Особенно когда мать пристрастилась к героину. Её уволили с работы за безалаберность и кражу в мелком размере, но от её постоянного присутствия дома лучше не становилось. Она перестала убираться, готовить. Постоянно смотрела телевизор, хохотала на весь дом и грызла чипсы. А на меня обращала внимание не больше, чем на таракана.

Ещё через год Риччи посадили и имущество конфисковали. Нас с матерью просто‑напросто вышвырнули на улицу. Дед куда‑то уехал, поэтому мамашин план вернуться к нему провалился. Устроились в картонной коробке рядом с другими бомжами в парке. Денег не было даже на хлеб, и я собирал еду по помойкам. Только мамаше нужна была доза, а не заплесневевшая дынная булочка. Как‑то сконтачившись с бомжами, она постепенно обменяла оставшиеся у неё украшения и даже вещи на пакетики с белым порошком. Это были дешёвые синтетические наркотики, мамаша от них зверела, вся изгибалась и вопила, как кошка, застрявшая в трубе. Я мог только беспомощно наблюдать за её приступами и ломкой и тщетно пытался спрятать наркотики, но она всегда их находила – и всё начиналось по кругу…

А дальше мамаша продала меня женщине с куклой, я встретил Сио, попал вместе с ней в приют. В этой части я вам не наврал, да и про своё нелёгкое детство, в целом, тоже… – Ама закурил и выпустил дым в потолок. Я пыталась понять, блестят ли у него глаза оапт слёз, которые он пытается скрыть, или он просто не хочет травить нас с Джуном никотином. Хотелось верить в первое: всё же эта версия событий оказалась, как по мне, тяжелее первоначальной. Одно дело – изначально жить в неблагополучных условиях, а другое – пожинать плоды деяний горе‑мамаши.

Нас обступила пронзительная, натянутая тишина. Слышно было лишь как трещит лампа, тревожно пульсируя кругом света. Да на улице вопила какая‑то птица. Джун переводил взгляд с меня на Аму, будто спрашивал разрешения, чтобы утешить. Ему, выросшему в многодетной семье, пусть небогатой, но дружной и любящей, было особенно тяжело подобное слышать. Но жалость Аме была ни к чему.

Я подождала, пока он докурит сигарету и тут же раскурит новую, прежде чем подтолкнуть откровения дальше:

– Но из приюта, как понимаю, Савада сразу забрал вас двоих?

– Да, всё так. Когда за мной пришёл дед, каким‑то образом узнавший, где я нахожусь, я сказал, что без Сио никуда не пойду. Дед сначала отмахивался, но потом увидел, как ловко она проходит полосу препятствий и как бесстрашно защищает меня от мальчиков постарше – и передумал. Взял нас двоих на попечение, определил в школу. Покупал всё необходимое, следил за успехами в учёбе, в парке с мячом с нами играл, даже в «Диснейленд» водил! До тринадцати лет под приглядом деда мы с Сио росли вместе маленькой счастливой семьёй. Мамаша моя в то время кочевала из одной клиники в другую, и я с облегчением выкинул её образ из головы.

Но потом дед, возможно, испугавшись полового созревания, определил меня в среднюю школу в Токио. Я уехал, не зная ещё, что по‑настоящему вернуться смогу только через десять лет… Конечно, я приезжал в гости на каникулы, но это совсем не то, что проводить бок о бок круглые сутки, и Сио незаметно стала отдаляться и отрешаться от меня и от мира. Отводила взгляд, тихо говорила, а всё больше молчала. Сбегала в мир книг или в зал для тренировок. Не знаю уж, что с ней сделал дед… Я допрашивал его, но он говорил, что совсем ни при чём, это всё возраст и смена интересов. Только вот он явно готовил Сио к себе в телохранители и, возможно, даже заставил убить человека! Что и привело к такой вот форме апатии… Ненавижу. Почему в моей семейке все уверены, что могут распоряжаться судьбами детей как им вздумается?! – Ама стиснул кулаки и зубы.

Да уж, теперь я лучше понимала его вспышку ярости к Микаши после обнаружения кукол. Хотя, как выяснилось, скорее всего Микаши работал не один… Пока оставалось загадкой, кто выступал инициатором череды жестоких преступлений, а кто лишь помогал. Но в любом случае вина на всех висела примерно одинаковая.

– Я понимаю твои чувства, но всё‑таки нам нужно встретиться с твоей матерью для дачи показаний. Возможно, она прольёт свет на то, кто женщина с куклой…

– А эта Кураива… Правильно?.. – Джун вклинился, разбавляя мрачную атмосферу. – Если она замешана в этом деле, зачем ей было возобновлять дело спустя столько лет?

– Ради поиска настоящего Реми, конечно. Того, чьи фотографии она долгие годы хранит у себя на старой «раскладушке»… – Я побарабанила пальцами по колену, состыковывая известные факты. Пока получалась такая картина: наткнувшись на куклу в витрине магазинчика Чиибаты, Кураива со своей фотографической памятью художницы узнала подменыша. Но где её родной ребёнок, не ведала, вот и обратилась за помощью к частному детективу. При этом выбрала специалиста из другой префектуры, чтобы, скорее всего, подольше скрывать правду о себе и свою связь с Микаши и Таяно. Получилось у неё блестяще… Правда, это была не столько её заслуга, сколько моя недоработка. Но, вероятно, она не знала про тайну рёкана, иначе бы давно как риэлтор нашла способ туда проникнуть.

Все эти мысли я кратко изложила вслух.

– Звучит логично. А сейчас предлагаю всем отправиться спать. – Джун хлопнул в ладоши, будто завершая собрание, и я позволила себе улыбнуться.

По ощущениям, время близилось к полуночи, а нас никто не искал. Либо глава клана уважал частную жизнь, либо прекрасно был осведомлён, и где мы, и о чём ведём разговор. Хотя признаков камер, жучков и подслушивающих устройств я не обнаружила, это не означало, что их нет. Тем более у якудзы хватало бесшумных и быстрых стражей‑шпионов, рассредоточенных по всей территории.

Я поднялась вслед за Джуном и размяла поясницу: старость не радость, и при отсутствии тренировок организм ощутимо страдал.

– Ты идёшь? – я крикнула Аме уже от порога, но он лишь помотал головой. Что ж, он имел полное право побыть наедине со своими мыслями.

На улице ветер утих, и хотя по‑прежнему было зябко, не тянуло ускорять шаг. Пахло прелой листвой и хризантемами, тонко тянуло хурмой и почему‑то жареными каштанами. Садовые фонари вспыхивали при нашем приближении, освещая новый участок дорожки, и казалось, будто мы очутились в каком‑то сказочном мире. Тревоги и волнения незаметно развеялись, как отступают тени сомнений при свете истины. Неспешная прогулка по саду возвращала спокойствие и внутреннюю уверенность, что с этим трудным делом получится разобраться до конца.

– А что там за история с поцелуем?

– Джун, не начинай! – я вспыхнула возмущением и рассмеялась, окончательно расслабляясь.

Впереди было ещё много работы, нервотрёпки, кип документов и бумаг. Но в конце концов, команда из двух таких непохожих друг на друга мужчин, которые по‑своему любили меня и ценили, подобралась что надо. И вместе с ними я готова была побороться хоть с самим дьяволом.

8. Правда

– Всем встать! Суд идёт! – звук молотка вольно‑невольно разогнал муть в голове и побудил сосредоточиться на здесь‑и‑сейчас.

Микаши Ори и Кураива Мохико – на скамье подсудимых. Ама и Сио – главные свидетели по делу. Противостояние прошлого и настоящего, одержимости и идеалов, лжи и правды. Двадцать долгих лет, восемнадцать погубленных жизней…

Это было самое тяжёлое слушание на моей памяти. И самая тяжёлая подготовка к нему. По всей стране украшали дома и магазины к Рождеству, покупали подарки, наряжались… А мы вели допросы, опрашивали свидетелей, вели протоколы, подбивали данные. И всё равно казалось, что такого не может быть в реальности. Но оно – было.

Кураива Мохико не отпиралась и не сопротивлялась, когда её вызвали на допрос. Она явно ждала визита полиции, взяв отгул на работе. Спокойная и собранная вошла в допросную комнату. Я подозревала, что рисунки – осознанный толчок следствия, немой крик «Да, я причастна!» Возможно, её замучила совесть, вероятнее – она потеряла надежду найти Реми и вместе с этим смысл своего существования. Хорошо ещё, не закончила жизнь самоубийством.

В допросной было довольно прохладно, а гладкие серые стены не позволяли на чём‑то задерживать взгляд. Это помогало полностью отдаться беседе и вести тонкую интеллектуальную игру. Впрочем, мне даже не приходилось хитрить, передо мной и так выкладывали все карты.

Ответив на стандартные вопросы, Кураива отдалась потоку воспоминаний, и рассказанная ею история внушала в равной степени ужас, трепет и сострадание.

– Понимаете, я всегда мечтала о мальчике, представляла, что его жизнь будет как у героя сенён‑манги, полна приключений и трудностей на пути к мечте. Я готова была во всём его поддержать, во всём помогать! Но родилась – девочка… Думала, в роддоме меня обманули, устроила скандал. Меня успокаивали врачи, уверяли, что ошибки быть не может, говорили: «Посмотрите, какая красавица!» Только вот в патриархальном обществе неважно, красавица ты или уродина, важен только пол. Тогда я решила, что воспитаю своего ребёнка как мальчика, начиная с использования личного местоимения «боку» и заканчивая тем, чтобы писать стоя….

Я понимала, что срок такого обмана – до подросткового возраста. Но ведь ещё хотелось дать ребёнку достойное образование! А в школе, сравнивая себя с другими, Реми точно задался бы вопросом, всё ли с ним в порядке. Поэтому я отчаянно пыталась найти способ, как превратить своего ребёнка в мальчика по‑настоящему. Читала про стероиды, пыталась выйти на пластических хирургов, которые не брезговали бы проводить операции вне закона и при это имели бы хорошую репутацию… А потом вспомнила про Микаши Ори и его талант кукольника.

Мы познакомились с ним в Токийском национальном музее, когда Реми было около трёх лет и я уже могла оставлять его дома одного. Мы с Микаши долго вместе разглядывали одну и ту же скульптуру, невольно разговорились. Микаши посетовал, что ему никак не удаются лица у кукол, поэтому он и пришёл в музей для поиска вдохновения. Уже тогда я поняла, что наша встреча не случайна, а, скорее даже, судьбоносна! И предложила ему свою помощь: сделать несколько болванок из глины и гипса, которые он сможет использовать в работе. Микаши от всего сердца меня благодарил и обещал щедро заплатить, а также компенсировать все транспортные расходы. И не обманул. А когда я узнала, что он из Иокогамы, куда я часто наведывалась в головной офис, то и вовсе уверовала в провидение судьбы.

Мы общались не часто, но это всегда были живые интересные дискуссии о живописи и скульптуре. Где‑то раз в девять месяцев я обновляла болванки. Это было подобно рождению ребёнка: идеального, совершенного, андрогинного… Я чувствовала себя невероятно счастливой. И когда вспомнила об этом, мне пришла в голову гениальная идея – превратить Реми в куклу. Тем более я знала, что и Микаши грезит созданием живого произведения искусства. Мы вместе могли сотворить невероятное!

Микаши, выслушав меня, сказал, что ему нужно время всё обдумать. Он надеялся осуществить свою мечту без лишних жертв, хотел быть Создателем, а не Убийцей. Я в ответ твердила, что невозможно что‑либо создать, не принеся какую‑либо жертву. Даже для создания бумаги и туши гибнут деревья, да и для кукол нужна древесина. А чтобы были силы, мы едим животных… Это закон природы, круговорот жизни, равноценный обмен. Я приводила в пример Широ Ишию, который не достиг бы таких успехов в микробиологии, не проводи он жестокие эксперименты над людьми. Но Микаши всё же не разделял моего энтузиазма. И неизвестно, сколько бы он телился, если бы не очередное вмешательство судьбы…

– Таяно Изуму?

– Изуму‑кун… – у Кураивы посветлело лицо, но тут же по нему как молния пробежалась: брови нахмурились, рот исказился. – Никогда не прощу Микаши за то, что он сделал с Изуму. Он был идеалом! Моей моделью, моей музой! Я видела в нём воплощение всех моих мечтаний, именно таким должен был стать Реми!

– Пожалуйста, не отвлекайтесь.

– Да, простите… – Кураива глубоко вздохнула, сжав пальцы на столешнице, и мне вспомнился похожий приступ у меня в кабинете. – Он вошёл в мастерскую в тот момент, когда я в очередной раз убеждала Микаши о создании живой куклы. Заинтересовался. Не осуждал, не считал меня сумасшедшей. Захотел познакомиться с Реми… Они быстро сдружились и много времени проводили вместе. Изуму баловал его, покупал подарки, а Реми, пусть неуклюже, рисовал и подписывал открытки для Изуму. Я была так счастлива, когда наблюдала за ними вдвоём! Они казались отцом и сыном, и это подмечала не только я. Прохожие в парке часто делали им комплименты. О ками! Это было так мучительно и так прекрасно!

Но время – беспощадно и неуловимо. Когда Реми исполнилось шесть, я поняла, что медлить нельзя, и снова подняла тему превращения его в куклу. Микаши стал искать отговорки, мол, он не может так сразу проводить сложный эксперимент над живым ребёнком, ему нужно потренироваться… Я чуть не разнесла полмастерской! Но тут Изуму, подобно ангелу, сообщил, что стал часто видеть мальчонку‑беспризорника рядом с офисом, где брал заказы на грузоперевозки. Он ничем непримечательный, говорил, но у него волнистые волосы и большие, вечно голодные глаза… Жалко его. Вряд ли его ждёт светлое будущее. А в теле куклы он может стать счастливым…

Как меня пробрала эта речь! Даже Микаши наконец по‑настоящему проникся данной идеей. И поручил Изуму привести мальчонку к мастерской. Он был таким худым! Даже рёбра просвечивали… И руки‑ноги походили на торчащие кости, едва‑едва обтянутые кожей… Я сделала его портрет, едва не давясь слезами. Мальчонка жадно ел и зыркал на нас, троих взрослых в кукольной мастерской. Я показала ему на кукол и спросила, хотел бы он себе такое тело, которому не страшен ни голод, ни холод? Хотел бы быть вечно молодым, красивым? А он ответил, что хотел бы, чтобы его любили, как кукол… – Кураива прикрыла рот ладонью, в глазах её стояли слёзы.

– Тогда вы отложили свою идею? – я нарочно подначивала, едва ли ожидая положительного ответа.

– Тогда я поняла, какое благое дело мы собираемся делать! – Кураива вскинула на меня яростный взгляд. – Остатки сомнений развеялись. Мы возложили на себя великую миссию! Не просто совершить переворот в искусстве, но и подарить счастье тем, кто был его лишён.

Она молитвенно сложила руки, словно давала клятву, словно была помешанным религиозным фанатиком, которые на полном серьёзе считали, что теракт – это наказание за грехи и способ привести людей к вере. Мне вспомнились родители Таяно Изуму, примкнувшие к нашумевшей во всех смыслах секте, и что, возможно, именно поэтому он тянулся к такой женщине, как Кураива Мохико, и находил рядом с ней и утешение, и возможность выпустить своих внутренних демонов.

– Кто убивал мальчиков?

– Я бы не назвала это убийствами… Скорее, подготовкой тел для дальнейшей…

– Отвечайте на вопрос.

– Изуму, – Кураива вздохнула. – Этот кукольник… Микаши вряд ли бы сдюжил, так бы и тормозил весь процесс. Но когда материал свежий и даже ещё тёплый, с ним нужно поскорее работать. Тут уж все сантименты в сторону, только холодная голова и точечные движения. Ох, как вспомню, так сердце начинает учащенно биться! Именно как творец Микаши бесподобен…

– Так вы знали про рёкан?

– Нет, – Кураива поджала губы, явно недовольная таким раскладом. – Это была святая святых, куда мне не было хода. Первые эксперименты вершились прямо в мастерской, но Микаши приходилось работать ночами и подолгу отмывать следы крови, и он попросил Изуму подыскать что‑то более подходящее. Тот и нашёл… Подвал собственного дома, как оказалось.

– Почему вас туда не допускали?

– Изуму объяснял это распределением обязанностей. Я подыскивала и приводила подходящих по типажу мальчиков к мастерской, там же их кормила и зарисовывала. Изуму умерщвлял и ассистировал Микаши, а Микаши вёл работу по созданию живой куклы. Но ничего не получалось: кожа и органы у беспризорников были в очень плохом состоянии, гнили и в итоге шли на сожжение.

– Вы точно не присутствовали при этом?

– Точно… А вот Реми однажды стал свидетелем работы над очередным мальчиком. И убежал, – Кураива рассказывала об этом удивительно ровно, словно о рядовом случае. – Я искала его повсюду и Изуму искал. Я почти отчаялась, а вечером мне ещё нужно было встретить мальчика‑беспризорника у моста Касуми… А потом я вспомнила, что этого мальчика тоже зовут Реми. И поняла, что так всё и должно быть: на место одного ребёнка в мою жизнь придёт другой, настоящий мальчик!

– И вы его встретили? – я допустила в тон сомнения, попутно вспоминая рассказ Амы, как его продали женщине с куклой, он пришёл к мосту, но, никого не обнаружив, решил утопиться. Или Ама и здесь приврал, вопреки собственным словам?

– Встретила… – голос Кураивы сделался мечтательным, и смотрела она куда‑то вверх, словно видела ангела. – Прямо у моста… Чумазый мальчонка с распахнутыми глазами и волнистыми волосами. Он протянул ко мне руки и сказал: «Мама…» О боги, до сих пор сердце щемит при мысли об этом!

Я напряжённо думала: рядом с мостом Касуми находился храм, значит, этот мальчик мог быть попрошайкой и использовал слово «мама» для смягчения женских сердец. А когда одна из таких женщин повела его к себе домой, стала вкусно кормить, одевать и покупать что душе угодно, то он быстро смекнул фартовость положения и готов был стать для неё кем угодно. Даже если его звали не Реми, он принял имя как родное.

– Ладно, с этим разобрались… Но вы ведь не оставили идею о создании живой куклы?

– Какое там. Я ведь не знала, что вырастет из моего ангелочка. А будучи куклой, он стал бы ангелом навеки!

– Тогда, после тринадцати неудачных образцов, вы решили похищать детей из благополучных семей?

– Ну, не все семьи были благополучными… Но в целом, всё так. Микаши здорово придумал с фестивалем Хинамацури, хотя это был первый звоночек, что ему не мальчики интересны, а девочки! Если бы я это тогда смекнула, Реми бы остался со мной!

– Расскажите, что произошло?

– Эксперименты наконец дали плоды. Ах, как я радовалась, когда увидела первую куклу! Хлопала в ладоши и уже предвкушала, что Реми скоро станет таким же совершенным.

– Вас всё же допустили в рёкан?

– Да нет же. Я требовала подробного отчёта и у Микаши, и у Изуму. Из первого, конечно, слова лишнего было не вытянуть, зато Изуму мне всё обстоятельно докладывал, славный мальчик, – голос Кураивы снова потеплел. – И фотографии показывал!

Удивительно, сколько порочного и тёмного скрывалось в этой невзрачной вроде бы женщине: милой, с вороньим гнездом на голове…

Да и Таяно Изуму, красивый юноша с фотографии, оказался тем ещё монстром. Может, он и умерщвлял мальчиков безболезненно, но в красках расписывать, как совершались препарация ребёнка, присоединение искусственных частей тела, попытка запустить систему органов в кукле, способен далеко не каждый…

– Хорошо, рассказывайте дальше.

– Мы заранее условились, что Реми станет третьим. И стоило Микаши его забрать, я пошла в полицию заявлять о пропаже. Дело сменилось на серию, поднялась большая шумиха, меня донимали и полицейские, и журналисты… Мне приходилось изворачиваться, чтобы никак не выдать своего знакомства с кукольником. А вместо благодарности получила кукиш с маслом! Микаши совсем сбрендил и сделал из Реми куклу‑девочку! – Кураива скривила рот, сжала руки в кулаки, а я увидела в этой ситуации иронию судьбы. – Я лютовала, негодовала, устроила погром в мастерской! А Микаши заявил, что Реми заслужил, якобы тот его шантажировал и требовал себе новый компьютер, иначе всё расскажет полиции. Боги, что он мог рассказать?! Ну видел пропавшего мальчика, которого по телевизору показывали, вместе с Микаши. Ну проверили бы кукольника, ничего бы не нашли. Лучше бы Реми меня шантажировал…

– Чете Чиибата Микаши отправил куклу для перестраховки? – я восполняла пробелы в известных фактах и наполняла их деталями.

– Скорее, чтобы меня позлить! У Изуму ещё, как нарочно, телефон сломался, поэтому связаться с ним возможности не было.

– Почему вы не обратились в полицию с чистосердечным признанием?

– Я надеялась найти своего мальчика и заставить Микаши переделать куклу. – Ответ был очевиден, но тем ранил сильнее: Кураива всё делала ради Реми, фокусируясь то на одном, то на другом ребёнке. – Однако когда Изуму вернулся, то поставил условие: я помогаю с продажей рёкана, а он отвозит меня к паре, которой продали куклу. Ни имён, ни фамилии… Иначе бы я нашла их намного раньше!

– Понятно, поэтому вы рьяно принялись за дело как риэлтор. И наверняка узнали про крики по ночам и следы крови на стёклах от местных жителей.

– Да, тогда я наконец узнала, что именно в рёкане происходили эксперименты. Но, по словам Изуму, здесь они работали с мальчиками‑беспризорниками, а с удачными образцами – в каком‑то новом месте. Я пыталась выведать, но куда там. Да и не очень оно меня волновало. Намного больше душа болела за Реми…

– В итоге вы снова сделали всё, что могли, а в ответ не получили никакой благодарности.

– Именно так… – Кураива вздохнула и потеребила пуговицу на рубашке. – После удачно подписанной сделки о продаже рёкана Изуму обещал отвезти меня на следующий день к кукле Реми. Но до утра не дожил. Эти двое повздорили из‑за куклы‑японки, и Микаши жестоко убил Изуму, расчленил! Я не могла читать об этом в газетах… Весь мой мир рухнул!

– Вы знали, куда Таяно Изуму планировал вас везти?

– Ах если бы… Знала только, что далёко, отпуск себе выбила под это дело. И всё насмарку! Изуму умер, Микаши посадили, Реми безоговорочно пропал.

– Вы не пытались поговорить с Микаши в тюрьме? – этот вопрос мучил меня сильнее всего: предатель не предатель, а живой источник информации.

– Пыталась, ходила на дни открытых дверей осенью. После пятого раза сдалась – Микаши молчал, а давить на него или кричать я не могла, сами понимаете. Но мне кажется, на него тоже сильно повлияло убийство Изуму: в качестве сувениров он продавал тряпичных куколок, очень на него похожих…

И почему, интересно, о таком факте я узнавала вскользь, а не из рапорта сотрудника тюрьмы? Ох уж эта закрытая система и бюрократия!

– Неужели за девятнадцать лет вы не предприняли ни одной попытки найти куклу?

– Зацепок было слишком мало, но я пыталась… Ездила на Кюсю, искала там семейную пару с коллекционной куклой – тщетно. Была и на Хоккайдо, чуть не всю Японию объездила вдоль и поперёк за первые пять лет. А вот Окинаву считала слишком туристической, курортной, ну кому там могла понадобиться коллекционная кукла? Какая я глупая… – Кураива закрыла лицо руками, и я представила, как она старательно опрашивала людей, как вглядывалась в окна домов и витрины, как вчитывалась в объявления и в газетные статьи, надеясь наткнуться на малейшую подсказку о местоположении куклы, совсем как следствие, которое искало хоть какие‑то следы пятерых пропавших мальчиков. А ведь объединив усилия, каждая сторона могла куда быстрее достигнуть желаемого, чем это произошло на самом деле.

– Единственная ваша настоящая глупость – нежелание сотрудничать с полицией. Вы взяли на себя слишком многое, – я не собиралась жалеть эту женщину и как‑то смягчать очевидное, – из‑за чувства вины или страха, не знаю.

– Из‑за гордости, – Кураива парадоксально улыбнулась. – Я не хотела никому вверять свои тайны и видела своей миссией найти своего же ребёнка, но в итоге поняла, что без помощи не обойтись. Не найти то тайное место, которого никогда не было, не считая подвала рёкана…

– Получается, за девятнадцать лет вы настолько насмотрелись на фотографии родной дочери, что когда наконец нашли чету Чиибата, то сразу признали в ней подменыша?

– Да, следствию я отдала единственную бумажную фотографию с новым Реми, которую сделала в ателье. И думала, что прежнего Реми Микаши куда‑то спрятал, что‑то с ним сделал, ведь он оказался помешан на идее о собственной дочери. Но увы, и тут прогал, – она пожала плечами, слишком спокойная для той, кто почти полжизни положил на поиски родной крови, на чьих руках, пусть и косвенно, было слишком много чужой крови. Бабочку посадили в коробку. Она больше не собиралась летать.

– Знаете… – я взвесила все за и против, прежде чем озвучить своё предположение, дающее луч надежды. – Кажется, я знаю, где Реми. Но мне нужно подтверждение от важного свидетеля.

Это было самое тяжёлое слушание на моей памяти. И самое эмоциональное.

9. Колесо судьбы

Два Реми встретились под мостом… это могло стать началом анекдота, но стало началом истории о поломанных судьбах. Девочка, шокированная увиденным, стерла из памяти всё: собственное имя, образ матери, сколько она вообще скиталась. Перед ней осталась одна цель – спасти мальчика Реми. От чего‑то жуткого, страшного… И она это сделала.

В погоне за идеальным образом Кураива Мохико завивала своему ребенку волосы и вставляла линзы в глаза, чтобы те казались больше. Вся эта мишура слетела, затерялась, а девочка по‑прежнему осталась красивой, подобной Ангелу… Именно этот образ спас отчаявшемуся ребёнку жизнь.

И тогда двое детей решили взять себе новые имена, оба – связанные с водой: дождь и течение… Но река времени привела меня к исходной точке. Сложно сказать, как бы всё сложилось при иных условиях. Ясно было одно: настала пора разорвать порочный круг следования чужой воле.

* * *

Сио давала показания против Кураивы Мохико: «Да, это она уводила четырёх мальчиков‑беспризорников. Была в тёмно‑синем дождевике и резиновых сапогах, везла рядом с собой голубой велосипед. У мальчиков были волнистые волосы». Сио говорила ровно и без запинки, а Кураива жадно всматривалась в её лицо. Фотографическая память не подводила…

Следующим свидетелем вызвали маму Амы – Саваду Сакуру. Как будто мало чего можно было ждать от наркоманки, бесконечно проходящей курс реабилитации, но мозг – штука причудливая, и мой рассчёт оказался верен: забывая, что было пару часов назад, путаясь во времени и пребывая в мороке, Сакура отчётливо восстанавливала картину двадцатилетней давности. Она была плохой матерью, но всё же момент, когда продала родного сына за дозу, помнила предельно ясно.

Кроме того, Кураива Мохико периодически брала с собой Реми, чтобы быстрее установить с мальчиками‑беспризорниками контакт. И визит к Саваде Сакуре не стал исключением. Шанс на такую комбинацию был мал, и всё же я выиграла эту лотерею. Полную трагичности, боли, потерь, непонимания…

Так женщина, никогда особо не любившая своего сына, стала ключом к памяти девочки, которую никогда особо не любила мать. Вскрылись настоящее имя, настоящая личина Сио – Кураива Реми. А вслед за этим – жуткие, неприятные, причиняющие страдания воспоминания. Необходимые для того, чтобы скрепить чистосердечное признание Кураивы Мохико.

Сио кричала, хватаясь за голову. Ама смотрел на неё пополам с нежностью и мукой, а на меня зыркал волком. Что ж, я была готова к подобной жертве со своей стороны. Я была готова пойти на всё ради правды. Только вот, как оказалось, не только я…

* * *

«Меня зовут Ама. Полное имя – Курои Ама, что читается как “Чёрный дождь”. Сегодня двадцать четвёртое декабря, канун Рождества… Возможно, грешно в такой день совершать возмездие, но мне хочется, чтобы как можно больше людей узнали о таких, как я, обратили внимание на таких, как я, и проявили участие к судьбам таких, как я, прежде чем всё обернётся трагедией. Пока многие из нас любуются украшенными ёлками и собираются за праздничным столом, на улице умирает от холода и голода минимум один ребёнок. Так что все мы в какой‑то степени преступники. Причём не меньшие, чем серийники, о которых и пойдёт речь дальше.

Дело о куклах моя знакомая детектив назвала резонансным. И оно действительно такое. Только никто про него не слышал, и это довольно обидно. Но если бы вам про него и рассказали, это звучало бы примерно так: «Правда об ангелах раскрыта двадцать лет спустя!» Вновь все вспомнили бы про пятерых мальчиков, пропавших без вести, их родители дали бы интервью, рыдая на камеру или стоически держа лицо. И может быть, где‑нибудь вскользь упомянули бы про ещё тринадцать жертв, от которых на память осталась лишь пара локонов волос да портреты карандашом…

Преступников было несколько, но я ненавижу их не за совершённые преступления, а за то, что предали забвению мальчиков с улицы, беспризорников, которые даже после смерти оказались никому не нужны. Представляете, ни похитительница, ни кукольник не вспомнили их настоящие имена! Только те, что давались образцам: Рита, Анна, Мэри… Каждый был пронумерован до пяти, кроме последнего, поскольку стало понятно, что нужен более качественный материал. «Удачным» образцам доставались имена с труднопроизносимым для японцев звуком «Эл»: Валери, Эмилия, Лилия, Шарлотта, Оливия. Прекрасные девушки, на которых у кукольника оказался фетиш. Ах да, забыл сказать, что речь идёт про куклы из человеческой кожи, кожи маленьких мальчиков! А преступники возомнили себя богами.

Каждый из нас, пожалуй, хоть раз задумывался, что он достоин большего. Гордость, амбиции – в этом нет ничего плохого. Но недопустимо считать, будто можешь делать с чужими жизнями что вздумается. Неважно: во имя искусства или для прорыва в медицине, даже для спасения друга или любимого человека – никто не давал права решать, кому жить, а кому умирать.

Я долго думал, что сделать с преступниками: отплатить той же монетой? Снять кожу и сделать из них кукол? Для них – это скорее рай, чем ад. Но потом я вспомнил, что было наиболее мучительно для меня самого – потерять самого близкого мне человека, пусть и на время. У кукольника из таких людей осталась только мать, у похитительницы – дочь, и трогать их я не посмел. Впрочем, эти преступники всегда больше ценили своё мастерство и своих кукол, поэтому я выбрал в качестве возмездия лишить их именно этого: творений и вдохновения.

Многие сочтут мой поступок кощунственным, но за любое преступление должна быть расплата, не так ли? Что ж, начнём».

Видео начало транслироваться по центральному телевидению ровно в восемнадцать часов восемнадцать минут. Удивительно символично… Один как начало, восемь как бесконечность, а вместе – почти что смерть. Достаточно деликатно со стороны Амы было не называть имен причастных. И даже на своего деда не навлечь беду. Впрочем, в своем акте возмездия он всё равно остался беспощаден. Сначала экран застилал только чёрный дождь, а затем стали видны огни пламени и полыхающие куклы одна за другой. От их криков: «Папа, нам больно, нам больно!» – разрывалось сердце.

На центральном телевидении в качестве оператора работал брат‑близнец пропавшего четвёртого мальчика. В день пропажи они по очереди выбирали друг другу подарки, но если один спокойно дождался возле магазина прикрывающего ладошкой рот брата и улыбающуюся маму, то другому оказалось уже некому вручать игрушечную лошадку. А после пропажи одного из детей жизнь семьи пошла под откос: мама стала азартным игроком в пачинко, папа ушёл к другой женщине, в результате развод и сдача ребёнка в детский дом, поскольку перестало хватать средств для его содержания. Да, Ама нашёл подходящего человека на роль соучастника. Именно он помог, помимо запуска трансляции, с кражей кукол. Ему дали три года условно.

Сам Ама исчез, ровно как и Сио. Ни на вокзалах, ни в аэропортах, ни в портах не видели людей с похожей внешностью. Савада, как ни в чём не бывало разъезжающий по своей конторе на инвалидной коляске, сказал, что дал им вольную ещё в начале декабря. И если я не желаю стать верной помощницей старика, он просит меня удалиться.

Только на следующее Рождество я получила поздравительную открытку, на обороте которой были цифры «18:18», надпись «Пожалуйста, помните» и два иероглифа «дождь» и «течение» – своеобразный привет от Амы и Сио, как водится, без обратного адреса. Хотя я могла заморочиться и выяснить, когда и откуда открытка была отправлена, но предпочла просто убрать в папку с уже запылившимся делом. В конце концов, меня ждали переезд и новое расследование. А если нашим жизням вновь суждено пересечься, это обязательно рано или поздно произойдёт.

Content

Александра Варёнова
Взгляд куклы

1. Тронувшийся лёд

2. Старик и юноша

3. Сгущающийся мрак

4. Зов прошлого

5. Профессионал

6. Тайна рёкана

7. А был ли мальчик?

8. Правда

9. Колесо судьбы