Наташа Ридаль

Анникка

Январь 1921

Снег, опадая с еловых лап, будто нарочно метил в лицо. Ада терла глаза мокрыми варежками, купленными в Гатчине накануне Февральской революции. Она носила их пятую зиму. Ноги проваливались в сугробы, подол платья заледенел, замедляя и без того небыстрый шаг. Слава богу, ночь выдалась ясной.

Если бы последние двое суток Ада была способна мыслить здраво, она бы наверняка признала всю абсурдность происходящего.

Владимир Федорович, неуклюжий в длинной шубе, тяжело дышал за ее плечом. Самодельные розвальни[1] с контрабандным грузом они оставили на льду у пристани, благо ночью, да еще в Крещенский сочельник, никому не придет охота бродить вдоль моря. Три версты от станции Лисий Нос до Раздельной проехали налегке по лесной дороге. Наконец они выбрались из саней, привязали лошадь к сосне у обочины и стали плутать по лесу, то отдаляясь от железнодорожной ветки, то снова приближаясь к ней. Впрочем, станция бывшей Приморской железной дороги являлась лишь ориентиром, а не конечной целью этой необычной прогулки.

– Ада Михайловна, голубушка, еще раз вам говорю: пустая это затея, – отдуваясь, произнес Владимир Федорович. – Даже если нам повезет, у них винтовки и наганы. А я, что греха таить, и в рукопашной-то не больно силен.

Ада обернулась, стараясь разглядеть в полутьме лицо своего спутника, боясь прочесть на нем решимость повернуть назад. Она ответила неестественно звонко:

– Не волнуйтесь, мы с ними давно разминулись. Они, должно быть, уже на пути в Петроград.

Владимир Федорович тяжело вздохнул. Ада знала, что больше всего на свете ему бы сейчас хотелось греться у голландской печи в гостиной «Виллы Рено» и не думать о чекистах с наганами. И всё же он пошел за ней, не задавая вопросов, не пытаясь отговорить, образумить. Конечно, про себя он не мог не гадать, на что она надеется. А действительно – на что? Помешать исполнению приговора Петрогубчека? Бывший инженер-путеец и бывшая курсистка – вдвоем против расстрельной команды! Нет. Разумеется, нет. На самом деле ей просто… нужно попрощаться. Отпустить.

Небо на востоке чуть посветлело. На его фоне силуэты сосен и елей обозначились внезапно и резко, словно нарисованные углем на сером картоне. Ада замерла – земля впереди показалась рыхлой, как будто ее недавно перекапывали. И сразу стало ясно: это то место. Содрогнувшись, она представила, как пьяные чекисты поспешно забрасывают яму землей, привычными взмахами лопат прячут от мира жуткие деяния своих рук.

– Святый Боже, помилуй нас, – неожиданно выдохнул Владимир Федорович.

И Ада увидела: плохо утрамбованная, слегка припорошенная снегом земля у ее ног шевелилась.

Земля дедов

Январь 1920

Ада шла по льду Финского залива, волоча за собой на веревке небольшой чемодан. В нем были все ее вещи – всё, что осталось от прошлой, наполненной мечтами жизни. Только что наступил 1920 год, и год этот не сулил ей ничего хорошего.

Так тоскливо не было даже весной шестнадцатого, когда Аде Ритари пришлось бросить Бестужевские курсы за несколько месяцев до выпускных экзаменов и вернуться в Гатчину, чтобы ухаживать за раненым отцом. Великая война[2] внесла свои коррективы в ее планы получить свидетельство, равноценное диплому университета. К счастью, несмотря на серьезное ранение, отец поправился. Но, когда прошлой осенью он присоединился к армии Юденича, когда стало казаться, что еще не всё потеряно и прежнюю Россию можно вернуть, судьба предъявила Михаилу Андреевичу счет за четырехлетнюю отсрочку. Он был убит на Пулковских высотах, под самым Петроградом, где красноармейцы остановили наступление белых. Письмо от сослуживца отца Ада получила только в декабре. Оно пришло из Эстонии, куда бежали офицеры отступающей Северо-Западной армии. Несколько строк положили конец неопределенности, дурным предчувствиям и вкрапленным в них проблескам надежды. У Ады никого не осталось. И ничего, кроме могилы матери да серебряной медали «За усердие», которую егерь Императорской охоты в Гатчине Михаил Андреевич Ритари получил из рук государя.

Эта медаль теперь лежала в коробочке на дне чемодана Ады. Исполняя последнюю волю отца, она направлялась в Финляндию – на родину своего деда Антти Ритари. Дед перебрался в Гатчину в середине прошлого века. Здесь, в самом сердце Ингерманландии[3], он стал егерем, женился, обрусел. Его сын, Михаил Андреевич, удостоился чести служить личным егерем последнего российского императора. Рано овдовев, он нашел отраду в единственной дочери, которую ласково называл Дашенькой. Отец не скупился на ее образование, и после гимназии Ада четыре года проучилась на словесно-историческом отделении Бестужевских курсов.

Она любила книги и музыку, а еще животных – в детстве часто прибегала в зверинец кормить оленей, лисиц, зайцев и фазанов (последних специально привозили из Англии). Охоту Ада ненавидела. Плакала, когда ее любимцев выпускали в лес и они доверчиво шли к людям – прямо под пули. После революции большевики упразднили Императорскую охоту и перебили всех обитателей зверинца.

Ада выросла на рассказах отца о чудесной лесной стране Тапиоле и ее мудром правителе Тапио, о его красавице-дочке – хозяйке болот Анникке, о лесных зверях и птицах, о злом духе Хийси, который морочит и губит заплутавших в лесу путников. По словам Михаила Андреевича, Тапиола раскинулась на Карельском перешейке, и, если повезет, ее можно увидеть, распознать по позолоченным елям, звону золотых браслетов Анникки и лаю охотничьих собак – проводников в иное измерение.

Повзрослев, Ада перестала верить в сказки и снова вспомнила о лесном царстве Тапио, когда после разгрома Юденича под Петроградом ей приснился отец.

– Не грусти обо мне, Дашенька, – сказал он. – Я возвращаюсь домой, в Тапиолу.

К началу 1920 года от отцовских сбережений почти ничего не осталось. Ада рассчитывала добраться до Гельсингфорса и искать место школьной учительницы или гувернантки. Граница с Финляндией была уже два года как закрыта, но беглецы из Петрограда зимой шли по льду Финского залива, минуя таможню. И Ада решилась. После гибели отца ею овладела странная апатия, безразличие ко всему происходящему. Заблудиться, замерзнуть в снежной пустыне казалось не таким уж и страшным исходом.

Ада машинально передвигала ноги, то и дело поглядывая направо – на береговую линию, серую полоску в предрассветной мгле. Главное, миновать Сестрорецк, а за ним уже финская земля, земля дедов. Можно будет повернуть к берегу, там на последние деньги нанять сани и доехать до Выборга. А потом… Потом думать, как заработать на дальнейшую дорогу.

– А вы смелая барышня, коли рискнули идти через границу в одиночку.

Ада вздрогнула и обернулась. Сзади приближался мужчина в длинной шубе и меховой шапке, надвинутой на глаза так низко, что рассмотреть лицо было почти невозможно, виднелись только аккуратные усики. По льду за ним легко скользили небольшие самодельные розвальни с поклажей – разномастными чемоданами, связанными веревками. Едва ли все эти вещи принадлежали ему одному. Выходит, контрабандист?

– Владимир Федорович Шпергазе, – представился мужчина и чуть сдвинул шапку назад, открывая высокий лоб. – Я иду в Келломяки на «Виллу Рено». Это пансионат, которым управляет моя сестра. Я там живу, а из Петрограда перевожу кое-какие вещи. Да вы и сами видите, – он махнул рукой на сани, потом посмотрел на облепленный снегом чемодан Ады. – Позвольте вам помочь?

– Благодарю. Я Ада Михайловна Ритари. Боюсь, вы поспешили составить мнение обо мне. На самом деле я ужасная трусиха, да только чувства притупились… От холода, наверно.

– Наверно, – улыбнулся Владимир Федорович, привязывая ее чемодан к остальному грузу. – Видите, вон там коса вдается в залив? Сразу за ней Сестрорецкий курорт. Надо обойти его, пока не рассвело, не то пограничники заметят, и пиши пропало.

По пути новый знакомец много говорил о своей семье. Оказалось, что его старшая сестра, Ванда Федоровна Орешникова, открыла пансионат на дачном участке, который принадлежал ее крестному Эмилю Рено. Предприимчивый бельгиец, владелец ресторанов и гостиниц в Брюсселе, Париже и Лондоне, женился на их тетке по матери, добавил к своим владениям еще две гостиницы в Петербурге, а весной семнадцатого купил дачу в поселке Келломяки. Но обосноваться там не успел – спешно покинул Россию из-за революции. Год спустя родители Владимира Федоровича, он сам с женой и сестра с двумя дочками приехали на «Виллу Рено», чтобы провести лето на море. Кто мог предвидеть тогда, что финские власти закроют границу и они, как и другие дачники, окажутся отрезаны от дома, заперты на территории русской Финляндии? А у них даже не было зимней одежды! Вот и пришлось Владимиру Федоровичу заделаться контрабандистом. Зимой «ходить через границу» было проще всего – то пешком с самодельными санями, то на лыжах с холщовым мешком за спиной.

– Знаете, я никому этого не говорил, но однажды я здесь едва не погиб, – признался Владимир Федорович, искоса поглядывая на Аду. – Возвращался из Петрограда, попал в метель, буран, черт-те что творилось, право слово. Берега не видно. Куда иду – сам не знаю. Помню, вез матушкину горжетку, серебряный кофейник и бронзовые настольные часы. Пропал бы ни за что, из-за горжетки. Я про себя уже с жизнью простился, думал: либо замерзну в сугробе, либо выйду прямиком к таможенникам. Но Господь не оставил, вывел аккурат к купальне в Келломяках. Вы только супруге моей Верочке, Вере Ивановне, не проговоритесь.

Ада в свою очередь рассказала, что идет в Выборг, но родственников и знакомых в Финляндии у нее нет.

– Так, может, погостите у нас в пансионате месяц-другой, а там и решите, что делать дальше? Насчет денег не беспокойтесь – поможете сестре и племянницам управляться с хозяйством.

Ада почувствовала, что оживает. Как кстати ей встретился этот любезный, доброжелательный господин!

– А Ванда Федоровна точно не будет против?

Шпергазе рассмеялся, поправляя сползающую на глаза шапку:

– Она будет только рада.

Когда они пересекли Приморское шоссе и зашагали вверх по Морской улице, солнце уже взошло и выбелило сугробы так, что стало больно глазам. Поселок Келломяки вырос вокруг одноименной железнодорожной станции, открытой в 1903 году. Дачи располагались с обеих сторон от путей, которые делили поселок на Лесную и Морскую стороны. Еще до революции все магазины и развлечения сосредоточились на Лесной стороне. Участки там стоили дешевле. Однако люди состоятельные предпочитали жить без суеты, с видом на море.

Владимир Федорович не преминул заметить, что бельгийский крестный купил участок у купца 2-й гильдии Ивана Ивановича Чижова и здешние старожилы по привычке так и называют «Виллу Рено» дачей Чижова.

– Почти пришли. Вообразите, Ада Михайловна, семь тысяч лет назад это место было дном древнего Литоринового моря. Мы живем на террасе литоринового уступа. А какие виды открываются из беседки на краю обрыва! Вам у нас понравится, обещаю.

Ада, уже зная, что понравится, щурилась от солнца, рассматривала каменную беседку, которая возвышалась на горке прямо перед ними. Преодолев подъем, они остановились у ворот с изящной кованой решеткой. Владимир Федорович толкнул калитку, пропуская гостью, а сам открыл ворота и втащил розвальни.

– Наши постояльцы и мы с Верочкой живем во флигеле, – он кивнул на двухэтажный деревянный дом. – Но сейчас все, должно быть, уже собрались к завтраку в большом доме на другом конце участка.

Они миновали дровяник, сарай для свиней и кур и пустующую конюшню. Владимир Федорович оставил там сани. Пока он отвязывал чемоданы, Ада успела рассмотреть лопаты и грабли, хомуты на стенах и груды яблок на полу.

– Наша старая кобыла не пережила эту зиму, – вздохнул Шпергазе.

Протоптанная дорожка во дворе поворачивала налево – к дому с открытой верандой и башенкой над входом. Через нее хозяин и гостья прошли на зимнюю застекленную веранду, где Владимир Федорович снял валенки и шубу, а Ада – свое длинное пальто, отороченное каракулем. Им навстречу выскочила девушка, кудрявая, кареглазая, пышущая здоровьем. Распахнув дверь в столовую, откуда на веранду сразу же ворвался запах капустного пирога, она крикнула кому-то:

– Додо, он вернулся! И с ним дама!

Ада смущенно мяла в руках каракулевую шляпку, наблюдая, как девушка – очевидно, племянница – целует Владимира Федоровича в обе щеки. На пороге между тем возник мужчина лет тридцати пяти, бледный, с густой медно-каштановой шевелюрой. Непослушный вихор на лбу придавал ему несколько несолидный вид. Он рассеянно оглядел Аду, задержав взгляд на седой пряди в ее темно-русых волосах, собранных в узел на затылке. Седина появилась после известия о гибели отца, Ада ее очень стеснялась.

– Знакомьтесь, это Ада Михайловна Ритари, – сказал Владимир Федорович, оправляя пиджак. – Вместе из Петрограда шли, и я взял на себя смелость пригласить ее погостить на «Вилле Рено».

– Чудесно, дядя! – вскричала кареглазая девушка. – У нас как раз пустует комната напротив панны Лены, – она обернулась к Аде. – Я Маруся. А это – Додо.

Звонко рассмеявшись, Маруся проскользнула в столовую мимо постояльца. Он поспешил уточнить:

– Вообще-то, Денис Осипович Брискин. Но я уже привык и откликаюсь на прозвище девочек.

– Мы нашли на чердаке у Чижовых старый журнал с публикацией «Алисы в Стране чудес»[4]. В нашей семье заведено читать вслух. Так вот, девочки решили, что Денис Осипович похож на Додо, – пояснил Шпергазе. – Приглядитесь, Ада Михайловна, в нем и впрямь есть что-то от Raphus cucullatus – маврикийского дронта, вымершего в семнадцатом веке.

– Видимо, я тоже вымерший вид, – с ноткой горечи пробормотал Брискин.

– Не хандрите, Додо, – Владимир Федорович явно пребывал в хорошем расположении духа. – Я был у вас на квартире и привез ваши зимние сапоги, серебряные запонки и старый фотоальбом. Вечерами будете предаваться ностальгии. А сейчас – завтракать! Но где же Вера Ивановна?

Он направился в столовую, куда через другую дверь уже входила его сестра в сопровождении Маруси. Ада догадалась, что дверь ведет на кухню. Ванда Федоровна несла большое блюдо с пирожками, а Маруся – фарфоровую сахарницу и стопку тарелок. На длинном, накрытом крахмальной скатертью столе пыхтел самовар. Возраст хозяйки пансионата не поддавался определению. В ее чертах, несомненно, имелось сходство с младшим братом, но они были более резкими, даже грубыми, словно над ее лицом работал неумелый каменотес, а Владимир Федорович оказался в руках искусного скульптора.

– Гостья – это хорошо, – одобрила Ванда и прищурилась. – Откуда вы родом, Ада Михайловна? Полагаю, из ингерманландских финнов?

– Да, вы верно угадали. По-фински ritari означает «рыцарь». Папа рассказывал, что мой дальний предок участвовал в крестовом походе норвежского короля Сигурда Крестоносца. Но я родилась и выросла в Гатчине и считаю себя русской.

– А всё ж не остались в России, – заметила Ванда Федоровна, пока Маруся расставляла тарелки. – Разумеется, я вас не осуждаю. Той России, в которой мы жили, которую знали, больше нет.

Из кухни незаметно для Ады появилась маленькая полная старушка с белыми как снег волосами, а за ней – девочка лет тринадцати или четырнадцати, худенькая и, в отличие от Маруси, очень похожая на мать. Она поставила на стол кринку с молоком и подошла обнять дядю. Из-за портьеры, за которой скрывалась третья дверь, вышел седовласый старик и не спеша занял место во главе стола.

– Где наши поляки? – спросил Владимир Федорович. – И где же, наконец, Верочка?

– Оржельские наверху, в гостиной. Танюша, – Ванда Федоровна обратилась к младшей дочери, – будь добра, пригласи их к столу. А у Веры опять мигрень, – она многозначительно посмотрела на брата, будто вложила в свои слова какой-то скрытый смысл.

Владимир Федорович сделал вид, что этого смысла не понял, и сел за стол по левую руку от старушки. Его мать, как оказалось, тоже звали Вандой, в ее жилах перемешалась польская и французская кровь. Отец представился Фридрихом Шпергазе или Федором – на русский манер. Это был обрусевший немец, высокий и сухощавый, полная противоположность супруги. Кроме Додо, в пансионате жили Оскар и Лена Оржельские, брат и сестра, чьи веселые голоса теперь раздавались с лестницы на зимней веранде. В следующую минуту они вошли в столовую, наполнив ее смехом. За ними, потупившись, прошмыгнула Таня.

Аду усадили рядом с Додо, напротив поляков, так что последние получили возможность беззастенчиво рассматривать гостью. Панна Лена, несомненно, считалась красавицей. Она была чуть старше Ады, высокая, пышнотелая, с огромными, слегка навыкате, глазами и гладкой белой кожей. Она легко располагала к себе, в отличие от младшего брата, который показался Аде типичным нарциссом. Оскар Оржельский – голубоглазый блондин с ямочками на щеках – явно упивался осознанием собственной красоты. Интересно, замечает ли он чрезмерную скованность сидящей рядом Тани, ее румянец и быстрые взгляды из-под ресниц?

Аду засыпали вопросами о ее жизни, о родных, о доме. К счастью, Владимир Федорович пришел ей на помощь, прекратив расспросы одной фразой:

– Всё потом. Ада Михайловна устала с дороги, не спала всю ночь.

– И то правда, – согласилась Ванда Федоровна. – Маруся, после завтрака застели постель в четвертой комнате во флигеле. Пусть Ада Михайловна отдохнет. У нас еще будет время наговориться. Владимир, тебе тоже непременно нужно поспать.

Ада действительно сильно устала и с трудом заставила себя съесть пирожок и выпить чашку чая.

Маруся повела ее во флигель. Владимир Федорович, прихватив чемодан Ады, нагнал девушек на крыльце. Они вместе вошли в гостиную, обставленную беднее, чем столовая в большом доме. Мебель здесь была более старой, да и на полу не паркет, а потемневшие от времени доски. Но во всем чувствовался уют: и в кружевных салфетках на комоде и круглом столике, и в семейных фотографиях, развешенных на выцветших обоях, и даже в граммофоне начала века с латунной табличкой «Музыка, I. Ф. Мюллеръ, Москва».

Следом за своей провожатой Ада поднялась на второй этаж и оказалась в коридоре, в который выходили четыре двери.

– Вот ваша комната. Постельное белье и полотенца в нижнем ящике комода. Я сейчас растоплю печку и принесу воды для умывания.

Ада осмотрелась, не смея поверить своему счастью. Собственная комната, да еще такая просторная! Слева от двери – шкафчик с фарфоровой раковиной и большим кувшином, за ним – дубовый платяной шкаф, перед кроватью – ковер и тумбочка с настольной лампой, у стены, смежной с комнатой Додо, – маленькая изразцовая печь. Напротив кровати стоял туалетный столик с зеркалом, в углу у окна – комод. Композицию на комоде составляли настольные часы и декоративная ваза, покрытая слоем пыли.

Маруся достала простыни и ловко застелила постель, а потом занялась печкой. Впрочем, Ада этого уже не увидела. Не снимая платья, она упала на кровать, укуталась одеялом и мгновенно заснула.

Проснулась она от шороха, но не сразу вспомнила, где находится, и потому с минуту лежала неподвижно, рассматривая набивной рисунок на занавесках. Солнечное утро превратилось в воспоминание, в комнате сгустились сумерки.

Кто-то определенно рылся в комоде. Ада села на постели, ожидая увидеть Марусю. Как бы не так! Каштановые волосы, помятый жилет – тот же, что был на нем за завтраком.

– Денис Осипович, что вы делаете?

Додо от неожиданности подскочил, запнулся о ковер и чуть не растянулся на полу. Он обернулся через плечо, и Ада прочла на его лице растерянность. Вид у него был болезненный – бледная кожа, синие круги под глазами, но что-то во взгляде, да еще этот вихор на лбу выдавали мальчишку, который не заметил, как повзрослел.

– П-простите. Я искал… одну вещь… – он наконец выпрямился. – Да, неловко вышло.

Ада откинула одеяло и встала.

– Что же вы искали?

– М-м-м… Вы, наверное, не знаете, что в Финляндии действует сухой закон. Да и откуда вам знать? Так вот, один финн в Куоккале продает контрабандную водку. Я… иногда покупаю у него бутылку-другую. Сладкая наливка Ванды Федоровны не по мне. Ею не получается забыться.

– Разве не проще хранить бутылки в буфете?

– Вы, разумеется, правы. Но Вера Ивановна отчего-то вообразила, что ее долг избавить меня от «пагубного пристрастия», и стала регулярно проверять буфет и выливать мой эликсир забвенья. Потому-то я и устроил тайник в пустующей комнате. Простите, что забрался к вам, как какой-то воришка. Я надеялся вынести бутылку, не потревожив вас… – Додо оборвал себя на полуслове и с заметным волнением заглянул в глаза Ады. – Теперь вы меня презираете?

– Пожалуй, нет, – серьезно ответила она. – Я могу понять ваше желание забыться, более того – не возражаю против тайника в моем комоде. Жаль только, что вы выбрали самый легкий способ забвения.

Додо удивленно выгнул бровь:

– А вы знаете другие?

В этот момент в дверь постучали, и сразу же, не дожидаясь ответа, на пороге возникла Лена Оржельская.

– Ой, Ада, вы не одна! А я надеялась, что буду вашей первой визави, – хихикнула она.

– Я уже ухожу, – Додо бросил тоскливый взгляд на комод и ретировался за дверь.

Лена закатила глаза, рассмеялась и опустилась на венский стул, единственный в комнате.

– Сколько вы намерены гостить на «Вилле Рено»? Прошу, оставайтесь подольше! Мне кажется, мы подружимся, – едва уловимый польский акцент придавал ее речи своеобразный шарм. – Мне нравится Марыся, но ей всего шестнадцать, она еще ребенок. Наивный, неиспорченный ребенок. А Вера, хоть и замужняя дама бальзаковского возраста, увы, слишком серьезная и правильная. Вот вы, Ада, наверняка любите танцевать! Мы с вами съездим в ресторацию в Териоках, будет весело. Там оборудовали американский бар с живой музыкой. Только представьте: танго и фокстрот, запах духов, женщины в вечерних туалетах, статные кавалеры, пожирающие вас глазами…

Ада почувствовала, что краснеет, но не хотела разочаровывать Лену, признаваясь, что она в свои двадцать четыре года столь же наивна и неиспорченна, как Маруся. Красавица-полька была способна кого угодно заразить веселостью и беспечностью. Без тени грусти она рассказала, что оказалась в русской Финляндии в 1915 году вместе с другими польскими беженцами. В отличие от многих соотечественников, Оржельские были богаты. По крайней мере, они с Оскаром смогли позволить себе снять дачу в Келломяках, а позднее переехать в пансионат Ванды Орешниковой.

– Кстати, не думай, что Ванда вдова. Ее муж, отставной офицер, жив-живехонек, да только бросил ее и девочек. Проигрался в карты и сбежал в Москву с новой пассией. Жаль Ванду. Она славная. Здесь ведь всё на ней держится. Родители – уже старики, брат – ни рыба ни мясо, Вера… Чтобы она снизошла до готовки, прополки грядок и ощипывания кур? Да боже упаси! Девочки, конечно, помогают как могут. Плюс двое наемных работников из местных… Ой, я заболталась, а уже время ужина. Переодеваться будешь? – Лена с сомнением оглядела небольшой, еще не распакованный чемодан у кровати. – Завтра я отберу для тебя несколько своих платьев, только их нужно будет ушить.

Поблагодарив польку, Ада наскоро умылась, облачилась в старенький жакет и юбку, накинула пальто и вышла во двор. Вдоль дорожки горели разноцветные фонари. Ада помнила, что к большому дому следует идти направо, но, не сдержав любопытства, повернула влево – к лестнице на литориновом уступе – и замерла на верхней ступеньке. Несколько минут она просто любовалась картиной, открывшейся ее взору. Вниз по склону спускался каскад замерзших прудов, радужно подсвеченных фонарями. Его обрамляли лесенки и белые ажурные скамейки.

Как, должно быть, здесь красиво весной и летом, подумала Ада и поняла, что задержится на «Вилле Рено» больше чем на месяц. Если, конечно, сможет быть полезна хозяйке.

– Вы и есть та беженка, про которую сегодня было столько разговоров?

Ада обернулась и увидела даму в горжетке с мордочкой и лапками песца. Дама прятала руки в пышной меховой муфте. Аде не нравилась мода, больше напоминавшая помешательство на изделиях из меха. Она невольно вспомнила свою любимую лисицу в гатчинском зверинце и постаралась скрыть неприязнь за улыбкой:

– Ада Ритари.

– Знаю, – сухо сказала женщина. – Можете звать меня Верой. Идемте. Ванда не любит, когда опаздывают к столу.

Они зашагали по дорожке, и какое-то время тишину нарушал только скрип снега под подошвами. Вера Ивановна, вероятно, обдумывала то, что наконец произнесла вслух:

– Я считаю, это было очень глупо. Идти одной по льду. Вы могли погибнуть. Владимир тоже сильно рискует, но он мужчина и выполняет свой долг перед семьей.

Ада промолчала. Оставшуюся часть пути она размышляла над тем, почему Вера сейчас не рядом с Владимиром Федоровичем, который так тревожился о ней утром, когда не обнаружил в столовой. Аде казалось, что после разлуки любящие супруги должны быть вместе каждую минуту, каждую секунду, стараясь наверстать упущенное время.

Когда они вошли в столовую, остальные уже ужинали. При их появлении Владимир Федорович и Додо вскочили, проявив галантность, явно чуждую молодому Оржельскому.

После овощного рагу и жаркого из цыплят, за которыми Ада вкратце рассказала свою историю, Ванда Федоровна подала печеные яблоки с кремом из взбитых сливок и сказала:

– Так, значит, вы бестужевка? Хорошо знаете историю, литературу, иностранные языки? Ты слышишь, Маруся? Вот о каком образовании я мечтала для вас с Танюшей.

– Я поеду в Гельсингфорс учиться на художника, – заявила Маруся, стараясь произвести впечатление на Аду. – Все говорят, что я хорошо рисую. Сам господин Репин хвалил мои акварели.

– Вы покажете их мне?

Глаза Маруси загорелись, она едва удержалась, чтобы не броситься за рисунками прямо из-за стола.

– Полагаю, Ада Михайловна раскрыла нам не все свои таланты, – лениво растягивая слова, произнес Оскар Оржельский. – Сознайтесь, вы тоже балуетесь живописью?

– Увы, нет, – ответила Ада, отметив про себя, что сидящий рядом Додо отложил вилку и внимательно слушает.

– А как насчет музыки? – не унимался поляк. – Вы играете на фортепьяно? Или нет. Поете! Угадал?

– Довольно, Оскар, ну право же, что за допрос? – вмешалась Лена и наклонилась к Аде через стол. – Мой брат порой бывает несносен. Вот уж кого природа талантами не наградила.

– Это неправда! – неожиданно воскликнула до сих пор молчавшая Таня. – У всякого человека есть талант. Но иным требуется больше времени, чтобы он раскрылся. Я… я в это твердо верю, – закончила она, пунцовая до корней волос.

Ванда Федоровна ласково погладила дочь по руке. Ужин был окончен. Поляки и члены семьи Шпергазе поднялись в гостиную, Додо и Владимир Федорович понесли грязную посуду на кухню. Ада хотела помочь, но хозяйка остановила ее:

– В этом доме посуду убирают мужчины. А вам я вот что скажу, милая. Вы собирались стать учительницей в Выборге, но и на «Вилле Рено», коли угодно, для вас найдется работа. Будете учить моих девочек?

Ада заглянула в большие усталые глаза, полуприкрытые тяжелыми веками, и ответила:

– Да. С радостью.

Ада совершает ошибку

К концу января Аду Михайловну Ритари уже знали все соседи и знакомые обитателей «Виллы Рено». В поселке оказалось немало русских. Были среди них и откровенно нуждающиеся. К Ванде Федоровне часто заглядывала Юлия Сергеевна Нежинская, экзальтированная особа, поэтесса, занимавшая через дорогу бывшую дачу Юхневича. Именно ей пришла идея устроить концерт в пользу неимущих русской общины.

– Я прочту свои стихи, Вера сыграет на рояле, – Юлия Сергеевна загибала тонкие пальцы, сидя на диване в гостиной в окружении хозяев и постояльцев пансионата. – Обязательно нужно, чтобы кто-нибудь спел. Есть добровольцы?

Она обвела собравшихся требовательным взором. Оскар Оржельский закинул ногу на ногу и проронил, покачивая начищенным до блеска ботинком:

– Держу пари, Ада Михайловна поет как ангел.

– Чудесно! – воскликнула Юлия Сергеевна, даже не дав Аде ответить.

Кончик короткого носа поэтессы при разговоре забавно подрагивал. Ей было далеко за сорок, но она молодилась и имела невероятно тонкую талию. Узкая кость, фыркала Лена. Полька недолюбливала соседку за ее странности. Казалось, Юлия Сергеевна живет в мире своих фантазий и слышит только себя. Ванда Федоровна считала, что таковы все творческие натуры.

– Ее стихи недурны, но, по-моему, она подражает Ахматовой, – как-то по секрету сообщил Аде Владимир Федорович.

В гостиной большого чижовского дома было просторно и светло. В голландской печи потрескивал огонь, его блики играли на стеклах горки из эбенового дерева, где хранилась коллекция архангельского фарфора. Вера Ивановна подошла к роялю, задумчиво коснулась клавиш и сказала, ни к кому конкретно не обращаясь:

– Денис Осипович тоже мог бы спеть.

– В самом деле! – оживилась Маруся, поворачиваясь к Додо. – Прошлым летом я слышала, как вы пели в лесу. Отчего вы никогда не поете для нас?

Додо смутился:

– Боюсь, если бы господин Булахов[5] мог услышать, как я распеваю его романсы, он бы этого не перенес и умер во второй раз.

– Решено, – заявила Юлия Сергеевна, – завтра же устроим репетицию. Верочка, подберите ноты. Дату концерта назначим на конец февраля.

Ада украдкой посмотрела на Брискина и успела заметить, как тот отводит взгляд. С тех пор как она поселилась в пансионате Орешниковой, они говорили всего два или три раза. Додо вообще был немногословен и избегал общества. Лена считала, что этот закоренелый холостяк никогда не посмотрит ни на одну женщину, но Ада иной раз ощущала на себе его взгляды, и от этого ей почему-то хотелось улыбаться.

Мужчины, бывавшие на «Вилле Рено», обычно заглядывались на Лену и Марусю. Про Веру Ивановну тоже можно было сказать, что она хороша собой, но ее красота, холодная, как у античных статуй, скорее отталкивала, нежели притягивала. Только Владимир Федорович всегда бессознательно подбирался в ее присутствии, ловил каждое слово, каждый снисходительный наклон головы. Ада знала от Лены, что супруги уже полгода спят в отдельных спальнях.

На следующий день концертная программа была окончательно составлена. Аде досталась «Вечерняя серенада» Шуберта и партия Сильвы из оперетты Кальмана «Королева чардаша», которую ей предстояло исполнить в дуэте с Эдвином-Додо. Последний всё же согласился спеть один из романсов Булахова. Вера Ивановна вызвалась играть ноктюрн Шопена, и разумеется, соседка-поэтесса собиралась декламировать свои стихи.

Обсуждение проходило во флигеле вокруг старого пианино. Вера Ивановна принесла ноты. Играла она самозабвенно, с чувством, щеки ее разрумянились, особенно после комплимента Додо.

Когда Юлия Сергеевна, утолив жажду бурной деятельности, наконец ушла, Ада заметила вслух:

– Как странно, что здесь, на даче, обнаружились ноты «Сильвы». Помню, я приезжала в Петроград повидать подругу и попала на премьеру в театре «Зимний Буфф». Название оперетты изменили: из-за войны с Австро-Венгрией ничто не должно было указывать на ее венгерское происхождение. Но прекрасная музыка завоевала сердца по обе стороны фронта.

– Я знала, что Денис Осипович тоже смотрел «Сильву» в Панаевском театре[6]. Он как-то обмолвился, а я запомнила, – сказала Вера Ивановна. – Знала я и то, что к нему идеально подойдет партия Эдвина.

– Откуда вы могли это знать? – искренне удивился Додо. – Я сам никогда об этом не думал.

Вера Ивановна ответила после небольшой заминки, которая не укрылась от Ады:

– У меня музыкальный слух, и ваш голос я хорошо изучила.

Со второго этажа спустилась Лена и тут же со свойственной ей бесцеремонностью вмешалась в разговор:

– Признавайтесь, Додо, до революции вы были звездой кафешантана[7]?

Его явно оскорбило подобное предположение.

– Вообще-то я был фотографом.

– Панна Лена, конечно же, не слыхала о фотоателье «Гринберг и Брискин», – язвительно заметила Вера Ивановна.

Ада вскинула голову:

– Фотоателье на Пантелеймоновской, у Летнего сада?

– Верно, – кивнул Додо. – Его открыл Давид Маркович Гринберг в конце восьмидесятых. Я начинал как его помощник, потом стал совладельцем.

– Из грязи да в князи, – не удержалась Лена.

Проигнорировав ее насмешку, Додо продолжал:

– Почему-то мне кажется, Ада Михайловна, что ателье Гринберга знакомо вам не понаслышке.

– Так и есть. Однажды по чистой случайности мы с подругами оказались неподалеку, увидели вывеску и решили сфотографироваться. А на другой день пришло известие о ранении отца, и я уехала в Гатчину. Свою карточку я, увы, не получила.

Лена с любопытством воззрилась на подругу:

– Так значит, вы уже встречались с Додо? Сколько – четыре года назад? И ты его совсем не помнишь?

– Нет, – Ада покачала головой, не смея смотреть на того, чей взгляд обволакивал ее до мурашек. – Должна признаться, что из-за переживаний за жизнь папы я и думать забыла о том визите в фотоателье.

Это была чистая правда, и сейчас, как ни старалась, она не могла припомнить деталей. Недели у постели отца заслонили собой последние дни учебы. Отчисление с курсов и спешный отъезд из Петрограда почти стерлись из памяти, растворились в эфире притупившейся боли.

Лена переменила тему:

– Оскар пригласил Марысю на танцы сегодня вечером. Душка, поехали тоже? Развеемся. В Келломяках зимой такая скука.

– Почему бы и нет, – улыбнулась Ада, хотя дачная жизнь не казалась ей скучной.

Ей нравились ежедневные занятия с девочками, прогулки вдоль моря по расчищенной от снега дорожке и особенно вечерние посиделки в гостиной большого дома. Когда все собирались, Владимир Федорович читал вслух рассказы Конан Дойля, а старики Шпергазе играли в домино.

– У вас одно веселье на уме, – сердито заметила Вера Ивановна, удаляясь в свою комнату.

Додо нахмурился, но ничего не сказал.

Оскар нанял у соседа лошадь и легкие сани с небольшим кузовом, в которые поляк и три его спутницы поместились не без труда. Домашних предупредили, чтобы их не ждали к ужину.

Маруся с трудом упросила мать отпустить ее, клятвенно пообещав слушаться Аду Михайловну и вернуться домой по первому ее слову. Ванда Федоровна сомневалась в благоразумии польки, однако уже успела убедиться в добропорядочности Ады. Тем не менее младшей, Танюше, ехать решительно запретила, и никакие уговоры не помогли.

Приморское шоссе извивалось вдоль моря, то отдаляясь, отгораживаясь соснами, то приближаясь к берегу, за которым простиралась ледяная равнина. Зимой песчаные дюны и гранитные валуны, изумрудные мхи и муравейники скрывались под снегом, так что особое очарование, почти волшебство этих мест тускнело вместе с пейзажем, исчезало до весны. Выходит, вот она какая, Тапиола, страна финского лесного духа…

Оскар в овчинном тулупе, сидя на козлах, бойко стегал лошадку. Девушки жались друг к дружке на пассажирском сиденье и смеялись над шутками Лены, которая знала много скабрезных анекдотов. Маруся не понимала и половины, но хохотала громче всех. Еще бы – ведь с нею впервые считались как со взрослой.

– Так вот, там опытные барышни объезжают неопытных кавалеров, на которых потом выезжают в свет…

Новый взрыв хохота. Аде следовало бы одернуть подругу, однако она тоже смеялась – нервически, неудержимо. Она не танцевала со времен своего последнего бала на Бестужевских курсах, и предстоящий вечер будоражил ее воображение.

Как и обещала Лена, ресторан «Жемчужина» выгодно отличался от захудалых трактиров на побережье. Трехэтажный дом на подъезде к Териокам скорее походил на роскошный терем с застекленными верандами. Внутреннее убранство поражало еще сильнее. Атриум украшали тропические растения. Помимо огромного зала, где располагался непосредственно ресторан, здесь были бильярдные кабинеты, казино и американский бар. Такие бары вошли в моду перед войной, вызвав необычайный интерес у публики. Затем их популярность пошла на спад, но у Маруси и Ады, которые в подобных заведениях никогда прежде не бывали, от восторга перехватило дыхание.

Официально бар в «Жемчужине» закрылся с введением сухого закона. Неофициально несколько раз в месяц устраивались вечера с живой музыкой. В меню были лишь фруктовые напитки, охлажденные на льду, но все знали, что здесь подают алкоголь. Финская полиция смотрела на это сквозь пальцы.

– Говорят, сам начальник полиции волости – завсегдатай здешних вечеров. Инкогнито, разумеется, – шепнула Лена, когда они, оставив верхнюю одежду, выходили из гардеробной.

Поднявшись на второй этаж, Оскар направился к двери бара, уверенно прошел к стойке и взгромоздился на высокий стул. Девушки встали позади, озираясь по сторонам.

Приглушенный свет лампионов из матового венецианского стекла создавал интимную атмосферу. На эстраде пела певица в струящемся серебристом платье и диадеме со страусовым пером. Ей аккомпанировали пианист и скрипач. Зал был полон, и публика эта, как разноцветное монпансье, представляла собой причудливое ассорти из аристократов, парвеню[8] и дам полусвета. Они пили, танцевали, курили, искали развлечений или забытья.

Вот куда бы стоило заглянуть Додо, подумала Ада. В последнее время она всё чаще ловила себя на мысли о нем.

Оскар сделал заказ и увлек своих спутниц к столику у стены. Вскоре к ним подошел официант – совсем мальчик, казавшийся даже младше Маруси. Он ловко поставил перед поляком запотевший графин и тарелку с бутербродами, которая у финнов обязательно полагалась к водке. Барышням к заказанному ликеру в качестве презента от заведения были поданы шоколадные конфеты. Уже опуская поднос, паренек вдруг широко улыбнулся Аде и протянул руку, словно хотел потрогать седую прядь в ее волосах. Потом спохватился, отступил на шаг и на чистейшем русском языке выдал реплику, совершенно неподобающую официанту:

– Ты красивая.

Несколько секунд все молча смотрели на него, оторопев от такой фамильярности. Первым нашелся Оскар:

– Что ты себе позволяешь, кретин? Совсем рехнулся?

Малец и впрямь казался не вполне нормальным, хотя совершенно безобидным. Ада сначала напряглась, но, видя его искреннее восхищение, ласково спросила:

– Ты русский? Как тебя зовут?

– Саша, – ответил официант. – Я не должен разговаривать с посетителями, мне дяденька запретил. Ты ведь ему не скажешь? А то меня рассчитают.

– Не скажу.

Саша кивнул, будто другого ответа от нее и не ждал, и поспешил назад к барной стойке. Едва он отошел, Лена и Маруся прыснули со смеху, а Оскар возмущенно воскликнул:

– Вот ведь шельма-хозяин! Виданное ли дело – нанимать официантом юродивого? Это как-никак ресторан, а не второсортная закусочная.

– А по-моему, Саша ужасно милый, – сказала Маруся. – Он увидел красоту в том, что другим представляется изъяном. И у него добрые глаза. Я бы хотела его нарисовать.

– Надеюсь, не прямо сейчас? – осведомился Оскар, опрокидывая стопку.

Он потянулся за бутербродом. Девушки, отправив в рот по конфетке, с завистью наблюдали, как он уминает свой «ужин». Лена, подозвав Сашу, заказала шампанского. Когда пианист заиграл фокстрот, только-только перебравшийся в Европу из-за океана, Оскар пригласил Марусю танцевать. Недолго думая, Лена встала и увлекла Аду в центр зала, где их сразу обступили подвыпившие кавалеры – как выяснилось, бывшие офицеры царской армии.

От шампанского у Ады слегка кружилась голова. Она не успела опомниться, как оказалась в объятиях высокого красавца, которого даже не смогла толком рассмотреть. Двигаясь под музыку, она не решалась поднять глаза и изучала лацкан его пиджака. Ладонь, в которой лежала ее ладонь, была сухой и шершавой. Другой рукой он обнимал ее сзади, и Ада чувствовала, как он всё крепче прижимает ее к себе.

Офицер спросил ее имя и представился сам:

– Евгений Сергеевич Козлов, но для вас – Онегин. Все барышни обожают романы в стихах, – он хохотнул и, так как танец закончился, проводил Аду до столика.

Она почему-то испытала облегчение и незаметно для себя осушила еще один бокал шампанского, мыслями перенесясь на «Виллу Рено». Должно быть, старики, не изменяя любимой привычке, сейчас играют в домино. Ванда Федоровна с братом и невесткой наверняка говорят о Марусе, о внезапном интересе к ней со стороны Оскара Оржельского. А Таня прислушивается к разговору и, может статься, испытывает первые в своей жизни симптомы горького недуга под названием ревность. Лишь Додо никак не вписывался в эту идиллическую картину. Он редко проводил вечера в гостиной большого дома, предпочитая уединяться в своей комнате во флигеле. Ада попыталась представить, как он листает фотоальбом, который Владимир Федорович нашел в его квартире во время последней вылазки в Петроград. Вероятно, в альбоме хранятся фотографии из ателье «Гринберг и Брискин», напоминающие Додо о том времени, когда у него было любимое дело.

Из раздумий Аду вывела подсевшая к ней Маруся.

– Оскар хочет поиграть в казино. Можно мне с ним? Я только посмотрю, как играют. В этом ведь нет ничего предосудительного? Оскар говорит, я приношу удачу.

Ада рассеянно кивнула. Закончилась очередная песня, и в коротком интервале между мелодиями, перекрывая гул голосов, из-за столика возле эстрады донесся смех Лены. Она сидела на коленях у одного из офицеров. Евгений Козлов-Онегин был там же и как раз в этот миг взглянул прямо на Аду. Она поспешно отвернулась, но через минуту высокая фигура, нависшая над ней, заслонила свет лампиона.

– Я вас чем-то обидел?

Она устыдилась собственной стыдливости. В конце концов, это был всего лишь танец, просто ее партнер оказался более пылким, чем брат подруги-курсистки на рождественском балу. И значительно менее трезвым.

– Вовсе нет, – отвечая на вопрос, Ада подняла голову и впервые посмотрела в лицо Козлова.

Пожалуй, он и впрямь был хорош… да только не в ее вкусе.

– Что же вы сидите совершенно одна? Не желаете перейти за наш столик? Понимаю, у нас шумная компания, но вашей подруге с нами нравится.

Ада снова бросила взгляд на Лену, которая теперь обнимала своего кавалера за шею, по-прежнему сидя у него на коленях. В голове прозвучал голос старой Ванды: «Порядочные девушки так себя не ведут».

– Я, пожалуй, еще потанцую, – слабо улыбнулась Ада.

Козлов с готовностью протянул ей руку.

Пропуская мимо ушей хвастливую болтовню «Онегина», Ада позволила себе всецело отдаться танцу. Музыка и шампанское усыпили ее бдительность. Позднее, прокручивая в голове события того вечера, она была вынуждена признать, что неосознанно кокетничала с Козловым. Это было ошибкой…

В какой-то момент Лена выдернула подругу из водоворота танцующих пар и зашептала на ухо:

– Как тебе Калиновский?

– Кто?

– Он пригласил меня продолжить знакомство на даче своего друга. Думаю, скоро и Козлов предложит тебе то же. Ты поедешь?

Аду бросило в жар. Ей хотелось думать, что она ослышалась. Лена ведь это не серьезно?

Полька снова наклонилась к ее уху:

– Я сказала им, что ты не решишься. Хотя зимние ночи долгие. Если передумаешь, встретимся там.

– Постой! – Ада старалась собраться с мыслями. У нее не укладывалось в голове, что Лена готова без брака отдаться мужчине, которого к тому же знает всего несколько часов. – Ты действительно… сделаешь это? Ты… ты… бросаешь нас здесь?

Лена расхохоталась:

– Марыся с Оскаром не пропадет. А ты в любой момент можешь взять извозчика – они обыкновенно собираются у «Жемчужины» за час до полуночи и всю ночь развозят дачников, – после непродолжительной паузы она добавила, почти коснувшись губами уха Ады. – Надеюсь, ты всё же передумаешь. Мы живем в двадцатом веке – и живем один раз!

Лена упорхнула. Ада видела, как она покидает зал в сопровождении троих офицеров. Потом она заметила Козлова – он направлялся к ней, держа в каждой руке по рюмке коньяку. Ада невольно попятилась.

– Вы еще не устали танцевать, моя мышка? Давайте выпьем! Сейчас нам принесут ломтики апельсина в сахарной пудре.

– Уже поздно. Выпьем как-нибудь в другой раз.

– Как? Вы уходите? – Козлов преградил ей путь к двери, ведущей в атриум. – Сжальтесь надо мною! Ваше целомудрие распаляет меня, я весь горю. Ужель вы столь безжалостны, что не потушите пожар, который сами разожгли?

От него пахло коньяком и дешевыми папиросами, в расстегнутом вороте рубашки курчавилась густая поросль. Ада огляделась по сторонам – никто не обращал на них внимания, но гордость не позволяла ей позвать на помощь. Да и кто осудил бы его в подобном месте?

– Можно мне стакан воды? А я тем временем подумаю над вашим предложением.

Козлов крякнул от удовольствия и попытался поцеловать ее в щеку, но Ада увернулась.

– Один момент, – пообещал он и двинулся к барной стойке, уверенный, что мимо него она всё равно не проскользнет.

Кусая губы, Ада машинально отступала к противоположной стене и вдруг увидела их давешнего официанта.

– Саша, голубчик, выручай! Как мне незаметно выбраться отсюда?

Мальчик узнал ее и радостно воскликнул:

– Ты играешь в прятки?

– Да-да, – подхватила она, – мне нужно спрятаться. В казино. Поможешь мне?

Саша распахнул неприметную дверь, ведущую в служебные помещения, и провел ее по коридору до другой двери, за которой оказался зал казино. Поблагодарив официанта, Ада кинулась искать Марусю. Она не доверяла Оржельскому и не собиралась возвращаться в пансионат без своей юной подопечной.

В казино посетителей оказалось даже больше, чем в баре. Мужчины в смокингах и дамы в меховых горжетках сидели и стояли вокруг столов, обтянутых зеленым сукном. Здесь никто не смеялся, лица были сосредоточены, голоса приглушены. Оскар явно выигрывал, на столе перед ним возвышалась горка мятых банкнот – в основном финских марок. Ада с первого взгляда поняла, что сейчас он ни за что не бросит игру. Она полушепотом обратилась к Марусе:

– Нам пора.

– Уже? – удивилась девушка, которая, очевидно, потеряла счет времени. – Но Оскар хотел угостить меня трюфелями и фуа-гра в ресторане. Давайте побудем еще немножко! Он и вас угостит. Смотрите, сколько он выиграл.

– Фортуна переменчива, – заметила Ада. – Главное – вовремя остановиться.

Вот только Оскар, как она и предполагала, останавливаться не желал.

– Я нынче особенно удачлив. И чувствую, что могу выиграть втрое больше. Однако не смею сердить Ванду Федоровну. Коли Ада Михайловна настаивает, возвращайтесь, – он протянул барышням засаленную банкноту. – Это на извозчика. А трюфелей еще успеем попробовать. И буше а ля рен[9], и шарлотку «Помпадур». Да я вас, Марыся, каждый день буду в ресторан катать, дайте только игру закончить.

Маруся колебалась. Тем не менее, памятуя о своем обещании слушаться Аду, она в конце концов согласилась, что надо ехать, а то мать и впрямь рассердится. Поляк, казалось, моментально забыл о ее существовании.

Лишь бы не спустил соседские сани, с беспокойством подумала Ада, выходя в атриум.

Она направилась к лестнице. Нос защекотал аромат экзотических растений зимнего сада. Из гардеробной раздавались голоса и смех. Маруся плелась позади, нарочно шумно вздыхая. У балюстрады, спиной к девушкам, курил какой-то господин, на которого они не обратили внимания. Не успели они спуститься, как по атриуму прокатился громовой возглас:

– Адичка, душа моя, не играй со мной! Я этого не люблю.

Похолодев, Ада обернулась. Сверху нетвердым шагом спускался Козлов-Онегин, в правой руке он держал бутылку дорогого коньяка. Глотнув из горлышка, он двинулся прямо на Аду. Она почувствовала, как испуганная Маруся тянет ее за рукав:

– Кто это?

– Не представишь меня пташке? – ухмыльнулся офицер и, не дождавшись, отвесил преувеличенно церемонный поклон. – Евгений Онегин, к вашим услугам.

– Мне кажется, друзья вас заждались. Поезжайте домой, – дрогнувшим голосом произнесла Ада, подталкивая Марусю к гардеробной.

– Поеду, – охотно согласился Козлов. – Прямо сейчас и поеду. Вместе с тобой, мышка.

Свободной рукой он с неожиданной ловкостью обхватил Аду за талию, притянул к себе и ткнулся мокрыми губами в ее губы. Она испытала отвращение и ужас.

– Ой, – пятясь, пискнула Маруся.

Ада оцепенела, полагая, что пьяный офицер сейчас схватит ее в охапку, посадит в сани и умчит в вертеп к своим приятелям. Вдруг он почему-то ослабил хватку. Кровь шумела в ушах, но сквозь этот шум Ада, к своему величайшему облегчению, услыхала знакомый баритон:

– Уберите руки, сударь! Не то я их сломаю.

Козлов повернулся, расплескивая коньяк из бутылки.

– Ты кто такой?

– Мое имя вам ни к чему, – ответил Додо. – Уйдите с дороги! Дама с вами не поедет.

Так вот кто курил у балюстрады!

– Она делала мне авансы, – всё больше распалялся пьяный.

– Неправда! – вспыхнула Ада, безотчетно испугавшись, что Додо подумает о ней невесть что.

Его лицо оставалось бледным и внешне невозмутимым, но на скулах выступили красные пятна – признак крайней степени раздражения.

– Ада Михайловна, мы уходим, – решительно сказал он, оттесняя Козлова.

Дальнейшее произошло как в худшем кошмаре. Козлов резко ударил бутылкой о перила, отчего ее нижняя часть разлетелась вдребезги, а остатки коньяка окропили ковер. Не дав Додо опомниться, офицер рывком развернул его к себе и замахнулся разбитой бутылкой. Мир вокруг Ады застыл, и время остановилось. Впрочем, нет – всё двигалось, только неестественно медленно. Рука Козлова описала дугу, Брискин инстинктивно отпрянул, вскинув голову, далекий голос Маруси дробился и повторялся в ушах Ады, как заевшая пластинка:

– Додо, нет! Нет! Нет! Нет…

Затем – словно в голове сработал какой-то переключатель – мир завертелся в привычном ритме. Зимний сад «Жемчужины» расцвел лицами любопытных, сверху по лестнице бежали официанты. Додо, уворачиваясь от битой бутылки, двинул офицера ногой в живот. Козлов отлетел назад, официанты подхватили его под руки и наконец оттащили. В следующий миг Ада ощутила, как сильные пальцы сомкнулись на ее локте.

– Мы уходим, – повторил Додо.

Только теперь она увидела рану у него под подбородком. Осколок бутылки распорол кожу, кровь сочилась на рубашку, воротничок уже пропитался ею и из белого сделался ярко алым.

От потрясения и чувства вины Ада не могла вымолвить ни слова, лишь протянула своему спасителю носовой платок.

– Ерунда, царапина, – буркнул Додо, но платок всё же принял и прижал к подбородку.

Взволнованная Маруся ждала у дверей гардеробной. При виде залитой кровью рубашки с ней приключилась истерика, так что Аде и Додо пришлось совместными усилиями впихивать девушку в беличью шубку и вести на воздух. Перед рестораном толпились извозчики. Додо нанял первого не торгуясь, забрался в сани после своих спутниц, и лошадки резво понеслись по Приморскому шоссе навстречу февральской ночи.

Полдороги Маруся всхлипывала и икала, а Додо и Ада, прижатые друг к другу, не смели лишний раз пошевелиться. Он комкал в руках запачканный кровью платок, она смахивала с варежки невидимые снежинки. Никто не произнес ни слова.

Уже на даче, подходя к флигелю, Додо остановил Марусю:

– Мария Николаевна, прошу, не говорите матушке, что я был в «Жемчужине». Забудем о случившемся. Про царапину, коли спросят, скажу, что порезался, когда брился. Могу я надеяться на ваше молчание?

Девушка кивнула и побрела по дорожке к чижовскому дому. Два неподвижных силуэта оставались на крыльце, пока она не скрылась из виду.

– Вы ведь ради меня попросили Марусю молчать о том, что произошло в ресторане? – едва слышно произнесла Ада. – Что бы подумала Ванда Федоровна, когда б узнала, что мое легкомысленное поведение стало причиной драки! Я бы не смогла долее оставаться на «Вилле Рено».

– Ошибаетесь, – глухо ответил Додо, – я забочусь о себе, а не о вас. Если вы уедете, мне придется одному петь весь концерт, а это смерти подобно.

Ада попыталась разглядеть в темноте его лицо, желая понять, шутит он или нет, но Додо быстро отвернулся к двери. Они вошли в темную гостиную, пересекли ее и поднялись на второй этаж.

– Окажите мне услугу, Ада Михайловна: принесите то, что спрятано у вас в комоде, – с этими словами он скрылся в своей комнате.

Заговорщики

Ада сбросила пальто, подошла к раковине и умыла лицо холодной водой из кувшина. Она постояла с минуту, прижимая ладони к щекам, потом решительно повернулась к комоду. В глубине нижнего ящика пальцы нащупали бутылку. На ней не было никаких этикеток, и об изготовителе, как и о качестве содержимого, оставалось лишь гадать. Ада вздохнула. Прежде чем задвинуть ящик, она выудила из его недр свежий носовой платок.

Брискин распахнул дверь на ее стук и отступил назад, впуская девушку. Ада словно увидела свою комнату в зеркальном отражении. Сходство усиливал царящий здесь идеальный порядок, нечасто свойственный одиноким мужчинам. Додо, в рубашке с расстегнутым воротом, стоял возле умывальника, на его лице и шее блестели капли воды, розовые подтеки расплывались на мокрой ткани на груди.

Не успела Ада рассмотреть порез, как Додо выхватил из ее руки бутылку, откупорил, плеснул мутноватую жидкость в стакан и залпом осушил его. Потом налил снова и поднял глаза на свою соседку, как будто удивившись, что она всё еще тут.

– Позвольте, я обработаю вашу рану.

Додо хмыкнул, посмотрел на Аду более внимательно и наконец присел на край кровати ближе к лампе, а бутылку и стакан поставил на тумбочку.

– Как вы оказались в «Жемчужине»? – спросила Ада и медленно приблизилась к нему. Опять в его взгляде было нечто такое, отчего по ее коже побежали мурашки.

– После ужина спустился к заливу, пошел вдоль шоссе. Какой-то финский крестьянин на розвальнях подобрал меня и довез до Териок.

Порез выглядел скверно, но, к счастью, оказался неглубоким. Ада взяла с тумбочки бутылку и смочила носовой платок водкой, проигнорировав протестующий жест Додо. Она осторожно обработала края раны, чувствуя, как его тело напряглось от ее прикосновений. Его едва уловимый парфюм напоминал запах хвойного леса после дождя. Ада невольно отметила про себя, что прежде в мужском обществе не испытывала и сотой доли того волнения, какое охватило ее теперь.

– Почему же вы не подошли? – пробормотала она. – Вы же знали, что мы в баре.

– Я собирался, но увидел, как вы танцуете с тем лощеным франтом и решил не мешать. Вы казались такой… счастливой. Впервые за то время, что я вас знаю.

Ада выпрямилась и отвернулась, голос ее прозвучал устало:

– Я была счастлива, оттого что танцевала. И если что-то и вскружило мне голову, то лишь шампанское, а отнюдь не сомнительный шарм господина Козлова, как вы могли подумать.

– Ада Михайловна… – Додо порывисто встал.

– Доброй ночи, Денис Осипович, – сказала она, не оборачиваясь. От низкого тембра, каким он произнес ее имя, сердце пропустило удар, а потом заколотилось так бешено, что она, боясь обнаружить свои чувства, поспешила к двери и уже не расслышала его последних слов.

Несмотря на усталость, мысли о Додо теснились в голове Ады, прогоняя сон. Глупо было отрицать, что ее влечет к этому человеку, хоть она и не понимала, в чем именно заключается секрет его магнетизма. Ада знала одно: если бы задержалась в его комнате еще на мгновение, если бы обернулась и снова встретилась с ним взглядом, она бы сказала или сделала нечто такое, что поставило бы их обоих в неудобное положение. Разумеется, Додо повел бы себя как джентльмен и пообещал никогда не вспоминать о ее минутной слабости. Вот только дальнейшее пребывание в пансионате стало бы для нее невозможным.

Наутро Ада чуть не опоздала к завтраку, но, как оказалось, явилась не самой последней. Обоих Оржельских и Додо ждали еще несколько минут, прежде чем глава семьи, старик Шпергазе, предложил присутствующим отведать кулебяки, а Ванда Федоровна разлила по чашкам остывающий чай.

– Маруся, расскажи, как было в баре, – попросила Таня, нетерпеливо ерзая на стуле. – Ты танцевала с паном Оржельским?

Старшая сестра мечтательно вздохнула:

– Танцевала. Оскар научил меня фокстроту. А панна Лена словно родилась для танца, все смотрели только на нее… Ужасно жаль, что мы рано уехали…

– Рано? – нахмурилась Ванда Федоровна. – По-твоему, это рано? Я ведь ждала тебя и заметила, в котором часу вы вернулись домой. Будь пан Оржельский сейчас за столом, я бы попеняла ему, что привез вас за полночь.

Старая Ванда сердито сдвинула брови. Маруся открыла было рот, чтобы возразить, и на долю секунды Ада испугалась, что она сболтнет лишнее, однако девушка внезапно передумала продолжать разговор и принялась за кулебяку.

После того как посуда была убрана, Владимира Федоровича отрядили справиться у Додо, не заболел ли он, а заодно узнать у поляков, когда те изволят завтракать. Ада вызвалась заглянуть к Лене Оржельской. Вера Ивановна поднялась вместе с мужем, держась чуть позади него. Владимир Федорович постучался к Додо и приоткрыл дверь. Ада мельком увидела край одеяла, из-под которого высовывалась всклокоченная макушка. Бутылка на тумбочке была почти пуста, в спертом воздухе витали алкогольные пары. Вера Ивановна сразу всё поняла, скривилась и пошла прочь. Ада тем временем получила разрешение войти к подруге.

Полька сидела на кровати. Тени залегли под ее огромными глазами, но их блеск говорил о том, что ночное приключение не разочаровало Лену.

– Видимо, семейство уже позавтракало? – она потянулась и сладко зевнула. – Тем лучше. Я намерена оставаться в постели до обеда.

– Как угодно.

Лена прищурилась:

– Ванда знает, где я провела ночь?

– Все считают, что мы вернулись из бара вместе.

– Ты никому не рассказала?

– Нет.

– И всё же я слышу упрек в твоем голосе.

– Я тебя не осуждаю, – произнося эти слова, Ада лишь самую малость покривила душой.

Лена наигранно вздохнула:

– Душка, ты живешь в плену предрассудков. Устаревшая мораль мешает тебе наслаждаться жизнью.

– Я передам, что ты не будешь завтракать.

В коридоре Ада столкнулась с Владимиром Федоровичем, который выходил от Оржельского. Девушка отрицательно качнула головой. Вместе они спустились в гостиную, наполненную звуками фортепиано: Вера Ивановна играла восьмой ноктюрн Шопена. Владимир Федорович отправился в большой дом, оставив дам готовиться к концерту.

Спустя полчаса к ним присоединился Додо. Он являл собой зрелище еще более печальное, чем обычно, но при этом был гладко выбрит, отчего порез под подбородком сразу бросался в глаза. Додо на ходу застегивал свое поношенное зимнее пальто. Вера Ивановна перестала играть, встала и подошла к нему почти вплотную. Ада осталась у пианино.

– Прошу простить, сегодня я не готов репетировать. Голова трещит. Пойду прогуляюсь.

– Водка вас погубит, Денис Осипович, вы и сами это знаете, – голос Веры Ивановны звенел от сдержанного гнева. – Смотрите, что вы с собой сделали, – она протянула руку, чтобы коснуться его лица, но Додо отступил на шаг, и ее пальцы поймали воздух. – Однажды вы вот так перережете себе горло, господин Брискин, – изменившимся тоном сказала Вера Ивановна. – Думаете, вы один страдаете? Думаете, другим не больно оттого, что у нас отняли дом, лишили всего, что было дорого, превратили в заложников проклятого перешейка?

Тут ей неожиданно возразил Владимир Федорович (никто не заметил, как он вернулся во флигель):

– Дорогая Верочка, о чем ты говоришь? Мы – счастливые люди на этом клочке финской земли. В России гражданская война, голод, красный террор. Так уж лучше здесь – устраивать концерты, танцевать, пить водку, коли охота. Какая-никакая, а жизнь продолжается.

Додо потихоньку ретировался к выходу. Ада вдруг осознала, что он ни разу на нее не взглянул. Руки Веры Ивановны мелко дрожали, лицо побелело.

– Простите, Ада Михайловна, но репетицию придется закончить. У меня разыгралась мигрень.

С этими словами Вера удалилась в свою комнату. Владимир Федорович последовал было за нею, однако дверь, которая захлопнулась перед его носом, остудила его решимость. После секундного колебания, он посмотрел на Аду, виновато улыбнулся и ушел к себе.

Незадолго до концерта «артисты» были приглашены на генеральную репетицию в дом Юлии Сергеевны Нежинской. Предполагалось чаепитие. Додо и Ада впервые оказались в гостях на соседской даче, выходившей на Морскую улицу фасадом, который украшала резьба в мавританском стиле. Двухэтажный дом с башней и балконами стоял на обрыве, почти скрытый от глаз высоким штакетником и высаженными перед ним елями. Бывшую дачу Юхневича некогда снимала знаменитая балерина Матильда Кшесинская, принимавшая у себя весь театральный бомонд Петербурга. Аде не терпелось увидеть комнаты, в которых бывали актеры Мариинского театра и сам Шаляпин. К тому же в душе она радовалась возможности побыть в обществе Додо. Казалось, он нарочно избегает ее после инцидента в «Жемчужине». Теперь ей не хватало его особенных взглядов и волнующего ощущения причастности к заговору, о котором знали лишь они двое.

Ада угрюмо глядела в спину Додо, пока он пересекал Морскую улицу об руку с Верой Ивановной. Вера сама взяла его под руку, и он не возражал. Калитку отворил финн, расчищавший дорожки в саду, а в доме гостей встретила экономка Юлии Сергеевны. Блеклая худая особа с желто-рыжими волосами, заплетенными в длинную косу, провела их в «будуар» на втором этаже. В помещении было хорошо натоплено. Нежинская, в капоте из шелкового муслина с кружевами, сидела за круглым столиком, стуча по клавишам пишущей машинки «Ремингтон». Экономка молча вернулась к своему занятию – она расстригала уже отпечатанные листы на продолговатые бумажки.

– Билеты на концерт, – вместо приветствия пояснила Юлия Сергеевна. – Кто-то должен был ими заняться.

Она поднялась, театральным жестом накинула на плечи шаль и расцеловалась с Верой Ивановной. Затем, одарив Додо и Аду обворожительной улыбкой, обернулась к экономке:

– Дуня, поставь самовар. После закончишь. Идемте в гостиную.

Гости спустились за хозяйкой в просторную комнату с большими стрельчатыми окнами и изразцовой печью. Горящие дрова приятно пахли смолой. У стены стояло пианино, партитуры уже ждали Веру Ивановну.

– Прошлой ночью я написала новое стихотворение, – сказала Юлия Сергеевна, жестом приглашая всех устраиваться на диване. – Хочу вам прочесть. Вы станете первыми, кто его услышит.

Додо оказался между Адой и Верой Ивановной на диване, явно тесном для троих. От такой неожиданной близости Ада никак не могла сосредоточиться на голосе поэтессы, которая, приняв заранее отрепетированную позу, начала декламировать нараспев:

– И когда повезут нас по пыльной дороге,

Я увижу загадочный сон:

Колесницей окажутся старые дроги,

И со мной будет храбрый Ясон.

И земля задрожит, и разверзнутся бездны,

Вспыхнет зарево страшных костров.

Этой ночью увидят холодные звезды

Гибель грозных царей и богов.

Вера Ивановна как бы невзначай положила руку на колено Додо.

– И охватит безумное, злое веселье

Нас, умчавшихся прочь от земли…

А наутро, когда я проснусь в своей келье,

Тебя вынут из черной петли.

Нежинская умолкла, выдержала паузу, затем медленно повернулась к зрителям.

– Браво! – воскликнула Вера Ивановна и захлопала в ладоши.

Аде показалось, что Додо облегченно выдохнул. Когда аплодисменты стихли, Вера села за пианино, а Брискин передвинулся на освободившееся место. Репетиция началась.

Дуня, ступая бесшумно, принесла самовар, расставила чашки, вазочки с вареньем и большое блюдо маковых булочек Baba au rhum[10]. Дочитав последнее стихотворение, Юлия Сергеевна предложила гостям выпить чаю.

– Что ж, я думаю, мы готовы, – сказала она и сделала маленький глоток из фарфоровой чашки. – В Келломяках только и разговору, что о нашем благотворительном концерте. Дуня, займись билетами, – добавила она, обратившись к невзрачной экономке, которая тут же выскользнула из гостиной.

– Щепанская жаждет услышать пение Дениса Осиповича, – заметила Вера Ивановна, искоса поглядывая на Додо. – Ее сын Владимир дружит с Марусей, а девочка всем рассказывает, что у господина Брискина голос оперного певца.

– И это правда, – подтвердила Юлия Сергеевна. – Уж я-то знаю, о чем говорю. Пока Нежинский был жив, в нашем доме в Петербурге принимали солистов оперы. До войны мы часто устраивали музыкальные и поэтические вечера. Позднее Кшесинская несколько раз приглашала меня сюда погостить. После ее отъезда в Кисловодск я решила переехать на эту дачу, дом в столице пришлось оставить… Господи, как же легко можно было всего этого избежать – революции, чужбины, гибели царской семьи! Если бы только к нему прислушались…

Додо заинтересованно выгнул бровь:

– К нему?

– К Григорию Ефимовичу. Распутину, – поэтесса взмахнула рукой, предупреждая вопрос Веры Ивановны. – Да-да, я была с ним знакома. Я тогда только овдовела, а у него был дар вносить в душу мир и покой. При нем забывались мирские горести. В каждом его слове был мистический смысл. А какая страстная, художественная натура!

Ада изумленно уставилась на Нежинскую. Она кое-что слышала о старце и его закулисном влиянии на государственные дела. Ей было трудно представить, как такому человеку удалось очаровать императрицу. И вот теперь перед Адой сидела женщина, которая искренне восхищалась Распутиным.

Юлия Сергеевна между тем продолжала:

– Ведь он предупреждал государыню: убьют его – умрет и царевич. Пока он молился за Россию, он оставался нашим единственным спасением. Нет больше монархии. Погибла Россия. И всё из-за кучки избалованных аристократов! Из-за этого дегенерата Феликса Юсупова!

Такой взволнованной Юлию Сергеевну еще не видели. Ее короткий носик вздрагивал чаще обычного, бледные щеки зарделись неровными пятнами. Вера Ивановна сочувственно погладила ее по руке.

– Успокойтесь, душенька. Всё уже случилось, и ничего не изменить. Выпейте лучше чаю.

Поэтесса слабо улыбнулась и поднесла чашку ко рту, кузнецовский фарфор со стуком ударился о зубы.

– Ох, Ада Михайловна, вы не попросите Дуню принести мою валерьянную настойку? – прерывающимся голосом произнесла Юлия Сергеевна.

– Конечно. Уже иду.

Ада вышла из комнаты и поднялась в «будуар», отметив про себя, что соседняя дверь, похоже, ведет в библиотеку, а это необычайная роскошь для дачи.

Экономка молча вопросительно воззрилась на гостью. Рыжеватые брови и ресницы были почти незаметны на ее бледном лице, и Ада внезапно поняла, что Дуня напоминает ей портрет английской королевы Елизаветы, дочери Генриха VIII.

– Юлии Сергеевне нехорошо. Ей нужна валерьянная настойка.

– Сейчас принесу.

Они вместе вышли на лестницу.

– Давно вы служите в этом доме?

Дуня слегка напряглась:

– Четвертый год. Я была кухаркой у Чижовых, а когда они съехали, Юлия Сергеевна взяла меня к себе. Сначала в Петроград, а потом сюда, на дачу. Она хорошая барыня, щедрая.

– Да, это так, – рассеянно кивнула Ада в дверях гостиной, скорее почувствовав, чем успев поймать украдкой скользнувший по ее лицу взгляд Додо.

В следующую секунду он уже смотрел в свою чашку, которую держал двумя руками, но Ада, переступая порог, внутренне ликовала.

Наконец наступил долгожданный день концерта. Нежинская продавала билеты на зимней веранде большого чижовского дома. Дуня помогала Марусе и Тане принимать у гостей верхнюю одежду и вешать в зеленый, расписанный цветами шкаф. Дачники поднимались на второй этаж, приветствовали друг друга, рассаживались на диванах и стульях, а те, кому не хватило мест, устраивались на подоконниках.

Тем временем Ада, сцепив руки, мерила шагами гостиную во флигеле. Ее каракулевое пальто было наброшено на кресло. Час назад Лена уложила волосы подруги в пышную прическу и помогла выбрать самое подходящее для случая платье, но потом укатила на свидание, воспользовавшись тем, что полпоселка вот-вот соберется на «Вилле Рено».

– Ванда не заметит моего отсутствия, а если и заметит, то сразу же забудет, занимаясь гостями. Не уличена – не гулява.

Едва за подругой захлопнулась дверь, как Аду охватила паника. Она не могла заставить себя одеться и выйти из дома. Напольные часы пробили семь. С последним ударом появился Додо, принеся с собой со двора морозную свежесть.

– Ада, Михайловна, пора! Концерт начинается. Что с вами?

Она подняла на него испуганные глаза.

– Мне кажется… я не смогу…

Додо шагнул к ней.

– Конечно, сможете! У вас дивный голос, вы покорите всех.

– Я боюсь, что сегодня голос меня подведет. Или я забуду слова. Или… или упаду в обморок.

– Вы не из тех женщин, что падают в обморок, – заявил Додо таким тоном, будто знал ее всю жизнь. – И слова вы не забудете – мы целый месяц репетировали. Вам вообще не нужно думать, всё произойдет само собой.

Она потупилась и не двинулась с места. Брискин подошел ближе.

– Послушайте, Ада, я ни минуты не сомневаюсь, что именно вы, а не Юлия Сергеевна с ее стихами станете звездой сегодняшнего вечера. Вы будете блистать, верьте мне!

Он подал ей пальто. Дрожащими пальцами Ада справилась с верхней пуговицей, однако вторая никак не желала просовываться в прорезь. Додо, нарушив все границы приличия, сам застегнул ее и вкрадчиво сказал:

– Всё будет хорошо.

Ада кивнула. Он просил верить ему, и она поверила.

В большом доме их встретила Маруся.

– Куда вы запропастились? – горячо зашептала девушка, забирая у них верхнюю одежду. – Юлия Сергеевна уже читает стихи. Поднимайтесь скорее!

Ада предстала перед зрителями под звуки серенады Шуберта. Ее голос предательски дрогнул лишь в самом начале. Додо оказался прав: она пела, не думая ни о чем, не замечая затаивших дыхание зрителей, ощущая незнакомый прежде, пьянящий восторг. Потом они исполнили дуэт Сильвы и Эдвина и в какой-то момент, вероятно, силою искусства перевоплотились в своих персонажей. Аде стало казаться, будто они взаправду влюблены и только что поняли, что уже не смогут жить друг без друга.

Позже, когда Додо спел романс на стихи графа Соллогуба и на импровизированную сцену вернулась Нежинская, Ада Ритари снова стала собой, словно и не было чудесной метаморфозы.

Концерт завершился аплодисментами, которые не смолкали несколько минут. Аду вызвали на бис, и на этот раз, исполняя серенаду, она чувствовала себя намного увереннее и даже рассмотрела собравшуюся публику. Она знала почти всех. Елизавета Эмильевна Принц, соседка, чей участок располагался ниже по Морской улице, из-за своей полноты занимала сразу два стула в последнем ряду. Рядом притулилась приятельница Ванды Федоровны – Ольга Владимировна Щепанская, вдова польского мещанина, бежавшая в Финляндию из Сестрорецка. Ее сын Владимир, остроносый молодой человек с отливающей рыжиной шевелюрой, с недавних пор сделался частым гостем на «Вилле Рено». Он всюду ходил за старшей дочкой Ванды, безнадежно влюбленный и невероятно упрямый.

Сейчас оба кавалера Маруси сидели справа и слева от нее, Владимир – напряженный, Оскар – вальяжно откинувшийся на спинку стула. Взгляд Оржельского беззастенчиво обшаривал фигурку Ады, подчеркнутую облегающим платьем. Чтобы избавиться от неуютного ощущения, она еще раз оглядела гостиную, выискивая глазами Додо. Но он исчез.

После концерта дачники долго не расходились, делились впечатлениями. Вера Ивановна ушла раньше всех, сославшись на усталость. Юлия Сергеевна в экзальтации принимала поздравления и восторги зрителей, а Ада скромно улыбалась, мечтая о тишине своей комнаты во флигеле. Ее мысли невольно возвращались к Додо, которого она никак не могла разгадать. Он то бросал на нее странные взгляды (ей хотелось думать, что это что-то значит), то избегал ее несколько недель кряду. А перед концертом назвал Адой. Просто Адой, не Адой Михайловной! И застегнул пуговицу ее пальто, как сделал бы заботливый супруг. Однако же, когда она пела на бис, сбежал, не стал слушать…

Добравшись наконец до своей постели, Ада поняла, что не сможет заснуть. Поддавшись внезапному порыву, она вышла в коридор и двинулась к соседней двери, которая, к ее удивлению, оказалась приоткрытой. Опомнившись, она хотела повернуть назад, но невольно замерла при звуках голоса Веры Ивановны. Та продолжала начатый разговор:

– Я больше не люблю Владимира. Одно ваше слово, и я уйду от него…

– Вы желаете, чтобы я разрушил ваш брак? – баритон Додо звучал без привычных мягких модуляций.

– Вы не сможете разрушить то, что давно разрушено.

– А мне сдается, что Владимир Федорович еще питает к вам нежные чувства.

– Ах, забудьте уже о нем! Чувства Владимира – не ваша забота. Он желает мне счастья. А счастие мое всецело зависит от вас.

– Мне жаль это слышать.

– Чем я не хороша? – произнесла Вера Ивановна после небольшой паузы.

– Вы очень хороши. Да мне какое дело?

Строчка из романса Соллогуба оказалась совсем не тем ответом, какого ожидала собеседница. Ее тон изменился:

– Вы что, смеетесь надо мною, Денис Осипович? Поверьте, вам лучше меня не злить.

– Вы устали, Вера Ивановна… Мы все устали… Доброй ночи.

Послышались шаги – Додо приближался к двери, очевидно, намереваясь положить конец неудобному визиту. Ада бросилась к себе, молясь, чтобы Додо не успел заметить ее в коридоре. Ее щеки и уши горели. Она пересекла комнату и прижалась лбом к холодному оконному стеклу. Прошло несколько минут или часов, и в дверь тихо постучали.

– Да? – Ада обернулась. – Войдите!

В комнату шагнул Додо.

– Знаю, что поздно, Ада Михайловна, однако я видел, что вы не спите.

Со стыда она готова была провалиться сквозь землю.

– Простите, что невольно услышала ваш разговор… Я правда не собиралась…

Аде показалось, будто на губах Додо мелькнула тень улыбки, но он явно пришел с какой-то целью и теперь мучительно подбирал слова.

– У меня есть кое-что ваше… Я… м-м-м… хочу отдать это вам.

– Мое? – переспросила Ада. Она решительно не припоминала, чтобы делала ему какие-либо подарки. И неужели это не могло подождать до утра?

Додо протянул ей карточку. Подруги-курсистки улыбались невидимому фотографу, крайняя слева – Ада, еще без седой пряди в волосах.

– Я нашел ее в альбоме, который привез Владимир Федорович… Не уверен, что вправе держать ее у себя.

Брискин смотрел в пол, и Ада, забирая фотографию из его рук, ощутила в груди неприятный укол: он снова стал чужим.

– Как вы переменчивы, – пробормотала она, не сумев скрыть огорчения, и вдруг не сдержалась, высказала то, что при других обстоятельствах ни за что бы не осмелилась произнести вслух. – Порою мне кажется, что мы чувствуем одно и то же. А после всякий раз вы отдаляетесь, даете понять, что между нами пропасть… Я совершенно сбита с толку…

На секунду она поймала его виноватый взгляд. Потом Додо заговорил, сосредоточенно изучая комод:

– Дело не в вас, Ада Михайловна. Я не хотел вас расстроить… Вы должны знать… м-м-м… что первая постановка «Кармен» провалилась. Гениальную музыку Бизе не поняли и не приняли, и он умер в полной уверенности, что «Кармен» – его величайшая неудача… Страшно подумать, что он пережил за эти три месяца от премьеры до своей кончины. Бизе умер в тридцать шесть лет… Тридцать шесть! Через месяц мне будет столько же… Кажется, я люблю вас, Ада Михайловна. Но я не могу просить вас быть моею – я несвободен. У меня есть жена.

Ада едва поспевала за ходом его мыслей, меняющим направление подобно горной реке, несущейся по извилистому ущелью. Додо замолчал, давая ей возможность осознать то, что он пытался сказать. Они не могут быть вместе. Перед Богом он дал клятву другой, так что их обоюдные чувства не имеют значения.

– Где она сейчас? – робко спросила Ада.

– В Константинополе. Возможно, уже в Париже… Она была дочерью моего благодетеля Давида Марковича Гринберга. Натура от природы страстная, Любовь Давидовна влюбилась в меня без памяти. Я тоже увлекся ею. По крайней мере, я так думал. Брак всех устроил: она получила меня, а я сделался совладельцем фотоателье. Впрочем, довольно скоро я ей наскучил, у нее появился любовник. Я оказался слишком малодушен, чтобы что-то предпринять, и мы стали жить, как Пьер Безухов и Элен Курагина… Последний ее любовник был белым офицером, много моложе Любы. В восемнадцатом она поехала за ним в Крым, а когда весной девятнадцатого пришли красные, бежала в Константинополь. Перед отъездом она написала брату. Он показал мне письмо… Потом я уехал из Петрограда, оказался здесь, а когда появились вы, всё изменилось… Всё обрело смысл, понимаете?

Ада вздрогнула, и Додо поспешно добавил:

– О, не беспокойтесь, я не оскорблю вас недостойным предложением. И более ни словом, ни намеком не выдам, что желаю вас. Мы ведь можем быть просто добрыми знакомыми?

Его взгляд умоляюще взметнулся к ее лицу, на мгновение задержался на губах, а затем встретился с ее взглядом. На сей раз Додо выдержал его. Ада отвернулась первой.

Если он и впрямь в нее влюблен, достанет ли у него терпения день за днем, месяц за месяцем довольствоваться ролью «доброго знакомого»? Но еще сильнее ее пугали собственные смутные желания, эти электрические импульсы, которые пробегали по ее телу даже от случайных прикосновений. Сама мысль о незаконной близости противоречила воспитанию Ады, связь без брака была для нее неприемлемой.

До 1917 года Додо мог получить развод, если бы представил доказательства прелюбодеяния жены. Дело, конечно же, не в малодушии. Он не хотел ее публичного унижения, желал уберечь от позора семью своего компаньона. Горькая ирония заключалась в том, что в новой, советской России расторгнуть брак стало не в пример проще. Для этого даже не требовалось присутствия второго супруга. А в Финляндии господин Брискин с его дореволюционным паспортом превратился в пережиток прошлого, формально как бы и не существовал. И стало быть, не оставлял Аде никакой надежды на семейное счастье.

Так не лучше ли уехать, не видеть его больше, не думать о нем?

Додо словно прочел ее мысли:

– Клянусь, я не нарушу ваш душевный покой. Но я должен знать, где вы, как вы… Не уезжайте, Ада Михайловна! Обещайте, что не уедете…

Знакомство с Саволайненами

Весна пришла внезапно. Накопленную лесом тишину нарушило первое робкое чириканье, которое за считанные дни растворилось в многоголосом птичьем хоре. В апреле растаял снег, и Захаровский лес преобразился как по волшебству. Обнажились гигантские – в человеческий рост – муравейники, упавшие ели с извилистыми корнями, гранитные валуны. Земля покрылась изумрудным ковром черники. Тапиола пробудилась. Ожил каскад. Лестницы сбегали вдоль трех прудов к круглому чижовскому фонтану. Дорожки в нижнем парке заново присыпали песком. По-весеннему полноводный ручей устремился к пляжу – там через него был перекинут белый мостик с резным ограждением.

Из-под снежного наста на Морской улице проступила грунтовая дорога, изрытая колеями. По ее краю тянулась пешеходная дорожка, которая на обрыве переходила в деревянную лестницу. Всё чаще здесь можно было видеть дачников, фланирующих между пляжем и Лесной стороной Келломяк.

Ванда Федоровна, Ада и девочки занялись садом. В свободное время Маруся писала этюды на пленэре. Уроки отложили до осени. В теплую погоду под сень яблонь выносили стол и пили чай. Розовые лепестки падали на скатерть, влажный воздух благоухал ароматами цветов и хвои.

Додо обыкновенно читал на скамейке у каскада или пропадал в беседке на вершине литоринового уступа. Оттуда открывался вид на море и прибрежную дорогу из Куоккалы в Териоки, по которой то и дело проезжали телеги и пролетки. Ада иногда присоединялась к нему, и они вместе искали в дымке, окутавшей Кронштадт, очертания купола Морского собора. В вечерних сумерках они всматривались в далекие огни в той стороне, где остался Петроград. Ада понимала, что для Додо, который всю жизнь прожил возле Летнего сада, это было нечто большее, чем просто свечение на горизонте.

Брискин вел себя безупречно – как будто никогда и не признавался ей в любви. Возможно, он даже не был по-настоящему влюблен, а лишь хотел вспомнить вкус наслаждения, забытый за годы несчастливого брака. Свое собственное чувство Ада спрятала так глубоко, как смогла.

Вера Ивановна, напротив, всеми силами пыталась завладеть вниманием Додо, вернуть его расположение, отчасти утраченное после ее ночного визита. Она затевала обсуждения книг, которые он недавно прочел, живо интересовалась искусством фотографии, засыпала Додо вопросами профессионального свойства, а в особенно жаркие дни наступившего лета организовывала пикники на пляже, заботясь о том, чтобы предмет ее мечтаний обязательно на них присутствовал.

Обычно компания спускалась к морю и устраивалась на песчаной дюне в тени сосен неподалеку от мостика через ручей. Женщины расстилали покрывала, мужчины доставали из корзинок бутерброды и бутылки с домашним лимонадом и ягодной настойкой. Душой компании, несомненно, были Маруся, брат и сестра Оржельские и Владимир Щепанский. Они болтали о разных пустяках и много смеялись. Таня сидела с ними, но по своей природной скромности большею частью молчала.

Ада редко принимала участие в беседах сверстников, отдавая предпочтение разговорам starców[11], к которым Оскар относил всех, кому «перевалило за тридцать пять», включая, разумеется, и Брискина.

– Выпейте морошковой настойки, Додо, – предложил Владимир Федорович на одном из первых летних пикников. – В этом году она отменная.

– Благодарю, однако откажусь. Я дал себе слово – больше ни капли алкоголя в рот не возьму.

Вера Ивановна быстро взглянула на него, ее бледные щеки слегка порозовели.

– Я рада, что вы наконец прислушались к моим словам. Владимир, убери бутылку. Не будем искушать Дениса Осиповича.

Юлия Сергеевна вздохнула, поправляя шляпку:

– Жаль, что у моей Дуни нет вашей силы воли. Я стала замечать, что она тайком пьет водку, купленную у контрабандистов. Я пыталась ее образумить – не слушает. А бутылки где-то прячет. Плохо, коли сопьется. Толковая экономка. И преданная, каких поискать…

Несмотря на мелководье, вода прогрелась только к июлю. Из женщин на плавание отважилась одна Лена, у которой имелся трикотажный купальный костюм с короткими рукавами. Купальня в Келломяках была общей, и до революции дамы пользовались ею в специально отведенное для них время, отдельно от мужчин, лицезревших прелестных наяд с почтенного расстояния. Владимир Федорович, памятуя о традиции, дождался полудня, когда начинались «мужские часы», и бодро зашагал к морю. За ним последовал Додо. Кавалеры Маруси тоже вскочили, демонстрируя голые икры, и тут, ко всеобщему замешательству, к ним присоединилась Лена. Уже в следующую секунду Владимир Щепанский смеясь протянул ей руку, а его мать, сидевшая рядом с Вандой Федоровной, с упреком покачала головой.

Маруся и Таня смущенно переглянулись, в глубине души завидуя дерзости, с какой Лена игнорировала общепринятые нормы поведения.

Купальня располагалась в двадцати шагах от берега и представляла собой сооружение на деревянных опорах, с лестницами, спускающимися прямо в воду. Владимир Федорович и Додо прошли по мостику и скрылись из виду в кабинке для переодевания. Вскоре их нагнали хохочущие поляки. Ада решила понаблюдать за купальщиками с более близкого расстояния и не спеша двинулась по пляжу, усеянному отдыхающими, которые принимали солнечные ванны. Некоторые дачницы, прячась под белыми парасольками[12], обсуждали поступок Лены.

– Неприлично даме вот так выставлять себя напоказ, – услышала Ада, когда полька показалась на лестнице в своем купальном туалете.

За ней спускались мужчины в полосатых трико. Оскар подбросил на ладони серебряную монетку.

– Как говорится, на счастье, – он размахнулся и зашвырнул монетку в море.

Додо вошел в воду последним. Ада спохватилась, что слишком уж пристально его разглядывает, и, устыдившись, опустила глаза. Боковым зрением она уловила в нескольких шагах знакомый силуэт. Вера Ивановна. Она, разумеется, тоже смотрела на Додо, не замечая Ады. По мостику к купальне пробежал щуплый паренек в мокрых шортах. Очевидно, он совсем недавно вылез из воды и не успел обсохнуть. Машинально проследив взглядом, как он нырнул рядом с кабинкой, Ада уже собиралась вернуться под сень сосен, но тут ее внимание привлекло необычное поведение Оскара Оржельского.

– Ах ты нырок проклятый! – закричал он, накинувшись на мальца с кулаками. – Я не для тебя бросал монетку, шельма! А ну дай сюда!

Мальчишка истошно завопил, Оскар с силой толкнул его в воду и навалился сверху.

– Сашенька!

Какая-то полная девица бежала по пляжу, обсыпая песком отдыхающих. Она бросилась к воде, как была в туфлях и платье, подол которого сразу намок и отяжелел. Пробежав несколько шагов по мелководью, она остановилась, не решаясь заходить глубже, и продолжала кричать, протягивая руки к дерущимся:

– Саша! Сашенька! Отпусти его, негодяй! Не трожь малахольного! Люди, помогите!

У мостика, ведущего к купальне, собралась толпа любопытных. Додо, не успевший отплыть далеко от берега, повернул назад и за плечи оттащил поляка от незадачливого ловца монет. Мальчишка сел в воде, мотая головой и отчаянно хватая ртом воздух. Подоспевший Владимир Федорович поставил его на ноги. Оскар, ослепленный вспышкой ярости, развернулся и ударил Додо по лицу, но теперь уже Щепанский обхватил его сзади, не давая махать руками. Вера Ивановна, тихо вскрикнув, устремилась к мостику. Ада поспешила за ней. Когда они добежали до кабинки, там были Владимир Федорович, испуганный паренек и Додо с разбитой губой. Вера сразу бросилась к нему.

– Дайте взглянуть!

Ада заметила, что он поморщился – то ли от боли, то ли от назойливого участия Веры. Владимир Федорович отвернулся, взял полотенце и стал вытирать лицо.

– Сашенька!

Сзади раздались торопливые шаги, и в следующий миг «нырок» оказался в объятиях девушки в намокшем платье. Ада, успевшая рассмотреть мальчика, припомнила, что уже встречала его прежде – в американском баре. Это был тот самый официант, который помог ей сбежать от Козлова.

– Он мой младший брат, – всхлипывая пояснила барышня, оборачиваясь к остальным. – Он не в себе, его нельзя обижать.

– Ты? – вдруг воскликнул Саша, уставившись на Аду. Казалось, он моментально забыл об инциденте в воде. – Ты снова играешь в прятки?

Ада почувствовала, как все разом посмотрели на нее. Даже Вера Ивановна опустила платок, которым промакивала кровь на губе Додо.

– Нет, сегодня не играю. А ты больше не работаешь в баре?

– Так вот почему он вас знает! – сообразила сестра Саши. Лет двадцати пяти, с мелкими чертами лица и незамысловатой прической, она походила на молодую купчиху, сошедшую с полотен Кустодиева. – Весной брату пришлось уволиться из «Жемчужины». Из-за болезни. Было временное ухудшение… А вы?..

– Ада Ритари.

– Я Мария Саволайнен. Мы с мужем живем в Териоках, и Саша живет с нами.

Остальные тоже представились.

– Вы совсем не похожи на финнов, – заметила Вера Ивановна.

– Мой муж Пекка – финн, – охотно объяснила Мария. – А мы с Сашей русские. У папеньки когда-то была дача здесь, в Келломяках. Возможно, вы слышали про Ивана Чижова?

– Потрясающее совпадение! – воскликнул Владимир Федорович. – Мы живем на бывшей даче Чижова. Вы непременно должны отобедать с нами. Приезжайте завтра вместе с господином Саволайненом и Сашей. Увидите, как изменился парк.

Лицо Марии просияло. Она повернулась к брату:

– Ты слышишь, Сашенька? Эти господа теперь живут в нашем старом доме. Ты хочешь снова взглянуть на пруды?

Паренек слегка насупился:

– А Анникка тоже будет?

– Что за Анникка? – полюбопытствовала Вера Ивановна.

Мария смущенно махнула рукой:

– Ах, не обращайте внимания. Он выдумал себе подружку и иногда с ней разговаривает. Доктор сказал, что при шизофрениях так бывает. Видать, Саша выбрал это имя, потому что старый чухонец, служивший у папеньки, часто рассказывал моим младшим братьям про духов леса. Кажется, одну из дочерей лесного духа звали Анникка.

– Анникка – хозяйка болот, – живо припомнила Ада отцовские сказки. – Она звенит золотыми ключами от лесных кладовых и выпускает оттуда зверей для охоты, – заметив недоумение на лицах окружающих, она добавила. – Это из финского эпоса.

– У Анникки медовый рот, – пропел Саша и вдруг ни с того ни с сего захохотал.

Вера Ивановна с опаской покосилась на мальчика:

– А он… не буйный?

– Нет, что вы! Сашенька и мухи не обидит. Просто иногда говорит вздор, слышит голоса… Но и только.

Купальщики оделись, и Владимир Федорович обратился к новой знакомой:

– Значит, условились, Мария Ивановна? Завтра в начале третьего ждем вас на «Вилле Рено».

После ужина Ада нашла Додо в любимой беседке. Солнце еще не село, но над Финским заливом нависли свинцовые тучи, сквозь которые слабо пробивались рассеянные лучи. Додо обернулся на звук шагов. При виде его распухшей губы все попытки Ады убедить себя, что он ей безразличен, пошли прахом. Сделав над собой усилие, она заговорила непринужденным тоном:

– Сегодня в купальне, когда Вера Ивановна бросилась к вам, я заметила выражение лица Владимира Федоровича. Оттого-то он и поспешил обтираться полотенцем. Он догадывается, что вы ей небезразличны.

– Думаю, вы правы.

– Денис Осипович, вы должны рассказать ей, что женаты. Ради Владимира Федоровича. Пока она пребывает в неведении, она продолжает питать иллюзии относительно вашего с нею брака.

Прежде чем ответить, Додо поблуждал взглядом по серебряной амальгаме моря.

– Я бы предпочел воспользоваться всеобщим неведением и жениться на вас.

– Изволите шутить?

– И в мыслях не было.

– Вам следовало так поступить, пока я не знала, что вы женаты, – необдуманно брякнула Ада и тут же испугалась, что выдала себя.

– Вы бы никогда меня не простили. Рано или поздно правда открылась бы.

– И вас бы осудили за двоеженство.

– А всё-таки…

Ада не дала ему закончить:

– Вы, кажется, обещали не говорить со мной о любви.

– Простите, – сник Додо. – В моей забывчивости, несомненно, виноват кулак пана Оржельского. Но вы освежили мою память, и я умолкаю.

Ада отвернулась, стараясь скрыть волнение. Выходит, она напрасно сомневалась в его чувствах. Ничего не изменилось, он по-прежнему хочет разделить с нею свою жизнь. Это открытие, несмотря на несбыточность мечты, сделало Аду немного счастливее.

На следующий день Оржельские снова ушли на пляж. Оскар не хотел встречаться с Сашей, а Лена собиралась увидеться с Федором Калиновским, о чем по секрету сообщила Аде. За полгода знакомства любовники пережили несколько бурных разрывов и вновь сходились – всякий раз по инициативе Федора.

– Он снова сделал мне предложение, – смеялась Лена.

– Не понимаю, почему ты ему отказываешь. Я стала лучше думать о нем, узнав, что в нем сохранились крупицы порядочности.

Полька расхохоталась:

– В постели он хорош, а в остальном – фетюк. Нет, Адичка, я выйду замуж за человека состоятельного, с собственным домом и слугами. Мой суженый мне еще не встретился. Да и ты, душка, засиделась в девках. Надо нам на Щучье озеро съездить – покупаться. Говорят, финские богачи там на лодках катаются.

Ада невольно тоже рассмеялась:

– А ежели я не желаю финского богача? Я хочу выйти замуж по любви.

– Глупая ты, Ада. У вас у русских есть пословица: дары и постылого в любовь приведут. Ты меня слушай, и будет нам обеим prawdziwa miłość[13].

После таких разговоров, насмеявшись, Ада обычно уходила в Захаровский лес, чтобы побыть одной. На границе леса и чижовского участка был большой пруд с островком, заросшим сиренью и жасмином. По берегам пруда росли липы, клены и серебристые ивы, а питал его всё тот же каскадный ручей. Здесь у причала тихонько раскачивалась маленькая лодка. Владимир Щепанский катал в ней Марусю, а в прежние годы Владимир Федорович устраивал лодочные прогулки для Веры Ивановны.

На этот раз Ада не стала углубляться в лес, только постояла на причале и вернулась на «Виллу Рено» как раз к обеду. По случаю приезда гостей – бывших владельцев дачи – стол накрыли на открытой веранде.

Саша в чесучовом пиджаке и канотье выглядел старше своих шестнадцати лет и сразу понравился старикам Шпергазе. Его сестра Мария, невысокая и полная, составляла любопытную пару с долговязым Пеккой Саволайненом, лицо которого было столь же непримечательным, как и лицо супруги. Его яйцевидную голову обрамляли тонкие светлые волосы. По-русски финн говорил сносно, но с сильным акцентом, и предпочитал молчать и слушать, в то время как Мария болтала за двоих.

Она рассказала, что ее муж работает у известного в Териоках садовода Николая Борисова, еще совсем молодого человека, продолжающего дело отца. Помимо овощей, они выращивают и продают лилии и гортензии, хризантемы и бегонии, розы и гвоздики, фуксии и герань.

– Правда, сейчас у Николая финансовые трудности – русских дачников мало, цветы почти не покупают. Но он планирует расширить садоводство, сделать больше парников и участков под цветы. Мой Пекка говорит, что они смогут продавать цветы оптом по всей Финляндии. Пекка – первый помощник Николая, а начинал еще при его папеньке, Григории Александровиче, когда мы переехали в Териоки.

– А что Иван Иванович? В добром ли он здравии? – поинтересовалась Ванда Федоровна. – Сама я не была с ним знакома, участок покупал мой крестный, Эмиль Рено. Знаю только, что ваш батюшка торговал оружием.

– Он продал все магазины после Февральской революции. Теперь они с маменькой и двумя нашими братьями живут в Англии. Этим летом аккурат три года, как уехали. А я вышла замуж и осталась. Саша тогда в клинике был в Петрограде, на лечении. Потом мы с Пеккой его к себе забрали.

Таня что-то шепнула на ухо сестре, девушки захихикали, и Маруся обратилась к Саше:

– Вы позволите нарисовать ваш портрет? Я еще в баре приметила, что у вас необыкновенная улыбка и глаза добрые.

Младший отпрыск Чижовых действительно имел приятную наружность, несмотря на худобу и темные круги под глазами. Он охотно согласился позировать, и Маруся убежала за бумагой и карандашами. Возвратившись, она увлекла Сашу на скамейку в парке.

Тем временем Владимир Федорович и Додо унесли в дом пустые тарелки, а Таня выставила поднос с фруктами и домашним лимонадом. Когда все вновь расселись вокруг стола, Мария Саволайнен обратилась к Додо:

– Вы вчера пострадали из-за Сашеньки, а я вас даже не поблагодарила. Так вы с Адой Михайловной, стало быть, живете в пансионате? Какой же вы счастливец, Денис Осипович: у вас такая милая молодая жена!

Ада вздрогнула от неожиданности, на доли секунды вообразив, что дачники каким-то образом прознали о тайной стороне ее взаимоотношений с Додо. Вера Ивановна вскинула голову, собираясь указать гостье на ее ошибку, но Брискин заговорил первым:

– Боюсь, вы неверно истолковали ситуацию. Мы с Адой Михайловной – соседи, а супруга моя, Любовь Давидовна, сейчас в Константинополе.

Вера Ивановна резко опустила стакан на стол, расплескав лимонад. В неловком молчании все уставились на Додо, и лишь Саволайнены непонимающе переглянулись. Старик Шпергазе пожевал губами:

– Не знал, что вы женаты, батенька.

– Теперь знаете, – Додо невозмутимо отправил в рот пригоршню черники.

Ада осторожно, исподлобья, оглядела людей за столом. Недоумение на их лицах сменилось любопытством, только Вера сделалась мрачнее тучи.

– И вы не хотите ничего прибавить? – Ванда Федоровна с укором подняла брови. – Мы целый год считали вас закоренелым холостяком. Как же вышло, что Любовь Давидовна в Константинополе, а вы здесь?

Додо ответил слегка раздраженно:

– Чужбину добровольно не выбирают. Судьба забросила нас в разные страны. Что об этом говорить? Пустое.

– Ах, как жалко, милейший Додо, – искренне посочувствовал Владимир Федорович. – Простите, что разбередили старую рану. Но стоит ли удивляться? Вон и в Келломяках многие дачи ветшают: хозяева бежали кто куда. В основном, конечно, в Европу. Без средств к существованию, зато подальше от большевиков.

– А госпожа Кшесинская тоже уехала? – вдруг спросила Мария. – Она жила через дорогу, маменька с нею дружбу водила. И еще с другой соседкой – госпожой Принц.

– Матильда уехала, – ответила старая Ванда. – Бывшую дачу Юхневича теперь занимает Юлия Нежинская.

– Она поэтесса. Может, слыхали? – добавил Владимир Федорович, поглаживая ус, чтобы скрыть улыбку.

– Да, кажется, была какая-то поэтесса. Гостила у госпожи Кшесинской.

– А Елизавета Эмильевна Принц по-прежнему живет за Толстовским проспектом, ниже по Морской, – заметила Ванда Федоровна. – Только она теперь редко выходит из дома: грудная жаба. Кстати, как вы находите парк «Виллы Рено»? – меняя тему, она лукаво прищурилась. – Я ведь тоже немного садовод.

Прежде чем ответить, Мария бросила на мужа быстрый взгляд, смысл которого остался неясен остальным.

– О да, теперь здесь всё утопает в цветах. И деревья как будто стали выше. Знаете, ведь этот парк создавали лучшие садоводы из Выборга. Многие декоративные растения специально привезли из-за границы. Отрадно сознавать, что наша дача не заброшена и во всем чувствуется ваша забота. В восемнадцатом году в брошенных домах были расквартированы немецкие отряды.

– Да-да, ты помнишь, Ванда? – обратился к сестре Владимир Федорович. – Это было наше первое лето на «Вилле Рено». Германцы действительно сновали по поселку, будто у себя дома. Они поддержали финских националистов, которые сражались с красными. М-да. Хорошо, что местные финны много лет общались с русскими дачниками. Они к нам гораздо терпимее, чем жители центральной Финляндии. Не правда ли, господин Саволайнен?

Пекка бесстрастно посмотрел на Владимира Федоровича, потом изогнул уголки губ, что должно было означать улыбку, и склонил голову в знак согласия. Ванда Федоровна перевела беседу на тему садовых цветов, которую гость любезно поддержал.

Расставались с Саволайненами как со старыми знакомыми.

– Будете в Териоках, непременно заходите к нам на чай, – на прощание сказала Мария. – Мы живем рядом с участком Борисова. Можете справиться в бюро садоводства.

Утопленница

Известие о браке «закоренелого холостяка» совершенно сразило Веру Ивановну. Она неделю демонстративно не замечала Додо. Аду не покидало ощущение, что это лишь временное затишье и объяснение еще впереди.

Гроза разразилась у каскада.

В тот день на «Виллу Рено» заглянули мать и сын Щепанские. Владимир предложил Марусе покататься на лодке, а Ада пошла проводить Ольгу Владимировну в нижний парк к Ванде Федоровне, которая обещала подруге саженцы ирисов с мускусным ароматом.

Вчетвером они спускались мимо каскадных прудов, когда снизу донеслись обрывки разговора на повышенных тонах.

Вера и Додо стояли на мостике-перемычке между вторым и третьим прудами, так что Маруся, Ада и Щепанские были вынуждены остановиться на ступенях террасой выше.

– Вы… вы… подлец!..

– Я никогда вам не лгал…

– Но вы скрыли…

– Полагаю, это мое дело и более никого не касается…

Маруся осторожно тронула Аду за локоть:

– Додо и тетя Вера? Кто бы мог подумать! Бедный дядя.

Ада нахмурилась, а Владимир резонно заметил:

– Вы спешите с выводами, Мария Николаевна. И мы тут совсем некстати…

Заметив, что Додо собирается отвернуться, Вера Ивановна удержала его за руку.

– Вы всё еще ее любите?

– Кого?

– Любовь Давидовну, вашу жену.

Высвободив руку, Додо раздосадованно ударил тростью о деревянный настил мостика. Его лицо было красным, это бросалось в глаза и с десяти шагов. Похоже, отвечать на вопрос он не собирался.

– Любовь до гроба – дураки оба, – резко выплюнула Вера Ивановна и теперь уже сама отвернулась, быстро прошла вдоль третьего пруда, свернула на дорожку и скрылась за деревьями.

С минуту тишину нарушал только плеск ручья. Наконец Додо поднял голову и запоздало обнаружил застывших на лестнице свидетелей неприятной сцены. Натянуто улыбнувшись, он подошел поздороваться с Щепанскими. И тут Ольга Владимировна внезапно отшатнулась от пруда, левой рукой схватилась за сердце, а правой торопливо перекрестилась. Остальные проследили за ее взглядом, пытаясь понять, что же так напугало пожилую даму, но не увидели ровным счетом ничего, кроме отражения кленов да солнечных бликов на воде.

– Утопленница, – пробормотала Ольга Владимировна. – Точь-в-точь как в шестнадцатом году.

– Господь с вами, мама, – снисходительно отозвался Владимир. – Скажете тоже.

Щепанская сделала робкий шаг и вгляделась в поверхность пруда.

– Никак почудилось…

Ада сообразила, что легкая рябь, подсвеченная солнцем, проникающим сквозь просветы в кронах, и большой белый камень среди серых булыжников, которыми было вымощено дно, действительно создавали обманчивый эффект распластанного под водой платья.

– Утопленница? – воскликнула Маруся. – Что, правда? В шестнадцатом году здесь утонула женщина?

– Да, – неохотно подтвердила Ольга Владимировна, оправившись от испуга и уже сожалея о своих словах. – Но вы не бойтесь, Машенька, с вашими родными ничего такого не приключится.

– А я и не боюсь. Кто она? Знакомая Чижовых? Расскажите! Это же страсть как интересно!

Владимир хмыкнул. Додо поймал взгляд Ады и улыбнулся уголком рта. Компания продолжила спуск в нижний парк.

– Ну, коли вы настаиваете, то случай тот и впрямь был любопытным. Загадочным.

– Это как же?

– А вот хотя бы потому, что утонувшую барышню никто не знал – ни хозяева дачи, ни соседи. И как она попала на чужой участок, и что делала у каскада – так и осталось загадкой. Нашли ее наутро, во втором пруду. Ночью шел дождь. Констебли заключили, что девица поскользнулась на мокрой дорожке, упала в пруд и расшибла голову о камень. Несчастный случай. Тем всё и закончилось.

– Как всё? – разочарованно протянула Маруся. – И что же, полицейские не пытались выяснить ее имя?

Щепанская улыбнулась:

– Может, и пытались, да забыли мне сказать. Мне известно лишь то, о чем судачили в поселке. Схоронили ее на кладбище у дороги на Щучье озеро, в безымянной могиле. А было ли расследование, вам, возможно, ответит Елизавета Эмильевна Принц. Она была близкой подругой Зинаиды Алексеевны и знала обо всем, что происходило у Чижовых.

Маруся остановилась и задорно оглядела своих спутников:

– А что? Не наведаться ли нам в гости по-соседски? Я утром корзинку черники набрала. Елизавета Эмильевна ужасно обрадуется.

– Что за блажь, Мария Николаевна? – покачал головой Владимир. – Идемте лучше на лодке кататься.

– Ах, на лодке в другой раз, – Маруся нетерпеливо махнула рукой и повернулась к постояльцам «Виллы Рено». – А вы что скажете? Вам разве не хочется выяснить, кто утонул в нашем пруду?

Заметив в глазах Ады азартный блеск, Додо вздохнул:

– Я иду за корзинкой с черникой. Ждите меня у калитки.

Дорога до дачи Принц заняла не больше пяти минут. Елизавета Эмильевна, вдова чиновника Российского общества застрахования капиталов и доходов, жила уединенно и скромно, а по хозяйству ей помогали три финна, которым она еженедельно исправно платила жалованье.

Садовник, из огорода заметивший гостей, проводил их в дом, который возвышался над забором по Морской улице. Деревянное здание было двухэтажным, с витражными окнами. Отделка интерьеров изобиловала образами флоры и фауны в лучших традициях северного модерна. Лет десять назад, когда Елизавета Эмильевна еще не была такой грузной, она любила комнаты наверху, однако теперь жилым оставался лишь первый этаж.

Она поднялась из кресла, которое с годами приобрело новую форму, соответствующую внушительным габаритам хозяйки, сделала несколько шагов навстречу соседям и остановилась отдышаться.

– Мои дорогие… Сильва и Эдвин… Я всё еще под впечатлением от концерта… устроенного Нежинской… Уф… Прошу, садитесь… – она указала на козетку у окна. – Мария Николаевна, а вы… вот сюда, на стульчик.

Маруся поставила корзинку с черникой на стол, развернула венский стул так, чтобы сидеть лицом к Елизавете Эмильевне и после короткого обмена любезностями перешла прямо к делу.

– Я слышала, вы с Зинаидой Алексеевной Чижовой были большими приятельницами. Расскажите о девушке, что утонула в нашем пруду четыре года назад.

– Ах, вот что вас интересует… – хозяйка поудобнее устроилась в кресле. – Вспомнили, значит, греховодницу.

– Так вы ее знали? – радостно воскликнула Маруся, но ее ждало разочарование.

– Нет. Имени ее никто не знал. Она была не из наших мест. Правда, у Зиночки на ее счет имелась одна идейка.

Козетка, на которой примостились Ада и Додо, похоже, и во времена своей молодости с трудом вмещала госпожу Принц. Сидеть на ней вдвоем, рискуя случайно коснуться друг друга и выдать то, что тщательно скрывалось, оказалось серьезным испытанием. Однако рассказ так увлек обоих, что вскоре они перестали концентрироваться на своих внутренних ощущениях.

– Девица та, как пить дать, была полюбовницей Ивана Иваныча. Зина это наверняка знала. Изменился он, даже как будто помолодел. А еще она записочку в книге нашла. Иваныч, видать, любовное послание сочинял да не докончил, помешали. Он записочку-то в книгу сунул, а после и не вспомнил. Свидание он назначал заряночке своей – в полночь у нижнего пруда.

– Заряночке? – переспросил Додо. – А он, однако, с фантазией.

– Зина, бедняжка, вся извелась, – продолжала Елизавета Эмильевна. – Ревновала страшно. Приходила ко мне и плакала, плакала. А дома виду не показывала. Гордая была. В то же лето в пруду нашли тело молодой барышни. Ясное дело, она на свидание к Ивану Иванычу шла. Да Бог наказал прелюбодейку-разлучницу.

– Отчего же Иван Иванович тело не опознал? – спросила Маруся.

– Голубушка, да разве мог он сказать, что знает утопленницу? – искренне удивилась Принц. – Ведь ему бы тогда пришлось сознаться, что он Зиночке изменял. Вот он и промолчал. Ну, и Зина о своей догадке полицейскому не сказывала, детей жалела. Я ее понимаю: не хотела сора из избы выносить. – Елизавета Эмильевна перевела дух. – Да еще с младшим мальчиком Чижовых беда приключилась, будто мало им было переживаний.

– Это вы про Сашу? – встрепенулась Маруся. – Я думала, он болен с рождения.

– До двенадцати лет Сашенька отличался отменным здоровьем и смышленым был не по годам. Но пришла беда, отворяй ворота: в ночь, когда утонула незнакомка, мальчик пропал.

Ада, слушавшая с величайшим вниманием, подалась вперед (по чистой случайности одновременно с Додо), непроизвольно обернулась и вздрогнула, потому что он тоже повернул голову, так что дистанция между ними сократилась до глубины вдоха. На несколько мгновений оба утратили нить разговора.

Он хочет меня поцеловать, пронеслось в голове Ады.

– Два дня его всюду искали, – словно из туннеля доносился до ее сознания голос Елизаветы Эмильевны. – А на третий нашли в Захаровском лесу, за корнем упавшей ели. Вот тогда-то он и тронулся умом, бедняжечка.

– Господи, – пробормотала Маруся.

– К Чижовым даже приходил комиссар по уголовным делам.

– По уголовным? Но зачем? Ведь с незнакомкой произошел несчастный случай.

– Все так и думали. Вот только этот финский комиссар Му… Му… Фамилию запамятовала… Так вот, комиссар сказал, что рассматривает версию убийства!

Маруся взволнованно прижала ладонь к губам. Ада наконец заставила себя сосредоточиться. Соседка продолжала, упиваясь вниманием гостей, которые теперь так редко бывали в ее доме:

– Вообразите только, он подозревал Сашеньку! Якобы мальчик мог ударить девицу камнем по голове и столкнуть в пруд. А потом сбежал и прятался в лесу.

– Этого не может быть, – возразила Ада. – Зачем Саше убивать незнакомую барышню?

– Вот и комиссар мотива не нашел и отступился, – сказала Елизавета Эмильевна и вдруг спохватилась. – Да что ж это я вас чаем не напоила. Айно! Айно!

В гостиную вбежала кухарка.

– Самовар поставь. Что у нас сегодня к чаю?

К разговору об утопленнице больше не возвращались. Госпожа Принц рассказала всё, что знала.

По пути на «Виллу Рено» Маруся заявила:

– Лично я не верю, что Саша мог кого-то убить.

– Но почему он пропал именно тогда, когда на даче Чижовых погибла женщина? – задумчиво произнес Додо.

– Совпадение?

– В такие совпадения я не верю.

– Вы бессердечны, господин Брискин. Саша, вероятно, просто заблудился в лесу, и его психика не выдержала потрясения.

Додо с сомнением покачал головой.

– Жаль, что мы так ничего и не узнали, – вздохнула Маруся, подходя к флигелю. – Оказывается, проводить расследование совсем не так интересно, как я думала.

Ее слова услышала Лена Оржельская, курившая на крыльце.

– Расследование? – полька нарочно выкатила свои огромные глаза, изображая изумление. – Так вот чем вы сегодня занимались! Ну раз это скучно, предлагаю завтра отправиться на Щучье озеро – кататься на лодках. Вера Ивановна и Юлия Сергеевна тоже будут. Не самая приятная компания, но ведь можно взять две лодки, верно? – и она рассмеялась.

На Хаукиярви, в переводе с финского «Щучье озеро», Вера и Юлия Сергеевна отправились на извозчике (за пролетку заплатила Нежинская). Лена, Ада и Маруся поехали на велосипедах через поселок и потом по лесной дороге мимо кладбища. Когда они добрались до озера, дамы уже арендовали две лодки и прогуливались по пирсу в нетерпеливом ожидании.

– Ах, вот и вы! – воскликнула поэтесса, устраиваясь на корме. – Адичка, идите к нам! Вы сядете на весла.

– Но мы хотели кататься вместе! – попробовала протестовать Маруся.

– Ни мне, ни Верочке не пристало грести, – невозмутимо ответила Нежинская, раскрывая зонтик. – Вы с панной Леной поплывете сразу за нами. А после закажем на лодочной станции уху из свежей рыбы.

Ада покорно села в первую лодку и взялась за весла. За ее спиной, на носу, расположилась Вера Ивановна. Она была бледнее обычного и выглядела странно отрешенной. Аде сделалось жаль ее. В конце концов, они обе любили одного человека, и обеим не выпало счастья разделить с ним свою судьбу.

Щучье озеро оказалось поистине прекрасным местом для отдыха: живописная природа, сухой сосновый воздух, свежесть от воды, которая тихо плескалась под веслами.

Нежинская, по своему обыкновению, читала стихи и рассуждала о поэзии. В процессе ее монолога выяснилось, что она боготворит Анну Ахматову и недолюбливает Гумилева. Ада, напротив, обожала поэзию Николая Степановича. Почему-то ей представлялось, что Анна Андреевна была его единственной настоящей любовью, даже наваждением. Теперь и его разбитое сердце покоилось в бездонной шкатулке разбитых сердец…

Маруся и Лена отстали. Ада заподозрила, что они сделали это нарочно, чтобы избавить себя от необходимости выражать восторги после каждого стихотворения Юлии Сергеевны. Впрочем, поэтесса дошла уже до такой степени экстаза, что ничего вокруг не замечала.

– Плачут краски на грубом холсте

Над последнею каплей белил.

Вы поверили глупой мечте,

Но он вас никогда не любил.

Вы не ждали такого конца.

Только жить уже не было сил.

И дрожала рука без кольца

На чугунной решетке перил.

Вера Ивановна сзади тихонько всхлипнула. Чтобы остановить поток душераздирающей лирики, пришлось спешно искать новую тему для беседы. Ада не придумала ничего лучше, чем рассказать Нежинской о знакомстве с Саволайненами. Юлия Сергеевна слушала на удивление внимательно, а под конец воскликнула:

– Привезите их ко мне! Непременно привезите! Боже мой! Дети Чижовых. Ну надо же!

Вдруг выражение ее лица переменилось, окаменев в античной маске ужаса. Не в силах выговорить ни слова, она протянула руку, указывая за спину Ады. Лодка покачнулась, затем почти сразу последовал всплеск. Обернувшись, Ада не увидела Веры Ивановны. На воде расходились круги.

– Она… она сама… – с усилием вымолвила Юлия Сергеевна.

Над озером низко пролетели утки, распоров воздух резкими криками. Это вывело Аду из оцепенения, и она начала озираться по сторонам в поисках помощи. От лодочной станции к ним направлялся спасатель, но он был слишком далеко, а Вера как будто даже не пыталась всплыть на поверхность.

Медлить было нельзя. Ада стянула с себя платье, оставшись в сорочке, едва прикрывающей колени, сбросила туфли и нырнула в воду. Плавать она научилась в Гатчине, в том возрасте, когда у нее еще не было надобности в специальном купальном туалете. Вместе с Николенькой, сыном егеря Фетина, она часто пробиралась в Дворцовый парк – на Белое озеро. Спрятавшись в кустах от посторонних глаз, они раздевались до панталон, прыгали в воду и плескались и резвились до изнеможения. Отец положил конец невинным забавам, когда Аде исполнилось одиннадцать, а Николеньке шел пятнадцатый год.

Сквозь взбаламученную воду Ада силилась разглядеть кремовое платье Веры Ивановны. Отчего она так быстро пошла ко дну? Ведь оборки должны были замедлить погружение. Неужто готовилась? Ада вспомнила, как на причале Вера нервно прижимала к себе сумочку, казавшуюся тяжелой.

Камни, догадалась Ада. Вот что было в сумочке Веры Ивановны!

Мысленно повторяя: «Господи, спаси», она что было силы устремилась вниз, в озерные глубины. Наконец она увидела Веру. Та уже выпустила из рук сумочку, юбки раздулись, отчего у Ады невольно возникла неуместная ассоциация с бабой на чайнике. Страшнее всего были широко открытые, остекленевшие глаза. Они одновременно смотрели и не видели.

Ада обхватила Веру за талию, чувствуя, как в легких неотвратимо заканчивается кислород. Стало как будто темнее, ее словно медленно заворачивали в густой, тягучий мрак. Он сковывал движения. Слабый свет на поверхности почти померк, его заслонила длинная черная тень. Ада подумала о Додо, потом об отце. И улыбнулась.

А потом чьи-то сильные руки выдернули ее в ослепительно белое пространство, и она захлебнулась воздухом.

Вера Ивановна лежала на дне лодки, шумно и прерывисто дыша. Спасатель, немолодой финн с залысинами на лбу, выпрямился, облегченно отер пот со лба и обернулся к Аде, сидящей на корме. В его седых усах блестели капельки воды.

Аду, закутанную в два покрывала, сильно знобило. Мысли хаотично блуждали в голове, и она заставила себя сосредоточиться на лице спасателя. Лицо было добрым.

– Лео Мутанен, – сказал он. Ада не сразу поняла, что он назвал свое имя. Она назвала свое.

В первый миг, когда он поднял ее из воды, ей почудилось, будто перед ней отец, но теперь она видела, что он совсем не похож на Михаила Андреевича. Тем не менее Ада чувствовала необъяснимое расположение к этому человеку – возможно, из-за его улыбки, искренней и слегка застенчивой.

– Если будете искать работу, место на лодочной станции – ваше.

Она улыбнулась в ответ. Нестерпимо яркие солнечные блики превратили поверхность озера в расплавленное золото. Неподалеку раскачивалась лодка, в которой сидела Нежинская.

– Душенька, умоляю, скажите, что Верочка жива!

– Да, Юлия Сергеевна. Жива. Обошлось.

– Слава богу, слава богу! Надо возвращаться. Эй, любезный, – окликнула она Лео Мутанена, – доставьте меня на берег!

Финн привязал лодку Нежинской к своей и сел на весла. Несколько минут плыли молча, потом он заговорил с Адой:

– Вы храбрая барышня. Ваша подруга жива лишь благодаря вам. Я бы не успел.

– Если бы не вы, господин Мутанен, мы бы обе утонули. Благодарю вас за спасение.

– Вероятно, это мое призвание, хотя прежде я служил комиссаром по уголовным делам, пока полицию не распустили в семнадцатом году. Тогда передо мною встал выбор: вступить в шюцкор – Охранный корпус Финляндии, Белую гвардию – или примкнуть к отрядам красных. Но я предпочел спасать утопающих.

– Мудрое решение, – снова улыбнулась Ада. Отчего-то в обществе Лео улыбаться было так же естественно, как дышать. – Вы хорошо говорите по-русски.

– Ничего удивительного. Русский в течение семнадцати лет был третьим официальным языком Великого княжества Финляндского. И разумеется, языком делопроизводства. Мне волей-неволей пришлось его выучить. А у вас, смею предположить, финские корни?

– Да, это так. Но, боюсь, все известные мне финские слова можно пересчитать по пальцам.

Они подплыли к лодочной станции одновременно с Леной и Марусей. Пока второй спасатель помогал барышням сойти на пирс, Лео на руках перенес Веру Ивановну в павильон – деревянное сооружение на сваях, оборудованное наблюдательной вышкой. Снаружи на фасадах висели спасательные круги. Лодки швартовались у пирса, который соединял станцию с берегом.

– Нужно послать за доктором и за Владимиром Федоровичем! – воскликнула Нежинская, врываясь в павильон.

– Не надо… доктора… – слабым голосом проговорила Вера Ивановна, которую уложили на кровать в закутке спасателей.

– Как она? – допытывалась перепуганная Маруся.

– С госпожой Шпергазе всё будет хорошо. Сейчас ей надо отдохнуть.

Лена вполголоса продиктовала адрес, настояв, чтобы мужа потерпевшей привезли как можно скорее. Спасатели кликнули белобрысого мальчишку лет десяти, что-то сказали ему по-фински, и мальчишка помчался в лес.

– Не волнуйтесь, дамы, – обратился к ним Лео. – Сын Вейо разыщет господина Шпергазе. У нас тут неподалеку пасутся кони, он возьмет самого резвого, – поймав растерянный взгляд Маруси, Мутанен пояснил. – Мы сами живем в Куоккале и каждый день приезжаем сюда верхом. Вейо берет с собой сынишку – расторопный помощник растет.

Ада зашла в закуток и, задернув шторку в дверном проеме, обсушилась полотенцем и оделась. Мокрые волосы пришлось распустить, прическа всё равно была испорчена. Жалея об отсутствии зеркала, девушка уже собиралась выйти, как вдруг услышала шепот, похожий на шелест волны по песку:

– Ада… Спасибо…

Склонившись над Верой Ивановной, она прошептала в ответ:

– Пожалейте Владимира Федоровича. Вы вольны уйти от него, но… не таким способом.

На берегу у станции было несколько деревянных будочек, содержатели которых предлагали отдыхающим горячую уху, чай, воду и фрукты. Лена, Маруся и Юлия Сергеевна направились к ним. Когда Ада вышла из закутка, дымящаяся тарелка ухи ждала ее в павильоне, а Лео Мутанен жестом приглашал за стол.

Подкрепившись, она почувствовала себя совсем хорошо, и голова окончательно прояснилась.

– Комиссар полиции, – прищурившись, припомнила Ада. – Фамилия на «М». Не вы ли четыре года назад интересовались несчастным случаем на даче Чижовых?

Лео сидел напротив, прихлебывая чай, и внимательно изучал собеседницу.

– А вас почему это интересует?

Ада пожала плечами:

– Просто любопытно.

– Так-так. Вы живете на Морской, на «Вилле Рено». Это ведь бывший участок Чижовых?

– Какая дедукция, – улыбнулась Ада. – Тогда вы меня понимаете: парк, в котором я люблю гулять, стал местом гибели таинственной незнакомки. Удовлетворите мое любопытство. Вы же не раскроете государственной тайны, если поделитесь со мною тем, что вам удалось узнать?

– Так и быть, – согласился Лео. – Но не здесь и не сейчас. Приезжайте в Куоккалу в субботу утренним поездом, я встречу вас на станции. Дабы избежать пересудов, можете приехать не одна. И кстати, вы заблуждаетесь насчет несчастного случая. Я знаю, что девушка была убита.

– Вы вправду верите, что ее убил двенадцатилетний мальчик? – вскинулась Ада.

Вместо ответа Лео загадочно улыбнулся и выглянул в окно.

– Ваши подруги возвращаются.

Ада вышла на пирс. Ветерок донес до нее последние слова Юлии Сергеевны:

– Лодки взяты на целый день. Можем еще покататься.

– Не лучше ли дождаться дядю?

– Ты можешь оставаться, Марыся, а мы покатаемся, – заявила Лена. – Я готова грести. Ада, душка, ты сядешь на корме?

– Я тоже остаюсь, составлю компанию Марусе.

Лена капризно поджала губки:

– Как знаешь.

Проводив глазами отчалившую лодку, девушки зашагали по пирсу к берегу. Едва они отошли от будочек с едой и вышли на дорогу, ведущую в поселок, как из-за поворота показался белобрысый мальчишка на коне, а за ним – пролетка, в которой ехали Владимир Федорович и Додо.

Сын Вейо спешился, махнул рукой в сторону лодочной станции и деловито повел коня на опушку, видневшуюся за стволами сосен. Владимир Федорович спрыгнул из пролетки на ходу и подбежал к девушкам. Его лицо было белым.

– Как Верочка? Мальчик сказал, что она упала в воду. Я плохо разобрал по-фински. Что с нею?

– Всё обошлось, дядя. Она отдыхает.

Додо попросил извозчика подождать и присоединился к остальным.

– Мы поняли, что кто-то из женщин прыгнул в воду и вытащил Верочку, – продолжал Владимир Федорович. – Кто? Кто ее спас?

– Ада Михайловна, не так ли? – проговорил Додо, его взгляд был прикован к ее влажным локонам с нитью седины.

Ада потупилась, одновременно стыдясь своих распущенных волос и ощущая знакомые мурашки от этого взгляда. Маруся залепетала:

– Да-да, если бы не Ада Михайловна… Господи, дядя, язык не поворачивается сказать…

– Спасибо, – с чувством произнес Владимир Федорович, в глазах которого стояли слезы. – Спасибо, Ада Михайловна. Спасибо, – он сделал судорожный вдох, потом еще один, глубокий, и почти ровным тоном обратился к племяннице. – Веди меня скорее.

Следом за Марусей он повернул к озеру. Додо и Ада тоже сошли с дороги, но, оказавшись наедине, одновременно замедлили шаг.

– Ада, – тихо позвал Додо, и она повернулась к нему. – Вы могли утонуть…

Вероятность такого исхода заставила его совершенно забыть о приличиях. Он притянул ее к себе и обнял, не встретив сопротивления. В его жесте было больше чувственности, чем дружеского участия, и она испугалась, хотя и не так сильно, как следовало испугаться приличной барышне. Тело Ады расслабилось помимо ее воли, руки сомкнулись в ответном объятии.

Хрустнула ветка. Рядом пробежал сынишка Вейо, и оба разом отскочили друг от друга. Додо, смутившись, одернул пиджак и стал с преувеличенным усердием поправлять манжету рубашки, высунувшуюся из рукава. Ада, красная до корней волос, медленно пошла по тропинке к берегу. От пирса навстречу им направлялся Владимир Федорович, поддерживая укутанную пледом Веру Ивановну. Ее лицо было отсутствующим, но худшее, похоже, миновало.

– Господин Мутанен напоил Верочку сладким чаем, – сообщил Владимир Федорович с таким видом, будто это разом разрешило все его тревоги. – Мы едем домой. А вам, Додо, стоит развеяться и покатать наших барышень на лодке. Маруся ждет на причале.

– Превосходный прожект, – согласился Додо в своей обычной шутливой манере, но при этом старался не смотреть на Аду, которой послышались в его голосе какие-то новые нотки.

Мотивы

Через несколько дней Лена Оржельская встречалась с Федором в Териоках и отвезла Саволайненам приглашение Юлии Сергеевны. Мария приехала в Келломяки вдвоем с Сашей: Пекка, занятый устройством нового парника, не смог их сопровождать.

На обед к поэтессе были также приглашены Ванда Федоровна с дочерьми, Владимир Федорович с супругой, Ада Михайловна и Додо. Владимир Федорович и Вера Ивановна отказались ввиду плохого самочувствия последней. Муж чувствовал себя немногим лучше, однако его муки были морального свойства: Вера потребовала развод. Пока это не обсуждалось даже в семье, все еще надеялись, что до полного разрыва не дойдет. Впрочем, Вера Ивановна была настроена решительно и намеревалась как можно скорее уехать в Гельсингфорс.

Накануне обеда у Нежинской Ада и Додо встретились в беседке.

– Я должна вам кое в чем сознаться, Денис Осипович, – помолчав, сказала Ада. – Мне не дает покоя то происшествие с незнакомкой у каскадного пруда. Что, если это всё-таки было убийство?

– Я тоже об этом думал, Ада Михайловна, – Додо снова держал дистанцию, об объятиях у Щучьего озера оба предпочитали не говорить. – Ведь мальчик Саша был не единственным, кто мог его совершить. Это мог сделать любой из находившихся в то время на даче Чижовых – от членов семьи до прислуги. Вопрос – у кого был мотив.

– Полагаю, у одного человека мотив был наверняка.

Додо пристально посмотрел на Аду, слегка улыбнулся и кивнул:

– Согласен. Остается найти предлог для приватного разговора с Марией Саволайнен, чтобы проверить нашу догадку.

В пятницу Юлия Сергеевна пребывала в ностальгическом настроении. Марию и Сашу она окружила таким заботливым вниманием, словно вознамерилась стать матерью осиротевшим детям. После обеда она предложила гостям расположиться в шезлонгах на балконе и завела пространную речь о современной поэзии. Отпрыски Чижовых, явно далекие от этой темы, быстро заскучали. Саша, сидя на широком резном ограждении, глазел по сторонам и считал повозки, проезжающие по Приморскому шоссе. Мария то и дело зевала, прикрывая рот пухлыми пальчиками. Беседу поддерживала одна Ванда Федоровна. Ада попробовала было в самом начале заикнуться о Гумилеве, но Юлия Сергеевна тотчас разразилась бурной тирадой:

– Ах, Гумилев, этот герой провинциальных барышень! Он был тираническим мужем для бедной Анны Андреевны. А его стихи! Сплошной оторванный от жизни эстетизм. Говорят, теперь он сделался мэтром, проповедует поэтической детворе бездушную виртуозность. Что ж, его гумилят можно только пожалеть.

После таких аргументов у Ады пропало желание вести дискуссию. Додо стоял в дверях, скрестив руки на груди, и откровенно забавлялся происходящим. Пару раз он наклонялся к Марусе и Тане и что-то шептал, отчего девушки начинали хихикать, нервно поглядывая на Нежинскую. В конце концов она оскорбилась.

– Денис Осипович, вы здесь как пятое колесо в телеге. Я насильно никого не удерживаю. Неинтересно – можете пойти в библиотеку, завести граммофон и послушать Шаляпина.

– У вас есть граммофон! – сразу оживилась Мария Саволайнен. – Ой, а можно мне послушать? Только я не умею заводить.

– Позвольте, я помогу, – вызвался Додо и бросил многозначительный взгляд на Аду.

– Я бы тоже не отказалась послушать Шаляпина, – проронила она кротко, извиняющимся тоном.

– Ступайте, – Юлия Сергеевна махнула рукой, словно говоря: вы совершенно безнадежны. – Сильва и Эдвин. Наивно было ожидать от вас чего-то другого.

«Сильва», «Эдвин» и Мария пересекли гостиную и вошли в библиотеку. Ада поразилась, как в небольшой комнате поместилось столько книг. Стеллажи располагались вдоль двух стен, от пола до потолка, у третьей стены, напротив окна, стояли уютные кресла. Центр комнаты занимал стол, на котором красовался граммофон с рупором, похожим на раскрывшийся бутон гигантского цветка. Тут же обнаружилось несколько коробок с пластинками. Еще одним украшением библиотеки, несомненно, являлась терракотовая печь с рельефным декором в югендстиле[14]. Изразцы были изготовлены на одном из немецких заводов. На всем перешейке не насчитывалось и десятка домов, которые могли похвастаться такими печами.

Додо медленно двинулся вдоль книжных полок, читая названия на корешках, а девушки принялись перебирать пластинки. В основном это были односторонние «элитарные» записи компании «Граммофон» со знаменитыми красными этикетками. Ада отложила для прослушивания Собинова, Шаляпина и Карузо. Коллекция Нежинской включала также грампластинки с черными этикетками – записи опер и оперетт, эстрадных куплетов и цыганских романсов, а еще фонограммы поэтов и писателей.

– Брюсов, Бунин, Леонид Андреев… Поразительно! – бормотала Ада, роясь в коробке.

Немногочисленные пластинки, имевшиеся на «Вилле Рено», свидетельствовали о любви семейства Шпергазе исключительно к городскому романсу.

Мария Саволайнен, оторвавшись от разбора музыкальных записей, хитро посмотрела на Додо.

– Кажется, Юлия Сергеевна решила поставить крест на нашем литературном просвещении. Признайтесь, Денис Осипович, вы ведь нарочно ее раздражали?

– Я усмотрел в ее словах о провинциальных барышнях намек на Аду Михайловну и не смог этого простить.

– В вас нет ни капли снисходительности, – притворно пожурила его Мария.

– Ошибаетесь. Я снисходителен к тем, кто заслуживает снисхождения.

– С вашей точки зрения.

– Разумеется.

Ада подняла голову. Момент был подходящим.

– Мария Ивановна, можно задать вам личный вопрос?

– Отчего же нет. Спрашивайте.

– Это касается барышни, утонувшей в одном из прудов каскада, когда вы еще жили на даче. Вы помните тот случай?

Лицо Марии вытянулось.

– Как такое забудешь! Именно тогда и заболел Сашенька.

– А эту барышню действительно никогда раньше не видели в Келломяках? – осторожно поинтересовалась Ада. – Вы совершенно уверены, что не встречали ее прежде?

– Ну, по правде сказать, я и мертвую ее не больно хорошо рассмотрела. Ее обнаружил Пекка, он работал у нас садовником. Кстати, так мы и познакомились. Так вот, папеньку и его деловых партнеров, которые тогда гостили на даче, вызывали на опознание. Но никто ее не признал.

– Госпожа Принц рассказала нам, что полиция рассматривала версию убийства. А вы что думаете, Мария Ивановна?

С этими словами Ада быстро взглянула на Додо. Он хоть и не вмешивался в разговор, слушал очень внимательно.

– Да что тут думать, дело давнее, – пожала плечами Мария. – Ежели и был убийца, его не нашли. Давайте поставим пластинку Шаляпина, уж больно хочется послушать.

Пока Додо вращал ручку граммофона, Ада предприняла еще одну попытку:

– Госпожа Принц сказала, что Зинаида Алексеевна поделилась с нею подозрениями относительно любовного романа Ивана Ивановича с незнакомкой. Простите, но я должна спросить. На что ваша мама могла пойти, чтобы удержать вашего отца?

Додо слегка нахмурился: Ада ступила на тонкий лед, тут требовалась деликатность. Игла заскользила по пластинке, и из рупора полилось: «Вниз по матушке, по Волге». Мария ошеломленно таращилась на собеседницу. Заговорила она не сразу.

– У папеньки была… другая женщина? Это правда? – она перевела взгляд на Брискина, и тот утвердительно кивнул. – Боже мой. Теперь я понимаю…

– Что? – насторожилась Ада.

– Незадолго до того, как нашли утопленницу, я застала маменьку в слезах. Я хорошо это запомнила, потому что никогда не видела, чтобы она плакала. Маменька сидела на скамейке ко мне спиной, комкала какую-то бумажку и тихо повторяла: «Я на всё готова, на всё». Я испугалась, подошла. У нее на коленях лежала раскрытая книга. Я спросила, что стряслось, а она глаза подняла и так посмотрела, словно сквозь меня. Жуть. Не сказала ничего и ушла в дом.

– Очевидно, именно тогда ваша мама нашла записку Ивана Ивановича к любовнице. Так значит, она твердила, что на всё готова?

– Да. Я ничего не поняла, но теперь… Быть может, вы и правы, и она задумала отомстить той барышне. Ой, – вдруг спохватилась Мария, – вы ведь об этом никому не скажете? Маменьку здесь уважали. Прошу, не губите ее доброе имя! Прошлого всё одно не вернуть.

Голос Шаляпина умолк, пластинка, поскрипев, остановилась.

– Это останется между нами, даю вам слово. И Денис Осипович будет нем как рыба.

Обе девушки требовательно посмотрели на Додо. Он пожал плечами, таким образом выразив согласие, и взял пластинку с записью Собинова. Но в эту минуту в приоткрывшуюся дверь заглянула Дуня.

– Госпожа просила передать, что больше не сердится и зовет вас пить чай.

Уже под вечер, проводив Марию и Сашу до Приморского шоссе, где те взяли извозчика, Ада и Додо вышли на берег моря. Они остановились на белом мостике через ручей, и Ада задумчиво произнесла:

– Завтра я намерена съездить в Куоккалу и встретиться с бывшим полицейским, который вел расследование смерти незнакомки.

Додо удивленно выгнул бровь:

– Как вы ухитрились его разыскать?

– Поверьте, случайно. Это Лео Мутанен, спасатель с лодочной станции на Щучьем озере.

– И когда вы собирались рассказать мне о нем? – недовольным тоном осведомился Додо.

– Я не была уверена, стоит ли мне ехать. Всё решил сегодняшний разговор с Марией Саволайнен. Господин Мутанен, похоже, не сомневается, что девушка была убита. Теперь мы знаем почти наверняка, что это дело рук Зинаиды Алексеевны. Хочу услышать подтверждение из уст полицейского, лишь тогда я смогу спокойно отпустить прошлое.

Додо отвернулся и, прищурившись, окинул взглядом горизонт. Форты Кронштадта полностью растворились в ртутной белизне.

– Помнится, вы обещали Марии Ивановне пощадить репутацию ее матушки.

– Я не заговорю о ней первая, пусть говорит господин Мутанен. Вы поедете со мной, Денис Осипович?

В ответ он усмехнулся и снова посмотрел на Аду:

– Я всё ждал, когда же вы об этом попросите.

В субботу утренним поездом Ада и Додо прибыли на станцию Куоккала. Лео Мутанен, ожидавший в тени вокзала, первым заметил их и помахал рукой.

– Вы приехали. Признаться, поначалу я решил, что ваш интерес возник от праздного безделья, желания развлечь себя любительским расследованием. Однако теперь я вижу твердую решимость докопаться до истины.

Цепкий взгляд бывшего полицейского остановился на спутнике Ады. Додо представился, слегка приподняв канотье. Лео коротко кивнул.

– Ну что ж, Ада Михайловна, господин Брискин, приглашаю вас на прогулку по Куоккале. А по пути я отвечу на ваши вопросы об убийстве в парке Чижовых. Ведь у вас наверняка есть вопросы?

Они пересекли Станционную площадь и не спеша двинулись по Николаевской улице в сторону моря. Запах угольного дыма сменился ароматом горячего хлеба из булочной.

– Прежде всего, – начала Ада, – почему вы считаете, что это убийство?

– В этом деле было слишком много загадок, недомолвок и лжи. Да-да, лжи. На первый взгляд, действительно, смерть барышни выглядела как несчастный случай. Но кое-что было странным, даже подозрительным. Yksi[15], – финн начал загибать пальцы, – почему при утопленнице не было документов? Kaksi[16], зачем она проникла на дачу Чижова? Наверняка она собиралась с кем-то встретиться. Однако ни один из опрошенных не признался, что был с нею знаком. Наконец, kolme[17], пропавший ребенок, которого искали несколько дней. Почему он пропал именно первого августа – как раз тогда, когда погибла барышня?

Лео Мутанен покосился на своих спутников, явно желая услышать их предположения.

– Мальчик, скорее всего, что-то видел. Что-то, что его чрезвычайно потрясло, – сказал Додо, и Ада взглянула на него с нескрываемым удивлением. Почему он раньше не поделился с ней этой догадкой?

Лео остался доволен ответом.

– Да, – подтвердил он, – мальчик видел, как барышню ударили по голове и она упала в пруд. Юный Чижов испугался и спрятался, что, в сущности, логично. Позже, когда шок прошел, я пытался допросить его, но он замкнулся в себе. Дальше становилось только хуже: болезнь прогрессировала, начались галлюцинации. За какой-то месяц мальчик сделался абсолютно невменяемым. Через год, я слышал, его отвезли в Петроград в частную лечебницу доктора Бари. Одним словом, единственный свидетель преступления оказался бесполезен для следствия.

Финн прервал рассказ, чтобы предложить новым знакомым перейти Приморское шоссе и прогуляться по дорожке вдоль моря. Дорожка шла в глубине пляжа, по одну сторону тянулись дюны и корабельные сосны, по другую – ряды кабинок для переодевания. В Куоккале, в отличие от Келломяк, было много деревянных пирсов, возле которых покачивались лодки. Другие, вытащенные на берег, покоились на сыром, укатанном волнами песке. На конце самого высокого пирса располагалась купальня, откуда в воду спускалась лестница.

День был облачным, с моря дул ветер, заставляя трепетать листочки придорожных кустов. Немногочисленные отдыхающие под парасольками кутались в шали.

Ада нетерпеливо напомнила:

– Вы сказали, что было много лжи.

– О да. Я безошибочно распознаю ложь. А мне лгали все – домочадцы, слуги, англичане.

– Англичане? – переспросил Додо.

– Деловые партнеры господина Чижова, – пояснил Лео. – Купец второй гильдии Иван Чижов содержал в Петербурге два оружейных магазина и склад и входил в прямое сношение с европейскими производителями охотничьего оружия. Четыре года назад он вел переговоры о возобновлении торговли с компанией «Вестлей Ричардс», которую представлял в России в самом начале века. С этой целью он и пригласил на свою дачу представителя фирмы, мистера Хейли. В качестве переводчика с ним прибыл лейтенант Освальд Райнер, свободно владеющий русским языком. Все на той даче что-то скрывали, однако я считаю, что именно англичане причастны к смерти таинственной барышни, хоть мне и не удалось собрать достаточно доказательств.

– Но что-то же заставило вас их заподозрить, – Ада была заинтригована. – Чего вы недоговариваете, господин Мутанен?

– Просто Лео, прошу вас, – улыбнулся бывший полицейский и продолжил уже серьезным тоном. – Извольте, я вам отвечу. Однако имейте в виду, что эта информация в интересах следствия держалась в строжайшей тайне. Так вот. Подняв из пруда тело, констебли обнаружили на дне кое-что еще.

– Что?

– Раскрытую сумочку жертвы и… старый капсюльный револьвер «Вестлей Ричардс».

Повисла пауза.

– Револьвер? – медленно повторила Ада.

Лео важно кивнул, довольный произведенным эффектом.

– Барышню оглушили рукояткой револьвера, а вовсе не камнем. И, вероятно, это сделал Освальд Райнер.

– Револьвер мог принадлежать Ивану Чижову, – резонно заметил Додо. – Вы сами сказали, что он торговал оружием.

– Ваша правда, – признал финн. – И тут мы возвращаемся к вопросу о недомолвках и лжи.

Взволнованная Ада почти не замечала пейзажа вокруг. Между тем они подошли к Новой деревне, за которой начинались Келломяки. Впереди, прямо на берегу, стояла красивая дача с двухъярусной граненой башенкой со шпилем. Лео Мутанен вновь сделал отступление от своего рассказа.

– Здесь, у дачи Танеева, мы повернем назад. Кстати, я живу по соседству – через дорогу, на другой стороне Приморского шоссе.

– Танеев… Знакомая фамилия… – Додо наморщил лоб. – Не он ли был камергером при дворе его императорского величества?

– Так точно. А его дочь – Анна Вырубова – бывшая фрейлина и ближайшая подруга императрицы. Она, бывало, приезжала сюда к родителям. Однажды вместе с Распутиным, к которому питала большую симпатию. Господин Танеев умер два года назад, супруга и дочь остались в Петрограде, и сейчас на даче никто не живет.

Присмотревшись, Ада с грустью отметила признаки запустения: зеленая краска на дощатых стенах местами облупилась, несколько разбитых окон смотрели на море черными дырами пустых глазниц. Где теперь Анна Танеева-Вырубова, чье имя всегда будут склонять вместе с именами царицы и старца? В тюрьме? Или в безымянной могиле?

– Вернемся в поселок, – предложил Лео. – Можем выпить по чашечке кофе со знаменитыми яблочными пирожными Карла Трубе. До революции его кондитерская была излюбленным местом русских дачников.

Ада вдруг поняла, что ужасно проголодалась. Спутники зашагали в обратном направлении. Додо, не прельщенный пирожными, вернул разговор в прежнее русло:

– Итак, к вопросу о недомолвках и лжи…

– Да-да, – подхватил Лео, – то, что у людей бывают секреты – вполне естественно. Однако когда они сильно нервничают в присутствии комиссара полиции, это по меньшей мере подозрительно. А нервничали многие, начиная с господ и заканчивая кухаркой и садовником. Впрочем, садовник не то чтобы проявлял нервозность, но пытался запутать следствие.

– Пекка Саволайнен? – прищурился Додо.

– Верно, – Лео слегка удивился такой осведомленности.

– Что он сделал?

– При первой беседе со мной Саволайнен сообщил, что видел, как за день до происшествия лейтенант Райнер разговаривал в Захаровском лесу с барышней, очень похожей на утопленницу. Однако англичанин, давая показания, сей факт отрицал. А на другой день садовник отказался от своих слов без каких-либо объяснений. Сам-то он мелкая рыба, плавающая на мелководье. Полагаю, Освальд Райнер угрозами принудил его молчать. В действительности Райнер знал жертву, а мне солгал.

– Вы думаете, у лейтенанта был мотив для убийства? – задумчиво проговорила Ада.

Мутанен кивнул:

– Наиболее очевидный мотив – ревность. Но барышня могла оказаться и воровкой или шантажисткой. Увы, без показаний Саволайнена мне не удалось добиться продолжения расследования. Дело закрыли. Боюсь, и ваше желание во всем разобраться ни к чему не приведет – кто бы ни совершил убийство, он давно покинул Финляндию.

– Пусть убийцу не наказать, но, раскрыв преступление, мы восстановим справедливость. Все узнают, кто его совершил. Я хочу открыть правду во что бы то ни стало! Ради бедняжки, на могиле которой нет даже имени. Никто не заслуживает такой участи! – Ада запоздало поняла, что произнесла это чересчур эмоционально, и закусила губу.

Однако мужчины, глядя на нее, улыбались.

– Где же ваша знаменитая кондитерская, Лео? – спросила Ада, чтобы поскорее загладить впечатление от своей вопиющей несдержанности.

– Сказать по правде, я бы съел чего-нибудь посущественнее пирожных. Самое время пообедать, – заметил Додо.

– В таком случае идемте в трактир, – сказал финн. – Обстановка там не ресторанная, зато обед сытный.

Они свернули на Николаевскую, где в самом начале улицы на углу притулился небольшой трактир. Додо и Лео заказали щи, телячьи отбивные и соленые грузди в сметане, а Ада ограничилась двумя куриными котлетками по-пожарски. По дороге к станции было решено всё же заглянуть в кондитерскую Трубе. Мужчины угостили свою спутницу кофе и пирожными, и у Ады закралось подозрение, что они соперничали друг с другом в желании угодить ей.

Пока ждали поезда, Додо снова заговорил об утопленнице – зачем-то попросил Лео описать ее внешность.

– Особых примет у барышни не было, – ответил бывший полицейский. – Среднего роста, хрупкого телосложения, рыжеволосая. Не старше двадцати пяти лет. Была одета в темную юбку и светлую кофту из кисеи, какие обычно носили мещанки… М-да. А вот и паровоз показался. Ну что ж, – Лео повернулся к Аде, и его взгляд потеплел, – чрезвычайно рад нашему знакомству, Ада Михайловна. Надеюсь, вы еще приедете на Щучье озеро. Господин Брискин, näkemiin[18]!

Ада тоже радовалась знакомству с Лео, без которого прогулка по Куоккале была бы и вполовину не так приятна. Додо попрощался с финном довольно сухо.

В вагоне, кроме них, оказалось всего четыре пассажира, так что «сыщики-любители», усевшись подальше, могли говорить свободно.

– Что вы думаете, Денис Осипович? Убийца – Освальд Райнер? Наша незнакомка была его возлюбленной, он узнал о ее романе с Иваном Чижовым и убил, почти как Отелло Дездемону?

Додо не сдержал улыбки:

– Вот именно что почти. В порыве ревности он скорее задушил бы девушку, чем подкрался к ней с заранее припрятанным револьвером.

– Быть может, он хладнокровно спланировал месть?

– Не знаю, не знаю, – Додо с сомнением покачал головой, – холодный расчет скорее по женской части. Продумать план, раздобыть револьвер. А что? Не так уж это и сложно, когда твой муж – торговец оружием.

Ада ахнула:

– Вы теперь еще больше уверены, что преступление совершила Зинаида Алексеевна? Однако убитая девушка могла и не быть любовницей Ивана Ивановича. И вообще не иметь никакого отношения к Чижовым!

– Господин Мутанен сказал, что она была рыжеволосой.

– Что с того?

– Вспомните записку Чижова. Он называл возлюбленную «Заряночкой». Зарянка – это птичка с ярко-рыжей грудкой.

Пока Ада обдумывала его слова, Брискин продолжал:

– И вот дилемма: вы хотите, чтобы все узнали, кто убийца, но обещали Марии Ивановне пощадить ее мать, умолчав о ее причастности.

– Версия Лео про лейтенанта Райнера не менее правдоподобна, чем ваша, – Ада насупилась и отвернулась к окну. Додо мог бы и не напоминать о ее опрометчиво данном обещании.

– А вы ревнивы, Ада Михайловна? – вдруг поинтересовался он.

– Чтобы ответить на ваш вопрос, мне надобно сперва кого-то полюбить, – нарочно слукавила Ада.

– То есть вы не… – Додо оборвал себя на полуслове, потом рассмеялся. – Забудьте, – но в уголках его рта обозначились недовольные складки, отчего попытка замаскировать досаду смехом показалась Аде неубедительной.

– Что будем делать дальше? Поговорим с Пеккой Саволайненом?

– Я поговорю. А вы на этот раз останетесь в стороне.

– Почему?

– Слишком рискованно, не хочу подвергать вас опасности. Мы не знаем, насколько во всем этом замешан Саволайнен. Возможно, у него была веская причина оговорить Райнера.

– Чтобы отвести подозрение от себя? – выдохнула Ада. – Но если убийца – он, он поймет, что вы способны разоблачить его, и… и… примет меры… Я запрещаю вам так рисковать, слышите?

– Я буду очень осторожен.

– Нет, Додо! Мы придумаем другой план…

Теперь уже Ада осеклась, увидев, как лицо ее собеседника расплывается в улыбке.

– Что такое?

– Вы впервые произнесли: «Додо».

Ада растерялась.

– Да? Но… ведь вас так зовут девочки и Владимир Федорович. Это прозвище к вам удивительно идет. Однако если вам неприятно…

– Отчего же? Напротив. Тем более что из ваших уст оно звучит совсем иначе, чем из уст Владимира Федоровича.

Вызвав ответную улыбку Ады, Додо встал и протянул ей руку:

– Наша станция. Чуть не пропустили.

Маскарад

Додо уступил и торжественно поклялся не расспрашивать Пекку Саволайнена об утопленнице. По крайней мере, до тех пор, пока не будут исключены другие версии. На этом «расследование» благополучно зашло в тупик.

В конце лета Вера Ивановна и Владимир Федорович получили официальное свидетельство о прекращении брака. Чемоданы Веры уже были собраны, уговоры и доводы остаться на «Вилле Рено» решительно отвергнуты, и в тот же день она села на поезд, пообещав Ванде Федоровне прислать открытку из Гельсингфорса.

Владимир Федорович почти не выходил из своей комнаты, а когда выходил, не расставался с газетой, делая вид, что читает. Чтобы поднять дух покинутого мужа, Нежинская придумала устроить маскарад и собрать у себя всех знакомых и соседей. На пошив костюмов было отведено две недели, и молодежь по совету Ольги Владимировны Щепанской обратилась к портнихам Коноваловым, проживающим в Новой деревне.

Вдова Коновалова и ее дочь Лиза сильно нуждались в деньгах и охотно взялись за большой заказ. Дочери едва минуло двадцать три года, но мастерицей она была не менее искусной, чем мать. Она специально приходила на «Виллу Рено» снимать мерки и понравилась даже Лене Оржельской, чье мнение о представителях, а в особенности представительницах местного дачного сообщества редко оказывалось лестным. Портнихам предстояло пошить костюмы библейских персонажей по эскизам Маруси. Идею встретили с большим воодушевлением.

– Я наряжусь Юдифью, – объявила Лена. – И у меня есть один Олоферн[19] на примете, – с этими словами она подмигнула Аде, которая догадалась, что речь идет о Калиновском.

Сама Маруся вызвалась быть Вирсавией[20] и тут же добавила:

– Разумеется, Оскар – царь Давид.

Оржельский, вокруг которого в этот момент кружилась Лиза с портновской лентой и булавками, гордо выпятил грудь, а потом украдкой послал портнихе воздушный поцелуй.

– Можно я буду Марией Магдалиной? – робко спросила Таня.

– А тебе не рановато становиться блудницей? – рассмеялась полька.

Таня залилась краской и, потупившись, пробормотала:

– Она же всюду следовала за Христом… И первая увидела Его воскресшим…

– Не слушайте панну Лену, Татьяна Николаевна, – поддержал ее Владимир Щепанский. – Мария Магдалина – святая жена-мироносица. К вам подходит идеально. А я, раз уж царь Давид занят, наряжусь царем Соломоном.

Мерки снимались в гостиной флигеля. Маруся обернулась к окну, у которого в креслах сидели с газетами Владимир Федорович и Додо.

– Додо, конечно же, Понтий Пилат. Я так решила, не спорьте! А ты, дядя? Кем ты хочешь быть?

Все посмотрели на Шпергазе. Владимир Федорович отложил газету и сделал страдальческое лицо.

– Увольте меня, барышни. Соорудите вместо меня голову Иоанна Крестителя на блюде, а я останусь дома.

– Так не пойдет, дядя, – серьезно сказала Таня.

– Итак, ты – Иоанн Предтеча. И тебе не удастся отсидеться дома, – заявила Маруся тоном, не терпящим возражений. – Юлия Сергеевна весь маскарад затеяла ради тебя.

– Ну хорошо, – сдался Владимир Федорович и обратился к Аде, до сих пор молчавшей. – Любопытно, кем себя видите вы, Ада Михайловна?

Додо взглянул на нее поверх газеты – ему тоже было любопытно.

– Пожалуй, женой Лота, – задумчиво ответила она. – Я бы непременно оглянулась, чтобы в последний раз увидеть дом, даже если его обитатели навлекли на себя гнев Господень.

Лена покачала головой с притворным упреком:

– Душка, ты же помнишь, что жителей Содома и Гоморры покарали за распутство?

К ее удивлению, Ада почему-то покраснела и ничего не ответила.

Когда Лиза закончила снимать последние мерки, Марусю осенила идея:

– Елизавета Петровна, вам тоже нужен костюм! Идемте на маскарад вместе с нами!

– Да-да, Лизанька! Решено, – подхватила Лена, – вы идете на маскарад к Нежинской. И даже не вздумайте отказываться.

В Лизе набожность и доброта соседствовали с невероятной смешливостью и полнейшим отсутствием застенчивости. Очевидно, эти качества и подкупили польку, которая во всеуслышание объявила себя ее подругой и покровительницей.

Лиза не стала ломаться.

– Коли так, я буду Саломеей, – сказала она, и ее переливчатый смех разлетелся по флигелю.

Через десять дней костюмы были готовы. Недостающие детали и украшения нашлись в сундуке старой Ванды. После примерки, проводив Лизу, Маруся спросила Оскара:

– Что вы думаете о нашей портнихе?

Поляк плотоядно облизнулся:

– Я нахожу ее весьма аппетитной.

– Фу, какой вы пошлый.

– У нее большой рот и слишком полные губы, – с легкой неприязнью заметила Таня, – как у жабы.

– Вы ничего не понимаете, Танечка, – ухмыльнулся Оскар. – Любой мужчина, увидев такие губки, захочет их поцеловать.

Аде не понравился тон Оржельского и направление, которое принимал разговор, и она вышла на крыльцо. Владимир Федорович и Додо вышли следом. В душном воздухе лениво жужжали пчелы, небо в просветах крон сквозило обжигающей синевой.

– Пан Оржельский – наш постоялец, но иногда мне хочется слегка подпортить его смазливую физиономию. Простите, Ада Михайловна, – отвесив легкий поклон, Владимир Федорович направился к каскаду прудов.

Додо сокрушенно покачал головой:

– По-моему, Щепанский – весьма достойный молодой человек. Отчего барышни выбирают вертопрахов?

– Думаете, Маруся будет несчастлива с Оскаром?

– А вы так не думаете?

Ада в ответ загадочно улыбнулась:

– Какое полезное качество – терпение. Вы не находите? Мне кажется, Владимиру Щепанскому стоит им запастись.

Все последние дни лета дачники жили предвкушением бала-маскарада в честь открытия осеннего сезона. Кроме дефиле масок в саду поэтессы, в программе были заявлены танцы и, конечно же, присуждение призов за лучшие костюмы. В жюри вошли старик Шпергазе, сама Нежинская и господин Бательт, сосед, у которого зимой нанимали сани. Ажитация нарастала, и вот наконец наступил день, которого все ждали.

Солнце встало над поселком, яркое не по сезону, как будто осень тоже вздумала прийти на маскарад – в обличье затянувшегося лета. По улочкам Келломяк пешком и в пролетках к бывшей даче Юхневича стекались жители, которым в последнее время так недоставало праздника. Одни смогли себе позволить специально пошить костюмы, другие облачились в наряды из прежней, петербургской жизни. Увы, несмотря на все старания Юлии Сергеевны, ее бал был лишь иллюзией той блистательной жизни, той эпохи и той России, которая запечатлелась в их памяти.

Быть может, поэтому жену Лота не обмануло всеобщее веселье. Она незаметно удалилась из сада в дом, вышла на балкон и долгое время неподвижно смотрела на море, так что наблюдавшему за ней Понтию Пилату стало казаться, что она действительно превратилась в соляной столп.

– Можно вас, барышня? И вас, сударь, тоже.

Ада обернулась. Обернулся и Додо. Экономка Дуня, стоявшая в дверях, жестом поманила их к себе. Ада прошла с балкона в комнату, бросив быстрый взгляд на Брискина. Давно ли он тут?

Притворив дверь и не глядя на господ, Дуня затараторила:

– Вы давеча изволили говорить с Марией Ивановной про полюбовницу ее папеньки. И про то, что Зинаида Алексеевна ту девицу, утопленницу, загубила. Так вот не могла она этого сделать.

– Почему?

– Не могла и всё. Незачем ей было ту девицу убивать, потому как не она была полюбовницей хозяина, а я. Да, прости Господи, не устояла я против его ласк и отдалась ему вся безраздельно. Только Иван Иванович жене во всем сознался и покаялся. И она его простила.

– Когда это случилось? – нахмурился Додо.

– За три дня до того, как утопленницу нашли. Меня Зинаида Алексеевна выгнать хотела, да только как без кухарки? Вот меня и оставили, пока другую не возьмут, – всё так же не глядя на собеседников частила Дуня. – А потом это несчастье с Сашенькой приключилось… И не до меня им стало… Так я и служила у них, покуда в заграницу не уехали…

Додо и Ада переглянулись.

– Скажите, Дуня, вы не замечали чего-нибудь необычного до или сразу после того происшествия на пруду? – осторожно поинтересовалась Ада.

– Необычного? – не поняла экономка.

– Ну, может, кто-то вел себя странно, не так, как всегда? Сказал или сделал что-то, что показалось вам подозрительным?

Маленькие глазки Дуни забегали по комнате, лицо сделалось озабоченным, на нем отобразилась напряженная работа мысли.

– Подозрительным? – повторила она. – Нет, ничего такого… – случайно встретившись взглядом с Адой, Дуня быстро опустила глаза и попятилась. – Мне надо идти, барышня. Юлия Сергеевна, поди, меня обыскалась. Вы, главное, того… на Зинаиду Алексеевну плохо не думайте. Не убивала она…

С этими словами экономка выскользнула за дверь.

– Итак, – резюмировал Додо, – Зинаиду Алексеевну Чижову из подозреваемых можно исключить за отсутствием у нее мотива для убийства.

– Остаются англичане и Пекка Саволайнен, – кивнула Ада.

– А вам не показалось, что Дуня знает больше, чем говорит?

– Да, возможно. Дадим ей время подумать. Надеюсь, с ее помощью мы приблизимся к разгадке. А пока вернемся в сад – мне захотелось танцевать.

В саду стояли столики с напитками и закусками. Из граммофона несся фривольный бразильский матчиш[21], и молодежь в самых фантастических костюмах резво отплясывала на лужайке. Еще бы! – в этом хулиганском танце можно было обнимать даму, балансируя на грани непристойности.

Внезапно случилось то, чего Ада никак не ожидала: Додо схватил ее за руку и, не дав опомниться, увлек за собой на импровизированную танцевальную площадку. В следующий миг они уже кружились вместе с другими парами, обнимаясь у всех на виду. И никому не было дела! Чтобы не потерять голову, Ада сосредоточилась на скользящем шаге. Брискин вновь ее удивил: она никогда бы не подумала, что он так хорошо танцует. Да еще в тоге римского префекта Иудеи!

Ничто не разгоняет тоску лучше, чем зажигательный танец. Когда пластинка доиграла до конца, Ада чувствовала себя абсолютно свободной – от воспоминаний о покинутом доме, от щемящей внутренней пустоты, образовавшейся после смерти Михаила Андреевича, и даже от необходимости соблюдать приличия. На маскараде у Нежинской никто их не соблюдал.

Хозяйка появилась с огромным тортом, покрытым шоколадно-сливочной глазурью, который она двумя руками несла на блюде.

– «Захер», дамы и господа, – торжественно провозгласила Юлия Сергеевна. – Только что доставлен от Карла Трубе. Но сначала наш милейший Альберт Иванович объявит лучшие костюмы.

На лужайку вышел Альберт Иванович Бательт, еще не достигший пятидесятилетнего рубежа, но успевший за свою жизнь побывать представителем ряда торговых фирм (он продавал всё что только возможно – от угля и металлов до галантереи и дамского белья). За ним прошествовал старик Шпергазе с картонной коробкой, в которой лежали призы. Второй приз за женский костюм достался маске «Курочка с цыплятками», за мужской – «Ночному сторожу у фонарного столба». Ей вручили золотую брошь, ему – золотую булавку. Первый мужской приз жюри присудило скелету с надписью на спине: «Долой туберкулез». Федор Федорович выдал маске золотое кольцо с аметистом. Первый женский приз получила «Саломея» – ее запястье украсил золотой браслет. В заключение господин Бательт поблагодарил благотворительницу, Елизавету Эмильевну Принц, предоставившую призы из собственных драгоценностей.

Гости дружно накинулись на «Захер», а обитатели «Виллы Рено» обступили портниху, которая, по общему мнению, была достойна дорогого украшения.

– Поздравляю, Лизанька! – Лена чуть не задушила девушку в объятиях. – Смотрите, как чудесно, что вы пошли на маскарад!

– Примите мои поздравления, Елизавета Петровна, – в свою очередь проронил Владимир Федорович. – Такому костюму позавидовала бы сама Сара Бернар[22].

Оскар, самодовольно улыбаясь, поцеловал Лизе ручку с браслетом и пригласил на следующий танец – скандальный кекуок, который эмигрировал из Америки в начале века и стал невероятно популярным перед Великой войной. Владимир Федорович, Ада и Додо отошли к столику с напитками. Первые двое взяли по рюмке домашней морошковой настойки, Додо сделал глоток клюквенного морса.

– Памятуя о вашей вредной привычке, я рад, что вы совершенно отказались от алкоголя, – сказал ему Владимир Федорович. – В «Новой русской жизни»[23] буквально на днях писали о массовом отравлении древесным спиртом. Он был в водке, которую изготавливают в подпольных условиях. Только представьте, выпив ее, трое ослепли, а девять несчастных отдали Богу душу!

– Какой ужас, – содрогнулась Ада, на секунду вообразив, что Додо тоже мог отравиться.

– В качестве противоядия рекомендуют немедленно выпить соды, чайную ложку на стакан воды, – продолжал Владимир Федорович. – Но, полагаю, всё зависит от крепости организма. Лучше не рисковать. Хотя я очень хорошо понимаю наших соотечественников – крепкий алкоголь стирает память почище мифической травы, гореусладной, сердцу забвенье бедствий дающей[24]. Увы, ненадолго…

– Вы правы, – согласился Додо. – Я и впрямь искал забвенья в бутылке, пока мне не подсказали, что есть иные способы примириться с действительностью. И вот я вновь обрел радость жизни.

Говоря это, он не смотрел на Аду, но она разгадала в его словах очередное завуалированное признание в любви.

– Поделитесь со мной своим секретом, Додо! – воскликнул Владимир Федорович, в его голосе послышалась мольба. – Как снова научиться радоваться, когда кажется, что жизнь кончена?

Додо закурил, выпустил облачко дыма и ответил:

– Оглянитесь вокруг. Присмотритесь хорошенько. Уверен, для вас еще не всё потеряно. Может статься, ваше счастье прячется за одной их этих масок, – он сделал неопределенный жест в сторону танцующих.

– Ох, Додо, надеюсь, это не «Курочка с цыплятками», – невольно улыбнулся Владимир Федорович, потом приосанился и со словами: «А, чем черт не шутит» пошел на лужайку.

Юлия Сергеевна поставила новую пластинку и крикнула, перекрывая голоса и смех:

– Дамы приглашают!

В этот момент к столику подлетела хохочущая Лена Оржельская. За нею следовал мужчина, офицерскую выправку которого не мог замаскировать даже нелепый костюм ассирийца (пестрый халат, охваченный на талии широким поясом). Полька буквально повисла на Додо, забрала у него сигарету, затянулась и, отшвырнув окурок, выдохнула ему в лицо:

– Идемте танцевать.

Ада осталась наедине с Федором Калиновским. Не дождавшись приглашения на танец, офицер решил заговорить.

– Вы Ада Михайловна Ритари, не так ли? Лена много о вас рассказывает.

– Неужели?

– Зимой в баре нас не представили друг другу.

– Зато я имела сомнительное удовольствие познакомиться с господином Козловым.

Федор посмотрел на нее с любопытством. Ада же старалась не рассматривать любовника Лены в упор, тем более что на нем был несуразный парик и приклеенная борода, которая скрывала пол-лица.

– Ах да, бедняга Эжен. Он, кажется, тогда надрался до чертиков. А через неделю уехал в Париж: grand-maman[25] выписала его к себе. Она, когда из Петрограда уезжала, много драгоценностей вывезла. А мы тут – голь перекатная, на чужой оставленной даче живем. Только вы не подумайте, – вдруг спохватился Федор, – что я на Лене из-за денег жениться хочу. Я ее люблю, слово офицера. Да только ее денег нам не хватит, я знаю. Она к хорошей жизни привыкла…

– Я вам верю, господин Калиновский, – произнесла Ада слегка рассеянно. Ее внимание было приковано к Лене и Додо. Зачем так страстно обнимать его, ведь он ей даже не нравится? Впрочем, в этом вся Лена: она должна чувствовать себя желанной и способна распалить любого мужчину.

Федор по-своему истолковал отрешенность собеседницы.

– Понимаю, о чем вы думаете. Но я не ревнив. Пусть обжимаются. Она всё одно будет моей. Я, кажется, придумал, как раздобыть денег.

Ада, которую передернуло от фразы «пусть обжимаются», заставила себя перевести взгляд на Федора.

– Любопытно послушать.

Она выдавила улыбку, но Калиновский решительно помотал головой:

– Нет-нет, еще рано. Вы обо всем узнаете в свое время.

Музыка смолкла. Маски, делясь на парочки, стали разбредаться по саду. Гости в летах потянулись к столам с закусками. Федор ушел «спасать свою красавицу из когтей Пилата», а Ада присоединилась к Марусе, Тане и Владимиру Щепанскому, которые направились к качелям на старом дубе. Отчего-то Аде сейчас совсем не хотелось разговаривать с Додо. Она чувствовала, что может сказать ему колкость, о чем, конечно же, потом пожалеет.

Маруся была не в духе. Непривычно молчаливая, она уселась на дощечку, привязанную веревками к толстой ветке, и начала раскачиваться.

– Что-то случилось? – тихо спросила Ада.

– Кажется, пан Оржельский не на шутку увлекся Лизой Коноваловой, – вполголоса ответил Владимир, ничуть не огорченный таким поворотом событий.

В отличие от него, Таня выглядела расстроенной.

– Я верила, что ему нравится Маруся, и поэтому он не замечает… других. А теперь он ухаживает за Елизаветой Петровной. Это так обидно, так несправедливо, – бормотала она.

Ада нахмурилась:

– А что Лиза? Отвечает взаимностью?

– Да какая разница! – вспылила Маруся, резко оттолкнувшись от земли.

С дуба посыпались желуди. Ада подняла голову и только теперь увидела грозовую тучу, наползающую с моря. Солнце по-прежнему ярко светило, однако время, отведенное маскараду, по всей видимости, истекло. Среди гостей началось шевеление: дачники, особенно с дальних участков, засобирались домой.

Заметив Лизу, которая стояла посреди лужайки в одиночестве и растерянности, Ада подошла к ней.

– Какое счастье, что вы здесь, Ада Михайловна, – обрадовалась портниха. – Я не знала, что мне делать. Можно ли уже уходить и надо ли прощаться с госпожой Нежинской?

– Как мог Оскар оставить вас одну? Он оказывал вам знаки внимания, но покинул в самую неподходящую минуту!

Лиза побледнела.

– Пан Оржельский? Кажется, тут я сама виновата. Могу я вам открыться, Ада Михайловна? Я прямо сказала ему, что не вольна давать ему надежды, потому как мама никогда не благословит меня на брак с католиком. А он так зло засмеялся и сказал: «Не помню, чтобы я делал вам предложение». Но ведь он, как вы верно отметили, оказывал мне знаки внимания… Даже поцеловал в губы… Что я должна была думать? Я порядочная девушка, – она задрожала и закрыла лицо руками.

– Милая Лиза, успокойтесь. Едва ли у Оскара были серьезные намерения. Вы могли совершить ошибку и попасть в нехорошее положение. Благодарите своего ангела-хранителя, что всё закончилось не начавшись. Идемте – поищем Юлию Сергеевну.

Небо отозвалось на слова Ады отдаленным раскатом грома. Взявшись за руки, девушки принялись высматривать хозяйку.

Нежинская прощалась с Владимиром Федоровичем у калитки.

– Как, вы уже уходите? Но ведь гроза еще далеко.

– Ада Михайловна, голубушка, не удерживайте меня. Юлия Сергеевна не сердится, что я одним из первых покидаю ее чудесный бал. Она понимает… мои обстоятельства, – Владимир Федорович покосился на Лизу, явно не желая посвящать ее в детали своей семейной драмы.

– На самом деле мы тоже собирались откланяться и поблагодарить Юлию Сергеевну за радушный прием. Лиза живет в Новой деревне, так что я немного провожу ее, пока не начался дождь. Мы только зайдем на «Виллу Рено» переодеться.

– Отчего Лизавете Петровне не взять извозчика? – удивилась поэтесса.

– Мы хотим прогуляться по берегу, – уклончиво ответила Ада. Она догадывалась, что пролетка – непозволительная роскошь для портнихи, а чужую помощь Лиза не примет.

Девушки вместе с Владимиром Федоровичем перешли улицу и через минуту уже были во флигеле. Пока они переодевались в комнате Ады, гром прорычал ближе, и порыв ветра сорвал и закружил по двору яблоневые листья.

– Скорее, Ада Михайловна, не то вы попадете под дождь.

– Я грозы не боюсь. И зовите меня Адой.

Владимир Федорович, снова в старом костюме, стоял у окна гостиной, барабаня пальцами по подоконнику. Услышав, как барышни спускаются по лестнице, он повернулся к ним и объявил:

– Я решительно не могу отпустить вас одних. Надвигается шторм. Позвольте мне сопровождать вас.

– Какой вы галантный, – хихикнула Лиза, к которой вернулась ее обычная смешливость. – С вами нам будет спокойнее.

– Вот и славно, – распахивая перед ними дверь, улыбнулся Владимир Федорович. – Признаться, я боялся помешать вашим девичьим разговорам. Но вы можете делать вид, будто меня нет.

Вверх и вниз по Морской улице разъезжались гости Нежинской. Лиза, Ада и Владимир Федорович спустились с горки и поспешили навстречу ветру, несущему свежесть и запах моря. Морем пахло только перед штормом. Тяжелые тучи затянули небо от края до края, солнце скрылось, но дождь медлил начинаться, словно давал всем бесприютным странникам последний шанс укрыться под крышей.

Лиза и ее провожатые шли торопливым шагом вдоль узкой песчаной полосы, поросшей лесом. Между пляжем и Приморским шоссе было несколько дач, в основном заброшенных. Новая деревня начиналась за изгибом шоссе – там, где оно почти вплотную подходило к берегу. После очередного оглушительного раската, туча выплюнула первые крупные капли, отчего пляж стал похож на гигантский отрез материи с набивным рисунком в горошек.

– Вот и наша дача, – Лиза старалась перекричать шум ветра. – Зайдите переждать ливень! Мама будет рада.

Скромный одноэтажный дом Коноваловых виднелся из-за штакетника на прибрежной дороге. Мать Лизы, Ирина Александровна, потерявшая мужа в начале Великой войны, была еще совсем молодой женщиной, но выглядела усталой и рано постаревшей. Она действительно обрадовалась гостям, сразу поставила самовар, накрыла старый рассохшийся стол накрахмаленной скатертью, достала мед и тихонько осведомилась у Лизы, не стыдно ли угощать «господина Шпергаза» позавчерашним хлебом.

Обстановка в комнатах, хоть и бедная, свидетельствовала о домовитости хозяек, их любви к порядку и чистоте. Ада обратила внимание на две швейные машинки «Зингер» и горы обрезков ткани, которые портнихи предусмотрительно не выбрасывали, чтобы использовать для отделки в следующих заказах.

Владимир Федорович, уставший от сочувственных взглядов домочадцев, всякий раз замолкавших при его появлении, впервые за последний месяц почувствовал себя легко и вел непринужденную беседу с Ириной Александровной. Лиза и Ада переглядывались и время от времени хихикали. В доме не было электричества, чай пили при свете двух керосиновых ламп под шум дождя и завывание ветра. Гроза удалялась вглубь перешейка.

– Лизанька рассказала, что у вас в пансионате живут поляки, а еще еврей, господин Брискин. Мой муж говорил, что все евреи – революционеры. А в газетах писали, что еврейские революционеры стреляют в православные крестные ходы.

– Вам совершенно не о чем волноваться, милейшая Ирина Александровна, – улыбаясь, ответил Владимир Федорович. – Наш Брискин – крещеный еврей и к тому же монархист. А что до поляков, уверен, они не предпримут попыток обратить Елизавету Петровну в католичество.

– Слава богу! Уж больно эта польская панна прилепилась к Лизаньке. Учит ее, что отдать девство до брака – не грех.

– Неправда, мама! – вспыхнула Лиза. – Зачем ты меня перед Владимиром Федоровичем позоришь? Ничему дурному панна Лена меня не учила. Она лишь объяснила, как понять, что любовь – настоящая. Коли жалко своей девичьей чести для любимого, то никакая это не любовь, а пустая романтическая увлеченность. Но, – Лиза с беспокойством покосилась на Аду, – я вовсе не собиралась проверять, так ли это.

– Видит Бог, дорогая, я воспитывала тебя в добродетели…

Слова Лизы навели Аду совсем на другие мысли. Она вспомнила, как Додо обнимал ее во время танца. Его глаза были темными, как штормовое небо, и отголоски этого шторма заставляли Аду трепетать в его объятиях. Воспоминание оказалось столь ярким, что она встала и отошла к окну, чтобы скрыть волнение. Снаружи было тихо.

– Дождь перестал. Нам пора возвращаться.

– Да-да, – встрепенулся Владимир Федорович, – на дворе совсем темно, и, кажется, мы пропустили ужин. Сестра и матушка, верно, места себе не находят. Мы ведь никому не сказали, куда ушли: не собирались задерживаться.

Ирина Александровна и Лиза вышли на крыльцо проводить гостей.

– Простите за скромное угощение, – в который раз повторила вдова. – Не откажитесь отобедать у нас на Малую Пречистую[26]. Мы Лизанькин браслет продадим и уж тогда накроем стол как подобает.

– Господь с вами, Ирина Александровна, не нужно ради нас идти на такие жертвы. Позвольте нам самим прийти с гостинцами.

Владимир Федорович с дежурной учтивостью поцеловал ручку хозяйки, а когда подошел к Лизе, в его взгляде появилась какая-то особенная, затаенная нежность. Вероятно, он сам еще ничего не понял, но Ада, перехватив его взгляд, поспешно отвернулась, пряча улыбку. Она обняла новую подругу и следом за Владимиром Федоровичем шагнула в промозглую мглу осенней ночи.

На Приморском шоссе им не попалось ни одной повозки, так что пришлось возвращаться пешком. Оба пребывали в мечтательном настроении и всю дорогу молчали, думая о своем.

Фонарные столбы разлиновали Морскую улицу черными тенями. Тень иной формы, отличная от прочих, вдруг пришла в движение прямо перед «Виллой Рено»: мужская фигура перемещалась вдоль забора бывшей дачи Юхневича. Владимир Федорович резко остановился, на всякий случай заслонив Аду, но она уже узнала мужчину в соломенном канотье и негромко окликнула:

– Додо!

– Действительно, Додо, – признал и Владимир Федорович. – Что вы здесь делаете в такой час?

Брискин вышел на свет, заслоняя глаза рукой.

– Все вас потеряли. Я хотел было вас искать, вышел на улицу, а куда идти – не знаю. И тут мне показалось, что у Нежинской кто-то кричит: «Помогите». Крикнули – и тишина.

Владимир Федорович с сомнением оглядел забор и черневшие позади него ели, полностью скрывающие дом.

– Так показалось или нет?

– Нет, – твердо сказал Додо и с ловкостью кота перемахнул через штакетник.

В следующую минуту он открыл калитку изнутри, впустив Аду и Владимира Федоровича в соседский сад.

На даче, погруженной в глубокий сон, даже птицы молчали. Тем не менее Додо решил обойти дом и, вернувшись, сообщил:

– В библиотеке горит свет.

– А на балконе открыта дверь, – добавила Ада. – Это странно: ночи уже холодные, впору печку топить.

Владимир Федорович сложил руки рупором и крикнул:

– Юлия Сергеевна! Юлия Сергеевна! Вы не спите?

Ответа не последовало.

– Давайте войдем, – предложил Додо.

Дачники обычно не запирали двери, так что проникнуть в дом поэтессы не составило труда. Владимир Федорович снова позвал Нежинскую, и снова ответом была тишина. Они поднялись на второй этаж. Свет из распахнутой двери библиотеки освещал коридор и комнату, из которой можно было выйти на балкон. Оттуда тянуло холодом.

– Что это? – испуганно произнесла Ада, отчего-то шепотом.

Мужчины посмотрели под ноги и переглянулись. Через коридор из библиотеки в гостиную тянулся влажный темный след. Додо нащупал выключатель. В свете электрической лампы все трое одновременно увидели на полу у балконной двери скорчившуюся женщину. Она лежала неподвижно в луже рвоты. След рвоты и иных непроизвольных выделений тянулся за несчастной по паркету. Додо в два прыжка оказался подле нее и перевернул на спину.

Дуня, пронеслось в голове Ады. Обычно бледное лицо экономки теперь было пунцовым, губы посинели, бледно-рыжие волосы прилипли к вспотевшему лбу. Почти бесцветные глаза без всякого выражения уставились в потолок.

Ада метнулась в библиотеку. У одного из кресел на полу стоял стакан и бутылка с прозрачной мутноватой жидкостью на дне – точно такая, как та, что Додо прятал в ее комоде. А ведь Юлия Сергеевна как-то жаловалась, что экономка покупает водку у контрабандистов! Тайник Дуни обнаружился тут же – несколько книг с нижней полки были вынуты и лежали рядом со шкафом. Наклонившись, Ада поняла, что в глубине стеллажа, за книгами, можно было спрятать бутылку.

Она вернулась в гостиную. Додо сидел на корточках возле Дуни, пытаясь нащупать пульс. Владимир Федорович от потрясения совершенно оцепенел.

– Она п-пила водку, – с трудом выговорила Ада, так сильно ее трясло.

– Сода! – наконец опомнился Владимир Федорович. – Чайная ложка на стакан воды… Сейчас принесу.

– Это ей уже не поможет, – выпрямляясь, сказал Додо. Он пристально посмотрел на Аду, как будто оценивал ее состояние. – Разбудите Юлию Сергеевну. Я схожу за полицией.

Ада молча кивнула и вышла. У нее не было сил еще раз взглянуть на пунцовую Дуню с синюшными губами. Постучав в дверь «будуара» и не получив ответа, она решилась войти. Растормошить спящую поэтессу удалось не сразу.

– Что? Что такое? – забормотала Юлия Сергеевна и уставилась на Аду, как на привидение.

– Дуня отравилась водкой. Она звала на помощь. Вы не слышали? И Владимир Федорович вам кричал. Отчего вы не просыпались?

Юлия Сергеевна села на постели.

– Вечером у меня разболелась голова, я приняла снотворное и легла. Боже мой… Дуня… Надо послать кого-нибудь за доктором.

– Слишком поздно. Мне очень жаль. Денис Осипович приведет полицейских.

Нервная дрожь не утихала. Никогда прежде Ада не видела смерть так близко. Всё происходящее казалось нереальным, а день бесконечно долгим. Быть может, маскарад Нежинской еще не закончился, и страшное, неестественно алое лицо экономки – всего лишь нелепая маска?

Когда Додо возвратился в сопровождении двух констеблей, Юлия Сергеевна, уже одетая и причесанная, встретила их внизу. Владимир Федорович увел Аду домой и проводил до двери ее комнаты.

– С вами всё будет в порядке?

– Да, благодарю вас. Доброй ночи, – машинально ответила она.

Скачки наперегонки

– Полицейские считают, что Дуня начала бутылку накануне, – рассказывал за завтраком Владимир Федорович. – Признаки отравления древесным спиртом могли проявиться и через двое суток. Но прошлой ночью она снова выпила, получив уже смертельную дозу яда. Вероятно, она внезапно ощутила головокружение и боль в животе… Бедняжка позвала на помощь, однако Юлия Сергеевна, приняв снотворное, спала мертвым сном. Тогда Дуня добралась до балкона в надежде, что ее услышат случайные прохожие.

– В общем-то так и вышло, – мрачно заметил Додо. – К сожалению, мы опоздали.

– Ужасная трагедия, – выдохнула Маруся. – Просто в голове не укладывается, что Дуни больше нет…

За столом повисло молчание, которое нарушила Ванда Федоровна:

– Ты тоже заставил нас поволноваться, Владимир. А от Ады Михайловны я тем более не ожидала такой беспечности. Не предупредить нас было безответственно.

Ада виновато потупилась. Оправдания Владимира Федоровича в конечном итоге смягчили сестру, но, увы, не возымели действия на Додо, который – Ада это чувствовала – был впервые по-настоящему сердит на нее.

Незадолго до обеда она нечаянно наткнулась на Брискина у фонтана в нижнем парке. Он сухо поклонился и хотел пройти мимо, и тогда Ада не вытерпела.

– Я вас разочаровала, Додо? Но ведь Владимир Федорович объяснил, что мы задержались, потому что пережидали грозу у Коноваловых. Неужели вы бы предпочли, чтобы мы промокли до нитки?

– Я предпочел бы, чтобы вы позвали с собой меня.

– Владимир Федорович вызвался сам. К тому же я собиралась вернуться до ужина, никто бы даже не заметил моего отсутствия.

– А вам не приходило в голову, что я волновался за вас?

Именно из-за этого Ада больше всего переживала, однако тон Додо мгновенно избавил ее от угрызений совести. Она пожала плечами:

– Я была не одна. Что могло со мною приключиться? Нет, думаю, дело в другом. Вы пытаетесь контролировать меня. Но с какой стати? У вас нет на меня прав. В конце концов, я вам не жена.

– Будьте покойны, Ада Михайловна, такая неприятность вам не грозит! – в сердцах воскликнул Додо, а секунду спустя добавил уже бесстрастно. – Мне предложили работу в Териоках. При первом удобном случае я расспрошу Пекку Саволайнена о том, что он утаил от полиции.

Ада недовольно вскинула голову:

– Денис Осипович, я хочу, чтобы вы прекратили расследование.

– И не подумаю. Я намерен довести дело до конца.

– Тогда мы вместе поговорим с Пеккой. Возьмите меня с собой!

– Не слишком ли много у вас желаний? Мне начинает казаться, что это вы пытаетесь контролировать меня.

– Боже упаси! – вспыхнула Ада. – Не знаю, что вы о себе возомнили. Делайте что хотите.

Сказав это, она зашагала к каскаду. Вспышка гнева прошла, сменившись осознанием того, что она совершила ту же ошибку, что и Вера Ивановна. Не следовало давить на Додо. И уж точно не следовало отвечать ему в таком тоне.

Если я потеряю его дружбу, то это только моя вина, мысленно казнила себя Ада. Тем не менее на обед она отправилась, приняв самый беззаботный вид. Не хватало еще пожаловаться на мигрень для полного сходства с бывшей супругой Владимира Федоровича!

Вскоре худшие опасения Ады подтвердились – Додо с ней больше не разговаривал. Напрасно вечерами она поджидала его в беседке. Даже случайно встречаясь глазами, он теперь смотрел куда-то сквозь нее. Ада словно перестала для него существовать. Но самое страшное было то, что она, похоже, разучилась существовать без него.

Занятия с девочками возобновились. На Рождество Богородицы Ада, Маруся и Владимир Федорович гостили у Коноваловых. Они принесли к праздничному столу свежеиспеченного хлеба, буженины, солений Ванды Федоровны и домашней сливовой пастилы. От такого пиршества Лиза пришла в полнейший восторг, а потом гуляла по берегу моря об руку с Владимиром Федоровичем. С того дня он стал регулярно навещать портних, всякий раз принося «душеньке Лизавете Петровне» какой-нибудь гостинец.

– Не случайно вы были на маскараде Саломеей, а я Иоанном Крестителем. Голову я всё ж таки потерял.

– Какой вы забавный, Владимир Федорович, – смеялась Лиза, и в ее взгляде тоже светилась нежность.

В сентябре Додо ездил в Териоки всего раз – очевидно, для переговоров с будущими компаньонами. Лена по секрету рассказала Аде, что Калиновский задумал открыть фотоателье, занял денег и, посоветовавшись с Брискиным, выписал из Германии фотоаппарат Фохтлендера Avus[27].

– Калиновский уже оборудовал на даче комнату, где фотографу будет позировать модель, и чулан для проявки негативов. Фотограф, разумеется, Додо. Ну а модель – прямо перед тобой.

– Я думала, что сфотографироваться смогут все желающие, – озадаченно проговорила Ада.

– Глупости! Это до революции желающих было, хоть пруд пруди, а сейчас, когда эмигрантам иной раз на хлеб не хватает, кто пойдет делать снимок для семейного архива? Нет, Адичка, это дело не выгорит. А вот фотографию красотки в будуаре купят. Еще как купят! Мы их за границу продавать будем. На самом деле, душка, я хотела и тебе предложить быть моделью.

– Мне?

– Да-да, тебе! Фигурка у тебя что надо, а наряд я тебе из своих подберу. Ну как, согласна? За групповые снимки больше дают.

Ада задумалась. Если Додо собирается работать с Калиновским, то почему бы и ей не попробовать?

В середине октября она поехала в Териоки вместе с Леной, которая, не слушая протестов подруги, сама заплатила извозчику. Несмотря на теплую осень, небо готовилось к зиме, давило низким, беспросветно серым сводом на перешеек. Золото Тапиолы поблекло – Анникка заперла лесные кладовые. Даже сосны, мелькавшие вдоль Приморского шоссе, как-то посерели и осунулись.

Брискин уехал раньше, утренним поездом. По словам Лены, он не знает, кого будет фотографировать. Аде не терпелось увидеть выражение его лица, когда она в образе нимфы раскинется на кушетке на фоне задника с пасторальным пейзажем. Додо не сможет и дальше ее игнорировать, ему придется смотреть на нее и говорить с ней.

Дача, на которой жил Калиновский с друзьями, находилась на бывшей Купальной улице, уходившей от шоссе влево – к пляжу. Финский каменный дом с башенкой больше напоминал жилище гнома – персонажа скандинавского фольклора. Внутри сразу бросались в глаза приметы холостяцкой жизни: отсутствие цветов, зеркал и рамочек с фотографиями, беспорядок и стойкий табачный запах, въевшийся в шторы и ковры.

Федор провел девушек в натопленную гостиную, где галантно принял у них пальто и шляпки.

– Сурин и Чебушев не появятся до вечера. Дом целиком в нашем распоряжении.

Аду вдруг охватило беспокойство, даже какая-то необъяснимая тревога. Заметив, что подруга оробела, Лена сказала:

– Хочешь, я первая начну? А ты присоединишься позже.

Ада кивнула. В этот момент в гостиную размашистым шагом вошел Додо, сообщая на ходу:

– Я всё подготовил. Ждем только… – и тут он буквально потерял дар речи. Его взгляд, задержавшийся на Лене не долее секунды, целую вечность испепелял окончательно смутившуюся Аду. Не так она рисовала себе эту сцену.

Полька одарила всех ослепительной улыбкой:

– Дайте мне десять минут.

Она выпорхнула из комнаты, Федор вышел следом. Некоторое время в гостиной висело неловкое молчание. Додо отвернулся к окну, Ада встала у печки, вытянув руки к огню. Когда тишина стала невыносимой, она заговорила:

– Вы удивлены?

– Признаться, я догадывался, что моделью будет Оржельская. Она представила Калиновского как своего жениха. Выходит, панна Лена втянула в это и вас…

– Вы что-то имеете против?

– Разве я могу вам запретить?

Ада почувствовала, что теперь у нее горят не только щеки, но и уши.

– Вы всё еще сердитесь на меня, Додо?

Ответить он не успел – в гостиную вернулся Калиновский.

– Прошу в студию!

Они поднялись в мансарду. Фотоаппарат на треноге стоял сразу за дверью. Полная картина, открывшаяся взорам вошедших, повергла Аду в шок. На заднике действительно был изображен буколический пейзаж. Перед ним стояла низкая софа. Лена возлежала вполоборота к зрителям – одна рука, опираясь о подлокотник, ласкала бархат подушки, другая была заведена за голову. Из одежды, хотя едва ли это можно считать одеждой, на ней были полупрозрачные чулки из вискозы, изящные туфельки и длинная нитка жемчуга, несколько раз обернутая вокруг шеи.

Федор сложил руки на груди и ухмыльнулся. Додо медленно перевел взгляд с соблазнительного тела польки на своего компаньона.

– Это еще что такое? Что вы затеяли, Калиновский? – проговорил он, бледнея от гнева. – Я не стану делать эротические снимки!

– Еще как станете! Мы заключили сделку. Аппарат куплен в долг, и, чтобы погасить его, мне нужен фотограф.

– Вы не потрудились объяснить, какого рода фотографии я должен буду делать!

– А вы неужто не поняли? Не догадались, за что европейские аристократы готовы платить хорошие деньги? Вам ведь нужны деньги, не так ли, Брискин? Соглашаясь на наше предприятие, вы не были столь щепетильны.

– Я был наивным дураком, – сквозь зубы процедил Додо и обернулся к оцепеневшей Аде. – А вы? Вы знали?

Очевидно, ответ был написан на ее лице, потому что, разворачиваясь к двери, Додо сказал уже другим тоном – не сердитым, а скорее усталым:

– Идемте, Ада Михайловна.

Не смея поднять глаза на Лену, так и не прикрывшую свои прелести, Ада послушно направилась к выходу. Однако Федор преградил им путь:

– А как же сделка?

– Сделка отменяется. Ищите себе другого фотографа, сударь.

В гостиной Брискин подал Аде пальто, оделся сам и, не глядя на Калиновского, вышел на улицу. Несостоявшаяся модель держалась чуть позади, на душе у нее было гадко. Она давно должна была усвоить, что ни одна затея Лены не бывает невинной.

Дойдя по Приморского шоссе, Додо остановился и внимательно посмотрел на свою спутницу.

– Знаю, я не имел права указывать вам, что делать. Вы были вольны остаться… Ну вот что: идемте к Саволайненам вместе. Только учтите, говорить с Пеккой буду я.

Ада растерянно захлопала ресницами – как он мог думать о расследовании после всего, что сегодня случилось? Впрочем, она благоразумно удержалась от возражений, вдруг осознав, что Додо не только простил ее, но и больше не пытался ограничить ее свободу. А это потребовало немалых усилий от того, кто мысленно считал ее своей.

Супруги оказались дома и радушно приняли гостей, явившихся без предупреждения.

– Вы совсем озябли, Ада Михайловна, – всполошилась Мария. – Пекка проводит вас в кабинет – это самое теплое помещение в доме. А я сейчас заварю чаю.

Кабинет Пекки Саволайнена был заставлен комнатными растениями и книгами по ботанике. Ада обратила внимание на множество коробок, в которых хранились пакетики с семенами, рассортированные по какому-то хитрому принципу, понятному одному лишь садовнику. Здесь действительно было очень тепло, хотя поленья в печи уже догорали.

Убрав с кушетки несколько коробок, Пекка предложил гостям садиться, а затем перенес цветочные горшки с этажерки на письменный стол, чтобы Мария могла поставить поднос рядом с Адой и Додо. Сами супруги устроились напротив них на стульях.

– Пирожки с капустой. Угощайтесь. Утром испекла.

– Благодарю, – Брискин умял пирожок в один присест и потянулся за вторым.

– А где же Саша? Он здоров? – с беспокойством осведомилась Ада.

– У него сезонное ухудшение, – ответила Мария, прихлебывая чай. – Сейчас он почти всё время спит – я даю ему барбитуровое соединение, которое прописал доктор Яковлев еще в клинике Бари. Петр Васильевич был убежден, что продолжительный сон освобождает шизофреников от ихних автоматизмов.

– Как же всё-таки это началось? Ведь не было никаких предпосылок, – проронила Ада, проигнорировав предостерегающий взгляд Додо.

Мария вздохнула и опустила чашку на блюдце.

– На всё воля Божья, не нашему уму это понимать. Ах, Ада Михайловна, зачем только вы мне рассказали, что папенька маменьке изменял! Да еще с барышней, которая так плохо кончила. Я вся извелась, думая об этом.

Ада осторожно покосилась на Додо, переставшего жевать, и сказала:

– На самом деле любовницей вашего отца была Дуня, кухарка. Она созналась незадолго до… до того, как умерла.

– Вот оно что. Ну тогда вы напрасно на маменьку наговорили, будто она причастна к смерти незнакомки.

Пекка Саволайнен быстро вскинул голову. Додо поспешил извиниться за Аду:

– Простите нас, Мария Ивановна. С той барышней, вне всякого сомнения, произошел трагический несчастный случай. Но знаете, как это бывает – от скуки хочется пощекотать нервы, вот и видишь злодейство там, где его нет.

Губы Марии растянулись в подобие улыбки, она пошевелила угли в печи и повернулась к мужу:

– Пекка, милый, наколи еще дров.

Финн встал, и Додо тоже поднялся.

– Позвольте, я помогу.

Смерив его непроницаемым взглядом, Саволайнен молча кивнул. Мужчины вышли, а через минуту с места сорвалась и Мария.

– Чай-то совсем остыл. Сейчас еще вскипячу.

Оставшись одна, гостья прошлась по кабинету, рассеянно перебрала несколько книг о растениях – они были в основном на финском и немецком. Ада не услышала, как вернулась хозяйка, и вздрогнула, когда та заговорила:

– Я вот что еще вспомнила, Ада Михайловна. Мои младшие братья, Петя и Павлуша, подслушали разговор англичан, папенькиных знакомых, которые гостили у нас на даче. Братья учили английский в гимназии. Так вот, из разговора они поняли, что лейтенант Райнер был офицером британской секретной службы. Он узнал, что в Келломяках скрывается финская националистка, которая получала от германцев деньги за сведения о перемещениях русских войск. Во время войны многие финны перешли на сторону Германии, чтобы бороться за независимость своего княжества[28]. Поскольку англичане и русские были на одной стороне, лейтенант Райнер, кажется, собирался выдать ее русской разведке.

– Значит, утонувшая барышня…

– Могла быть беглой финкой, – закончила Мария мысль Ады.

– И вы не рассказали полиции?

– Тогда я об этом не подумала. К тому же я узнала обо всем со слов четырнадцатилетних мальчишек, которые вообще не должны были подслушивать чужие разговоры. Я и сейчас не уверена, стоило ли говорить. Да только вы бы не успокоились, правда? Так бы и продолжали ворошить прошлое.

В ответ Ада лишь виновато пожала плечами. Ей было стыдно за то, что она рассказала Марии об адюльтере ее отца, а мать подозревала в убийстве.

Вернулись Пекка и Додо. Хозяин сложил сосновые поленья перед печкой и стал подбрасывать их в топку. Хозяйка разлила по чашкам свежезаваренный чай. Брискин с невозмутимым видом принялся за третий пирожок.

– Перелетных птиц совсем не осталось. Как пить дать, скоро выпадет снег, – вдруг ни с того ни с сего брякнула Мария.

Ада с готовностью поддержала разговор о погоде, который плавно перетек на тему солений, варенья и прочих запасов на зиму. Через час гости откланялись, чтобы не опоздать на поезд.

Едва они вышли на улицу и зашагали к станции, как Ада дала волю снедавшему ее любопытству:

– Вы спросили Пекку, правда ли он видел Райнера с незнакомкой? Почему он отказался от своих слов? Он нарочно оговорил англичанина? Как вы можете сохранять это адское спокойствие? Ну же, не молчите, Додо!

– Боюсь, я выяснил немного. Саволайнен сказал, что обознался, приняв за лейтенанта кого-то другого. Он якобы позже сообразил, что парочка просто гуляла в Захаровском лесу.

– Вы верите ему?

– Нет. Думаю, он врет, а еще думаю, что он опасен. Мелкая рыба? Черта с два! Нам даже не вообразить, насколько глубоко его мелководье. Разумеется, я дал ему понять, что общался с Мутаненом с глазу на глаз, без посторонних. Вас, Ада Михайловна, я как мог обезопасил.

Отчего-то эти слова не сильно ее успокоили. В свою очередь она похвасталась сведениями, полученными от Марии, – о том, что таинственная незнакомка могла быть финской националисткой.

– Райнер действительно встречался с нею. Убедился, что именно она выдавала секреты наших военных немецкой разведке. Не исключено, что, пытаясь задержать ее, лейтенант не рассчитал силы удара и убил девушку.

– Неплохая версия, – признал Додо.

– Видите, не зря я пошла с вами к Саволайненам!

– Похоже, мы оба поучаствовали в скачках наперегонки. Помните, как в «Алисе» Кэрролла? Когда Додо предложил устроить соревнование, в котором все участники оказались победителями.

Ада улыбнулась, порылась в карманах пальто и сказала с притворным вздохом:

– А у меня с собой ни конфет, ни наперстка[29].

Через несколько дней пошел снег. К концу октября на подступах к русской Финляндии уже гуляла метель, однако снегопад закончился так же внезапно, как начался. Ноябрь выдался теплым, и до начала Рождественского поста под ногами чавкала сырая земля, чуть припорошенная снежком.

Оржельские съехали вскоре после неудавшейся затеи с фотоателье. Лена не простила Аде и Додо их «предательства». Вопреки опасениям Ванды Федоровны, отъезд Оскара нисколько не опечалил Марусю. Правда, Таня сделалась более задумчивой, но, кроме Ады, этого никто не заметил.

– Без денег Оржельских нам скоро придется туго, – сокрушалась старая Ванда.

– Ничего, матушка, – успокаивал ее Владимир Федорович. – Дайте срок – море замерзнет, и из Петрограда по льду придут новые беженцы. Вот увидите, непременно придут. Да и я снова на старую квартиру наведаюсь – по сусекам поскрести…

Ада догадывалась, что Владимиру Федоровичу теперь особенно нужны деньги – для невесты, Лизаньки Коноваловой. От Лизы она узнала о помолвке, которая до поры до времени держалась в секрете. Влюбленные условились сыграть свадьбу весной. Мать девушки настаивала на венчании.

Видя, как счастлив Владимир Федорович, Ада радовалась за него, но тем острее переживала невозможность собственного счастья с Додо. Их прогулки по парку возобновились, а беседы часто сводились к предположениям о том, кто и зачем убил незнакомку.

– У нас два главных подозреваемых, – рассуждал Додо. – Наиболее очевидный – Освальд Райнер. Если убитая действительно была в розыске и скрывалась в Келломяках, всё складывается вполне логично – британский револьвер на месте преступления, желание лейтенанта скрыть тот факт, что он знал жертву. Непонятно только, чем он прижал Пекку Саволайнена, чтобы садовник Чижовых отказался от своих показаний. Саволайнен не похож на человека, которого можно запугать. Остается шантаж, а значит, он так или иначе был замешан в чем-то противозаконном.

– Или же он и есть убийца – наш подозреваемый номер два, – развивала идею Ада. – Предположим, у него была возлюбленная, которую он застукал с Райнером в лесу. Он убил ее из ревности и попытался подставить англичанина…

– А тот, зная о темных делишках Саволайнена, вынудил его изменить показания.

– Да, – нахмурившись, протянула Ада. – И вот мы снова в тупике. Пекка ни за что не признается, чем его шантажировал Райнер. Как жаль, что Дуня не успела рассказать о своих подозрениях.

– Попробуем зайти с другого конца. Ведь есть еще Саша Чижов, который явно что-то видел. Готов поклясться, он видел, как совершается убийство.

– Но он ничего не помнит!

– И это странно. Что за болезнь возникает ни с того ни с сего? Галлюцинации, бред, потеря памяти – как удобно для убийцы.

– Вы же не разбираетесь в психических заболеваниях.

– Верно, не разбираюсь.

На этом Додо обычно умолкал, и его задумчивое молчание всякий раз настораживало Аду. Коль скоро он не спешил делиться с нею, оставалось предполагать, что он замышляет нечто опасное.

Новый, 1921 год встретили скромно, скорее по инерции, памятуя о прежних, дореволюционных торжествах – с шампанским, гимном «Боже, Царя храни» и загадыванием желаний, которые непременно сбывались. Теперь желание у всех было одно – вернуться в Россию. Невысказанное, сокровенное и абсолютно несбыточное… Другое дело Рождество – его праздновали два дня, пригласив на «Виллу Рено» друзей и соседей.

В столовую большого чижовского дома отовсюду снесли столы и стулья. Старая Ванда достала из своего сундука кружевные скатерти и серебряные канделябры. Хозяйки сервировали уютный домашний ужин. Перед самым приходом гостей зажгли рождественскую елку, которую накануне нарядили девочки. Ада с удовольствием помогала им клеить цепи из цветной бумаги и развешивать восковых ангелочков с золотыми крылышками – разумеется, подальше от парафиновых свечей. Гостей на зимней веранде встречала Таня. Оставив верхнюю одежду в шкафу, они шли здороваться с Вандой Федоровной, и каждый получал по маленькому подарку из-под елки.

Последней в столовую вплыла, отдуваясь, Елизавета Эмильевна Принц. Необъятная, в старомодном чепце, она с порога заметила Марусю и громогласно воскликнула:

– А, Мария Николаевна! Как продвигается расследование убийства?

Голоса разом смолкли, все посмотрели на гостью, а Маруся, покраснев, залепетала:

– Я давно и думать об этом забыла. Это было… летнее приключение. Забавы ради… – она бросила виноватый взгляд на мать и покраснела еще сильнее.

Елизавета Эмильевна подняла пухлый указательный палец и назидательно произнесла:

– Убийство, милочка, не предмет для забавы. На этой самой даче несколько лет назад барышню ударили по голове и сбросили в пруд. Кому-то сошло это с рук.

Гости переглядывались – кто озадаченно, кто испуганно. Некоторые понимающе обменивались снисходительными улыбками. И тут заговорил Додо:

– А я вот убежден, что убийца должен быть наказан, так или иначе. Пусть он избежал уголовного суда, но есть еще общественное осужденье, которое иному хуже тюрьмы. Я выясню, кто и зачем убил ту барышню, и вы – все вы – узнаете правду!

– Ваша решимость похвальна, батенька. Да только возможно ли изобличить убийцу спустя столько лет? – усомнился старик Шпергазе.

Додо самодовольно улыбнулся уголком рта:

– Полагаю, возможно. И я собираюсь кое-что для этого предпринять в самое ближайшее время.

Ада, нервно кусая губы, оглядывала собравшихся. Многие, особенно барышни, смотрели на Додо с восхищением. Но не Пекка Саволайнен – он одним взглядом мог кого угодно превратить в айсберг. Стараясь не думать, на что еще способен бывший садовник Чижовых, Ада последовала примеру гостей, которые по приглашению Ванды Федоровны стали занимать свои места.

Разговлялись окороком и пирогами с разными начинками. За полночь столы раздвинули, освободив место для танцев. Пластинки, принесенные Нежинской, ждали своей очереди возле граммофона. Старики Шпергазе, Ванда Федоровна и Ольга Владимировна Щепанская сели играть в вист. Бательт и Принц торговались о цене на кур:

– Помилуйте, Альберт Иваныч, у меня лучшие куры в поселке. Ваше предложение просто смехотворно.

– Милейшая Елизавета Эмильевна, да нынче никто не даст за ваших кур больше, чем я. Уж поверьте. Я вам по-соседски уступаю.

Ирина Александровна, мать Лизы, оказалась в обществе Юлии Сергеевны, которая только и ждала возможности заполучить новую слушательницу. Правда, уже к концу второго стихотворения портниха начала клевать носом.

В кругу танцующих сразу сложились три пары с постоянными партнерами – Владимир Федорович и Лиза, Маруся и «пан Щепаньский» и супруги Саволайнены. Ада танцевала попеременно то с Додо, то с Сашей Чижовым. Мальчик танцевал и с Таней, когда ее партнер Буби, сын Бательта, выходил на открытую веранду выкурить папироску.

Когда Саша, в очередной раз смешно расшаркавшись, побежал к Тане, Ада огляделась в поисках Додо и заметила, как он уносит на кухню поднос с грязной посудой. Собрав несколько пустых тарелок, Ада выскользнула следом.

Додо опускал большое блюдо в таз с водой и обернулся, когда она вошла.

– Раз уж вы объявили об этом всем, может, наконец, расскажете, что вы задумали?

– Извольте, – Додо забрал у нее тарелки. – Мне стало интересно, как возникают психические расстройства. Вы были правы, Ада Михайловна, я совершенно ничего не знаю о шизофрении. Каковы ее симптомы? Можно ли их с чем-нибудь спутать?

Во взгляде Ады отразилось недоумение:

– Даже если это поможет понять, что именно произошло с Сашей, ответить на ваши вопросы может только психиатр.

– Полагаю, доктор Яковлев подойдет как нельзя лучше. Помните, Мария Ивановна упоминала, что он лечил ее брата? От одного дачника, Радковича, который несколько раз ходил через границу, я узнал, что год назад лечебница доктора Бари перешла в ведение Петроградского здравотдела. Теперь это психиатрическая больница № 5. И что вы думаете? Петр Васильевич Яковлев остался на прежней должности! А посему я собираюсь побеседовать с ним.

– Но… – растерявшись, Ада ляпнула то, что было и так очевидно, – это же в Петрограде.

– В Петрограде, – подтвердил Додо и даже бровью не повел. – На Пятой линии Васильевского острова. Через неделю Владимир Федорович снова заделается контрабандистом. Я отправлюсь с ним, переночую на своей квартире и разыщу Сашиного врача.

Пока Ада обдумывала его слова, за дверью скрипнула половица, однако в кухню никто не вошел. Додо мыл посуду, тихонько насвистывая бразильский матчиш.

– Я не буду вас отговаривать, – скрепя сердце наконец вымолвила Ада. – Но мы еще вернемся к этому разговору.

Она ушла в столовую, оставив Додо домывать тарелки. Проходя мимо Юлии Сергеевны и Ирины Александровны, Ада расслышала сиплое бормотание последней:

– Негоже незамужней барышне уединяться с мужчиной.

В ответ раздался негромкий смех Нежинской:

– Уверяю вас, душенька, господин Брискин для Ады Михайловны совершенно безопасен.

От этого замечания Аде сделалось грустно. Между тем у елки Маруся обучала всех желающих фокстроту. Желающих, впрочем, было немного. Саволайнены стояли в стороне и что-то вполголоса обсуждали, а Таня и Саша обнаружились на зимней веранде, куда Ада вышла за шалью. Мальчик рисовал в Танином альбоме, сама же она, польщенная неожиданным вниманием, нетерпеливо заглядывала через его плечо. Ада приблизилась, чтобы рассмотреть рисунок. Это был женский портрет с несоразмерно большими глазами, прорисованными тщательнее, чем всё остальное. Саша рисовал, как обычно рисуют дети. Прерывистые линии местами продавили бумагу, некоторые детали были обведены по контуру несколько раз. Несовершенство наброска ничуть не огорчало Таню.

– Саша нарисовал меня, – с гордостью сообщила она.

Но мальчик вдруг запротестовал, указывая на надпись, которую он сделал под портретом неровным гимназическим почерком.

– Нет! Нет! Это Анникка!

Таня мгновенно переменилась в лице:

– Какая еще Анникка?

– Анникка, – упрямо повторил Саша, тыкая в надпись, как будто она всё объясняла.

В глазах Тани заблестели слезы. Она вырвала из альбома страницу с Сашиным рисунком, скомкала и швырнула в угол.

– Почему я никому не нравлюсь?

С этими словами девочка бросилась по лестнице наверх, в свою комнату. Саша обиженно поджал губы. Ада подняла и расправила смятый листок, прочла: «Анникка».

– Это твоя подружка?

– Мы играли в прятки в Захаровском лесу.

– Играли? Но больше не играете?

– Зачем Таня испортила альбом?

– Думаю, ей хотелось, чтобы ты нарисовал ее. Ей тоже нужен друг, понимаешь?

Саша надул щеки и важно кивнул:

– Как Маше, когда она втюрилась в Пекку.

– Ты помнишь, когда это случилось?

– Ага. Сразу, как папенька взял садовника. Пекка – наш садовник.

– Значит, Мария влюбилась в него с первого взгляда? А он ее не замечал?

– Ну да, он же финн.

– Разве финн не может влюбиться в русскую?

С точки зрения Ады, куда более серьезной помехой являлось то, что Мария была дочерью хозяина. Но мальчику уже надоели вопросы.

– Потанцуем еще? – не дожидаясь ответа, он выбежал в столовую.

Ада снова посмотрела на портрет Анникки. Что, если воображаемая подружка Саши существовала не только в его воображении? Додо прав, нужно поговорить с доктором Яковлевым.

Сложив листок пополам, Ада подошла к шкафу, спрятала рисунок в карман пальто и взяла шаль. Танцевать ей больше не хотелось.

Вскоре соседи – Нежинская, Принц и Бательты – разошлись по домам. Для Коноваловых, Щепанских и Саволайненов были приготовлены свободные комнаты на «Вилле Рено».

Встали поздно. После завтрака на расчищенной от снега площадке перед флигелем играли в горелки. Самым старшим игроком оказался сорокалетний Владимир Федорович – тут, конечно, не обошлось без «беса в ребро». Этот самый «бес», с пухлыми губками и ямочками на щеках, определил водящего с помощью считалки:

– Жили-были три китайца:

Як, Як-Цидрак, Як-Цидрак-Цидрон-Цидрони.

Жили-были три китайки:

Цыпа, Цыпа-Дрипа, Цыпа-Дрипа-Лимпомпони.

Поженились Як на Цыпе, Як-Цидрак на Цыпе-Дрипе,

Як-Цидрак-Цидрон-Цидрони на Цыпе-Дрипе-Лимпомпони.

Нечего в Китай ходить – всё равно тебе водить!

Хохоча, Лиза легонько толкнула Додо в грудь. Остальные игроки выстроились парами позади него и, взявшись за руки, принялись распевать:

– Гори, гори ясно, чтобы не погасло!

Глянь на небо – птички летят,

Колокольчики звенят.

Гляди – не воронь, беги, как огонь!

Ада и Буби Бательт, составившие последнюю пару, бросились в разные стороны – к тому месту, где они должны были снова соединить руки. Додо чуть не запятнал Аду, однако она оказалась проворнее. При второй попытке водящему повезло больше: он погнался за Марусей, поймал и, поскользнувшись, вместе с нею повалился в сугроб. Маруся смеялась, тыкаясь носом в щеку Додо, и он тоже смеялся, а Ада, взглянув на Владимира Щепанского, увидела в его глазах отблески того же огня, что в этот миг полыхал внутри нее. Чертовски глупо. Тем не менее она почти жалела, что не поддалась, убегая от Додо.

Гости разъехались под вечер.

На следующий день Ада объявила, что отправится в Петроград вместе с мужчинами. Ее пытались отговорить, но она настояла на своем. Брискин хмурился. Ему стоило немалого труда промолчать, когда все остальные убеждали Аду, что ходить через границу опасно, а в городе еще страшнее – грабежи, самосуды, расстрелы.

Не может быть, думала Ада. Они преувеличивают угрозу. Она сама всего год назад шла через заснеженный Петроград к Финскому заливу. Да, закрытые лавки, разбитые стекла, люди с узелками, бредущие посередине Невского проспекта, – всё это было. Но никого не убивали за одну только принадлежность к классу, ненавистному большевикам. Ведь не звери же они…

В конце концов Владимир Федорович решил просить у Бательта сани и лошадь, чтобы «Аде Михайловне не идти пешком в такую даль».

– Мои самодельные розвальни привяжем сзади. Лишь бы Альберт Иванович не заартачился. Надо придумать, где на подъезде к Петрограду спрятать лошадь.

– Я спрошу у Радковича, – подал голос Додо. – Он знает контрабандиста на Крестовском острове. Думаю, за определенную плату тот согласится прятать сани и кормить нашу лошадь несколько дней. Ада Михайловна может жить в моей квартире на Пантелеймоновской. Обязуюсь отвечать за ее безопасность.

Ванда Федоровна вздохнула, подводя итог семейного совета:

– Головой отвечаете, Денис Осипович. И всё, что случится, будет на вашей совести.

В Петрограде

Сосед уступил свои сани и лошадь в обмен на обещание Владимира Федоровича привезти кое-какие вещи из квартиры Бательта на Петроградской стороне. Решено было отправиться в ночь на 16 января, чтобы вернуться накануне Крещения. На возвращении до праздника настояла Лиза. В отличие от семейства Шпергазе, она находила поездку в Петроград «ужасно романтической».

– Как же я тебе завидую, голубушка, – говорила она Аде. – Володя берет тебя с собой, а мне отказал, сколько я ни упрашивала. Мама не позволяет нам оставаться наедине. Мы с ним еще даже не целовались. А тебе нравится Додо, верно?

Ада быстро взглянула на Лизу и слегка нахмурилась. Они сидели в гостиной флигеля – одна читала, другая подшивала юбку на заказ.

– Я поняла это давеча, когда вы танцевали, – продолжала портниха, не замечая озабоченности на лице подруги. – Володя говорит, что Додо одинаково галантен со всеми дамами, но я-то уверена, что одну барышню он особенно выделяет.

– Ты ведь знаешь, Лиза, он женат. К чему этот разговор?

– Знаю, бедная моя. Знаю и то, что ты не станешь жить с ним во грехе. И всё же я тебе завидую, потому как вы сможете быть только вдвоем, говорить обо всем на свете, и даже – может статься – ты разрешишь ему один поцелуй…

– Лиза!

– А мне еще ждать до Пасхи. Только когда мы обвенчаемся…

– В вашем распоряжении будут годы, – оборвала ее Ада, и на этот раз Лиза почувствовала в ее словах горечь. – Целая вечность – для вас двоих. Право, стоит ли завидовать мне?

Портниха потупилась.

– Всё же, надеюсь, вы хорошо проведете время, – пробормотала она.

Ада думала лишь о том, как бы не заблудиться, избежать советских патрулей, не дать Додо и Владимиру Федоровичу геройствовать понапрасну. Ночью замерзшее море казалось бескрайней пустыней под беспросветно черным небосводом. Брискин сидел на козлах, Шпергазе шел впереди, проверяя прочность льда толстой палкой. Ада куталась в плед на сиденье для пассажиров и тщетно силилась рассмотреть хоть что-нибудь вокруг. Под утро они добрались до Крестовского острова, где добрый час плутали в поисках убежища финского контрабандиста.

Пока мужчины договаривались, Ада отвязала розвальни Владимира Федоровича. Потом они вместе шли до его дома на Васильевском острове, а дальше, в редеющих сумерках, уже вдвоем добирались до Пантелеймоновской улицы. Парадная оказалась заколоченной, так что подниматься пришлось с черного хода. Квартира Брискина, состоявшая из одной угловой комнаты, выходила окнами на Фонтанку и Летний сад.

– Вы совсем замерзли, – Додо сгреб с полки пыльную стопку книг и, устроившись на коврике перед голландской печью, принялся вырывать страницы и закидывать их в топку. Нашел спички, разжег огонь, продолжая со стоическим спокойствием подкармливать пламя каталогами-прейскурантами фотографических обществ. На очереди были технические и художественные журналы по фотографии, произведения Данте, Пушкина, Шекспира, Оскара Уайльда.

При виде такого святотатства у Ады защемило сердце, но… не замерзать же в самом деле в нетопленной квартире! Она прилегла на кровать и от усталости и нервного напряжения очень скоро погрузилась в тяжелый сон без сновидений.

Проснулась Ада снова в сумерках. Впрочем, возможно, они просто не рассеялись с утра. В комнате стало заметно теплее, и исчез один из двух венских стульев, которые Ада заметила при первом беглом осмотре квартиры. Додо стоял у стола, делая бутерброды с сыром. Хлеб, сыр и баночку малинового варенья они привезли с собой. На спиртовке пыхтел, закипая, медный чайник.

– Вы отдохнули? – спросила Ада, присаживаясь к столу.

– Вздремнул в кресле пару часов. В больницу к доктору Яковлеву пойдем завтра, а оттуда – сразу за Владимиром Федоровичем. Второго стула нам хватит, чтобы не замерзнуть ночью.

Ада кивнула, скользнув взглядом по небритому лицу Брискина, и опустила глаза. Чем дольше они оставались наедине, тем более осязаемым становился барьер, который Додо возвел между ними с самого начала их путешествия в Петроград. Наивная Лиза не видела ничего дурного в одном поцелуе. Знала бы она, какую необратимую реакцию он способен запустить! Мысленно Ада благодарила Додо за напускную холодность.

– Поскольку сегодня у нас свободный вечер, предлагаю навестить моего шурина. Они с супругой занимают комнаты над фотоателье – в бывшей квартире моего тестя, тут неподалеку. Возможно, у Якова есть новости о Любе…

Он произнес это бесстрастным тоном, не глядя на Аду, словно говорил о погоде, но она сразу почувствовала, что это едва ли не самое важное дело, которое привело Додо в Петроград. А он нарочно ни разу даже не заикнулся о своих планах повидаться с братом жены.

Яков Давидович Гринберг, бывший чиновник Государственного банка, в свои сорок лет полностью зависел от супруги, Эллы Григорьевны, которая кормила семью благодаря швейной машинке. Она первая кинулась обнимать Додо, когда он переступил порог квартиры остолбеневшего от изумления шурина. Ада скромно стояла у двери, обивая снег с сапожек.

– Денис… Как же так? Ты – и в Петрограде? Да вы раздевайтесь, проходите, – забормотал Яков Давидович, засуетился, беспомощно озираясь на Эллу. Аде показалось, что между супругами произошел обмен репликами, не озвученными вслух, о чем красноречиво свидетельствовали их взгляды и жесты.

Отчего он так разволновался?

– Я тут проездом. Просто хотел узнать, нет ли вестей от Любы, – сказал Додо, следуя за Гринбергами в гостиную.

– М-м-м… от Любы… Ах, ну конечно… – Яков Давидович внезапно замолчал.

С диванМа навстречу им поднялась женщина с красивым, ухоженным лицом, в шерстяном платье, обтянувшем огромный живот (вероятно, до родов оставались считанные дни).

– Ну здравствуй, Денис, – сказала она, забавляясь его растерянностью. – Как видишь, я не уехала в Константинополь. Опоздала на последний пароход.

Окинув Аду оценивающим взглядом, она протянула ей руку:

– Мы не знакомы. Любовь Давидовна Шведова. А ваша фамилия, полагаю, Брискина?

– Ада Михайловна Ритари, – гостья машинально пожала маленькую теплую ладонь. Она знала, что женщине, стоявшей перед ней, было хорошо за тридцать, однако выглядела Любовь Давидовна намного моложе своих лет.

Додо, не сводя с нее глаз, недоверчиво произнес:

– Ты мне больше не жена?

Любовь Давидовна расхохоталась, запрокинув голову, и снова опустилась на диван.

– Мы со Шведовым вернулись в Петроград и расписались. Мне не потребовалось твоего согласия, чтобы получить развод. Надеюсь, ты не в обиде, – она снова посмотрела на Аду, усмехнулась. – Молоденькую нашел, непотасканную. Он вас еще не обрюхатил, милочка? Как говорил один мой знакомый, японский дипломат, горелый пень легко загорается.

На скулах Додо выступили красные пятна. Элла Григорьевна поспешила загладить бесцеремонность золовки:

– Я не знала, милая, что у тебя был друг-японец.

– Разве я сказала «друг»? Едва ли это слово подходит. Смотри, не заикнись о нем при Шведове. Он славный мальчик, – бросила она Брискину. – В прошлом году кончил красноармейскую Артиллерийскую академию. Теперь служит в научно-технической лаборатории, – Любовь Давидовна вдруг резко сменила тон. – Они думают, что офицер Русской императорской армии вот так возьмет и забудет прошлое. Гнусные подлецы, погубившие Россию! Как легко они убедили себя и других, что весь советский народ любит советскую власть.

Яков Давидович зашептал, брызгая слюной:

– Люба, пожалуйста! Ты нас всех погубишь.

– Боишься, что у стен есть уши? Или что они донесут? – она мотнула головой в сторону Додо и Ады. – Сами, небось, без документов. Через границу ходят нелегально. Что, по-твоему, они делают в Петрограде? А? Я тебе скажу. Собирают сведения – о чем говорят, какие настроения в городе.

– Помилуй, Любушка, откуда такие мысли? – у Гринберга даже ладони вспотели.

А Любовь Давидовна продолжала как ни в чем не бывало:

– Ленинский режим вот-вот рухнет. Есть люди, целые организации, готовые к переустройству государства, чтобы не допустить анархии. Денис, ты непременно должен вступить в «Союз возрождения России». Через тебя будем держать связь с русской эмиграцией в Финляндии.

Аде всё меньше нравилось то, что она слышала. Не хватало только, чтобы бывшая жена, сыграв на политических убеждениях Додо, втянула его в какую-нибудь опасную авантюру. По его лицу невозможно было прочесть, что он думает. А попытки повлиять на его решения – Ада уже усвоила этот урок – приведут лишь к тому, что он снова отгородится от нее стеной молчания.

Хлопнула входная дверь.

– А вот и Шведов, – вставая с дивана, объявила Любовь Давидовна.

В комнату вошел молодой человек, практически ровесник Ады. Он был одного роста с Додо, светловолосый, с приятными чертами лица. Приобняв прильнувшую к нему беременную жену, он в то же время настороженно изучал гостей Гринбергов.

– Знакомься, Вячеслав, это мой бывший муж, Денис Брискин. И… – Любовь Давидовна сморщила носик, ожидая, что ей подскажут не задержавшееся в памяти имя. Ада, разумеется, подсказала.

Элла Григорьевна пригласила всех на кухню выпить чаю с орехами и изюмом. Додо незаметно удержал Якова за руку. Выходя, Ада расслышала начало их разговора:

– Я оставлял тебе шкатулку своей матушки – на черный день. Ты… еще не продал ее содержимое?

– Продал всё, кроме серебряного колечка с бриллиантом, которое…

Продолжение фразы она уже не разобрала. На кухне пахло табаком. Элла Григорьевна разливала чай по чашкам, оставшимся от некогда роскошного фарфорового сервиза на двенадцать персон. Любовь Давидовна вполголоса заверяла мужа:

– При них можешь говорить открыто. Я знаю, что Брискин надежен. Ты был у Гумилева?

Ада вздрогнула. Шведов почувствовал ее взгляд и несколько секунд смотрел ей в глаза, прежде чем ответить:

– Нет. Разыщу его позже. Но, если хочешь знать мое мнение, напрасно Таганцев ожидает от него поэтических прокламаций. Герман ходил к нему в конце ноября и понял, что там одна пустая бравада.

– Да, я помню, ты рассказывал, будто бы Гумилев пообещал Герману собрать группу интеллигентов для участия в восстании, когда оно перекинется в Петроград.

– В восстании? – тревожным эхом повторила Ада.

Но тут с порога раздался голос Якова Давидовича:

– Прошу вас немедленно это прекратить! Только не в моем доме. Я не желаю ничего знать о планах господина Таганцева.

Элла Григорьевна залепетала о том, как было бы славно открыть в пустующем фотоателье пошивочную мастерскую. Хотя подобная перспектива всем казалась маловероятной, никто ее не прерывал. Когда же она сообщила о своем желании «обшивать Любушку и ее дитя», на губах Любови Давидовны расцвела первая по-настоящему теплая улыбка.

Прощаясь в прихожей, Додо сказал:

– Я рад за тебя, Люба. Правда рад. Желаю тебе счастья.

Он смотрел на ее живот, и Ада поняла, что в эту самую минуту он простил жену. Простил благодаря младенцу, которого она носила под сердцем.

– Итак, что ты решил? Ты готов помочь нам возродить Россию?

Ада затаила дыхание.

– Нет, – сухо ответил Додо. – Мы вернемся в Финляндию и будем просто жить.

– Снова бежишь от опасности, – Любовь Давидовна хозяйским жестом поправила воротник его зимнего пальто. – Что ж, я тоже желаю тебе счастья, Денис. И вам, милочка, – бросила она Аде, уже выходившей на черную лестницу.

Из-за купола Пантемеймоновской церкви выглянула луна. В ее свете двое припозднившихся прохожих торопливо шагали по пустынной улице в сторону Фонтанки. Оба думали об одном и том же: Додо теперь свободен.

Поднявшись в квартиру, Брискин первым делом поворошил кочергой остывающие угли, собрал последние номера «Фотографического листка» и разжег огонь. Ада поставила чайник на спиртовку, не сразу осознав, что улыбается. Додо снял пальто и вытащил из кармана баночку икры.

– Откуда? – поразилась Ада.

– От Якова. Достал перед Новым годом, уж не знаю как.

Ада заметила, что Додо прячет в кулаке что-то еще. Несколько мгновений они смотрели друг на друга, потом он заговорил, волнуясь сильнее, чем сам от себя ожидал:

– Будьте моей, Ада, отныне и навсегда! Вы согласны? Скажите, что согласны!

– Да, – прошептала она в ответ, удивившись, как взволновал ее этот избитый, старый как мир вопрос. Раньше она не понимала, отчего ему придают так много значения. Ведь это просто слова. Но когда их произнес Додо, у нее перехватило дыхание и всё, что она хотела сказать, так и осталось невысказанным.

А он поцеловал ее руку и надел на безымянный палец серебряное колечко, сверкнувшее маленьким бриллиантом.

– Оно принадлежало моей матушке. Подарок отца в день их помолвки. Они погибли во время поездки в Карлсбад: поезд сошел с рельсов. Я тогда собирался поступать в университет, а стал помощником фотографа… Ада, ангел мой, я с первой нашей встречи знал, что вы измените мою жизнь. Теперь она ваша, как и это кольцо.

Ее глаза озарились изнутри доверчивым, робким восторгом.

– Я так счастлива, что мне страшно, Додо, – она коснулась его щеки, и он тут же покрыл поцелуями ее ладонь и запястье. – Можно ли быть такими безнаказанно счастливыми?.. Ты не слушаешь меня?

Он продолжал целовать ее пальцы, и она ощутила легкое дрожание его рук. Мягко высвободившись, она сказала, вновь перехода на «вы»:

– Давайте есть икру.

Додо понял, что натиск придется ослабить.

– Да-да, у меня где-то были ложки, – пробормотал он, поспешно отворачиваясь.

Тембр его голоса изменился, и это тоже не укрылось от Ады. С затаенным ликованием она прислушивалась к приятным сигналам собственного тела, которые прежде всеми силами подавляла. Устроившись на коврике перед печью, они съели икру, а потом прямо на полу пили чай с вареньем. Когда Ада убрала посуду и вернулась, Додо сидел на том же месте, глядя в огонь. Она подошла к нему сзади, любуясь золотым нимбом вокруг каштановых волос, и ей вдруг безумно захотелось узнать, какие они на ощупь. Ада протянула руку – еще шаг, и она бы погладила его по голове, но в последний момент не решилась. Додо обернулся, ни о чем не подозревая, и… зевнул.

Разумеется, ночью она опять спала на кровати, а он – в кресле.

Утром, завернув в узелок серебряные ложки, английские позолоченные запонки, галстук и ботинки из лакированной кожи с суконным верхом, «сыщики-любители» отправились на встречу с Сашиным врачом. Ада предусмотрительно спрятала колечко за подкладкой пальто.

На Дворцовую набережную шли через Летний сад – захотели посмотреть на знаменитые итальянские статуи. Обыкновенно на зиму вокруг них возводили деревянные ящики, однако в этом году часть досок разворовали, а иные скульптуры, похоже, просто не потрудились укрыть.

– Я прежде часто здесь гулял, – сказал Додо, не сбавляя размашистого шага. – У меня даже есть любимая статуя – Флора, работы немецкого скульптора Мейринга. По словам Овидия, Флора была греческой нимфой, которую однажды заметил бог западного ветра Зефир. Он сделал ее своей супругой, подарил сад и превратил из маленькой нимфы в блистательную богиню цветов и весны.

Ада, тоже читавшая Овидия, была приятно удивлена начитанностью Додо. Они почти дошли до северного входа в сад.

– Вот она, смотрите! Босая стоит в сугробе, бедняжка.

Брискин остановился перед статуей, постамент которой скрывался под снегом. Сама Флора, полуобнаженная, с цветами в подоле и маленьким букетом роз в руке, и впрямь казалась несчастной посреди зимнего пейзажа. Ада завороженно рассматривала мраморную богиню.

– Ее глаза закрыты.

– Это необычно, правда? Как будто она ходит во сне. А ведь вы похожи на нее, – вдруг заметил Додо. – Такой же овал лица, рисунок губ… Я с легкостью могу вообразить, как два столетия назад вы позировали Мейрингу. Моя нежная Флора, несущая людям дары для услад.

Ада, которую слова Додо одновременно насмешили и растрогали, взяла его за руку, и так, не расцепляя рук, они проделали оставшийся путь до бывшей лечебницы Бари на Васильевском острове.

Найти доктора Яковлева не составило труда, у него был свой кабинет на втором этаже. Правда, ждать, пока он освободится, пришлось довольно долго. Всё это время по коридору расхаживал взад и вперед бритый мужчина в гимнастерке, с наганом на боку. Ада, даже не поворачивая головы, чувствовала, как от его взгляда по спине пробегает неприятный холодок.

Чтобы попасть к нужному врачу, Додо соврал, будто бы он, Денис Осипович Брискин, явился для освидетельствования перед выездом за границу в связи со служебной необходимостью. Наконец дверь кабинета распахнулась. Возникший на пороге доктор с седыми усами и эспаньолкой картаво произнес:

– Гражданин Брискин? Денис Осипович? Прошу, входите.

Бритый замер на месте, потом резко развернулся и метнулся к лестнице, чуть не сбив с ног сестру со стопкой грязного постельного белья. Додо и Ада прошли в кабинет, доктор вернулся за свой стол и теперь внимательно смотрел на них сквозь стекла круглых очков.

– Прежде всего, Петр Васильевич, я должен извиниться за маленькую ложь, – начал Додо. – Мы с Адой Михайловной разыскали вас, чтобы поговорить о нашем общем знакомом, вашем пациенте. Его зовут Александр Чижов. Вы его помните?

Доктор Яковлев нахмурился, быстро глянул на дверь и снова устремил на посетителей увеличенные линзами глаза.

– Вы отнимаете у меня время.

– Речь идет о благополучии мальчика, – поспешно сказала Ада. – Мы надеялись, что вы ответите на несколько вопросов. Вы ведь его лечили?

– Да, я помню этого юношу. Но вы, насколько я могу судить, ему даже не родственники. Почему вы решили, что я нарушу врачебную тайну?

Додо сделал глубокий вдох и попробовал зайти с другой стороны:

– Мы проделали долгий путь, доктор, чтобы выяснить, какое отношение мог иметь Александр к смерти девушки на даче Чижова. Мы уполномочены задавать вопросы комиссаром полиции, который вел расследование. Вероятно, вам известно, что помешательство Саши началось после того, как он провел двое суток в лесу. Мы полагаем, что прямо перед этим он пережил сильный шок. Либо он видел, как убили девушку, либо сделал это сам. Мы хотим снять с него обвинение, поэтому пытаемся воссоздать ход событий. От его сестры Марии Ивановны мы знаем, что ему поставлен диагноз «шизофрения». Не могли бы вы рассказать об этом заболевании?

Петр Васильевич опять бросил взгляд на дверь.

– Кто бы вы ни были, вы никем не уполномочены, и я имею полное право выставить вас. Более того – сообщить куда следует о посещении больницы политически неблагонадежными элементами.

– Помилуйте, Петр Васильевич, наши политические взгляды тут совершенно ни при чем, – Додо широко улыбнулся, но Ада заметила, как он напрягся и тоже покосился на дверь.

Их собеседник картавя продолжал:

– На ваше счастье, я дворянин и никуда сообщать не стану. Я вижу, что вам хорошо известны семейные обстоятельства Чижовых и, похоже, вы принимаете живое участие в судьбе юноши, – доктор умолк, побарабанил пальцами по столу, а потом заговорил уже другим, деловитым тоном. – Шизофрения – это расстройство психики, для которого характерны повторяющиеся эпизоды психоза. Причиной развития болезни может быть как наследственность, так и травма, а в некоторых случаях злоупотребление алкоголем или наркотиком. Симптомы, как правило, начинаются в молодом возрасте и проявляются постепенно. У Александра наблюдались типичные для шизофреников галлюцинации, бред, спутанность мышления.

– А как насчет провалов в памяти? Саша действительно не помнит, что с ним произошло в день убийства?

– Если он, как вы говорите, пережил глубокое потрясение, его мозг поначалу блокировал воспоминания. Впоследствии память должна была восстановиться, однако юношу стали беспокоить головные боли и галлюцинации. Шизофреникам в принципе свойственно нарушение памяти, равно как и общее расстройство интеллектуальных процессов.

– А всё-таки из-за чего началась болезнь? – спросила Ада.

– Трудно сказать, – врач погладил эспаньолку. – Хотя у меня есть одна теорийка. Довольно спорная, впрочем. Я не делился ею с родственниками.

– Это может быть важно для нашего расследования? – осторожно поинтересовался Додо.

Доктор Яковлев задумчиво посмотрел на него, снял очки, потер переносицу и водрузил свои окуляры обратно на мясистый нос.

– В первую неделю пребывания в лечебнице у Александра повторялись приступы тошноты и рвоты, что нехарактерно для шизофрении. По словам юноши, рвотой он страдал и прежде, довольно часто. Как я уже говорил, причиной болезни может быть систематический прием наркотика. Некоторые ядовитые растения при регулярном употреблении в малых дозах вызывают галлюцинации, тошноту и рвоту, нарушение памяти и постепенную деградацию мозга.

– Ядовитые растения? – повторила Ада.

– Определенно. Помните, у Бунина? Дурману девочка наелась, тошнит, головка разболелась… Конечно, я не утверждаю, что отравление имело место.

– Но вы этого не исключаете?

Вместо ответа доктор встал и подошел к стеллажу с книгами. Через минуту он вернулся, протягивая Аде «Ботанический словарь» Н. Анненкова, отпечатанный в типографии Императорской Академии наук. Справочная книга для ботаников, сельских хозяев, садоводов, лесоводов, фармацевтов, врачей, дрогистов, путешественников по России и вообще сельских жителей, прочла она и повертела книгу в руках. Откуда-то возникло смутное ощущение, будто она уже видела этот кожаный корешок с золотым тиснением.

– Уникальное издание, – говорил между тем Петр Васильевич. – Для каждого растения указана его родина, употребление в медицине, садоводстве и домашнем быту. Рекомендую обратить внимание на Myristica fragrans – мускатный орех. Весьма любопытная пряность.

Ада раскрыла словарь на нужной странице и зачитала вслух для Додо:

– Семена принадлежат к сильнейшим средствам, действующим возбудительно на нервную и кровеносную систему, и поэтому употребляются при слабости желудка, поносах и так далее…

– Сильнейшее средство, действующее возбудительно на нервную систему, – подчеркнул доктор Яковлев, забирая из рук Ады книгу. – Не всякая кухарка, добавляющая щепотку мускатного ореха в тесто, знает, что, стоит переборщить – и ждите галлюцинаций. А юный Чижов был весьма охоч до сдобных булочек, которые пекли специально для него.

– Так вы думаете… – пробормотала Ада, но врач не дал ей закончить.

– Повторяю, это всего лишь моя теорийка. Решайте сами, принимать ли ее на веру. Юношу это не исцелит. Лечение, которое я прописал, облегчает течение сезонных обострений и только.

– И нет никакой надежды, что Саша что-нибудь вспомнит?

Петр Васильевич отрицательно покачал головой.

– Боюсь, я больше ничем не могу вам помочь. Меня ждут пациенты.

Он поднялся. Поблагодарив его, Додо и Ада вышли из кабинета и направились к лестнице.

– Если Саша видел, как Пекка Саволайнен убил незнакомку, садовник вполне мог регулярно травить мальчика. Вероятно, сговорившись с кухаркой Дуней, – предположил Додо, пока они спускались. – Саволайнен наверняка читал «Ботанический словарь» и сообразил, что детская психика не выдержит длительного нервного возбуждения. Так он мог быть спокоен, что Саша его не выдаст.

– Боже, как после этого у него хватило совести жениться на Марии!

– Даже самый отъявленный злодей способен влюбиться. Тем важнее для него было сохранить тайну.

– Чтобы не потерять любимую женщину, – понимающе кивнула Ада.

Выйдя на улицу, она сразу увидела давешнего бритого типа с наганом, только теперь на нем было зимнее пальто и фуражка, а револьвер он держал в руке. Еще трое вооруженных мужчин двинулись прямо на них. У здания больницы ждал автомобиль с тремя рядами сидений. Чекисты.

– Гражданин Брискин, – рявкнул один из них, коренастый, с отекшим лицом и бегающими глазками, – вы арестованы по постановлению Петрогубчека за контрреволюционную деятельность.

– За что, простите? – ледяным тоном произнес Додо. – Я отказываюсь признавать ваше обвинение.

– Ничего, контра, там признаешь. Чего морду воротишь? Лезь в авто!

Аду сковал тошнотворный ужас. В следующую минуту Додо оказался на заднем сиденье рядом с коренастым, а она во втором ряду вместе с бритым. Еще двое сели впереди, и автомобиль вырулил на середину заснеженной мостовой.

Они проехали всю 5-ю линию Васильевского острова и свернули на Университетскую набережную. Стараясь унять дрожь, Ада крепче прижимала к себе плед. Она боялась заговорить, боялась обернуться. И Додо позади нее тоже молчал – очевидно, чтобы не усугублять тяжесть положения.

Миновав Дворцовый мост, автомобиль еще несколько раз повернул и въехал во двор четырехэтажного особняка.

И умру я не на постели…

[30]

В доме № 2 по Комиссаровской улице располагалась Петроградская губернская чрезвычайная комиссия. Улицу, впрочем, по старой памяти называли Гороховой.

Аду и Додо сразу развели в разные коридоры, они лишь успели обменяться испуганными взглядами. Потом был обыск – в комнате, полной мужчин. Ада словно окаменела и всё происходящее воспринимала так, будто это не ее раздели до сорочки и, не щадя девичьей стыдливости, грубо обшарили руками. Для протокола ей пришлось назвать свое имя, возраст и место жительства. Побоявшись упоминать про Финляндию, она сообщила петроградский адрес Додо. Потом ей вернули одежду, за исключением пледа, пальто и шляпки. Подумав о кольце за подкладкой, Ада до крови закусила губу.

Ее отвели в женскую камеру с единственным окном во двор, тесно заставленную койками, на которых сидели и лежали женщины – их было, наверное, не меньше тридцати. Судя по внешнему виду, они принадлежали к разным слоям общества. Далеко не все были арестованы за контрреволюционную деятельность – сидели тут и за спекуляцию, и за уголовные преступления.

Ада устроилась на койке у окна рядом с заплаканной девушкой в разорванном платье. Девушка вполне могла быть дочерью белого офицера или университетского преподавателя. Она жалась к стене, обхватив колени руками, и никак не отреагировала на появление соседки. Подумав, что чекисты, вероятно, надругались над ней, Ада побледнела и непроизвольно сцепила руки на груди. Сегодня они с Додо должны были встретиться с Владимиром Федоровичем и отправиться в обратный путь на «Виллу Рено». О чем подумает их друг, когда они не придут? Подождет до завтра, бросится искать их? Но разве найдет? А если и поймет, где они, разве сумеет помочь? Теперь Ада готова была поверить его рассказам об арестах по малейшему подозрению, о пытках и расстрелах без суда…

Внезапно ее мысли приняли новое направление: чекисты знали фамилию Додо. Откуда? Отправляясь в Петроград, они нарочно не взяли с собой старых паспортов, с которыми их могли принять за «буржуев» (у советских граждан были трудовые книжки). И какую контрреволюционную деятельность им вменяют в вину? Почему ими вообще заинтересовались в Чека?

В ожидании допроса Ада провела в камере весь день и еще более жуткую ночь. Именно ночью со двора временами доносился леденящий кровь шум мотора. Прильнув к грязному стеклу, Ада видела въезжающие автомобили с новыми арестованными и один отъезжающий грузовик. В кузове были люди. Куда их увозят? Лучше не думать.

К утру она перестала замечать тесноту, духоту и вонь. Дежуривший у двери чекист стал поочередно выводить женщин в грязную уборную. Здесь Ада умыла под краном лицо.

Ее имя назвали, когда тусклое зимнее солнце стояло уже высоко. Ада целую вечность поднималась по ступеням парадной лестницы с белыми балясинами, чтобы, пройдя через несколько комнат второго этажа, оказаться в кабинете следователя. Он сидел спиной к окну, лицо оставалось в тени. Но, когда он пригласил девушку сесть напротив, она узнала его.

– Николенька?

Знакомые карие глаза смотрели растерянно. Это был тот самый Николай Фетин, сын отцовского друга, с которым она играла в детстве и бегала купаться на Белое озеро. Они не виделись с начала войны, когда Николенька ушел добровольцем на фронт. После возвращения он остался в Петрограде и вот теперь, как оказалось, служил в Петрогубчека.

– Дашенька, это действительно вы? Я прочел ваше имя в деле и подумал: какое странное совпадение. Выходит, нет, не совпадение. Как это вас угораздило связаться с финским шпионом?

Ада похолодела.

– Ни о каких финских шпионах мне неизвестно, Николай Егорович.

– Вы хотите сказать, будто не знали, что Денис Брискин, с которым вы были в момент ареста, прислан в Петроград эмигрантской организацией, имеющей контакты с финскими военными? Прислан врагами революции для разведывательной и диверсионной деятельности.

– Что за вздор! С чего вы это взяли?

– На днях мы получили анонимный донос в конверте со штемпелем «Териоки». В письме также говорилось, что Брискин посетит одного из врачей психиатрической больницы № 5. В больнице была устроена засада, и наймит контрреволюции действительно пришел прямо к нам в руки.

Ада вскочила со стула:

– Этот донос – клевета! Денис Осипович не связан ни с какими подпольными организациями. Кто-то его оговорил!

– Успокойтесь, Дашенька. Сядьте, прошу вас. Вот, выпейте воды, – Фетин подвинул к ней стакан. – Я читал протокол допроса Брискина. В своих показаниях он подтвердил выдвинутое против него обвинение и свою виновность в шпионско-диверсионной деятельности.

Колени Ады подогнулись, она осела на стул, пытаясь осознать услышанное. Додо не мог дать такие показания, если только… Господи! После каких экзекуций он сделал признание? От мысли, что ему причинили боль, Ада внезапно забыла, как дышать. Кабинет поплыл перед глазами.

Николай подскочил к ней со стаканом воды.

– Ада Михайловна, бога ради, не волнуйтесь так! Допрос с пристрастием к нему не применяли, не было надобности. Следователь Якобсон просто красочно, во всех подробностях, описал ему, что сделают с вами, если Брискин не признается, что он финский шпион. И он сразу признался, однако особо подчеркнул, что вы об этом осведомлены не были и никакого содействия контрреволюционной организации не оказывали. Дашенька, я бы хоть сейчас отпустил вас, если бы не одно обстоятельство… Скажите откровенно, когда и как вы познакомились с Анной Брюс?

– С кем? – пролепетала Ада, подняв глаза на друга детства. – Впервые слышу это имя.

Фетин перевернул несколько листов в деле, нашел что искал и положил перед ней рисунок Саши Чижова, который всё время был в кармане ее пальто.

– Узнаёте?

– Да, это нарисовал один мальчик. Он нездоров, мы как раз из-за него встречались с психиатром. Этот мальчик разговаривает с воображаемой подругой и называет ее Анниккой.

– Ада Михайловна, ну зачем вы мне зубы заговариваете? – искренне огорчился Николай. – Агент Анникка, она же Анна Эдуардовна Брюс, бесследно исчезла в июле шестнадцатого в Финляндии. Не пытайтесь уверить меня, что надпись на рисунке, найденном в ваших личных вещах, – совпадение.

Ада молча смотрела на Фетина, ощущая полную беспомощность.

– Что ж, я помогу вам вспомнить. Дед Анны Брюс, английский фабрикант, торговец хлопком, принял российское подданство. Анна родилась и выросла в Петербурге, окончила гимназию, знала несколько языков. Между прочим, дружила с пианисткой Ириной Энери[31]. С сентября пятнадцатого года стала доставлять в наше разведывательное отделение сведения о вражеских агентах. Работала в тылу противника. Возможно, была связана с британской разведкой. Ее последним заданием было установить, где и под каким именем скрывается Юхани Киркинен, опасный диверсант, один из финских егерей, – заметив недоумение на лице Ады, Фетин пояснил. – Это националисты, специально обученные в Германии. Ими были забиты камеры Дома предварительного заключения на Шпалерной, пока тюрьму не разгромили во время Февральской революции. Однако Юхани Киркинен так и не был арестован… А теперь, Дашенька, я снова задам вам вопрос, от ответа на который зависит ваша дальнейшая судьба. При каких обстоятельствах вы встречались с Анниккой?

Ну конечно! С ней встречался Саша – играл в прятки в Захаровском лесу.

Ада взволнованно подалась вперед:

– У нее были рыжие волосы?

– Я лично ее не знал, но, кажется, да.

– Боже мой, – Ада порывисто встала и начала ходить туда-сюда по кабинету, рассуждая вслух. – Так вот, значит, как звали убитую барышню! Летом шестнадцатого года ее нашли утонувшей в пруду на даче Чижова в Келломяках. Ее никто не опознал. Выходит, она выслеживала Юхани Киркинена. Находившийся на даче агент британской разведки сообщил ей, что этот егерь работает у Чижова садовником! Всё сходится – Пекка Саволайнен и есть Юхани Киркинен!

– Не понимаю, причем тут рисунок. Откуда…

Ошеломленная догадкой, Ада прервала Николая, не заметив собственной бестактности:

– Саша Чижов, вероятно, увидел в нижнем парке незнакомую барышню. Она представилась Анниккой и предложила сыграть в игру, чтобы сохранить свое присутствие в тайне. Позже мальчик стал случайным свидетелем ее убийства. Он пережил шок и продолжал мысленно разговаривать с нею, воображая ее дочерью лесного духа Тапио и отказываясь признавать, что настоящая Анна умерла, – Ада постучала пальцем по рисунку Саши. – Пекка Саволайнен убил Анну Брюс, чтобы она не выдала его русским. Он попытался устранить и англичанина, подставив его, но Райнер пригрозил, что тогда сам его раскроет. И Пекка, то есть Юхани отказался от своих показаний, а лейтенант Райнер почему-то промолчал. Хотя это странно, не правда ли? Ведь он наверняка понял, кто убил Анну…

Фетин, слушавший Аду с живым интересом, прищурился и задумчиво протянул:

– Освальд Райнер? Я слышал про него. С конца пятнадцатого года он служил в резидентуре британской разведки в Петрограде. В восемнадцатом, уже в звании капитана, был направлен то ли в Финляндию, то ли в Швецию и исчез из поля зрения Чека. Не удивительно, что он тогда не вмешался: предпочел не афишировать своей связи с русской шпионкой.

Ада подошла к Николаю. Блеск в ее глазах потух, лицо потемнело.

– Юхани Киркинен женился на дочери Чижова и живет в Териоках. Денис Осипович при нем объявил, что намерен выяснить, кто убил барышню, а после обсуждал со мной поездку в Петроград к доктору Яковлеву. Теперь я думаю, что наш разговор подслушали. Николенька, вы сказали, что анонимный донос отправили из Териок. Это сделал тот же человек, что убил Анну Брюс! Юхани Киркинен решил убрать с дороги Брискина. Поверьте мне, Денис Осипович не шпион. Вы освободите его?

Николай печально вздохнул:

– Увы, Дашенька, это не в моей власти. Ваш друг арестован по доносу и признал себя врагом народа и революции. Якобсон уже вынес заключение по его делу, посчитав необходимым применить к нему высшую меру наказания. Сегодня ночью осужденные будут расстреляны в лесу близ железнодорожной станции Раздельная. Местность там глухая, раньше там казнили по приговорам военно-полевых судов… Ох, простите… – он запнулся, подхватил пошатнувшуюся Аду под локоть и усадил на стул. – Мне правда очень-очень жаль. Разумеется, вы как лицо абсолютно ничем не вредное республике можете быть свободны. Вам только нужно подписать протокол допроса, который я сейчас отпечатаю.

Ада с отсутствующим видом произнесла:

– Могу я увидеться с ним?

– Нет, невозможно, – Фетин отвел глаза.

Он придвинул к себе стоявший на столе телефонный аппарат, снял трубку и приказал кому-то принести вещи, изъятые при обыске у гражданки Ритари. Затем застучал по клавишам пишущей машинки. Ада смотрела на него, но в ушах грохотало только ее собственное сердце.

Додо расстреляют. Как это может быть? Неужели она больше не услышит его голос, его смех? Не почувствует его прикосновений… Ничего этого уже не будет. Никогда… И тут же следующая мысль – она даже не сможет принести цветы на его могилу. Ну уж нет! Этого последнего утешения у нее не отнимут!

Она подняла голову и с удивлением обнаружила, что Николенька тормошит ее за плечо.

– Ада Михайловна, я отпечатал ваши показания. Подпишите вот тут.

Она машинально расписалась, машинально встала, когда он подал ей пальто, машинально спустилась вместе с ним по широкой парадной лестнице. На улице Николай сказал, понизив голос:

– Будьте осторожны, Дашенька, особенно, когда пойдете через границу. Я теперь знаю, что вы в Келломяках. Надеюсь, еще свидимся.

Ада странно на него посмотрела, молча развернулась и быстро зашагала в сторону Дворцового моста. Не прошло и часа, как она стучала в дверь квартиры Владимира Федоровича. Он открыл, непривычно бледный и встревоженный.

– Голубушка! Ада Михайловна! Я ждал вас вчера. Сегодня ходил на Пантелеймоновскую, чуть дверь не вышиб, так колотил – и никто не отозвался. Я уж не знал, что думать. Где Додо? Что стряслось?

Ада рассказала об аресте, анонимном доносе и приговоре, который будет приведен в исполнение до конца дня. Несмотря на то что в ее лице не было ни кровинки, говорила она сухо и внятно, с неожиданным для самой себя самообладанием, и Владимир Федорович сразу согласился с нею, что надо немедленно, не теряя ни минуты, ехать на Раздельную.

Они наскоро собрали кое-какую одежду, прихватив и валенки старика Шпергазе. Ада с узелком вышла первой. Владимир Федорович бросил прощальный взгляд на родные стены и запер квартиру, унося в дорожном мешке за плечами последние предметы и воспоминания из прошлой жизни. Вернется ли он сюда снова – бог весть. Домовые комитеты стали брать на учет пустующие квартиры, и после реквизиции в них вселялись новые жильцы. Так вышло с квартирой Бательта – Владимир Федорович обнаружил там семью рабочих, переселенную из подвала. Разумеется, вещей прежнего владельца ему никто не вернул.

Когда добрались до Крестовского острова, на море опустился вечер. Шпергазе расплатился с контрабандистом и запряг лошадь в сани.

– Вы не передумали, Ада Михайловна?

– Нет-нет, едем! Будь что будет…

Оттепель наступила некстати, кое-где на льду виднелись трещины. Но ни Ада, ни Владимир Федорович отчего-то не чувствовали опасности и гнали лошадку вперед, к финской границе. Немного не доехав до Сестрорецка, повернули на мыс Лисий Нос.

Оставив у пристани розвальни с вещами, три версты до Раздельной они проделали налегке по лесной дороге. Потом выбрались из саней, привязали лошадь к сосне у обочины и углубились в лес. При мысли о возможной встрече с чекистами решимости у Владимира Федоровича поубавилось.

– Не волнуйтесь, мы с ними давно разминулись, – неестественно звонко сказала Ада. – Они, должно быть, уже на пути в Петроград.

Глянув под ноги, она различила на снегу следы шин и отпечатки подошв. Сердце бешено заколотилось. Ада сделала еще несколько шагов и замерла – земля впереди показалась рыхлой, как будто ее недавно перекапывали.

– Святый Боже, помилуй нас, – неожиданно выдохнул Владимир Федорович, когда свежезасыпанная яма у их ног зашевелилась.

– Додо! – срывающимся голосом крикнула Ада.

Боже, только бы это был он. Только бы был еще жив.

Она упала на колени и принялась разгребать землю руками, освобождая тело мужчины, лежащего лицом вниз. Владимир Федорович, оправившись от шока, стал ей помогать. Вместе они перевернули несчастного.

– О нет, – ужаснулась Ада, разглядев знакомую эспаньолку. – Доктор Яковлев… Это мы его погубили – тем, что пришли к нему.

Пуля, вероятно, пробила легкое: врач задыхался и харкал кровью.

– Он не жилец, – прошептал Владимир Федорович.

В этот момент в нескольких шагах от них раздался глухой стон. Еще один раненый, погребенный заживо! Ада умоляюще взглянула на Владимира:

– Побудьте с доктором последние минуты. Возьмите его за руку, – попросила она и, оскальзываясь на сырой земле, перебралась туда, откуда донесся стон.

Раненый был едва присыпан землей. Ада осторожно расчистила лицо. Додо! Он открыл глаза. Очевидно, он ее не видел, но едва слышно выдохнул:

– Ада…

Она с удвоенной, неизвестно откуда взявшейся энергией начала разгребать землю вокруг него, и Владимир Федорович поспешил ей на помощь. Додо был в исподнем белье, под ключицей расплывалось темное пятно.

– Кажется, пуля прошла навылет, – пробормотал Шпергазе, приподнимая друга.

Они завернули его в плед.

– А доктор? – проронила Ада.

Владимир Федорович отрицательно качнул головой, встал и понес Додо на руках. По следам грузовика они довольно скоро вышли на дорогу и нашли оставленные сани. Брискина устроили на пассажирском сиденье, Ада села рядом, зажимая рану. Владимир Федорович взобрался на козлы.

У пристани, пока Ада привязывала розвальни, Владимир Федорович надел на Додо овчинный тулуп и отцовские валенки. Потом, когда девушка вернулась на свое место, укутал их обоих пледом и сказал:

– Держитесь крепче, Ада. Буду гнать во весь опор.

Она кивнула, прижимая к себе Додо. Он был без сознания.

Ада, за всю дорогу не сомкнувшая глаз, вероятно, провалилась в какое-то нервное забытье, потому что опомнилась, только когда лошадь встала перед воротами «Виллы Рено». Через минуту они уже были у флигеля. Придержав дверь для Владимира Федоровича, который снова взвалил на себя Додо, Ада бросилась вверх по лестнице – скорее затопить печь в комнате раненого. Его одежда была в земле. Владимир с помощью Ады раздел его и уложил на кровать. Ада впервые увидела возлюбленного обнаженным. Пока, краснея, она укрывала его одеялом, Владимир Федорович сказал:

– Я еду за доктором. Вы как? Держитесь?

– Да. Поспешите!

Ада вспомнила слова Николая Фетина о том, что допрос с пристрастием к Брискину не применяли. Однако кровоподтеки, которые она заметила на его теле, явно свидетельствовали о побоях.

За окном занимался рассвет. Ада нагрела воды и, преодолевая робость и смущение, промыла рану и обтерла грудь Додо. Потом смыла грязь с его лица, волос и шеи. Его дыхание было слабым, лоб горячим. Сколько он пролежал в яме, в промерзшей земле?

Ада коснулась губами его щеки.

– Даже не вздумай бросить меня после всего, слышишь? Не смей. Я тебя не отпускаю.

В коридоре раздались шаги, дверь распахнулась, и в комнату ворвался Владимир Федорович, а за ним заспанный доктор Стуккей. Владимир Генрихович Стуккей, ровесник Додо, жил со своей семьей на даче Буяльского на Лесной стороне. Ада видела его лишь раз, когда осенью заболела Таня. Ванда Федоровна тогда обмолвилась, что медицина была его второй специальностью. Доучиться он не успел – застрял в Финляндии, когда закрыли границу. Других врачей в округе не было.

Стуккей сухо раскланялся с барышней и приступил к осмотру раненого. Чтобы не мешать, Ада выскользнула в свою комнату, разожгла огонь, но, не находя себе места, вернулась в коридор и стала ходить взад и вперед, страшно нервничая. Наконец мужчины вышли от Додо. Ада вопросительно посмотрела на доктора.

– Я обработал и зашил рану, – сообщил он ей. – Однако возможен сепсис. Организм ослаблен из-за переохлаждения, началась лихорадка. Я приду вечером – проведать больного и сделать перевязку.

Владимир Федорович взял Аду за руку.

– Когда вы в последний раз ели?

– Не помню, – пробормотала она, пряча глаза.

– Я прихвачу вам что-нибудь с кухни и приведу Ванду. Она посидит с Додо, а вам надо хорошенько выспаться.

Ада молча кивнула. Через четверть часа хозяйка сменила ее у постели Брискина, а Владимир Федорович вложил в ее руку сверток с пирожками. Возвратившись к себе, Ада заставила себя съесть один, но не почувствовала вкуса. Внезапно спохватившись, она схватила свое пальто, нащупала колечко за подкладкой и аккуратно распорола ее.

Какое счастье, что кольцо не пропало!

Наскоро умывшись, Ада переоделась в чистую одежду и легла. Когда она вновь открыла глаза, за окном стоял солнечный день. Как же долго она спала! Она накинула шаль и поспешила к Додо. Но его постель была пуста, а огонь в печи давно потух. Комната казалась нежилой – ни вещей, ни запахов.

Ада бросилась вниз, в гостиную и увидела там Веру Ивановну в ее любимой горжетке с мордочкой и лапками песца. Странно. Что она здесь делает?

– Вы не встретили Додо?

– Кого?

– Дениса Осиповича.

– Не представляю, о ком вы, милочка, – Вера Ивановна надменно повела плечами и прошла мимо нее.

Ада, как была, без пальто и шапки, выбежала во двор. У лестницы, спускающейся к каскаду, стоял высокий мужчина, показавшийся как будто знакомым. Когда она приблизилась, он обернулся.

– Папа?

– Здравствуй, Дашенька, – на губах Михаила Андреевича играла незнакомая ей печальная улыбка.

Ада отчего-то совсем не удивилась, только сказала чуть слышно:

– Ты умер.

Не подтверждая и не опровергая ее слов, он произнес:

– Я слышал, ты выходишь замуж.

– Ты… видел Додо?

– Я позвал его на партию в бридж.

Ада кивнула:

– Хорошо, идем. Я только скажу Ванде Федоровне, что ухожу.

– Нет, Дашенька, тебе с нами нельзя, – твердо сказал Михаил Андреевич.

Тогда она поняла. Солнечный свет сделался невыносимо ярким.

– Ты пришел за ним? Пожалуйста, не надо…

Отец молчал и только смотрел на нее, всё так же печально улыбаясь.

– Додо! – в отчаянии крикнула Ада и села на постели.

Она была в своей комнате, в печи потрескивали поленья, горела лампа, отбрасывая блики на темное оконное стекло. У ее кровати стояла Ванда Федоровна. Почему она здесь, а не с ним? Ада хотела спросить ее и не смогла. Хозяйка заговорила сама:

– У Дениса Осиповича сейчас доктор Стуккей. Брат рассказал, что вас забрали на Гороховую. Хотите, я попрошу Владимира Генриховича после осмотреть и вас?

– Нет, – быстро ответила Ада, сообразив, чего опасалась Ванда Федоровна. – Я в порядке, спасибо. Как Додо?

Ванда отвела взгляд.

– Очень плох.

Ада встала и начала одеваться. Ее руки мелко дрожали, так что застегнуть пуговицы на платье удалось только с третьего раза. Ванда Федоровна наблюдала за ней из-под полуопущенных век.

– Должна заметить, Ада Михайловна, что ваше поведение в последнее время…

– Да? – Ада резко выпрямилась.

– Ваши отношения с Денисом Осиповичем определенно вышли за рамки дружеских. Это неприлично. Вы компрометируете себя.

– Я его невеста.

Ванда Федоровна удивленно выгнула бровь. Пока она не пришла к заключению, что постоялица тронулась умом, Ада поспешила объяснить:

– Любовь Давидовна вернулась в Петроград. Мы виделись с нею. Оказалось, что она получила развод и снова вышла замуж. После этого Денис Осипович сделал мне предложение. Однако, – добавила Ада, заметив, как пристально смотрит на нее Ванда, – мы не совершили ничего предосудительного, если вы об этом подумали.

В дверь постучали, и на пороге возник Шпергазе.

– Доктор уходит.

Они перешли в соседнюю комнату. Владимир Генрихович Стуккей стоял возле умывальника и вытирал руки полотенцем.

– Лихорадка усилилась, – вздохнул он. – Я сделал всё, что мог. Остальное зависит от организма больного. Меняйте холодные компрессы и почаще его обтирайте. Ознобы будут сменяться жаром.

– Но он поправится? – спросил Владимир Федорович.

Стуккей снова вздохнул и взял с кресла саквояж.

– Я бы не торопился с прогнозом, однако смею предположить, что, если господин Брискин доживет до утра, шансы на выздоровление будут.

Ада, пошатнувшись, оперлась о комод. В висках стучало: если доживет до утра… Если доживет… Если доживет…

Владимир Федорович вышел проводить доктора.

– Я останусь с Денисом Осиповичем и буду выполнять все предписания, – сказала Ванда Федоровна.

– Нет, – решительно возразила Ада. – Я останусь.

Хозяйка всмотрелась в ее лицо, потом покачала головой:

– В болезни нет ничего романтического. Напротив, она отвратительна. Боюсь, ваши чувства к Денису Осиповичу могут не выдержать такого испытания.

– Видит Бог, как я благодарна вам за заботу, Ванда Федоровна. Но я не могу сейчас оставить его. Понимаете?

Ванда поняла по-своему:

– Конечно, это ваш долг, – сдалась она. – Хотя бы поешьте. Я приду утром. Если ночью вам понадобится помощь, будите Владимира в любой час.

Ванда Федоровна вышла, притворив дверь, а Ада робко приблизилась к кровати Додо и с трудом его узнала – черты его лица заострились, кожа приобрела землистый оттенок, на губах высыпали прозрачные пузырьки. Сменив компресс, Ада села рядом, закрыла глаза.

Господи, буди врач раба твоего Дионисия, воздвигни его от одра болезненнаго. Забери у меня, что хочешь, только не его. Только не его, пожалуйста!

Додо то дрожал в лихорадке, то покрывался испариной. В бреду он что-то бормотал, но к утру затих, и его сиделке сделалось совсем жутко. Вдруг он открыл глаза. Слегка повернув голову, он сфокусировал взгляд на Аде и хрипло произнес:

– Они вас не тронули?

Она замотала головой, прижала ладони ко рту и разрыдалась. И откуда только взялись слезы? Она не плакала ни в камере на Гороховой, ни в кабинете следователя, когда Николай сообщил ей, что Брискина расстреляют, ни возле ямы в лесу, уже считая его мертвым, ни после, пока он боролся за жизнь. Теперь же слезы текли по ее щекам, и она не могла их удержать… Неужели самое страшное позади?

– Отчего вы плачете? – просипел Додо. Он обвел взглядом комнату. – Почему я здесь? Я помню, как ждал выстрела… Было темно… Помню, как упал, ничего не чувствуя. Я умер?

– Нет, Додо, – Ада наклонилась к нему со стаканом воды. – Вот, выпейте. Вам надо много пить.

Он сделал несколько глотков и закрыл глаза.

– Отдыхайте, – прошептала Ада. – Но сначала поклянитесь, что не оставите меня.

Нагнувшись к его губам, она расслышала:

– Само собою, не оставлю. И что это вам в голову взбрело?

Додо обличает убийцу

Перед завтраком их навестил Владимир Федорович. Додо спал, Ада снова сменила компресс на его лбу.

– Я посижу тут, а вы идите поешьте, – настоял Владимир.

В столовой большого дома все уже были в сборе. Ванда Федоровна осведомилась о состоянии Брискина, Маруся попросила показать колечко с бриллиантом, которое поблескивало на безымянном пальце Ады.

– Это правда, что Додо сделал вам предложение? Мне казалось, вы проводите с ним время просто за неимением более подходящей компании. Так вы его любите?

– Что за неуместный вопрос, Маруся? – нахмурилась Ванда Федоровна. – Денис Осипович – достойный, честный человек и, как выяснилось, разведенный. Он уважает Аду Михайловну. Так отчего ж ей не выйти за него?

– Пока вы были в Петрограде, Лиза проболталась, что дядя осчастливил ее предложением руки и сердца, – радостно сообщила Маруся. – Обе свадьбы можно сыграть в один день! Как будет чудесно!

– Не спеши, стрекоза, пусть Денис Осипович сперва поправится, – сказал старик Шпергазе, пресекая дальнейшие разговоры о свадьбах.

Додо выздоравливал медленнее, чем хотелось Аде, которая продолжала ухаживать за ним. Первую неделю он почти всё время спал. Доктор Стуккей регулярно приходил делать перевязки, наблюдал за гематомами. Ада старалась не думать о том, что Додо пришлось вынести побои в застенках Чека. Его лицо оставалось бледно-серым, пузырьки на губах лопнули и подсохли, покрывшись неприятными корочками.

– Боже, какой он страшный! – воскликнула Лиза, заглянувшая к больному через несколько дней после возвращения «контрабандистов».

Ада вздохнула. Она осознавала, что и сама сильно осунулась и подурнела. Подруга неверно истолковала ее вздох:

– Я знаю, милая, он тебе нравился. Не стану спрашивать, что ты чувствуешь теперь, когда от него почти ничего не осталось. Ты ведь всё равно выйдешь за него из жалости и чувства долга.

У Ады не было сил возражать Лизе, равно как и разубеждать остальных – уверенных, что она приняла предложение Додо лишь потому, что ей не подвернулось других вариантов. Обитателям «Виллы Рено» было невдомек, что эти двое, даже утратив внешнюю привлекательность, по-прежнему искрили в коротком замыкании при любом прикосновении. Они не говорили о своих чувствах, и всё же каждый их взгляд, каждый жест, каждая интонация были исполнены любовью.

Одна неделя незаметно перетекала в другую. Сначала Ада кормила Додо с ложки, потом он стал обходиться без ее помощи. Обычно она читала ему или пела, или молча готовилась к урокам с девочками, а он так же молча наблюдал за нею. Когда он спал, Ада выходила, чтобы позаниматься с Марусей и Таней.

Иногда без видимых причин Додо мрачнел и находил предлоги, чтобы остаться одному. Ада подозревала, что это связано с его самочувствием. Он, разумеется, никогда не жаловался, а Стуккей уходил от прямого ответа:

– Огнестрельная рана почти зажила. Дениса Осиповича беспокоит другая полученная травма. Но уверяю вас, Ада Михайловна, это не смертельно.

Она терялась в догадках и в то же время делала вид, что ничего не замечает. Рано или поздно Додо поправится, нужно лишь немного потерпеть.

Еще одна тема, которая по умолчанию не обсуждалась, – анонимный донос. Мысли о нем неотступно преследовали Аду. Что будет, когда Пекка Саволайнен узнает, что его план по устранению Брискина провалился? Предпримет новую попытку? Додо, конечно, не станет прятаться от опасности и примет вызов. Именно поэтому, в тайне от него, Ада обратилась за помощью.

В солнечный субботний день в самом конце февраля она поехала в гости к Лизе и ее матери. Пробыв у них недолго, Ада засобиралась домой, однако, выйдя на дорогу, повернула в противоположную сторону. Бывший комиссар по уголовным делам говорил, что живет на Приморском шоссе напротив дачи Танеева. Ада это запомнила.

Когда она подходила к дому Лео Мутанена, финн расчищал дорожку во дворе. Заметив незваную гостью, он прищурился:

– Так-так, полгода не вспоминали старика, и вдруг свалились как снег на голову. Ну, проходите на кухню, я вас чаем напою.

– Простите, что явилась прямо к вам домой, – смущенно извинялась Ада. – Я не знала, где еще вас искать, ведь лодочная станция зимой закрыта.

– Вижу, что вас привело ко мне какое-то важное дело. А мне было бы приятно, если б вы заглядывали без всякого повода, hyvä neiti[32]. Кстати, найти мое нынешнее место работы вам и впрямь было бы затруднительно – мы с Вейо взялись ремонтировать бывшее здание русской школы. Скоро там будет штаб и казарма Первого батальона Уездного полка Кякисалми. Меньше месяца назад началось формирование полка для защиты южной границы Финляндии. Часть подразделений уже переброшена в Териоки. А к нам назначен майор Хейсканен – он следит за ходом ремонтных работ и готовится к размещению роты.

Ада с любопытством озиралась в тесной кухоньке, где царил идеальный порядок. Мутанен поставил медный чайник на примус и подвинул гостье табурет.

– Теперь рассказывайте.

– Надеюсь, Лео, вы никуда не спешите. Рассказ будет долгим.

И она поведала бывшему полицейскому о поездке в Петроград, о подозрениях доктора Яковлева относительно истинной причины болезни Саши, о доносе на Брискина, отправленном из Териок, о пропавшей Анне Брюс и о том, как и почему Пекка Саволайнен убил ее. Лео слушал очень внимательно, не перебивая, а когда Ада замолчала, сказал:

– Так, значит, Пекка, точнее Юхани Киркинен – из финских егерей? Их ненависть к русским была настолько сильна, что во время войны они приняли сторону германцев. Но я вас успокою, Ада Михайловна: вы можете больше не опасаться этого человека. Семья Саволайненов покинула Териоки.

– Откуда вы знаете?

– В десятых числах января Пекка Саволайнен (будем называть его так) приходил к майору Хейсканену. Я работал за перегородкой и невольно их подслушал, причем оба ничего не заподозрили. Думаю, вам будет полезно узнать, о чем они говорили.

Ада подалась вперед и вся обратилась в слух.

– Начну издалека, с того, что Юхо Хейсканен тоже служил в егерском полку, созданном в Германии из финских офицеров, и воевал, естественно, на стороне кайзера. В конце шестнадцатого года он был арестован жандармами и содержался в тюрьме на Шпалерной, а после Февральской революции, когда всех заключенных освободили, вернулся в Финляндию. То, что вы мне рассказали о Саволайнене, пролило свет на давнюю дружбу двух националистов. «Мне необходимо уехать из Териок, – сказал он Хейсканену. – Один рюсся[33] вздумал копаться в прошлом и вот-вот разнюхает, кто я такой. Если Мария узнает, как я презирал ее страну, какие преступления против нее совершал, а главное – лгал ей все эти годы, она ни за что меня не простит. Дура-поэтесса внушила ей, что Александра надо показать врачам в Англии. Ты ведь знаешь, мой тесть живет в Лондоне. Так вот, мы решили ехать к нему. Однажды я спас тебе жизнь, Юхо, ты мой должник. Дай мне денег, чтобы перевезти семью в Лондон, и твой долг будет погашен».

Ада смотрела на Лео, пытаясь понять, что именно в его словах вызвало у нее какое-то смутное беспокойство. Вслух она произнесла:

– И майор Хейсканен выдал ему необходимую сумму?

– Так точно. Ради вашего спокойствия, я проверю, действительно ли Саволайнены уехали, и дам вам знать.

– Выходит, – вслух рассуждала Ада, – Пекка больше всего боялся, что Мария узнает, что он не тот, за кого себя выдает. И совсем не волновался о том, что Денис Осипович раскроет убийство Анны Брюс.

– Мне это тоже показалось странным. К тому же если б донос на господина Брискина написал Саволайнен, зачем ему уезжать из Териок? Бросать садоводство, хлопотать о деньгах? Он бы по меньшей мере дождался результата своей подлой выходки. Ведь Денис Осипович, по всем вероятиям, не должен был вернуться.

Перед глазами Ады невольно встала яма, в которой, присыпанные землей, шевелились умирающие. Эту жуткую сцену она, наверное, никогда не забудет. Усилием воли отогнав воспоминание, она сказала:

– Если Пекка Саволайнен не убивал Анну, убийца всё равно здесь. Он знает, что Денис Осипович намерен изобличить его, и подслушивал под дверью, когда мы обсуждали поездку к доктору Яковлеву. Боже мой, – по телу Ады пробежала дрожь, – Додо… то есть Денису Осиповичу по-прежнему грозит опасность, ведь убийца думает, что его вот-вот раскроют, тогда как на самом деле нам ничего о нем не известно!

– Это не совсем так. Вы знаете, кто был на рождественском ужине на «Вилле Рено». Исключите тех, кто не жил в Келломяках в шестнадцатом году, и подумайте, какие мотивы для убийства Анны Брюс могли быть у остальных.

– Хорошо, – сосредоточилась Ада, – исключаем Шпергазе, Орешниковых и Коноваловых. Саша Чижов – жертва, а не убийца. Остаются соседи, хотя мне сложно представить, чтобы Елизавета Эмильевна Принц могла неслышно подкрасться к девушке…

– Вероятно, мы что-то упускаем. Советую вам поговорить с господином Брискиным, у него удивительное внутреннее чутье. Кстати, чуть не забыл, – вдруг воскликнул финн, – мои соседки Танеевы вернулись на дачу! Тоже бежали из Петрограда по льду замерзшего моря. Хотите, я как-нибудь вас познакомлю?

– С бывшей фрейлиной императрицы? Конечно, хочу!

Пока пили чай, Лео обратил внимание на колечко Ады, и она ответила, что выходит замуж. Он по-отечески пожелал ей счастья, а после проводил до калитки и пообещал на днях прийти проведать Додо.

Внезапный порыв ветра осыпал их градом хвоинок, семян из шишек и мелких еловых веточек. Лео, уже направлявшийся к дому, промурлыкал себе под нос:

– Тапио лес сеет.

Ада улыбнулась.

Она возвратилась на «Виллу Рено» перед самым ужином, по дороге снова погрузившись в размышления об убийце Анны Брюс. Додо и Владимир Федорович поджидали ее в гостиной флигеля. Вот уже несколько дней больной вставал с постели и даже совершал прогулки до большого дома, хотя и не мог пока обходиться без трости.

Втроем они вышли во двор.

– Что-то долго вы засиделись у Коноваловых. Как там Лизанька? – поинтересовался Владимир Федорович.

– А? Чудесно, чудесно, – рассеянно ответила Ада.

Почувствовав пристальный взгляд Додо, она поспешно отвернулась и пошла вперед. Всё же после ужина, уже во флигеле, он попросил ее объясниться.

– Вы не думали о том, кто написал на вас донос? – спросила Ада, помогая ему снять пальто: рана еще слегка беспокоила его.

– Полагаю, это дело рук Саволайнена. Что? – нахмурился Додо, заметив на ее лице таинственное выражение. – Чего я не знаю? Выкладывайте!

Он забрался под одеяло, Ада села рядом и начала рассказ, который столько раз откладывала – до поры, пока Додо не станет чувствовать себя лучше. И вот наконец она рассказала ему о встрече с другом детства на Гороховой, об Анне Брюс и Юхани Киркинене. Затем призналась, что ходила к Лео, и вкратце изложила содержание их беседы.

– Получается, что мы до сих пор ничего не знаем о преступнике, хотя он уже пытался вас убить, – закончила она, поднимая глаза на Додо. – Что такое?

– Ада, – взволнованно сказал он, – у вас нет ощущения, будто что-то не так? Какая-то мелочь… противоречие…

– О чем вы?

Додо вздохнул:

– Сейчас я вам не отвечу. Мне надо подумать.

Через несколько дней, как и обещал, явился Лео Мутанен. Ада столкнулась с ним во дворе, возвращаясь из большого дома после уроков с девочками.

– Я сегодня ушел пораньше – ремонтные работы в штабе практически завершены. Как себя чувствует господин Брискин?

– Не в духе. Вчера у него был доктор Стуккей, сказал, что это его последний визит – больше в них нет надобности. Однако он чем-то расстроил Дениса Осиповича. Может, вам удастся узнать, в чем дело, – Ада выдавила улыбку и провела гостя во флигель.

Додо был в гостиной. Ада предложила сварить кофе и принялась возиться со спиртовкой, пока Лео докладывал, скидывая шубу:

– Саволайнены действительно уехали – я справился в бюро садоводства. Свой участок они совсем задешево продали Николаю Борисову. Этот молодой человек, весьма озабоченный развитием семейного дела, как я понял, хочет устроить там огород. А вас можно поздравить, Денис Осипович? – заметил Мутанен, не меняя тона. – Дата венчания уже назначена?

Лицо Додо вытянулось, он сухо сказал:

– Назначена на восьмое мая, во вторую неделю по Пасхе.

– Вы счастливец. И не принимайте близко к сердцу слова доктора. Не зря же говорится: до свадьбы заживет.

Додо так посмотрел на Аду, что ей захотелось провалиться сквозь землю. Не дождавшись ответа, бывший полицейский вновь сменил тему:

– Я вот что подумал. Раз наш убийца так боится Дениса Осиповича, почему бы вам не собрать тех, кто присутствовал на рождественском ужине, чтобы сообщить, как продвинулось расследование? Откройте всем то, что уже известно вам, – и у преступника исчезнет необходимость в устранении господина Брискина. Убийца успокоится, а мы продолжим искать мотивы.

Ада вопросительно посмотрела на Додо.

– Возможно, продолжать и не придется, – тихо проговорил он. – Я вспомнил одну деталь, которая в свете новых фактов кажется маловероятной, если только нас не хотели нарочно ввести в заблуждение… Да, собрать всех – удачная мысль. Думаю, пришла пора это сделать.

В начале марта те же действующие лица, что и в Рождественский сочельник, собрались в большом чижовском доме, только не в столовой, а в гостиной на втором этаже. Расставленные полукругом стулья напомнили Аде о прошлогоднем концерте, и она позавидовала себе прежней, еще не питавшей иллюзий, еще не познавшей разочарования. Ее жених стал молчалив и холоден с нею, и она больше не была уверена, что он хочет этого брака. Он ничего не объяснял. Ада как могла изображала беззаботную невесту, но все ее усилия меркли на фоне сияющей от счастья Лизаньки Коноваловой.

Лео Мутанен тоже был в числе гостей, стоял у окна, скрестив руки, и внимательно наблюдал.

– Так-так, благородный Эдвин. Вы держите слово! Неужели вы и впрямь раскрыли убийство? – прогудела, слегка задыхаясь, Елизавета Эмильевна Принц.

– Это так волнительно, – подхватила Нежинская, сгорая от нетерпения услышать душераздирающую историю.

– Вы уже вполне оправились от болезни? – заботливо поинтересовалась Щепанская. – Ванда рассказала, что инфлюэнца, которую вы подхватили в Петрограде, осложнилась жестокой пневмонией.

– О, я совершенно здоров, Ольга Владимировна. Благодарю, – отозвался Додо, оглядывая собравшихся. – Пожалуй, можно начинать.

Он вышел на импровизированную сцену. Ада сидела в первом ряду между Марусей и Лизой и смотрела на Брискина, пытаясь отыскать в незнакомом, осунувшемся лице черты прежнего Додо.

– Вам удалось установить, кто убил незнакомку? – в голосе Ванды Федоровны сквозило недоверие.

– Надеюсь, вы посрамите господина полицейского, – Елизавета Эмильевна махнула пухлой рукой в сторону Мутанена. – Он только и смог, что обвинить двенадцатилетнего мальчика.

Лео возвел очи горе.

– Начнем с того, что Ада Михайловна сумела выяснить имя жертвы, – сказал Додо и почтительно поклонился Аде, избегая ее взгляда. – Девушку звали Анна Эдуардовна Брюс. Она доставляла русской разведке сведения о германских агентах и финских диверсантах. Один такой диверсант из егерского полка как раз скрывался в Келломяках, на даче Чижова.

– Быть не может! – воскликнула Ольга Владимировна. – Мы бы знали.

– Вы бы уж точно знали, мама, – проронил Владимир Щепанский, пряча улыбку. Маруся пихнула его в бок.

– Анне Брюс стало известно, что егерь скрывался под именем Пекки Саволайнена, – невозмутимо продолжил Додо. – Она собиралась выдать его.

С губ Тани невольно сорвалось:

– Боже! Ведь он приходил к нам вместе с Марией Ивановной!

– Выходит, Саволайнен заставил Анну Брюс замолчать навсегда? – сделал вывод Буби Бательт.

– Мы тоже так думали, пока господин Мутанен совершенно случайно не услышал, что Пекка Саволайнен спешно уезжает из Териок. Он испугался, что я рано или поздно узнаю и расскажу Марии о его преступлениях против Российской империи. Но не об убийстве Анны Брюс! Нет, к убийству он был непричастен.

– Нет? – прошелестела завороженная Нежинская. – Но кто тогда? Быть может, господин полицейский был прав – это Саша Чижов? Коварный мальчишка все эти годы лишь притворялся полоумным, дабы скрыть свое злодеяние?

– Это смешно! – воскликнула Маруся.

Собравшиеся начали перешептываться.

– Давайте обратимся к фактам, – Додо повысил голос, снова приковывая к себе внимание. – Рядом с убитой был обнаружен револьвер «Вестлей Ричардс». Господин Мутанен считает, что это орудие убийства: Анна умерла, предположительно, от удара рукояткой по затылку.

Мать Лизы быстро перекрестилась. Маруся шепнула:

– Вы знали, Ада Михайловна?

– Интересно, что тогда, на даче, Иван Чижов вел переговоры с представителем компании «Вестлей Ричардс». Образцы оружия вполне могли находиться в его кабинете, куда все члены семьи имели доступ. У меня есть основания полагать, что револьвер взяла Мария Чижова. Она и убила Анну Брюс.

Воцарившуюся тишину нарушила Ада:

– Нет, вы ошибаетесь, Додо. Мария не могла… Вы же знаете, что ее брат видел, как всё произошло, и поэтому его пичкали мускатным орехом, чтобы мальчик сошел с ума и ничего не рассказал. Мария не поступила бы так с родным братом! Она в нем души не чает.

– Не потому ли, что чувствует свою вину?

– Пожалуй, это было даже гуманно, – подал голос Лео Мутанен. – Будь на месте юного Чижова кто-то другой, она бы просто убила свидетеля, как убила Анну Брюс.

– Нет-нет, вы оба неправы, – Ада упрямо покачала головой. – У Пекки Саволайнена был мотив – помешать Анне выдать его русской разведке. Но какой мотив у Марии?

– В точности такой же, – хмурясь, сказал Додо. Ему не нравилось, что Ада ему перечит. – Пекка уверен, что Мария не знает о его прошлом. Но что, если это не так? Помните, она рассказала вам, как ее братья подслушали разговор англичан?

– Да, но речь шла о финской националистке, работавшей на немецкую разведку… – Ада осеклась, внезапно осознав, куда клонит Додо.

– Странно, не правда ли? Вот деталь, которая не давала мне покоя. Мария сказала, что британцы говорили о женщине. Но она солгала: не было никакой финской националистки. Теперь мы знаем, что англичане говорили о Юхани Киркинене. Мария, которая, по словам Саши, уже тогда была влюблена в Пекку, поняла, что он и Юхани – одно и то же лицо. Она проследила за Райнером и, когда он передал информацию русской шпионке, Марии стало ясно, что именно Анна представляет главную угрозу для ее возлюбленного. Чтобы не потерять его, она пошла на убийство. А в разговоре с вами ловко переключила ваше внимание, надеясь, что правда никогда не всплывет.

– Солгав, она выдала себя, – пробормотала Ада, неохотно признавая правоту Додо.

– Итак, дело раскрыто. Браво, Денис Осипович, – одобрительно произнес бывший полицейский. – Вы меня действительно посрамили.

– Оставьте, – смутился Додо.

– Ложная скромность к вам не идет, – заявила Юлия Сергеевна, восхищенно аплодируя. – Браво! Браво!

– Браво! Гениально! – послышалось со всех сторон.

Додо был похож на гимназиста, которого похвалили за отличные отметки. Ада незаметно выскользнула из комнаты. Это его триумф, не ее. Что ж, он исполнил свое обещание – предал убийцу общественному суду.

Молва о преступлении Марии Чижовой быстро разнеслась по поселку. Но уже через несколько дней все заговорили о событиях в Кронштадте. Триумф Додо оказался недолгим.

Друг детства

После первого, провалившегося штурма Кронштадт бомбили с воздуха несколько дней подряд. Восставшие отвечали залпами из пушек с бастионов и линкоров. На дачах на Морской стороне дребезжали стекла. Люди не спали – ждали, чем всё закончится.

Теперь Ада понимала, о чем говорил Шведов. Интересно, если восстание перекинется на Петроград, примет ли в нем участие Гумилев?

В ночь на 17 марта красноармейцы предприняли второй штурм крепости, и на этот раз сопротивление ее защитников было сломлено. Спустя несколько дней жизнь в Келломяках вернулась в прежнее русло. Пересуды, тревоги и надежда сошли на нет подобно кругам на воде.

В начале апреля, когда до свадьбы оставался ровно месяц, Додо внезапно объявил за ужином, что намерен съездить на несколько дней в Выборг – им якобы овладела «охота к перемене мест». Аде стоило немалых усилий не показать, что она удивлена не меньше остальных.

– Достаточно ли вы окрепли для поездки? – спросила Ванда Федоровна. – Что за необходимость ехать прямо сейчас? Зачем вы его отпускаете, Ада Михайловна? – попеняла она Аде недовольным тоном.

Та не нашлась, что ответить, взглянула на Додо, но он, чувствуя, что она смотрит, опустил глаза в тарелку.

После ужина Ада пошла в беседку, рассчитывая найти его там. Додо стоял, облокотившись на перила, и всматривался в даль – в призрачное зарево петроградских огней.

– Когда они выступили против большевиков, я глупо позволил себе надеяться, что это что-то изменит, – не оборачиваясь произнес он. – Ведь против советской власти восстали простые матросы, те самые, что не так давно убивали белых офицеров. Понимаете, что я хочу сказать? В обещаньях большевиков начали сомневаться сами же пролетарии! Возможно, третья революция дала бы России подлинную демократию.

Ада, собиравшаяся сказать совсем другое, была сбита с толку.

– Вы, монархист, правда в это верите? – озадаченно пробормотала она.

Додо горько рассмеялся, наконец повернувшись к ней:

– Как сказал господин Бердяев, миф монархии – о суверенитете власти монарха, миф демократии – о суверенитете власти народа[34]. Всё это иллюзия. И мы уже не вернемся…

В Россию, мысленно закончила Ада, а вслух сказала:

– Зачем вы едете в Выборг?

Додо снова устремил взор к морю.

– Я же объяснил: я засиделся тут на даче. Тяжело, знаете ли, быть несколько месяцев прикованным к постели.

– Додо, вы можете обмануть остальных, но не меня.

– Вы сомневаетесь, что я еду развеяться и отдохнуть?

– Вы так от меня устали?

Голос Ады сорвался. Додо не ответил. Его лицо будто окаменело, только пальцы сжали перила так крепко, что побелели костяшки. Ада робко коснулась его руки. Он вздрогнул, развернулся и зашагал прочь.

На следующий день он уехал.

Ада догадывалась, что за ее спиной все обсуждают странное поведение ее жениха. Иногда она ловила мимолетные сочувственные взгляды. Владимир Федорович попытался ее утешить:

– Не расстраивайтесь, Ада, голубушка! Я уверен, что Додо просто сильно нервничает перед свадьбой.

– Да?

– Посудите сами, первый его брак сложился неудачно. Как я понял, он был несчастлив. Неудивительно, что чем ближе свадьба, тем сильнее страх вновь испытать разочарование.

– Но я – не Любовь Давидовна, я не сделаю ему больно.

– Разумеется, нет. Однако глубокие раны долго затягиваются. Вот увидите, он в Выборге страшно соскучится по вам и вернется прежним.

Тень улыбки скользнула по лицу Ады.

– Благодарю вас, Владимир. Вы лучший друг, какого только можно пожелать.

Без Додо время слабо пульсировало в висках. Ада, потерянная, опустошенная, бродила по парку, спускалась к морю, несколько раз собиралась навестить Лео Мутанена, но неизменно поворачивала назад. Она даже умудрилась заблудиться в Захаровском лесу, который знала как свои пять пальцев. Не иначе как злой дух Хийси сбил ее с пути и чуть не завел в болото. Выбралась она по чьим-то следам, воображая, что это отпечатки желтых каблучков Анникки.

На третий день, когда Ада подходила к большому дому, Маруся с загадочным видом выбежала ей навстречу, пряча руки за спиной.

– Угадайте, что у меня?

– Ни за что не угадает! – крикнула с веранды Таня.

– Вы меня заинтриговали.

– Письмо! Для вас! – объявила Маруся и, смеясь, протянула Аде конверт. – От мужчины. Скорей скажите, кто это!

Ада удивилась и растерялась. Кто мог писать ей на «Виллу Рено»? Взгляд упал на петроградский штемпель.

– От Николеньки, – выдохнула она.

– Кто это? Кто?

– Друг детства. Мы случайно встретились зимой в Петрограде.

Ада вскрыла конверт и достала сложенный пополам листок.

Моя дорогая Дашенька, пишу сообщить Вам, что с 11 апреля мне дают отпуск на две недели. Я приеду повидаться, остановлюсь в пансионате Орешниковой. Вспомним детство, поговорим о поэзии. Вы всё так же любите стихи Гумилева? Я часто думаю о Вас, особенно после нашей последней встречи.

Я, может быть, прибуду одновременно с этим письмом, но всё же надеюсь, что оно успеет раньше. Очень прошу Вас никому не рассказывать о роде моих занятий, а представить меня как инженера-строителя. Я всё объясню по приезде.

Ваш Коля.

– Что он пишет? – нетерпеливо спросила Маруся.

Ада спрятала листок обратно в конверт и посмотрела на девочек:

– Мой гатчинский друг Николай Фетин завтра приезжает из Петрограда. Он каким-то чудом раздобыл необходимые для въезда и выезда бумаги. Хочет погостить на «Вилле Рено». Надо сказать вашей маме.

Скорый приезд нового постояльца, пусть и всего на две недели, вызвал настоящий ажиотаж. Для «господина Фетина» подготовили бывшую комнату Оскара Оржельского. Аду подробно расспросили обо всем – из какой он семьи, где учился, кем служит. Она припомнила, что до войны Николенька поступил в Институт гражданских инженеров, и, покривив душой, исполнила его просьбу. Кто знает, как отнеслось бы семейство Шпергазе к визиту чекиста.

Пограничные станции Белоостров и Раяйоки находились на разных берегах реки Сестры. Железнодорожный мост взорвали летом 1919 года, но после подписания мирного договора сообщение между берегами было налажено. Николаю предстояло доехать до Белоострова, пешком перейти на финскую сторону (вторую ферму моста еще восстанавливали), предъявить таможенникам разрешение на въезд и сесть в вагон на станции Раяйоки.

Узнав, когда прибывает поезд, Маруся и Лиза принялись дефилировать вдоль забора, то и дело выглядывая на улицу. Появление высокого молодого человека в дорожном пальто с небольшим чемоданом в руке было встречено радостными возгласами и смехом. Маруся распахнула перед ним калитку.

– Николай Егорович? А мы вас заждались. Я Мария Николаевна, дочь управляющей пансионатом. Милости просим!

– А я Лизавета Петровна. Скоро стану ихней родственницей, – Лиза окинула оценивающим взглядом густые темные брови, умные глаза, мягкий овал лица и расхохоталась.

– Чем же мой вид вас так рассмешил? – спросил Николай, невольно заулыбавшись.

– Не принимайте на свой счет! Мы давеча гадали, как может выглядеть друг детства Ады, и не угадали. Мы думали, вы – суровый одинокий волк, понимаете? А вы похожи на ручного медвежонка. Только, пожалуйста, не обижайтесь!

Девушки снова захихикали, и Маруся сказала уже серьезно:

– Идемте, я покажу вашу комнату.

– А где же Ада Михайловна? Судя по приему, она получила мое письмо, – произнес Николай и, озираясь по сторонам, последовал за барышнями во флигель.

– Она, должно быть, в гостиной.

Действительно, Ада была в гостиной. На ее коленях лежала раскрытая книга, утром вынутая из шкафа, однако мысли блуждали где-то очень далеко.

– Даша! – позвал Николай.

Она вздрогнула, подняла глаза и рассеянно улыбнулась. Он подошел, поцеловал ее руку.

– Идемте же! – донесся с лестницы нетерпеливый возглас Маруси. – Оставите вещи, обмоетесь с дороги. Через десять минут обед.

Ада кивнула:

– Ступайте, Николенька. Я подожду вас.

Он ушел, а Лиза, смеясь, схватила Аду за руки, вытянула из кресла и закружила по комнате.

– Ах, какой он хороший, Адичка! Лицо доброе. Николенька, значит? – сымитировав интонацию подруги, она хитро сощурила глаза. – Представить себе не могу, чтобы ты звала Додо Денисушкой. Да к нему и не пошло бы. Ну, я в большой дом. Скажу всем, что гость прибыл.

Лиза направилась к выходу.

– Подождите меня, Лизавета Петровна! – сбегая вниз, крикнула Маруся.

Скоро спустился и Николай, без шляпы, в расстегнутом пальто. Ада накинула шаль, и они вышли вместе. Она держалась с ним немного скованно, гадая об истинной цели его приезда, спрашивать о которой было не место и не время.

Познакомив Николая с собравшимися в столовой, Ада молчала до конца обеда. Старик Шпергазе задал ему несколько вопросов о жизни в Петрограде: правда ли пайки выдают только тем, у кого есть трудовая книжка, хватает ли хлеба и дров, не уплотнили ли его с квартирой. Владимир Федорович, в прошлом инженер-путеец, расспросил Фетина о его службе. Ада поначалу встревожилась, но Николай отвечал охотно и уверенно, словно и впрямь работал инженером на советском заводе. Подготовился.

Ванда Федоровна обсудила нюансы, связанные с проживанием нового постояльца на «Вилле Рено», не обойдя стороной и вопрос оплаты.

– На таможне я обменял рубли на финские марки. Я заплачу вперед. Покончим с этим после обеда, Ванда Федоровна. Кстати, я уже несколько лет не ел такого отменного борща.

– А есть ли у вас в Петрограде невеста? – спросила Маруся, которую этот вопрос занимал сильнее всего.

Ее мать недовольно сдвинула брови:

– Подобный интерес совершенно неуместен, дорогая. Простите ее, Николай Егорович!

– Ничего страшного. Невесты у меня нет, – говоря это, Николенька смотрел на Марусю с обезоруживающей улыбкой.

– А у Ады есть жених, – брякнула Лиза. – Только он сейчас в отъезде.

Улыбка на губах Фетина не исчезла, но заметно поблекла.

– Вот как? Жених? Я не знал…

– Он наш постоялец, Денис Осипович Брискин, – сказала Ванда Федоровна. – Мы ожидаем его возвращения со дня на день.

– Брискин? – повторил Николай, устремив на подругу детства озадаченный, недоверчивый взгляд.

Ада, на которую внезапно накатила волна ужаса, не смогла выдавить ни слова. Вместо нее вновь заговорила Лиза:

– Денис Осипович был сильно болен, Ада выходила его, как подлинная сестра милосердия. А он, представьте себе, принял это как должное. Вы бы так не поступили, правда, Николай Егорович?

– Н-нет, – пробормотал он, продолжая пристально смотреть на красную до ушей Аду.

– Надеюсь, батенька, вы не большой любитель водки? – поинтересовался старик Шпергазе. – В Финляндии сухой закон, а местные из-под полы продают некачественный товар. На днях в газетах писали о новых отравлениях древесным спиртом – только за этот месяц шесть смертей.

– О, не беспокойтесь, я не пью водку.

– Ну разве он не душка? – пропела Лиза.

После обеда, решив все вопросы с хозяйкой, Николай нашел Аду у верхнего пруда.

– Прогуляемся? Нам есть что обсудить.

– Да, – выдохнула она, готовая на всё, лишь бы Николенька не довел до конца начатое расстрельной командой.

Они стали медленно спускаться вдоль прудов в нижний парк. Снег полностью сошел несколько дней назад. Воздух, удивительно прозрачный, наполнял грудь трепетом смутных предчувствий. Хороший или дурных – Ада не умела распознать.

Фетин слегка волновался, подбирая слова.

– Спасибо, Даша, что сохранили мою тайну. Как вы, возможно, догадались, я приехал не в отпуск. Разумеется, я желал увидеть вас, но главное – мне поручено разыскать сбежавших в Финляндию руководителей Кронштадтского мятежа. Его организовали бывшие царские генералы, которые теперь в эмигрантской газетенке отрицают свою причастность. Якобы это большевистская пропаганда[35]! Сволочи… Простите, Дашенька… Так вот, моя миссия секретна, я должен заручиться полным доверием русских эмигрантов и финских властей. Однако вас я не могу обманывать. Доверившись вам, я рискую жизнью и надеюсь если не на поддержку, то на понимание и молчание.

– На понимание? А что будет с теми, кого вы сумеете разыскать? – прочтя ответ во взгляде Николая, Ада вздохнула. – Нет, я решительно не понимаю. В чем их вина? Неужели хотеть для России лучшего будущего – преступление?

– Вы заблуждаетесь, Дашенька. Эти кровопийцы ненавидят рабочих и крестьян, мечтают снова заковать их в кандалы. Мы же, напротив, строим светлое будущее для народа. Я верю в это всем сердцем! Но это трудная задача, учебников у нас нет, а враги революции ежечасно, ежеминутно стремятся нам помешать. Оттого и ответные меры столь суровы. Но они временные. Как только контрреволюция будет задушена, пытки и расстрелы прекратятся. Поверьте, диктатура пролетариата – единственная альтернатива для России.

– Но разве можно этим оправдать убийство царской семьи… невинных детей?

– Жертвы необходимы. Это спасительные жертвы во имя свободы и правды. Конечно, здешний кружок буржуазной интеллигенции сильно ограничивает ваши взгляды.

Они дошли до большого пруда и остановились на причале, огороженном валунами. Первым созерцательное молчание нарушил Николай.

– Денис Осипович Брискин, – задумчиво проронил он.

Сердце Ады упало. Она заговорила торопливо, нервно сцепив пальцы в замок:

– Николенька, вы доверились мне, и я вас не выдам. Но прошу об ответной услуге – сохраните ему жизнь. В Петрогубчека считают, что он был расстрелян. Дайте мне слово, что всё так и останется. Если я вам хоть немного дорога, вы сдержите обещание.

– Вы любите его?

– Это не имеет значения. Я не хочу, чтобы он стал еще одной «спасительной жертвой» во имя вашей революции.

Фетин посмотрел на Аду так, словно его ответ зависел от того, что он прочтет в ее глазах. На миг ей показалось, будто он наслаждается осознанием собственной власти над человеческой жизнью. Но Николай поспешил успокоить ее:

– Даже будь Брискин виновен, он слишком мелкая сошка, чтобы преследовать его в Финляндии для исполнения приговора. Вы довольны? Ну а теперь, когда неприятное объяснение позади, будем говорить только о хорошем. О моей миссии больше ни слова. Ради вас, Дашенька, я буду исключительно любезен с вашим женихом.

Напряжение сошло на нет. Они проболтали до вечера, совсем как в детстве. Ада поняла, что ее друг, в сущности, почти не изменился. Когда он не вспоминал о своих политических убеждениях, он был прежним Николенькой, который тонко чувствовал красоту природы, цитировал по памяти любимых поэтов и умел развеселить Аду даже в минуты душевного смятения. Она впервые за несколько дней перестала не только терзаться из-за поведения Додо, но и вообще думать о нем.

Они поднимались по Морской улице, сильно опаздывая на ужин. Ада почему-то ничуть не переживала по этому поводу и смеялась, стараясь нагнать свою длинную тень.

– Знаете, Даша, я ведь привез вам один из последних сборников Гумилева, изданный в восемнадцатом году «Гипербореем»[36]. Называется «Костер». Я подумал, что вы никак не могли бы его достать.

– Спасибо, Коля! Вы чудо. Кстати, прямо напротив живет поэтесса Юлия Сергеевна Нежинская. Она придет в восторг, узнав, что на «Вилле Рено» новый постоялец. Своим приездом вы дали ей повод стряхнуть пыль со старых тетрадей. Она непременно захочет познакомить вас со своими стихами.

– Видимо, все остальные уже сыты по горло ее творчеством? – усмехнулся Николай.

– Напрасно вы так, – с наигранной суровостью произнесла Ада и тут же сама расхохоталась.

Она влетела в столовую, всё еще смеясь, раскрасневшаяся от быстрого шага. Все обернулись на нее, а она, машинально глянув на стул Брискина, даже не поняла, что стала объектом всеобщего внимания, ибо видела перед собою только Додо. На его лице не дрогнул ни один мускул. Он медленно перевел взгляд за плечо Ады – на ее спутника, такого же румяного и довольного.

Ада смутилась.

– Вы уже вернулись? – пробормотала она и мысленно обругала себя за нелепый вопрос и в особенности за «уже».

– Рад, что вы не скучали, Ада Михайловна, – произнес Додо ледяным тоном.

– Денис Осипович, это… – она хотела представить друга и осеклась.

– Господин Фетин, полагаю.

– Садитесь за стол, – вмешалась Ванда Федоровна. – Боюсь, рагу остыло.

Николай подвинул стул для Ады, но она всё стояла, переминаясь с ноги на ногу. Наконец робко произнесла:

– Денис Осипович, можно вас на два слова?

Ванда Федоровна с шумом опустила ложку на стол.

– Сейчас? Да что с вами такое, Ада Михайловна? Это не может подождать до конца ужина?

– Боюсь, нет.

Додо извинился перед хозяйкой, встал и вышел следом за Адой на зимнюю веранду. Там он вопросительно посмотрел на нее. Совсем чужой. А ей так хотелось, чтобы он ее обнял.

– Я рассказывала вам о Николае Егоровиче, – Ада опустила глаза, видеть этого незнакомого Додо было слишком больно. – Вероятно, вы догадались, что он не инженер-строитель.

– Догадался.

– Прошу вас, не разубеждайте Ванду Федоровну и остальных. Коля здесь не по службе, а в отпуске. Ни к чему их волновать. Он же со своей стороны закроет глаза на то, что вы… не умерли.

– Этим я, конечно, обязан вам?

– Коля – хороший человек. Просто у него другие идеалы. Это трудно понять…

– Где уж мне понять.

– Додо!..

– Это всё, Ада Михайловна? Признаться, я зверски голоден.

Ада кивнула, проглотив комок в горле. У нее, напротив, совершенно пропал аппетит. Как он жесток! Но она не покажет ему, что расстроена. Она вернется в столовую и будет любезна и весела.

Так она и сделала, однако сразу после ужина ушла к себе. Наутро она послала одного из финских работников Ванды Федоровны с запиской к Лео Мутанену: написала, что хочет повидаться в ближайшую субботу.

За неделю не произошло ничего примечательного. Она почти всё время проводила с Николаем, за исключением тех часов, когда друг пропадал по своим делам. Где он был и что делал, Ада не спрашивала.

Внешнее равнодушие Брискина вызвало общее недоумение, особенно на фоне знаков внимания, которые оказывал Аде Николай Фетин. Казалось, что жених совсем не ревновал, более того, нарочно отошел в сторону, чтобы не мешать более молодому сопернику.

– Додо, вы вообще собираетесь жениться? – как-то спросил его Владимир Федорович.

Мужчины были в гостиной. Ада, спускавшаяся в этот момент по лестнице, замерла, затаилась, вся превратилась в слух. Додо молчал целую вечность, прежде чем ответить:

– Решение за Адой Михайловной. Я хочу одного – чтобы она была счастлива.

Вздор! Он ведь знает, что счастлива я буду только с ним, а сам словно гонит меня от себя. Что же это за любовь такая?

На «Вилле Рено» Ада ни с кем не говорила о своих чувствах, даже с Владимиром. Со стороны можно было подумать, что она действительно увлеклась Николаем. Лео Мутанен, с его отеческой добротой, представлялся ей единственным человеком, которому она могла довериться и спросить совета. Но в середине недели ей передали записку, в которой финн сообщал, что будет занят в субботу и не сможет ее принять. Зато в следующий вторник Ада и Додо вместе с Лео приглашены на ужин к госпоже Танеевой и ее дочери Анне Александровне.

С одной стороны, Ада хотела поговорить с Лео без третьих лиц, но с другой, было бы глупо не воспользоваться шансом познакомиться с подругой императрицы. К тому же предполагалось присутствие Додо.

Размышляя о том, как лучше сообщить ему о приглашении, Ада шагала вдоль Приморского шоссе. Мимо проносились экипажи. Когда очередная пролетка поравнялась с нею, извозчик вдруг придержал коня и знакомый женский голос воскликнул:

– Адичка, голубка, ты ли это? Исхудала-то как! Проклятый Додо из тебя все соки высосал!

Ада подняла голову – в пролетке сидела Лена Оржельская в роскошном манто и модной шляпке. Она одарила подругу очаровательной улыбкой, которая свидетельствовала о том, что прошлые обиды забыты. По крайней мере, в отношении Ады.

– А я завтра уезжаю в Дрезден. Всё уже решено. Стану баронессой фон Мейендорф. Приезжай сегодня к восьми в «Жемчужину»! Больше ведь не свидимся.

– Приеду, – пообещала Ада и проводила взглядом пролетку, уносящую Лену в Териоки.

Потом она свернула на тропку, ведущую в Захаровский лес. Выходит, полька нашла свою prawdziwa miłość или, что более вероятно, состоятельного господина, который будет исполнять ее «маленькие прихоти».

Улыбаясь, Ада вышла на лесную дорогу и не спеша зашагала в сторону «Виллы Рено». Вдруг впереди раздался женский визг. В первую секунду Ада испугалась, но потом различила за стволами елей знакомый силуэт. На дорогу выскочила Лиза с перекошенным от ужаса лицом. Она кинулась к Аде, кажется, не узнавая ее.

– Там… там… Человек кончается…

– Кто-то, кого мы знаем?

– Н-нет…

– Тише, тише, милая, успокойся, – Ада обняла подругу и, взглянув куда указывала Лиза, увидела на земле мужчину. Его тело свело судорогой.

Рядом на корточках сидел Додо. Очевидно, он перевернул несчастного на бок, чтобы тот не захлебнулся рвотой.

– Господи, горе-то какое, – всхлипывая, бормотала Лиза.

Додо повернул голову:

– Ада, уведите ее отсюда. И пошлите кого-нибудь за доктором и носилками. Этот человек еще жив. Поспешите!

Крепко сжав руку Лизы, Ада увлекла ее в нижний парк «Виллы Рено». Тут им встретились Маруся и Владимир Щепанский, и Ада передала им слова Додо. Владимир побежал за врачом, Маруся – за носилками, по пути созывая финнов, работавших в саду. Лиза умыла лицо в ручье и виновато посмотрела на Аду:

– Прости, что я закатила истерику. Я никогда не видела умирающих… Он так хрипел… Дай Бог, чтобы доктор Стуккей успел вовремя.

Девушки сели на скамейку.

– Что вы с Додо делали в лесу? – Ада постаралась, чтобы вопрос, занимавший ее с самого момента встречи, прозвучал как бы между прочим.

– Ой, я ведь собиралась тебе рассказать, – сразу оживилась Лиза. – Я задумала выведать у Додо, как он относится к твоей дружбе с Николаем Егорычем. Сегодня как раз представился удобный случай – я увидела, как Додо вышел на прогулку, и пошла за ним.

– И ты спросила, что он думает обо мне и Коле? – слегка нахмурилась Ада, догадываясь, какой была реакция Додо.

Уклонившись от прямого ответа, подруга невольно подтвердила ее догадку:

– Лично я думаю, что Николай Егорыч для тебя самая лучшая партия. Додо по сравнению с ним – старик. Он не работает, а значит, не сможет содержать семью, да и своего дома у вас не будет. А с Николенькой – сама подумай! – ты бы вернулась в Россию. Он инженер, это хорошее дело. И он явно влюблен в тебя, все это видят.

– Мы говорили совсем не об этом. Постой… Все видят? И Додо?

– Ну, он мне прямо не сказал. Но ведь и он прекрасно понимает, что тебе будет лучше с Николаем Егорычем.

– После болезни он так переменился, – посетовала Ада. – Прежде ему было невыносимо думать, что я могу принадлежать другому.

– Вот видишь – всё к лучшему, – уверенно заявила Лиза.

Однако Ада в душе с ней не согласилась.

Вечером она попросила Николая отвезти ее в ресторан «Жемчужина». Друг воспринял идею с восторгом, и Ада заподозрила, что ее предложение было расценено как аванс, дающий хрупкую надежду на взаимность. Она, разумеется, предпочла бы общество Додо, но знала, что он не захочет видеть Оржельскую и будет против, чтобы Ада с нею встречалась.

Когда они с Николаем зашли во флигель, в гостиной обсуждалось происшествие в лесу.

– Владимир Генрихович не сумел помочь: бедолага скончался, не приходя в себя, – рассказывал Владимир Федорович.

– Какой ужас, – выдохнула Лиза.

– Он оказался соседом Щепанских, горьким пьяницей. Отравился древесным спиртом. Дома у него нашли несколько пустых бутылок из-под контрабандной водки.

Додо сидел в кресле с газетой, но Ада заметила, что он не читает, а о чем-то размышляет. Вид у него был озабоченный.

– Мы с Адой Михайловной сегодня ужинаем в «Жемчужине», – объявил Николай. – Будьте добры, передайте Ванде Федоровне, чтоб нас не ждали.

Лиза просияла, Владимир удивленно приподнял брови. Ада, исподтишка наблюдавшая за Додо, успела заметить, как на долю секунды его лицо исказила болезненная гримаса, но уже в следующий миг он невозмутимо уставился в газету.

Возможно, ей лишь показалось, что слова Николеньки задели Брискина. Возможно, она увидела то, что очень хотела увидеть…

Раз и навсегда

Николай нанял извозчика у вокзала, заехал за Адой, и они покатили по Приморскому шоссе в Териоки.

Сперва они поужинали в ресторане, потом перешли в американский бар, где всё та же дама в струящемся платье пела романсы хрипловатым контральто. Лена опаздывала. Начались танцы. Память некстати подбросила воспоминание о бразильском матчише в объятиях Додо, и Аде сделалось грустно оттого, что сейчас рядом с нею был совсем другой человек. На ее счастье, Николай не горел желанием танцевать. Он беспокойно ерзал на стуле и, казалось, собирался с силами что-то ей сказать. Наконец он решился:

– Даша, вы не обидитесь, если я вас оставлю и отлучусь в казино?

– Хотите поиграть? – искренне удивилась Ада.

– Не в этом дело, – он замялся и, наклонившись к ней, понизил голос. – Понимаете, это касается моего задания. За ужином я приметил человека, у которого могут быть интересные для меня сведения. Нужно только разговорить его. Выигрыш вроде бы и не взятка, но развязывает язык…

Ада махнула рукой:

– Не желаю знать ваших тонкостей. Ступайте.

– Вы прелесть, Дашенька.

Проводив его взглядом, она прислушалась к своим ощущениям и в который уже раз сказала себе, что Николенька совершенно ее не волнует. Нет ни мурашек по коже, ни желания касаться – всё не так, как с Додо. Что бы там ни говорили, одного только дружеского расположения недостаточно для брака, даже если он откроет ей путь на родину. То, во что верит Николай, принять невозможно…

– Ты сейчас так далеко отсюда, душка. Ты случайно не ходишь во сне?

Ада вздрогнула, вспомнив статую Флоры в Летнем саду, и подняла рассеянный взгляд на Лену Оржельскую.

– Прости, я задумалась и не заметила, как ты вошла.

– Это я вижу. Мне интересно, где ты витала. Точнее – с кем, – полька хохотнула, а потом вдруг сделала серьезное лицо. – Не верится, что Ванда отпустила тебя одну.

– Я не одна. Я приехала с другом. Он сейчас в казино.

Глаза Лены сверкнули жадным любопытством:

– С другом? Это что-то новенькое! Рассказывай!

Ада смутилась:

– Нечего рассказывать. Просто друг детства разыскал меня и приехал повидаться. Но уже скоро уедет.

Несколько секунд Лена пристально изучала подругу, потом разочарованно вздохнула:

– Да. Вероятно, не о нем ты грезила минуту назад. А я хочу тебя познакомить со своим женихом. Он немец – барон Ганс фон Мейендорф.

Говоря это, Лена вскочила и начала размахивать руками, чтобы привлечь внимание вошедшего в бар мужчины.

– Немец? – пробормотала Ада. – Но ведь из-за них вам пришлось бежать из Польши…

– Война закончилась, милая, наши разногласия в прошлом. Кроме того, мой фриц богат как крез.

Лена чмокнула подошедшего барона в щеку. Он оказался одного с нею роста, сухощавым и лысым. Фрак, жилет и галстук явно шли ему меньше, чем военный мундир. Полька, переходя на немецкий, представила ему Аду. Все сели за столик, и дальнейший разговор происходил на родном языке фон Мейендорфа.

– Ганс проездом в Териоках, возвращается в Дрезден. Неделю назад он увидел меня в «Жемчужине» и понял, что я – его судьба. А ведь мы могли встретиться еще в восемнадцатом году, когда в Келломяках были расквартированы подразделения дивизии фон дер Гольца. Ты знала, Адичка, что именно германские войска подавили сопротивление красных в Финляндии?

Аде показалось, что эти слова Лена произнесла с гордостью. Барон сурово отчеканил:

– Генерал-майор фон дер Гольц помог Маннергейму[37] предотвратить расширение Советской России на запад. Мы стали форпостом на пути русской лавины. Красным финнам недоставало инициативы. Мы разбили их под Выборгом, несмотря на то что они вдвое превосходили нас числом.

После рассказов Лео Мутанена о белых и красных финнах ни одна из сторон не вызывала у Ады сочувствия, однако неприязнь к жениху Лены росла в ней с каждой минутой. Фон Мейендорф между тем продолжал:

– Партизаны могли навредить нам в тылу, но и тут сказалась слабая организация красных. Всего один финский егерь сдал мне дюжину этих бойцов. Мы прозвали его «териокский могильщик».

Ада встрепенулась:

– Вы случайно не знали Юхани Киркинена?

– Твой поклонник? – усмехнулась Лена. – Наконец-то!

– Так, знакомый.

Барон впился в Аду цепким, колючим взглядом, его глаза были почти бесцветными.

– Да, я говорил о Киркинене. Он жил двойной жизнью, для прикрытия женился на русской эмигрантке. А может, и правда влюбился, баба была горячая. Однажды выследила его, явилась ко мне и потребовала объяснить, как ее муженек связан с немцами. Надо было видеть ее лицо, когда она узнала, что ее ненаглядный Пекка – вовсе не Пекка, что он всю жизнь ненавидел русских и боролся за независимость своей маленькой страны.

– Ты как будто презираешь финнов, дорогуша, – заметила Лена, погладив жениха по щеке.

– Мы союзники, а не супруги. Фройляйн знает, кого я люблю, – повернувшись к ней, барон плотоядно сложил губы.

Лена чмокнула его в нос и рассмеялась. Оба выглядели чрезвычайно довольными. Ада смотрела сквозь них, думая о том, что сказал фон Мейендорф. Это всё меняет! Мы опять ошиблись…

– Душка, нам пора, – Лена вывела ее из оцепенения, заговорив по-русски. – Я пришлю тебе свой адрес. Обещай, что будешь писать! И непременно заведи любовника, а то совсем зачахнешь.

Подруги обнялись. Полька смахнула слезинку, окинула Аду прощальным взглядом и удалилась об руку со своим фрицем.

А спустя четверть часа за столик Ады подсел незнакомый дородный господин и, вытирая носовым платком вспотевшее лицо, положил перед ней маленький, сложенный пополам клочок бумаги.

– Ничего не говорите. Я видел вас в ресторане с господином из Чека. Учтите: ни ему, ни вам я никаких имен не сообщал, – с этими словами он поднялся и засеменил к выходу.

Оглядевшись по сторонам – не смотрит ли кто, Ада развернула записку и прочла: «Иван Егорович Орешин». Она сжала бумажку в кулаке, а в следующий миг заметила в дверях Николая.

По дороге домой Фетин не переставал извиняться за то, что оставил Аду одну в баре.

– Но вы хотя бы преуспели в своей миссии?

Поколебавшись, он ответил:

– В Териоках в финском карантине вместе с беженцами из Кронштадта содержится один из руководителей мятежа. Эсер, подкупленный буржуазией. Думал затеряться среди матросов. Сегодня в «Жемчужине» у меня появился шанс узнать его имя. И вот, представьте, я проигрываю этой роже пятьдесят тысяч русских рублей, а он в последний момент идет на попятную. Черт бы его подрал.

– Скажите, Коля, если б вы узнали имя, вы бы правда убили человека?

Ада отчаянно, изо всех сил хотела ошибиться.

– Убил? Нет. Свершил казнь – вот верное определение. Мера наказания для врагов народа одна – расстрел. Поймите, Дашенька, мы не ведем войны против конкретных лиц, мы истребляем буржуазию как класс. За покушение на товарища Ленина, за кровь Урицкого, Володарского и Нахимсона! За убитых матросов, за латышей. Без сострадания, без пощады. Кровь за кровь! В этом сущность красного террора.

Ада слушала и не верила собственным ушам. Это был совсем не тот Николенька, с которым она играла в детстве. Сейчас он внушал ей страх.

– Я думаю, вы заблуждаетесь, Коля. На крови можно поставить памятник, воздвигнуть храм, но нельзя построить новую жизнь.

– Мы построим, вот увидите.

Они помолчали. Внезапно Николай заговорил о другом:

– Вы мне очень дороги, Дашенька. Я вижу, как Брискин мучает вас. Как бы я хотел спасти вас от него! О нет, не волнуйтесь, – Фетин, очевидно, ощутил ужас Ады, – я его не трону. Но я мечтаю залечить ваше израненное сердце. Если б только вы поверили в революцию! Увы, я не могу жениться на женщине, которая будет компрометировать меня. Понимаете, Даша? Я бы очень хотел, но не могу.

– Понимаю, – глухо ответила она.

Нащупав в кармане клочок бумаги с именем бежавшего из Кронштадта эсера, Ада скомкала его и незаметно швырнула на обочину дороги.

На «Виллу Рено» они вернулись за полночь. Тем не менее в окне Додо горел свет – Ада подметила это, подходя к крыльцу. Поднявшись на второй этаж, Николай пожелал ей доброй ночи и ушел к себе. Ада тоже зашла в свою комнату, однако, выждав пару минут, тихонько выскользнула в коридор и постучала в дверь Брискина. Она ждала довольно долго, раздумывая, не отложить ли разговор до утра. Когда она вновь поднесла руку к двери, Додо распахнул ее и отступил, пропуская Аду в комнату. Легкое замешательство на его лице мгновенно сменилось равнодушной миной.

– Я видела, что вы не спите. Хочу сообщить вам нечто… – она осеклась, увидев на кровати раскрытый чемодан, почти доверху заполненный аккуратно уложенными вещами. – Вы снова уезжаете?

Он отвернулся.

– Да. Я собирался сказать вам завтра. Я уезжаю насовсем.

– Насовсем? – Ада вцепилась в спинку стула.

Додо продолжал, не глядя на нее:

– В Выборге я познакомился с фотографом Альмой Коскинен, хозяйкой фотостудии в доме «Отсо». Ей нужен ассистент, и она любезно согласилась меня взять.

– А как же мы, Додо?

– «Нас» давно уже нет, Ада Михайловна. Ваш Николенька сделает вас счастливой. Мне довольно это знать, а видеть – увольте.

– Отчего же? Разве вам не всё равно?

– Разумеется, нет! И никогда не было. Сегодняшний вечер в «Жемчужине» стал последней каплей, – он наконец посмотрел на нее.

– Не стройте из себя жертву! – рассердилась Ада. – Вы же сами оттолкнули меня. Хотите ехать – езжайте! Но не смейте решать за меня, с кем я буду счастлива!

Додо устало прикрыл глаза.

– Вы думаете, что я разлюбил вас. Это не так… – он сделал паузу, а потом выпалил на одном дыхании. – Из-за травмы, которую мне невыносимо обсуждать с вами, я, по мнению Стуккея, не смогу иметь детей. Связав свою жизнь со мной, вы никогда не станете матерью. Лишить вас этого – низко с моей стороны.

Он замолчал, поджав губы, боясь открыть глаза и увидеть на ее лице разочарование, а еще хуже – жалость.

– Но ведь Владимир Генрихович даже не завершил медицинского образования. Он не единственный врач…

– Верно, не единственный. Поэтому я ездил в Выборг – в муниципальную больницу. Прогнозы финских докторов столь же неутешительны. Теперь вы видите, что в этом смысле наш брак не будет полноценным. По моей вине.

Он опустился на кровать и спрятал лицо в ладонях. Ада приблизилась, сдерживая дрожь.

– Даже если так, у меня будете вы. Ваша вина лишь в том, что вы молчали и так долго мучили и себя, и меня. Но за это я вас прощаю. Я не люблю Николая, Додо. Я люблю вас.

Она осторожно отняла его руки от лица. Он глядел недоверчиво, словно сомневался, что она до конца поняла смысл его слов. Однако он бы скорее провалился сквозь землю, чем произнес их еще раз. Внезапный, неподконтрольный разуму инстинкт подсказал Аде самый действенный способ заверить Додо, что она всё поняла правильно. Она села к нему на колени, взяла его лицо в ладони и сделала то, что много раз проигрывала в своем воображении. Долгий поцелуй возымел желаемое действие: ответный инстинкт, пробудившийся в Брискине, захлестнул Аду мощной лавиной. Теряя волю с каждой секундой, она чуть отстранилась и стала расстегивать пуговицы на платье. Он сразу понял ее намерение, но позволил себе еще минуту побыть джентльменом:

– Ты уверена? Я-то готов согрешить – видит Бог, ты уже моя жена. Но ты ждала церковного благословения. Даю тебе последний шанс одуматься.

Ада прижалась лбом к его лбу.

– Мы и так ждали слишком долго. Кто знает, что случится завтра, – выдохнула она и заметив, что его пальцы дрожат, прошептала. – Ты боишься?

– Нет… Немного.

Додо потянулся к лампе и погасил свет. Рассеянный лунный муар повис в комнате, придав голубоватый оттенок изразцовой печи, хрусталю на комоде и содержимому сброшенного на пол чемодана.

– Так что ты собиралась мне сказать? – спросил Додо утром, обнимая проснувшуюся Аду. – Каким спешным делом можно оправдать ночной визит незамужней барышни в спальню мужчины?

Она улыбнулась, сонно и нежно.

– Пусть мужчина не льстит себе. Для этого визита у барышни была более серьезная причина, нежели испытание его талантов. Которое, к слову, он выдержал с блеском.

– Где ваш стыд, сударыня? – притворно возмутился Додо, краснея от удовольствия.

Обоим потребовалось приложить усилие, чтобы возобновить разговор.

– Во вторник мы приглашены на ужин к Танеевым. А еще… я поняла, что мы ошиблись – Мария Чижова не убивала Анну Брюс.

Додо закусил губу и как будто не удивился.

– Как ты это поняла?

Ада перевела взгляд в потолок.

– Должна признаться, я ездила в «Жемчужину», чтобы встретиться с Леной Оржельской. Прежде чем ты начнешь ворчать, замечу, что это была последняя встреча – Лена уезжает в Дрезден, выходит замуж. Она познакомила меня со своим женихом, а он знал Юхани Киркинена. Пекка и в восемнадцатом году еще работал на немцев, именно тогда Мария выяснила, кто он на самом деле. И никак не раньше. Выходит, у нее не было причин желать смерти Анны. Да, она пустила нас по ложному следу, но защищала она не себя, а мужа, его репутацию, – Ада прищурилась. – Почему-то мне кажется, будто ты уже знал, что Мария не убийца.

– Я не знал о немце, но ты права – Мария не убивала Анну. Кажется, я понял, кто это сделал, вот только ума не приложу, почему.

Ада приподнялась на локте:

– Ты расскажешь мне?

– Я снова могу ошибаться. Обсудим это позже. Ступай к себе, сделаем вид, что ничего не было. Не хочу, чтобы на тебя смотрели косо.

Едва Ада успела переодеться и уложить волосы, как в ее дверь постучал Николай. Они вышли вместе, Брискин нагнал их во дворе, как всегда вежливый и бесстрастный. Никто ничего не заподозрил. Людям свойственно видеть то, что они привыкли видеть.

Днем Ада и Додо почти не разговаривали, но после ужина встретились в любимой беседке. С моря дул ветер, Ада подставила ему лицо и, смежив веки, почувствовала, как ладонь Додо накрыла ее руку на перилах.

– Ты придешь сегодня ночью?

Она улыбнулась и отрицательно покачала головой.

– Жестокая. Так ты мстишь за то, что я собирался уехать в Выборг? Что ж, я это заслужил.

– Ты бы правда уехал? – Ада повернулась к нему.

Он тоже развернулся к ней, нежно заправил за ухо серебристую прядь, выбившуюся из ее прически, и поцеловал в лоб.

– Я бы раскаивался в этом до конца дней.

Во вторник Аду и Додо приняли у Танеевых. Они пришли берегом, держась за руки и молча наслаждаясь обществом друг друга. Время долгих бесед миновало. Лео Мутанен, поджидая их на пляже, швырял в воду плоские камешки.

Когда они втроем приблизились к крыльцу, дверь открыла пожилая дама. Очевидно, она увидела гостей из окна веранды. В доме их встретила ее дочь, дородная, круглолицая, одетая в темное шерстяное платье без украшений. Ада догадалась, что некогда Анна Танеева-Вырубова была еще полнее, но сильно похудела за последнее время. Она опиралась на костыли – последствие травмы, полученной при крушении поезда в 1915 году.

Удивительно, но внутри дача казалась меньше, чем снаружи. Мать и дочь провели Лео и его друзей в небольшую гостиную, где был накрыт ужин – вареная картошка, соленые огурцы, хлеб. Додо протянул Надежде Илларионовне бутылку домашней наливки.

Обстановка гостиной, как и в целом дачи, некогда принадлежавшей обер-гофмейстеру императорского двора, мало отличалась от скромной обстановки флигеля на «Вилле Рено»: старые обои, протертые ковры, тяжелые пыльные портьеры. Стены украшали литографии Петербурга и пожелтевшие семейные фотографии. Рядом с белой изразцовой печью висел портрет государя в мундире полковника лейб-гвардии Гусарского полка. В углу на полочке, аккуратно расставленные заботливой рукой, поблескивали фольговые образки Спасителя и Божией Матери.

После знакомства и обмена общими фразами гости отметили про себя прямоту и простодушие бывшей фрейлины императрицы. Анна Александровна была лет на десять старше Ады, но по разговору вполне могла сойти за ее ровесницу.

– Так тяжело было покидать родину! Я уезжала босиком, в драном пальтишке. Родственники мамы прислали денег, но всё равно их не хватает.

– Зато, милостью Божьей, здесь ты спасена от большевиков, – сказала Надежда Илларионовна. – Сколько клеветы и грязи, сколько страданий ты вынесла в заключении, бедная моя девочка. Аню несколько раз арестовывали, – торопливо пояснила хозяйка. – В тюрьме ей пришлось сносить жестокость и наглость солдат.

Когда Лео обмолвился, что Додо и Ада не понаслышке знают о камерах на Гороховой, Анна Александровна с удивительной откровенностью поведала им историю своих злоключений в Петроградской Чека.

– Меня туда забирали дважды по каким-то нелепым доносам. Только молитва меня и спасала в кромешном аду. Самое страшное, когда женщин уводили ночью: одни возвращались, другие нет. Никто не знал своей участи. Когда меня гнали вниз за кипятком или в уборную, я проходила мимо сырых и темных одиночных камер. Они пустели чаще других… Вас, верно, держали в такой же, Денис Осипович?

Ада, содрогнувшись, посмотрела на Додо и прочла на его лице отражение собственной муки – он в этот момент думал о том, что пришлось вынести ей.

– Я пробыл там совсем недолго, – уклончиво ответил он.

– Но, безусловно, в Петропавловской крепости было намного хуже, – продолжала Анна Танеева. – Солдаты морили меня голодом. В бурду, которую мне приносили, они плевали, клали стекло… От слабости у меня часто бывали обмороки. Меня находили на полу и пинали ногами. Несколько раз пьяные солдаты врывались ко мне в камеру, грозя изнасиловать. Я чудом спаслась, не иначе.

Додо незаметно сжал руку Ады под столом. Лео молча разлил наливку по рюмкам. Надежда Илларионовна вздохнула:

– Когда мы с мужем, хлопоча об освобождении Ани, пришли к Керенскому, он наговорил гадостей. Сказал, что Александре Федоровне, Распутину и Вырубовой надо поставить памятник за то, что помогли совершиться революции.

– Многие так считали, – с горечью заметила Анна Александровна. – Государыню называли немецкой шпионкой. Клеветники говорили, что она приезжала в Ставку, чтобы передавать мужу последние приказания Распутина. А она просто очень любила государя. Ее не понимали, застенчивость принимали за надменность. А как она страдала оттого, что сама передала наследнику ужасную болезнь – гемофилию! Это, безусловно, скрывали. Даже от членов семьи. Государь, государыня и великие княжны жили в своем маленьком кругу, никого в него не пускали.

– Кроме вас, Анна Александровна, – заметил Лео.

– Их Величества любили Аню. Поэтому вокруг нее всегда было столько зависти, интриг и злобы, – сказала Надежда Илларионовна, поднимаясь, чтобы поставить самовар.

Додо и Лео помогли унести грязную посуду. Когда все снова собрались за столом, Танеева заговорила о Распутине:

– Государыня готова была на всё, чтобы облегчить муки наследника, он был очень много болен. Григорий Ефимович всегда ее успокаивал. Когда в особенно тяжелые минуты его вызывали к Алексею Николаевичу, он приходил, молился, и кровотечение прекращалось. Мне казалось, он был умный человек, самородок. Но, безусловно, какого-то истерического поклонения я к нему не питала, – помолчав, Анна Александровна добавила. – А ведь Григорий Ефимович был здесь, на этой самой даче, помните, мама?

На губах Надежды Илларионовны появилась тень улыбки:

– Еще бы не помнить! Его приезда ждали. А сколько было разговоров – от Оллилы до Териок! Желающих послушать старца собралось столько, что мы с твоим отцом не знали, как разместить всех в гостиной. Кажется, было начало августа. Жара, духота. Одна женщина даже упала в обморок.

– Да-да, припоминаю. Портниха Коновалова.

– Ирина Александровна Коновалова? – воскликнула Ада.

– Кажется, так ее звали, да, мама? Она что-то вам шила. Выходит, Ада Михайловна, вы с нею знакомы? Боже мой, как тесен мир!

– Когда, вы сказали, сюда приезжал Распутин? – проронил Додо.

– В августе шестнадцатого года. Подумать только, ему оставалось жить всего несколько месяцев! Феликс Юсупов со своей шайкой целый заговор против него составили. И замешаны в нем были не только сами убийцы – Юсупов, Пуришкевич и великий князь Дмитрий Павлович, но также и женщины! Мне доподлинно известно, что в детали были посвящены мать Феликса и его супруга, между прочим, племянница государя! И их приятельница, пианистка Ирина Энери, которая еще девочкой играла для государыни. Был втянут еще этот английский офицер, Райнер, товарищ Феликса по Оксфорду. Самое ужасное, что государя предали люди из его ближайшего окружения. После этого отношения Их Величеств с великими князьями совсем оборвались.

– Аня каждый день получала грязные анонимные письма, угрозы. Один Бог знает, сколько горя выпало на долю моей бедной девочки…

– Не надо, мама, – Танеева ласково погладила Надежду Илларионовну по плечу. – Господь мне помощник, и не убоюся. Что сотворит мне человек?

– Воистину, – пробормотал Лео Мутанен.

– Честно говоря, до знакомства с Анной Александровной я испытывал к ней некоторое предубеждение, – признался финн, провожая Аду и Додо до шоссе, где они рассчитывали поймать пролетку. – Как вы понимаете, основано оно было на газетных публикациях военных лет. Дескать, Анна Вырубова, горячая поклонница Распутина, всячески способствовала усилению его влияния на Александру Федоровну. Сибирский мужик дергал за ниточки, управляя членами царской семьи, а подруга императрицы помогала ему в этом. Теперь-то я вижу, что бесхитростная Анна Александровна не могла плести интриги. Каким мужеством нужно обладать, чтобы не падать духом, зная, что суд истории не будет к тебе справедлив.

– Думаю, вера дает ей силы, – сказала Ада.

– Ну а вы двое? – прищурился Лео. – Вы разрешили свои противоречия? Надеюсь, да. Вы будто альбатросы: то одиноко парите над морем, то возвращаетесь на сушу – к спутнику жизни, выбранному раз и навсегда, – услышав за спиной топот копыт, он обернулся и крикнул. – Ajuri[38]!

На том и распрощались.

Додо, оставшийся голодным после ужина у Танеевых, отправился в большой дом, чтобы поживиться чем-то более существенным, чем вареная картошка. Ада прошла прямо во флигель, где в гостиной застала Николая, Владимира Федоровича и Лизу.

– Дашенька, вы не забыли, что завтра днем я возвращаюсь в Петроград? – спросил Фетин, вскакивая со стула. – Пока вас не было, к Ванде Федоровне заходила соседка, поэтесса. Сожалея, что не познакомилась со мною раньше, она предложила нам с вами завтра заглянуть к ней в гости. Я не прочь послушать ее стихи. А после вы могли бы проводить меня на станцию. Согласны?

– Блестящая мысль, Дашенька! – воскликнула Лиза (с недавних пор она стала звать Аду тем же уменьшительным именем, что и друг детства). – Быть может, под влиянием лирической поэзии госпожи Нежинской ты надумаешь бежать из-под венца с Николаем Егорычем.

Хихикая, Лиза послала Николаю воздушный поцелуй. Он ответил ей театральным поклоном. Ада вздохнула.

Последнее испытание

После завтрака все обитатели «Виллы Рено» тепло простились с уезжающим. Вещи были собраны, до поезда оставалось два часа, и, подхватив свой небольшой чемодан, Николай в сопровождении Ады отправился к Нежинской. Их впустил ее новый слуга, заменивший экономку Дуню, – угрюмый финн, бывший у Юлии Сергеевны чем-то вроде мажордома.

– Kiitos[39], Хейкки, – певуче произнесла хозяйка, когда он провел гостей в комнату, где она ожидала их. – Подавай чай.

Жестом пригласив Аду и Николая садиться, поэтесса принялась беззастенчиво рассматривать «господина инженера». Ему пришлось снова отвечать на расспросы о том, как живется при советской власти. Нежинскую, впрочем, в основном интересовала литературная жизнь Петрограда.

– Детище Горького, издательство «Всемирная литература», собирается опубликовать всё самое ценное, что было создано человечеством за всю историю мировой литературы, – рассказывал Николай, прихлебывая чай. – Для осуществления этого грандиозного замысла нужны переводчики. Поэтому при издательстве была создана студия, в которой преподавали Гумилев, Лозинский, Чуковский, что-то читал муж Ахматовой Шилейко. Потом в бывшем особняке Елисеева на Мойке открылся Дом искусств – в творческой среде ДИСК, и студия «Всемирной литературы» превратилась в Литературную студию ДИСКа. Там устраиваются публичные вечера и лекции, можно услышать Блока, Андрея Белого, Михаила Кузмина, того же Гумилева и его учеников – молодых поэтов.

– Гумилев, право, как Фигаро – и тут, и там, – поморщилась Юлия Сергеевна. – А что Анна Андреевна? Пишет, выступает?

– Боюсь, про Ахматову я вам ничего не скажу. Она теперь мало вращается в литературных кругах.

– А Михаил Леонидович Лозинский всё так же обольстительно учтив? Нас представили друг другу в «Бродячей собаке»[40].

– Насколько мне известно, его семинары в студии посещали исключительно дамы бальзаковского возраста, и все были в него влюблены.

– Ах, – рассмеялась поэтесса, – в него невозможно не влюбиться.

Николай охотно посмеялся вместе с нею и продолжил:

– Я как-то был на вечере поэтов в ДИСКе и перед началом заглянул в библиотеку Елисеевых. Меня поразило, что ее стены разрисованы стеллажами с книгами, чтобы создавалось впечатление, будто книг больше, чем есть на самом деле. Чудили буржуи, – необдуманно брякнул Фетин, но тут же извинился за свою бестактность.

Ада слушала его с интересом, однако при упоминании о библиотеке вдруг нахмурилась, уставилась в одну точку и с этой минуты сделалась рассеянной и задумчивой. Хейкки между тем убрал со стола, и Юлия Сергеевна стала читать свои стихи. Большую часть Ада пропустила мимо ушей. Опомнилась она только на последней строфе.

– Ужель отказано в спасении

Тем, растворившимся во мгле,

Кто слышал ангельское пение,

Еще ступая по земле?

Нежинская умолкла, задохнувшись в пароксизме исступления. Фетин медленно проговорил:

– Ваш слог не уступает ахматовскому. Я впечатлен.

– Благодарю, Николай Егорович. Не желаете лимонаду?

Ада подалась вперед:

– Кстати об ангельском пении. Как вы думаете, Юлия Сергеевна, Григорий Распутин тоже его слышал?

– Я в этом более чем уверена, – Нежинская развернулась к Аде. – Почему вы вдруг вспомнили о нем?

– Вчера, беседуя со мной, Анна Вырубова упомянула, что Распутин приезжал в Куоккалу летом шестнадцатого года. Его почитательницы собрались на даче Танеева, отца Анны. Мне почему-то подумалось, что вы тоже там были. Вы бы не упустили случая испросить благословения у старца, которым так восхищались.

Брови Фетина удивленно поползли вверх. Нежинская встала, теребя браслет.

– Вы проницательны, Ада Михайловна. Да, я была на той встрече. Прошу меня простить, я схожу за лимонадом.

Она вышла. Николай скривился:

– Распутин? Неужели вы это серьезно, Даша? Я еще могу понять, что какая-то провинциальная поэтесса нервического склада, склонная к мистицизму, очарована Гришкой. Но вы? Зачем вы водите знакомство с Вырубовой? Эта недалекая, истеричная особа уверовала в святость старца, в то, что он один может спасти Россию, и именно при ее посредничестве Распутин влиял на государственные дела.

– Меня не удивляет, что вы так думаете.

– А вы нет? Невероятно! – воскликнул Фетин и возбужденно заходил взад и вперед по гостиной.

Юлия Сергеевна вернулась, внеся серебряный поднос, на котором стояли три стакана с лимонадом. Один она протянула Аде, второй взяла сама. Николай залпом осушил третий – очевидно, у него пересохло в горле.

– Так о чем мы говорили? – произнесла Нежинская с очаровательной забывчивостью, свойственной творческим натурам. – Ах да, о Гумилеве. Интересно, он по-прежнему воображает себя гениальным поэтом, этот «изысканный жираф», этот версификатор, этот прогнивший декадент?

– Может, он и не гениален, однако ж пишет замечательные стихи, – возразила Ада. – И я верю, что он настоящий мэтр. Если б я осталась в Петрограде, я бы, пожалуй, стала его ученицей.

Нежинская презрительно повела плечами:

– В вас нет способности видеть мир духовным взором, милочка. Я бы сама взялась учить вас, когда бы вдохновенью можно было научить. Настоящая поэзия рождается из обостренья чувств, духовного озарения. Только так. Вы согласны, Николай Егорович?

Ада посмотрела на Николая. От волнения она не заметила, как выпила весь свой лимонад. Поставив стакан на поднос, она ждала, чью сторону примет ее друг. Спор с Юлией Сергеевной на удивление быстро отнял у нее силы, она откинулась на спинку кресла.

– Если обучение у Николая Степановича Гумилева – это то, чего действительно желает Ада Михайловна, я почту за честь отвезти ее в Петроград, – сказал Фетин и обернулся к Аде. – Вы знаете мое условие.

Она кивнула, чувствуя, что ее неодолимо клонит в сон. На лице Нежинской появилась лукавая улыбка и еще какое-то выражение, которое было трудно истолковать.

– Выходит, Ванда не преувеличивала, когда намекала на ваше особое расположение к Аде Михайловне, – поэтесса повернулась к гостье. – Ох, голубушка, боюсь, это мои стихи подействовали на вас гипнотически.

Веки Ады слипались. Она силилась пошевелиться и не могла.

– Мне пора на станцию, – Николай поднялся, насмешливо заметив. – Дашенька, вас и впрямь разморило.

– Должно быть, не выспалась ночью, бедняжка, – вздохнула Юлия Сергеевна. – Оно и понятно: предсвадебные хлопоты, нервы. Не тревожьтесь, Николай Егорович, я о ней позабочусь. Ступайте, не то опоздаете на поезд.

Николай наклонился над Адой, поцеловал ее в щеку и прошептал:

– Отдыхайте, Дашенька… А насчет Петрограда и… всего остального – быть может, вы еще передумаете.

Это было последнее, что уловило ее ускользающее сознание.

Проснулась Ада в сумерках. Она лежала на жестком матрасе, запястья и щиколотки были привязаны к столбикам железной кровати. Она дернулась несколько раз, но ослабить веревки не удалось. Помещение казалось совсем маленьким – Ада догадалась, что находится в башне на втором этаже. Окна и дверь на балкон закрыты, звать на помощь бессмысленно – никто не услышит.

От приступа паники сдавило грудь и вспотели ладони. Пытаясь унять дрожь, Ада стала прислушиваться к звукам в доме. Так она лежала довольно долго. Наконец на лестнице раздались шаги. Дверь тихонько отворилась, и комнатушку осветил неверный свет керосиновой лампы. Ада повернула голову – у кровати стояла Нежинская. Она опустила лампу на столик и положила рядом металлическую коробочку.

– Проснулась? Вот и славно. У меня не было времени правильно рассчитать дозу снотворного. Видимо, вышло больше чем нужно.

– Зачем я здесь? – хрипло проговорила Ада.

– Ты знаешь зачем. И знаешь почему. Вопрос – кто еще знает?

– Значит, всё дело в Распутине?

– Разумеется. Когда я внушила Марии Чижовой мысль, что Сашеньке помогут английские врачи, я хотела, чтобы спешный отъезд Саволайненов выглядел как доказательство их вины. И Брискин купился. Жаль, что ты такая дотошная. Англичане не зря говорят: любопытство сгубило кошку.

Ада сглотнула.

– Меня будут искать…

– Твой жених уже приходил, – усмехнулась Юлия Сергеевна, – и воротился ни с чем. Я сказала, что ты ушла вместе с Николаем Егорычем, намереваясь проводить его до станции. Полагаю, Брискин, как и все остальные, видел, что Фетин влюблен в тебя и, может статься, небезнадежно. Пусть пока гадает, уехала ли ты в Петроград, а завтра твое тело найдут в лесу за песчаной горкой, недалеко от железнодорожной насыпи. Там полно змеиных ям, и весной, в пору змеиных свадеб, ходить особенно опасно. Хейкки поймал несколько гадюк и собрал яд. Осталось лишь сделать укол, – Нежинская открыла металлическую коробочку, в которой блеснул шприц. – Ночью Хейкки отнесет тебя к насыпи. Болтать он не станет – слишком жадный до денег, а я плачу ему щедрое жалованье.

Юлия Сергеевна взяла шприц и нависла над Адой. Веревки облегчали ей задачу.

– Брискин не знает, что это я убила Анникку, не так ли? Иначе он был бы здесь и швырнул обвинение мне в лицо. Самонадеянный кретин. Полагаю, кроме тебя, не знает никто. А ты унесешь мой секрет в могилу.

– Стойте! – пискнула Ада, инстинктивно выгадывая отсрочку. – Разве вам не интересно, как я догадалась?

Нежинская, поколебавшись несколько секунд, положила шприц обратно в коробочку.

– Пожалуй, послушаю.

Совладав с дрожью в голосе, Ада заговорила:

– Наша поездка в Петроград к доктору Яковлеву оказалась весьма полезной. Мы узнали, что шизофрения у Саши Чижова развилась из-за длительного употребления стимулятора нервной деятельности, о чем никто не подозревал, включая самого Сашу. Это свойство мускатного ореха описано в «Ботаническом словаре» Анненкова, который мне показал доктор. Когда Николай упомянул о библиотеке в Доме искусств, я вспомнила, что именно в вашей библиотеке уже видела этот словарь. Он был среди книг, за которыми Дуня прятала водку. Подозреваю, что вы снабдили кухарку Чижовых мускатным орехом, посоветовав щедро сыпать его в булочки, которые она пекла для Саши. Дуня не связала его галлюцинации со своей стряпней, а вы добились того, чего хотели – Саша не смог рассказать, что видел, как вы совершили убийство.

Нежинская криво усмехнулась, придвинула стул к кровати и села.

– Неплохо, – произнесла она каким-то неживым голосом.

– Вернемся в июль тысяча девятьсот шестнадцатого. Война слишком затянулась, ресурсы истощились. Военные неудачи связывали с императрицей-немкой, которая якобы принимала решения за государя вместе с Григорием Распутиным. Говорили, что под влиянием Александры Федоровны и Распутина император готовится подписать сепаратный мир. Это вызвало недовольство не только во всех слоях русского общества, но и среди наших союзников англичан. Подозреваю, что влияние Распутина мешало Англии самой влиять на политику России.

– Твои разглагольствования начинают меня утомлять.

– Еще минуту, – Ада чувствовала, что должна говорить, или умрет. – Я подвожу к тому, с какой целью офицер британской разведки Освальд Райнер находился на даче Чижова на самом деле. Под видом переводчика он ждал возможности встретиться с Анной Брюс. Вероятно, вы стали случайной свидетельницей их разговора. Вы узнали, что Райнер поручил Анне застрелить Распутина на даче Танеева. Лейтенант передал ей револьвер, который выпал из ее сумочки, когда Анна упала в пруд. А ударили вы ее всё-таки камнем.

– Любопытное предположение. Только с чего ты взяла, что Райнер и Анникка планировали убить Григория Ефимовича?

– Анна Вырубова обмолвилась, что английский офицер Райнер знал Феликса Юсупова со времен учебы в Оксфорде и был посвящен в детали убийства Распутина. Едва ли речь шла о каком-то другом Райнере. Также в связи с заговором против Распутина прозвучало имя Ирины Энери. А мне говорили, что Анна Брюс была с ней дружна. Всех этих людей объединяла общая цель. Я думаю, что Райнер получил задание устранить старца задолго до того, как покушение удалось Юсупову. Почитательницы Распутина стекались на дачу со всех окрестных поселков. Анна Брюс могла прийти, не вызвав подозрений. Момент был выбран удачно. Но тут вмешались вы.

Юлия Сергеевна запрокинула голову и расхохоталась, однако ее смех был отнюдь не веселым. Когда она вновь посмотрела на Аду, на ее лице застыл хищный оскал.

– Я остановила убийц и ни минуты не раскаиваюсь в этом. Более того, я вижу в этом промысел Божий. Я спасла праведника, который искупал наши грехи, претерпевая незаслуженные страдания.

– А в том, что вы сотворили с Сашей, тоже был Божий промысел?

– Довольно! – рявкнула Юлия Сергеевна, снова хватая шприц со змеиным ядом. – Мальчишка сам виноват – нечего было ходить по пятам за этой Матой Хари[41]!

Тень Нежинской упала на лицо Ады, и та оцепенела, осознав, что ее время вышло. Внезапно со стороны балкона раздался звон бьющегося стекла. Юлия Сергеевна вздрогнула, вскинула голову, ее лицо перекосилось от злости. Извернувшись, Ада разглядела по другую сторону стеклянной двери Додо, который, просунув руку сквозь осколки, пытался повернуть ключ в замочной скважине.

– Хейкки! Хейкки, сюда! – заорала Нежинская, призывая на помощь своего слугу.

Снизу донеслись торопливые шаги. Юлия Сергеевна поднесла иглу к вене на сгибе локтя Ады. Та зажмурилась, слыша, как обе двери – на лестницу и на балкон – распахнулись почти одновременно. Тихий вскрик, какое-то движение. Ада больше не чувствовала острия иглы. Открыв глаза, она увидела над собой Лео Мутанена. За секунду до того он отшвырнул Нежинскую, которая, ударившись об угол терракотовой печи, теперь медленно оседала на пол.

По лестнице, тяжело дыша, поднимался кто-то еще. В следующую минуту в комнатке появился Владимир Федорович, вооруженный кухонным ножом.

– Негодяй сбежал, – отдуваясь, сообщил он. – В доме больше никого.

Лео наклонился над Юлией Сергеевной, неподвижно распростертой на полу. Ада с кровати не видела ее лица, однако на лице Шпергазе отразились испуг и растерянность.

– Владимир, дайте нож!

Возглас Додо подействовал на всех как пощечина, а он сам, завладев ножом, присел на край кровати и стал перерезать веревки, стягивавшие запястья Ады. Его правая рука была в порезах, из которых сочилась кровь.

– Ты цела? Она ничего тебе не сделала? – с беспокойством допытывался Додо.

– Только подсыпала снотворное в лимонад.

Ада медленно села на матрасе. Отбросив нож, Додо крепко обнял ее.

– Любимая…

Она доверчиво прижалась к нему, боясь поверить, что самое страшное позади. Потом слегка отстранилась.

– Додо, твоя рука…

– Пустяки, – он снова взял нож и, освобождая от пут ноги Ады, бросил через плечо. – Она мертва?

Лео глухо произнес:

– Да. Расшибла голову. Я сплоховал – не рассчитал силы, когда оттолкнул ее.

Владимир Федорович перекрестился, вздохнул:

– Трагическая случайность. Не корите себя, господин Мутанен. Ах да, я нашел в буфете шкатулку с цианистым калием! Выглядит как сахарный песок, но горький на вкус. Всё так, как вы сказали, Додо.

Ада вопросительно посмотрела на Брискина. Он качнул головой: не сейчас.

– Боюсь, Ада Михайловна, завтра вам придется явиться в полицейский участок, чтобы дать показания, – сказал Лео. – Я доложу обо всем, что мне известно, но лишь вы можете пролить свет на обстоятельства вашего похищения.

За Аду ответил Додо:

– Будьте покойны, Лео, мы придем. Теперь же позвольте мне увести ее.

– Да-да, конечно. Владимир Федорович, вы тоже ступайте. Я чем-нибудь накрою тело и запру дом.

Выходя, Ада бросила последний взгляд на Нежинскую. Волосы на ее виске слиплись от крови, приоткрытый рот придавал лицу обескураживающее выражение почти детской беззащитности. На мгновение Аде сделалось ужасно жаль ее, но в следующий миг она напомнила себе, что эта женщина написала анонимный донос, хладнокровно отправив Додо на смерть.

Додо. Нужно позаботиться о его руке…

До флигеля они шли молча. Прощаясь в гостиной, Владимир сказал:

– Удивительно, как легко все поверили Юлии Сергеевне – будто бы вы уехали в Петроград с Николаем.

– Все… но только не вы, – проронила Ада.

Владимир Федорович кивнул:

– Я же был с вами на Раздельной. После того, что я видел… вы бы никогда не покинули Додо. Признаюсь, до сегодняшних событий я сомневался в его чувствах к вам. Но он тоже вас не покинул… Доброй ночи, друзья.

Простившись с Владимиром Федоровичем, Ада и Додо поднялись на второй этаж. Там она молча взяла его за руку и потянула за собой. Страх потерять Аду, вероятно, вымотал его настолько, что он просто сел на кровать, позволив ей хлопотать вокруг него. Казалось, он вообще не замечал порезов до тех пор, пока она не опустила его руку в тазик с водой и не начала осторожно смывать кровь. Побледнев от боли, Додо неотрывно смотрел на Аду, преисполненный решимости терпеть любую пытку, лишь бы быть подле нее. К себе он ушел под утро, щедро вознагражденный за все свои страдания.

Перед завтраком, заметив Аду на дорожке, ведущей к чижовскому дому, Маруся всполошила родных. «Пропащую» обступили на зимней веранде.

– Вы вернулись из Петрограда?

– Неужели Николай Егорыч вас отпустил?

– Дашенька, голубка, разве можно пропадать вот так, никого не предупредив? Отчего ты не рассказала мне всё по секрету?

– Ада Михайловна никуда не уезжала, – торжественно объявил Владимир Федорович. – А вот и Додо. Теперь все в сборе. Идемте за стол!

– Так где ж вы были, Ада Михайловна? – нетерпеливо спросила Маруся, переходя в столовую.

– У Нежинской.

– У Юлии Сергеевны? – нахмурилась Ванда Федоровна. – Но позвольте, она ведь сказала Денису Осиповичу, что вы ушли провожать господина Фетина.

– Она солгала, – Ада покосилась на Додо, наперед зная, что он рассердится, и неохотно призналась. – Я имела неосторожность в разговоре с нею намекнуть, что догадалась, кто убил Анну Брюс.

– Глупо. Неосмотрительно, – сквозь зубы процедил Брискин.

Лиза удивленно подняла брови:

– Разве убийца не Мария Саволайнен? Додо был очень убедителен, когда…

Он не дал ей закончить:

– Я ошибался, обвиняя Марию Ивановну. Хотя это на какое-то время обезопасило нас с Адой. Ведь Юлия Сергеевна один раз уже пыталась избавиться от меня.

– Вы хотите сказать, батенька, что Юлия Сергеевна убила ту барышню в шестнадцатом году? – с сомнением протянул старик Шпергазе.

– Я собирался всё рассказать вам вчера, но Ада, опередив меня, решила действовать в одиночку, – вздохнул Додо.

– Я поняла, что убийца – она, только когда пришла к ней. И даже тогда не была до конца уверена. Хотела убедиться…

Оказавшись в центре внимания и слегка смущаясь, она подробно изложила всё, что ей вскорости предстояло повторить в полицейском участке. Владимир Федорович дополнил рассказ взволновавшей всех историей спасения Ады и гибели Нежинской.

– Боже мой, боже мой, – бормотала Ванда Федоровна.

Девочки притихли, и даже Лиза казалась непривычно серьезной.

– Додо сказал, что Юлия Сергеевна где-то на кухне прячет цианистый калий. И я действительно нашел в буфете шкатулку с ядом, – сообщил Владимир Федорович.

Ада быстро взглянула на Брискина. Вчера он не захотел ничего объяснить.

– Как вы узнали про цианистый калий? – восхищенно воскликнула Маруся.

– Догадался. Я знал, что убийца – Нежинская, еще до того, как беседа с Анной Танеевой открыла мне глаза на ее мотивы. Знал, потому что только она могла отравить Дуню.

– Что? – вскричали хором Лиза, Маруся и Ванда Федоровна.

– Дуню отравили? – пролепетала Таня.

Ада смотрела на Додо затаив дыхание.

– Я понял это в тот день, когда мы с Елизаветой Петровной нашли в лесу соседа Щепанских, отравившегося водкой. Мы все считали, что экономку Юлии Сергеевны постигла та же участь.

– Верно, – подтвердила Маруся.

– Как вам хорошо известно, – продолжал Додо, – Дуня прежде была кухаркой у Чижовых. Возможно, согласившись печь для Саши булочки с мускатным орехом, она полагала, что Нежинская просто хочет побаловать мальчика. Но когда мы с Адой стали задавать вопросы, она наконец увидела связь между выпечкой с заморской пряностью и странной болезнью Саши. Полагаю, она сразу же поделилась своим открытием с Юлией Сергеевной, и та решила, что Дуня стала для нее опасна. Зная о тайнике экономки, она подсыпала яд в бутылку водки. Дальнейшее вам известно.

– Но вы так и не объяснили, как догадались про цианистый калий, – заметила Лиза.

– При отравлении древесным спиртом изо рта появляется резкий, весьма специфический запах. Я уловил его, пытаясь помочь тому господину в лесу. Но когда мы нашли Дуню, присутствовал иной запах – как будто она перед этим ела миндаль. К тому же ее кожа была необычного, пунцового цвета. Я сказал об этом Стуккею, и он ответил, что сильное покраснение кожи и запах миндаля – признаки отравления цианидом. Так я понял, что Дуню устранили, чтобы она не проболталась.

– Просто поразительно, как вам двоим удалось докопаться до правды, – с завистью произнесла Маруся. – Я теперь ужасно жалею, что не участвовала в расследовании вместе с вами.

– Это было опасно, дорогая, – Ванда Федоровна сурово посмотрела на дочь. – Слава богу, что все остались живы… Ну, почти все. Надо же – Юлия Сергеевна! Кто бы мог подумать.

Владимир Федорович первым встал из-за стола.

– Сегодня я сам уберу посуду, – сказал он Брискину. – У вас поранена рука. Да и вы обещали сопровождать Аду Михайловну в полицию.

Старики Шпергазе и Ванда Федоровна вышли на зимнюю веранду. Ада тоже поднялась и повернулась к Додо:

– Ты идешь?

Маруся и Таня быстро переглянулись.

– «Ты»? – хихикнула Лиза. – Однако.

Ада покраснела, а Додо невозмутимо ответил:

– Почему это вас удивляет, Елизавета Петровна? До Пасхи остались считанные дни, а потом ваш покорный слуга прилепится к жене своей, и будут двое одна плоть.

– Кажется, это из послания апостола Павла к Ефесянам? – пробормотала Лиза, пряча глаза. – А мой Володя цитирует Льва Толстого – как важно из-за супружеской любви не забывать, не утрачивать любви и уважения как человека к человеку…

Возвращаясь во флигель, Ада пожурила Додо:

– По-моему, ты шокировал девочек.

– Что ж, пусть знают, что мужчины не всегда ведут себя бонтонно.

Он игриво подвигал бровями. Она отвернулась, чтобы скрыть улыбку.

Благодаря Лео Мутанену финские полицейские отнеслись к свидетельнице почтительно, выслушали и записали ее показания. Смерть Нежинской признали несчастным случаем, Хейкки объявили в розыск. Но дело об убийстве почти пятилетней давности вновь открывать не стали: ei ole todisteita[42]. Тем не менее весть разнеслась по поселку, и русские дачники единодушно осудили поэтессу. Справедливость, которую Додо и Ада желали для Анны Брюс, наконец восторжествовала.

Вся Пасхальная неделя прошла в рассылке приглашений и бесконечных примерках подвенечных платьев (их шила для девушек Ирина Александровна). Лиза теперь жила в бывшей комнате Веры Ивановны. В ночь накануне свадьбы она не смогла уснуть и поднялась к Аде. Забравшись под одеяло, подруги проболтали почти до рассвета.

– Дашенька, ты счастлива? Очень-очень? Даже несмотря на то, что Додо летом уедет в Выборг, а ты останешься?

– Это ненадолго. Он условится относительно работы в фотоателье и снимет для нас комнату. Потом мы снова будем вместе.

– И ты не жалеешь, что не выбрала Николеньку? Его чувство к тебе настоящее, сильное…

– Любить сильнее, чем любит меня Додо, невозможно. Ну а ты, Лиза? Что ты чувствуешь к Владимиру?

– Я безмерно его уважаю. Он добрый и умный. Такой умный, что я даже не всегда понимаю, что он говорит. Впрочем, я и тебя не всегда понимаю. Но ведь мы с Володей женимся не ради разговоров. В браке главное – детки. Я хочу пятерых. У мамы было трое, сыновья не прожили и года… Дашенька, что с тобой? Я тебя расстроила?

– Нет, я счастлива. Правда. Очень-очень.

А про себя Ада добавила, что, кроме Додо, ей никто не нужен… И потом – врачи ведь могут ошибаться?

Обе пары обвенчались в церкви Казанской иконы Божией Матери в Териоках. В тот день Аду не покидало ощущение, будто утро растянулось на сотни лет, и всю дорогу до храма перед ее глазами мелькали позолоченные ели лесной страны Тапиолы. Она вспомнила рассказы отца о добром духе здешних лесов, в шапке из хвои, с бородой из лишайников. В этих местах незримо присутствовало другое измерение, и Аде вдруг подумалось, что, когда они с Додо состарятся, они навечно поселятся в царстве Тапио.

Невесты в свободных белых платьях поднялись в храм в сопровождении посаженных отцов: Лизу вел старик Шпергазе, Аду – Бательт. С того момента как Додо приблизился и взял ее за руку, волнение вытеснило из головы Ады все мысли. Только после молебна она вновь стала отдавать себе отчет в происходящем, хотя оно и было больше похоже на сон.

Ванда Федоровна расстаралась устроить на «Вилле Рено» настоящий пир. После холодных закусок вынесли суп с подовыми пирожками[43]. Затем была подана жареная индейка – обязательное блюдо свадебного застолья. Никто не заметил, как обед сменился ужином. На стол без конца выставлялись всё новые и новые наливки и настойки. Нельзя было придумать более коварного искушения для Додо. Гости хмелели, из граммофона надрывно лились романсы. Брискин держался из последних сил. Заметив это, Ада предложила ему улизнуть, не дожидаясь яблочного пирога со взбитыми сливками.

Они решили спуститься к морю.

Солнце, уползая за горизонт, мостило на воде золотую дорожку. На пляже было безлюдно, только дама в старомодном платье и шляпке с перьями марабу, словно занесенная сюда из 1910-х, вела за ручку карапуза в матросском костюмчике. Она медленно удалялась, и вместе с нею, казалось, уходила эпоха. Ада и Додо провожали ее, стоя обнявшись на белом мостике через ручей.

– Вот бы запечатлеть этот миг на снимке! Ведь это то, чем я всегда хотел заниматься: ловить объективом мгновенья жизни. Даму – олицетворенье отжившей старины, цирюльника за работой, влюбленную пару на коньках, твою улыбку… За каждой карточкой – целая история, грустная или веселая. Представь, как я всюду хожу с фотокамерой и собираю истории, которые будут разгадывать через сто лет!

Дама и мальчуган растворились в сумеречной дали. Додо, помолчав, добавил:

– А знаешь, я, пожалуй, так и сделаю. Конечно, камера стоит больших денег, но я их заработаю. Что ты об этом думаешь, мой ангел?

Ада приподнялась на цыпочки и нежно поцеловала его в щеку, дав таким образом первый из ответов, которые он будет понимать без слов.

Список персонажей

«Вилла Рено» (1920 г.):

Ванда Федоровна Орешникова, 45 лет – управляющая «Виллой Рено»

Мария Николаевна Орешникова, 16 лет – дочь Ванды Федоровны

Татьяна Николаевна Орешникова, 14 лет – дочь Ванды Федоровны

Владимир Федорович Шпергазе, 39 лет – брат Ванды Федоровны

Вера Ивановна Шпергазе, 34 лет – жена Владимира Федоровича

Ванда Шпергазе, 70 лет – мать Ванды и Владимира

Фридрих Шпергазе, 73 лет – отец Ванды и Владимира

Денис Осипович Брискин, 35 лет – постоялец «Виллы Рено»

Ада Михайловна Ритари, 24 лет – постоялица «Виллы Рено»

Лена Оржельская, 25 лет – постоялица «Виллы Рено»

Оскар Оржельский, 20 лет – брат Лены, постоялец «Виллы Рено»

Келломяки, Териоки, Куоккала (1920–1921 гг.):

Ольга Владимировна Щепанская, 49 лет – подруга Ванды Федоровны

Владимир Петрович Щепанский, 25 лет – сын Ольги Владимировны

Юлия Сергеевна Нежинская, 44 лет – соседка Ванды Федоровны

Авдотья Васильевна Пухова, 30 лет – экономка Нежинской

Елизавета Эмильевна Принц, 53 лет – соседка Ванды Федоровны

Альберт Иванович Бательт, 48 лет – сосед Ванды Федоровны

Буби Бательт, 22 лет – сын Альберта Ивановича

Мария Ивановна Саволайнен, 26 лет – дочь бывшего владельца дачи, которая стала «Виллой Рено»

Пекка Саволайнен, 30 лет – муж Марии Ивановны, садовод

Александр Иванович Чижов, 16 лет – брат Марии Ивановны

Евгений Сергеевич Козлов, 29 лет – бывший офицер Русской императорской армии

Федор Федорович Калиновский, 30 лет – бывший офицер Русской императорской армии

Лео Мутанен, 54 лет – бывший комиссар финской полиции

Ирина Александровна Коновалова, 44 лет – портниха

Елизавета Петровна Коновалова, 23 лет – дочь Ирины Александровны, портниха

Владимир Генрихович Стуккей, 36 лет – врач

Надежда Илларионовна Танеева, 60 лет – вдова обер-гофмейстера императорского двора

Анна Александровна Танеева, 36 лет – дочь Надежды Илларионовны, бывшая фрейлина императрицы

Ганс фон Мейендорф, 47 лет – немецкий барон

Петроград (1921 г.):

Яков Давидович Гринберг, 40 лет – шурин Брискина

Элла Григорьевна Гринберг, 36 лет – жена Якова Давидовича

Любовь Давидовна Шведова, 34 лет – сестра Якова Давидовича

Вячеслав Григорьевич Шведов, 24 лет – второй муж Любови Давидовны

Петр Васильевич Яковлев, 50 лет – врач

Николай Егорович Фетин, 28 лет – следователь Петроградской губернской чрезвычайной комиссии

Дача Чижова (1916 г.):

Иван Иванович Чижов, 53 лет – купец 2-й гильдии, владелец оружейных магазинов

Зинаида Алексеевна Чижова, 45 лет – жена Ивана Ивановича

Мария Ивановна Чижова, 22 лет – дочь Чижовых

Петр Иванович Чижов, 14 лет – сын Чижовых

Павел Иванович Чижов, 14 лет – сын Чижовых

Александр Иванович Чижов, 12 лет – сын Чижовых

Авдотья Васильевна Пухова, 26 лет – кухарка Чижовых

Пекка Саволайнен, 26 лет – садовник Чижовых

Освальд Райнер, 27 лет – агент британской Секретной разведывательной службы

Примечания

1

Низкие широкие сани без сиденья.

2

Так современники называли Первую мировую войну.

3

Ингерманландия (Ингрия, Ижорская земля) – историческая область на территории современной Ленинградской области, населенная прибалтийско-финскими народами.

4

Имеется в виду публикация 1909 г. в переводе Поликсены Соловьёвой, поэтессы и художницы, которая издавала детский журнал «Тропинка».

5

Петр Петрович Булахов – русский композитор, автор популярных романсов.

6

Театр на Адмиралтейской набережной, открытый в 1887 г. Валерианом Панаевым, в обиходе сохранил его имя. При последнем владельце назывался «Зимний Буфф» и давал первые в России оперетты.

7

Кафе с эстрадой для выступлений развлекательного, зачастую непристойного характера.

8

Человек незнатного происхождения, получивший доступ в аристократический круг (от франц. parvenu).

9

Слоеный пирожок с куриной или мясной начинкой, блюдо французской кухни (от франц. bouchée à la reine).

10

Ромовая баба (франц.).

11

Стариков (польск.).

12

Парасоль (от франц. parasol) – зонт для защиты от солнца, модный дамский аксессуар с XVIII по начало XX века.

13

Настоящая любовь (польск.).

14

Немецкая разновидность стиля модерн.

15

Один (финск.).

16

Два (финск.).

17

Три (финск.).

18

До свидания (финск.).

19

Иудейка Юдифь спасла свой город от ассирийцев, обезглавив их военачальника Олоферна, пока он спал.

20

Самая любимая из жен царя Давида, мать царя Соломона.

21

Бразильский танец, расцвет которого пришелся на 1880–1920 гг. Считался сексуальным и неприличным из-за тесного контакта партнеров. С 1914 г. существовал параллельно с салонным «бразильским танго», которое тоже называлось «матчиш».

22

Актриса Сара Бернар могла сыграть заглавную роль в трагедии Оскара Уайльда «Саломея», но английская цензура в 1892 г. запретила пьесу, и премьера не состоялась.

23

Ежедневная газета, выходившая в Гельсингфорсе с декабря 1919 по май 1922 г.

24

Владимир Шпергазе вольно цитирует «Одиссею» Гомера в переводе В. А. Жуковского.

25

Бабуля (франц.).

26

Так в народе называли праздник Рождества Богородицы, отмечаемый 21 сентября по новому стилю.

27

Фридрих Вильгельм Фохтлендер, продолжатель династии австрийских производителей фотоаппаратов и объективов, с 1876 г. управлял компанией Voigtlander & Sohn (Германия). Пластиночные аппараты Avus изготавливались Фохтлендером с 1914 по 1935 г.

28

Великое княжество Финляндское входило в состав Российской империи с 1809 по 1917 г.

29

В книге Льюиса Кэрролла в переводе П. Соловьёвой Алиса раздает победителям скачек конфеты, оказавшиеся у нее в кармане. Сама она остается без награды. Тогда Додо забирает у нее наперсток и торжественно преподносит его ей под общие рукоплескания.

30

Строчка из стихотворения Николая Гумилева «Я и вы», опубликованного в сборнике «Костер» (1918 г.).

31

Ирина Алексеевна Горяинова (артистический псевдоним Энери) – пианистка, вундеркинд. В 1908 и 1912 гг. играла перед императрицей Александрой Федоровной.

32

Дорогая госпожа (финск.).

33

Уничижительное финское прозвище русских.

34

Додо приводит цитату философа Николая Бердяева из сборника «Судьба России», опубликованного в 1917 г.

35

Восстание в Кронштадте было народным, но большевикам было выгодно представить его как мятеж, спланированный и организованный бывшими царскими генералами, за спиной которых стояла Антанта. В газете «Новая русская жизнь» генерал А. Н. Козловский заявил, что его сделали «козлом отпущения».

36

«Гиперборей» – литературный журнал первого Цеха поэтов и одноименное издательство, просуществовавшее до 1918 г.

37

Карл Густав Маннергейм – финский военный и государственный деятель, до 1917 г. служил в русской армии; во время гражданской войны в Финляндии главнокомандующий армией; регент (1918–1919); президент Финляндии (1944–1946).

38

Извозчик (финск.).

39

Спасибо (финск.).

40

Литературно-артистическое кабаре «Подвал Бродячей собаки», просуществовавшее с конца 1911 до марта 1915 г.

41

Нежинская упоминает известную в Европе танцовщицу и куртизанку, обвиненную во время Первой мировой войны в шпионаже, за что она была расстреляна в 1917 г.

42

Нет доказательств (финск.).

43

Пирожки, испеченные на поду – в топке печи, после того как дрова полностью прогорят.

Content

Наташа Ридаль
Анникка

Земля дедов

Ада совершает ошибку

Заговорщики

Знакомство с Саволайненами

Утопленница

Мотивы

Маскарад

Скачки наперегонки

В Петрограде

Додо обличает убийцу

Друг детства

Раз и навсегда

Последнее испытание

Список персонажей

Примечания