Лея Любомирская

И с тех пор не расставались. Истории страшные, трогательные и страшно трогательные (сборник)

© Лея Любомирская, текст, 2015

© Юлия Межова, иллюстрации, 2015

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Александру Богдановскому с любовью

Вместо вступления

Дворцовые нравы

Вот идет по дворцу человек, дороден телом, приятен лицом, одежды на нем добротные, дорогие. Идет себе спокойно, улыбается еле заметно, рот у него маленький, а губы полные, вишневые, влажно поблескивают в густой, тщательно расчесанной бороде, хорошие губы, хорошая борода, и сам человек хороший, сразу видно. Кисти правой руки у него нету, вместо нее пустая перчатка козловой кожи, зато левая – вот она, тоже красивая и холеная, даже, может, излишне холеная, не воина рука, а домоправителя. А он и есть домоправитель, благородный господин Гашпар Нунеш, главный королевский стольник и личный друг Его Величества. Правую руку господин Нунеш оставил двадцать лет назад у реки Саладо, где положил мавров без счета и превзошел других рыцарей в мужестве и яростной отваге, даром что годами был юн, лицом миловиден, а сложением нежен, словно садовый цветок, и среди грубой солдатни ходили слухи, будто ночами он делит палатку с Его Высочеством наследником престола, нынешним королем, Доном Педру, храни его Господь.

Пусть злые языки истреплются в кровь, пусть отравятся собственным ядом, почернеют и отпадут, а мы их измышлений повторять не станем, нас у реки Саладо не было, мы за наследным принцем и за благородным господином Нунешем не следили, и если и было что промеж них, то что нам с того? Лучше мы полюбуемся из-за угла, как идет по дворцу главный королевский стольник, улыбается сам себе приятной улыбкой, даже не верится, что во дворце его боятся как чумы, такого хорошего, благородного господина, кто бы мог подумать?

Утром подошла к господину Нунешу дама Тереза, главная фрейлина, и что-то сказала про новую камеристку. Бедная дама Тереза, скучно ей во дворце при вдовом короле, то ли дело было при Констансе-страдалице, упокой Господь в своих садах ее чистую душу, настоящая была принцесса, нежная, но строгая, дама Тереза только успевала поворачиваться. И даже при фаворитке Инес было ничего, жаль только, пришлось перебраться в Коимбру и жить там, в провинции, оторванными от двора и от жизни, от одного приезда Его Высочества до другого, и еще все придворные дамы у Инес были испанками, но дама Тереза как-то приноровилась.

А сейчас даме Терезе вовсе нечего делать, только проверять по утрам и вечерам, тщательно ли убраны покои фаворитки, а зачем, спрашивается, ей покои? Упокоилась уже, слава Господу, хотя слуги говорят, что Его Величество держит мертвую любовницу в сундуке у постели, но кто же верит злонравным глупцам? Поэтому дама Тереза сама ищет себе занятия, чтобы не прозябать в бездействии и праздности. Праздность, говорит дама Тереза и поднимает вверх сухой палец, – мать всех пороков.

Новую камеристку дамы Терезы господин главный стольник решил посмотреть попозже, а пока просто идет по дворцу и предвкушает. Вот увидите, господин Нунеш, понизив голос, сказала дама Тереза, вам она понравится. Молоденькая, скромная, вопрос задашь – молчит и бледнеет, все как вы любите.

Как вовремя, думает благородный господин Нунеш, и его полные вишневые губы снова складываются в довольную улыбку. Давно во дворце не было скромных девиц. Все сплошь бойкие. Никого не ненавидит господин главный стольник, всех прощает, как велит Господь, только бойкость в женщине для него непростительна. Первая жена, Беатриса, чтоб ей вечно гореть в аду, была из бойких. И конечно, не прошло и года со дня свадьбы, как она наставила благородному своему супругу рога. Все было как в тех мужицких историях, что слуги рассказывают вечерами на кухне: возвращается муж из похода, отстал от остальных, залечивал руку, чтобы с открытой раной домой не являться, а с супружеского ложа поднимается, криво улыбаясь, Его Высочество, храни его Господь, и бойкая жена смотрит из подушек испуганным кроликом. Принц быстро оправился от неловкости, господина Нунеша по плечу похлопал, а вот и ты, Нунеш, сказал. А вот и я, ответил господин Нунеш, а вот и я. На следующий день Его Высочество неверную жену Нунеша лично казнил, хотя господин Нунеш и молил о пощаде, отринув собственную гордость и позабыв о достоинстве своего славного рода. Но Его Высочество был непреклонен, не могу, сказал, видеть, как мой друг Нунеш мучается, не позволю шлюхе марать его доброе имя. И казнил. Прямо пополам разрубил, она даже моргнуть не успела. А благородного господина Нунеша, как взошел на трон, назначил главным королевским стольником и пищу с тех пор принимает только из его рук. Доверяет очень.

Идет по дворцу благородный господин Нунеш, дородный телом, приятный лицом, шуршат дорогие одежды, козловая перчатка похлопывает по обтянутому тонкой шерстяной тканью бедру, идет, несет службу, проверяет, все ли в порядке. По коридорам, из залы в залу, идет в королевские покои. Там, в резном дубовом сундуке, хранится Инес, королева-любовница. При жизни она была бойкой, очень бойкой, точь-в-точь неверная жена господина Нунеша, Его Величество всегда любил, чтобы девица была огонь. Но сейчас бойкости в ней не осталось, вся ушла, вытекла вместе с кровью из перерезанного горла.

Из. Перерезанного. Горла, повторяет благородный господин Нунеш, неосознанно стараясь попасть в ритм, из-перерезанного-горла, изперерезанногогорла. Содрогнувшись в последний раз, он поднимается и оправляет одежды. Ему грустно. Ему хотелось бы, чтобы в покои сейчас вошел король, а он, благородный господин Нунеш, главный стольник и личный друг Его Величества, сказал бы ему с кривой улыбкой: а вот и ты, Педру. А вот и ты.

Скорее про старушек

С Валентином вас, дети!

…а взять, допустим, такую героиню, чтобы и мыслей о любви не вызывала, даже случайных, даже по ассоциации. Пусть она будет бразильянкой, очень темной, но не черной или там кофейной, а странного, неживого темно-серого цвета, как влажный мякиш у того хлеба, что пекут на севере в капустных листьях. Росту в ней пусть будет метра два, тело мощное, сильное, голова гордая, лицо будто отлито из свинца. Волос ее мы ни разу не видели, она ходит в коричневой шапке грубой вязки, сама связала, чтобы голова не мерзла, после Бразилии ей здесь очень зябко, но она не жалуется, оделась потеплее, шапку вот, перчатки с отрезанными пальцами – и хорошо. Лет ей чуть за семьдесят, может быть семьдесят два или семьдесят четыре, еще немного – и старуха, но пока просто крупная некрасивая женщина в годах, годы уже видны, но еще не давят. Походка у нее не плавная, а скорее твердая, мужская, шаг широкий, мощные бедра ходят, как поршни, величественный зад покачивается в такт шагам, если смотреть долго, можно представить себе, как она когда-то танцевала на карнавале, голова неподвижна, лицо бесстрастно, танцуют только ноги, только бедра, только гибкая еще талия. А зовут ее пусть Санча, дона Санча. Она живет в доме напротив нас, снимает маленькую квартирку на пятом этаже, с нею внучка или даже правнучка – рослая темно-коричневая девочка лет пятнадцати, ровная и тугая, как боксерская груша, с невыразительным кожаным лицом.

По утрам дона Санча выходит из дому с лыжной палкой, отцепляет от фонарного столба тележку для покупок и идет на работу. Тележку она увезла из нового магазина, что недавно открылся за площадью. Как открылся – так и увезла, прямо в первый день. Магазину все равно – тележкой больше, тележкой меньше, а доне Санче без тележки тяжело. Дона Санча собирает металлический лом. Двор за двором обходит наш район и еще два, доходит до новых домов, до пустыря за акведуком, а дальше не идет, дальше чужая территория. Лыжной палкой дона Санча тыкает в мусорные ящики – проверяет, не звякнет ли. Если звякнуло – вытаскивает и кладет в тележку. Сильно не грузит, у тележки слабые колесики, дона Санча их уже укрепляла, но они все равно отлетают. Дома дона Санча сортирует добычу, очищает от налипшего мусора, если надо, моет тряпкой, раскладывает по мешкам, а раз в неделю приезжает человек на грузовичке и все забирает, дона Санча его не видит, он рассчитывается с внучкой. В хорошую неделю дона Санча зарабатывает около ста евро, да пенсия ей приходит из Бразилии, да внучка по вторникам и четвергам метет и моет парадную и лестницу, им хватает, дона Санча даже откладывает немножко на черный день, когда уже не сможет работать.

Добрый день, дона Санча, говорим мы, дона Санча как раз нырнула в ящик за чем-то металлическим, поэтому голос ее звучит странно, гулко и натужно, добрый день, дети, с Валентином вас! И вас также, отвечаем мы и, развернувшись, сталкиваемся с сеньором Пинту. Сеньору Пинту недавно исполнилось шестьдесят пять, но выглядит он старше. Маленький, изможденный, желтоватый. Сломанный нос уныло смотрит куда-то вбок. В молодости сеньор Пинту воевал в Анголе и Мозамбике, попал в плен, чудом спасся, и с тех пор его мучают ночные кошмары и приступы малярии. Кроме этого, он потерял голос, когда звал на помощь, и вот уже сорок лет только сипит и скрежещет. Сеньор Пинту давно уже не работает, получает маленькую пенсию. Как и дона Санча, он ищет по ящикам металлический лом, но не продает его, а делает кораблики и танки и два раза в день в любую погоду ходит в собачий приют и выводит на прогулку одышливую рыжую суку, похожую на потертый фибровый чемоданчик. У суки тоже нет голоса, она даже сипеть не умеет, но она так радуется сеньору Пинту, так молотит коротким хвостом, так таращит круглые желтые глаза, что сеньор Пинту всякий раз чуть не плачет и обещает себе забрать рыжую суку из приюта домой.

Дона Санча выбирается из ящика с чем-то, похожим на заднюю стенку от холодильника. Стенка хорошая, металлическая, дона Санча довольна. Простите, сипит сеньор Пинту, вы не одолжите мне вашу палку? Мне тоже надо что-то поискать. С высоты своих двух метров дона Санча смотрит на маленького сеньора Пинту. Что-что? спрашивает она. Палку, вы не одолжите мне вашу палку? Дона Санча хмурит брови. В последнее время она стала хуже слышать, и это ее беспокоит. Палку! Палку! клокочет сеньор Пинту и топает ногами. Мне всего на минуту нужна ваша палка! Маленькая рыжая сука яростно бросается на дону Санчу и беззвучно на нее лает, широко разевая красную пасть. Дона Санча смотрит на них с огромным изумлением, хочет что-то сказать, но тут ее свинцовое лицо странно вздрагивает, идет трещинами, и она заливисто хохочет.

Что-то случилось. Мы замерли, не доходя до дома, сеньор Пинту прекратил топать ногами, и даже рыжая сука захлопнула пасть. Дона Санча хохочет, и вместе с нею хохочет весь мир. Незло, не в насмешку, а так, от удовольствия, просто он нам всем рад. Может быть, нерешительно сипит сеньор Пинту, когда дона Санча останавливается, чтобы вздохнуть, может быть, вы окажете мне честь и выпьете со мной кофе? С удовольствием, говорит дона Санча, посмеиваясь. Почему-то это она расслышала, кто ее знает, почему. Рыжая сука, похожая на потертый фибровый чемоданчик, таращит круглые желтые глаза и восторженно молотит коротким хвостом.

Ковер

Вернувшись домой раньше обычного, жена горного инженера Эдварда Эриксена обнаружила, что ее супруг в одних носках играет на ковре в гостиной в детскую железную дорогу с соседом-англичанином Ричардом Тейлором. Ну хорошо, в носках, говорила потом жена горного инженера своей подруге Рите Ферру, нервно прикуривая сигарету от сигареты, хорошо, с Ричардом. Но на ковре моей бабушки?! Нет, ты только представь, на ковре моей бабушки! Рита понимающе кивала, подливала жене горного инженера бренди и думала, что вот досада, столько времени убито на англичанина Ричарда Тейлора, столько сил потрачено, а можно было обойтись носками и детской игрушкой.

Вернувшись домой раньше обычного, горный инженер Эдвард Эриксен обнаружил, что его супруга вывезла из дома все, включая мебель и троих детей, Сару, Дору и маленького Эрика, оставив в пустом доме только поруганный ковер, детскую железную дорогу и нераспечатанную пару ядовито-зеленых шелковых носков. Ну хорошо, уехала и уехала, говорил потом горный инженер соседу-англичанину Ричарду Тейлору, вещи забрала, понимаю. Но увезти детей?! Ты только представь, всех детей увезла, и никто не знает куда! И как я их теперь найду? Ричард сочувственно кивал, гладил горного инженера по лысеющей голове и думал, вот и славно, давно пора. Ричард Тейлор не любил детей Эдварда Эриксена, он подозревал, что именно Сара, Дора и маленький Эрик выпустили из террариума его игуану по имени Бартлеби-Смит.

Вернувшись домой раньше обычного, англичанин Ричард Тейлор обнаружил, что его сосед, горный инженер Эдвард Эриксен, издал автобиографический роман, в котором честно и мужественно описал их отношения, включая игры в детскую железную дорогу на ковре в одних носках. Ну хорошо, написал, жаловался потом Ричард Тейлор приходящей служанке Лизиане, но он ведь даже имена не изменил! Вы представляете, Лизиана?! Я теперь из дому выйти не могу, а у меня друзья, работа! Лизиана вытирала пыль с секретера и думала, что надо бы выучить английский, а то неловко как-то, вон, сеньор Рикарду такой взволнованный, а она не понимает ни слова, а вдруг он говорит, что полюбил ее и хочет на ней жениться?

Вернувшись домой раньше обычного, бабушка жены горного инженера Эдварда Эриксена обнаружила на своем пороге игуану по имени Бартлеби-Смит. Ну, это уж совсем никуда, сказала старая дама и погрозила игуане худым пальцем с длинным кривым ногтем. Это уже совсем ни в какие ворота! Я тут ни при чем, торопливо сказал Бартлеби-Смит. Они сами все устроили и запутали. И ты им совсем никак в этом не помог, ехидно заметила бабушка жены горного инженера. Бартлеби-Смит демонстративно надулся и промолчал. То-то, вздохнула старая дама, открывая дверь и впуская игуану. А исправлять, как всегда, бабушке.

Вернувшись позже обычного на съемную квартиру, жена горного инженера Эдварда Эриксена обнаружила, что в гостиной на голом полу сидят и играют в детскую железную дорогу ее дочери Сара и Дора, а маленький Эрик спит, свернувшись калачиком, на руках у горного инженера. У окна сосед-англичанин Ричард Тейлор что-то шепчет на ухо подруге Рите Ферру и целует ей кончики пальцев. Жене горного инженера показалось, что в этой картине что-то не так, но она никак не могла сообразить, что именно, поэтому налила себе бренди, закурила и уселась на диван.

А кому Лизиану, ревниво спросил игуана Бартлеби-Смит у бабушки жены горного инженера Эдварда Эриксена. Тебе отдам, ответила старая дама. Только пусть она мне вначале ковер почистит, а то на него взглянуть страшно, такое ощущение, что они по нему поезда пускали.

Бабушка

А без призрака, говорит Маргарида, такая квартира изрядно бы стоила. Прямо-таки преизряднейше. Иву не знает, много это или мало – изрядно, но, если Маргарида говорит, значит, так оно и есть, Маргарида точно не врет, Иву поначалу все пытался ее подловить, но так и не сумел. Из-ряд-но, повторяет Маргарида, пока они разбирают вещи, и Иву согласно кивает, а призрак не обращает на них никакого внимания и быстро-быстро вяжет что-то невидимое, недовольно звеня спицами.

…ну что же это такое, дона Изабел, барышня, поправляет хозяйка, сердито тряся подсиненными кудряшками, барышня Изабел, да, конечно, простите, но почему вы не сказали, что он настоящий, я сказала, вы просто сказали – призрак, я думала, по ночам что-то завывает или там пол скрипит, но он же настоящий, сидит в кресле, вяжет, конечно, настоящий, я предупреждала, а зачем он здесь, что значит, зачем, что за вопросы вы задаете, сеньора… сеньора, просто Маргарида, пожалуйста, густо накрашенный морщинистый ротик барышни Изабел похож на оскорбленную лиловую изюмину, на лице у нее неодобрение, что еще за новости, просто Маргарида, подумать только, и ребенка, поди, этому же учит, и где, интересно, этого ребенка отец, призрак ей не нравится, а сама-то…

А этот призрак, он кого, спрашивает Иву, наливая себе лимонад из кувшина в большую Маргаридину кружку. Чего кого, удивляется Маргарида. То есть чей, исправляется Иву и пододвигает к себе сахарницу, в смысле, кто он был, когда еще был не призрак? Бабушка, внезапно каркает призрак из кресла, и размешивающий сахар Иву с грохотом роняет кружку на пол. Чего, жалобно спрашивает он, глядя, как красиво растекается сладкий лимонад по мраморным плитам. Не призрак, а бабушка, сухо повторяет призрак и вдруг визжит, наливаясь тяжким багровым туманом, и убери немедленно все с пола, негодный мальчишка, слышишь, немедленно, моду взял пакостить, не дома у себя, я за тобой убирать не буду!

…нет, дона Изабел, барышня, собирает губы в изюмину барышня Изабел, пусть барышня, вы должны что-то сделать, это ваш дом и ваш призрак, не мой, а бабушкин, негодующе поправляет барышня Изабел, это все равно, кричит Маргарида, бабушкин, дедушкин, соседской кошки, вы – хозяйка, я вам деньги плачу не за то, чтобы мне призраки пугали ребенка, да ничего она ему не сделает, пошумит и успокоится, она и при жизни такая же была, ну уж нет, никто не смеет так с моим ребенком, или вы угомоните свой призрак, или мы завтра же съезжаем, а за свет не заплачено, заикается барышня Изабел, и за газ, а это пусть ваш призрак платит, злорадно отвечает Маргарида…

Она изрядно стоит, эта квартира, да, спрашивает Иву, ничего, отвечает Маргарида, зато никаких призраков. Думаешь, она за нами сюда не придет, да нет, что ей тут делать, призраки, они, знаешь, как кошки, привязываются к дому, и не выгонишь. Это ты сейчас придумала, смеется Иву, и Маргарида тоже смеется, и говорит, нет, не сейчас, давно, а сейчас вот пригодилось. Хочешь, сделаем лимонад?

…насилу избавились, довольно говорит призрак, Изабелинья, как ты сидишь, ты опять сутулишься, ну-ка, расправила плечи, быстро, ты что, девочка, тебе уже умирать скоро, а ты так и не научилась держать спину прямо. Ну, бабушка, плачущим голосом говорит барышня Изабел, ну зачем вы их выгнали, такие приятные были жильцы, тихие и платили вовремя, она, конечно, непонятно, замужем или нет, и мальчику, может, она и не мать, но все равно, они были приятные такие и платили, и мне компания, не ной, обрывает ее призрак, не надо нам никакой компании, нам с тобой и так хорошо. Идика сюда, я довязала твой шарф, и призрак бабушки снимает со спиц узкую полосу пустоты и тщательно обматывает ею шею барышни Изабел.

Тетушка

Я довольно быстро управилась с делами и, раз уже оказалась в центре, решила зайти проведать тетушку Фило. Фило мне не родная тетка и даже вовсе не тетка, она пятая жена моего прапрадеда, его последняя, больная любовь. Прапрадед умер, когда Фило было девятнадцать лет, вместе они прожили от силы год, но больше она замуж не вышла, жила в прапрадедовом доме, занимаясь его виноградниками, холя его лошадей и балуя его внуков – некоторые из них были старше нее самой, – а потом правнуков и нас, праправнуков, и для всех она была тетушка Фило. Виноградники не пережили революции 74-го, конюшня опустела еще раньше, а дом Фило недавно продала каким-то англичанам под летнюю резиденцию, пожила немного у каждого из праправнуков, а перебралась в – они называют это гериатрической лечебницей, а сама Фило – богадельней и инвалидным домом, хотя военных в лечебнице почти нет, – зато инвалидов полно, ворчит Фило, когда не в духе, – небольшое опрятное заведение, обходящееся нам ежемесячно в кругленькую сумму.

Я езжу к Фило каждое второе и четвертое воскресенье месяца, привожу ей свежее постельное белье, Фило не любит казенного с печатями с изнанки, чай в красивых коробочках и сигареты. Формально, в лечебнице курить нельзя, но тетушке в этом году будет сто три года, так что ей все равно. Я хочу сказать, что, если человеку больше ста лет, он уж как-нибудь сам решит, курить ему или нет, правда же? Если я доживу до ее лет, мне бы хотелось, чтобы кто-нибудь тайком привозил мне сигареты.

Когда я пришла, у Фило сидела толстая кузина Сильвана. По тому, как она вскочила и сразу засобиралась уходить, я поняла, что она тоже протащила какую-то контрабанду, и я даже знала, какую, – на столе перед Фило стояла огромная жестяная коробка тошнотворно сладких сердечек из дешевого молочного шоколада. Фило ужасная лакомка, но мы стараемся ей не потакать. Старичков в лечебнице и без того закармливают сладким – вечно у них то сырники с изюмом и сгущенным молоком на завтрак, то сливочные пирожные к чаю. Я уже не говорю о конфетах и мармеладе во всех тумбочках. А тетушка Фило даже в девятнадцать была скорее пышным розаном, чем чахлым стебельком, теперь же ей бы не мешало задуматься о том, сколько человек потребуется, чтобы вынести из комнаты ее гроб.

– Я с тобой потом поговорю, – пообещала я Сильване, но Сильвана сделала вид, что не услышала. С громким сочным звуком она расцеловала Фило в обе щеки, – спасибо, тетенька, было очень интересно! – помахала мне рукой и, переваливаясь, пошла к выходу. Походка у нее была одновременно тяжелая и непристойная.

– Гусыня, – сказала я, когда за ней закрылась дверь. – Слониха. Сама разъелась и вас раскармливает. Зачем вы, тетя, едите эту гадость? Это же просто сладкий пластилин.

– Доживи до моих лет, – ответила Фило, с чмоканьем посасывая шоколадное сердечко. У нее был пронзительный чаячий голос. – А чего ты явилась? Сегодня не твой день.

Я обиделась:

– Я могу и уйти.

Тетушка Фило усердно сосала шоколад и молчала. Я походила по комнате.

– Нет, правда, – сказала я и поправила безупречно висящую картину. – Уйду и в воскресенье не приеду. И сигарет не привезу.

– Ах, как красиво! – взвизгнула Фило. – Шантажировать старуху! Ну-ка, дай сигаретку.

Я достала из сумки пачку Португальских легких и положила на стол.

– Меняюсь на ваши конфеты.

Фило сунула в рот еще одно сердечко. Я достала вторую пачку.

– Четыре, – каркнула она.

– Три, и вы отдаете мне все, что успели насовать в карманы, и еще выплевываете ту, что у вас во рту.

Фило торопливо сглотнула и раскрыла перемазанный шоколадом беззубый, как у птенца, рот.

– Тетя, – сказала я, – как вам, тетя, не стыдно, вы такая взрослая женщина…

Фило уронила голову на грудь и очень натурально захрапела. У нее были тонкие, легкие, крашенные в рыжий цвет волосы, немного отросшие у корней, от храпа они едва заметно шевелились, как от слабого ветерка. Раз в неделю в лечебницу приходили ученицы парикмахерской школы по соседству – брить стариков, стричь и причесывать старух. Приставленная к Фило грудастая бразильянка лет сорока училась на маникюршу и собиралась после школы пойти работать в модный салон, поэтому тетушка щеголяла длинными острыми ногтями, покрытыми каким-нибудь ослепительным лаком. Сегодня лак был оранжевым с розоватой искрой.

– Пожалуй, – сказала я, глядя на тетушкины рыжие кудряшки, – я заберу сигареты обратно. Вы засыпаете посреди беседы, еще заснете с зажженной сигаретой. Она у вас выпадет, начнется пожар, и сами погибнете, и лечебница сгорит…

– Туда ей и дорога, – буркнула Фило, переставая храпеть. Как я и предполагала, она и не думала спать. – Но, вообще-то, это ты виновата. Ты вгоняешь меня в сон. С тобой всегда было ужасно скучно, с самого твоего детства.

Мне снова стало обидно. Конечно, я не клоун, но все говорят, что я довольно приятный собеседник.

– Хорошо же, – сказала я, – давайте сделаем вид, что я не я, а Сильвана. О чем вы говорили, когда я пришла?

Я не думала, что Фило мне ответит, но она подняла голову и задумчиво почесала нарисованную коричневым карандашиком бровь.

– О Марии Менезеш, – сказала она, наконец. – Мы говорили о Марии Менезеш и о бюсте Камоэнса.

Мария Менезеш, круглая сирота, худенькая и болезненная, училась вместе с Фило в закрытом пансионе Сестер святой Доротеи для девиц из хороших семей. Она приходилась какой-то дальней родней законоучителю, толстому падре Вашку по прозвищу Свин Божий, – злые языки пансионерок поговаривали, что она ему дочь, но как-то в пансионе оказался невесть откуда взявшийся «Анатомический и клинический атлас», и, полистав его ночью в дортуаре, пансионерки решили, что ошиблись. Невозможно было даже представить себе, чтобы шарообразный одышливый Свин Божий мог с кем-нибудь результативно согрешить.

Мария была смирной, замкнутой и ничем не примечательной и прославилась только в предпоследнем, шестом классе, когда выиграла состязания по грамматике и получила в награду томик Лузиад и бюст поэта Луиса де Камоэнса из бисквитного фарфора.

– От этого бюста она и свихнулась, – сказала Фило, закуривая.

– В каком смысле – свихнулась?

– В прямом. Она говорила, что он ей подмигивает.

Бюст поэта оказался с изъянцем. Известно, что Камоэнс был крив на правый глаз, оттого его всегда изображают с полуопущенным веком. Но поэт, доставшийся Марии, смотрел на мир двумя широко раскрытыми глазами, а кривой была прячущаяся в бороде ухмылка на редкость тщательно изваянных губ. В целом, вид у него был довольно неприятным и даже пугающим. Выкинь ты его, ради Создателя, просили соседки по дортуару, или хотя бы накинь на него какой-нибудь платок. Платок? в ужасе переспрашивала Мария, на солнце португальской поэзии?! В конце концов, кто-то из пансионерок пожаловался сестрам святой Доротеи, что Менезеш держит на тумбочке голого мужчину.

– Голого?!

– Разве я сказала голого? – удивилась Фило. – Я имела в виду голову. Но, кстати, я думаю, что сестрам тоже показалось «голого». Ты представить себе не можешь, какой был скандал. Бедную дурочку едва не выгнали.

Марии разрешили оставить бюст при условии, что она спрячет его в тумбочку и не будет доставать в дортуаре. Хорошо, сказала заплаканная Мария и стала по вечерам выгуливать бюст в саду. Она то ходила с ним по аллейкам, то сидела в беседке, а однажды Фило увидела, как она пытается накормить бюст сорванной с куста ежевикой.

– Почему же к ней никто врача-то не вызвал? – не выдержала я.

– Почему не вызвал? Вызвал.

Прямо перед пасхальными каникулами Свин Божий застал Марию в беседке – она целовала Камоэнса в довольно ухмыляющиеся фарфоровые губы. Наверное, законоучитель действительно был ей отцом – он не стал устраивать сцен, а просто попросил сестер собрать Мариин чемодан, и на следующий день Мария Менезеш и бюст Камоэнса исчезли из пансиона. Говорили, что Свин отвез ее к Эгашу Монишу, с которым вроде бы приятельствовал.

– Это который изобрел лоботомию?

Тетушка поморщилась.

– Вроде того.

Мы помолчали. Фило потянула из пачки еще одну сигарету.

– А дальше? – спросила я, дождавшись, когда она закурит.

– А дальше все.

– Что, совсем все?!

Фило поерзала в кресле.

– Ну, – сказала она, – почти. Я встретила ее еще один раз – в парке возле вашего дома, как сейчас помню, была весна, ты только родилась. Камелии цвели дивно. Я шла мимо пруда – там тогда пруд был, где сейчас детская площадка.

– Теперь там опять пруд, – перебила я. – С лебедями.

– А, да? Тогда тоже были лебеди. Только вряд ли те же самые. Лебеди столько не живут. Ты не знаешь, сколько живут лебеди? – Фило опять почесала нарисованную бровь.

– Я посмотрю дома в справочнике, – сказала я, – вы, пожалуйста, не отвлекайтесь.

– А ты не перебивай.

Мария Менезеш стояла у пруда. Она очень изменилась с тех пор, как Фило видела ее в последний раз, обрюзгла, постарела, и на голове у нее была ужасная мятая коричневая шляпа. Но это была Мария Менезеш, одной рукой она прижимала к боку фарфоровый бюст поэта Камоэнса, а в другой держала кожаный поводок с совсем маленькой кудлатой собачонкой с приплюснутым носом и выпученными глазами. А, Фило, без удивления сказала она, будто они виделись утром за завтраком. Посмотри, какой красавец. И она кивнула на огромного белого лебедя, потягивающегося на другом берегу пруда. Они тут все хороши, но этот нравится нам с Луисом больше всех, сказала Мария Менезеш, да, Луис? И чмокнула Луиса куда-то в фарфоровый лавровый венок.

– А потом, – сказала Фило, – она умерла. Я была на похоронах. Она завещала мне бюст и собаку.

– Это какую собаку? Мушку? – Я вдруг вспомнила тетушкину Мушку. Это была низенькая, раскормленная собачонка, невыразимо уродливая и столь же невыразимо доброжелательная. Когда я приходила к Фило, Мушка бросалась меня вылизывать и вылизывала всю, от ушей до кончиков пальцев. Тетя, вопила я, пытаясь увернуться от Мушкиного языка, позовите ее, она меня уже всю обмуслила! Ну, раз уже все равно обмуслила, чего я зря буду ее звать, отвечала Фило.

– Во время похорон, – сказала вдруг Фило, – случилась очень странная штука. Гроб еще не закрыли, я подошла попрощаться и Мушку несла под мышкой, чтобы она тоже попрощалась. А бюст Камоэнса стоял на табуретке рядом с гробом. Я наклонилась над гробом, и тут Мушка увидела Камоэнса и как взвоет! Я ее чуть не уронила от неожиданности. Я даже подумала, может, Мария Менезеш не была такой уж сумасшедшей, может, он и впрямь подмигивает.

Фило осторожно опустила собачку на пол, и та прижалась, дрожа, к ее ногам. Потом она взяла бюст Камоэнса, повертела в руках. Камоэнс смотрел на нее безо всякого выражения широко раскрытыми фарфоровыми глазами. Фило пожала плечами и вернула Камоэнса на табуретку. Потом снова взяла Мушку на руки. Мушка засопела и благодарно лизнула ее в шею.

– Ужасно трогательно, – сказала я, вставая и потягиваясь. – Я, пожалуй, пойду.

– Иди, – без интереса ответила Фило, – а я посплю. Только погоди, дай ему тоже сигарету, а то мне вставать лень.

– Вам обязательно надо вставать, чтобы суставы не… – начала было я, но остановилась. – Тетя, кому – ему?

– Ему – Камоэнсу. Он в тумбочке.

Это я виновата, подумала я. Заставила бедную старуху два раза подряд рассказывать эту историю с подмигивающим Камоэнсом, и теперь у нее в голове все смешалось. Я все время забываю, сколько бедняжке лет, а так нельзя, ее надо беречь.

Я подошла к тумбочке и открыла дверцу. В глубине, почти не видный за банками малинового и ежевичного варенья, действительно стоял небольшой фарфоровый бюст поэта Луиса де Камоэнса. Я вытащила его, стерла с нечистой фарфоровой бороды что-то черное – возможно, остатки ежевики. И завизжала. Солнце португальской поэзии кривлялось у меня в руках, подмигивало обоими глазами по очереди, а потом вывалило, дразнясь, фарфоровый язык. Я стояла и визжала, не в силах остановиться, и сквозь визг слышала, как в своем кресле возится и довольно кудахчет тетушка Фило.

Старуха

Я выходила из кафе с подносом, кофе с молоком, тост с маслом и шоколадное пирожное, я накрыла его салфеткой, от взглядов и мух, но все равно немного виднелся шоколадный бок, а старуха стояла в дверях, прямо посередине, самая обычная старуха в серой водолазке, серой суконной юбке до колен и плотных серых чулках, совершенно невозможных по такой жаре. Лицо у нее было белесое и влажное, как недозрелый сыр, и такие же белесые висели на шее жемчуга, три нитки, третья, самая длинная, спускалась ниже пояса.

Она посмотрела на мой поднос, на меня, снова на поднос, очень внимательно, даже накренилась немного всем телом, силясь заглянуть под салфетку, потом выпрямилась и посторонилась, давая мне дорогу. Я поблагодарила. Она глянула на меня с таким выражением, с каким может глянуть головка недозрелого сыра, глаза у нее были тусклые, как будто пыльные, веки морщинистые, а реснички коротенькие, бесцветные. Я улыбнулась. Несмотря на жемчуга, вид у старухи был небогатый и голодный, и я почти что решила предложить ей тостов и кофе. Шоколадное пирожное я оставила бы себе. Старуха еще раз коротко глянула на меня, развернулась и пошла прочь, прижав руки к телу и слегка покачиваясь на высоких каблуках.

Через несколько дней я встретила ее на почте, она сидела очень прямо на легкомысленной красной банкетке – ноги в серых чулках плотно сжаты, руки терпеливо лежат на костистых, обтянутых серой юбкой коленях. Я подошла поздороваться. Старуха повернула ко мне свое сырное лицо и тут же отвернулась. Это было в среду.

В четверг утром старуха была в поликлинике, а после обеда в овощной лавке – мяла бледными суставчатыми пальцами некрасивую, но сказочно вкусную сливу сорта королева Клаудия. В пятницу я встретила ее у хлебного фургона за домом, у моего хлебного фургона, где пекарша Мафалда два раза в неделю продает мне половину квадратной буханки и пакетик печенья с корицей. Старуха прошла мимо меня, унося мое печенье, я не знаю, как так вышло, уныло говорила потом Мафалда, жалобно глядя на меня коричневыми ржаными глазами, она просто подошла и взяла, не спрашивая, не отнимать же. Ерунда, ответила я, хотя это была совсем не ерунда, а мое любимое печенье, я привыкла есть его перед сном с чаем.

Ни в субботу, ни в воскресенье я старухи не видела, а в понедельник слабый надтреснутый голос крикнул придержите, придержите лифт, и старуха вошла вслед за мною, почти наступая мне на ноги, и встала в угол, отражаясь сразу в двух зеркалах. Я смотрела на ее бесконечно повторяющееся белесое влажное лицо и думала, что в лифте прекрасно можно было бы обойтись вовсе без зеркал.

Двери открываются, и все отражения разом идут к выходу. Что-то не так с этими отражениями, что-то неправильное, то ли их больше, чем следует, то ли меньше, я хочу понять, но не могу сосредоточиться, и вот я уже выхожу из лифта, потом из подъезда, пересекаю двор и останавливаюсь у светофора на углу, бездумно накручивая на палец третью, самую длинную нитку жемчуга.

Голодная дева

приходили поодиночке, бочком, по стеночке, прикрываясь зонтиками, надвигая поглубже непромокаемые косынки немарких тонов, маленькие, старые, незаметные даже днем на пустой улице.

дона Гестулия, стесняясь и пряча лицо, выбралась из-за руля своего обшарпанного «фиата», подняла воротник плаща, вытащила из багажника большую клеенчатую сумку с полустертым логотипом местной футбольной команды и понесла ее к боковому входу в церковь, слегка припадая на больную ногу и поглядывая тревожно по сторонам, не смотрит ли кто, но никто, конечно, не смотрел, кому интересна худая костистая старуха в темном плаще, с трудом ковыляющая по мокрой брусчатке в добротных туфлях на устойчивых квадратных каблуках.

все уже были в сборе, дона Филомена, дона Гертрудес, дона Мария Жоау, дона Карминью, даже дона Мафалда, обычно опаздывающая, пришла сегодня раньше доны Гестулии и теперь укоризненно покачивала завитой седенькой головкой на манер тех собачек, что когда-то все клеили на приборную доску в машине, у доны Гестулии их было две, мопс Пипаш и афганская борзая Лара.

ну что, бодро сказала дона Мария Жоау, начнем, зашуршали пакеты, запахло едой, пожалуйста, пожалуйста, пусть дона Карминью принесла запеканку с изюмом, торопливо подумала дона Гестулия, вытаскивая из сумки блюдо мясных крокетов.

крокеты были прекрасны, не слишком большие, не слишком маленькие, золотистые, в меру поджаристые, дона Гестулия провозилась целый день, ты бы нас так кормила, уколола, проходя сквозь кухню, внучка Юнис, еще чего, буркнула дона Гестулия, ты же не Божья Матерь – и осеклась, это была тайна, их тайна, доны Гестулии, доны Гертрудес, доны Филомены, доны Марии Жоау, доны Карминью, доны Мафалды и еще полудюжины прихожанок церкви Святого Юлиана.

дона Гестулия поставила блюдо с крокетами на пол и покосилась на Голодную Деву. Дева стояла, сложив молитвенно руки и слегка наклонив голову, на ее деревянном раскрашенном лице застыло горестное выражение человека, который не ел так давно, что уже и не помнит, как это – есть.

несколько лет назад молодой отец Жоакин пытался от нее избавиться, это же не Дева, кричал он, это не Богородица, это упырь какой-то, но Голодная Дева никуда не делась, а отца Жоакина незаметно сменил отец Бенту, постарше и не такой придирчивый.

дона Гестулия снова посмотрела на Деву. вероятно, Дева уже почувствовала запах крокетов, потому что выражение обреченности на ее лице постепенно сменялось предвкушением удовольствия, в эти моменты дона Гестулия любила Деву такой острой щемящей любовью, как будто та была не Царицей Небесной, а изголодавшимся бездомным котенком.

сзади неслышно подошла дона Карминью, а, презрительно сказала она, крокеты, и с грохотом поставила на пол поднос с творожной запеканкой. спасибо, беззвучно сказала дона Гестулия, она еще в прошлый раз поняла, что Дева не любит запеканки, она даже сморщила деревянный нос, совсем чуть-чуть, но дона Гестулия заметила.

дона Филомена принесла студень, дона Мария Жоау – асорду с большими креветками, переперчила, подумала дона Гестулия, но ничего не сказала. дона Мафалда нафаршировала сыром шляпки больших грибов, а дона Гертрудес с нарочито небрежным выражением лица вытащила из белой коробки большой шоколадный торт. дона Карминью опять хмыкнула презрительно, она считала, что Дева должна любить здоровую пищу.

ну, сказала дона Мария Жоау, радуйся, Мария, полная благодати. радуйся, Мария, полная благодати, хором повторили остальные, торопливо отворачиваясь, чтобы не смущать Голодную Деву, а дона Гестулия даже зажмурилась. она привычно повторяла за доной Марией Жоау слова молитвы, а сама вслушивалась в постукивание и потрескивание за спиной, пытаясь понять, что сегодня придется по вкусу Голодной Деве.

через полчаса дона Мария Жоау как-то враз утомилась и сипло сказала Аминь, Аминь повторила дона Гестулия открыла глаза, повернулась и замерла не в силах даже моргнуть. кто-то охнул, кто-то ойкнул, а седенькая дона Мафалда скрипнула рассохшейся табуреткой ахтыгосподибожетымой. творожная запеканка была разломана, изюм из нее выковырян, блюдо со студнем перевернуто в асорду, а увенчанные шляпками грибов крокеты торчали из шоколадного пирога наподобие именинных свечек. Голодная Дева стояла в своей обычной позе – руки сложены у груди, голова опущена, – но ее кривовато вырезанный рот сам собой расползался в довольной шкодливой ухмылке.

Сестры

…доктор строго-настрого велел не меньше получаса, вот как хотите, дона Антония, а гулять ежедневно не менее получаса, это и вас касается, дона Лурдеш, я абсолютно серьезно говорю, и не надо, не надо мне тут делать несчастное лицо, это для вашей же пользы, вот и гуляют после обеда по набережной, поддерживая друг друга под локоток, ох, спасибо, родненькая, что вытаскиваете меня, это вам, миленькая, спасибо, как бы я без вас. Вот, смотрите, шипит дона Рита, растаскивая Гидинью и Фатинью, смотрите, как ведут себя настоящие сестры, а вы ж разве сестры, вы же звери дикие, это она зверь, говорит Гидинья, тяжело дыша, и дергает Фатинью за длинные взлохмаченные волосы, врешь, врешь, кричит Фатинья и, изловчившись, лягает Гидинью в колено, о, господи, господи, за что это мне, тоскует дона Рита, а дона Антония и дона Лурдеш идут себе тихонько мимо, осторожно, дона Антония, видите, ямка, спасибо, миленькая, они и впрямь будто сестры, обе невысокие, седенькие, обе носят приличные юбки ниже колена, шелковые блузы с бантами и крепкие кожаные туфли, дона Антония немного посуше, у нее все еще хорошенький вздернутый носик и живые темные глаза, зато у доны Лурдеш на щеках ямочки, и глаза у нее голубые, круглые. Осторожно, осторожно, дона Лурдеш, этот велосипедист чуть на вас не наехал, ох, спасибо вам, родненькая, я и не заметила, утомившись, они присаживаются на скамейку, и дона Антония читает доне Лурдеш вслух, дона Лурдеш плохо видит, а носить очки стесняется, право же, дона Лурдеш, это смешно, что такого дурного в очках, в нашем-то с вами возрасте, не знаю, не знаю, дона Антония, по-моему, у меня в них ужасно глупый вид. Видишь, спрашивает дона Рита у Гидиньи, нет, ты мне скажи, ты видишь, человек жизнь прожил, а до сих пор читает младшей сестре, а ты, бессовестная, ты бессовестная, вторит матери Фатинья, Гидинья молча щиплет ее за руку повыше локтя, Фатинья визжит. У Водолеев на этой неделе обострятся хронические заболевания, читает дона Антония, и дона Лурдеш ежится и незаметно складывает пальцы крестиком, Господи, оборони, дона Антония еле заметно улыбается и слегка повышает голос, кроме этого, читает она, велика опасность катастроф и аварий, дона Лурдеш бледнеет и быстро сплевывает, отгоняет нечистого, она знает, что ничего такого в газете не написано, дона Антония нарочно придумывает, чтобы напугать, но все равно боится до ужаса, у нее даже сердце замирает, чтоб вы пропали, дона Антония, беззвучно говорит она, позже они пьют кофе на эспланаде маленького кафе, дона Лурдеш высыпала доне Антонии два пакетика сахара, вы же сладкоежка, родненькая, дона Антония молча болтает ложечкой в чашке, ей нельзя сахара, у нее диабет, будьте вы прокляты, дона Лурдеш, чеканит дона Антония, не разжимая губ, они ненавидят друг друга, дона Антония и дона Лурдеш, ненавидят друг друга горячо и страстно, они давно бы уже умерли, у доны Лурдеш слабое сердце, у доны Антонии целый букет болезней, но как уйдешь первой, невозможно же, невозможно, думает врач, просто невозможно, а вслух говорит, вот и чудно, вот и продолжайте гулять каждый день, говорил я или нет, что прогулки для вас целительны? конечно, конечно, кивают дона Антония и дона Лурдеш, чтоб ты пропала, думает дона Лурдеш, чтоб ТЫ пропала, думает дона Антония и берет дону Лурдеш под локоток, спасибо, родненькая, что бы я без вас делала, нет, миленькая, что бы Я без вас делала, поддерживая друг друга, они медленно выходят из клиники, смотри, смотри, ты тоже такой будешь, когда станешь старой, говорит Гидинья и дергает Фатинью за волосы, пойдем за пирожными, у меня есть два евро, это ты такой будешь, огрызается Фатинья и пихает Гидинью в бок кулаком, у меня тоже есть два евро, и показывает Гидинье монеты, дура, миролюбиво ухмыляется Гидинья, это не два евро, а два раза по пятьдесят сантимов, сама дура, отвечает Фатинья и сует Гидинье руку, держи меня, а то мама тебе устроит, тебе устроит, откликается Гидинья, и они бегут к кондитерской.

Дона Мария ду Карму

Еще одну ступенечку, дона Мария ду Карму, маленькую ступенечку, ножку поднимем, иииииии, ууумница, девочка, сама поднялась по ступенькам! Доне Марии ду Карму неловко, ну-ну, говорит она, Мафалда, подсказывает Мафалда, широкая, белая, руки тяжелые, тащит куда-то, почему тащит, Мафалда, неодобрительно бормочет дона Мария ду Карму, Мафалда, и дергает руку, пытаясь вырваться у широкой и белой, но уже открылась стеклянная дверь, дона Мария ду Карму, дорогая, как мы без вас соскучились, вы так давно у нас не были, дона Мария ду Карму кривится, она точно знает, что поднималась по этим ступенькам совсем недавно, и широкая белая (мафалда, мафалда) тащила и толкала, и болтала, болтала, все время ииии и уууууу, и опять тащила и толкала. Ну, я пойду? спрашивает широкая и белая, конечно-конечно, отвечает другая, у нас все будет в порядке, да, дорогая? она подхватывает дону Марию ду Карму под невесомый острый локоть, у нее круглое молодое лицо, немного бессмысленное, но не противное, в отличие от той, широкой, ну что, дорогая, идем стричься, спрашивает с круглым лицом, и дона Мария ду Карму послушно семенит с нею, она откуда-то знает это лицо, где-то она его видела, эээ, говорит она, София, немедленно отвечает София, конечно, София, как же дона Мария ду Карму могла забыть, София, София, бормочет она себе, пока София усаживает ее в кресло, помоем голову, дорогая? у нее маленькие жесткие руки, голове вдруг делается мокро, горячо, горячо, дона Мария ду Карму пытается вырваться, сейчас-сейчас, успокаивающе мурлычет кто-то, сейчас сделаем похолоднее, и маленькие жесткие руки трогают, гладят, чешут, приятно, приятно, шуршит, тепло, хорошо. Просыпайтесь, дона Мария ду Карму, командует кто-то и накрывает сухим и шершавым, с теплым запахом, прижимает, трет, обертывает, выходит вперед и улыбается круглым розовым лицом. Эээ, говорит дона Мария ду Карму, София, с готовностью говорит София, хорошая, круглолицая, немного бессмысленная, руки маленькие и жесткие, дона Мария ду Карму перебирает про себя Софию, чтобы не забыть, пока София поднимает ее из кресла, ведет, придерживая с двух сторон, снова усаживает, чуть-чуть надавив на плечи, несильно, дона Мария ду Карму не против. Ну что, говорит с круглым лицом (софия, софия, дона Мария ду Карму помнит, что это софия), будем стричься? Стричься, повторяет дона Мария ду Карму и опять закрывает глаза, позволяя трогать, теребить, тянуть, щелкать чем-то у уха, в голове спокойно, мягко, неявно, никто не хватает, не тащит, кто-то малюсенькие колют и щекочут нос и щеки, дона Мария ду Карму морщится, тут же дует теплое, и щекотка прекращается.

Открывайте глаза, дорогая! звенит в голове, дона Мария ду Карму вздрагивает и смотрит прямо перед собой, там, в блестящей стене, сидит кто-то крошечный и худой, кто-то птичий, мышиный, кто-то насекомый, пойманный и увернутый в черное покрывало, морщинистое личико под завитым беленьким пухом сжалось, кривится серый ротик, испуганные блестящие глаза вот-вот выпадут на мраморную полку. Ну что, дона Мария ду Карму, спрашивает кто-то, нравится вам ваша стрижка, дорогая? Дона Мария ду Карму, скрипит дона Мария ду Карму, дона Мария ду Карму, крошечное мышиное в стекле открывает и закрывает ротик раз, другой (дона мария ду карму, дона мария ду карму), потом судорожно вздыхает, и дона Мария ду Карму плачет навзрыд от нечеловеческого облегчения.

Старая Фелишбела

Старая Фелишбела сидела под фонарем на крохотном складном стульчике и куталась в старую, много раз чиненную шаль. Она боялась темноты, в темноте прятались демоны, старая Фелишбела знала их всех в лицо, помнила с детства, они появлялись, когда Фелишбелу – тогда еще совсем небольшую девочку, кругленькую, в ямочках, с розовым щенячьи носиком и крупными каштановыми кудрями, – укладывали в постель, и матушка, нежно перекрестив выпуклый дочкин лобик, задувала масляную лампу. Поначалу демоны просто смотрели на Фелишбелу из углов горящими глазами, потом стали подбираться ближе, каждую ночь на крошечные полшажка. Фелишбела кричала, плакала и звала на помощь, прибегала матушка – иногда еще одетая, иногда уже в длинной ночной сорочке и с волосами, заплетенными в косы, приходил, размахивая тростью, отец, днем Фелишбела его побаивалась, отец был холоден и суров, но рядом с демонами казался невероятно родным и теплым, и Фелишбела опять плакала, теперь от любви к отцу и к матушке, от того, какие они маленькие и беззащитные, немногим больше самой Фелишбелы, и матушка спрашивала что, детка, что, и клала ей на лоб прохладную руку, а отец размахивал тростью и тыкал ею в углы. Один демон, огромный, лопоухий, волосатый, с коротким рогом во лбу, принимался его передразнивать, а остальные хохотали, тряся огромными животами, восторженно пихали друг друга в бок когтистыми лапищами, визжали и выли, Фелишбела почти глохла от этих страшных звуков и тоже начинала визжать, закрывая уши руками, и теперь уже матушка плакала, приговаривая, детка, детка, а отец хмурился и качал головой.

Нервы, сказал врач, которого привез отец, он осмотрел Фелишбелу, постучал ей по коленке блестящим молоточком и послушал через трубку спину и живот, Фелишбела очень стеснялась стоять перед доктором без платья, но не плакала, только изо всех сил жмурилась и вздрагивала, когда холодная трубка касалась теплой кожи, подавайте ей успокоительного чаю, мелиссы там, душицы, если не поможет, заварите валериановый корень. Отец довольно кивал, конечно, нервы, я так и думал, что нервы, я же тебе говорил, но матушка скептически поджала губы, какие там нервы, у горничной Франсишки нервы, она то рыдает, то хохочет, а ребенок, в этот момент доктор состроил Фелишбеле комичную рожу, и Фелишбела, уже в платье, громко засмеялась, а что ребенок, раздраженно сказал отец, она вон тоже то рыдает, то хохочет.

Запах у отвара был отвратительный, Фелишбела мотала головой, как лошадь, и уворачивалась от стакана, ну, детка, сказала матушка, ну, ради меня, пей, Фелишбела, не капризничай, приказал отец, ты выпьешь и будешь хорошо спать, добавила матушка, снова поднося Фелишбеле стакан, пей, детка, Фелишбела вспомнила, как демон передразнивал отца, глубоко вздохнула и выпила, стараясь дышать ртом, вот и умница, сказала матушка и погладила ее по кудрям.

Ночью из пола выметнулись зеленые стебли с розоватыми цветочками на концах и примотали Фелишбелу к кровати, валериана, поняла Фелишбела и попыталась позвать на помощь, но один из стеблей забил ей рот комком зеленых листьев, от мерзкого вкуса у Фелишбелы немедленно свело челюсти, а потом из углов вышли демоны и, плотоядно улыбаясь, – у одних морды были волчьи, у других свиные, а откуда-то с потолка свисал чешуйчатый демон с плоской змеиной головой и тремя глазами, – сгрудились у кровати, ну, сказал волосатый однорогий демон голосом доктора, здравствуй, детка, и провел кривым черным когтем по Фелишбелиной щеке. Матушку напугали странные звуки, доносящиеся из детской, она приоткрыла дверь и увидела, что Фелишбела бьется в судорогах у кровати, глаза у нее закачены под лоб, из перекошенного рта стекает на пол едкопахнущая зеленая слюна.

Фонарь замигал, и Фелишбела беспокойно поерзала на своем стульчике. Она очень устала, ей нестерпимо хотелось домой, но дома было темно, с тех пор как электричество подорожало, старой Фелишбеле приходилось выбирать, оплатить счета или кушать досыта, она все обещала себе начать экономить и ходить вечерами к миссии, где нуждающимся наливали мисочку овощного супа, чтобы не тратиться на ужин, но не могла себя пересилить, покупала свежий хлеб, отрезала огромные ломти, мазала их маргарином и мармеладом и ела, а когда начинало темнеть, выходила со своим стульчиком и сидела до утра в круге света, стараясь не смотреть в темноту. Фонарь опять мигнул, он был довольно старый, хотя и помоложе Фелишбелы, и все время грозил погаснуть, не надо, попросила Фелишбела, не пугай меня, и добавила, детка, фонарь промолчал, но разгорелся поярче, и старая Фелишбела довольно захихикала, колыхаясь всем своим грузным бесформенным телом.

А после этого, сказала она фонарю, я ничего и не помню, даже странно, вроде целую жизнь прожила, замужем, кажется, два раза была, дома фотографии есть, я тебе завтра покажу, а вот помнить ничего не помню, только ту ночь, как матушка меня на руках держит, а сама воет, бедная, страшно так, как собака, когда у нее хозяин умрет, я ей хочу сказать, что все уже хорошо, валериана меня отпустила, и демоны тоже ушли, но не могу, рот не раскрывается, да ты меня не слушаешь, старая Фелишбела с досадой хлопнула ладонью по фонарному столбу, я кому вообще рассказываю? Фонарь мстительно мигнул и погас.

Нашла ее дона Ортенс, уборщица, она встала на рассвете подмести ступеньки в подъезде и помыть площадку у почтовых ящиков и, выплескивая мыльную воду на мостовую, увидела лежащую у фонаря старуху, видимо, уснула, упала во сне со своего стульчика и ударилась головой о брусчатку, так, по крайней мере, сказал доктор из скорой помощи, он быстро приехал, хотя старой Фелишбеле уже незачем было помогать, а дона Ортенс долго еще рассказывала, что на стульчике у тела старой Фелишбелы сидел и рыдал такой огромный, дона Ортенс разводила руками, показывая, какой огромный, весь кудлатый, и с рогом во лбу, не иначе как сам Сатана, но все в доме знали, что дона Ортенс попивает, и в кудлатого никто не поверил.

Кафе «Сиранда»

Дона Анжелина сдала как-то сразу, никто и понять ничего не успел. Еще в ноябре она вовсю пекла свои знаменитые фасолевые пирожные и покрикивала на Сузану, а в начале декабря уже никого не узнавала – сидела в обеденном зале на втором этаже и ласково, но бессмысленно улыбалась всем, кто с ней здоровался.

* * *

Мариу клялся, что сам упал, – задумался, не рассчитал, шагнул мимо ступеньки. Сломал ногу в двух местах и сильно порезался осколками разбившейся посуды, но, в общем, легко отделался, врач потом так и сказал. На следующий день к Сузане подошла рыженькая секретарша, которая обедала в кафе по средам, четвергам и пятницам. Вы меня, пожалуйста, простите, сказала она почти шепотом, мне очень неловко, я не могу утверждать наверняка, я не смотрела специально… но мне показалось, что вон та пожилая дама…

* * *

В пять часов Сузана приносила доне Анжелине суп и гренки с маслом. Суп дона Анжелина ела сама, а гренки Сузана разрезала на маленькие кусочки и клала ей в рот. Иногда дона Анжелина выталкивала кусочки языком. Ну мама, сердилась Сузана, ну что вы балуетесь? Ешьте гренки, мне еще работать. Дона Анжелина улыбалась своей ласковой улыбкой и сплевывала гренок в суп.

* * *

У сеньора Жозе был огромный, похожий на хобот нос, удивительного нежно-сиреневого цвета. Когда сеньор Жозе сердился, нос наливался кровью и из сиреневого становился пурпурным. Сузане это почему-то казалось неприличным, и, разговаривая со свекром, она старалась смотреть в сторону.

Как я ее дома одну оставлю, уныло спрашивал сеньор Жозе, покачивая хоботом. А вдруг ей что-то понадобится? А вдруг она газ откроет и забудет закрыть? И вообще, это же ее кафе…

* * *

Когда дона Анжелина поднялась со стула, Сузана собирала со столов грязные тарелки. Мама, позвала она, если вам нужно в туалет, подождите меня, я отнесу тарелки на кухню и отведу вас. Дона Анжелина покивала задумчиво и вдруг присела на корточки. На полу у ее ног быстро расползалась неправдоподобно большая лужа.

Ну знаете, прошипела невесть откуда взявшаяся незнакомая посетительница с надкушенным банановым кексом в бумажке, это уже ни в какие ворота!

* * *

Инспектор, молодой мулат с прилизанными волосами, был непреклонен. Заведение не соответствует санитарным нормам, вот, смотрите сюда, и сюда, и сюда, я удивляюсь, как у вас тут еще крысы по залу не бегают. На улицу вышли все вместе. Инспектор наклеил на замок бумажку с печатью, разгладил ее ладонью, подцепил двумя пальцами уголок, подергал – не отклеивается ли, и быстро пошел вниз по улице, почти побежал. Сузана следила за ним глазами, пока он не скрылся из виду, потом повернулась к мужу и свекру. Сеньор Жозе в переднике стоял, уперевшись лбом в стекло двери, с его огромного сиреневого носа капали слезы. Мариу уселся на ступеньку, вытянув ногу в гипсе. А куда делась дона Анжелина, подумала было Сузана, но тут сеньор Жозе глухо завыл и принялся биться головой о дверь, и Сузана о доне Анжелине забыла.

* * *

Дона Анжелина достала из кармана клетчатую кепку с ушами и надела ее, глядясь в зеркальную витрину какого-то большого магазина. Дона Анжелина не помнила, откуда у нее взялась кепка, но это было совершенно неважно. Кепка была теплая и хорошо сидела. Дона Анжелина чуть-чуть сдвинула ее набок и улыбнулась своему отражению в витрине. Отражение улыбнулось в ответ, но как-то уныло. Несмотря на новую кепку оно выглядело бледным и печальным. Оно голодное, подумала дона Анжелина и почувствовала, как у нее забурчало в животе. Она сдвинула кепку на другой бок и завертела головой. Где-то тут, думала дона Анжелина, где-то тут рядом есть неплохое кафе. Надо бы зайти, заказать супу и гренков с маслом.

Служба поддержки

не успел сесть и надеть наушники, как на пульте загорелась лампочка, а в наушниках щелкнуло, здравствуйте, бодро сказал фонсека, меня зовут даниэль фонсека, чем могу служить?

алло, сказал немного дребезжащий, но звучный старческий голос, алло, это служба поддержки?

да, сказал фонсека, повышая голос, как его учили на подготовительных курсах, если звонит пожилой человек, учили его на курсах, старайтесь разговаривать громко и членораздельно. молодой человек, вот вы, вы, с карамелькой, повторите, пожалуйста, как надо разговаривать с пожилыми людьми. громко и членораздельно, повторил фонсека, поспешно запихивая карамельку в карман.

как хорошо, обрадовался голос в наушниках, что я до вас дозвонилась, я боялась, что не дозвонюсь, понимаете, я хотела сменить лампочк… простите, удивился фонсека, он уселся за стол и шарил рукой в ящике в поисках карамелек. Карамелек в ящике не было.

Я хотела сменить лампочки, повторил голос, у меня перегорели лампочки в светильнике в коридоре, все три сразу, а льюба сегодня выходная, льюба – это моя помощница по хозяйству, она у меня уже десять лет… мне кажется, перебил фонсека, стараясь говорить громко и четко, вы не туда попали, это телефонная служба поддержки, мы здесь… да-да, сконфуженно рассмеялся старческий голос, конечно, простите, ради бога, это возрастное, знаете, мой внук говорит, ты, говорит, бабушка, как начнешь говорить… фонсека охлопал все карманы, карамелек не было ни в одном, простите, сказал он, я чуть не забыл, я разговариваю с госпожой… беттанкур, Мария Филомена Беттанкур.

Дона филомена, сказал фонсека, скажите мне, чем я могу вам помочь, только, пожалуйста, сосредоточьтесь, да-да, ответила дона филомена, и в ее дребезжащем голосе прозвучало легкое недоумение, конечно, мне нужно, чтобы вы меня поддержали. Простите, ошарашенно спросил фонсека, чтобы я сделал что? Поддержали, сказала дона филомена, вы же служба поддержки? Мне нужно было сменить лампочки, и я… мы телефонная служба поддержки, взвыл фонсека, телефонная! Дона филомена, если вам нужен электрик… мне не нужен электрик, холодно ответила дона филомена, я еще превосходно могу сама сменить лампочки. Тогда что же вам нужно, спросил фонсека. Он взял со стола карандаш и начал его кусать. Мне нужно, чтобы вы меня поддержали, отчеканила дона филомена, даниэль, вас ведь зовут даниэль… даниэль, сказал фонсека, даниэль фонсека, прекрасное имя, любезно сказала дона филомена, так вот, даниэль, если вы мне протянете руку… что я сделаю, спросил фонсека, протянете мне руку, повторила дона филомена, мне нужно спуститься со стремянки, понимаете, у меня перегорели лампочки в светильнике в коридоре, все три сразу, а льюба сегодня… выходная, закончил за нее фонсека, льюба это ваша помощница по хозяйству, да, рассмеялась дона филомена, у вас прекрасная память, даниэль, мой мальчик, не то что у меня, льюба сегодня выходная, но я знаю, где у нее лампочки, и стремянку я нашла, я все принесла и сменила, вы большая молодец, дона филомена, искренне сказал фонсека, ну что вы, сказала дона филомена, но по голосу было слышно, что ей приятна его похвала. Я все сменила, и теперь мне нужно спуститься со стремянки, но, мне кажется, я сама не сумею, понимаете, даниэль, понизила она голос, это очень старая стремянка, и она трясется… а вы не могли бы кому-нибудь позвонить, спросил фонсека, может быть, льюбе или внуку… но я же уже позвонила, удивилась дона филомена, вам. Но я же ничего не могу для вас сделать! Тоненько крикнул фонсека, вгрызаясь в карандаш. Конечно, можете, мягко сказала дона филомена, просто перестаньте грызть карандаш и протяните мне руку. Что, тупо спросил фонсека. Протяните руку, велела дона филомена, я сама спущусь, мне только нужно, чтобы вы меня слегка поддержали. Не думая, что он делает, фонсека вытянул руку, но смотреть на нее не стал, почему-то ему было жутко. Несколько секунд рука его висела в воздухе, а в наушниках слышались какие-то шорохи и поскрипывание, словно бы рассохшиеся деревянные ступеньки прогибались под неуверенными старческими шагами. Потом снова возник голос доны филомены, слегка запыхавшийся, но довольный. Ну, вот и все, весело сказала она, большое вам спасибо, мой мальчик. Вы спустились, недоверчиво спросил фонсека, конечно, ответила дона филомена. Фонсека осторожно посмотрел на свою все еще вытянутую руку. Рука как рука. Пустая. Ну хорошо, сказал он все так же недоверчиво, я очень за вас рад. Могу ли я вам еще быть чем-нибудь полезен? Ой, погодите, торопливо отозвалась в наушниках дона филомена, погодите, даниэль, не убирайте руку, я дам вам конфеток, отличные конфетки, карамельки, мне их льюба откуда-то приносит… вначале фонсека услышал шуршание, потом ощутил щекотное прикосновение бумажных фантиков к ладони. И только тогда закричал.

Скорее про детей

Hijo de la luna

…идиотская была затея, совершенно идиотская, просто непонятно, как такое могло прийти в голову, и ведь не дура какая-нибудь, взрослая же умная женщина, врач, между прочим, ну, почти, Сузана смотрит в зеркало в поисках взрослой умной женщины – почти врача, но видит только короткую челку, вздернутый нос и перепуганные круглые глаза, ой, мамочки, как же меня угораздило, какая идиотская, идиотская затея…

Сузанинья, деточка, за кого ты выйдешь замуж, когда вырастешь, спрашивали тетушки, и Сузана – сколько ей тогда было? четыре? пять? вздыхала – знала же, чего они ждут, – но все равно отвечала. За луну. Тетушки смеялись, тетушка Паула, тетушка Роза, тетушка Тина, тетушка Сидалия, эта была глуховата и смеялась просто потому, что смеялись остальные. Даже прабабушка Изаура, большая и вялая, как плохо набитая подушка, скрипуче кудахтала, тряся бледными непропеченными щеками.

Сузана спокойно ждала, пока они замолчат, – и повторяла коротко и веско – за луну.

…это хорошо, хорошо, что она согласилась, лихорадочно говорит Карла, крепко держа Сузану за руку и слегка пожимая при каждом слове, матушка Голубка не берется за безнадежные дела, ты же знаешь Риту, Риту Оливейру, из секретариата, от нее муж ушел под Рождество, она бегала по колдунам, чтобы его вернуть, столько денег потратила, я ей посоветовала сходить к матушке Голубке, а матушка ей отказала, в глаза посмотрела, на руку, кости кинула и отказала, денег даже не взяла, ничего, сказала, не сделаешь, там, сказала, судьба, предопределение, судьбу не перехитришь, хоть что делай, а тебе не отказала, значит, все в порядке, значит, поможет, она, знаешь какая, лучше всех, вот у меня в прошлом году, сама помнишь, да, кивает Сузана, пытаясь высвободить руку, да, да, ты права, это хорошо, это очень хорошо, да ты меня не слушаешь, обижается Карла…

Лунными вечерами тетушки развлекались, выходи, кричали, Сузанинья, твой за тобой пришел! Сузана вежливо улыбалась, она теперь всегда улыбалась, и молча шла к себе в комнату. Там она подходила к окну и смотрела на луну, пока не начинала кружиться голова, а луна смотрела на нее и слегка подмигивала, и Сузана чувствовала, да, пришел, да, за ней.

…ну что, что они там делают, шипят за дверью, отойди, отойди, не толкайся, я же так не вижу, Сидалия, Паула, отойдите, кому сказано, Роза, Роза, забери Сидалию, а то я за себя не отвечаю, да не толкайте же меня, я ничего не вижу, как хорошо, думает Сузана, пытаясь устроиться поудобнее на холодном полу, что я поставила перед дверью ширму, тетки не увидят, какая я ду… не отвлекайся, говорит матушка Голубка, зови, и Сузана зовет, и зовет, и зовет, и, когда ей кажется, что все бесполезно, светящееся лицо луны стремительно…

Я не понимаю, что с вами творится, говорила, хмурясь, доктор Франсишка, так не бывает, так не должно быть, такие невероятные перепады в весе и… и в объеме, вы уверены, что не хотите лечь на обследование? И добавляла почти неодобрительно – коллега. Сузана качала головой, спасибо, говорила она, большое спасибо, у нас все в порядке. И улыбалась.

…а я тебе говорю, что бывают, вот бывают и бывают, и не спорь со мной, я сама вчера видела, привезли тут одну, уже рожала, ее сразу на каталку, даже не переодели, обычная такая, волосы темные, глаза темные, а мальчик родился весь белый, как бумага, даже прозрачный, а глаза серебряные, се-ре-бря-ны-е, у кого хочешь спроси…

Окно долго не поддавалось, Сузана даже подумала, не разбить ли ей стекло, но тут что-то как будто лопнуло, и окно распахнулось. Сузана с трудом забралась на подоконник, выпрямилась и поискала глазами луну. Луна висела прямо напротив окна, вид у нее был встревоженный. Сузана помахала ей рукой и показала большой палец. Потом сложила руки рупором и крикнула: МААААААЛЬЧИК! Постояла, прислушиваясь, и ликующе, будто отвечая на вопрос: На ТЕБЯААААААААА!

Допустим, ключ, допустим, к двери

Дверь не открывалась, хоть плачь. Героиня даже и поплакала, просто чтобы проверить, но дверь не открылась, конечно, и она перестала плакать, все равно никакого толку, а она от слез ужасно устает и потом хочет только спать, а спать нельзя, надо вначале отсюда выйти. Героиню зовут Тина, Элизабет Мария Домингуш, написано в маленькой пластиковой карточке, Тина в прошлом году простояла два часа в очереди в мэрии, чтобы получить эту карточку, а получив, обнаружила, что на ней чужая фотография, совсем чужая, с длинными светлыми волосами, у Тины отродясь не было длинных светлых волос, но она все равно взяла карточку, пусть все думают, что на самом деле волосы у нее длинные и светлые, просто сейчас их не видно.

Тина подходит к двери и начинает дергать ручку. Ручка поддается с какой-то отчаянной готовностью, как будто ей самой хочется прочь отсюда, она вот-вот оторвется, но Тине-то ручка ни к чему, ей бы дверь открыть, а дверь не открывается, вот что обидно. И, главное, Тина же сама себе это устроила – вбежала в квартиру и дверь захлопнула, а ключи не вытащила, сколько раз в детстве мама предупреждала, Тина, говорила мама, Тининья, оливочка моя, не забывай же ты вытаскивать ключи из замка, однажды дверь захлопнется, и ты останешься внутри, и кто тебя тогда спасет? Ты, говорила Тина, и была права, мама всегда спасала, а сейчас спасать некому, мама далеко, очень далеко мама, одна надежда, что Вашку скоро придет, это же из-за него Тина бежала, как сумасшедшая, хотела успеть первой, в одной руке свернутый надувной матрац, в другой – сумка с апельсинами, вином и большой шоколадкой, просто огромной, почти полкило шоколада, Тина купила самую большую плитку, какую нашла, Вашку сладкоежка, Тина тоже, хотя старается держаться, а Вашку и не старается, ему незачем, Тина представляет себе Вашку, такого бархатного, такого теплого и золотистого, как эвкалиптовый мед на просвет, как янтарь на солнце, как пенка на первом утреннем кофе, как будто взяли все самое лучшее, что есть на свете, собрали и сделали Вашку, специально для Тины сделали, больше ни для кого, у Тины даже ладони начинают ныть, как хочется, чтобы Вашку прямо сейчас оказался здесь, и его можно было трогать, гладить и удивляться тому, что вот он, живой, и черт с ним, с забытым в двери ключом.

А я не люблю кофе, говоришь ты, можно Вашку будет какао? Можно, говорю, пусть будет какао. С молоком? Фффу, говоришь ты и зажимаешь нос двумя пальцами. С молоком сама пей!

Тина ходит по квартире, квартира крошечная и совсем пустая, они специально такую выбирали, то есть Тина хотела большую, но Вашку сказал, зачем это, и Тина согласилась, действительно незачем, а потом они нашли эту, маленькую пустую квартиру в маленьком пустом доме, Тина даже думала, что он под слом, но нет, внутри дом был совсем как новый, четыре красивые квартиры, две с окнами на улицу, две с окнами во двор, Тина и Вашку выбрали с окнами во двор, дворик тоже маленький и немного темный, цветы там какие-то все время цветут, душно пахнут, Тина не любит смотреть из окон на дворик, ей почему-то делается страшно, но сейчас она раскрывает окно и выглядывает наружу, вдруг там кто-нибудь есть, и его можно будет попросить подняться по лестнице и выпустить ее, но во дворе, конечно, никого, там никогда никого не бывает.

Как у нас во дворе? спрашиваешь ты. Как у нас во дворе, соглашаюсь. У нас хороший двор, укоризненно говоришь ты, и цветы очень хорошие, глупо их бояться. Ну, конечно, глупо.

В квартире негде сесть, Тина и Вашку еще ничего сюда не купили, Вашку говорил, не надо, это же не настоящая квартира для житья, а так, гнездышко. Они птички? перебиваешь ты. Тина и Вашку – птички? А что же, пожалуй, что и птички. Тина хотела принести хотя бы табуретку, маленькую деревянную табуреточку, просто чтобы на ней можно было посидеть, но как-то глупо приносить одну табуретку, Вашку наверняка сказал бы, что глупо, если бы Тина у него спросила, но Тина не спрашивала, сама поняла. Тина устала ходить по квартире, Вашку сказал, что придет, как только освободится, и она сразу побежала, только купила вино, апельсины и шоколадку и достала из багажника надувной матрас, хотела прийти первой, чтобы Вашку открыл дверь, а она уже тут, и вот, пожалуйста, пришла. Тина садится на корточки, но на корточках неудобно, и просто на полу неудобно тоже, Тина не заметила, как начала плакать, тихонько, почти бесшумно, потом в голос, и наплевать, что ей захочется спать, и что глаза запухнут, наплевать тоже, Вашку все равно не пришел, может, он вообще никогда не придет, может, он умер, или его вовсе не существует, а Тина сама его придумала, и сидит теперь одна на холодном полу, запертая в совершенно пустой квартире, и никто ее не спасет, никогда, никогда.

Но ее же спасут! возмущенно кричишь ты, мы же ее спасем! Конечно, говорю я, но ведь она этого еще не знает. Ну и что, строго говоришь ты, все равно нечего плакать.

Конечно, от слез захотелось спать, к тому же за окнами уже стемнело, и сидеть на полу стало совсем неудобно и холодно, просто невозможно, поэтому она встает, в коленях что-то щелкает, и вытаскивает из пакета надувной матрас. Матрас большой, синий, просто отличный матрас, Тина очень любит на нем спать, а вот надувать его не любит, этим обычно Вашку занимается, Вашку, думает отчаянно Тина, вашкувашкувашку, ну появись же, но Вашку не появляется, и Тина, всхлипнув, начинает надувать. Прямо ртом надувать? уточняешь ты. Нет, не ртом, там такая внутри штука, помпа, на нее надо давить, хочешь рукой, хочешь ногой. Тогда не надувать, а накачивать, да? Ну да, накачивать, матрас. Ничего, думает Тина, ничего, сегодня я тут прекрасно переночую, с голода точно не умру, вино вот у меня есть, апельсины есть, полкило шоколада, а завтра кто-нибудь придет, не может не прийти, живет же здесь кто-нибудь. Может, прямо даже Вашку придет, Тина зажмуривается, представляет, как вдруг звякают забытые снаружи ключи, щелкает замок, и в дверь входит Вашку, в одной руке цветы, в другой тоже что-нибудь хорошее, какой-нибудь сюрприз, и лицо у него такое милое, счастливое, не как в прошлый раз, и он говорит.

– Смотри, ключи. Кто-то ключи забыл в двери. Мам, ты видишь ключи? Вон, из двери торчат. Их кто-то забыл.

Это я сказала, говоришь ты, правда же я? Я первая ключи увидела. Если бы не я, ты бы их не заметила, правда?

Конечно, правда. Без тебя я бы ничего никогда не заметила. Без тебя я бы вообще не жила.

Мы ее спасли, правда? сонно спрашиваешь ты. Тину мы спасли, а ее Вашку дурак какой-то, он ей не нужен, правда? Правда, оливочка моя. Спи, Тининья, уже очень поздно.

Спасибо, спасибо, кричит Тина и снова принимается плакать, теперь от облегчения, спасибо, спасибо, спасибо! Она хватает с пола сумку с апельсинами и шоколадом, там был ребенок, она слышала детский голос, ребенку, наверное, можно шоколад, апельсины детям иногда нельзя, а шоколад, наверное, можно, подождите, кричит Тина и бежит к открытой двери, но за дверью никого нет, и на лестнице не слышно шагов, в маленьком доме, кроме нее, нет ни одного человека, Тина в этом совершенно уверена, хотя и не понимает, почему. Я оставлю тогда тут, внезапно говорит она вслух, я оставлю здесь шоколадку, пожалуйста, возьмите для ребенка, это хорошая шоколадка, самая лучшая, я выбирала, возьмите, пожалуйста, я еще принесу, я вам очень, очень благодарна! Никто ей не отвечает, но Тине все равно. И матрас оставлю, кричит она, тебе оставлю, слышишь, на нем можно прыгать, если несильно, и плавать, наверное, тоже, он надувной, возьми его себе, слышишь?

Слышу, бурчишь ты, натягивая одеяло на голову, не кричи, мама, скажи ей, чтобы не кричала, я все слышу.

Тина пытается вытащить ключи из замка, но ключи не поддаются, их как будто что-то держит, ну и ладно, говорит Тина, захлопывает дверь, – ключи звякают довольно, – и идет к выходу, размахивая сумкой с апельсинами и вином. На улице ей кажется, что она видит Вашкину машину, но не останавливается. Вашку дурак какой-то, думает внезапно она, заправляя за ухо длинную светлую прядь, и, если подумать, совершенно же мне не нужен.

Воспитание

Пожалуй, со змеей это уже был перебор. Сидя в пустой и холодной классной комнате, принцесса Леонор думает, что вполне можно было бы обойтись лягушкой. Хотя змея была отличная, просто отличная, Леонор накануне выпросила ее у помощника садовника, сказала – для игры, весь день таскала в рукаве – «что это у вас с рукой, Леонор?», «ничего, матушка, Ваше Величество, ушибла чуть-чуть», – а ночью прокралась босиком в соседнюю спальню и уложила змею кольцами прямо поверх бархатных домашних туфель, которые старшая из принцесс, Беатриш, как всегда, бросила у кровати. Треугольную голову подперла палочкой, и еще одну палочку, поменьше, засунула в пасть. Прекрасная получилась змея, злющая, как живая, Леонор прямо пожалела, что не может ее оставить себе.

Принцесса Леонор дышит на замерзшие пальцы и думает, что ее старшая сестра дура, каких поискать. Ну, хорошо, испугалась, так покричи, но задыхаться и синеть зачем?

* * *

– Ох, нет, – королева – непричесанная, в длинном халате поверх ночной сорочки – сидела на краю огромной кровати и то разворачивала, то комкала батистовый платочек. Король, почти одетый, но в домашних туфлях без задников, бегал по спальне из угла в угол. – Только не это!

– А что? – Король перестал бегать и сердито уставился на супругу. – Вот что?!

– Но она такая маленькая! – простонала королева, терзая платочек.

Король шумно вздохнул.

– С ее играми мы с вами просто можем не дождаться, когда она вырастет. Завтра она притащит живую змею, и что тогда?

Королева закрыла лицо руками и зарыдала в голос.

– Ну-ну, – король присел на кровать рядом с супругой и успокаивающе похлопал ее по плечу. – Не надо так убиваться. У нас с вами есть еще дочери. И, кстати, кастильская принцесса была еще моложе, когда ее… в общем, еще моложе. И ничего.

* * *

Секретарь короля, господин Педру Морайш, застыл в неудобной позе, оттопырив зад и прижав ухо к замочной скважине. За его спиной собралась небольшая группка придворных. Все отчаянно тянули шеи, пытаясь расслышать, что происходит в кабинете.

– Ну, что там? – не выдержала одна из дам.

– Говорит, не хочет, – доложил Морайш, не отрывая уха от скважины, – говорит, – старый он уже принцесс воспитывать, и здоровье уже не то.

– Как же, здоровье у него не то, – хмыкнула та же дама. – Года не прошло, как… – На нее зашикали.

* * *

Хорошо бы отсюда сбежать, думает принцесса Леонор. Поменяться одеждой с кем-нибудь из кухонных мальчишек или из тех, кто на конюшне лошадей чистит, только ее и видели. Принцессе не нравится то, что творится в замке. Все вдруг стали такие дружелюбные, что просто страшно, даже сестрица Беатриш то и дело лезет с объятиями и поцелуями, называет малышкой и своей драгоценной сестричкой. Дура. Подложить бы ей лягушку.

* * *

– Собрались? – Король смотрит на принцессу Леонор, но ей почему-то никак не удается поймать его взгляд. – Отлично. Идемте.

Леонор вертит головой. Такое ощущение, что замок вымер. Королева за ужином почувствовала себя плохо и теперь лежит у себя в кабинете с мокрым полотенцем на голове. Беатриш отослали куда-то на север, к родне – и правильно, думает Леонор, давно бы так. А вот куда делись все эти придворные дамы, секретари, советники, горничные, лакеи, гвардейцы, няньки, кормилицы и прочий замковый народ? Принцесса хочет спросить о них у короля, но король явно не в духе. Потом спрошу, думает Леонор, торопливо идя за ним.

Они пересекают весь замок и начинают подниматься по лестнице в башню. Зачем в башню, думает Леонор, уставившись в спину короля, запрет он меня, что ли? С ума, что ли, сошел? Она замирает.

– Не останавливайтесь! – говорит король, не оборачиваясь. – Мы уже почти пришли.

В башне пусто и холодно, холоднее даже, чем в классной комнате, в которой обычно запирают провинившихся принцесс.

– А теперь что? – спрашивает Леонор.

– Подождем. – Король открывает настежь большое окно и выглядывает наружу. Принцессе Леонор тоже хочется посмотреть в окно, но вместо этого она отходит к двери – на всякий случай.

Минут через пятнадцать раздается оглушительное хлопанье крыльев, потом скрежет, и в окно с трудом протискивается шипастая голова с огромной зубастой пастью и маленькими круглыми оранжевыми глазами.

– Ну? – спрашивает голова. – Вот эта девочка?

Сожрет, понимает принцесса Леонор, сейчас оно меня сожрет. Она всем телом бросается на дверь и с визгом несется вниз по лестнице.

* * *

– Это что, – раздраженно спрашивает дракон, – она все время так будет бегать?

– Нет, – отвечает король.

– Да, – отвечает Леонор.

Король и принцесса стоят на крепостной стене, король крепко держит принцессу за руку. Дракон висит в воздухе, слегка шевеля крыльями.

– Ну и дура, – говорит дракон. – Дура, трусиха и папенькина дочка. Я думал тебя покатать, но ты же испугаешься.

– Я не трусиха! – шипит Леонор и резко выдергивает свою руку из руки короля. – Я вообще ничего не боюсь!

– Ну ладно, – говорит король. – Вы тут договаривайтесь, а я пойду. Дочь, – он наконец смотрит прямо на Леонор, – ведите себя хорошо. Слушайтесь дракона. Если будете паинькой, через десять лет выйдете замуж за отличного принца.

Король обнимает принцессу, коротко кланяется дракону и идет к лестнице.

– А если не буду? – кричит ему вслед Леонор. – Если я не буду паинькой, за кого я выйду замуж?

Трубочист

…звали его дон Густаво, высокий такой старик, то есть не старик, конечно, но и не молоденький уже, хорошо поживший мужчина, совершенно лысый и без передних зубов, лицо и руки коричневые, как заветрившийся пробковый дуб, но сам еще крепкий, прямой, как трость. Говорил он со странным акцентом, вроде бы испанским, а вроде бы и нет, никто точно не знал, а спрашивать не спрашивали, чтобы не обидеть, хотя, если вот так подумать, с чего бы ему обижаться, посудите сами, дона Мария да Луш, меня вот спроси, откуда у вас, дона Леонилда, такой симпатичный выговор, не в пример местному, вы же тут, у моря, не сердитесь, дона Мария да Луш, очень грубо разговариваете, ну что это такое, саррр-р-р-дина, кар-р-р-р-р-тошка, это же просто смешно, вы сами послушайте, что лучше звучит, пр-р-р-р-р-обка или пробка? Я-то в детстве жила на севере, меня учили разговаривать аккуратно, звуки чтобы были маленькие, воспитанные, каждый чтоб знал свое место и вперед других не высовывался, да вы не обижайтесь, дона Мария да Луш, я же не кр-р-р-р-итикую, ну, не обижайтесь, шучу, шу-чу. Так вот, дон Густаво говорил с акцентом, но понять его можно было, если не с первого раза, то со второго, он все всегда два раза повторял, даже когда знакомился, протягивал руку и говорил очень приятно познакомиться, Густаво. И потом еще раз – Густаво, очень приятно познакомиться.

Жил он в маленькой такой развалюхе на пустыре, сам ее собрал из досок и жестяных листов, и такую же сделал будку, там у него жил пес, добрейшее создание, хоть за уши его таскай, хоть за хвост, он только улыбается и пытается в лицо лизнуть, и дон Густаво был такой же добрый, только без хвоста, конечно. Мы, дети, к нему весной бегали есть мушмулу, а летом – сливы, он на пустыре себе деревья посадил, целый маленький сад, и все так хорошо у него росло, как будто он этим всю жизнь занимался, люди даже удивлялись, надо же, говорили, трубочист, а как будто… вы правы, дона Мария да Луш, не сказала. Нет, не забыла, не забыла, а хотела вас удивить, вы бы считали, что дон Густаво был обычный садовник, хотя, зачем бы я стала рассказывать про садовника, но вы бы об этом не подумали и ждали бы про садовника, а тут я вам говорю – трубочист, и вы бы удивились, ведь удивились бы? Потому что дон Густаво был трубочист, причем потомственный, и отец его был трубочист, и дед трубочист, целая огромная семья трубочистов, и дон Густаво самый младший и самый невезучий, потому что жил он тут, у нас, а сколько у нас труб, которые нужно чистить? То-то и оно. С тех пор как ввели налог на дым, никто каминов и не разжигает, дон Густаво, бедный, остался без работы, редко-редко кто его звал вытащить из трубы голубиное гнездо или птенца, и это все равно не то же самое, что взять и всю трубу тщательно, снизу доверху прочистить. Люди думали, может, дон Густаво что-нибудь еще умеет, починить что-нибудь или газеты продавать, но дон Густаво никогда не соглашался. Не могу, говорил, помочь, не мое это дело. Вот если бы трубу почистить. И повторял, трубу бы если почистить, это тогда бы да. Даже садовником быть не хотел, говорил, что садовник должен уметь работать в саду, а он умеет только на пустыре, поэтому он пустырник. А чтобы на него не обижались за отказ, угощал всех сливами и мушмулой.

А потом в город приехал этот граф, или маркиз, или, может, он был банкир, важный такой, ужасно богатый, вы его знаете, дона Мария да Луш, его все знают, я только имя забыла. Он приехал и велел строить ему замок, как за границей, не каменный, а кирпичный, ужасно уродливый, сам огромный, окна махонькие, и много-много труб, как на фабрике. Дон Густаво, как увидел первые трубы, достал откуда-то черный костюм с жилеткой, но без пуговиц, выстирал его, высушил на яблоне и стал в нем ходить на стройку. Придет, встанет и смотрит, как юноши смотрят на возлюбленных, пока те им платочек[1] с признаниями вышивают. Каждый день ходил, строители вначале посмеивались, а потом привыкли, даже беспокоиться начали, если дон Густаво задерживался.

Когда замок был почти достроен, дон Густаво снова выстирал свой костюм, я нашла и пришила ему пуговицы, я уже тогда была очень хозяйственная, у меня всегда с собой были иголка и нитки, мало ли что, я и вам посоветовала бы, дона Мария да Луш, вон, у вас на чулке петля поехала, а была бы у вас иголка с ниткой, вы бы петлю и подхватили, и чулок спасли. А дон Густаво надел костюм с пуговицами и пошел к этому банкиру, или графу, проситься на работу. А граф его не взял. Меня там не было, но говорят, что граф даже не дал дону Густаво повторить. Сказал, я и с первого раза все понял, спасибо, не беспокойтесь. И еще сказал, что ему не нужны трубочисты, трубами будут заниматься специально обученные профессионалы с техникой, так и сказал, профессионалы с техникой, это я потом от дона Густаво узнала, мы все его ждали на пустыре, играли с псом, таскали его за уши и за хвост, а дон Густаво про нас забыл и ушел в бар к Манеле, он был очень расстроен, потому что, ну правда, разве могут какие-то там профессионалы сравниться с ним, потомственным трубочистом?

В общем, на следующий день, когда у дона Густаво перестала болеть голова, он сказал, что не хочет больше жить в нашем городе, потому что одно дело, когда труб вовсе нет, и совсем другое, когда труб полно, но чистят их какие-то профессионалы с техникой. Мы уговаривали его остаться, предлагали все вместе пойти к графу и поговорить, но дон Густаво даже слушать не стал, взял своего пса и костюм черный, а все остальное оставил, сказал, ему не нужно. И ушел. И на замок ни разу не посмотрел.

А банкир… а разве вы не знаете? Про это и в газетах писали. Банкир прожил в замке всего месяц и уехал. Он ни разу не смог развести огонь ни в одном из каминов, из трубы сразу начинала сыпаться всякая пакость, прямо на огонь, старые гнезда, перья, мокрые тряпки, один раз вода полилась и все-все загасила. Профессионалы с техникой пытались что-то сделать, но не сумели, конечно, и их всех уволили. Ну, про замок-то вы, наверняка, знаете. Как, и про замок не знаете? Это странно, дона Мария да Луш, это очень странно, вы же в этом городе родились и живете, как же можно? Замок до сих пор стоит пустой, только трубы все с него попадали.

Пирожок с повидлом

Что нам делать? Что нам делать с нашей девочкой, если она не хочет вставать?

Плотно закрой глаза, не жмурься и не подглядывай, дыши тихонечко, пальцами ног не шевели и не смейся, не вздумай засмеяться раньше времени, всю игру испортишь. Игра называется пирожок с повидлом, ты лежишь, будто сонная, будто мертвая, а тебя заворачивают в одеяло, тщательно упеленывают, катают по постели, все сюда! скорей смотрите, какой у нас вышел пирожок с повидлом! щиплют – такой мягкий! и щекочут – такой плотный! сейчас, сейчас мы его в печь! Ты не выдерживаешь и начинаешь хохотать и брыкаться, ах, кричат, повидло! повидло лезет! держи его! и запихивают обратно высовывающиеся руки, пятки, нос. Хорошее я повидло? спрашиваешь гордо, выбравшись, наконец, из одеяла. Прекрасное, отвечают тебе, самое лучшее повидло по эту сторону океана.

Так и идет. Что нам делать с нашей девочкой, если она не хочет убирать свою комнату? Что нам делать, если она не хочет мыться? Если кричит, капризничает, топает ногами, если покидала все игрушки в угол и ушла обижаться в шкаф? В тесто ее, в новое одеяло с коровами, укутать, завязать капроновой лентой, докатить по коридору до ванной, сейчас, сейчас мы ее в печь, будет у нас на ужин пирожок с повидлом! Хохочущее повидло лезет из одеяла, пустите, пустите, я сама, я больше не обижаюсь, я отличное покладистое повидло, лучшее по эту сторону океана.

Конечно, бывает по-всякому, и уходи, глаза бы мои на тебя не глядели, и я не просила меня рожать, варить, поправляют тебя, остужать и раскладывать по банкам, и ты – против воли – смеешься, но тут же сердито замолкаешь и убегаешь, хлопнув дверью, потом, конечно, приходишь мириться и живешь себе дальше, все больше девочкой, все меньше повидлом. В одеяло с коровами тебя уже, пожалуй, не завернешь, да никто и не пытается, и самой тебе тоже не до того, тебе сейчас нравятся другие игры, но однажды ты сидишь, скорчившись, на полу у кровати, не в силах ни встать, ни разогнуться, внутри все как будто свело, ты рыдаешь, пытаясь не то разжалобить, не то выплакать эту судорогу, и вдруг слышишь отчетливо, что же нам делать? как нам утешить нашу девочку, когда она так плачет? и, не думая, тянешь с кровати одеяло, и заворачиваешься в него старательно, тебе еще не смешно, но уже не так больно, ты повидло, у повидла никогда ничего не болит.

И неминуемо приходит момент, когда ты смирно лежишь с закрытыми глазами, не жмуришься, не подглядываешь, не шевелишь пальцами ног, только повторяешь навязчиво, что же нам делать? что нам делать с нашей девочкой, если она не хочет дышать? и тут тебя чем-то накрывают и во что-то старательно оборачивают, и ты понимаешь, что ты опять повидло, лучшее повидло по эту сторону океана, и смеешься, смеешься…

Чужой дедушка

…вообще-то, это не наш дедушка, а когда я говорю не наш, я имею в виду не мой, не маргаридин и не доныанын, потому что мой дедушка живет в австралии, у него кенгуриная ферма со страусами, маргаридин – в месте, которое называется пекло, он там играет с чертями в покер, я столько раз говорил маргариде, что пусть дедушка приедет сюда, я сам мог бы с ним играть, может, не в покер, в покер я еще не умею, но умею в дурака и немного в канасту, маргарида меня научила, давно еще, а раз маргарида умеет, а она девчонка, то ее дедушка умеет в сто раз лучше, но маргарида говорит, что дедушка приехать не может, он очень занят с чертями, мне, конечно, странно, все-таки, мы ему семья, и, уж наверное, лучше, чем какие-то посторонние черти, но маргарида говорит, что с чертями не все так просто, если они с кем играют и не хотят отпускать, все, никуда не денешь, и захочешь, а не уйдешь, не знаю, откуда она это взяла, ее дедушка даже писем ей не пишет, мой тоже не пишет, но шлет открытки с видами австралии, а дедушки доны аны мы не знаем, но подозреваем, что он был пойнтер, потому что у доны аны вздернутый нос, спина в конопушках и гладкие висячие коричневые уши, потому я и говорю, что этот дедушка был не наш, не родня нам, он нам достался от предыдущих жильцов, а им от предпредыдущих, и так почти до самых первых жильцов, которых никто уже не помнит, они уехали примерно сто лет назад, а дедушку забыли, потому что он читал в гостиной газету, и вначале они не хотели его отвлекать, а просто носили вещи в машину, а потом пришла полиция и сказала, чья это машина с вещами и подушками перекрывает подъезд к дому, и почему на водительском месте сидит фикус в горшке, сейчас мы вас отшрафтуем, своих не узнаете, в скобочках, маргарида говорит, что не отшрафтуем, а оштрафуем, от слова штраф, то есть, деньги заплатить, я не уверен, что она права, кто бы из-за просто денег забыл в гостиной целого дедушку, наверняка, полиция сказала, как я сказал, а жильцы испугались и ушли, а дедушку оставили, потом в эту квартиру вселились другие люди, потом еще другие, и еще, а потом уже мы, а дедушка все сидел в гостиной и читал газету, я вначале пытался с ним разговаривать, маргарида делала ему чай с молоком, кашу и бутерброды, а дона ана ставила на него лапы, но дедушка нам не отвечал, чай не пил, и даже дону ану не гладил, а у нее самая приятная для глажения голова из всех, кого я видел, в скобочках, маргарида говорит, что тут я мог бы с доной аной поспорить, но маргарида обязана так говорить, я ей сын, а дона ана просто внучка пойнтера, так что, я маргариде не очень-то верю, и потом я обиделся на дедушку за дону ану и стал реже с ним разговаривать, к тому же, какой интерес разговаривать с тем, кто тебе не отвечает, а сидит, уткнувшись в газету, и дона ана почти перестала ставить на него лапы, но маргарида все равно делала ему чай и бутерброды, каждый вечер, она ужасно упрямая, маргарида, если вобьет себе в голову, что дедушку надо кормить и поить чаем, не переубедишь, а потом она сказала, что вот, скоро ее день рождения, и она хотела бы испечь пирог с синими длинными сливами, а я сказал, что тоже хотел бы, но лучше бы с круглыми красными, а дона ана ничего не сказала, потому что ей все равно, был бы пирог, и дедушка ничего не сказал, а мы с маргаридой спорили, как сумасшедшие, хотя я знал, что сейчас нету вообще никаких слив, потому что зима, и маргарида знала, мы каждый год так спорим, а потом маргарида делает бисквит с изюмом и цукатами, тоже вкусно, хотя и не пирог со сливами, а потом утром мы пришли в гостиную, а там дедушка весь зеленый, но не плохо зеленый, как будто съел несвежую колбасу, а красиво, весенне зеленый, и на нем как будто даже трава выросла и листья, я очень удивился, и дона ана удивилась, а маргарида сказала, подумаешь, будет у нас теперь зеленый дедушка и немного полила его из лейки, и к вечеру дедушка уже цвел такими небольшими беленькими цветочками, мы с доной аной даже испугались, дона ана лаяла ужасно, одна маргарида не боялась, но она вообще ничего не боится, в скобочках, это неправда, маргарида боится мышей, тараканов, и таких красивых волосатых гусениц, потому что она девчонка, а сильней всего боится, когда я лезу на дерево или хочу прыгнуть с вышки в бассейн, хотя это очень глупо, я же ее не заставляю прыгать, а она говорит, что я ничего не понимаю, но со временем пойму, но вот цветущего дедушки она совсем не испугалась и даже смеялась над нами с доной аной, что мы боимся, а наутро цветов на дедушке уже не было, а была завязь, это маргарида сказала, завязь, я не знал, как оно называется, такое маленькое, круглое и на ножке, интересно, сказала маргарида, успеют созреть к моему дню рождения, я спросил, кто, маргарида сказала, сливы, я засмеялся, а дона ана залаяла вначале на меня, потом на дедушку в завязи, а дедушка читал газету, и я сказал, не успеют просто нарочно сказал, за то, что маргарида совсем не испугалась и еще смеялась надо мной, а маргарида сказала, что посмотрим, и я сказал, посмотрим, но сливы созрели прямо к маргаридиному дню рождения, синие длинные, и круглые красные, и еще прозрачные желтые, и другие, маленькие зеленые, маргарида сказала, что их зовут сорт королева клаудия, и сделала пирог и варенье, и еще другой пирог, и огромный кусок дала дедушке, но он и тут не отложил газету, но мы все равно сделали вид, что как будто отложил, и я с ним разговаривал, а дона ана ставила на него лапы и украдкой лизала его кусок пирога, а маргарида подливала ему молока в чай, и мы пели поздравляю тебя и зажгли свечи, а маргарида их задула и загадала желание, и все мы были семья и родня, даже дедушка, хоть он нам и достался от предыдущих жильцов.

Пансион

мебели не было, никакой, предыдущие жильцы забрали все, даже люстру, даже стенной шкаф из ниши, даже линолеум скатали и унесли, даже обои аккуратно срезали со стен, только в самом углу, у входа, остался маленький, неровно оборванный кусочек серо-сизой бумаги с плохо пропечатанным букетиком белых и розоватых цветов, даже оконные рамы были вынуты, и в квадратный пролом виднелись темные крыши, ущербная кособокая луна над ними и россыпь некрупных городских звезд. господи, твоя воля, бормотала консьержка дона санча и дрожала крупной дрожью, кутаясь в шерстяную шаль, накинутую поверх несвежей фланелевой ночной сорочки, господи милостивый, как же это, а хозяйки-то нету, нету хозяйки, хозяйка только в среду вернется, как же я вас поселю-то теперь, и без хозяйки, но мы молчали, не помогали ей, только недовольно гудел максимилиан, натягивая поводок, да бабушка тихонько похрапывала в своей коляске, постелю, вдруг сказала дона санча, переставая бормотать, я принесу вам от себя постелю и еще кой-чего, а завтра мы как-нибудь, максимилиан фыркнул, ему не нужна была постель, ему нужно было срочно войти и все обнюхать, позвольте, я помогу, почтительно сказала дона санча и потянула руки к бабушкиной коляске, но я не позволила и сама вкатила бабушку в комнату, бабушка всхрапнула погромче и подняла голову, о, сказала она несонным голосом, какой прекрасный отсюда вид, тереза, дети, вы обратили внимание, какой отсюда вид, да, сказали мы вразнобой, еще раз, скомандовала бабушка, да, бабушка, повторили мы хором, прекрасный вид, то-то, причмокнув губами, сказала бабушка и довольно покачала головой, максимилиан, лапушка моя, ты обратил внимание, какой здесь вид, с таким видом никаких удобств не надо, но максимилиан не ответил, он копал в нише из-под стенного шкафа и сосредоточенно сопел, постеля, сказал задыхающийся голос доны санчи, она уже вернулась от себя и теперь, пятясь, входила в комнату, с натугой волоча три гигантских ящика красного дерева с резными бронзовыми ручками, из верхнего торчал тюфяк в полосатом напернике, постелю принесла, сказала она, выпрямляясь, и комоду, комода у меня давно стоит хозяйкина, может, вам пригодится, спасибо, дона санча, сказала я, вы идите спать, мы дальше как-нибудь сами, а в среду уже хозяйка вернется, обрадованно зачастила дона санча, вы до среды как-нибудь, а в среду, значит, хозяйка, доброй ночи, дона санча, перебила я, спасибо вам, доброй ночи, барышня, ответила дона санча, уж вы не взыщите, ничего-ничего, сказала я, тесня ее к двери, доброй ночи, чур, я сплю в верхнем ящике, крикнула ана, когда стихли шаркающие шаги доны санчи, нет я, буркнула тина, пихая ану, а ты спишь в чемодане, сама ты спишь в чемодане, дура, сама дура, дети, дети, сказала бабушка не ссорьтесь, ящиков всем хватит, нет, не хватит, крикнула ана, не хватит, поддержала ее тина, в рюкзаке у меня трубно завопил молчавший до сих пор младенец рубен и принялся больно пинать меня по ребрам, и только максимилиан был совершенно спокоен, он вдумчиво обнюхал нижний ящик, задрал ногу и молча его пометил.

Остановка

…циферки над лифтом загораются и гаснут, загораются и гаснут, тысяча девятьсот тринадцать, тысяча девятьсот четырнадцать, это сегодняшний так бодро едет, нет вторничий опоздал, совсем обнаглели, уже на двое суток опаздывают, а вы не подскажете, до шестидесятого он идет, у-у-у, до шестидесятого, до шестидесятого вы так просто не доедете, вам надо до пятисот двадцатого, там, за рынком, есть короткая линия, подниметесь до пятисот пятидесятого, на пятьсот пятидесятом пересядете на маленький, восьмиместный, увидите, он идет до сотого, а на этом я до пятисот пятидесятого разве не доеду, зачем же мне спускаться, подниматься, опять спускаться, дама, я вам человеческим языком объясняю, едете до пятисот двадцатого, за рынком пересаживаетесь, а этот на пятьсот пятидесятом не останавливается, это экспресс до двухсотого, а с двухсотого сегодня вниз ничего не идет, ну что вы чушь несете, совсем женщину запутали, какой еще экспресс, экспресс по пятницам, а это вторничий, а вы бы, голубушка, прежде чем спорить, объявление бы почитали, вторничий теперь тоже экспресс, где, где объявление, да везде, где расписание, прямо поверх наклеили, на восьмисотом, на тысячном тоже, нету ничего на тысячном, я там позавчера была, ну, как же нету, когда я его своими глазами, а с сотого-то, с сотого, мне как на шестидесятый, а что вам на шестидесятом, извиняюсь спросить, ну, какая вам разница, что, нужно мне на шестидесятый, да что там может быть нужно на шестидесятом-то, там же нет ничего, ну, как же нет, когда там, что, что там, ты ее слушай больше, она сейчас расскажет, на шестидесятый ей, он вообще, может, закрыт, шестидесятый этот, тетенька, тетенька, а может, вам нужно на первый, прямо к выходу, так, рот закрой и не лезь к взрослым, ну, зачем вы так с ребенком, он просто пошутил, ой, смотрите, она меня будет учить, как мне с собственным сыном разговаривать, а все-таки, что там у вас такое на шестидесятом, мадам, не говорите им ничего, они не стоят вашего доверия, скажите только мне, на ушко, клянусь, я никому, уберите от меня руки, что же это такое, не, не скажет она тебе ничего, не старайся, послушайте, ну, нельзя же так, я же вас не спрашиваю, куда вы едете и зачем, а ты спроси, миленькая, спроси, мы люди честные, нам скрывать нечего, две тысячи пятый, две тысячи пятый, две тысячи пя… смотрите, опять встал, господи, господи боже ты мой, он опять встал, я второй день на работу попасть не могу, как, на работу, вы же тут рядышком работали, в двадцати пролетах, на эскалаторе можно было доехать, вспомнили, это когда было, я сейчас с тремя пересадками езжу, погодите, погодите, какие пересадки, если это экспресс, мы, получается, сейчас все на двухсотый уедем, да ладно, не дергайтесь, на двухсотом десять лифтов, двенадцать, я кому сказала, рот закрой, нет, а чего я, нам в школе говорили, что двенадцать, о, пошел, пошел, поднимается, две тысячи шестой, две тысячи седьмой, не толкайтесь, не толкайтесь, говорю, у меня тут ребенок, не видите, что ли, мужчина, куда вы лезете, вы после меня пришли, а лезете, как же после, когда я тут уже два дня, ну, да, два дня, утром сегодня пришел, а туда же, а у него, мам, день за два, так, ты у меня дома получишь, не напирайте, пожалуйста, все поместимся, это самый большой лифт в комплексе, две тысячи сорок девять, две тысячи пятьдесят, скрежеща и погромыхивая, лифт проезжает мимо, куда, куда он пошел, господи боже ты мой, куда он пошел, две тысячи пятьдесят один, две тысячи пятьдесят два, ну, все, теперь пока дойдет доверху, пока вернется, это часа два, можно покурить, простите, вы никуда не уйдете, я только в туалет сбегаю, да пожалуйста, а вы куда в туалет, в то крыло, а вы на обратном пути пирожок мне не купите, вон там, в той квартире очень хорошие пирожки продают, и мне, пожалуйста, мне два, и мне два, а мне два и на потом еще один, сладкий, лопнешь, ну, мам, ну, пожалуйста, нумам, нумам, нума-а-аам, да купите вы ему сладкий пирожок, вот же змея, а не мать, кто змея, я змея, погодите, погодите, пожалуйста, а как же мне теперь на шестидесятый, да, что вы заладили на шестидесятый, на шестидесятый, какой вам теперь шестидесятый, видите, ушел лифт, прогуляйтесь тут пока, вон пирожок скушайте, на вашем шестидесятом небось таких пирожков не продается…

Шоколадный мусс

…а шоколадный мусс здесь такой вкусный, что однажды в нем ребенка съели, говорит полковник, подрагивая от сдерживаемого смеха, ребенка, в ужасе переспрашивает невеста, съели, и берется руками за живот, я же говорила, по беременности женятся, шепчет тетушка Марилия на ухо кузине Ане Леопольдине, кузина Ана Леопольдина поджимает губы, толстенькая Изабел, свидетельница со стороны невесты, испуганно прижимает к себе сонную Софию и, не сдержавшись, целует ее в складочку у сгиба локтя. представьте себе, хихикает довольный полковник, это тоже была тут свадьба, и какая-то мамаша из гостей зачем-то своего ребеночка поднесла к вазе с муссом, а ребеночек возьми и извернись, они же шустрые, ребеночки-то, полковник поворачивается к Софии и делает ей козу, непроснувшаяся София недобро смотрит на него круглыми темными глазами, полковник отворачивается, ребеночек извернулся, повторяет он, и в вазу – бух, в самую середку, и сразу на дно пошел, шум, крики, мамаша ребеночка выловила, а он в шоколаде весь, все, что было в вазе, на нем налипло, так мамаша на стол его положила и давай облизывать, фу, передергивается кузина Ана Леопольдина, зачем же облизывать, умыть надо было, вот и я говорю, умыть надо было, радуется полковник, я так мамаше и сказал, мамаша, сказал, вы б ребеночка умыли, что он у вас весь в муссе, а она говорит, не ваше, говорит, дело, а сама мусс с ручки слизывает, тут другие гости подтянулись, муссато всем хочется, мусс тут легендарный, и весь на ребеночке налип, гости вначале ложечками пытались счистить, а потом распробовали и тоже давай слизывать, ребеночек отбивается, а они лижут, так увлеклись, съели всего ребеночка, говорит полковник и оглушительно хохочет. все молча переглядываются, откуда он вообще взялся этот дурак, громко спрашивает тетушка Марилия, кто его пригласил, кузина Ана Леопольдина что-то шепчет ей на ухо, ааа, говорит тетушка Марилия и неодобрительно покачивает головой, невесту зовут фотографироваться, и она торопливо уходит, не скрывая облегчения, съели ребеночка, повторяет полковник, посмеиваясь, и снова делает Софии козу, не надо, говорит Изабел, она боится чужих, конечно, конечно, говорит полковник, прошу прощения, и отходит, пошатываясь, он очень пьян, теперь это видно, и когда только успел, еще практически и не наливали, Изабел вздыхает, пьяные чего только не наболтают, она снова целует Софию в складочку на сгибе локтя, София возится у нее на груди, пытается поймать и сунуть в рот круглые часы на цепочке, а хочешь, спрашивает Изабел, хочешь шоколадного мусса, мусс тут, говорят, легендарный, и она несет Софию к столу со сладким, к огромной вазе с муссом, оглядывается, не видит ли кто, и, наклонившись, зачерпывает ручкой Софии немного мусса и тут же сует ее себе в рот, маленькие пальчики в шоколаде, Изабел закрывает глаза и снова вздыхает, тетя, дергает ее кто-то за платье, тетя, Изабел вздрагивает и смотрит вниз, тетя, говорит незнакомая девочка с огромным шелковым бантом в гладких волосах, я тоже хочу, ты мне оставишь ножку или другую ручку, что ты, девочка, слабо говорит Изабел, и тут София выдергивает ручку у нее изо рта, упирается ей в лицо перемазанной в шоколаде ладошкой и, извернувшись, шлепается в вазу с муссом…

…Летучая кошка летучую мышь…

…подумаешь, сказала мама, кошка, вон, у розалии давидовны собака, а розалия давидовна из-за границы не вылезает, то в париж, то на крит, то в рио-де-жанейро, а ты в отпуске пять лет не была, погляди на себя, от тебя же почти ничего не осталось, к тому же ты страшно поправилась, смотри, куда тебе брюки врезались, не носи ты их, бога ради, они же тебе малы, мам, ты себе противоречишь, или поправилась, или ничего не осталось, ты выбери, пожалуйста, что-нибудь одно, а брюки это мода сейчас такая, не знаю я, какая это мода, всем вот этим вот наружу, да уж такая мода, а тебе обязательно следовать всякой глупости, мам, все, молчу, молчу, а кошку можно и оставить с кем-нибудь на неделю, ничего с ней не сделается, розалия давидовна собаку оставляет, собака ей только благодарна…

…твердо ступая, в комнату вошла марьяна, коротко, словно ее шатнуло, прижалась к ногам героини, потом вспорхнула и разлеглась у мамы на коленях, кыш, сказала мама, брысь, это новая юбка, вот видишь, сказала героиня, вот как я ее оставлю, она же летает, подумаешь, летает, сказала мама, стряхивая марьяну на пол, вон, у розалии давидовны собака на пианино играет, и ничего…

…значит, марьяну маме, а самой на неделю куда-нибудь, где тепло и море, и мало туристов, в кухне грохот и звон бьющейся посуды, в комнату влетает марьяна с прижатыми ушами и дикими глазами, притормозить у закрытого окна не успела, врезалась в стекло, свалилась с коротким воплем на пол и удрала под стол, нет, нельзя ее маме, она доведет маму до сердечного приступа, лучше узнать, куда пускают с кошками, и взять ее с собой, переноска есть, паспорт есть, только получить справку о прививках, и можно ехать, успокоившаяся марьяна выбралась из-под стола и увлеченно вылизывает выставленные рогаткой ноги, увидела муху, стремительно взлетела за ней, хлоп! на пол сыплются осколки последней неразбитой лампочки, нет, нельзя ее с собою, лучше пусть остается дома и попросить кого-нибудь ее проведывать, к собаке розалии давидовны приходит ее учительница музыки, они играют по вечерам в четыре руки, но собака смирная, с пониманием, соблюдает режим, готовится в консерваторию, а эту только оставь одну, она же весь дом разнесет, значит, все же маме или с собой…

…попросила комнату на первом этаже, чтобы окна не на улицу, а в сад, ах, у вас кошечка, обрадовался портье, тогда вы непременно приедете к нам еще, у нас тут лучшее для кошечек место, у меня непростая кошечка, почему-то обиделась героиня, конечно-конечно, захлопотал портье, позвольте, я поднесу ваш чемоданчик, и быстро пошел вперед, героиня затрусила за ним, из переноски неслась брань марьяны, марьяне было тесно и душно…

…пропала в первый же вечер, героиня только на ужин сходила, вернулась, а номер пуст, вы не беспокойтесь, успокаивал портье, она наверняка в саду, все кошечки вечерами слетаются в сад, слетаются, переспросила героиня, ну, это фигура речи такая, смутился портье, мы здесь просто так говорим…

…искала два дня подряд, на третий увидела издали, марьяна играла в горелки с двумя котами, рыжим и черным, перелетала с дерева на дерево, марьяна, закричала героиня, марьяна, кскскс, иди немедленно сюда, гадкая кошка, иди, заинька, рыбка, вот погоди, есть запросишь, кажется, марьяна мяукнула приветственно, или героине это прислышалось, зато рыжий кот тяжело слетел на землю, выставил хвост трубой и немного о героиню потерся…

…ну, в общем, да, сказал портье, местные все летают, может, это порода такая, вот у вашей какая порода, никакой у нее породы, я ее у подъезда нашла, ну, значит, талант или, может, климат, иногда, знаете, смешно, даже собачки начинают летать, правда, невысоко, побаиваются, а у одной постоялицы дочечка полетела, маленькая такая девочка, знаете, годика три, шустрая, еле изловили, постоялица очень ругалась, да вы не беспокойтесь, пожалуйста, кошечке у нас будет хорошо, мы тут кошечек не обижаем, тем более, летающих, я и не беспокоюсь, сказала героиня, я вовсе не беспокоюсь…

…вышла на балкон после душа в халате на мокрое тело, повесила на веревочку постиранное белье, и вдруг внутри что-то защемило, словно бы натянулось, словно бы ущипнули с вывертом, может быть, это был сердечный приступ, ой, сказала героиня, ох, попыталась вздохнуть поглубже, покачнулась, взмахнула руками, чтобы не упасть, и взлетела…

…лететь было легко, даже легче, чем плавать, героиня сделала два круга над городом, полы ее халата развевались. когда пролетала над гостиницей, в ногу коротко ткнулось что-то теплое, опустила голову, увидела, что рядом летит с независимым видом марьяна, привет, сказала героиня, марьяна промолчала, но еще раз боднула ее в ногу…

…конец сезона, сказал удильщик на набережной, покуривая и без интереса поглядывая вверх, туристы разлетаются, ага, сказал другой и подвигал удочкой, осень, скоро купаться будет нельзя, да и ладно, сказал первый, что, тут без купания делать нечего, есть чего, согласился второй и еще раз подвигал удочкой, полно чего делать, а вот разлетаются, не унимался первый, как конец сезона, так разлетаются, да и ладно, сказал второй, что, мы без них, что ли, не проживем, проживем, сказал первый, еще как проживем, и метко запустил окурком в летучую рыбу.

Скорее про странное и мертвых

Ана Мариани

В полпятого утра двадцатипятилетний неженатый механик Руй Кошта встал с постели, походил бесцельно по квартире, потом взял на кухне большой нож, вернулся в спальню и несколько раз ударил им свою сожительницу, тридцатилетнюю гражданку Бразилии Ану Мариани. После чего снял залитую кровью пижаму, принял душ, вышел на улицу в одном полотенце и сдался полиции.

Судмедэксперт Сержиу Пинту, который накануне допоздна засиделся в баре у Манелы, с отвращением поглядел на окровавленный труп Аны и душераздирающе зевнул.

– Связываются дуры с наркоманами, – буркнул он и потер саднящие глаза.

* * *

Около полудня сорокалетняя домохозяйка Лусия Герра отложила неоконченный пуловер, который она вязала для младшего сына Диогу, наклонилась, пошарила рукой под диваном и вытащила небольшой, но увесистый старинный утюг. Потом поднялась с дивана, вошла, неслышно ступая, в кухню и с силой опустила утюг на голову своей домработницы, тридцатилетней гражданки Бразилии Аны Мариани.

Судмедэксперт Сержиу Пинту, которого сорвали с обеда, вошел в комнату, дожевывая на ходу пирожок из трески[2].

– А вас кто вызвал? – шепотом спросил он у полицейского инспектора, вытирая лоснящиеся губы крошечной бумажной салфеткой. Инспектор кивнул на сидящую на стуле бледную, но абсолютно спокойную Лусию Герру.

– Она же и вызвала.

* * *

В шесть часов вечера в полицию позвонила рыдающая женщина.

– Пожалуйста, пожалуйста, – кричала она, – пожалуйста, пожалуйста!

Стажер Анибал Аугушту нашел судмедэксперта Сержиу Пинту во дворе.

– Ну? – обреченно спросил Пинту, пряча зажигалку в карман халата.

– Труп, – лаконично ответил стажер.

Судмедэксперт Сержиу Пинту покусал незажженную сигарету и поманил к себе стажера Анибала Аугушту.

– Тебе она никого не напоминает?

– Кто? – спросил бледный стажер, отводя глаза от расплескавшегося по брусчатке тела.

В пяти метрах от них полицейский инспектор успокаивал худенькую, завернутую в одеяло старушку.

– Меня как будто кто-то позвал! – говорила старушка дрожащим голосом. – Я остановилась, голову подняла, и тут Ана упала! И всю меня забрызгала! Всю меня забрызгала!

– Ана? – переспросил полицейский инспектор.

– Соседка моя, – всхлипнув, пояснила старушка. – Ана Мариани. Хорошая была девочка, хоть и приезжая, Господи, прими ее душу.

* * *

В пол-одиннадцатого ночи судмедэксперт Сержиу Пинту вышел из туалета в баре у Манелы и решительно направился к столику, за которым перед единственной чашечкой давно остывшего кофе уже час сидела смуглая молодая женщина, по виду бразильянка.

– Ну что, барышня Мариани? – спросил он, наклонившись к женщине и обдавая ее парами агуарденте[3].– Наигрались? Хватит на сегодня?

Женщина холодно посмотрела на него и отвернулась.

– Бессмертная, а? – Сержиу Пинту ухмыльнулся и крепко взял ее за плечо. Женщина попыталась вырваться, но не смогла. – Совсем-совсем бессмертная?

– Ну-ка! Это что такое?! – Манела вышла из-за стойки и решительно направилась к ним, вытирая руки коротким кухонным полотенцем. – Ты, Пинту, может, с ума сошел? Тебя, может, выставить отсюда?

Судмедэксперт Сержиу Пинту выпустил плечо женщины и отошел к другому столику. Он не любил ссориться с Манелой.

Десять минут спустя женщина резко отодвинула стул, встала и вышла из бара. Судмедэксперт Сержиу Пинту вскочил и направился было за ней, но вдруг остановился, махнул рукой и уселся у стойки, где Манела деловито протирала чистые стаканы.

Еще через минуту на улице взвизгнули тормоза, раздался звук удара и почти сразу – крики.

Манела поставила на стойку очередной стакан и вопросительно посмотрела на судмедэксперта Сержиу Пинту.

– Я не на работе, – отрезал он, доставая из кармана сигареты. – Выпьешь со мной?

Манела кивнула и, встав на цыпочки, сняла с верхней полки непочатую бутылку агуарденте.

Сезон дождей

Они пришли на третий день дождя, когда вода поднялась по щиколотку и стала заливать подвальные этажи. Мы проснулись, а они сидят у почтовых ящиков прямо на каменном полу, серые, влажные, в одинаковых широких плащах.

Они были похожи на нас, очень похожи, белесые пятипалые руки, ноги в ботинках, круглые головы с гладкими, будто приклеенными волосами. Сонные лица тоже почти как у нас, не присматриваться, так и не заметишь разницы, только вот цвет, и еще запах, как у тряпки, если ее, мокрую, забудешь прополоскать и высушить, и она киснет под ванной.

Когда они только появились, мы пытались заговаривать с ними, что-то спрашивали, предлагали еду, сигареты, дети кидали в них скрепками и шариками из жеваной бумаги, но они ни на что не реагировали, сидели, тупо и равнодушно глядя перед собой, или вдруг вставали и начинали бесцельно топтаться там же, у почтовых ящиков, но это вначале, пока их еще было немного. Потом-то их набилось столько, что они уже и сидеть не могли, стояли вплотную друг к другу и, кажется, даже дышали хором, но к нам на лестницу не поднимались и на улицу не выходили. Улицы они боялись, если кто-то из нас делал вид, что сейчас откроет дверь наружу, они сжимались, твердели и начинали пахнуть совсем уж невыносимо.

Со временем нам наскучило их пугать, мы перестали подходить к входной двери и как-то незаметно, не сговариваясь, перебрались из наших маленьких квартир в одну большую на пятом этаже, подальше от тех, что внизу, и от их запаха. В квартире была спальня с гигантской кроватью, мы спали на ней все вместе, прижавшись друг к другу. У нас были теплые одеяла, свечи, вино, галеты и консервы, мы все разложили у кровати, чтобы не нужно было далеко ходить. Дети поначалу бегали по комнатам, стучали дверцами шкафов, с криками выскакивали на лестницу, возвращались голодные, шумные, приносили с собой влажный пронизывающий сквозняк, мы ежились и теснее прижимались друг к другу под одеялами. А потом и дети перестали бегать, лежали на кровати вместе с нами, молча ели галеты и роняли крошки. Нам иногда казалось, что мы слиплись в один комок, и это было неприятно, но не настолько, чтобы разлепиться и встать с кровати.

Однажды – это было тридцатое или сто тридцатое утро – нас разбудили давно забытые ощущения, мы даже не сразу поняли, что происходит. Дети зашевелились, заерзали, как будто им стало с нами неуютно, кто-то невнятно скрежетнул, пробуя голос, потом еще и еще, и внезапно дети загомонили, словно никогда не замолкали, а из одеял высунулась вдруг чья-то первая, маленькая и бледная рука с растопыренными пальцами.

Несколько дней спустя мы, не глядя друг на друга, заколотили вход в большую квартиру досками, которые раньше были гигантской кроватью. Одеяла, остатки консервов и вина остались внутри.

Дети с гиканьем понеслись по лестнице вниз, мы, тяжело переваливаясь, шли за ними. Мы очень спешили и все равно не успели, когда мы спустились, у почтовых ящиков уже никого не было, только стремительно высыхал влажный каменный пол, да плотный запах скисшей под ванной тряпки растворялся в прозрачном ветре из распахнутой входной двери.

Холодно, вот и все

– В тот год зимой дул такой холодный ветер, что на деревьях выросли ледяные плоды, круглые и прозрачные, как поздний виноград, дети сбивали их палками и совали за щеку, плоды обжигали им руки и губы и таяли, оставляя во рту странный горестный привкус. Дома по ночам съеживались и дрожали, люди поначалу очень пугались, хватали детей и выбегали на улицу, но дома не падали, даже побелка не осыпалась, и люди возвращались, не ночевать же на улице в такой холод. Потом выяснилось, что дрожь эта не вредная, младенцы хорошо под нее засыпают, не надо ни укачивать, ни петь, и крепко спят потом до самого утра, даже самые беспокойные.

Каждый день люди надеялись, что ветер стихнет или потеплеет, но становилось все ветренее и холоднее, ледяные плоды на деревьях звенели, не переставая, стены замерзающих домов ходили ходуном.

А потом ветер прекратился, и стали возвращаться мертвые.

Первой вернулась одинокая старуха Рита ду Карму, которая умерла от разбитого сердца незадолго до холодов. Дети видели, как она прошла семенящей походкой по ледяной улице, совершенно такая же, как при жизни, в своей неприлично короткой узкой юбке, в зеленой шелковой блузе с рюшами и в коричневой шляпке с розами, а за ней, задрав хвосты, бежали все пятнадцать ее кошек, откуда только взялись! После похорон старухи дети долго искали кошек, матери велели разобрать их по домам, чтобы бедные создания не умерли с голоду, но кошки как сквозь землю провалились, а теперь смотрите, вот они, бегут за мертвой Ритой ду Карму, как будто никуда и не пропадали.

Кто-то из детей запустил в кошек палкой, кто-то кинул в спину старухе горсть ледяных плодов, но Рита ду Карму даже не повернула головы. В этом не было ничего удивительного, она и при жизни никогда не обращала внимания на детей, но дети испугались, и разбежались по домам, и больше в тот день не выходили, сидели у замерзших окон и прикладывали к ним мокрые, согретые за щекой монетки.

Мертвая старуха Рита ду Карму оказалась нелюдимой, к соседям не заходила и к себе не звала, и люди решили сделать вид, что ничего не произошло. Бывает же, говорили они, что человек просто заспался, а его раз и похоронили по ошибке. Может, и Рита ду Карму не умерла от разбитого сердца, а просто заснула, мало ли что там сказал доктор, этим докторам только бы объявить человека мертвым, а, что человеку потом надо как-то с этим жить, об этом доктора не думают. Люди очень рассердились на доктора, его бы самого похоронить по ошибке, говорили они, пусть бы потом, как хочет, и, если бы доктор не уехал в столицу еще в самом начале холодов, ему бы не поздоровилось. Но детям люди все равно запретили подходить близко к старухе Рите ду Карму, так, на всякий случай.

А спустя два дня вернулась жена пекаря, умершая родами в середине осени. Не одна вернулась, а с младенцем. Пекарша была маленькая и худенькая, а младенец толстый, розовый, он вертелся на руках у пекарши и вопил, широко разевая беззубый младенческий рот. Выскочившие на улицу дети видели, как пекарша входит в дом, с трудом удерживая младенца, и как оттуда выбегает огромный, совершенно белый от муки и ужаса пекарь с перекошенным лицом и бежит по улице, бежит, бежит… Кажется, кто-то из детей подставил пекарю подножку, или он обо что-нибудь запнулся, а может, ему просто стало тяжело бежать, и он упал лицом вниз и остался лежать, странно подергиваясь. Люди стали поднимать его, и в этот момент появились остальные мертвые: прежний мэр, умерший от удара, старая хозяйка виллы «Мариана», выпавшая из окна, вечно нетрезвый пастух Зе Мария, уснувший на железнодорожных путях. Утонувший на Пасху в реке младший мальчишка сапожника Силвы тащил за собой собаку, которая кинулась за ним в воду и тоже не выплыла, а пропавшая два года назад жена мясника Соузы несла за волосы свою улыбающуюся голову и слегка ею помахивала. А Соуза говорил, что она сбежала с журналистом, прошептал кто-то из людей. Мертвые расходились по своим домам, спокойные, довольные, как будто возвращались с мессы, а за ними, поддерживаемый детьми, бежал, задыхаясь, перепуганный падре Жайме с распятием в вытянутой руке.

– А потом?

– Потом падре собрал живых людей в церкви. Вы только имейте в виду, что сам-то я там не присутствовал. Я тогда еще не родился. Мне отец рассказывал, он видел, как возвращались мертвые, но ему самому только-только пятнадцать исполнилось, и к взрослым разговорам его не допустили, оставили вместе с женщинами смотреть за детьми.

– А как же он…

– Подслушал. Все подслушивали, всем же было интересно, и женщинам, и детям. А отцу очень важно было знать, что люди собираются делать с мертвыми.

– Почему?

– Соседка его вернулась, Изабел, она умерла за год до этого, от скарлатины, что ли, или от кори. Когда они пекаря поднимали, отец мой помогал поднимать, он рослый был, сильный, Изабел как раз мимо него прошла. Она из богатой семьи была, им, пока она была жива, не разрешали встречаться, но они все равно встречались, нечасто, правда. Потом они оба заболели, только отец выздоровел, а Изабел нет.

– И он не испугался? Все же мертвая?

– Это вам она мертвая, потому что вы там не были, а отец ее видел, как я вас, видел, как она идет, как улыбается. Он мне говорил, что мертвые на вид были никакие не монстры, как потом писали, а нормальные, обычные люди, не считая, конечно, тех, у кого головы не было или еще чего-нибудь. К тому же Изабел моего отца узнала, остановилась рядом с ним, хотела заговорить, но тут прибежал падре Жайме, началась суета, и она ушла. А мой отец после этого только и думал, как будет ее спасать, если что. – Спас?

– Конечно. А как бы я еще родился?

– То есть вы – сын этой самой Изабел? Наполовину, простите, мертвец?! Как такое возможно?

– Не знаю, я не спрашивал. И, даже если бы спросил, думаете, родители бы мне сказали? Я вообще узнал всю эту историю буквально накануне матушкиной смерти. – Второй смерти.

– Хорошо, второй смерти. Если вам интересно, они сбежали до того, как началось побоище. У отца была какая-то тетка на островах, они перебрались туда, там я родился. Потом вернулись на континент, жили в столице. Потом матушка заболела. Когда стало понятно, что это уже конец, они мне все это рассказали.

– А ваша матушка случайно не сказала вам, что там?..

– Где там?

– Ну… там? За порогом.

– Случайно сказала.

– Ну?! И что?!

– Да ничего особенного. Холодно там, сказала. Холодно. Вот и все.

Быстра и бесшумна

A morte por afogamento еt ratpida e silenciosa.[4]

Надпись на пакетике сахара

…сего месяца, убирая двести восьмой номер за Его Превосходительством, господином председателем законодательного собрания, покинувшим нас сразу после завтрака, я, горничная Моника Гомес, мыла ванну, как предписывают правила…

– его превосходительство господин председатель законодательного собрания оставил монике на чай два с половиной евро, два с половиной евро оскорбительно мелкими монетками по два и пять сантимов, одна позеленела, как будто его превосходительство выудил ее из лужи, к другой прилипла какая-то серая дрянь, эту моника даже тронуть побрезговала, смела ее резиновой перчаткой в ведро, вот всегда так с его превосходительством, печешься о нем, как о младенце, постель ему вечером разберешь, утром завтрак в номер принесешь, занавеси раздернешь, дверцу на балкон приоткроешь ровно на ладонь, ни больше ни меньше, а он не то что доброго слова не скажет, как другие гости, взять хоть вежливого доктора из двести первого или вдовую полковницу из сто одиннадцатого, эта вообще в монике души не чает, поначалу звала милочкой, а теперь – дочкой, и всегда что-нибудь подарит, то платочек, то вот флакончик душистой воды почти полный, а после его превосходительства ни кусочка мыла в бумажке, ни тюбика крема не остается, все выгребет из корзиночки в ванной, скаред проклятый, даже пластиковую шапочку для душа забирает, хотя зачем ему шапочка, он лысый, как розовое моникино колено, монике захотелось в отместку не мыть ни туалета, ни ванной, но ей жарко стало в черном форменном платье и плотных чулках, а ванна в двести восьмом роскошная, розоватого в красных и серых прожилочках мрамора, глубокая и широкая, как бассейн, а дома у моники рукомойник с холодной водой, да резиновый садовый шланг, не намоешься, и моника решила выкупаться, хотя правилами это строжайше запрещено –

…пустила воду, чтобы смыть моющее средство со стенок ванны, чересчур перегнулась через бортик, ощутила головокружение, потеряла равновесие и упала на дно ванны, пребывая при этом без одежды, которую сняла во избежание запачкивания моющим средством…

– моника разделась в спальне, содрала с себя колючее суконное платье, стянула ненавистные чулки, повертелась перед зеркалом в одних туфельках и наколке, прикрывая ладошкой щекотный низ живота, потом вспомнила картинку в журнале у портье Вашку, повязала кружевной передничек, приняла завлекательную позу, другую, взяла щеточку из перьев – пыль с картин стряхивать, обмахнулась ею, как веером, очень себе понравилась, хоть и невысокая, и квадратненькая, и ноги, наверное, чересчур мускулистые, а потаскайся с тележкой по лестницам, и не такие мускулы будут, а все же получше многих, даже которые к ужину спускаются в вечерних туалетах и мехах, сунула щеточку в ведро, сходила проверила воду – вода была теплая, прекрасная, потом вынула из кармана передничка флакончик, подаренный полковницей из сто одиннадцатого, в нем осталось уже меньше полполовины, а моника так старалась расходовать экономно, капнула две капли в воду – в ванной сразу запахло магнолиями, – подумала и капнула еще одну, не так часто ей доводится принять настоящую ванну –

…наверное, забился сток, от чего вода стала быстро наполнять ванну и накрыла меня с головой…

– платье моника повесила в шкаф, туда же поставила туфельки, а чулки, наколку и передничек мстительно засунула под подушку, куда его превосходительство обычно клал бумажник, толстый бумажник крокодиловой кожи, из него все время что-то выпадало, то фото хорошо одетой дамы с узким лицом, то вдвое сложенный запечатанный конверт, а моника находила и возвращала, какая дура! ведь знала же, что его превосходительство – мелочный сквалыга и никак ее не отблагодарит, богат, сказал он кому-то за обедом, моника проходила мимо и слышала, богат не тот, кто много зарабатывает, а тот, кто мало тратит, и засмеялся толстым смехом, ох-хо-хо, моника прошлепала босыми ногами по каменным плитам, немного посидела на прохладном мраморном бортике, прислушиваясь к звукам из коридора, ничего не услышала, и, наконец, соскользнула в ванну, и уселась там по шею в теплой воде, восхищенная собственной смелостью, и только тут сообразила, что забыла закрутить кран –

…и, должно быть, захлебнулась бы, если бы мне на помощь не пришел коридорный, сеньор Фонсека, который услышал звуки трагедии, вошел и вытащил меня из ванны…

– все восхищение сразу куда-то делось, монике стало зябко и неуютно, она сидела в одном конце гигантской ванны, а в другом из широкого медного крана била струя воды, еще немного, и вода потечет через край и зальет ванную, а потом внизу начнет капать с потолка, моника быстро прикинула, выходило, что капать будет в ресторане, не так страшно, куда хуже было бы, если бы вода протекла на кого-нибудь из гостей, на полковницу или на усатого нотариуса, этот способен устроить скандал, но все равно монике несдобровать, ее точно уволят, и хорошо, если не удержат все жалованье на покрытие расходов по ремонту, моника попыталась встать, опираясь локтями на бортик, но странно-плотная и тяжелая вода придавливала ее, как плита, локти не выдерживали моникиного веса, и моника раз за разом плюхалась в ванну, а вода все лилась и лилась, и уже начала выплескиваться на пол, и тогда моника вздохнула и потянулась к крану ногой. моника была низенькая, а ванна – огромная, глубокая и покатая, моника заскользила по дну, забарахталась, и конечно, утонула, успев все же ухватиться за вентиль цепкими пальцами правой ноги –

…с моих слов портье Вашку Мейрелеш записал верно, в чем подписываюсь двадцать первого числа июля месяца, Моника Гомес…

…горничную Монику Гомес от уборки комнат временно отстранить и направить на кухню судомойкой сроком на два месяца с сохранением жалованья, управляющий отелем, лиценциат Фернандо Пайю…

– Я боялась, что уволят, – призналась Моника, выгребая из кармана синего форменного халатика горсть медных монет. – Пойдем в бар, я тебе хоть пиво поставлю.

– За что тебя увольнять? – удивился коридорный Фонсека. – Наоборот, как уйдешь с кухни, прибавку получишь, ты теперь наша. В этой ванне все всегда тонут, мы и то удивлялись, что ты все никак, господин Пайю в среду говорит, я, говорит, наверное, в ней ошибся, наверное, она у нас не задержится, а я ему, давайте подождем, господин управляющий, дадим девчонке шанс… Да спрячь ты свою мелочь, я на тебе двадцатку наварил, Вашку и господин Пайю думали, что ты и сегодня не сунешься.

Дожила

…Встать, как обычно, не глядя на твою половину кровати, думать о чем-нибудь другом, о солнце, которое в окно, о шумных маленьких серых птицах на дереве, зачем они так кричат по утрам, я вот никогда не кричу по утрам, мне по утрам даже говорить тяжело, дыхание появляется только после первой сигареты, голос – после второй чашки кофе, я до тебя не курила, помнишь, и кофе не пила, ты и при мне не очень-то, удивленно говоришь ты где-то внутри меня, нет, нет, я не разговариваю с тобой, внутренним, и не думаю о тебе, я думаю о чем-нибудь другом, о кране в ванной, кран плохо закрывается, из него капает, при тебе он тоже плохо закрывался, я хотела кого-нибудь вызвать, чтобы починили, ты говорил, не надо, я починю, ты что, смеялся ты, думаешь, я крана починить не умею, такого ты обо мне, получается, мнения, нет, думаю я, я не такого мнения, я вообще никакого мнения, я не думаю о тебе, просто из крана капает, и я никого не вызываю, ты сам починишь, ты что, крана починить не умеешь, я иду на кухню, главное, идти, как обычно, не останавливаться в коридоре, не заглядывать в столовую, тебя там нет, ты никогда туда не заходил по дороге из комнаты в кухню, главное, просто идти, как ты ходил каждый день, это легко, надо только не думать о тебе, а думать о кофе, о сигарете, об окне, не забыть бы его приоткрыть, постоять у него с незажженной еще сигаретой, отойти, включить кофеварку, поставить на огонь чайник, чай для меня, кофе для тебя, ты всегда сам делал мне чай и крупно нарезал лимон, я до тебя никогда не резала лимон крупно, ты и при мне, заикаешься ты, но я не отвечаю, я режу лимон, очень крупно, почти треть лимона кладу себе в чай, а кусочек корочки бросаю в твой кофе, ты будешь смешно кривиться, когда она тебе попадется, щелкаю зажигалкой, закуриваю, выпиваю залпом твой кофе, потом долго пью свой чай, я всегда долго пью чай, ты успеваешь выпить еще чашку кофе, съесть бутерброд с ветчиной и выкурить еще одну сигарету, пока я сижу и грею то одну, до другую щеку об остывающую кружку, я доедаю твой бутерброд и смешно морщусь, прикусив лимонную корочку, почему-то она мне попалась во второй чашке кофе, а вроде бы я бросила в первую, я не помню, как давно тебя со мной нет, я не знаю, с каких пор живу эту жизнь, которую ты уронил, а я подняла, главное, не думать об этом, главное, не дать выветриться запаху твоего кофе, дыму твоей сигареты, главное, не перепутать последовательность, быть точной в мелочах, главное… Из комнаты доносится еле слышный звук, как будто кто-то сел на постели, вздох, шуршание босых ног по полу в поисках шлепанцев, негромкий стук и, наконец, шаги.

Слава тебе, Господи, медленно думаю я сквозь солнце, которое в глаза, сквозь гомон шумных маленьких серых птиц в голове, сквозь собственный крик, слава тебе, Господи, дожила…

Станция

1

Все равно куда, сказал Луиш, забираясь на заднее сиденье, как в нору, головой вперед. Просто поезжайте куда-нибудь, я заплачу, у меня есть деньги. Таксист, тучный африканец, такой черный, что не разобрать черт, кивнул и переключил счетчик на ночной тариф. Луиш вначале смотрел в окно, пытаясь понять, куда они едут, но потом как-то внезапно уснул, как провалился, и увидел во сне Андрею, она сидела в воздухе, поджав под себя одну ногу, и что-то быстро-быстро писала пальцем на полированной поверхности стола.

Приехали, сказал таксист. Луиш открыл глаза. Таксист стоял рядом с машиной и придерживал ему дверь. Приехали, повторил он. Сколько с меня, спросил Луиш. Ничего, сказал таксист, переступая с ноги на ногу, то ли в туалет хотел, то ли побыстрее уехать. Огромный живот ритмично колыхался из стороны в сторону. Мне все равно было нужно в эту сторону. В эту, это в какую, хотел спросить Луиш, но не спросил, попытался выбраться из машины, запутался в ногах и почти выпал наружу, больно ударившись головой. Осторожнее, сказал таксист, усаживая его на землю. И, навалившись животом, добавил мягким, почти интимным шепотом, берегите себя.

Луиш кивнул и прикрыл глаза. Когда он их открыл, такси уже удалялось – очень быстро и абсолютно беззвучно. Луиш с трудом поднялся – в голове что-то болезненно сжалось, – и медленно пошел по улице.

2

Гостиница выглядела такой новенькой, как будто с нее только что сняли подарочную обертку. За ярко освещенной стойкой сидела красивая светловолосая девушка в безупречной белой блузке с застежкой на спине и смотрела прямо на Луиша, улыбаясь приветливой, чуть-чуть официальной улыбкой.

Луиш вздохнул с облегчением, одернул пиджак, провел рукой по волосам и поискал взглядом двери.

Дверей не было.

Луиш дважды обошел гостиницу по часовой стрелке и один раз – против, тщательно ощупывая стекло. Ни одного шва. Ни одного стыка. Весь низ гостиницы представлял собой сплошной литой куб, Луишу когда-то подарили такой на день рождения, там жили крошечные креветки, не нуждавшиеся в воздухе и еде. Луишу куб не нравился, и он отдал его Андрее.

Все то время, что Луиш исследовал стены, светловолосая девушка продолжала смотреть прямо на него – все так же спокойно и дружелюбно, с едва заметным оттенком нетерпения. Это вертящийся стул, сказал вслух Луиш, в очередной раз встретившись с девушкой взглядом, она просто сидит на вертящемся стуле. Не отрывая глаз от девушки, он снова зашел в тыл гостинице и увидел, как девушка, не меняя позы, медленно поворачивает голову на сто восемьдесят градусов. Остренький подбородок уперся в круглую перламутровую пуговку, и светловолосая девушка улыбнулась Луишу приветливой, слегка перекошенной от натуги улыбкой.

3

Луиш понял, что бежал, только когда выбился из сил и остановился, задыхаясь и утирая взмокшее лицо. Ему было нестерпимо жарко, рубашка прилипла к потной спине, а жесткая ткань брюк начала натирать между ног. Луиш облизал губы и огляделся. Справа от него, как в каком-нибудь техногенном кошмаре, шли ровные ряды абсолютно одинаковых домов, зато слева был парк, за влажно поблескивающей железной оградой темнели деревья и дышали парфюмерной сладостью душные ночные цветы. Широко расставляя ноги и морщась от боли, Луиш перешел через дорогу и неожиданно для себя легко пролез между двумя столбиками ограды, стараясь не думать, что может прятаться в прохладной темноте.

4

Серый мохнатый тючок на скамейке не выглядел опасным, может, только немного неуместным. Луиш опасливо ткнул в него пальцем. Тючок оказался тугим и удивительно приятным на ощупь, покрытым не то густым мехом, не то очень мягкой шерстью. Луиш погладил тючок ладонью и присел рядом с ним на скамейку. Он уже успокоился, попил из мраморного фонтанчика с питьевой водой, там же вымыл лицо и шею и, наконец, не торопясь, помочился в заросли белых олеандров, постанывая от удовольствия, и теперь ему безумно хотелось спать, с каждой секундой все сильнее. Луиш еще раз погладил тючок по шелковистой спинке, – или брюшку, внезапно подумал он, перевернул тючок и погладил с другой стороны тоже. Потом, не очень понимая, зачем он это делает, укутал тючок в свой пиджак, снял рубашку, – ветер слегка потрепал его по разгоряченной спине, – расстелил ее на скамейке, снял и аккуратно, как возле собственной кровати, поставил туфли, брюки тщательно сложил и тоже постелил, затем лег – под головой тючок в пиджаке, под поясницей бумажник и связка ключей в кармане брюк, – закрыл глаза и немедленно увидел Андрею. Она все так же сидела в воздухе вполоборота к нему, но уже не писала, а наоборот, сосредоточенно слизывала надпись со стола.

Сквозь сон Луиш почувствовал, как его трогают чьи-то сухие щекотные лапки. Кыш, подумал Луиш, брысь. Лапки на секунду убрались, но потом вернулись и снова принялись трогать и мять Луиша, как будто он был грушей или персиком, и лапки не были уверены, достаточно ли он созрел. Луиш попытался пошевелиться, но тут Андрея прекратила вылизывать стол и посмотрела прямо на него. Не отвлекайся, недовольно сказала она, и Луиш обмяк, позволив лапкам делать с ним все, что захочется. То-то, сказала Андрея и высунула, дразнясь, кончик розового языка.

Тем временем лапки как будто решили, что Луиш им подходит. Они убежали куда-то в конец скамейки и там возились с Луишевыми ногами, во что-то их укутывали и заворачивали, во что-то мягкое, рыхлое и смутно знакомое. В вату, нерешительно спросил Луиш у Андреи. Умница, сказала Андрея и прыгнула к нему на грудь. Она была легкая, почти невесомая, и у нее было восемь сухих щекотных лапок. Умница, повторила она, невнятно, обнимая лапками Луиша и прижимаясь губами к его ключице. Сейчас укусит, отстраненно подумал Луиш и действительно ощутил мгновенную боль, как от укола, слишком резкую, слишком реальную, чтобы быть сном, но удивиться не успел, потому что уснул еще глубже и снова увидел Андрею. Мерно покачиваясь, она висела на двух лапках под потолком их спальни, а в шести остальных держала по маленькому, завернутому в вату Луишу.

5

Проснитесь! Проснитесь! Немедленно проснитесь! – Луиш чувствовал, что его трясут, хлопают по щекам, тянут за волосы и за нос и тычут чем-то острым в беззащитный бок. Он хотел сказать, чтобы его оставили в покое, но для этого надо было проснуться, а Луиш не хотел просыпаться. Сколько бы лапок ни отрастила себе Андрея в его сне, она была Андрея, и была в их спальне, и Луиш был бы почти счастлив, если бы не ощущал себя в четырех местах одновременно: в спальне, где под потолком качалась Андрея с маленькими Луишами в руках, на кухне у стола, где Андрея обнимала его щекотными лапками, в парке на скамейке, где кто-то споро заворачивал в вату его ноги, и где-то еще, в каком-то неизвестном, но наверняка отвратительном месте, где неведомый мучитель настырно зудел ему в ухо, чтобы он немедленно проснулся.

Ну-ка поднял зад, быстро, рявкнул внезапно мучитель ржавым скрежещущим басом, рванул Луиша за волосы, протащил через все три сна и выдернул в реальность, как, Луиш замялся, морковку? Пробку? Лучше морковку, сказала невысокая квадратная женщина в вязаной кофте и огромных круглых очках, морковка как-то симпатичнее. А? сказал Луиш и попытался подняться, но не смог. Ощущение было такое, будто ниже пояса у него ничего нет. Меня сейчас вырвет, подумал Луиш, закрывая глаза, меня сейчас вырвет, и у меня нет ног.

Не засыпайте, жестко сказала женщина. Тошнит вас от яда, а ноги просто затекли. Снимете кокон, попьете воды, и все будет в порядке.

Кокон? хотел переспросить Луиш, но не переспросил, а только открыл и закрыл рот. Женщина взяла его руку и с размаху опустила туда, где раньше у него было правое бедро. Рука ощутила что-то мягкое и мохнатое, такое же, как серый тючок, который он использовал вместо подушки. Луиш открыл глаза и вытянул шею, всматриваясь. Вся его нижняя часть была туго запеленута в подобие пушистого серого пледа. Что это, спросил Луиш, гладя плед ладонью. Кокон, лаконично сказала женщина. Из кармана вязаной кофты она достала большой складной нож, раскрыла его и начала разрезать на Луише плед. Луиш почувствовал внезапную досаду и острую неприязнь к женщине. Ему захотелось ее ударить или – Луиш потряс головой – или укусить. Ничего страшного, сказала женщина, как будто подслушивала его мысли, это тоже от яда, черт знает, как они это делают. Она содрала с Луиша безнадежно испорченный плед и кому-то отдала, Луиш не разглядел, кому, потом обняла его за плечи и помогла сесть. От вязаной кофты женщины остро пахло потом и давно не мытым телом.

6

Идемте, в третий или в четвертый раз повторила женщина, сколько можно возиться, идемте уже. Подождите минуту, раздраженно буркнул Луиш. Он сидел на скамейке, полностью одетый, и безуспешно пытался нашарить ногой в носке свои туфли. Вы что, хотите, чтобы я босиком пошел? Женщина издала странный звук – не то коротко рассмеялась, не то недовольно гавкнула. Ничего, сказала она, тут недалеко. Только до выхода из парка. Там у Ананиаша автобус. Что, удивился Луиш. У кого? Женщина махнула рукой. Темнота за ее плечом всколыхнулась и приняла человеческие очертания. Автобус, сказал ржавым басом хмурый мужчина в шапочке. У меня, там.

7

В автобусе было светло и приятно пахло нормальной дневной жизнью. Луиш зашел в салон, глубоко вздохнул, прошелся между креслами – на одном лежала вчерашняя бесплатная газета, на другом – полупустая бутылка с водой, – потом уселся на переднее сиденье и выглянул в окно. Женщина и Ананиаш молча курили, Ананиаш держал в руке какой-то сложенный серый коврик и похлопывал им по ноге. Женщина докурила первой, бросила окурок на землю, шаркнула по нему ногой – Луишу показалось, что он узнал туфли, – что-то сказала Ананиашу и поднялась в салон. Меня зовут Юнис, сказала она, усаживаясь наискосок от Луиша.

В теплом автобусном свете она выглядела нестарой, лет, может, всего на десять старше самого Луиша, но какой-то бесформенной, и бесцветной, и слегка отталкивающей, как холодная разварившаяся картошка. У нее было сероватое лицо с нечеткими, как будто едва обозначенными чертами, неровно подстриженные сероватые волосы с неопрятной сединой и очень большие сухие уши – кожа на одном покраснела и шелушилась. Самым примечательным в ее лице были очки. Огромные, круглые, как донышки пивных бутылок, в пластиковой, под черепаху, оправе.

Очень приятно, вежливо сказал Луиш. А что это у вас на ногах, уважаемая Юнис? Ваши туфли, так же вежливо ответила женщина. Не жадничайте. Считайте, что это ваша плата. За что это, удивился Луиш. За спасение и ночлег. Женщина сняла очки и стала протирать их подолом кофты. Глаза у нее были неожиданно большие, но такие же бесцветные, как и все остальное.

8

Луиш отвернулся от Юнис и выглянул в окно. Ананиаш, наконец, докурил свою сигарету, загасил ее двумя пальцами, но не выкинул, а сунул в карман грязного черного пиджака. Вонять будет, безо всякого выражения сказала Юнис и надела очки. Тебе-то что, лязгнул Ананиаш, усаживаясь за руль. Свой коврик он положил рядом с собой. Вон, ты нашла, кто тебе будет хорошо пахнуть, нюхай его теперь.

Идиот, так же невыразительно сказала Юнис.

Они пара, потрясенно подумал Луиш, глядя то на бесформенную Юнис в ее вязаной кофте, то на угрюмого Ананиаша, похожего на слегка покореженный несгораемый шкаф, они пара, и они ссорятся из-за меня!

Он представил себе, какое лицо будет у Андреи, когда он ей об этом расскажет, но тут Юнис перегнулась через проход и сильно стукнула его по лбу раскрытой ладонью. Луиш вскочил.

Сядьте, скомандовала Юнис, немедленно сядьте и пристегнитесь, мечтать будете на станции. Луиш собирался ей ответить, даже рот раскрыл, но в этот момент Ананиаш вдруг издал странный резкий звук, и автобус прыгнул с места, будто застоялся. Луиш упал на спружинившее сиденье и до крови прикусил язык.

9

Автобус остановился так же резко, как поехал.

Приехали, сказала Юнис, отстегивая ремень, – когда, интересно, успела пристегнуться, вяло удивился Луиш, – выходим.

Куда приехали? у Луиша болел прикушенный язык, и ему опять смертельно хотелось спать.

На станцию, ответила Юнис. В ее сухом пресном голосе явственно звучало облегчение.

Луиш выглянул в окно. Автобус стоял перед зданием самого обычного железнодорожного вокзала, старого и довольно облезлого. Поверх щербатого панно из азулежу, изображающего батальную сцену, кто-то нарисовал красной краской улыбающегося осьминога в матросской шапочке. Вставайте, сказала Юнис, Ананиашу надо убрать отсюда автобус. Луиш покачал головой. И не подумаю, сказал он почти весело, никуда не пойду, пока вы мне не объясните, что все это значит. Что именно, спросила Юнис. Все это, с нажимом повторил Луиш, раскидывая руки, как будто собираясь ее обнять. За рулем недовольно заворчал Ананиаш. Станция эта. Автобус. Твари в парке. Весь этот бред.

На станции, сказала Юнис. Честное слово, все объясню, но на станции.

10

На станции было довольно темно, очень холодно, – Луиш пожалел, что у него нет еще одного пиджака, – и неожиданно людно. На длинных деревянных скамейках, на сдвинутых стульях и прямо на полу сидели и лежали, группами и поодиночке. Кто-то спал, завернувшись в одеяло, кто-то ел, кто-то ожесточенно ругался, а мелодичный женский голос негромко и монотонно причитал на незнакомом Луишу языке. Одетая с ног до головы в черное, крошечная старушка с не по росту большой, безупречно завитой седой головой молилась шепотом, стоя на коленях у билетного автомата с табличкой «Временно не работает». Рядом с ней, привалившись спиной к стене, спала молодая женщина в расстегнутой до пояса мужской клетчатой рубахе. На руках у нее, вцепившись мелкими зубками в огромную, похожую на огнетушитель грудь, сидел совершенно голый ребенок лет двух. Это не живые люди, подумал Луиш, подходя поближе, это не могут быть живые люди. Он заглянул ребенку в лицо. Ребенок ответил ему ничего не выражающим взглядом узких припухших глазок.

Ну, спросили у Луиша за спиной, и Луиш слегка подпрыгнул от неожиданности, нравится вам у нас? Луиш еще раз посмотрел на ребенка. Ребенок выплюнул грудь и тоненько скрипуче захныкал. Не просыпаясь, женщина в клетчатой рубахе спрятала одну грудь и достала другую. Ребенок хныкнул в последний раз, пересел поудобнее, схватил зубами лиловый сосок и затих. Луиш потряс головой и повернулся к спрашивающему. А, спросил он, что? Нравится вам у нас? повторил Ананиаш. Он сменил свой пиджак на короткий халат с поясом, но шапочки не снял. Вы серьезно спрашиваете? удивился Луиш. Ананиаш пожал плечами и внезапно широко улыбнулся. Улыбка его совершенно не красила. Юнис там, сказал он и махнул рукой куда-то в темный угол. Кофе делает. Будете кофе?

11

Кофе был растворимым и нелучшего качества, но Луиш выпил, не поморщившись, и попросил добавки. Вкусно, недоверчиво спросил Ананиаш. Сам он пил молоко – Юнис достала откуда-то квадратный литровый пакет с оторванным уголком, – шумно глотая и блаженно облизываясь после каждого глотка. По его подбородку ползли мутные белесые капли. Вкусно, сдержанно сказал Луиш, стараясь не глядеть в его сторону. Довольный Ананиаш в заляпанном молоком халате нравился ему не больше, чем Ананиаш угрюмый. Чушь, отрезала Юнис, отвратительный кофе. Ничего, сказал Луиш, у меня на работе такой же. Вот именно, непонятно возразила Юнис, насыпала себе кофе, капнула туда воды из чайника без крышки и принялась ожесточенно размешивать. Зачем это, спросил Луиш. Для пенки, сказал Ананиаш, с пенкой красивее.

Они сидели на неудобных пластиковых стульях за круглым столом из искусственной соломки – в больших хозяйственных магазинах такие продаются в отделе «все для сада». На столе, в поцарапанном стеклянном стакане горела маленькая свечка.

Луиш попробовал сделать себе кофе с пенкой. Пенка получилась пышной, но почти сразу осела. Сколько можно тянуть, подумал Луиш и отставил чашку. Куда едут все эти люди, спросил он у Юнис. Юнис сняла очки, закрыла глаза и принялась массировать переносицу. Куда они все едут, настойчиво повторил Луиш. Никуда, невнятно ответил Ананиаш. Он запрокинул голову, широко раскрыл рот и пытался вытряхнуть туда последние капли молока. Юнис надела очки. Вы еще не хотите спать, спросила она, а то у меня просто глаза закрываются.

12

В каком смысле, уехал, спросила Андрея, зевая. Накануне она допоздна собирала вещи Луиша, чтобы отдать ему, когда он придет, потом смотрела телевизор, потом, наконец, заснула, и ей снилось, что она висит, покачиваясь, под потолком спальни, а Луиш смотрит на нее снизу, задрав голову. В некотором, сказала женщина в растянутой вязаной кофте и огромных очках. У женщины кисло пахло изо рта, и Андрея еле удержалась, чтобы не поморщиться. Что это значит, холодно спросила она. Как можно уехать в некотором смысле? Куда он в некотором смысле уехал? В некотором смысле – никуда, сказала женщина. Не забивайте себе голову, правда. Лучше дайте мне туфли Луиша, коричневые, он просил коричневые. И какой-нибудь свитер. Да хоть все забирайте, фыркнула Андрея. Мне его вещи не нужны. Все ему не надо, покачала головой женщина, только туфли и свитер. Чуть не забыла. Она протянула Андрее мохнатый серый коврик. Это вам от Луиша. Что это, спросила Андрея, гладя коврик рукой. Коврик был удивительно приятным на ощупь. Не знаю, сказала женщина, наверное, плед такой.

Во всем виноват Перейра

…Можно сказать, не повезло, хотя почему не повезло, ты вполне доволен, ну, темно, ну, сыро, ну, бывает, раскапывают, и еще нападения эти, на прошлой неделе пропал длинный Перейра, а до него – двое с северной окраины, ты с ними как-то встречался, но даже не знаешь, как их зовут, и вообще не очень веришь во все эти истории, хотя, конечно, Перейра, с Перейрой ты был знаком и видел, что от него осталось, кучка обгорелых костей, да страшно покореженный череп с начисто снесенной нижней челюстью, но это тоже ничего не значит, может, это еще и не Перейра вовсе, черепа-то, они все похожи, говоришь ты, и вокруг согласно кивают, конечно, конечно, может, это и не Перейра, ну, хорошо, допустим, это не он, но чьи тогда кости? требовательно спрашивает Лауринда, и ты, не глядя, грозишь ей кулаком. даже если это Перейра, вот просто предположим на минутку, что это длинный Перейра, тот самый длинный Перейра, что еще в сентябре спер твою тачку и не отдал, сказал непонятно, а ты клювом не щелкай, и захохотал, как гиена, тот самый длинный Перейра, который всем растрепал, что ты ходил один к старым воротам, и тебе страшно влетело от мамы, тот самый длинный Перейра, который… да ну его к черту, думаешь ты, свирепея, ну тебя к черту, Перейра, а дома мама хватает тебя за плечи и трясет, поклянись мне, что ты никогда больше не будешь ходить к стене и к воротам, ну, мам, ноешь ты, пытаясь вывернуться, но у мамы не вывернешься, ну, мам, ну когда я ходил, это все Перейра выдумал, поклянись, повторяет мама и вдруг начинает плакать, и это так неожиданно, так ужасно неприятно, ну, хорошо, хорошо, я клянусь, торопливо говоришь ты и сам знаешь, что врешь, и мама знает, что ты врешь, но она отпускает тебя и отворачивается, а внутри тебя все корчится от неловкости и острой неприязни к себе, чертов Перейра, бубнишь ты, чтобы заглушить эту неловкость, чертов Перейра.

если ходить группами, говорит Лауринда, только днем и группами по несколько человек, по трое, поддакивает рыжий Тьягу, или даже по пятеро, или даже по пятеро, повторяет за ним Лауринда, и чтобы четверо работали, а один бы стоял на страже, мало ли что, да, да, кивают остальные, мало ли, да чушь, раздраженно говоришь ты, и все поворачиваются к тебе, чушь это все, нету у нас таких мест, чтобы работать вчетвером, мы просто передеремся, а лучше, чтоб нас всех переловили поодиночке, как длинного Перейру, ядовито говорит Лауринда, и остальные смеются, а ты машешь рукой, ну вас всех к черту, и на следующий день идешь один со своей тачкой, той самой, ты знал, где Перейра ее прячет, и увез, Перейра еще в сентябре приделал к ней новые ручки, они удобнее тех, что были раньше, но ты идешь, и ругаешь Перейру, и вслух, и про себя, и незаметно оказываешься у ворот, а вроде бы ты сюда сегодня не собирался, а за воротами – четверо или пятеро, ты от ужаса даже пересчитать их не можешь, только смотришь, ты никогда не видел их так близко и при свете дня, они совсем-совсем обычные, как ты, или Тьягу, или Лауринда, один даже и похож на Тьягу, такой же рыжий, только лицо очень розовое, и у остальных тоже очень розовые лица и руки, а уши прямо красные, но у них тоже тачка, и они точно так же уставились на тебя, права была мама, думаешь ты, и Лауринда, поймают сейчас и сожгут, как Перейру, черт бы тебя побрал Перейра. мертвяк! вдруг кричит рыжий за воротами тонким пронзительным голосом, братва, мертвяк! и они разворачиваются и бегут, бегут от тебя, волоча свою тачку, а ты все стоишь и думаешь, и никак не можешь перестать, черт бы тебя побрал Перейра, черт бы тебя побрал.

И с тех пор не расставались

страшная история

…тело вынесли около полудня, и все двинулись через кладбище. Мне не хотелось смешиваться с толпой, хотя, по правде сказать, никакой толпы и не было – всего человек пятнадцать, не считая деловитого служащего в костюме и двоих сонных могильщиков в зеленых комбинезонах, – и я немного отстала от процессии, а потом остановилась поодаль, не на участке, а на дорожке, посыпанной крупным речным песком.

Гроб еще не закрыли, что-то там такое произошло, кажется, перепутали участки и выкопали могилу не там, где надо, и теперь служащий куда-то звонил, что-то объяснял, прерывался, прикрывал трубку рукой, свистящим шепотом выговаривал могильщикам в комбинезонах, те вяло отругивались. Я сделала вид, что меня это не касается, отвернулась и стала смотреть на редкие кипарисы у ограды и беленькие, кудрявые, будто нарисованные облака над ними. Тут он и подошел, незнакомый, чересчур тщательно причесанный человек в сером плаще и некрасивых тупоносых ботинках на толстой подошве. На сгибе локтя у него висел старомодный зонтик-трость. Мои соболезнования, сказал он и протянул мне руку. Спасибо, сказала я. Кажется, мы с вами незнакомы. Вы кого-то сопровождаете? Нет, сказал он, я тут. Так. И неопределенно помахал рукой.

Гроб все еще стоял открытым. Чтобы он не мешал, его тоже выставили на дорожку. Человек в плаще заглянул в него и страдальчески сморщился. Ужасно, сказал он, содрогнувшись. Не надо! воскликнула я с неожиданной для меня самой досадой, не надо морщиться. Они сделали все, что могли. Нет-нет, поспешно сказал он, это из жалости. А что произошло? Авария? Я промолчала. Он собрался спросить еще о чем-то, но посмотрел на меня и не спросил. Служащий перестал разговаривать по телефону и кивнул могильщикам. Те принялись споро закрывать гроб. Кто-то охнул. Простите, сказала я своему собеседнику, мне надо… он удержал меня за рукав. Нет, сказал он, не надо. Я только попрощаться. Не надо, повторил он твердо, поверьте мне, я знаю, что говорю. А как же, начала я. Ничего, сказал он. Им сейчас не до вас.

Мы шли к выходу с кладбища, я держала его под руку, почему-то это казалось естественным. Самое главное, энергично говорил он, не распускаться. Продолжать все делать, как раньше. Вставать, чистить зубы, принимать душ. Некоторые машут на себя рукой и очень быстро просто распадаются. Я захихикала. Как личности, уточнил он. Я захихикала еще сильней. Это действительно было очень смешно – мой мир, единственный, какой я знала, рухнул, а причесанный волосок к волоску человек в ужасных ботинках рассказывал мне, как важно продолжать чистить зубы. Я смеялась и смеялась, и не могла остановиться, у меня уже болел живот, по лицу безостановочно катились слезы. Мой собеседник выпустил мою руку и молча протянул мне отглаженный носовой платок в крупную коричневую и голубую клетку. Надо же, с трудом выговорила я, икая, лет двадцать я не видела настоящих, не бумажных носовых платков. Этому платку двадцать пять лет, сказал он, снова подхватывая меня под руку. Двадцать пять и два месяца, если быть точным. И что, спросила я, это вы с тех пор… он кивнул и раскрыл надо мной зонтик. Оказывается, пошел дождь, а я и не заметила.

* * *

Когда младшей нездоровится или просто не спится, она любит забраться ко мне на колени, и чтобы я ей рассказывала, как мы познакомились с ее отцом. Она уже знает эту историю лучше меня, но все равно постоянно просит, расскажи, как вы с папой встретились в первый раз. Я отнекиваюсь, но она ужасно упрямая, и я сдаюсь. Ну, хорошо, говорю я, укачивая ее, дело было на моих похоронах…

Comme d’habitude

…видим, как героиня снует между кухней и столовой, салат в расписной глиняной миске, сыр на круглой дощечке, плошка с оливками, хлеб в соломенной корзинке, плетеная циновочка под горячее, в духовке доспевает поросенок, детям компот в стеклянном кувшине с золотыми листочками, старшим – вино, уже открытое, стоит, дышит, ну, там стаканы, само собой, салфетки, ложки-вилки, нож справа, говорит героиня старшей дочери, нож – справа, вилка слева, справаслева, бубнит дочь, слевасправа, это я без тебя знаю, ты мне покажи, где оно, твое справа, а Ана не знает, где справа, восторженно вопит младшая и начинает скакать на одной ноге, ага, значит, ее зовут Ана, А-а-ана не знает, где спра-а-ава, замолчи, шикает Ана, перестань, София, вторит мать, а младшая, стало быть, София, ну что, можно сказать, познакомились, так, салат, вино, сыр, хлеб, я не люблю этот хлеб, начинает ныть София, он внутри сырой, сама ты сырая, важно говорит Ана, это у него тесто такое, у тебя тесто, огрызается София, мама, мааам, я не хочу этот хлеб, можно мне сухариков, мама, не позволяй ей, вот еще – баловать, мам, мам, мамамамамамамаааааааа, так, хватит, сердито говорит героиня, и ладонью по столу – хлоп, попала, конечно, по тарелке, прямо по краешку, ну вот, говорит София сладчайшим голоском, сама разбила, сама подметай. Потом Ана бежит за веником, а София – за совком, мам, чего она лезет, я бы все принесла, сердится Ана, нет, ты бы забыла, это уже София, а героиня – так, ну-ка, не под руку мне, и вообще, идите-ка, зовите папу ужинать.

И тут все застывает.

Мы видим двух девочек, одна постарше, другая помладше, на постаршей, допустим, розовое платье и туфельки, она сегодня в школьном спектакле была принцессой и не хочет переодеваться, а младшая была божьей коровкой, и сразу после спектакля содрала с себя костюм, и тихонько, чтобы никто не видел, снесла его на улицу и засунула в помойный ящик, завтра мама, конечно, вспомнит, но она выдумает что-нибудь, скажет, что старшие мальчишки отняли, а сейчас на ней, например, джинсы и свитер с медведями, и пусть она будет светленькой и короткостриженой, а у старшей пусть будут локоны до лопаток, потемнее, рыжеватые, и вот они стоят у стола в странных деревянных позах и как будто даже не дышат, только почему-то взялись за руки, и когда успели? Ну же, повторяет героиня нетерпеливо, идите за папой, я пока быстренько подмету. Мы не то чтобы видим, мы скорее чувствуем, что младшая, кажется, ее зовут София, хочет что-то сказать, но старшая, Ана, сжимает ей руку, молчи, мол, и младшая слушается, кто бы мог подумать, а папа отказался, говорит старшая притворно спокойным голосом, он сказал, что устал и ужинать сегодня не будет, не будет, удивленно переспрашивает героиня, ты уверена? Уверена, говорит старшая, она уверена, уверена, подхватывает младшая, я тоже слышала, она пошла и спросила, папа, ты будешь сегодня ужи, старшая, наверное, снова сжала ей руку, потому что младшая замолкает на полуслове, только часто-часто моргает, хорошо бы героине обратить на это внимание, у девочки, кажется, тик, но героиня даже не смотрит на дочерей, она смотрит на пол, трогает пальцем босой ноги очень острый на вид осколок тарелки и думает, а если наступить всей ступней, изо всех сил, ведь не будет же больнее, чем сейчас, ну ладно, наконец говорит она, тогда мыть руки и за стол, и вот теперь-то мы не чувствуем, а видим, как судорожно, почти со всхлипом вздыхает старшая девочка, неужели и впрямь не дышала все это время?

Какие, да? Говорит героинин муж и восхищенно качает головой, с ума сойти, какие девочки у меня выросли, ага, киваем мы, девочки и впрямь отличные, одна рыженькая, другая беленькая, только им не по возрасту это, ты бы поговорил с женой, сколько же можно, лицо его кривится, идет рябью, он сжимает губы и часто-часто моргает, теперь понятно, в кого это у младшей, поговорю, конечно, поговорю, вот перестанет лить, она приедет прибрать, цветы принесет, тогда и поговорю.

Близнецы

Таракана пришла ко мне на прием во вторник, вроде бы мы что-то напутали в ее данных, или сама она напутала, а может, не напутала, а попыталась обойти, но у нее не получилось, на самом деле ни у кого не получается, я знаю, я давно здесь работаю, но все равно все пробуют, и каждый день ко мне приходят растерянные ловкачи, те, что надеялись ускользнуть, и даже почти уже ускользнули, и даже отпраздновали свою победу, над системой, говорят они, такие идейные борцы, и, наверное, отмечая победу, они перебрали пива, и лезли, роняя бутылки, на стол, танцевать, а по дороге домой мочились в парке на волосатый ствол пальмы, а потом, в одно прекрасное утро, вдруг получили от меня по издевательски-вежливому письму, «спешу уведомить Ваше Превосходительство», а дальше – уплатить в течение месяца, и моя подпись внизу, красивая, длинная, ровная, как по линейке, только в самом конце махонькая завитушка, я люблю лично подписывать эти письма, мне нравится представлять себе утреннего ловкача, невыразительное хмурое лицо, на щеке след от подушки, в углу рта запеклась слюна, запухшие глаза часто-часто моргают, пальцы неловко держат карандаш, вот здесь распишитесь, говорит почтальон, делая шаг назад и вытягивая руку, сам-то он с пяти утра на ногах, выбрит, отглажен, приятно пахнет выпитым за завтраком кофе, а эти валяются в постели до полудня, открывают в пижамах, волосы взъерошены, дыхание вчерашнее, несвежее. Я представляю, как ловкач расписывается, закрывает дверь, распечатывает, все еще хмурясь и зевая, бело-красный конверт без марки, разворачивает сложенный втрое лист, у нас отличная дорогая бумага, белая, гладкая, мы можем себе позволить, несмотря на ловкачей. Он читает письмо раз, другой, доходит до моей подписи, возвращается к началу и вдруг прекращает зевать, и его запухшие глаза раскрываются во всю ширь – это он, значит, увидел сумму. Долг, плюс проценты, плюс штраф, пятизначное число, всегда пятизначное, меньше не имеет смысла. В этот момент я почти люблю бедного непричесанного ловкача, бледного, хватающего ртом воздух, у некоторых, я знаю, бывают сердечные приступы, мне их жаль, но что я могу сделать, я только смотрю на них длинной ровной подписью и улыбаюсь завитушкой, будто краешком рта, ну, здравствуйте, Ваше Превосходительство, это я, система. Впрочем, я отвлеклась.

Таракана пришла ко мне во вторник, приоткрыла дверь, заглянула, сказала, привет, можно, не дожидаясь ответа, вошла, отодвинула посетительский стул, уселась, разгладила безупречную белую юбку, привет, сказала еще раз. И подмигнула, смешно сморщившись. И тогда я ее узнала.

Они были близнецы. Близнецы Тавареш, Мария Луиза и Ана Катарина, они появились в пятом классе, в середине полугодия, и все сразу стали звать Ану Катарину Тараканой, даже учителя, хотя это было против школьных правил, клички у нас были запрещены.

Ушли они так же, как и пришли, где-то посреди года, сейчас даже и не вспомню, в каком классе, может быть, в седьмом или восьмом. И до самого их ухода мы так и не научились их различать. Что было очень странно, потому что близнецы Тавареш были совершенно не похожи друг на друга. Одна из них была высокая, костистая, с квадратным подбородком и широкими плечами, волосы не рыжие, а, скорее, светло-коричневые, но лицо все в веснушках, даже веки и губы. Вторая – меньше, тоньше, зыбче, с узким капризным личиком и крупными, бледными, как у воскового ангела, кудрями. Как можно было не различать двух таких разных девочек? Но ведь не только мы: учителя, школьная обслуга и даже, говорят, собственная мама Марии Луизы и Аны Катарины постоянно их путала. И не в том дело, что мы не умели отличить блондинку от шатенки, бледную от конопатой, маленькую от высокой. Мы не знали, кто из двух был Тараканой, а кто Марией Луизой, и никто так никогда и не узнал. Мы различали их по носкам. У нас тогда была такая форма: серая блуза с узким зеленым галстуком, темно-зеленая юбка в складку, темно-зеленый пиджак, черные квадратные туфли без каблука, ужасно уродливые, и зеленые шерстяные носки до середины икры, их приходилось постоянно подтягивать, потому что у всех, кроме Марии Луизы, они моментально сползали на щиколотки, и у Тараканы тоже, даже, пожалуй, особенно у Тараканы.

Ненавидели они друг друга страшно, я никогда в жизни подобного не встречала. Даже домой их забирали на разных машинах, они совсем не могли находиться рядом. Когда одна из них заболевала, вся школа будто успокаивалась, но стоило ей вернуться, и воздух в классных комнатах начинал вибрировать и звенеть, как бывает, если подойти слишком близко к потревоженному улью или осиному гнезду.

Эта вражда должна была всех рассорить, мы должны были поделиться на две группы и яростно защищать каждая своего близнеца, но нет, мы, наоборот, все сплотились, мы стали практически одной семьей, и вся эта семья любила, обожала Марию Луизу. Стоило нам увидеть ее аккуратные, туго натянутые носки, и мы начинали улыбаться, даже не знаю, почему. Я говорю мы, хотя я улыбалась Марии Луизе только до шестого класса, а потом подружилась с Тараканой. Мне объявили бойкот и тут же об этом забыли, меня в школе почти не замечали, на каждой перекличке мне приходилось трижды кричать здесьздесьздесь, чтобы учитель не написал в журнале отсутствует.

Я не уверена, что Таракана меня любила, скорее, я ее раздражала, и она меня тоже, эти ее вечно спущенные носки, она ведь даже не пыталась их подтягивать! но и мне, и ей нужно было с кем-нибудь дружить, поэтому мы сидели за одной партой, гуляли под руку по коридору и время от времени сбегали с уроков. Обычно мы уезжали на пароме на полуостров, валялись там на пустом песчаном пляже ногами к воде, ели прихваченные из дому бананы и пили шоколадное молоко из квадратных пакетиков. Таракана виртуозно таскала эти пакетики из школьного буфета. Разговаривать нам было не о чем, поэтому мы молчали, но иногда мне хотелось позлить Таракану, и тогда я спрашивала, за что она так не любит Марию Луизу. Все же любят, говорила я неприятным вязким голосом, нарочно не глядя на Таракану, вот буквально все-все. Таракана смешно морщилась и кидала в меня пустым пакетиком из-под молока. Если бы у тебя была сестра-близнец, говорила она высокомерно и замолкала, показывая всем видом, что объяснения тут излишни.

Я смотрела на Таракану на посетительском стуле, она положила ногу на ногу и улыбалась мне размытой вежливой полуулыбкой с легким привкусом нетерпения, а я думала, что так ни разу и не рассказала ей о моем брате. Если бы у тебя была сестра-близнец, роняла Таракана веско, и я засовывала руку в карман пиджака и кивала. Конечно-конечно, кивала я, трогая кончиками пальцев моего брата-близнеца, и мой брат беззвучно хохотал, чтобы Таракана не услышала.

Брат появился на свет за десять минут до меня. Теперь тужься, крикнула прабабушка Пасиенсия прямо в ухо моей матушке Девочке, матушка вздрогнула, и из нее выпала маленькая фигурка мыльного камня, гладкая, бледная, с лицом точь-в-точь как у моего отца Полковника, таким же бородатым и невыразительным. Прабабушка Пасиенсия взяла фигурку, и спрятала, и никому не сказала, ни Полковнику, ни матушке, только мне.

Странная у нас была семья. Мой отец Полковник появлялся дома раз в месяц к обеду, молча ел, вытирал руки о накрахмаленную салфетку, трепал меня за подбородок и исчезал до следующего месяца, а моя матушка с удивительным именем Девочка все время спала на низенькой широкой кровати в душной темной спальне. Она не проснулась, даже когда рожала меня и брата, проспала все роды, только стонала и всхлипывала, как будто ей снились кошмары. Прабабушка Пасиенсия постоянно пыталась ее разбудить, говорила, проснись, Девочка, вставай, ну, давай, просыпайся, лентяйка, но матушка вздыхала и засыпала еще глубже, пока, наконец, не стала такой же гладкой и неподвижной, как мой брат. Тогда прабабушка Пасиенсия позвала меня, мне было, наверное, лет пять, и мы вдвоем отнесли матушку в нашу семейную усыпальницу и поставили в нише, она довольно долго там простояла, прабабушка каждый день вытирала с нее пыль, а я расчесывала волосы, волосы у матушки были красивые, длинные, белые, как бумага, а потом на усыпальницу упал самолет Полковника, и мы с братом остались одни, я тогда заканчивала школу, и прабабушки Пасиенсии с нами уже не было, она просто ушла, сказала, я пойду, Терезинья, хватит с меня, и ушла. Прабабушка была первой женой Полковника, а матушка Девочка третьей, между ними была еще какая-то Мадалена, тоже родня нам, но про нее мне ничего не рассказывали. В детстве я думала, что, когда вырасту, тоже выйду замуж за Полковника, но мой брат был против, он говорил, что Полковник для меня слишком старый, обойдется и тремя женами, и я была с ним согласна, к тому же я терпеть не могла, когда меня трепали за подбородок.

Валяясь на берегу и потягивая шоколадное молоко, я тысячу раз собиралась рассказать Таракане о моем брате, о том, что мы с ним живем душа в душу, хоть и близнецы, что он веселый и красивый, и борода, как у Полковника, его совершенно не портит, но вместо этого просто трогала лицо брата в кармане пиджака, брат хохотал, и моим пальцам делалось щекотно. Брат уже несколько лет со мной не разговаривает, с тех пор как получил письмо «спешу уведомить Ваше Превосходительство», а я-то думала, он оценит иронию и посмеется вместе с моей подписью, а он взял и обиделся. На семинаре нам объясняли, почему тем, кто часть системы, нельзя иметь семью, никогда не знаешь, кто попытается словчить, ловкачи повсюду, но я думала, что уж нас-то с братом это не касается, и вот, ошиблась. Теперь брат стоит у меня на столе и делает вид, что он просто фигурка мыльного камня, а ведь мне пришлось взять в банке кредит, чтобы уплатить его пятизначный долг, и он меня даже не поблагодарил.

Таракана поерзала и побарабанила пальцами по моему столу. Ну что там у тебя, спросила я, что, по-твоему, мы там напутали, показывай. Имя, сказала Таракана, меня почему-то все время называют чужим именем. Она дала мне свои документы, в документах было написано Ана Мария Тавареш. Я привстала и внимательно посмотрела на ее ноги, ноги были длинные, худые, сухие даже, в безупречных чулках. Извини, сказала я, что я так уставилась, я просто вспомнила эти дурацкие носки, которые мы должны были носить в школе, помнишь, как они у тебя все время спускались. Таракана поднялась с посетительского стула и улыбнулась. Когда спускались, неприятным вязким голосом сказала она, а когда и нет, протянула руку и потрепала меня за подбородок.

Чужая героиня

…Пусть она будет невысокой мулаткой, желтоватой и золотистой, по светло-лимонной коже рассыпаны шафрановые веснушки, даже крупные бледные губы – и те веснушчатые. Пусть у нее будут кудряшки, тугие и непослушные, как латунная стружка, и такого же неживого мерцающего цвета. Глаза пусть будут темные, непрозрачные, а зубы – белые и немного неровные. А зовут ее пусть Лизиана. Или Грациела. Хорошее имя – Грациела, и героиня у нас хорошая, ладная, худенькая, с мальчишеской грудью и острыми ключицами, тоже веснушчатыми. А вот бедра у нее широкие, тяжелые бедра, женские, и веснушек на них нет, ни одной.

Работает Грациела на рынке, в мясных рядах. А что? Бывает работа и похуже. Грациела это знает и не жалуется, она рубит головы курам, разделывает кроликов и, бывает, таскает тяжеленные говяжьи туши, но тут ей, конечно, помогают, Рауль помогает или Фернанду.

А как Грациела работает?

Берет огромный тесак, примеривается – хоп! хоп! – и напластала истекающих соком антрекотов, или нарубила котлет, или ровненько вырезала перламутровую куриную грудь, – вот, как работает Грациела.

А как Грациела разговаривает?

Да, господин, Как вам будет угодно, госпожа, – и все ласково, все с улыбкой. Другие торговки развязны, зовут покупателей лапочками и дорогушами, другие – но не Грациела. Потому и толпятся у ее прилавка чистенькие старушки с подсиненными букольками и отутюженные старички в шейных платках, даже по воскресеньям, когда и мяса-то почти нет, это неважно, много ли им надо, зато какая хорошая девочка – вот как разговаривает Грациела.

А как Грациела носит свой белый форменный чепчик?

Немного набок, чтобы выбивалась кокетливая кудрявая прядка над маленьким ухом и придавала Грациеле вид задорный и лукавый, – вот как носит Грациела свой чепчик.

А как носит Грациела свою беременность?..

Вот это новость! Героиня-то наша!.. А нам и невдомек. Конечно, мы видели рядом с нею Рауля, потом Фернанду, потом того, из кафе напротив, мы так и не удосужились узнать его имя, еще был высокий испанец из банка, лысоватый и смуглый, и парикмахер Зе Мигель, а мы-то, дураки, думали, что он женщин не любит, но одно дело женщины, а другое – Грациела с ее веснушками, кудряшками и ключицами. Но мы все равно не знаем, от кого беременна Грациела, а сама она ни за что не скажет. Она ходит, аккуратно повязав под чахлой, даже теперь не налившейся грудью поясок белого халатика и слегка выпятив небольшой, идеально круглый живот. Как награду, как знак отличия – вот как носит Грациела свою беременность.

А что с нею будет дальше?

Дальше она родит маленькую девочку и назовет ее Лизианой.

Или возьмет свой большой тесак и выйдет с ним из-за прилавка, покусывая веснушчатые губы, старички и старушки поначалу даже откажутся верить своим глазам. Потом-то, конечно, поверят, а те, которым удастся убежать на негнущихся артритных ногах, станут рассказывать соседям за чашкой кофе, нет, вы представляете, а казалась такой хорошей девочкой, впрочем, я никогда ей не доверяла.

А может, она купит лотерейный билет, выиграет миллион и на рынок никогда больше не вернется, даже за покупками не придет.

Мы не знаем, что-то мы совсем не понимаем эту Грациелу.

Наверное, она просто не наша героиня, зря и придумывали.

Луизинья

Луизинье было лет пять, когда старая пьяная цыганка предсказала ей, что очень скоро она исчезнет. Толстая нянька Изаура, в полосатом, как матрац, платье, отошла к киоску за лотерейным билетом, а сама Луизинья задумалась, спрятаться ли ей за большой круглой клумбой с желтофиолями, чтобы Изаура испугалась, или же быстро сбегать к лоточнику Зе Горошку купить фисташкового мороженого, но вместо этого почему-то пошла к скамейке, откуда ей махала исключительно противная старуха в сбившемся на затылок черном платке. Старуха посмотрела на Луизинью, с трудом фокусируя на круглом детском личике уплывающий взгляд, и молча протянула грязную коричневую руку ладонью кверху. Луизинья безропотно положила в ладонь монету в сто эшкудо, которую планировала целиком потратить на мороженое. Так же молча старуха спрятала монету в карман серого передника – в кармане была здоровенная дыра, но монета и не подумала выпасть, – взяла Луизинью за руку и немного подергала, как будто проверяя, крепко ли рука приделана к Луизинье. Хорошая рука, сказала она, наконец. Голос у нее был не лучше взгляда, громкий, неприятно дребезжащий, как будто крышка кастрюли упала на каменный пол. И рука хорошая, и девочка хорошая, жаль, исчезнешь скоро. Как исчезну? спросила Луизинья. А вот так, сказала цыганка и неожиданно ловко выхватила из воздуха какую-то пушинку. Вот так, повторила она, положила пушинку себе на ладонь и подула. Вместо того чтобы взлететь, пушинка вдруг стала бледнеть и таять, как будто была сделана изо льда, и через секунду грязная ладонь была пуста. А как, начала было Луизинья, но тут на них с причитаниями набежала Изаура. Одной рукой она схватила и поволокла Луизинью, другой грозила цыганке и при этом кричала, и кричала, и кричала, так, что у Луизиньи разболелась голова.

Дома, когда Изаура ушла, Луизинья рассказала про цыганку родителям. Ерунда, бодро сказала мама, еще не хватало верить всяким цыганкам, а папа добавил, что все предсказания следует понимать иносказательно. Как это, иносказательно, спросила Луизинья. Ну, так, неопреденно сказал папа и повертел руками, показывая, как именно. Ясно, сказала Луизинья.

Через неделю у Луизиньи на колене образовалось странное пятно, даже не пятно, а как бы затянутая тонкой пленкой пустота, сквозь которую было видно все, что находится у Луизиньи за спиной, как будто она сделана из стекла. Ночью родители ссорились, Луизинья слышала их из своей комнаты. Понимать иносказательно, кричала мама и неприятно смеялась, понимать и-но-ска-зательно! Папа что-то отвечал, но из-за маминого смеха было невозможно разобрать, что. Утром он посадил Луизинью в такси и отвез к врачу.

Немолодой врач, лысый и с бородкой, заглянул в пустоту на Луизиньином колене, потом с опаской коснулся ее пальцем. За ночь пленка куда-то делась, и палец вышел с другой стороны. Больно, спросил врач, быстро выдернув палец из пустоты и делая шаг назад, как будто Луизинья его укусила. Или, может, щекотно? Луизинья покачала головой. Ей было не больно и не щекотно, никак. Врач подошел к столу и тщательно протер палец спиртом.

Я исчезаю, спросила Луизинья у мамы спустя несколько дней. Утром Изаура заклеила ей колено самым широким пластырем, какой нашла, но вечером пластырь держался только с одной стороны, а с другой его ширины уже не хватало, чтобы закрыть увеличившуюся пустоту. Мама зачем-то сунула голову в раскрытый аптечный шкафчик, и Луизинья слышала, как она там дребезжит склянками с лекарствами и всхлипывает.

Я исчезаю, сказала Луизинья в постели перед сном, и внезапно ей понравилось, как это звучит. В этом было что-то большое, что-то очень важное. Я исчезаю, повторила она, я исчезаю. У нее уже не было левого колена целиком, хотя на ней это никак не сказалось. Я исчезаю, сказала она утром на кухне. Мама опять заплакала, а папа положил ей руку на плечо. Нам надо научиться жить с этим, сказал он. Как научиться, прорыдала мама. Ну, так, неопределенно сказал папа и повертел в воздухе руками. Луизинья засмеялась.

Со временем они действительно научились. Когда я исчезну, говорила Луизинья. Когда Луизинья исчезнет, говорил папа. Когда барышня Луизинья… того, говорила толстая Изаура и крестилась. И только мама не могла это произнести, сразу начинала плакать, но она была беременна Ноэмией, а известно, что беременные женщины на все реагируют острее прочих людей. Зато Ноэмия, как только подросла и разобралась, что к чему, просто не умолкала. Зачем Луизинье новое платье, умильно говорила Ноэмия, она ведь скоро исчезнет! Почему у Луизиньи комната больше, чем у меня, мне нужнее, я же никуда не исчезну. Иногда они ссорились, и тогда Ноэмия топала ногами и кричала, исчезни, исчезни, что же ты никак не исчезнешь, и Луизинья чувствовала себя одновременно довольной и виноватой. С возрастом таяние почему-то замедлилось и даже почти прекратилось, и, хотя от шеи и ниже Луизинья была вся поедена пустотой, все у нее функционировало нормально, как у любого другого человека ее пола и возраста, и родители робко надеялись, что старшая дочь никуда не денется хотя бы до совершеннолетия. Сама Луизинья этого боялась. По сравнению с исчезновением все остальное было мелким и незначащим, и что же ей делать, если она перестанет исчезать? Мама начала поговаривать об институте или, может быть, о работе, папа ее поддержал. Луизинья запиралась у себя в комнате, раздевалась перед зеркалом и, глядя на свое тело в провалах и лакунах, плакала злыми слезами и кричала себе, как когда-то Ноэмия, исчезни, исчезни, что же ты никак не исчезнешь?!

В двадцать лет она решила, что мама права, и пошла вначале учиться, а потом работать в краеведческой музей. Чтобы скрыть странности фигуры, она носила широкие балахоны почти до земли и бесформенные кофты. У нее никогда не было кавалера, хотя однажды за ней ухаживал не старый еще преподаватель истории, поил кофе, водил в театр и однажды пригласил к себе в гости, в маленькую, удивительно запущенную квартиру, забитую старыми газетами. Милая, с пристоном сказал он, прижимая ее спиной к пыльной стопе «Новостного ежедневника» за 1924 год и пытаясь запустить руку ей за пазуху, какая вы нежная, но тут его рука попала в пустоту под правой грудью, и он взвизгнул так, что у Луизиньи еще два дня звенело в ушах.

Неожиданно ей исполнилось тридцать лет. Потом сорок. Потом пятьдесять. В пятьдесят пять она похоронила родителей. В шестьдесят пять – Ноэмию. Она стояла на кладбище в своем обычном черном балахоне и чувствовала, как внутри нее расползается пустота. Дома, сняв балахон, она обнаружила, что снова начала таять, и даже быстрее, чем в детстве, – полностью исчезли бедра вместе с тазобедренным суставом, исчез живот, не было правой руки от запястья до локтя, и бледная кисть, парящая в неприятном отдалении от тела, растворялась в воздухе, как когда-то пушинка на ладони у цыганки. Луизинья подошла к зеркалу и стала смотреть, как исчезает то, что когда-то было ею, – плечи, шея, волосы. Дольше всего держались глаза, они долго висели перед зеркалом, тяжело уставясь на свое отражение, нам даже показалось, что там они и останутся насовсем, если только мы сами их не заберем, но тут их взгляд перестал быть напряженным, он как-то расслабился и потек, а за ним потекли контуры, и через мгновение глаза исчезли тоже, только левый, кажется, слегка подмигнул, хотя вряд ли, Луизинья никогда не имела такой привычки.

Просто жутковатые люди и существа, от которых лучше держаться подальше

Пиппи

Пиппи туда, Пиппи сюда, Пиппи, посмотри, как там инсультник на пятой койке, не инсультник, а больной с внутричерепным кровоизлиянием, сколько раз повторять, директор сказал, с понедельника за длинный язык штрафовать начнут, ага, ага, а собранные деньги – Пиппи, смех, смех, Пиппи, отведи дедушку в туалет, не видишь, что ли, ему приспичило, идите, дедушка, идите, Пиппи, не стой, замерзнешь, медсестра Пиментел, остервенело думает Пиппи, осторожно вытирая худенького старичка туалетной бумагой, больничная бумага такая жесткая, что ее приходится долго мять, как когда-то мяли газету, медсестра Мария Луиза Пиментел, вас правда зовут Пиппи, спрашивает уже вытертый старичок и начинает пронзительно кудахтать, Пиппи, ой, не могу, ой, сейчас, хахаха, Пиппи, ой, простите, ну вот, теперь его опять вытирать, хорошо, штаны не успели надеть, пришлось бы менять, Пиппи, чего такая кислая, да у нее небось запор, а это от скупости, Пиппи, анальная фиксация называется, слыхала про такую, Лулу, прекращай, нахваталась и фасонишь, нет, ну а чего, я правду говорю, Пиппи, скажи им, да идите вы все, надоели, сколько можно, ты чего, обиделась, ой, девочки, Пиппи обиделась, а ты не приставай к ней, не обижайся, Пиппи, мы же любя, ну, Пиппи, хочешь, я тебе кофе куплю и булочку, нет, булочку куплю я, ну что, мир?

На что вы тратите свое жалованье, Пиппи, спрашивает старшая медсестра, побалтывая ложечкой в чашке, вы же зарабатываете больше всех нас, вот черт, еще одиннадцати нет, а у меня уже пятый кофе за сегодня, не надо бы так часто, Пиппи, допьете мой кофе, конечно, допьет, пищит кто-то кукольным голосом, еще и чашечку вылижет, и опять смех, смех, нет, правда, Пиппи, вы что, просто копите или покупаете себе что-нибудь, точно не одежду, эту кофту я вижу на вас ежедневно все пять лет, что тут работаю, это хорошая кофта, ей сноса нет, есть, есть снос, она на вас уже почти истлела, истлеет, куплю новую, а пока меня устраивает, вот, вот как надо, а вы все транжиры, так, все, перерыв окончен, марш работать, Пиппи, вы с суток, загляните только к инсультнику на пятой койке и можете быть свободны.

Дома Пиппи долго стоит под душем, смывая с себя больницу, голубоватое хозяйственное мыло в холодной воде мылится плохо, но зато почти не пахнет, Пиппи выходит из душа, надевает ветхий махровый халат и принесенные с работы бахилы, как потешно прыгала толстая курица Лулу, вот тут стоял, в углу, я сама его поставила, ящик новеньких бахил, десять тысяч пар, Пиппи усмехается, ей не нужны десять тысяч пар бахил, она очень аккуратно их носит, но так приятно иметь дома полный ящик чего-то. Пиппи натягивает тонкие резиновые перчатки и заходит в кукольную. Там, на огромном столе, в роскошном дворце живут изумительные, на заказ сделанные куклы, блондинка в очках – старшая медсестра, стриженая брюнетка – Тата, морковно-рыжая – Суза, монахиня с забранными под крылатый чепчик волосами – сестра Изабел, все медсестры, с которыми Пиппи приходится работать, все, сколько есть, даже Лулу, ее Пиппи не стала заказывать, сделала сама, поэтому щеки у Лулу комковатые, и пять подбородков вместо трех, и это еще ей мало, надо бы побольше, Пиппи берет в руки старшую медсестру, проводит перчаточным мизинцем по фарфоровой щечке, а потом сладострастно запирает куклу в дворцовом туалете, посидишь денек, подумаешь о своем поведении, Тата отправляется в шкаф с душными шубами, Сузу Пиппи складывает вдвое и запихивает в сундук у кровати, Лулу подвешивает за ногу к люстре, а со смирной сестры Изабел просто снимает чепчик, пусть ей будет стыдно.

Два дня спустя, ой, шеф, какая вы зеленая, что с вами, не знаю, отравилась, может, чем-то или вирус поймала, вчера весь день не могла отойти от унитаза, у Таты, похоже, страшная аллергия, нос распух, глаза заплыли, Суза и Лулу еле двигаются, одну прихватил радикулит, вторая порвала связки и не может ступить на ногу, одна Пиппи у нас в порядке, как ты ухитряешься, Пиппи, а чего ей, она двужильная, да вообще робот, Лулу, прекратите немедленно, но в самом деле, Пиппи, у вас железное здоровье, это прекрасно, всем бы нам такое, мне, сказать по правде, тоже нехорошо, я еле отдежурила, отстраненно говорит Пиппи, а сама думает, ножницы, ножницы, где же у меня дома были ножницы.

Вместо радио

…Все-таки ослеп. Повезло, сказали в больнице, мог бы и умереть, хотя это еще вопрос, повезло ли, дома он сидеть не захотел, и жена его, дона Гертрудес, стала брать его с собой в лавку, мало ей было забот, бедной женщине, но она ничего, не жаловалась, устроила ему местечко на большом ларе между прилавком с сырами и полками с хлебом, на крышку ларя поставила сиденье от большого кожаного кресла, она его на свалке нашла, совсем целое, вымыла, конечно, накрыла чистой простынкой, и пожалуйста, отличное получилось место, только высоко очень, но у доны Гертрудес была лестничка в три ступеньки, чтобы до верхних полок дотягиваться, она ее к ларю придвинула, и еще телевизор, маленький, из дому принесла, утром, как в лавку придет, сразу мужа усадит в кресло, укутает его потеплее, он после больницы мерзнуть начал, шапку стал носить меховую, даже летом, под подбородком ее завязывал, и перчатки большие, лыжные, дона Гертрудес ему купила, в лавке она его одеялом укрывала, мохнатым, как шкура, а в совсем холодные дни сверху еще мешков чистых наваливала, а потом телевизор включала и сама садилась рядышком, на ступеньку лестнички. Клиенты к ним тогда довольно редко заглядывали, через дорогу китайцы открыли другую лавку, большую, там и выбор был хороший, и дешевле все, и дона Гертрудес с мужем целыми днями сидели у телевизора, дона Гертрудес смотрела, а он слушал, дона Гертрудес иной раз задремлет посреди программы или там сериала, он ей потом все слово в слово пересказывает и даже разными голосами, кто-то раз мимо лавки проходил, услышал, кому-то рассказал, тут-то клиенты опять и потянулись, вначале просто полюбопытствовать, потом стали ходить каждый день, привыкли, особенно кто дома не успевал телевизор смотреть, дочка доне Гертрудес подсказала деньги брать за вход, немного, тридцать сантимов за новости, пятьдесят за сериал, если абонемент на неделю, то дешевле, и так хорошо у них дела пошли, даже неожиданно, они уже и телевизор новый купили, и кресло поудобнее, дочка в Англию засобиралась, дружок у нее там учился, а тут дона Гертрудес возьми и умри. Клиенты утром приходят, а дона Гертрудес на полу лежит, и муж ее сидит в кресле и последние известия рассказывает, как раз перешел к спортивным новостям, и так голоса меняет, просто заслушаешься.

Лавку дочка продала китайцам, они как раз расширяться надумали, и ларь продала, и кресло, китайцы хотели, чтобы она и отца оставила, обещали, что будут кормить и укрывать тепло, но она ни в какую, спасибо, говорит, но он мне самой нужен, он у меня вместо радио.

Доска объявлений

Когда с сеньором Зе сделался удар, не было в мире человека счастливее, чем безногая Мариазинья, жаль, говорила она, что я не могу вскочить и заплясать, и правда, чуть не плясала, крутилась в своей коляске, руками размахивала и прищелкивала тонкими сухими пальчиками, как кастаньетами. Я не люблю безногую Мариазинью, она ведьма и сплетница, у нее узкий, похожий на щель, ротик с тонкими сероватыми губами, острый жестяной голос и коляска с бесшумным моторчиком, чтобы Мариазинья могла подкрадываться и подслушивать чужие разговоры. Наслушавшись, она едет ко мне в кафе, усаживается на эспланаде, спрашивает кофе и рассказывает, но память у нее плохая, а язык ядовитый и наверняка весь в черных пятнах, как у злой собаки, поэтому она все врет и сочиняет, а самое ужасное, что потом ее вранье сбывается, и, чем больше народу его слышало, тем вернее сбудется, иной раз вот прямо дословно, соврет, что у кого-нибудь машину угнали, – и ее угоняют, или что у кого-нибудь в аквариуме все рыбки дорогущие подохли, – и они дохнут, поэтому я стараюсь Мариазинью не слушать, принесу ей кофе и сразу отхожу.

А сеньор Зе – он совсем другой, тоже сплетник, но не злой, не вредный, и сплетничает не из желания навредить, как Мариазинья, а потому, что любит делиться тем, что знает, а знает он все и про всех, к тому же все видит, все слышит и все подмечает. Это он сказал Рите из четвертого подъезда, что она беременна, она поначалу даже не поверила, потому что уже семь лет лечилась, столько денег они с мужем потратили, просто ужас, и все без толку. Правда, потом оказалось, что забеременела она не от мужа, а от доктора-кубинца, который ее как раз и лечил, это тоже сеньор Зе рассказал, но какая, в сущности, разница, девочке, Марии Кармен, уже пять лет, она хорошенькая, толстенькая и кудрявая, а что муж от Риты ушел, так она, по-моему, даже и не заметила.

До того как с сеньором Зе сделался удар, безногую Мариазинью у меня в кафе вообще никто не слушал, редко-редко ей удавалось перехватить какую-нибудь старушку на входе, а от старушек что за удовольствие, они слушать не любят, они любят сами поговорить, и все о болезнях – где у них вчера кололо, где стреляло, в каком месте посинело и вспухло и что об этом сказал доктор, – зато теперь Мариазинья у нас королева, сидит целыми днями на эспланаде и врет себе, клиенты ей кофе заказывают, и пирожные, и суп на обед, как раньше сеньору Зе, потому что нельзя же человеку жить, не зная, что вокруг него происходит, а, кроме Мариазиньи и сеньора Зе, у нас других таких сплетников и нет, которые могли бы все про всех, каждый только про себя знает и, может, немножко про соседа.

А сегодня сеньор Зе, наконец, пришел, в первый раз после удара, дочка его привела, сам-то он не ходит почти. Дочка его усадила на эспланаде и ушла, клиенты к нему кинулись, здравствуйте, сеньор Зе, как вы себя чувствуете, сеньор Зе, а он в ответ только губами шевелит и языком двигает, медленно так, с усилием, видно, что хочет что-то сказать, но выходит как мокрой тряпкой об стол, блям, блям. И тут принесло безногую Мариазинью с новой сплетней про испанца с собачкой, он недавно у нас появился, сам здоровенный, мощный, на быка похож, а собачка крохотная и полосатая, и всем про него интересно, и сеньор Зе остался один, только я рядом с ним со стола убирала. И я смотрю, а у сеньора Зе глаза вдруг становятся странные, как будто прозрачной пленкой подернутые, а потом эта пленка морщится, комкается и делается слезами, и эти слезы текут, текут… Я аж сама чуть не заплакала, то есть даже и заплакала, но немножко. Пошла потом, умылась, принесла салфеток и карандаш, утерла сеньору Зе глаза, нос высморкала, а еще на одной салфетке написала крупно: «У безногой Мариазиньи на языке черные пятна», – и сеньору Зе на спину эту салфетку повесила, и карандаш на стол положила.

Тут подошло время обеда, набежали клиенты есть суп, потом я посуду мыла, а после выхожу на эспланаду, смотрю – сидит сеньор Зе, весь увешанный салфетками, а вокруг него толпятся люди – снимают одну салфетку, читают, дописывают, вешают обратно, как будто сеньор Зе – доска объявлений. Увидели меня, подозвали, попросили принести для сеньора Зе кофе с молоком. А вам, спрашиваю, можно кофе с молоком или лучше просто молока, а он ответить-то не может, шевелит губами и языком, блям, блям, ничего не понять. Но глаза у него веселые, счастливые такие глаза.

И безногой Мариазиньи нигде не видно.

Я за тебя

Ерзает, поглядывает на часы, на меня, опять на часы.

Уже пора? Спрашиваю.

Еще пять минут, говорит. Пять минут, и пойду.

Беру ее руку, глажу. Такая маленькая рука. Такая маленькая.

Может, говорю, еще отменят. Передумают, говорю, может.

Эти отменят, написано у нее на лице. Эти передумают.

Нет, правда, говорю и сам себе верю. Может, они ошиблись. Может, ты сейчас придешь, а там – извините, при жеребьевке были допущены серьезные нарушения, можете идти домой.

Пожимает плечами. Вижу, что хочет возразить, но не возражает.

Ну, может, ты и прав, говорит.

Просто так говорит, чтобы меня утешить. Целую ее руку, каждый палец.

Люблю тебя, говорю. Всегда буду любить.

Ой, говорит, не надо всегда. Как ты будешь жить, если всегда.

Да уж как-нибудь, говорю. Как-нибудь уж. И опять целую каждый палец.

Она вздыхает, забирает руку, смотрит на часы.

Пойдешь? Спрашиваю.

Пойду, говорит. Пора.

Только, говорю, оденься тепло, к вечеру похолодание до минус пяти.

Оденусь, говорит и улыбается слабо-слабо.

Шарф, говорю, возьми шерстяной, дать тебе шарф? У меня два.

Да нет, говорит. Зачем мне там шарф. И в самом деле, зачем ей там шарф. Краснею.

Прости, говорю. Я просто беспокоюсь о тебе.

Я понимаю, говорит. Я ничего. Я бы тоже о тебе беспокоилась.

Люблю тебя, говорю.

И я, говорит. И я тебя тоже люблю.

Встает, одергивает свитер. Пойду, говорит. Да?

Нет, говорю, погоди. Еще рано.

Ну, какое, говорит, рано. Уже почти время.

Ничего, говорю грубо, потерпят. Может, ты чаю хочешь?

Нет, говорит, спасибо.

Или бутербродов, а? Давай, говорю, я тебе бутерброды сделаю, покушаешь. Не захочешь сейчас – с собой возьмешь. И встаю с кровати.

Нет, пугается, не надо, лежи. Ты же болеешь.

Болею, соглашаюсь и снова ложусь. Но сделаю. Я ради тебя что хочешь сделаю, правда.

Да нет, говорит, не надо, спасибо. Я пойду.

Целует меня в лоб и выходит в прихожую. Стучит там обувью. Вжжжик. Застегнула один сапог. Вжжжик. Другой. Слушаю, замерев, как она возится с замком. Она его тысячу раз открывала, а сейчас что-то не может. Но меня не зовет. Бережет меня. Маленькая моя. Такая маленькая.

Да что же я за тварь такая?! Что же я лежу?! Она же сейчас уйдет, и я никогда, ни-ког-да… слышу, открыла замок. Вышла и дверь прикрыла. Тихонечко так прикрыла, не хлопнула.

Вскакиваю, бегу, как есть, в пижаме, только халат накинул, в прихожую, за дверь, босиком по грязным ступенькам.

Стой! Кричу. Стой! Пожалуйста! Не ходи! Я за тебя! Встала. Стоит, руки в карманах. Не поворачивается. Не ходи, повторяю. Я за тебя!

Обернулась, улыбается, закраснелась, губы приоткрыты довольно… она, что же – согласна? Она согласна, чтобы я – за нее? Она, выходит, ради этого?.. Только ради этого… а сама… а я, дурак… ах, гадина, гадина… Делаю еще шаг и останавливаюсь, кажется, в луже. Мне все равно.

Она смотрит на меня, румяная, довольная, в глазах сияет ты за меня.

Помолюсь, говорю.

Что? Спрашивает. Что ты сказал? Я. За тебя. Помолюсь. Говорю я.

Улыбка исчезла. Румянец стал красной сыпью.

А, говорит бесцветно. Спасибо.

Ничего, говорю, пожалуйста.

Иди, говорит, не стой в луже.

Пойду, говорю. Пойду.

Пойду.

Кукушонок

…Всех сторонилась, почти не разговаривала, только смотрела, не мигая, темными непрозрачными глазами. У нее был неприятный, тревожащий взгляд, как будто она уже задала вопрос и ждет ответа. Что тебе? Спрашивали мы, раздражаясь, но она только качала головой и отворачивалась.

Мы никак не могли понять – почему ее включили в команду? Маленькая, слабая, ни красоты, ни живости, ни особенных каких-то талантов, сколько она продержится, такая? Но, видимо, кто-то на предварительном собеседовании увидел ее дар – еще неразвитый, почти незаметный – и вот, пожалуйста, одиннадцатый, внеплановый член группы сидит на кухне в углу и смотрит на входящих неподвижным вопросительным…

* * *

…Как жидкость принимает форму сосуда, в который ее наливают. Она не просто отражала своего собеседника – это мы все умели, и умели, смею заметить, неплохо, – она становилась этим собеседником. В ней была не искренняя заинтересованность, но полное приятие, поначалу немного чрезмерное, немного слишком восторженное, немного, пожалуй, липкое и от этого настораживающее, как будто твое собственное отражение вдруг начинает говорить тебе комплименты. Меня это беспокоило, я старалась держаться от нее подальше, но были среди нас и те, кому это нравилось, они подружились с ней раньше прочих и принялись вовсю ее расхваливать, и от этого она становилась все смелее, все увереннее, все…

* * *

…Было ли у нее хоть что-то свое: мысли, интересы, интонации, голос, походка, прическа… даже цвет кожи у нее менялся, неизменным оставался только раздражающий, как зуд, вопросительный взгляд матовых темных глаз, но она стала чаще моргать, научилась улыбаться, и в конце концов мы привыкли и к взгляду, и полюбили ее, как любят только себя, и даже я – я корю себя за это, – даже я в конце концов…

* * *

…Выигрывая состязание за состязанием. Шаг за шагом она уходила вперед, оставляя нам обертки и шелуху. По правилам, после каждого конкурса одна из проигравших покидала группу, и вот нас стало десять, потом девять, потом восемь. Мы начали держаться вместе, мы забыли прежние – обычные среди женщин – ссоры, нас больше не интересовало, кто съел из холодильника обезжиренный йогурт и кто не положил на место фен, мы хотели только выстоять, а она, казалось, даже не замечала, что мы сплотились против нее. Дар ее разросся, стал огромным, как небо, и она шла на состязание, протягивала руку и просто брала то, о чем мы мечтали, как будто это было невысоко висящее яблоко или бутерброд на тарелке, и не было ничего, что мы могли бы…

* * *

…Ни малейшего шанса. Я была совершенно вымотана бессонницей и нескончаемой головной болью, мне хотелось только, чтобы все это побыстрее кончилось. Она сидела на краешке моего стола и за что-то выговаривала нашей темнокожей уборщице, и уборщица, обычно обидчивая и крикливая, улыбалась ей довольно и кокетливо, как своему отражению, и даже раз или два поправила на голове косынку, будто и впрямь смотрелась в зеркало. Потом уборщица ушла, а она повернулась ко мне, и я увидела, как стремительно светлеет ее кожа, как становятся бледнее и тоньше налитые губы, а на остреньком подбородке появляется едва заметная ямочка – моя ямочка! Я встала и вышла из комнаты, мне было…

* * *

…Конечно же, победила. Я просто не стала участвовать, сказалась больной, и подарила ей победу в последнем конкурсе, украв удовольствие от нее. На торжественный прием по случаю окончания программы пригласили всю команду. Десять неудачниц в вечерних туалетах безуспешно пытались напиться, а победительница стояла посреди залы в короне, в атласной ленте через плечо и запросто беседовала с самим… неважно, пусть будет NN – мы все втайне мечтали об этой чести с самого начала программы. И, как всегда, она не просто беседовала, она была NN – та же изящная, гладко причесанная голова, тот же крупный породистый нос, те же немного тяжелые брови и, главное, тот волшебный голос. NN выглядел не просто довольным, он был совершенно очарован, и десять пар безутешных глаз, не отрываясь, глядели, как он все чаще подносит ее руку к губам, как раз от раза все дольше…

* * *

…Откуда взялся, кто его притащил на торжественный прием? Внезапно у дверей послышалась возня, и мохнатый черно-белый шар пронесся через залу и запрыгал в ногах у NN. NN засмеялся, отпустил ее руку и присел к шару, довольный шар встал на задние лапы, оперся передними NN на колено, высунул розовый в темных пятнышках язык и попытался лизнуть его в лицо. Смотрите, сказал NN, смотрите, какой забавный! Да, сказала она, странным невыразительным голосом, забавный. Да вы не на меня смотрите, настаивал NN, вы на него… он выпрямился и сунул болтающий лапами шар прямо ей в руки, смотрите же! Она закусила губу и посмотрела на шар. Шар посмотрел на нее, вывалив язык в пятнышках. Через секунду они вдвоем бежали к двери, распугивая звонким лаем…

Вдвое

…Я, говорит, хочу похудеть килограммов на пятьдесят и на тридцать лет помолодеть, а третье желание пока отложим, я его потом обдумаю, ей, понятно, хорошо, она в годах и в теле, может вот так, с размахом, а враг у ней – дамочка субтильненькая, тощенькая такая, бледненькая, в ней, может, всего килограммов сорок пять в одежде, а по условиям-то договора ей все должно достаться вдвое, и, значит, если условия выполнять, бедняжечка просто исчезнет и даже родится не скоро, а у ней семья, сын-школьник, это ж все последствия надо учитывать, ну, наши заметались, что вы, говорят, зачем вам худеть, вы такая интересная дама, вам и не пойдет худоба, у вас кость широкая, ключицы торчать будут неэстетично, и что хорошего будет, если вы сразу настолько помолодеете, ну станете бессмысленной милашкой, каких тысячи, желайте лучше несметных богатств или там власти, а если хотите вражине насолить, то можно пожелать камень в почке, у ней тогда будет два камня, а она только посмеивается, нечего, говорит, договор есть договор, я его кровью подписывала? Подписывала, вот и будьте любезны, в общем, выполнили ей желания, я же и выполнял, хотя начальник отдела, конечно, рвал и метал, какой, кричал, идиот выдумал с бабами договоры заключать, у баб и души-то никакой нет, только зря время и средства тратите, как будто они бесконечные, он по-другому, понятно, выразился, но я его слов повторять не буду, чтоб не смущать никого, а баб, что у них души нет, ему потом припомнили, в стенгазете протянули как мракобеса и квартальной премии лишили, наши смеялись в курилке, что он тоже вдвое получил, в общем, эта, как и заказывала, похудела-помолодела, а вторая, конечно, исчезла, кто-то из теоретиков говорил, что ее в другое измерение выкинуло, и она там теперь живет с отрицательным возрастом и весом, но я не верю, что еще за другое измерение, а эта от третьего желания отказалась, хотя я и предлагал, вы, говорит, и без того мне их три выполнили, и по щеке меня потрепала, и, что характерно, ключицы у нее несильно торчали, сложение, видать, такое…

Мы вам будем очень рады

…Я не так уж часто хожу в этот ресторан, он мне не по карману, поймите меня правильно, денег нам хватает… хватало, но больше на самое необходимое, еще же девочка растет, ей все время что-нибудь нужно, сами знаете, дети, а мне иногда хочется вот так зайти и почувствовать себя… так что я себе позволяю, раза два в год, ну, три, но не чаще, на день рождения, потом в декабре, если к Рождеству прибавка, ну и когда «спортинг» выигрывает, «спортинг» мне тоже не по карману, верней, не по чину, вы понимаете, мне болеть за «спортинг», как вот вам увлечься вдовствующей герцогиней, можно, но смешно, но сердцу же не прикажешь, так люди говорят, хе-хе, а тут все так хорошо совпало, начальника моего проводили на пенсию, а меня повысили, жалованье тоже увеличили со следующего месяца, и еще «спортинг» вышел в финал, одно к одному, правда? Ну я и подумал, дай, подумал, побалую себя, жене, конечно, подарочек купил, дочке кое-чего, на булавки обеим выдал, они тут же подхватились и по магазинам, у них деньги не задерживаются, у этих двух, а я рубашку надел свежую, галстук сменил и в ресторан, столик заказывать не стал, если что, думаю, дам денег распорядителю, небось посадит, прихожу, пресвятая дева, а они новый аквариум себе поставили вползала, стекло толстое, волнистое, а за стеклом крабы живые, огромные, и клешни у них вот такущие, ей-богу, я просто замер, как в детстве, когда придешь в зоомагазин, а там живность всякая, и в аквариуме лягушки, белые, полупрозрачные, как обезжиренное молоко, повернется к тебе брюхом, все кишочки видны и сосудики голубенькие, ох, простите, в общем, распорядитель увидел, что я глаз от этих крабов отвести не могу, и столик мне выделил в уголке у самого аквариума, стул подвинул, располагайтесь, говорит, а сам ухмыляется в усы, усы у него такие длинные, толстые, как швабра веревочная, он ими шевелит, и видно, что думает, как он мне потом к счету припишет, а я засмотрюсь на крабов и не замечу, это я-то! Но я ему, конечно, ничего не сказал, поблагодарил, сел у аквариума, пива спросил, меню мне принесли, булочки в плетеной корзинке, оливки, паштет из сардинок, масло с травками, я его на булочку мажу, а сам чувствую, смотрит на меня кто-то, настойчиво так, не отрываясь, а кому на меня смотреть, если я от всего зала аквариумом отгорожен, поворачиваюсь, а это краб, небольшенький такой, поменьше прочих, все остальные живут какой-то своей жизнью, бродят по аквариуму, толкаются, на спину друг другу лезут, скатываются, как с горки, и не то что шалят или там дерутся, а просто так, проползут немного, остановятся, начинают подбирать что-то с пола лапками, не клешнями, а другими, у них еще впереди лапки есть, маленькие, как вилочки, они ими что-то совсем крошечное с пола поднимают и в рот засовывают, кушают, а этот ничего такого не делает, на спину ни к кому не лезет, к стеклу подполз и на меня уставился, даже приподнялся чуть-чуть на задних ножках, ножки тоже маленькие, изогнутые, частые, вроде зубчиков у гребенки, он с них тянется, чтобы меня лучше видеть, и глазками поводит, а глазки, как два грибка черненьких, из головы растут, увидел, что я его взгляд поймал, отвел глазки, и ну клешней камешки на дне аквариума перебирать, точь-в-точь ребенок или девушка застенчивая, когда с ней ненароком взглядами встретишься, не надо, не надо смеяться, даже распорядитель заметил, надо же, говорит, понравились вы ему, ишь, как следит, и по стеклу щелк ногтем! Правда, краб на него даже внимания не обратил, все на меня смотрит, как я булочку мажу, как откусываю, как жую, очень неловко, по правде, я уж и отворачиваться стал, и салфеткой прикрывался, распорядитель мне хотел другой столик накрыть, но у меня вдруг аппетит пропал, я даже булочку не доел, а такой был голодный…

* * *

…Не знаю, что бы вы сделали на моем месте, и вы тоже не знаете, я вот готов с вами поспорить, что не знаете, все думают, что знают, я и сам думал, а потом пошел поужинать в ресторан и ушел не то что несолоно хлебавши, а вовсе не хлебавши, даже глотка пива не отпил, хотя и заплатил за него, конечно, так бы они мне и позволили уйти, не заплатив, и вот представьте, выхожу я, не сказать, что неудовлетворенный, но очень какой-то весь взбудораженный, взвинченный какой-то, и в руке ведерко голубое, пластмассовое, а в ведерке маленький живой краб, его как достали из аквариума, он еще меньше оказался, то ли сдулся, то ли стекло у них там, в аквариуме, обманывает, и вот я несу краба в ведерке и думаю, что же я делаю, зачем, думаю, мне краб, не умею я с крабами, у меня даже рыбок никогда не было, в детстве я хотел лягушку белую, родителей просил, но они отказались, особенно мама была ни в какую, не нужен, говорила, тебе этот ужас, у нее же все внутренности наружу, так и не купили, кошка вот у меня была, хорошая кошка, толстая, мягкая, все на кровати лежала, на моей половине, пропала вдруг, день нету, два, жена с девочкой ее искали, на улицу ходили, объявления развешивали, так и не нашлась, девочка очень плакала, говорила, краб ее съел, а как такой маленький краб может съесть большую кошку, смешно, я так девочке и сказал, она не поверила, конечно, сами знаете, дети, если что себе вобьют в голову, а потом она сама тоже куда-то делась, до сих пор ума не приложу, куда, ладно, кошка, кошки иногда так прячутся, что сами не понимают, куда они так спрятались и как им теперь найтись, но чтобы целая девочка, довольно, к тому же, крупная для своего возраста, очень неприятно было, жена кричала, так кричала, тарелки била, тоже потом пропала, знаете, даже удивительно сейчас об этом вспоминать, то была-была, шумела и вдруг нету, краб, тот всегда на виду, хоть и маленький, я аквариум ему купил, не такой огромный, как в ресторане, но тоже хороший, дорогой, с толстыми стеклами, камешков туда накидал, лесенку поставил, чтобы он выбирался подышать, и он если не в аквариуме, то в ведерке в своем любимом сидит или по комнате за мной ходит, ножки у него маленькие, частые, помните, я говорил, он ими смешно так цокает, тык-тык-тык по паркету, слышно всегда, где он, в гостиной, или в ванной, или в детской, игрушки складывает, очень хозяйственный краб оказался, все у него всегда прибрано, все сложено, все блестит, жена только вид делала, что убирает, а сама постоянно беспорядок устраивала, то платье снимет и на стул кинет, и оно, как тряпка, со спинки свисает, и еще рукав у него на обратную сторону отвратительно вывернут, швом наружу, то крышка от кастрюли не стоит в шкафу на подставочке, а на столе валяется, про девочку даже говорить не хочется, как придет из школы, как разбросает вещи, я все время за ней подбирал, теперь-то хорошо, все сложено, все на местах, все чистенько, из кухни пахнет вкусно, вот принюхайтесь, я даже не знаю, что это так благоухает, спрашивать бесполезно, все равно не ответит, очень любит сюрпризы устраивать, может, вы останетесь на ужин, нет, правда, оставайтесь, мы с крабом были бы очень рады, к нам так редко сейчас заходят, раньше постоянно кто-нибудь обедал или чай пил, а сейчас не заманишь никого, такое ощущение, будто избегают, хотел бы я знать, почему…

Утешение

Когда Терезе говорили, что она выглядит значительно моложе своих лет, – это была неправда, Тереза выглядела на все свои тридцать девять, но у нее была старательно подтянутая фигура и фаянсово-гладкое белое лицо, скорее невыразительное, чем приятное, – она улыбалась совершенно ей не идущей кривоватой улыбкой и говорила, что же делать, приходится, и в голосе ее не было ни кокетства, ни удовольствия, а только тоскливое недоумение, Тереза не понимала, за что ей выпало жить в эти странные времена, когда почти сорокалетняя женщина не может себе позволить спокойно стариться, ее матушка, сухая узловатая дона Идалина, похожая на замшелый обрубок оливкового дерева, выглядела в Терезины годы крепкой старухой, покрывала обильно седеющие волосы черным вдовьим платком, носила плотные хлопчатые чулки и полушерстяную юбку до середины икры и была этим довольна, Тереза же должна во что бы то ни стало казаться моложе и сексуальней – сексуальней!

Тереза была уверена, что это слово не только произносить, думать грешно и грязно, но вокруг нее никто этой уверенности не разделял, даже одиннадцатилетний сын, ангел Диогу, сказал одобрительно о новой учительнице – секси! и Тереза покупала себе тонкие чулки с кружевной резинкой, надевала туфли на каблуке, и расстегивала две верхних пуговки на блузке, и все время мучительно стеснялась, и ее гладкое лицо комкалось от неловкости. сегодня ей было особенно не по себе, протискиваясь после обеда к своему столу, начальник департамента похлопал ее по плосковатому заду, сказал, вот Тереза у нас молодец, упругая такая, прелесть, и причмокнул влажными синеватыми губами, и Тереза почувствовала, что внутри у нее все корчится, как каракатица на гриле, что, что с вами, испугался начальник, вам плохо? – он был незлой и не особенно противный, невысокий, пухленький, как младенец, улыбчивый, Тереза ему нравилась, а он ей нет, но она боялась отказать и уступить боялась тоже, – может, вам уйти пораньше домой, может, вам вызвать врача? Тереза только вздрагивала, в «может, вам уйти пораньше», ей слышалось «может, вам уволиться», и она улыбалась своей жалкой кривоватой улыбкой и повторяла нет-нет, я хорошо себя чувствую, я не устала, я не пойду домой, – ах, как ей хотелось домой, как ей нужен был отгул, отпуск, на неделю, на месяц – съездить в деревню к матушке, дона Идалина становилась все древнее, все упрямее и нуждалась уже не в помощи, а в уходе и пригляде, позаниматься с Диогу, мальчик опять завалил математику, и, может быть, если останется время, поспать… хорошо-хорошо, сказал начальник, прерывая поток Терезиных нет-нет-нет, не хотите домой – не надо, и опять похлопал ее по заду. до сих пор никто не прикасался к Терезе так настойчиво, только Вашку, как-то в восьмом классе он поймал ее в раздевалке, втолкнул в кабинку, задрал на ней майку и, часто сопя, стал жадно ее хватать, щипать и тискать, Тереза не сопротивлялась, она была почти в обмороке, Вашку, хулиган и второгодник, единственный из всех Терезиных одноклассников приезжал в школу на мотоцикле, в него были влюблены все девочки двух восьмых классов и двух седьмых, и толстенькая малозаметная Тереза тоже, и вот она стояла в кабинке полуголая, Вашку горячо дышал ей в шею, а она думала, что не соблюла себя и сейчас непременно умрет и попадет в ад для блудниц, его, заботясь о дочери, не единожды поминала матушка, дона Идалина, но почему-то не умерла, ни тогда, ни потом, когда Вашку вдруг перестал сопеть, оттолкнул ее и вышел из кабинки, и больше ни разу к ней не подошел, даже не посмотрел в ее сторону, хотя она до конца года не сводила с него больных обожающих глаз. в следующий раз Тереза и Вашку встретились на десятилетии выпуска, Вашку, пузатый и краснорожий, в тесных кожаных штанах и с зачесанными назад редеющими кудрявыми волосами, ущипнул Терезу за бедро, сказал, а ты ничего так сохранилась, Тереза поморщилась от тяжелой смеси запахов пива, одеколона и табака, но тут же укорила себя, это ведь Вашку, ее Вашку, любовь ее жизни, и не ей его судить, на вечере всем наливали шампанское, Вашку принес Терезе два стакана, заставил выпить один за другим, и дальше Тереза уже ничего не помнила, кажется, Вашку сказал, нет, давай так, и она позволила, хотя до смерти боялась СПИДа, просто почувствовала, что не может отказаться, потому что любит Вашку и доверяет ему. беременность была милосердно-легкой, Терезу почти не тошнило, только все время клонило в сон, и еще она не знала, как сказать Вашку, что он будет отцом, после вечера выпускников он пропал, даже номера телефона не оставил, а искать его через одноклассников Тереза стеснялась, впрочем, год спустя Вашку сам нашел ее, у него были неприятности с законом, и Тереза стала раз в полгода ездить к нему в сетубальскую тюрьму с сигаретами и деньгами, но Диогу не взяла ни разу, а Вашку про него и не спрашивал, хотя Тереза постоянно возила с собой фотографии.

* * *

Тереза тяжело села на стул и с трудом стащила с отекших ног ставшие к вечеру тесными туфли. На большом пальце на чулке была круглая дырочка, от нее уже побежали тонкие стрелки. Это была последняя целая пара чулок, и Тереза заплакала тихонько, глядя на торчащий в дырочку палец с аккуратно подпиленным и тщательно накрашенным ногтем. Потом, не понимая, что делает, осторожно сползла со стула, встала на колени, сложила руки перед грудью и попыталась вспомнить какую-нибудь молитву. Когда-то Тереза считала себя религиозной, ходила к мессе, блюла посты и в глубине души ждала, что Господь вот-вот заметит ее и выделит, но Он все не замечал, и Тереза перестала Ему докучать, вначале потому, что надеялась, что Он удивится и спросит – эй, куда же ты делась? – а потом втянулась, и теперь слова молитвы не шли ей на ум, и, стоя на коленях рядом со стулом, Тереза вдруг стала рассказывать Господу про свою жизнь: про то, что матушка дряхлеет и беспомощнеет на глазах, но переезжать к Терезе не соглашается, про то, что Вашку требует все больше денег, а родным сыном не интересуется, даже видеть его не хочет, про то, что ангел Диогу с каждым днем все сильнее похож на отца, курит и пугает Терезу, про то, что начальник все настойчивее зовет ее на Мадейру, и надо уже соглашаться, пока не уволили, и без того зарплаты едва хватает на всех, и все труднее закрашивать седину, а к утру надо где-то достать новые чулки, потому что эти уже не починить, – Тереза говорила и говорила, и впервые в жизни чувствовала, что ее слушают, как будто самый воздух вокруг исполнился огромного сочувственного внимания, и кто-то смотрел на нее, Терезу, и жалел ее от всего сердца, и Тереза, не прекращая говорить, снова заплакала – от облегчения и благодарности, и от того, что утешение неминуемо.

Когда в стену ударила первая волна, и дом вздрогнул, Тереза поняла, что это и есть утешение, и на мгновение ощутила привычную неловкость и стеснение – слишком незначительны были ее беды, слишком мала и ничтожна она сама, чтобы тратить на нее такие огромные силы. Она с трудом поднялась с колен, подошла к окну, открыла его и выглянула наружу – повсюду суетились и кричали испуганные люди, одни держали на руках детей, другие – домашних животных, а старуха со второго этажа неподвижно стояла у подъезда, обнимая резную дубовую табуреточку времен Жоана Пятого[5], свою самую большую ценность. Они тоже несчастны, внезапно подумала Тереза так ясно, как будто эти слова прозвучали где-то снаружи, все люди глубоко несчастны, у всех есть свои матушки, свои Вашку, свои Диогу, человечество изъедено несчастьями, как болезнью, и милосердней прекратить его муки раз и навсегда.

Тереза опять почувствовала, что ее переполняет благодарность.

– Спасибо, Господи, – хрипловато сказала она, но из-за все усиливающегося шума на улице даже сама себя не услышала.

Она с трудом взобралась на подоконник и крикнула погромче:

– Спасибо, Господи!

С океана наступала вода, посреди парка разверзлась земля, и из провала валил желтый зловонный пар, и то и дело высовывались языки голубоватого пламени, где-то ветром ломало пополам многоэтажные дома, сталкивались, скрежеща, машины, рассыпая искры, лопались электрические провода, крики ужаса, плач, визг, скрежет, автомобильные сирены, грохот взрывов – все слилось в единый утробный вой, а Тереза стояла, босая, на подоконнике и повторяла:

– Спасибо, Господи, спасибо Тебе! – и вся светилась от ощущения своей неоставленности.

Подумать о…

…Я вот честно скажу, никогда еще такого не было, то есть, конечно, всякое случалось, оно же иной раз как бы от нас и не зависит, но чтобы прямо вот так, нет, такого еще никогда, вот правда, ни разу, я от неожиданности до сих пор как-то вся, даже не очень понимаю, что говорю, это видно, да? Я просто что хочу сказать, что вот иногда забегаешься, домашними делами увлечешься или там мыслями и не заметишь, например, дождя, то есть вот только что вроде светило солнце, а тут выглядываешь в окно – а там всё мокрое и все мокрые, и, главное, лужи, лужи такие, как будто неделю лило, и тебе говорят, видала, да, какой ливень, а я нет, пропустила. Или, скажем, снег, со снегом еще удивительнее, или там с ураганом, с последним вот вышло совсем неловко, я стирку развесила на улице, столбики у меня во дворе вкопаны, веревочка между ними, я сама натягивала, и вот, я развесила, смотрю, тучи черно-сизые, страшные, ветерок дует, сзади меня солнце садится, от него спине тепло, и белье беленькое на ветру трепещется и прямо вот все светится на фоне туч, и такая красота, просто стой и смотри, и ничего больше не надо, я и стою, хорошо мне, а тут паленым запахло, пирог, значит, пригорел, я и побежала домой, спасать, но не спасла, конечно, пришлось всю нижнюю корку срезать, получилась начинка с крышкой, но ничего, скушала потом на ужин, мне самой-то чего, а гостей не было, не ходят ко мне гости, я и не зову, если по правде, потому что от гостей много беспокойства, и думать они мешают, я только соберусь подумать, не пора ли серебро чистить или почему это у чайника носик щербатый, еще вчера был целый, а гость, нельзя ли мне хлеба? Не передадите ли мне масло? Мысли сразу исчезают, ищи их потом. Да, так вот, пока я пирог достала, пока корку его горелую срезала, время ужинать уже, я чайник поставила вскипятить, а он же шумит, пока греется, и пирог меня очень огорчил, я нечасто пироги делаю, не потому, что лень, а зачем, для себя одной-то, мне бутерброд – и ладно, и яблочко еще или там апельсин, в общем, я сидела все это думала, чайник шумел, и, конечно, я за всем этим урагана не заметила, утром выхожу во двор, а там столбики мои из земли вырваны, и белье все грязное валяется, ужасно неприятно, а тут соседка зовет, плачет, слыхали, говорит, какое у нас несчастье, а я – у меня у самой несчастье, столбики мои кто-то повалил и белье постиранное в грязи вывалял, а соседка как фыркнет, у них-то, оказывается, ураганом бабушку унесло, она в кресле-качалке на крыльце спала, ее и унесло, потом, конечно, нашли ее и домой вернули, но это уже дня через три было, а соседка очень на меня обиделась, хотя я ей и говорила, что я просто почувствовала, что с бабушкой все в порядке, так что я себе после этого сушильную машину купила, чтобы во дворе больше белье не развешивать, отличная штука – машина, кладешь в нее мокрую стирку, она там крутится и сама сушится, достаешь потом теплую, приятную, хоть обнимайся с ней, хоть в постель с собой бери, а что мятая, так мне же не перед кем фасонить, я из дому почти не выхожу, на улице очень мелькает все, вжжик, вжжик, захочешь дорогу перейти, подумаешь, вот, мол, хорошо, как раз зеленый свет, а он раз – и красный, и машины гудят страшно, пугают. В общем, не выхожу я, дома всегда есть что сделать, о чем подумать, взять хоть в прошлом месяце, было четыре черных носочка с белыми пятнышками и четыре коричневых – с кремовыми, я их постирала, высушила, достаю – пять коричневых носочков и три черных, вот как такое могло случиться? Два дня думала, ничего не решила, еще раз постирала и высушила – стало два коричневых и шесть черных. Или на прошлой неделе убираю теплый халат в шкаф, а в кармане что-то шевелится, отродясь ничего у меня в карманах не шевелилось, я перчатку надела, мало ли что, руку в карман засунула – пусто, вытащила – опять шевелится. И вот, я по дому хлопочу, готовлю там, или мету, или стираю, и обо всех этих удивительных вещах думаю, о носочках, о халате, о том, что на потолке вчера сидел геккон, а сегодня – муха, так и день проходит, незаметно, хорошо…

А только все равно странно, как это я конец света пропустила, отродясь у меня такого не было, чтобы конец света, и, что обидно, даже не помню, что же я такого в этот момент делала, о чем думала, пытаюсь сейчас вспомнить – и не могу. Не могу…

Тварюшка

…не то чтобы пришла или там в окно влетела и поселилась, а завелась прямо в доме, я просыпаюсь утром, а она на стуле сидит и смотрит, встопорщенная такая, прямо растрепка, глаза круглые, оранжевато-желтые, то ли зверушка, то ли птичка, смотрит и молчит, я погладить хотел, осторожно, пальцем, отдернула голову, нахохлилась, но не укусила, не клюнула, просто сидит и моргает настороженно, может, не взрослая еще, а детеныш, а почему она? Ну, тварюшка же, зверушка там или птичка, необязательно самочка, просто она и все, показывалась поначалу, когда хотела, то нету-нету, а то вдруг есть, а потом опять нету, пряталась, что ли, куда-то, я как-то даже поискал, но не нашел и бросил, потом смотрю, все реже прячется, сидит все время то в кухне на стуле, то в гостиной, в кресле, на подлокотнике или на спинке, я тогда подумал, все же птичка, что-то типа совы или пингвина, и тоже не летает, я ее подбросил раз или два, она не полетела, упала, я над диваном подбрасывал на всякий случай, она не ушиблась, ей даже понравилось, я к тому времени уже знал, что ей нравится, а что нет, нравилось, например, когда шейку ей щекочу или чешу за ухом, у нее тогда глаза делаются совсем оранжевые и плывут, она их прикрывает, сидит, млеет, шерстку топорщит или что там у нее, перышки, еду она всякую любила, кашу так кашу, мясо так мясо, сама не охотилась, ничего такого в дом не притаскивала, и запаха от нее никакого не было, и грязи тоже, мне вначале как-то неуютно было, я до сих пор домашних животных не держал, только рыбок в детстве, и то родители настояли, чтобы у ребенка была компания, а я не любил и не понимал, звери какие-то, птицы, черепахи, непонятно, зачем живут, чего хотят, говорить не говорят, играть по-человечески не умеют, только едят, спят и гадят, а тут прямо втянулся, после работы друзья зовут пива выпить, а я домой спешу, к зверушке своей, а еще она готовить начала к моему приходу, несложное, конечно, яичницу там или салат, пельмени еще могла сварить, я был не против, у нас хорошие продаются пельмени, как домашние, и еще как-то вдруг чище стало дома, я сам не люблю, когда грязно, слежу за этим, убираюсь раз в неделю по воскресеньям, а она то ли пыль стала каждый день стирать, то ли полы мыть, я не понял, просто стало совсем чисто, и пахнет приятно, от гостей, жалко, она пряталась, мне-то была охота ее показать, похвастаться, потому что, ну правда, у кого еще есть такая замечательная птичка, чтобы не гадила, мебель бы не грызла, не плевалась бы семечками, а еще сама бы готовила и убирала, но нет, приходишь один – вот она, в кухне или в гостиной, или еще на окне, книжку читает, а как с кем-нибудь, ее раз – и нету нигде, я искал-искал, без толку, друзья решили, что это шутка такая дурацкая, а бывшая жена – что у меня галлюцинации, ну, она-то всегда была нервная и преувеличивать любила, а тут прям как взбесилась, ты, кричит, допился, я, кричит, всегда знала, что этим кончится, а что она всегда знала, я в последнее время почти и не пил, так, вечером, с тварюшкой по чуть-чуть, я ей как-то налил немного, полрюмки, наверное, она выпила, приятно так выпила, не цедила по капельке, но и не жадничала, и с тех пор мы вечерами, под телевизор, она салата накрошит, я разолью по рюмкам, сидим, хорошо, я ей шейку глажу, она глаза прикрывает, ворчит тихонечко, ворчать недавно выучилась, раньше совсем ее слышно не было, а тут я вдруг понял, что слышу, как она ходит, как встает ночами попить, как ворочается потом, и вообще как-то ее стало больше, чем я привык, то она спала неизвестно где, а тут вдруг комнату заняла целую, и вещи у нее какие-то появились, какие-то шлепанцы в коридоре, полотенце в ванной розовое, а на прошлой неделе я хотел в магазин зайти за хлебом, а мне говорят, ваша племянница, говорят, уже купила, багет, как вы любите, и еще пирожные, моя племянница, вы подумайте! Эта тварь, то ли зверь, то ли птица, то ли вообще паук, я живу себе, а она меня оплетает уборками своими, пельменями, багетами, а сама небось думает, как будет мной своих паучат кормить, я даже лифта ждать не стал, так разозлился, бегом на пятый этаж поднялся, сам задыхаюсь, давно очень не бегал, отвык, дверь ногой хотел открыть, не смог, сил не было, стоял, приходил в себя, потом вошел, она у плиты стояла на стуле, только повернулась ко мне, я схватил ее и трясу, она извиваться начала, рот разинула, я смотрю, а в нем такие зубищи, мама родная, чуть не цапнула меня, я еле успел руку отдернуть, значит, думаю, зверушка, не птичка, а она все извивается и шипит, и глаза так сузила, как будто видит меня насквозь и не ненавидит даже, а презирает до смерти, я чуть было ее, гадину ядовитую, за этот взгляд в окно не выбросил, потом вспомнил, что она же не летает, а этаж пятый, убьется совсем или покалечится, в общем, просто выставил за дверь и шлепанцы ее выкинул, а полотенце себе оставил за нервы, хорошее такое полотенце, махровое, где, интересно, взяла, а сам пошел ужинать, она омлет сделала с сыром и травками, он уже остыл, но все равно был съедобный, сыр хорошо растаял и тянулся, я свою половину съел, а потом ее, а она за дверью шебуршилась, то ходила туда-сюда, то за ручку дергала, то скреблась, потом угомонилась, я даже хотел выглянуть, но побоялся, что она на меня прыгнет и загрызет, поэтому налил себе полный стакан, выпил, и спать лег, и хорошо спал, даже не снилось ничего, а утром встал, и так у меня вдруг скверно на душе стало, так стыдно, да что ж, думаю, я за человек-то за такой, зверушка столько времени со мной жила, багет мне покупала, пельмени варила, редчайшей породы зверушка, может, вообще одна такая во всем мире, а я ее за дверь, и шлепанцами в нее запустил, в общем, вышел в прихожую, постоял, набрался мужества и дверь распахиваю, а сам глаза закрыл, загрызет если, думаю, значит, так мне и надо, а если не загрызет, то мы сейчас помиримся, и вот стою, жду, никто меня не грызет, я глаза открыл, а за дверью нету никого, только шлепанцы стоят аккуратненько.

Так с тех пор и не появлялась, уже сколько времени прошло, я и звал, и искал, весь двор обегал, у всех соседей спросил, хотел большой плакат на столбе повесить, мол, прости, вернись, узнавал даже, сколько стоит, денег собрался занять, только вдруг понял, что не знаю, как к ней обращаться, имени ее не знаю, да и не было у нее, кажется, имени-то…

Про некоторых хмырей

В. Я. Строчкову

С утра сеньор Ф. пошел на прием к психиатру и к обеду домой не вернулся. Супруга сеньора Ф., женщина понимающая, решила подождать часок, но уже через полчаса, сильно и внезапно проголодавшись, налила себе тарелку супа и сделала бутерброд с мягким сыром. В суп она положила ровно пять кусочков мяса – всего в кастрюле их было десять, а супруга сеньора Ф. превыше всего ценила справедливость и симметрию. В дверь позвонили, и супруга сеньора Ф. быстрым шагом пошла в прихожую, надевая по дороге тонкую, немного ироническую улыбку. Она готовилась сказать что-то о мужьях, являющихся на запах супа, но за дверью оказался не муж, а служащий электрической компании. Служащий был хмур и деловит, суп его не интересовал, а интересовали показания счетчика, и тонкая улыбка супруги сеньора Ф. и заготовленная ею фраза пропали втуне. Немного раздосадованная, супруга сеньора Ф. вернулась на кухню, заглянула в кастрюлю, поворошила блестящей разливательной ложкой капусту и картошку и, воровато оглянувшись, вытащила и сунула себе в рот один кусочек мяса, самый неровный, с желтоватой каемочкой жира. В кастрюле осталось четыре кусочка, а в тарелке – пять, и супруга сеньора Ф., поморщившись, прямо пальцами выудила кусочек мяса из тарелки и съела его.

Теперь и в кастрюле, и в тарелке было по четыре кусочка. Супруга сеньора Ф. удовлетворенно вздохнула, обтерла пальцы кухонным полотенцем и уселась за стол.

Два часа спустя сеньор Ф. еще не вернулся от психиатра. Его супруга уже вымыла посуду, спрятала кастрюлю с остатками супа в холодильник, смела со стола крошки от бутерброда, посмотрела две серии любимого телесериала и одну – нелюбимого, выкурила, таясь, сигарету с ментолом, утопила окурок в унитазе, почистила зубы, проветрила на балконе тонкие желтоватые волосы и потихоньку начала волноваться о сеньоре Ф. Ей хотелось позвонить ему на мобильный телефон и спросить, собирается ли он сегодня домой, но она боялась прервать своим звонком прием и навредить терапии. Супруга сеньора Ф. любила сеньора Ф. и желала ему добра.

Сеньор Ф., человек мягкий, маленький и незаметный, уже давно нигде не работал и даже из дому почти не выходил, а только сидел у себя в комнате, вырезывал из бумаги человечков и раскрашивал их цветными карандашами. Человечки у него выходили забавные, но все на одно лицо, белые, румяные, улыбающиеся, в зеленых шапочках и красных жилетах. Скапливающихся человечков супруга сеньора Ф. раздавала соседским детям, вешала на рождественскую елку или просто собирала в большой пластиковый мешок и выносила на помойку. Сеньор Ф. этого не замечал, уже вырезанные и раскрашенные человечки его не интересовали. Супруга сеньора Ф. покупала ему бумагу и цветные карандаши, по вечерам целовала сеньора Ф. в блестящую лысину, а по утрам – в плохо выбритую щеку, кормила сеньора Ф. мясными супами и тушеными овощами и считала свою семейную жизнь удавшейся. И тут вдруг сеньор Ф. заговорил о том, что еще не поздно все изменить или отменить, супруга сеньора Ф. не разобрала как следует – от долгого молчания и грызения цветных карандашей дикция у сеньора Ф. была немного невнятная, – но обеспокоилась. После того как сеньор Ф. целую неделю ничего не вырезывал и не раскрашивал, а только ходил по комнатам и говорил, что еще не поздно все изменить (или отменить), супруга сеньора Ф. и отправила его к психиатру.

К ужину сеньора Ф. все еще не было. Супруга сеньора Ф. уже позвонила ему на мобильный телефон – телефон отозвался из ванной комнаты, сеньор Ф. зачем-то положил его в биде и там оставил. Следом супруга сеньора Ф. позвонила психиатру – доктор уехал, сегодня его уже не будет, ответил ей строгий женский голос, – и, сцепив зубы, свекрови. Ну, что же ты, милая, сказала свекровь, это же твой муж, ты за ним и следи, и отсоединилась. Супруга сеньора Ф. походила по квартире, выкурила еще одну сигарету, поела прямо из кастрюли с супом вареной капусты и, не удержавшись, съела еще один кусочек мяса, а три оставшихся разрезала пополам, чтобы их получилось шесть. К полуночи, не находя себе места от беспокойства, супруга сеньора Ф. надела черную юбку и жакет, отправилась в полицейскую часть и написала заявление об исчезновении своего мужа, сеньора Ф.

Да сбежал он, к бабке не ходи, сбежал, тихонько сказал полицейскому инспектору Витору Обадии дежурный сержант Мейрелеш. Если бы у меня была такая жена, я бы тоже сбежал, добавил он и соврал. Жена у сержанта Мейрелеша была точь-в-точь супруга сеньора Ф., такая же желтоволосая, деловитая и прижимистая, только помоложе, но сержант Мейрелеш любил ее до глубины своей сержантской души и никуда сбегать не собирался. Полицейский инспектор Витор Обадия неопределенно пожал плечами. Он тоже думал, что сеньор Ф. сбежал, но, с другой стороны, не исключен и несчастный случай.

Рано утром полицейский инспектор отправился к психиатру, доктору Н., худому смуглому человеку в расшитой петухами косоворотке и с жидкой белой бородой до середины груди, и узнал, что на прием сеньор Ф. не явился, доктор Н. зря прождал его пятнадцать минут, а потом велел медсестре пригласить следующего пациента, бугристо-толстую сеньору В., страдающую расстройством пищевого поведения.

Целую неделю полицейский инспектор Витор Обадия опрашивал родственников и соседей супругов Ф. и, придя наконец к какому-то выводу, запросил у судьи Гарсии ордер на обыск квартиры. Обыск проводил сам полицейский инспектор, ему помогали сержант Мейрелеш, бросающий зловещие взгляды на супругу сеньора Ф., и женщина-полицейский – за приземистость, кривоногость и непомерно выдающуюся нижнюю челюсть коллеги звали ее Бульдожкой.

Супруга сеньора Ф. неподвижно сидела в углу дивана. У нее было трагическое и оскорбленное выражение лица. Рядом с ней на стуле, не доставая ногами до пола и сложив руки на обтянутых форменной юбкой коленях, сидела Бульдожка и не сводила с нее выпуклых коричневых подернутых слезой глаз. Полицейский инспектор Витор Обадия и сержант Мейрелеш тщательно осмотрели шкафы, ящики комодов, тумбочки и большой, старинный, вишневого дерева буфет, доставшийся супруге сеньора Ф. от прабабушки. Ну вот, сказал, наконец, полицейский инспектор, я так и думал, вынул из кармана мобильный телефон и вышел в коридор. Сержант Мейрелеш сухо покивал головой в знак того, что он тоже думал именно так, и нехорошо посмотрел на супругу сеньора Ф. Супруга сеньора Ф. ответила ему ледяным взглядом. Бульдожка пошевелилась на своем стуле. Полицейский инспектор вернулся из коридора. Доктор сейчас приедет, сказал он добрым голосом, и действительно, не прошло и десяти минут, как в дверь без стука вошел доктор Н., на ходу пряча в карман маленькую расчесочку, которой он приглаживал в лифте свою белоснежную бороду. Лицо супруги сеньора Ф. выразило попеременно холодное недоумение, ужас и обреченность.

Он что же, мерещился ей, спросила Бульдожка, когда полицейская машина уже почти подъехала к части. Не знаю, уклончиво сказал полицейский инспектор Витор Обадия. Может, мерещился, а может, она его себе придумала, а потом поверила. Сразу видно, психованная женщина, сказал сержант Мейрелеш, ловко паркуясь между двумя мотоциклами. Если бы у меня была такая жена, я бы от нее тут же сбежал.

* * *

Через год бывшая супруга сеньора Ф. – теперь ее звали Ана Катарина Валенте – вышла из клиники совершенно излечившейся. Она твердо знала, что никакого сеньора Ф. на свете не существует и что вся их долгая и покойная совместная жизнь ей примстилась, – это было так же верно, как то, что ее зовут Аной Катариной. Она поискала логическое объяснение произошедшему с нею, но не нашла, поняла, что была все эти годы игрушкой в лапах Нечистого и испытала неодолимое желание укрыться от ужасов и соблазнов мира сего в монастыре.

С присущей ей тщательностью Ана Катарина перебрала все ордена и конгрегации и остановилась на ордене босых кармелиток. Выдержав короткий период послушничества, она приняла постриг и стала называться сестрой Маргаридой.

Полицейский инспектор Витор Обадия ушел на повышение и перебрался в столицу, сержант Мейрелеш, выдержав с третьей попытки экзамен на должность инспектора, занял его место, а Бульдожка родила, неизвестно от кого, тройню и выхлопотала себе лицензию на открытие на дому яслей для детей до двух лет.

Что же до сеньора Ф., то он поселился неподалеку от города, на большой опрятной ферме и выращивал на продажу маленьких нервных коз, размером с собаку. Тем утром, когда он шел на прием к психиатру, где-то возле железнодорожной станции на него внезапно снизошло понимание, как он может все изменить – или отменить, этот момент был ему самому не очень ясен, и сеньор Ф. предпочел в него не вдумываться. Снизошедшее понимание было восхитительным и пугающим, и в другое время сеньор Ф. ни за что бы не решился, но он был обижен на супругу за то, что она отправила его к психиатру, к тому же он плохо позавтракал и уже хотел обедать, но до обеда было еще два часа и психиатр, а мяса в супе наверняка было мало, вторых же блюд супруга сеньора Ф. отродясь не готовила, а на ужин ожидались тушеные овощи, и сеньор Ф., потоптавшись на месте и почесав блестящую лысину, решил – была не была – и частью все изменил, а частью – отменил, он и сам толком не понял, что это у него получилось. После чего ощутил себя фермером и знатоком мелкого рогатого скота по фамилии Алмейда, съел в станционном буфете два бифштекса с яйцом и жареной картошкой, выпил пива, сел в пригородный поезд и отправился за город искать себе ферму.

Еще через год, накануне Рождества, фермер Алмейда приехал на открытый рынок с грузовиком, полным еще теплых маленьких коз для рождественских трапез. Было раннее утро, солнце еще не встало, и на рынке было почти пусто, только задумавшаяся монахиня в коричневом облачении и белом головном уборе пощипывала букетик розмарина и со светлой улыбкой нюхала свои пальцы. Счастливого Рождества, сестра, сказал дружелюбно фермер Алмейда и совершенно оторопел, когда монахиня, коротко поглядев на него, вдруг яростно выкинула вперед сжатую в кулак правую руку с выпрямленным средним пальцем, остро пахнущим розмарином, развернулась и быстро ушла прочь, звонко шлепая босыми ногами по влажной утренней брусчатке.

Восемь microrrelatos

microrrelato – жанр крохотного рассказа, довольно типичный для испанской и испаноязычной литературы XX века (напр., Борхес и Касарес «Собрание коротких и необычайных историй»). в русской литературе существует как явление, но не имеет специального термина.

Прощание

Нике

сегодня, сказал шеф Силва, мы прощаемся с моим дорогим другом… с нашим дорогим другом, поправился он, уловив краем глаза недовольные шевеления в толпе официантов, с нашим дорогим другом Диогу. он появился у меня во времена, когда я был еще начинающим поваром, молодым и… – худым, ехидно подсказал кто-то из официантов, – и худым, благодушно согласился шеф Силва, поглаживая могучий, похожий на дирижабль, живот. сам Диогу тогда был совсем маленькой прозрачной личинкой. шеф Силва развел пальцы примерно на сантиметр, показывая, какой маленькой личинкой был Диогу. прошли годы, сказал он, мы оба выросли. Диогу как омар, я как профессионал. я, – шеф Силва покосился на официантов, официанты стояли тихие, смотрели в пол, и шеф Силва успокоенно отвернулся, – я… – выиграл десяток международных соревнований, хором проныли официанты, не разжимая губ. шеф Силва скривился и показал официантам большой, пухлый, поросший черной шерстью кулак. я выиграл десяток международных соревнований, повторил он твердым голосом, получил мишленовскую звезду. и все время со мной был Диогу. он был моим талисманом, моим советчиком, моим другом. я назвал в его честь ресторан. и вот, сегодня его не стало. шеф Силва неожиданно всхлипнул и стал сцарапывать ногтем какое-то пятнышко со своего безупречного передника – на переднике было написано «ресторан у Диогу» и изображен огромный улыбающийся омар с добрыми усталыми глазами. официанты опять зашевелились и зашептались, где-то звякнула упавшая вилка. шеф Силва вздрогнул и поднял голову. я прошу, сказал он, с усилием сглатывая, прошу всех почтить память нашего дорогого друга Диогу минутой молчания.

на мгновение в ресторане стало так тихо, что было слышно, как поднимается пар над тарелками и бродят в гигантском аквариуме омары с перевязанными клешнями. шеф Силва растроганно вздохнул, раскрыл рот, чтобы что-то добавить, и тут из угла за аквариумом раздалось бесстыдное громкое хлюпанье, с таким звуком втягивает в себя воду только что прочищенная раковина. все посмотрели туда. за маленьким столиком на одного сидел смуглый лысоватый мужчина с брюзгливым складчатым лицом и маленьким, хищным, как у пустельги, носом, и увлеченно высасывал огромную рачью клешню. видимо, ощутив на себе взгляды, мужчина поднял глаза. Qutet pasa?[6] неприязненно спросил он, утирая тканевым нагрудником с изображением Диогу малиновый, вспухший от еды рот. потом увидел шефа Силву и обвиняюще наставил на него палец. плохой омар, сказал он, дурно выговаривая португальские слова и тыча пальцем в шефа Силву, плохой, старый, жесткий омар. не мишленовская звезда, не! мужчина в последний раз ткнул пальцем и снова утер рот. в толпе официантов кто-то отчетливо хихикнул.

О доброте

…берет из приюта собак на дожитие, совсем старых, немощных, некрасивых, с седыми мордами, с проплешинами, с облезлыми хвостами, водит их на прогулку, обезноживших выносит на руках, кладет на травку, не гладит, не воркует, не тормошит, просто сидит, старые собаки ходят рядом, как пасущиеся коровы, глаза у нее круглые, прозрачные, как у чайки, и чаячий же голос, домой, говорит она старым собакам, и они послушно трусят домой, неходячих она несет под мышкой, они тянутся лизнуть, иногда дотягиваются, дома протирает всем лапы, насыпает в миски корм, сама пьет чай, смотрит телевизор, сунувшуюся под руку собаку не прогоняет, но и гладить не гладит, собака вскоре уйдет к себе на коврик, у каждой собаки свой, а она досмотрит телевизор, выключит, вымоет чашку из-под чая, встанет на колени и просит, чуть приглушив свой чаячий голос, чтобы не разбудить собак, Господи, просит, если этой ночью кто-нибудь должен умереть в этом доме, пусть это буду не я, пожалуйста, пусть не я, и старые собаки согласно вздыхают на своих ковриках…

Мать

…с годами помягчела, даже как-то чересчур, будто внутри что-то подкисло или забродило, стала добрей к беременным студенткам, начала заглядываться на женщин с детьми и улыбаться странной и болезненной улыбкой при виде торчащей из коляски толстенькой босой ножки с растопыренными розовыми пальчиками или свисающей сонной ручки в ямочках и со складочкой на запястье. потом словно проснулась, стала бодрей и жестче, сняла с ключей нелепый брелок в виде крохотного вязаного башмачка и подарила его секретарше. много работала, все свободное время писала и перед самым выходом на пенсию издала первые два тома учебника по материаловедению. первый том назвала Даниэль. второй – Паула…

О любви

…допустим, они с приятелем пишут сценарии мультфильмов или рисуют комиксы, может быть, даже не за деньги, а просто так, для удовольствия, а тут, говорит приятель, Дэн или Макс, а тут, говорит Макс, мусоля во рту карандаш, у него всегда во рту карандаш, а другой – за ухом, а третий – в кармане рубашки, и, может быть, еще один воткнут в длинный хвост волос, как шпилька у японки, – тут, говорит Макс, или, скорее, Дэн, тут он такой собирается пить кофе и, допустим, кладет себе еще ложку растворимого вот из этой банки, да? а напротив него сидит смерть, в таком, знаешь, домашнем халате в цветочек, но с капюшоном, в шлепанцах и с косой и говорит, смотри, говорит, допьешься до инфаркта, сказал и сам хохочет, страшно смешливый этот Дэн или Макс, все ему смешно, но рисует здорово, никто больше так не рисует, но все равно, ушел бы уже, он давно сказал, что торопится, и ему пора, но все никак не уйдет, пьет еще чашку кофе и опять говорит, смотри, допьешься до инфаркта, и снова хохочет, потом долго топчется в прихожей, рассказывает анекдоты, все сплошь старые, про нелепую смерть и про не бойся, мужик, я не к тебе, я к твоей канарейке, а потом, наконец, уходит, и герой спешит в комнату, там подозрительно и угрожающе тихо, ну, так и есть, вещи сложены стопочкой на диване, на полу стоит раскрытый докторский саквояжик, не черный, а коричневый, потертый, и она сидит в углу, брови подняты, углы губ опущены, так и есть, все слышала, ты, говорит сразу, не давая ему начать, какая же ты скотина, мало того что ни с кем меня не знакомишь, стесняешься, еще и имеешь наглость… имеешь наглость… раньше он ни за что бы не поверил, что она может заплакать, но она плачет, и как, взахлеб, со всхлипами, с подвываниями, у нее даже из носа начинает течь, когда она плачет, тут мы их и оставим, ничего особенного, обычная размолвка, они быстро помирятся, распихают в четыре руки ее вещи по ящикам, а потом будут пить кофе на кухне, вернее, он будет пить кофе, а она будет поигрывать косой, заплетать и расплетать пушистый кончик, и, когда он потянется положить себе еще ложку растворимого, она проворчит досадливо, когда-нибудь ты обязательно допьешься до инфаркта, и они оба засмеются, и другая коса в углу за дверью отзовется тоненьким неприятным звуком…

Две истории о чудесных рождениях

1

…не то чтобы родился и сразу умер, а просто с самого начала был неживой, а роженице не сказали, пожалели, первый ребеночек, сама немолодая уже, безмужняя, пусть, решили, отдохнет, бедная, а она все равно учуяла, что не так что-то пошло, ей и раньше говорили, предлежание, говорили, какое-то не такое и еще обвитие, это обвитие ее больше всего пугало, а чего бояться, кому Господь судит родиться живым, тому и обвитие не помеха, а кому нет, он и в сорок лет пояс из штанов вытащит и удавится, хоть спасай его, хоть не спасай, а ее, как привезли в зал, уложили на стол, от собственного чрева ширмочкой отгородили, заморозку такую сделали, чтобы она от ширмочки вниз ничего не чувствовала, разрезали и копаются, а она лежит и боится до ужаса, и просит, покажите мне его, покажите, а ей, вместо того чтобы показать, еще раз! и заморозки добавили, чтобы она уснула, а мертвенькое дитя ничего, не выкинули, а даже почистили немножко и в тряпочку завернули, как живого, и вот она просыпается утром у себя в палате, приходит к ней доктор и начинает объяснять все вежливо и сочувственно, у них сейчас с этим строго, не скажешь, как прежде, мол, а ты, дура, чего ждала в твои годы, скажи спасибо, что мертвый, а не урод, всю жизнь бы мучилась, вот он ей говорит про предлежание и обвитие, а она ничего слышать не хочет, заладила, покажите, покажите, принесите, ну, он сестричке велел принести, а сам ушел, никому лишний раз на горе смотреть не хочется, к тому же, он еще не завтракал, а в кабинете его ждала булочка и сметана, а потом сестричка, что он за ребеночком послал, к нему прибегает, сама белая, глаза выкатила, сосет, кричит, сосет, и вся дрожит и крестится, доктор булочку не доел, пошел обратно, приходит, сидит она на кровати, держит у груди мертвенькое дитя и улыбается, а оно сосет жадно, аж ходуном все ходит, и, что удивительно, живые дети, когда сосут, нет-нет и закашляются, потому что дышат, и, бывает, молоко у них идет не туда, а этот не дышит, вот и не захлебывается, и ведь не ошибка какая, как вот бывает, что примут человека за мертвого, а он живой, только чем-нибудь опоенный, ребеночку сразу все анализы сделали, даже докушать не дали, нет, совсем мертвый, только очень голодный и от этого орет громче живого, доктор чуть не плачет, не бывает, говорит, чтобы мертвый младенец кричал и грудь сосал, это против всех законов природы, а роженица дитя у него отняла, теплей в тряпочку увернула, шапочку на головку надела, у ней с собой была, вы, говорит, доктор, не переживайте, это, говорит, вы еще папашу его не видели, он еще и не такое делает, и по руке доктора похлопала…

2

…хороший был, богобоязненный юноша, очень тихий, никогда ни в таверну, ни на танцы, из дому только в церковь выходил и в школу, потом работать начал, но все равно себя блюл, ни с кем не гулял, родители очень им гордились. и вдруг такая незадача – ребенок. и, главное, вылитый он: сам кудрявенький, глазки голубые, над бровью родинка, и не скажешь, что подбросили или нашел. родители, конечно, к нему приступали, скажи да скажи, от кого, он только молчал и улыбался. грешили на одну тут, но она, как назло, взяла и замуж вышла и через два дня уехала, к тому же, она оказалась честной, муж ее, говорят, сам поверить не мог, принес с собою в таверну простыню и всем показывал, потому что в девицах жена его была очень бойкой, и он уже готовился к худшему и даже в первую брачную ночь захватил с собой в спальню новенький кнут, потом жалел, что не удалось опробовать.

а этот, как будто не о нем вся деревня говорит, живет себе и живет, младенца к спине примотает большой шалью, наподобие диких негритянок, и ходит то на поле, то в лес. родители от него отреклись, он в пустую мельницу перебрался, она сломанная была, но как-то я шел и видел, как там лопасти крутятся, починил, значит.

священник наш, падре Бриту, тоже к нему ходил, уговаривал покаяться, виданное ли дело, чтобы у мужчины ребеночек, тут не без дьявола, только он и священнику ничего не сказал, молчал и тетешкал младенца, будто падре Бриту вообще там нет, тогда падре запретил ему переступать порог церкви, нераскаявшийся грешник, сказал, хуже зачумленного, и в воскресной проповеди три раза это повторил. наши выслушали, а вечером в таверне кто-то говорит, мол, если от него с его противоестественным выродком не избавиться, их чума на нас перекинется, мы и глазом моргнуть не успеем, а дьявол будет уже пить с нами вино и плясать с нашими девушками, а может, и еще чего похуже, и все сразу согласились, только долго не могли решить, что с ними делать – повесить, утопить или сжечь, и, пока мы спорили, кто-то его предупредил. мы пришли с факелами, а мельница пустая стоит, только лопасти крутятся и какие-то впопыхах забытые вещи валяются.

мельницу мы потом все равно сожгли, вина взяли, закусок, девушек позвали, веселились всю ночь, пока все не выгорело, и у некоторых девушек потом были неприятности, а нас, кажется, Бог миловал…

История о чудесном нерождении

а он все не рождался. уже и матушка, подавившись криком, жалко запрокинула голову, будто ощипанная курица на рынке, и закатила глаза под лоб, уже у крепенькой бойкой акушерки вдруг пропал голос, и она только широко разевала рот, словно продолжала беззвучно кричать тужься, тужься, дура, кому говорят, тужься, а потом захлопывала его с неприятным клацаньем, уже бежал из коридора врач и другой врач, и ражий медбрат волоком тащил какой-то сложный медицинский агрегат, весь в экранах, кнопках и мигающих лампочках, уже две молоденькие сестрички в марлевых масках, пихая перепуганного бледного отца остренькими грудками и тощенькими локотками, оттолкали его в коридор, уже во всем мире люди, не понимая, что делают и зачем, повернулись лицом к роддому и зашептали каждый на своем языке, Господи, помилуй, Господи, помилуй, а он все не рождался и не рождался и, наконец, не родился совсем.

В тот год

Кате

…это произошло в тот год, когда у вдовы монтейро родился внук с зубами, волосами, сигаретой в углу рта и с правами на вождение грузового автотранспорта на цепочке, вдова монтейро долго плакала и молилась, а потом купила внуку автобус, и теперь у них самая большая транспортная компания на нашем берегу…

…это произошло в тот год, когда вера силва научила кота говорить, она хотела, чтобы ей было с кем смотреть вечерами телевизор и обсуждать знаменитостей, но кот обнаружил в себе призвание и уехал в столицу вести в газете колонку светских сплетен, а вера силва смотрит телевизор вдвоем с молчаливой неграмотной канарейкой…

…это произошло в тот год, когда приходящая уборщица дона филомена нашла в мусорной куче царствие небесное, сунула его в карман рабочего передника и там забыла…

…это произошло в тот год, когда в церкви заплакала статуя святого тобиаса, покровителя здешних мест. падре жайме пал перед статуей ниц, встань, сказала статуя, всхлипывая, прими душ и переоденься в свежее, у меня дыхание перехватывает и глаза режет, когда ты проходишь мимо…

…это произошло в тот год, когда корова кума аждрубала вместо молока стала давать кофе, какао и клубнично-банановый коктейль, а жена кума аждрубала испугалась и хотела корову продать, я тебе продам, сказал кум аждрубал, я тебе так продам, и открыл молочное кафе «у коровы»…

…это произошло в тот год, когда небо расшаталось в своих гнездах и чуть не упало на землю, и внук вдовы монтейро, падре жайме и кум аждрубал целый день пытались подпереть его старым шкафом вдовы и двумя церковными скамейками, поставленными на попа. кум аждрубал еще забрался на шкаф и кое-где прибил небо гвоздиками. теперь оно держится крепко, только его слегка перекосило, и все светила и облака соскальзывают с него куда-то за реку…

…в тот самый год моя пестрая курица снесла яйцо сразу с пятью желтками, все разного цвета, я пригласила на яичницу веру силву, дону филомену и вдову монтейро, но они сказали, что про пять желтков я все выдумала, и не пришли.

Странные и жуткие места

Шампанерия

Шампанерия, маленький полутемный зал на полторы дюжины столиков почти полон, в воздухе висит негромкий, но плотный гул, какой возникает, когда в небольшом месте сосредоточенно жует сразу несколько десятков хорошо воспитанных людей. Официантка, очень молодая, очень худая, настолько темнокожая, что в сумраке зала не видать ничего, кроме белого передничка и очень розовых ладоней, бесшумно двигается между столиками, разнося закуски и разливая шампанское.

– мама, я не хочу эту ракушку, она противная!

– чшшш, не кричи и не говори глупостей, не хочешь ракушку – скушай вот гриб.

– гриб тоже противный!

Мы тоже в ресторане, но почему-то не видим ни ребенка, ни матери, как ни стараемся. У нас вообще странный угол обзора, как будто мы смотрим сверху. Сбоку. Сверху. Снизу. Сбоку. С нами явно что-то не то, мы как будто прыгаем на батуте в сильных искажающих очках, прямо перед глазами на скорости появляются то странно-большие корзиночки с медом, то бокал с шампанским, почему он такой огромный? И изогнутый? То чудовищных размеров вилка, то чей-то распахнутый, как пещера, рот, то размытое темное лицо официантки, она угрожающе взмахивает темной рукой, но мы уже уткнулись в тарелку и теперь видим только огромную крошку желтка, прекрасную, вкусную крошку,

– мама, мама, смотри, муха! У меня на тарелке муха!

Муха? Здесь? В шампанерии? Не может быть, ребенок что-то перепутал, смотрим на ребенка, теперь мы его видим, ужасно некрасивый ребенок, с огромными глазами, носом и ртом, уставился прямо на нас, скажите ему, кто-нибудь, что неприлично – так смотреть.

– чшшшшшш, не кричи, кому сказала, сейчас дядяхозяин подойдет.

Правильно, пусть подойдет, это же невозможно, зачем эти люди приводят с собой детей, ни поесть спокойно, ничего.

– вот, смотрите! Наглая такая! При ваших ценах вы могли бы! Мы такие деньги платим!..

Хозяин, высокий, невозможно высокий, разве человек может быть таким высоким, у него же голова прямо под потолком, достает из кармана очки, интересно, он дотянется до своего лица, руки-то у него недлинные, мы хотим посмотреть поближе, мы видим рот хозяина, бледный, кривой рот, над верхней губой торчит толстый черный волос, тонкие губы раскрываются, раскрываются, из черного провала выскакивает, разворачиваясь на лету, розовое, блестящее, липкое, липкое, пусти, пусти, пу…

Свет гаснет. Мы больше ничего не видим и, кажется, больше ничего не чувствуем.

Шампанерия. Маленький полутемный зал на полторы дюжины столиков почти полон, в воздухе висит негромкий, но плотный гул.

– мама, дядя съел муху?

– чшшшшш, не кричи, скушай вот корзиночку с медом.

Хозяин, высокий, невероятно высокий, голова почти под потолком, расхаживает по залу, заложив руки за спину. К его нижней губе, бледной и кривой, прилипло что-то маленькое, прозрачное, похожее на… ну вот, слетело, мы так и не рассмотрели.

За борьбу с курением

Мы стоим на лестничной площадке и смотрим на дым, мы никогда в жизни не видели такого густого, плотного, такого белого в серых разводах дыма, мы так засмотрелись, что на секунду забыли, что мы здесь делаем, может быть, мы летели и попали в облако, или вокруг нас пожар, а мы задохнулись и лежим на полу, хотя нет, мы стоим на лестничной клетке, мы только что вышли из старого скрипучего лифта с металлической дверью, мы вспомнили, мы просто идем на вечеринку, у нас и приглашение есть, квадратный конверт из шершавой коричневой бумаги, чужой, надо признаться, конверт, нам дал его Акасиу, наш почтальон. Это очень странно, минуту назад мы даже имени такого не знали – Акасиу, и вдруг оказывается, что это наш почтальон и что у нас с ним договор, мы придерживаем по утрам собаку, за это он отдает нам ничьи письма и лишние журналы, а газеты он бы и рад отдавать, но мы не берем, мы не читаем газет, а в журналах бывают красивые картинки и всякие полезные вещи, то крем, то влажная, остро пахнущая салфетка, а один раз была целая кошачья еда в черном с золотом пакетике, мы отдали пакетик собаке, собака отнесла его во двор и закопала и охраняла потом от Акасиу. Стоя на лестничной клетке и глядя на дым, мы вспоминаем, что Акасиу до смерти боится нашей собаки, он вбил себе в голову, что собаки не любят почтальонов, и, когда приходит, надевает поверх форменной рубашки черный плащ с поясом, чтобы казаться кем-то другим, но собака все равно на него кидается, собака просто не любит людей в черных плащах, а к почтальонам равнодушна, но, если мы расскажем об этом Акасиу, он перестанет отдавать нам письма и журналы.

– ну что, пошли? – спрашивает Акасиу, оказывается, он увязался за нами, стоит тут в своем черном плаще с поясом и боится, что где-то в дыму прячется собака.

– пошли, – говорим мы, вытаскиваем наш коричневый пригласительный конверт, входим в дым и пропадаем. С этого момента мы ничего не видим, даже наших лиц, даже наших рук, только белое и серое, наверное, это и есть вечеринка, думаем мы.

Где-то в глубине шумно веселятся какие-то люди, звучит музыка, звенят стаканы. Мы не хотим идти туда, нам хорошо здесь, в дыму.

– я ничего не вижу! – ноет Акасиу. Таким же тоном он просит нас придержать собаку, чтобы он мог добежать до почтовых ящиков.

Мы тоже ничего не видим, но нам это нравится.

– ну, за борьбу с курением! – восклицает где-то в глубине чей-то голос и закашливается, нам почему-то становится смешно, и мы смеемся, смеемся…

Проигравший ставит выпивку

Герой и героиня сталкиваются у лифта, герой здоровается подчеркнуто дружелюбно, героиня отвечает коротко, почти сухо. У них есть какая-то предыстория, даже не предыстория, а так, предисловие, совсем маленькое, буквально несколько строк от автора, ровно столько, чтобы герой заулыбался, скорее довольно, чем приветливо, а героиня – отвернулась и покраснела, не вся, только скулы и почему-то шея пятнами, некрасиво, но нам-то что, играем, играем, возбужденно шепчешь ты, толкая меня локтем, ну хорошо, играем, мне герой, тебе героиня, проигравший ставит выпивку, почему тебе всегда герой, обижаешься ты, ладно, пусть тебе герой, а героиня – мне, один-ноль, я веду, я смошенничала с героиней, не отвлекайся, шипишь ты, играем!

В лифте они говорят о погоде, вы заметили, как сегодня холодно, выговаривает героиня сопротивляющимися губами, зима, веско отвечает герой, декабрь, и снова улыбается, заставляя героиню опустить глаза и уставиться на носки своих ботинок, какие дурацкие ботинки, думаю я, разве же можно такое носить, молчи, яростно думаешь ты и снова толкаешь меня локтем. Лифт останавливается на восьмом этаже. Мне выходить, говорит героиня, не поднимая глаз, – какие дурацкие, невыносимо дурацкие ботинки, тоскует она, зачем я их купила, кому я их купила, такая гадость, и совершенно мне не идут, мне тоже, говорит герой и поясняет, поймав оторопелый взгляд героини, мне тоже здесь выходить, и действительно выходит, пропустив героиню на полшага вперед и коротко, но уверенно потрогав взглядом ее шею, спину и, не играй за меня, шипишь ты, не смей, не злись, говорю, один-один, хорошо? Они идут по коридору, по вытертой зеленой тканевой дорожке, героиня старается держать спину прямо и считает шаги, герой ничего не считает, он просто себе идет, у него красивые плечи, и лопатки под тонким свитером ходят красиво, многообещающе ходят лопатки, жалко, героиня на полшага впереди и не видит. Героиня останавливается рядом со своим номером, чувствуя героя всей своей сведенной от усилия спиной. Ну, говорит она чуть громче и пронзительнее, чем ей бы хотелось, морщится и замолкает, это ваш номер, удивляется герой, действительно удивляется, даже улыбаться перестал, а я вот… в соседнем…

Героиня захлопывает за собой дверь, решительно поворачивает засов, делает два громких шага внутрь комнаты и тут же возвращается на цыпочках и прикладывает ухо к двери. ей кажется, что она слышит, как герой ходит по комнате, она почти видит его, вот он стаскивает свитер, вот идет, голый по пояс, к окну, героиня представляет его себе подробно, в деталях, и лопатки ходят красиво, как наяву, героиня упирается лбом в холодную дверь и еле слышно поскуливает, два-один, торжествующе шипишь ты, получи!

Герой тем временем уселся на кровать и сидит там, как подтаявший сугроб, где его плечи, где лопатки, свитера он не снял и не собирается, ему как-то зябко, и куда, интересно, вяло думает он, делась его теплая куртка, а может, он думает, что надо бы принять душ и лечь спать, или пойти в бар и выпить, или поискать по телевизору футбол, с этими героями никогда не поймешь, с героинями проще, но сейчас моя героиня сидит у себя в номере у двери, прямо на полу, когда только успела, и жалеет себя, такую несчастную, в таких дурацких ботинках, до слез, и вот-вот зарыдает в голос, сдаешься, нетерпеливо спрашиваешь ты, конечно, сдаюсь, ничего тут уже не сделать, никакой истории, так и останется коротенькое предисловие, и мы идем в бар, и я беру тебе выпить, и себе выпить, и мы сидим в низких мягких кожаных креслах, ужасно низких и ужасно мягких, колени в них получаются выше головы, и встать потом будет невозможно, нам все время приносят выпить, еще и еще, и тут в бар входят герой и героиня, и героиня идет танцующе, красиво идет, не сутулясь и не напрягаясь, и ботинки на ней вроде бы уже совсем не такие дурацкие, и герой на нее смотрит с растроганным удовольствием, ну и кто теперь сдается, хочу спросить я, но вместо этого просто вытягиваю руку и толкаю тебя в плечо, а ты толкаешь меня, и несколько минут мы неуклюже возимся в наших ужасно низких кожаных креслах.

Смотри-ка, говорит героиня, думаешь, они пара, да ну, говорит герой, просто дуры, а по-моему, пара, задумчиво возражает героиня, не сводя с нас взгляда, спорим, что пара, давай, спорим, проигравший ставит выпивку.

Океан

1

Ноэмии не нравился океан. Столько соленой воды, думала она, щурясь, зачем ее столько? И воду испортили, и соль зря потратили.

Ноэмия родилась в горах, в крошечном, косо прилепившемся к склону каменном доме, похожем, скорее, на ласточкино гнездо, чем на человеческое жилье. Ниже по склону текла безымянная речка. Ноэмия носила воду ведрами и поливала маленькое кукурузное поле и капустные грядки. Летом речка становилась пугающе-узкой, будто вот-вот пересохнет, но никогда не пересыхала, только пугала. И я, как эта речка, думала Ноэмия, утирая грязной рукой вспотевшее лицо. Тоже живу себе куда-то и никак не могу перестать.

2

Когда Ноэмия дожила до середины, умерла ее сестра. Сестра была намного старше Ноэмии. Сколько Ноэмия себя помнила, сестра лежала на длинном черном сундуке, уставясь в потолок, и время от времени что-то громко бормотала. В детстве Ноэмия думала, что сестра с кем-то разговаривает. Она ложилась на пол рядом с сундуком и тоже уставлялась в потолок, но так ни разу никого и не увидела. Со временем сестра перестала бормотать, только шевелила губами и иногда пускала пузыри, когда Ноэмия кормила ее кукурузной кашей.

В ночь перед своей смертью сестра неожиданно завозилась и села на своем сундуке. Ты что? спросила Ноэмия, не отрывая головы от подушки. Спи давай. Сестра не обратила на Ноэмию никакого внимания. Она сидела, запрокинув лицо к потолку, и грозила кому-то обоими кулаками. И не смотри на меня, вдруг выкрикнула сестра, упала на спину и умерла. Утром Ноэмия закопала ее на кукурузном поле.

3

Тем же летом к Ноэмии пришли два человека. Можно посмотреть ваши документы на землю, спросил бледный узкий человек в синем пиджаке и голубом галстуке. Ноэмия, не отрываясь, глядела на галстук и страдальчески морщила лоб. Ей безумно хотелось потрогать сияющую голубую ткань, но она чувствовала, что нельзя. Кретинка, с отвращением сказал другой человек, пониже и пошире, в розовой рубашке с закатанными рукавами. Дегенератка. Они тут в горах все такие. Человек в синем пиджаке и голубом галстуке покачал головой и вдруг протянул Ноэмии руку. Инженер Эужениу Рамуш к вашим услугам, барышня, сказал он. А вас как зовут? Ноэмия посмотрела на руку. Рука тоже была бледная и узкая, с тонкими пальцами и гладкими розовыми ногтями. На мизинце поблескивал перстень с синим камнем. Ноэмия остро позавидовала сестре. Лежит себе на кукурузном поле, никто ее не трогает.

4

Инженер вышел в отставку, увез Ноэмию на побережье и поселил в высокой узкой башне, Ноэмия никогда раньше таких не видела. С детства хотел быть смотрителем маяка, сказал инженер и любовно потрепал башню по стене. Конечно, господин инженер, сказала Ноэмия и тоже потрогала стену башни. Стена была шершавая, слегка влажная и соленая даже на ощупь. Ноэмия незаметно вытерла руку об юбку. Эужениу, сказал инженер. Зови меня Эужениу.

5

Жить на побережье было нетрудно и даже приятно, если бы не океан. Океан был везде. По утрам, открывая разбухшие деревянные ставни, Ноэмия молилась вслух, чтобы океан куда-нибудь пропал, ушел или пересох. Но океан никуда не уходил, издевался, заглядывал в окна, обдавал солеными брызгами. Иногда он отступал и отворачивался, как будто вовсе не видит Ноэмии, но, стоило ей отойти подальше от башни, как океан накидывался на нее, хватал за ноги и за подол длинной юбки, старался опрокинуть, стукнуть головой о камень или забить рот песком. Мокрая Ноэмия бегом спасалась в башне, а океан гнался за ней до самой двери и долго еще караулил у входа, стучал по ступеням, скребся в стену и чем-то неприятно скрежетал.

Инженер Эужениу Рамуш смеялся над Ноэмией. Дурочка, говорил он, складывая в сумку полосатое полотенце, газету, очки для чтения и крем от загара, чтобы не сжечь на солнце бледную узкую спину, чего ты боишься, идем купаться, смотри, какая вода спокойная, зеркало, а не вода. Ноэмия улыбалась и качала головой. Он просто затаился, думала она, затаился и ждет, чтобы я поверила и расслабилась. Тут-то он и… Ноэмия не знала, что «и», но очень боялась и все время была начеку.

6

В конце концов, океан, конечно, ее поймал. Произошло это в начале ноября, накануне дня святого Мартина. Инженер ушел утром в деревню и не вернулся до полуночи. Ноэмия вначале ждала его с ужином, потом накрыла еду салфеткой, погасила свет в кухне и ушла к себе. Она совсем уже засыпала, когда хлопнула входная дверь, и послышался скрежет запираемого замка. Ноэмия села и прислушалась. Натужно проскрипели ступени. Потом рывком открылась дверь Ноэмииной комнаты, и инженер Эужениу Рамуш, мокрый с головы до ног, упал на кровать, подминая под себя Ноэмию и капая соленой водой на чистые простыни. От него пахло рыбой, водорослями и чем-то еще, смутно знакомым и тошнотворным.

7

Наутро инженера в постели не было. Его вообще нигде не было, Ноэмия тщательно осмотрела всю башню снизу доверху. Два дня спустя его тело принесли рыбаки из деревни. Положили на пол в кухне, перекрестились и ушли, шаркая ногами. Ноэмия присела на корточки, потрогала пальцем влажное и холодное лицо инженера, и ее вырвало желчью.

8

Когда родился Томаш, Ноэмия понесла его в деревню к старой Торезе. Тореза умела завязывать ветер, нагонять тучи, лечить от несчастной любви и родимчика. Рыбаки считали ее ведьмой.

Хороший мальчик, одобрительно сказала Тореза, распеленав Томаша, мокрый. Мокрый Томаш махал розовыми ногами и ворковал, как прибой. Хороший мальчик, повторила Тореза. Увози его отсюда.

Почему, спросила Ноэмия. Потому что отец захочет его забрать, сказала Тореза. Что ты тогда будешь делать? Ноэмия открыла рот, чтобы сказать, что отец ничего не захочет, что отец мертв, она сама закопала его за башней, но посмотрела в слезящиеся серо-зеленые глаза Торезы и просто кивнула. Я как река, неожиданно подумала она. Дотекла до океана, сейчас потеку обратно.

9

Ноэмия никогда не рассказывала Томашу ни про океан, ни про инженера Эужениу Рамуша. Она учила его носить воду ведрами из реки, колоть дрова, собирать дикую ежевику на варенье, сажать кукурузу и капусту. Когда Ноэмия умерла, Томаш не стал закапывать ее на кукурузном поле, как она просила, а завернул в одеяло, положил под навесом для дров и принялся таскать камни для башни.

Башня у него вышла неровная и не очень высокая, но все равно было видно, что это башня, длинная и узкая. В изножие Томаш зарыл завернутую в одеяло Ноэмию, а наверху установил керосиновую лампу. Вечером он засветил лампу, сел у башни, привалившись к ней спиной, и закрыл глаза. Воздух пах солью, рыбой и чем-то еще, и раздавались странные звуки, как будто у ног Томаша колыхалось сразу очень много воды.

Два рассказа про дневного сторожа Мейрелеша

Рассказ первый. ЧАЙКА

Уже засыпая, дневной сторож Мейрелеш вспомнил, что так и не покормил песок. Он полежал несколько секунд с закрытыми глазами, думая, вставать ему, или, может, обойдется, и в этом была его ошибка, потому что сон затягивал не хуже песка, и, когда дневной сторож понял, что не обойдется, и попытался открыть глаза и сесть в постели, все тело оказалось надежно спеленуто сном, и сесть не получилось. Мейрелеш дернулся несколько раз, вначале с надеждой, потом просто из упрямства, чшшшшш, чшшшшш, зашептал ему в ухо сон-песок и обнял его покрепче всеми своими сухими теплыми лапками. За закрытыми глазами заскакали крошечные прозрачные рачки, насыпали песчинок в нос и уши, дневной сторож Мейрелеш хотел откашляться, но откашляться не получилось тоже. Чшшшш, чшшшшшшш, шуршало в ушах, и Мейрелеш вздохнул, расслабился и поплыл в своем золотистом сыпучем сне. Ему снился голодный песок, угрюмо ждущий своего ужина за воротами, песок казался сырым, тяжелым и каким-то почти больным, но Мейрелеш не верил в его болезнь, недавно он видел, как песок поймал чайку, большую бело-серую птицу с оранжевыми глазами, которая решила поохотиться на прозрачных песчаных рачков. Песчаные рачки разбегались, как блохи, чайка увлеченно хватала клювом то воздух, то песчинки, потом что-то почувствовала, подпрыгнула, поджимая красные блестящие ноги, суетливо захлопала крыльями, но улететь не успела, взметнулся фонтанчик песка, раздалось торжествующее шуршание, короткий отчаянный вопль, хруст ломающихся перьев, и вот уже фонтанчик опал, и прозрачные рачки деловито тащат почти невесомую белую пушинку, все, что осталось от большой птицы.

Не просыпаясь, дневной сторож Мейрелеш попытался вспомнить, когда именно песок поймал чайку. По всему выходило, что сегодня с утра. Может, обойдется, подумал Мейрелеш, чайка тоже еда, а песок всегда ест сколько дают, Мейрелеш в последнее время кормил его супом из пакета. Один пакет себе, другой песку, песок особенно любил с креветками, розовыми безголовыми сестрами прыгучих песчаных рачков. Обойдется, еще раз подумал дневной сторож Мейрелеш, успокоенно вздохнул и повернулся на другой бок. Сон-песок тихонечко побаюкал его и прилег рядом.

Рассказ второй. ЖЕНЩИНА

Дневной сторож Мейрелеш любит вспоминать, как все было раньше, когда еще было казино, и пляж, и рестораны. Сторожить ему сейчас нечего, поэтому он просто прогуливается и разговаривает с песком. Помнишь, говорит он песку, вот там была набережная? Песку неинтересна набережная, за набережной начинается несъедобная вода, и он делает вид, что охотится на Мейрелеша, хватает его за ноги и пытается уронить. Дневной сторож Мейрелеш падает и смеется, но потом вспоминает о женщине и мрачнеет. Песок отпускает его ноги и смущенно шуршит.

Женщину себе Мейрелеш нашел у англичан. «Смотри, Мейрелеш, – сказал за неделю до этого управляющий, господин Карлуш Матуш, – остаешься тут на хозяйстве», – и пошевелил пальцами правой ноги. Левая нога господина Карлуша уже почти сидела в машине, а правая еще стояла рядом, зеленой резиновой тапочкой в серой цементной пыли, песка уже было много, он только что доел закрытый кондоминиум дальше по берегу и подобрался к домикам англичан, но еще стояло новое казино, и была цементная пыль, и привозной круглый гравий, и цветная плитка, и немного травы, а нога в тапочке у господина Карлуша Матуша была розовая, как будто умытая, стояла в цементной пыли и все время шевелила пальцами. Мейрелешу казалось, что это нога так разговаривает с ним, Мейрелешем, и, чтобы не быть невежливым, в ответ тоже изо всех сил шевелил пальцами ног, но его ноги были в ботинках, и нога господина Карлуша их не видела. «Не спи, Мейрелеш, – нетерпеливо сказал господин Карлуш Матуш. – Ты же сторож». «Дневной сторож», – уточнил Мейрелеш. «Дневной сторож, – согласился господин Карлуш Матуш, сигнализируя пальцами правой ноги. – Поэтому сторожи». «Я не сплю, – сказал дневной сторож Мейрелеш, – я сторожу. А домики англичан тоже сторожить?» Управляющий, господин Карлуш Матуш, закрыл глаза. Лицо его сморщилось, как будто он собрался чихнуть, пальцы правой ноги судорожно растопырились. Дневной сторож Мейрелеш тоже закрыл глаза, чтобы не видеть, как чихнет господин управляющий, и стал слушать, как песок сыплется в пустой бассейн самого дальнего, еще недостроенного английского домика. «Нет», – сказал господин Карлуш Матуш, и Мейрелеш открыл глаза. Управляющий уже сидел в машине обеими ногами, глаза у него были открыты, лицо снова гладкое. «Домики англичан сторожить не надо, – сказал он. – Они уже почти все. Просто посмотри быстро, что англичане там оставили, и, если что-нибудь важное, позвони. У тебя есть мой телефон?» «Нет», – сказал дневной сторож Мейрелеш. «Ну и вот», – непонятно сказал господин Карлуш Матуш, закрыл дверь машины и постучал водителю в спину. Потом он выглянул в окно. «Удачи тебе, Мейрелеш». Дневной сторож Мейрелеш молча пошевелил пальцами ног в ботинках.

Осматривать домики англичан он начал с самого последнего, недостроенного, хотя там англичане точно не оставили ничего важного. Песок уже заполнил бассейн и понемногу выплескивался на дорожку, по пустому домику восторженно скакали прозрачные песчаные рачки. Дневной сторож Мейрелеш разулся и походил по песку босиком. Песок был приятный, теплый и сухой. Ну, ты, сказал ему Мейрелеш, притопывая босой ногой, песок. Чшшшш, прошуршал в ответ песок.

Всего домиков было семь, и Мейрелеш осматривал их по одному в день, искал важное, но нашел только обрывки вчерашней жизни англичан: чашки, подушку, неполную коробку цветных каранадшей, чемодан с отломанным колесиком, три зонтика, ящик сардин, неначатый шампунь в красивой бутылочке, печенье в круглых жестяных коробках, раньше Мейрелеш никогда такого печенья не ел, а сейчас попробовал, и оно ему не понравилось. Еще были разные носки, три пары одинаковых резиновых тапочек, слишком маленьких для Мейрелеша, прозрачная баночка с гладкими желтыми таблетками, десять крышек от кастрюль без кастрюль, стиральный порошок в надорванной коробке, новая соска в упаковке, овсяные отруби, много мыла с разными запахами, надувной резиновый лебедь и женщина. Женщину Мейрелеш нашел на кухне, она сидела за столом и ела печенье из красной жестяной коробки. Увидев дневного сторожа, она пододвинула коробку поближе к себе, поискала, не заглядывая, пальцами, вынула одно печенье и протянула Мейрелешу. Спасибо, сказал Мейрелеш, не хочу. Чшшшш, сказала женщина, встала и вложила печенье ему в рот.

Женщина была хорошая, коричневая и толстая, очень мягкая на ощупь, Мейрелеш потрогал ее украдкой за бок и даже удивился, что живой человек может быть такой мягкий. Она помогла Мейрелешу перетащить вещи англичан в домик, который управляющий, господин Карлуш Матуш, называл сторожкой, и сама тоже перешла, прижимая к себе свою коробку. Она совсем не разговаривала по-человечески, только шуршала, как песок, и иногда вдруг начинала посвистывать – смеяться, и тогда вся колыхалась, и Мейрелеш никак не мог решить, дурочка она или просто англичанка. В домике женщина сразу пошла на кухню и стала там стучать крышками от кастрюль, а дневной сторож Мейрелеш лег на пол думать, как хорошо ему теперь будет, теплый сухой песок, теплая мягкая женщина, и больше никого.

Собаку женщина отобрала у песка. Дневной сторож Мейрелеш уходил сторожить, а когда вернулся, услышал шуршание и визг и увидел, как женщина, разъяренно шурша, тянет за шкуру большую пятнистую собаку. Задняя половина собаки утонула в песке, а передняя визжала и молотила лапами. Вид у собаки был такой, как будто ее едят, и Мейрелеш вдруг подумал, что песок совсем не такой приятный, как ему казалось, и испугался. В этот момент женщина дернула особенно сильно, собака взвыла, и они обе покатились по песку, давя прозрачных песчаных рачков.

Дневному сторожу Мейрелешу собака была ни к чему, но женщина его не спрашивала, она коротко прошуршала собаке, и собака пошла за ней в сторожку. Там они сели, обнявшись, и женщина стала кормить собаку печеньем из своей красной жестяной коробки. Собака благодарно ела. Мейрелеш сказал себе, что каждому дневному сторожу обязательно нужна большая пятнистая собака, что с собакой сторожить сподручнее, он сказал это вслух три раза своим самым убедительным голосом, но внутри ему было очень страшно от того, что женщина наверняка разозлила песок, и теперь песок будет мстить им обоим, не умея отличить Мейрелеша от женщины. Мейрелеш попытался объяснить это женщине, но женщина не дослушала, зашуршала раздраженно и ушла на кухню. За ней, облизываясь и цокая когтями, ушла собака.

На следующий день оказалось, что за ночь песок спешно проглотил оставшиеся домики англичан, бывший ресторан и пустое казино и подобрался к сторожке. Когда дневной сторож Мейрелеш выглянул за ворота, в лицо ему бросились песчаные рачки. Мейрелеш захлопнул створку ворот, обернулся и посмотрел на собаку. Собака лежала на пороге, головой на маленьких резиновых тапочках, и как будто спала. Почувствовав взгляд Мейрелеша, она поднялась, потянулась, выставив пятнистый зад, протяжно зевнула, подошла к женщине и с громким вздохом обрушилась у ее ног. Женщина немедленно начала посвистывать и колыхаться, а дневной сторож Мейрелеш сплюнул.

Он сумел вернуть собаку песку, просто подманил ее вечером к воротам, распахнул створку и вытолкнул прочь. Раздалось жуткое шуршание, визг, женщина выбежала из сторожки, шурша громче песка, дневной сторож Мейрелеш растопырил руки, чтобы ее не пустить, но женщина даже внимания не обратила, пробежала сквозь него, Мейрелеш так и не понял, как она это сделала, дернула на себя створку ворот и исчезла в густом песчаном облаке. Дневной сторож не стал смотреть, закрыл ворота и больше не выглядывал до утра, а утром вышел сторожить и никого не нашел, ни женщины, ни собаки, только песок у самых ворот, спокойный, теплый, приятный песок, крохотные прозрачные рачки скачут радостно, перекидывают золотистые песчинки с места на место. Мейрелеш пошел на кухню, взял красную жестяную банку с печеньем и отдал печенье песку.

По вечерам дневной сторож Мейрелеш кормит песок супом из пакета. Песок съедает один пакет, иногда даже не целиком, и его приходится уговаривать. Мейрелешу с трудом верится, что это тот же самый песок, который съел домики англичан, и новое казино, и пристань, и закрытый кондоминиум. Если не доешь суп, говорит Мейрелеш, не расскажу тебе про управляющего Карлуша Матуша. Песок быстро выедает из супа креветок, а остальное исподтишка скармливает рачкам. Дневной сторож Мейрелеш разувается и показывает, как шевелила пальцами нога господина управляющего. Песок посвистывает и колышется, крохотные рачки, развеселившись, кидают в Мейрелеша песчинками.

Иногда дневной сторож Мейрелеш вспоминает женщину и собаку. Женщина была хорошая, и такая мягкая, и могла бы еще послужить, и собака ему, наверное, тоже бы пригодилась, какой же он сторож без собаки. Дневной сторож Мейрелеш отворачивается от песка и прерывисто вздыхает. Чшшшшш, чшшшшшш, шепчет песок, чшшшшш.

Поле Лидий

в то лето невиданно уродилась капуста, пропал отец и появилась Лидия. как-то с утра мать выставила Марилию из дома и велела не возвращаться, пока не позовут. Марилия сидела на поле и смотрела на капусту. ей нравилось, что капусты много и что от нее есть польза. целое поле капусты – целое поле пользы, думала Марилия. у нее были простые, ясные мысли.

из дома вышла соседка, что-то прокричала резким жестяным голосом и помахала Марилии рукой. Марилия встала и пошла в дом. в доме было полно других соседок, они разговаривали негромко, но возбужденно и от этого визгливо. мать сидела на кровати и держала что-то в руках. что-то было живое, влажное и шевелилось.

что, спросила Марилия. полными фразами она разговаривать умела, но не любила. от лишних слов не было пользы, они только путали.

ребенок, сказала мать, покачивая ребенка. ребенок тихонько квакал.

зачем, спросила Марилия и ткнула пальцем в лиловую сморщенную лапку. лапка сморщилась еще больше и отдернулась. Марилия улыбнулась. ребенок был похож сразу на всех котят, которых ее кошка родила в прошлом году. котята были бесполезные, и отец утопил их в ведре.

утопишь, спросила Марилия. кто-то из соседок больно хлопнул ее по затылку, она не обратила внимания.

нет, серьезно сказала мать, погожу. он вырастет – помогать тебе будет.

и воду, спросила Марилия, и дрова. и воду будет носить, и дрова, сказала мать.

Марилия покивала головой и хотела еще раз ткнуть в лапку, но лапка вдруг дернулась и сама пнула ее в палец.

Марилия почувствовала, что ребенок ей нравится.

тоже хочу, сказала она. где взяла.

в капусте нашла, сказал кто-то из соседок, пойди посмотри, может, там еще остались. другие соседки засмеялись. Марилия нахмурилась. про капусту была шутка, а она не любила шуток. отец, спросила она. еще не вернулся, сказала мать. а когда? не знаю.

Марилия равнодушно покивала, отца она не любила. от матери была польза, она работала, готовила, помогала ей, Марилии, носить воду и дрова. от отца был только шум, запах вина и девки. Марилия иногда видела отца на капустном поле между грядок, а с ним соседку с жестяным голосом. когда соседка приходила к отцу на капустное поле, это называлось девки. уходи к своим девкам, кричала мать. он и ушел, а девки остались и теперь сидели тут же, возле матери, а отца не было.

ребенок оказался девочка, Лидия. Марилия брала ее с собой на капустное поле и клала то под один кочан, то под другой. она не верила соседкам, но другого объяснения Лидии найти не могла. может быть, думала Марилия, Лидия узнает родной кочан. уложенная под кочан Лидия то хватала листья руками и смеялась, то отпихивала их и плакала, и Марилия не могла понять, что это означает. Лидия была еще бесполезней отца, она не умела ни ходить, ни говорить и только квакала, но Марилии она нравилась. надо будет, думала Марилия, завести еще Лидий.

побольше, целое поле.

мне нужны еще Лидии, сказала Марилия матери.

погоди, сказала мать, вот подрастешь, выйдешь замуж.

а без замужа, спросила Марилия. без замужа Лидий не бывает.

а в капусте. мать засмеялась. ну, поищи.

капусту убрали. Марилия взяла Лидию и грабли и пошла на опустевшее поле. в одном месте грядка была странно провалена, будто там когда-то был неглубокий погреб. Марилия положила Лидию на неубранные листья и стала ковырять погреб граблями. скоро из земли показалась рука с некрасивым кривым мизинцем. Марилия знала эту руку, у нее у самой был такой мизинец, и у Лидии тоже, хотя и совсем маленький. она отложила грабли, присела на корточки рядом с Лидией. Лидия перевернулась на живот и пыталась ухватить пробегающего мимо жука. подрасту, думала Марилия, следя глазами за жуком, выйду замуж. потом закопаю мужа и выращу из него целое поле Лидий.

Рынок

Допустим, ты на рынке, выбираешь баклажаны. Ты их не особенно любишь, в них эта загадочная горечь, она то уйдет, то вдруг вернется, пока не съешь, никогда не знаешь наверняка, но зато выбирать – одно удовольствие, они гладкие, налитые, сияют шоколадным и фиолетовым, как редкий портвейн, и вот ты берешь один баклажан, слегка подкидываешь в руке, чтобы ощутить его тугую тяжесть, тянешься положить на весы и вдруг краем глаза видишь, как маленькое, совсем маленькое существо в чем-то белом, и красном, и розовом неверным еще шагом на подгибающихся кривоватых ножках в крохотных башмачках – а шнурки-то развязались и волочатся по полу, куда смотрят родители, наступит ведь и упадет! – идет, вытянув руки, к точно такому же маленькому кривоногому существу, в таких же розовых башмачках. Зеркало, вначале думаешь ты, и, без перехода, ну какое на рынке зеркало, чушь, это близнецы, просто близнецы, и тут тебя отвлекает торговка. Брать будете, невежливо спрашивает она, и ее можно понять, ты загородил собою прилавок, стоишь, молча крутишь в руке баклажан, да-да, торопливо говоришь ты, лезешь в карман за бумажником и забываешь о крохотных близнецах с волочащимися шнурками.

Потом ты идешь к помидорам, помидоров много, большие, шишковатые, слегка зеленые, круглые, гладкие, с хвостиками, пахнущие кустом, длинные с клювиками, почти невыносимо красные, ты выбираешь долго, вдумчиво, не потому, что тебе нужны какие-то особенные помидоры, а просто ты любишь выбирать, а чутьчуть слева от прилавка высокий сутуловатый подросток вдруг делает широкий шаг навстречу точно такому же подростку – худому, светловолосому, слегка испуганному, и снова ты думаешь, зеркало, сейчас ударится, нет, откуда здесь взяться зеркалу, наверное, близне… кто-то настойчиво дергает тебя за рукав, ты досадливо отворачиваешься от мальчиков и от помидоров, это беременная цыганка в черном платке и в резиновых шлепанцах на грубые шерстяные носки хочет продать тебе пластырь, зачем мне пластырь, думаешь ты, но покупаешь две полоски, чтобы отвязаться.

Ты уже все купил, овощи, мясо и специи, от твоей сумки упоительно пахнет кинзой, листик случайно попал в застежку, в руке ты несешь апельсин, тебе его подарила молоденькая торговка из фруктовых рядов, возьмите, сказала, видите, у него тут пупочка, значит, сладкий, и ты взял, конечно, не обижать же девочку, к тому же и впрямь пупочка, ты улыбаешься, поднимаешь взгляд и видишь, как навстречу тебе идет твой улыбающийся двойник с апельсином в руке, значит, все-таки зеркало, обреченно думаешь ты и даже как будто бы видишь легкий холодный блеск стекла, тебе бы затормозить, остановиться, но слишком велика инерция, вот и пластырь пригодится, мелькает у тебя, ты делаешь шаг и неумолимо входишь в это, блестящее, легко входишь, без брызг и даже почти бесшумно, а сквозь тебя с такой же легкостью проходит твой двойник. На секунду он останавливается, смотрит внимательно тебе вслед, и все на рынке смотрят, кто с улыбкой, кто сочувственно, но ты ничего этого не видишь. Ты зажмурился.

Пальто

…сходил попить воды, по полу тянуло холодом, ноги замерзли ужасно, не топят, что ли, потрогал батареи в кухне и в комнате, греют вполсилы, так ведь и на улице еще не мороз, просто сырой и острый ветер с реки, выкурил, стоя у окна, последнюю ночную сигарету, оказалось – она совсем последняя, а вчера на столе вроде лежала нераспечатанная пачка, пошарил по столу, чуть не сшиб не убранную с вечера чашку, зажег, щурясь, свет, нет пачки на столе, и в сумке нет, и в куртке, надо будет эту куртку убрать в шкаф, а достать другую, потеплее, и хорошо бы купить пальто, длинное пальто, как когда-то, погасил свет, посмотрелся в зеркало, там отразилось пятно – белесое и размытое, не поймешь, пойдет этому пятну длинное пальто или нет, но как же досадно, утром первым делом придется идти за сигаретами, весь день насмарку, вернулся в постель, зевнул, закрыл глаза, пока пил воду, да курил – почти засыпал, а сейчас сон не идет, то было холодно, а отогрелся под одеялом, стало жарко и душно, хоть вставай и раскрывай окна пошире, подушка под головой нагревается быстрей, чем успевает остынуть ее вторая сторона, и еще кровать какая-то неровная, вот откуда, например, взялся этот валик прямо под поясницей, промаялся минут двадцать, совсем было решил встать, одеться и сходить в круглосуточный магазин за сигаретами и неожиданно провалился в сон, как в ловушку…

Снится тебе, будто ты едешь в поезде, в сидячем вагоне. В вагоне, кроме тебя, никого нет, свет приглушен, даже почти выключен, поезд вроде скорый, а трясет и болтает, как в пригородной электричке, за окном темнота, не почитаешь, да у тебя и книжки с собой нет, зато мучительно хочется курить. Мой сон, думаешь ты, хочу – и курю, суешь руку в карман, достаешь сигареты – они, оказывается, в нагрудном кармане лежали, а не в боковом, не забыть бы наутро, – вытряхиваешь сигарету, и тут тебя настойчиво трясут за плечо.

Просыпаешься, будто всплываешь откуда-то со дна, трясешь головой, отфыркиваешься, трешь глаза. Ты сидишь в полутемном вагоне, рядом с тобой стоит человек в серой форме и в твердом, похожем на перевернутую кастрюльку, кепи, положил тебе на плечо руку в белой перчатке, ты глянул на него коротко, он руку отдернул, заложил за спину, здесь, говорит вежливо, но неприятно, нельзя курить, это вагон для некурящих, а если вам невмоготу, пройдите в тамбур. В тамбур, повторяешь ты, ага, еще не хватало. А вагон-ресторан, спрашиваешь, есть у вас? Седьмой с головы, непонятно отвечает человек и уходит, а ты встаешь и идешь через одинаковые пустые вагоны, один, другой, третий, пятый, и, когда тебе уже кажется, что конца этому не будет, ты открываешь тугую металлическую дверь и оказываешься среди столиков – не откидных, как в купе, а настоящих, деревянных, накрытых клетчатыми красно-белыми скатерками, – и плюшевых красных диванчиков, и улыбчивая, розовая, как младенец, буфетчица, в складочках и перевязочках, спешит к тебе, не дожидаясь заказа, с пепельницей, графинчиком и рюмкой. Ты усаживаешься за столик – насколько эти плюшевые диванчики удобней, чем сиденья в твоем вагоне! – крутишь колесико вечной зажигалки, прикуриваешь, буфетчица ненавязчиво наполняет тебе рюмку… Омлет сделайте, пожалуйста, просишь ты, с травами и сыром, а бутербродик, спрашивает буфетчица, с семужкой? У нас отличная свежая семга. И бутербродик, соглашаешься ты, и буфетчица уходит, покачивая розовым с ямочками под черной форменной юбкой, а ты стряхиваешь пепел с сигареты и неожиданно для себя самого засыпаешь.

Снится тебе, будто ты идешь по смутно знакомому городу, унылому, сырому, черно-белому. На тебя налетел мальчишка-газетчик, но не извинился, отскочил назад и уставился, даже рот разинул и физиономия глупая-глупая. Что тебе, спрашиваешь, мальчик? Мальчишка шмыгнул носом, помотал головой, ничего, дяденька, а сам таращится, словно ему встретилась бородатая женщина с Мадагаскара или Единственный в мире амазонский Человек-Крокодил. Ты подходишь к зеркальной витрине магазина готового платья, смотришь на отражающегося себя, на людей, опять на себя, а ведь это мне снится, думаешь ты, вот же угораздило, в куртке на купальный халат, хорошо – не голый, какая-то толстая дама в чересчур узкой юбке и жакете с лисой встретилась с тобой взглядом и гневно отвернулась, задохнувшись, две молодые грязноногие торговки в широких юбках, шалях и черных шляпах, смотрят на тебя из арки и хихикают, толкают друг друга локтями в бок, а через площадь к тебе уже направляется полицейский. Господин не хотел бы зайти, спрашивают у тебя почти нежно, из двери выглянул бледный и изящный, как восковая фигурка, человечек без пиджака и с сантиметровой лентой на шее. Он делает приглашающий жест, и ты – а что тебе терять? – заходишь и видишь сквозь стекло, как полицейский, будто потерявшая след гончая, топчется на месте, оглядывается, потом разворачивается и уходит, шуганув по дороге торговок. Следующие полчаса восковой человечек порхает вокруг тебя, приносит тебе белье, носки, рубашку, брюки, галстук, пиджак, башмаки. Господин не клиент, а мечта, тихо, но восторженно восклицает он, господину к лицу решительно все! Приносит пальто, прекрасное длинное пальто цвета очень светлого кофе с молоком. Ты смотришь на себя в зеркало, пожалуй, отвороты на брюках могли бы быть и поуже – нет-нет, это последний крик, говорит человечек, он колдует над полой пальто, с вашего позволения, бормочет, это мы вот так, и вот уже кажется, будто ты не стоишь, а идешь легким упругим шагом, а небрежно наброшенное на плечи пальто летит за тобою, человечек удовлетворенно вздыхает, ну, что же, шляпу? Ты проводишь рукой по волосам, думаете, обязательно – шляпу? Выражение лица у человечка делается извиняющимся, желательно, аккуратно говорит он, обходит вокруг тебя раз, другой, потом его бледное лицо озаряется улыбкой, и через мгновение он приносит тебе кепку.

Ты расплачиваешься, во внутреннем кармане брошенной на стул куртки оказалась целая пачка подходящих денег, тебе хватило, и осталось еще столько же, восковой человечек показывает тебе, где на пальто надо переставить одну пуговицу и немного отпустить полы, я все сделаю сегодня же, почтительно говорит он, и вечером доставлю пальто господину домой, лучше завтра, отвечаешь ты, только не раньше полудня, а потом четко и размеренно диктуешь ему адрес, с отстраненным любопытством наблюдая, как человечек то бледнеет еще больше, то нежно розовеет, отдувается и промокает вспотевший лоб уголком собственного галстука. Это так неожиданно, говорит он, жалко улыбаясь, от оставшихся денег ты отделяешь две крупные купюры и вкладываешь человечку в карман жилета, это вам за труды, очень вам благодарен, слабо отзывается человечек и снова промокает лоб.

Ты выходишь на улицу, вдыхаешь влажный, солоноватый, пахнущий цветами и рыбой воздух, хочешь достать сигареты. Ну вот, пожалуйста, кто-то крепко взял тебя за локоть. Пройдемте, еле слышно шипит кто-то, только не вздумайте сопротивляться. Ты скашиваешь глаза, крепыш в мятой, в странных пятнах шляпе и сером, туго подпоясанном плаще смотрит на тебя почти дружелюбно, международный отдел полиции надзора и государственной безопасности, говорит он и повторяет, пройдемте, и ты идешь, какая тебе разница, все равно это сон. Закурить не найдется, спрашивает твой спутник, не выпуская твоего локтя. Найдется, говоришь ты, локоть пустите, сигареты в кармане. Ничего-ничего, поет он, я сам достану, и действительно лезет к тебе в карман брюк – тебя передергивает – и достает сигареты и зажигалку. Разрешение-то на зажигалочку есть, спрашивает, нет, говоришь ты, а надо? Ну, конечно, радостно ухмыляется он, ему очень весело и с каждой минутой все веселее. Он крутит в руках сигареты, иностранные, говорит уважительно, а что это тут написано? Курение приводит к импотенции, мстительно отвечаешь ты, да ну, правда, что ли, да, врачи доказали, и он, разом перестав улыбаться, запихивает пачку обратно тебе в карман. И зажигалку, говоришь ты, зачем тебе, все равно придется все сдать. Вот, когда придется, тогда сдам, отвечаешь ты высокомерно, и он нехотя возвращает и зажигалку тоже.

Пол в отделении невероятно грязный, новенькие башмаки то скользят, то липнут, а запах стоит такой, что лучше вовсе не дышать, тебе совсем перестал нравиться этот сон, но ты никак не можешь проснуться и уже взмок от усилий. Можно, я покурю, спрашиваешь ты кротко у своего провожатого, он с минуту смотрит на тебя безо всякого выражения, потом машет рукой, ну, покури, и снова сам вытаскивает у тебя из кармана сигареты и зажигалку. Ты закуриваешь, отдаешь ему зажигалку, киваешь, тебе, мол, забирай, и зажигалка тут же исчезает, как не было, потом ты затягиваешься, прикрываешь глаза, считаешь до трех и тушишь горящую сигарету между указательным и средним пальцами. От боли у тебя перехватывает дыхание, и ты просыпаешься.

Ты в вагоне-ресторане, твоя сигарета догорела до фильтра и обожгла тебе нежную кожу между пальцами, тебе больно дышать, как будто ты долго бежал, и судорожно колотится сердце. Ты видишь на столе полную рюмку и выпиваешь ее одним глотком, кажется, это была водка, но ты не уверен, ты не почувствовал вкуса. Розовая буфетчица приносит тебе дымящийся омлет и бутерброд с семгой на белой волнистой тарелочке, внимательно смотрит на тебя, вам плохо, спрашивает встревоженно, давление поднялось, может быть, вам таблеточку? Нет, отвечаешь ты, спасибо, лучше кофе, двойной. Вы уверены, что вам сейчас можно? Можно, можно. Буфетчица уходит, озабоченно оглядываясь, ты постепенно восстанавливаешь дыхание. Приснится же такая чушь. Морщась от боли, берешь вилку и начинаешь есть омлет. Буфетчица приносит кофе. В этот момент поезд дергается и резко встает, и буфетчица, не удержавшись, промахивается чашкой мимо стола и хватается за тебя. Чашка падает, кофе обжигает тебе голую икру, ага, думаешь ты, брюки остались в прошлом сне, и просыпаешься.

Ты сидишь в пустом полутемном вагоне и никуда не едешь, поезд встал, что-то ужасающе звенит. Стоп-кран сорвали, говорит кто-то у твоего плеча, ты поворачиваешь голову и видишь человека в серой форме и в твердом, похожем на перевернутую кастрюльку, кепи. Звон становится невыносимым, кажется, что он раздается со всех сторон, с этим надо что-то делать, ты вскакиваешь – и едва не падаешь с кровати.

…выругался, потряс головой, уселся на постели, зашарил ногами по холодному полу в поисках шлепанцев, откуда-то сильно тянуло холодом, и звон все никак не прекращался, иду, сказал, иду, поднялся, подхватил с кресла халат и уронил обратно, болели пальцы, будто обожженные, и еще нога пониже колена, взял халат другой рукой, неловко оделся, вышел в прихожую, на ходу завязывая пояс. Да, рявкнул в трубку домофона, звон немедленно стих, в трубке что-то забулькало, поднимайтесь, сказал, не вслушиваясь, нажал на кнопку, чтобы открыть входную дверь, она громыхнула внизу, по лестнице зашаркали чьи-то шаги. Через минуту деликатно постучали, судя по звуку, по деревянному косяку. Распахнул дверь и увидел маленького, бледного, словно из воска вылепленного человечка с большим, увернутым в коричневую бумагу тюком, пальтишко, пальтишко вот доставил, проблеял человечек, болезненно улыбаясь, надеюсь, я не рано, господин сказал, не раньше полудня, а сейчас двенадцать пятнадцать. Нет, беззвучно ответил ему, не рано, нащупал, не глядя, на вешалке куртку, вытащил из нагрудного кармана сигареты и зажигалку и закурил. Как хорошо, думал, затягиваясь, сигареты нашлись, не надо идти в магазин…

Кладбище

Допустим, в тебе умер большой артист. Ты не был виноват, ты сделал все, чтобы его спасти, ушел с работы, отдал бывшей жене собаку, а кошку – маме, ты ухаживал за своим артистом с нежностью влюбленного и ловкостью профессиональной сиделки, но он был уже не жилец и умер в страшных конвульсиях, критики пришли в восторг, какие открылись бездны, писали они, какие там чудовища, а ты, измученный агонией, сам полумертвый от усталости и внезапной пустоты, погрузился в траур и скорбь.

Управляющего, спокойного, деловитого человека с приятной улыбкой, ты убил в себе случайно, он слишком рано стал тебе докучать своими правилами и списками покупок, ты не был еще готов, а он все теребил, все раздражал, все подсовывал тебе счета за свет и воду, брал за руку, тянул в магазин и в жилконтору. Ты не хотел его убивать, просто оттолкнул в сердцах, кто же виноват, что он упал, он выглядел таким устойчивым.

Потом ты убил в себе романтического героя, правда, он и без того уже почти не дышал, а за ним, с мстительным удовольствием, – опекуна, славного, добродушного малого с мягким голосом и сочувственным взглядом блестящих, словно бы слегка слезящихся глаз. Когда он перестал дергаться, ты зажмурился, с наслаждением потянулся – в спине что-то звонко щелкнуло, – и вдруг почувствовал, что улыбаешься, впервые со смерти артиста. Ты вспомнил, что такое азарт и жадное юное удовольствие. Ты стал уходить в себя все глубже и почти всегда возвращался с добычей. Будь у тебя гостиная с камином, ты бы знал, чем украсить стены, но гостиной не было, и ты сваливал тела где попало. Гурман, рыцарь, душа компании, игрок, щеголь – этого почему-то было жальче прочих, ты даже хотел его не заметить, но он сам сунулся под руку. Труднее всего оказалось поймать мальчишку, маминого сына, ты выслеживал его целыми днями, но паршивец прятался в запутанных темных закоулках, ты даже не подозревал, что в тебе такие есть. В конце концов, ты выманил его лестью и обещаниями и свернул ему шею – он только икнул, – а потом разжал руки – мальчишка тяжело упал на пол, – и прошелся по опустевшему себе, слушая странное неритмичное эхо собственных шагов. Вы вернулись, сказали тебе люди с добрыми лицами, это хорошо. Это хорошо, повторил ты, не узнавая собственного голоса. У вас было нервное истощение, сказали они, но вы уже в порядке. Уже в порядке, повторил ты и покивал головой, кивать головой было незнакомо, но приятно. А вы, волнуясь, сказала одна из них и немного покраснела своим добрым лицом, вы дадите мне автограф, правда? Правда, ответил ты, не понимая, о чем она говорит. Спасибо, сказала она, я ваша давняя, верная поклонница, и ты опять покивал головой.

Ты живешь хорошо и покойно, ешь с аппетитом и, когда не идет дождь, с удовольствием гуляешь в парке. Твоя бывшая жена привозит тебе на выходные собаку, и вы с собакой прекрасно ладите. А вечерами ты выходишь на балкон, закуриваешь, закрываешь глаза и видишь себя кладбищем, небольшим ухоженным кладбищем, пустынным, но не страшным, а наоборот, почти нарядным, и улыбаешься, и улыбаться тебе приятно.

Муха

…Бывает, заболеешь как-то сразу, только что все было хорошо, ты чистил картошку у раковины, смешное, конечно, занятие и даже вроде немножко неловкое, но, если на обед вареная картошка или, допустим, жареная, кто-то же должен ее вначале почистить, собака не станет, кошка тоже не станет, и правильно, они картошки не едят, а ты ешь, значит, тебе и чистить, и так все хорошо, в раскрытое окно светит солнце, кошка валяется на полу в солнечном пятне, лапы разбросала, как будто у нее их десять и все лишние, собака заходит на кухню деловито ткнуть тебя под коленку тугим мокрым носом и потрясти длинными кудрявыми ушами, а ты, допустим, в шортах, потому что лето, и жарко, и еще от духовки тепло – почему от духовки? А ты картошку будешь печь, а не варить, это ты в последний момент придумал, – а зачем тогда чистить, запек бы прямо в шкурке, а? А? Ну, хорошо, не хочешь – не пеки, вари, а тепло пусть будет от кастрюли – вода уже кипит и булькает, и пар над ней, так тебя устраивает? И вот ты стоишь в одних шортах и чистишь картошку, а вода уже кипит, и в кухню входит собака и тычется тебе носом под коленку, тебе щекотно и смешно, и ты дергаешь ногой, иди-иди, не лезь, но собака никуда не идет, а тут же, у ноги, укладывается, шумно и укоризненно на тебя вздохнув.

И внезапно тебе делается жарко, нет, холодно, нет, все-таки жарко, но и холодно, как будто ты горишь и тебя выбросили на снег, чтобы потушить, а кости внутри тебя превращаются в кисель, и все внутри тебя превращается в кисель, и, может быть, у тебя хватает сил на то, чтобы выключить духовку, то есть это была не духовка, а кастрюля, значит, погасить под ней огонь, и еще хорошо бы не уронить нож – а он вдруг стал такой тяжелый, совершенно невозможный, как ты его только что держал, а уронить нельзя, потому что там твоя нога, которая теперь кисель, а на ней лежит и вздыхает во сне собака, но ты как-то с этим справился, и огонь погасил, и нож положил куда-то безопасно, и теперь медленно перетекаешь в комнату на кровать, а может, в столовую на диван, а может, никуда не перетекаешь, а просто осел и расплылся, где стоял, собака сразу вскочила и кошка тоже, задрала хвост и ушла, только ты этого не видишь, потому что ты лежишь на полу в кухне, и тебе жарко и холодно, и в голове болят, медленно двигаясь, круглые и тяжелые каменные мысли, ну что за чушь, какие еще мысли у киселя? А вот такие – как серые булыжники на пляже, в два кулака величиной, гладкие, обтесанные водой, медленно вращаются, стукаются с глухим плоским звуком и болят, болят, а собака суетливо бегает вокруг тебя, нюхает тебе голову, слушает стук булыжников и обеспокоенно трясет длинными кудрявыми ушами, и лицо у нее встревоженное. Ты хочешь об этом подумать, о том, что ты должен собраться, у тебя собака и кошка, они за тебя волнуются, и, что с ними будет, если вдруг что, и еще у тебя духовка не выключена, и нож где-то приткнут неудачно, может упасть и кого-нибудь поранить, но думать не получается, тебе только жарко, и холодно, и больно, и слабо, и тут на тебя слетается муха и начинает жужжать кругами, а потом садится прямо туда, где раньше было лицо, и глаза, и нос, и задними волосатыми ногами чистит себе крылья, и тебе делается так страшно жалко себя, лужу горячего больного киселя на кухонном полу, что ты начинаешь плакать, вначале тихонечко, потом сильнее и сильнее, по тебе ходят волны, недовольная муха взлетает, хорошо быть мухой, внезапно отчетливо думаешь ты сквозь слезы, как будто в голове не булыжники, а настоящие мысли, и тут же засыпаешь, даже не додумав, почему мухой быть хорошо.

А проснувшись, чувствуешь какую-то упругую бодрость, какую-то легкость и звонкость, какое-то несокрушимое здоровье, как будто это не ты был киселем, и не в твоей голове глухо и болезненно ворочались булыжники, и ты смеешься от удовольствия, и вскакиваешь на ноги, и, жадно потянувшись, принимаешься весело чистить задней ногой призрачно потрескивающие крылья.

Фонсека

Лему

…сходились молча, деловито, по одному и парами, некоторые женщины взяли с собою детей, дети тоже молчали, даже младенцы на руках, только кряхтели, пытаясь ворочаться, одеты все были, как будто их только что подняли с постели и не дали времени собраться – в халатах поверх пижам и ночных сорочек, в клетчатых шлепанцах, в меховых домашних туфлях с заячьими ушами, одна совсем юная пара, едва прикрытая канареечножелтым банным полотенцем, приплясывала босиком на гладких камнях брусчатки, но не просыпалась, глаза обоих были закрыты, только у девушки подрагивали ресницы, да судорожно двигались глазные яблоки за опущенными веками, в этом и заключалась главная странность, все они спали, спали глубоко, крепко, покойно и размеренно дыша, дети доверчиво посапывали, огромного роста рыжий мужчина в красных атласных штанах и с голым куполообразным, густо поросшим шерстью животом, раскатисто храпел и при этом маршировал на месте, будто на плацу, а люди все стекались, пока площадь не заполнилась, и тогда спящие, словно по команде, неожиданно споро стали строиться в колонну, а, построившись, все так же молча и деловито двинулись по улице вверх, к президентскому дворцу, с соседних улиц подтягивались и встраивались в колонну все новые группы, а во главе внезапно оказался духовой оркестр – грузные седые мужчины в однотонных фланелевых пижамах с расчехленными, сдержанно поблескивающими в свете фонарей инструментами, дирижер в широкой сорочке и плотном тканевом науснике яростно размахивал руками, музыканты подносили к губам инструменты, но не издавали ни единого звука.

– Фонсека! Ты видишь то же, что и я? – хрипло спросил начальник караула капрал Мейрелеш.

– Так точно! – шепотом ответил караульный Фонсека.

– Что ты видишь?

– То же, что и вы! – отчеканил караульный Фонсека, вытягиваясь во фрунт и не отводя глаз от неуклонно приближающейся колонны.

– Тогда стреляй! – каркнул капрал. – Чего ты ждешь?

Караульный Фонсека сглотнул, колонна спящих катилась на него, как волна, можно ли остановить волну выстрелом? Можно, прохрипел у него в голове капрал Мейрелеш, они же спят, их, главное, разбудить, остановятся они сами. Разбудишь сомнамбулу – разбудишь беду, ответила капралу покойная матушка караульного Фонсеки, она всегда говорила так, когда восьмилетний Фонсека пытался растолкать ходившую во сне младшую сестру.

– Разбудишь сомнамбулу – разбудишь беду, – повторил вслух Фонсека. – Со всем уважением, мой капрал…

– Стреляй! – заревел капрал Мейрелеш. – Это приказ!

Караульный Фонсека передернул затвор, зажмурился, и в эту секунду раздался звон меди – тромбонист в синей пижаме запнулся о выступающий камень и двинул кулисой тромбона ударника между лопаток, ударник – ему снилось, что он едет в метро, и поезд сошел с рельсов, – попытался удержаться на ногах и всплеснул тарелками. Следом за тарелками испуганно взвизгнул кларнет, крякнул саксофон, и, перекрывая все звуки, яростно взревела туба.

…расходились быстро, испуганно, стараясь не смотреть друг на друга, матери торопливо уносили детей, даже тех, что могли ходить сами, дети капризничали, разбуженные младенцы извивались и вопили, юная пара раздирала свое желтое банное полотенце, девушка плакала, никогда в жизни ей не было так стыдно, даже когда снилось, что она вышла на улицу голой, ты бы уступил, парень, ей нужнее, чем тебе, осуждающе бросил кто-то, да пошел ты, огрызнулся юноша и так дернул за свой край полотенца, что девушка чуть не упала, погруби мне тут, ласково сказал рыжий гигант в красных штанах и без труда отнял полотенце у обоих, мимо них, подобрав полы сорочки и шлепая матерчатыми туфлями без задников, пробежал дирижер в наусниках, ударник с тарелками гнался за тромбонистом, и рычала, не желая успокаиваться, туба, да что же это такое, прорыдала девушка, ничего, сказал гигант, бывает, и укутал ее полотенцем, дойдешь босая-то, спросил заботливо, да, сказала она, спасибо, а я как же, растерянно спросил юноша, прикрываясь руками, а ты как-нибудь, ответил гигант.

– Фонсека! – хриплым шепотом позвал капрал Мейрелеш. – Фонсека! Ты видишь то же, что и я?

– Никак нет, мой капрал! – четко ответил караульный Фонсека. – Я вообще ничего не вижу!

– Тогда вольно, – сказал капрал и закашлялся.

Караульный Фонсека смотрел на пустую площадь и довольно улыбался, видишь, мысленно сказал он покойной матушке, не я их разбудил. Что, спросила матушка сонным голосом, ничего, спи, сказал караульный Фонсека, я тоже буду. И действительно уснул и даже не почувствовал, как капрал Мейрелеш вынул из его рук винтовку и, укоризненно покачав головой, поставил ее на предохранитель.

Мария Элоиза

…эта история начинается с того, что принцесса укалывает палец веретеном и просыпается. Вначале она ворочается, то натягивает одеяло на голову, то стаскивает его до пояса, то, брыкаясь, скидывает на пол, но уснуть, как ни старается, не может и в конце концов усаживается на постели, потная, взлохмаченная, в перекрутившейся сорочке, озадаченная и недовольная, и ищет, на ком бы свое недовольство сорвать. Но вокруг никого нет – ни няньки с молитвенником, ни фрейлины с платьем и новой сплетней, ни камеристки с умывальным тазом и кувшином воды. Принцесса сползает с кровати, но ноги ее не держат, и она усаживается на холодный мраморный пол. Потом с трудом встает, придерживаясь за кровать, и ковыляет на непослушных ногах к выходу в поисках живой души. Сразу за дверью обнаруживается усатый румяный гвардеец. Уронив голову на грудь, он спит и деликатно похрапывает. Принцесса окликает его вначале тихонько, потом погромче, потом кричит во все горло, топает ногами – от злости ноги как будто ожили, – потом, не сдержавшись, пинает гвардейца, стараясь попасть в чувствительное, – гвардеец все так же похрапывает и улыбается, даже усом не дрогнул. В ярости принцесса изо всех сил толкает его в грудь, и гвардеец валится на пол, громыхая латами и не переставая улыбаться – разве что храпеть прекратил. Взбешенная принцесса почти бежит по дворцу, распахивает двери одну за другой, за каждой кто-нибудь спит. По двое, как в казармах, спят принцессины фрейлины, в неожиданно узенькой кроватке спит толстенькая нянька, налитые щечки выпирают из ночного чепца, словно два яблока из ажурной корзинки, опершись на оружие, стоя и сидя спят у дверей стражники, в королевской опочивальне, в постели – точной копии принцессиной, но побольше, двуспальной, – полуоткинув одеяло, обольстительно спит королева, принцесса несколько секунд завистливо смотрит, как мерно вздымается высокая молочно-белая грудь под тонкой тканью ночной сорочки, и тут же откуда-то с пола доносится страшный с пристоном храп, принцесса заглядывает под кровать и видит там могучее, слегка начавшее тучнеть тело капитана дворцовых гвардейцев в полуснятых замшевых штанах. Его величество король в шелковом халате, разошедшемся на круглом, поросшем кудрявой шерсткой животе, спит у себя в кабинете, откинувшись на спинку невысокого диванчика, у его ног, склонив шелковистую головку к нему на колени и умильно причмокивая губами, спит юный паж, – принцесса морщится и отворачивается, одно дело узнавать о родительских шалостях от доверенной фрейлины и совсем другое – видеть все это своими глазами.

Поодиночке и вповалку спят слуги, на сундуке с бельем прикорнула кастелянша, хорошенькая принцессина камеристка спит, дурочка, на подоконнике, в обнимку с незнакомым лакеем. И – самое неприятное, потому что принцессе с каждой минутой все больше хочется есть, – в совершенно пустой и гулкой кухне спит мертвецким сном толстый повар. Принцесса уже и крышками от кастрюль погромыхала, и поколотила огромным половником по суповому котлу, чуть сама не оглохла, повар и не шевельнулся. Принцесса вывернула на пол ящик с посудой, нашла большую двузубую вилку и с силой ткнула ею повара в жирный бок. Повар коротко вздохнул, будто всхлипнул, и принцессе немедленно стало стыдно, даже голод слегка унялся. Она уселась рядом с поваром на выскобленную лавку, привалилась к нему и горестно, с подвываниями, зарыдала, а нарыдавшись, почувствовала, что ее клонит в сон, и радостно уснула.

Просыпается принцесса часа через два, еще более голодная и несчастная, чем была. От сидения на жесткой лавке в неудобной позе у нее болит спина, и, кажется, она простудилась, бегая босиком по каменным полам, ее слегка лихорадит, голова тяжелая, а в носу нестерпимо чешется, как будто она вот-вот чихнет, но все никак не чихает. Принцесса встает, еле волоча ноги, выходит из дворца – снаружи царит тот же не раздражающий глаза полумрак, что и внутри, – и идет по парку. Где-то за чайной беседкой росли яблони, если, конечно, они принцессе не приснились. Принцесса хихикает и прибавляет шагу, и действительно – вот они, яблони, а на них – яблочки: маленькие, твердые, невообразимо кислые, но какая к черту разница, это еда, настоящая еда, и принцесса рвет, кусает, грызет, жует, ей кажется, что она уже сто лет ничего не ела, и, возможно, она не так уж далека от истины. Наевшись, она валяется под яблоней, бездумно подбрасывает и ловит недоеденное яблоко, и тут у нее начинает болеть живот. Полчаса спустя принцесса еще сидит в кустах, добежать до дворца не удалось, сорочка совершенно изгажена, волосы прилипли к бледному взмокшему лицу, и в перерывах между сотрясающими ее спазмами принцесса тихо и безнадежно плачет.

Но вот рези успокоились, принцесса выбралась из кустов, искупалась в дворцовом пруду, – на крохотном островке посреди пруда, раскинув крылья, на гнезде спит лебедь, – и сорочку, как смогла, сполоснула и выжала, но надевать мокрую не стала и теперь идет вглубь парка, похлопывая себя ею по ногам. Там, где аккуратные аллеи сменяются нехожеными тропами, где деревья не слушаются садовников, и нет ни статуй, ни скамеек, ни качелей, растут ядовитые ягоды и грибы. Принцесса не знает их в лицо, но она твердо решила пробовать все подряд, чтобы умереть побыстрее и, может быть, вернуться в тот мир, из которого она так неудачно проснулась сегодня утром.

Принцесса забрела довольно далеко и теперь оглядывается в поисках чего-нибудь ядовитого, а вокруг, как назло, ничего похожего, одни колючие кусты с едва завязавшимися ягодами. Принцесса тянется в середину куста за самой оформленной ягодой, вдруг она все-таки ядовитая, неосторожно берется за колючую ветку, укалывает палец и тут же засыпает и валится, бесчувственная, прямо в заросли, только сорочка осталась висеть на ветке.

Снится принцессе, что ее зовут Мария Элоиза, что она маленькая, совсем маленькая женщина, едва ли в ней есть метр двадцать, круглолицая, веснушчатая и неловкая. Руки дырявые! Кричит ей хозяин, когда она роняет и бьет посуду, коровьи копыты! Мария Элоиза работает в баре судомойкой, иногда хозяин выпускает ее к стойке, просто так, для смеху, потому что из-за стойки виднеется только голова Марии Элоизы с круглыми темными глазами и большими, очень мягкими на вид ушами. Завсегдатаи бара Марию Элоизу поддразнивают, но любят, а хозяин, хоть и грозится уволить, когда Мария Элоиза роняет целую стопку тарелок или десяток стаканов разом, не увольняет и даже не собирается, маленькая Мария Элоиза – его достопримечательность, с тех пор как она у него завелась, к нему ходят кутить все городские повесы, а бар между собой называют «у гномика». Пойдешь сегодня вечером к гномику? Или наши все соберутся у гномика. Так что жизнь у Марии Элоизы скорее хорошая, хотя и немного скучная. А в кармане форменного халатика, вечно чем-то перепачканного, сколько его ни стирай, Мария Элоиза носит маленькое шило. Она верит, что если уколет этим шилом палец, то немедленно уснет отсюда и проснется в другом мире, где она принцесса, и никто ее не зовет гномиком и не пытается ухватить за мягкое ухо или насильно напоить пивом. Когда ей делается совсем тоскливо, или когда хозяин сильно не в духе, Мария Элоиза вытаскивает шило и осторожно трогает пальцем острие. Ей кажется, что в этот момент в другом мире нетерпеливо ворочается, собираясь проснуться, принцесса, и Мария Элоиза снова прячет шило в карман и удовлетворенно вздыхает.

Еще два слова о кризисе среднего возраста

…А возьмем, к примеру, самую обычную женщину, не то чтобы молодую, а, скажем, моложавую, лет где-то сорока пяти, сдержанно полнеющую, со следами былой миловидности на довольно еще гладком лице, конечно, вот это на лбу – это уже морщинка, и, когда к концу дня лицо плывет от усталости, рот берется в две скорбные скобки. Год-другой, и, если героиня собой не займется, у нее появятся самые настоящие брыли, а она и не займется, она принципиально против пластической хирургии, всяких там подтяжек, ботокса и силикона, и, значит, скоро окончательно увянет и без того не особенно сочный рот, и поникнет некрупная грудь. Впрочем, это когда еще будет, а пока героиня для своего возраста еще ничего, и, когда подкрасится и оденется к лицу, по ней бывает приятно скользнуть взглядом. Образование у нее пусть будет высшее, хотя и средней руки, дом – чаша, скорее полуполная, чем полупустая. Муж-ровесник, дочь-подросток, две машины – семи и четырех лет, кредит за старшую уже выплачен – и маленькая взъерошенная собачонка неизвестной породы и склочного нрава.

И вот такая женщина в один прекрасный день, оглядев свою жизнь, понимает, что живет по инерции, без радости и удовольствия, что мужа давно не любит, на работу ходит как на мучительные медицинские процедуры, что дочь, родное существо, раздражает до крайности своими подростковыми выходками, что дом нуждается в ремонте, что в ванной заклинило дверцу у шкафчика, что склочная собачонка отгрызла и съела каблук у нового сапожка и стошнила им, полупереваренным, в другой сапожок, что пьяный попрошайка на автостоянке назвал ее мамашей, а когда она не дала ему денег – толстухой, а парикмахер спросил, будем ли закрашивать седину, и дальше так продолжаться не может, ей надо как-то менять свою жизнь. Героиня ходит с этой мыслью день, другой, неделю и наконец обсуждает ее с ближайшей подругой в кафе за легким салатом и бокалом домашнего вина. Домашнее – черта с два, говорит ближайшая подруга и заказывает себе темного пива, – они просто сливают из бутылок все, что не допили другие посетители, а потом продают бокалами. Подруга считает, что у героини просто кризис среднего возраста, и ей не жизнь надо менять, а попить валерьянки и не гневить Господа, но подруге легко говорить, она художница, живет в мансарде, у нее любовник на пятнадцать лет ее моложе – что он, спрашивается, в ней нашел, в этой кобыле? – и еще один любовник, о нем подруга говорит таинственными полунамеками и выразительно – ей кажется, что выразительно, а на самом деле жеманно, – закатывает глаза, а наша героиня мучится завистью и подозрениями, потому что ее собственный муж раза два явился домой за полночь, сказал – работал, а от самого пахло, это героиня сейчас точно вспомнила – темным пивом. Она прощается с ближайшей подругой, – та хочет еще посидеть и выпить кофе, но у героини кончился обеденный перерыв, поэтому она платит за себя, но чаевых не оставляет нарочно, пусть подруга выкручивается. Вечером после ужина она садится напротив мужа и говорит ему давай поговорим.

А теперь представим себе мужа героини. Он замначальника отдела сбыта или шеф технического департамента, у него отличные зубы, правда, не все свои, но все безупречные, на нем неплохо сидят костюмы, хотя брюки могли бы быть и посвободнее в поясе. Работа у него ответственная, а нервная организация тонкая, и лет двадцать назад у него непременно была бы язва желудка, но сегодня ее умеют лечить, поэтому муж героини ничем не страдает, кроме нечастых запоров, и еще его беспокоит, что волосы на макушке вроде бы стали слегка редеть. Посмотри, перебивает он героиню и наклоняет голову, правда, стали? На макушке у него идеально круглая лысинка размером с баночку сапожного крема, но героиня не хочет его огорчать и говорит, тебе кажется, это, должно быть, от шампуня, и муж соглашается, да, наверняка от шампуня, я тут долго думала, без перехода говорит героиня, и муж перестает ее слышать. Мы, конечно, можем решить, что он скверный, эгоистичный человек, но, в конце концов, ему тоже сорок пять лет, у него жена-ровесница, и дочь-подросток, и, кажется, начинается геморрой, хотя врач и говорит, что он просто чересчур мнительный, к тому же ему предстоит двухнедельная командировка в арабские эмираты, и он должен сказать героине, что пятнадцать лет со дня свадьбы они будут отмечать позже, а светленькая аманда из отдела кадров вчера за кофе сказала, зовите меня манди, все друзья меня так зовут, а он накрыл рукой ее руку и спросил, а вы уже бывали в эмиратах… эээ… манди, подсказала аманда, и он закончил, манди, но сконфузился, поперхнулся и пролил кофе, а аманда растроганно сказала ооооооо таким особенным грудным голосом и стала промокать его салфеткой, и теперь он не знает, бесовское ли это искушение или награда ему за то, что он такой хороший семьянин. В этот момент героиня произносит что-то вроде, я с детства об этом мечтала, понимаешь? И муж, спохватившись, говорит, купи, конечно, сколько тебе нужно, и лезет в карман за бумажником.

Ну, тут, конечно, начинается, и гремит, и грохочет, и бьется вдребезги, всклокоченная собачонка захлебывается визгливым лаем и пытается хоть кого-нибудь укусить, героиня выпила каких-то капель, и теперь в комнате навязчиво пахнет мятой, а ее муж два раза выбегал, хлопнув дверью, чтобы последнее слово осталось за ним, и два раза возвращался сказать что-нибудь еще. Их дочь-подросток заперлась у себя, включила музыку на полную громкость и попробовала левое запястье отцовским лезвием, но это оказалось больно и как-то по-дурацки, и дочь-подросток замотала запястье шарфом и пишет в твиттер, что, когда завтра ее не станет, пусть друзья ее не оплакивают и не несут ей цветов.

Потом все как-то утихает, героиня еще всхлипывает, распространяя волны мяты, но уже согласна выслушать совершенно охрипшего мужа и даже коротко кивает, как будто против воли с ним соглашается, дочь-подросток выбралась из комнаты попить, нашла в холодильнике коробку сливочных пирожных и тихонько кормит ими всклокоченную собачонку, а через десять минут героине позвонит ближайшая подруга и прорыдает в трубку, что приняла много таблеток и собирается умереть. Героиня не станет ничего у нее выспрашивать, скажет коротко, погоди умирать, я сейчас, быстро почистит зубы, наденет брюки и куртку, клюнет мужа в круглую лысинку – сильно видно? страдальчески спросит муж. Вовсе нет, скажет героиня, абсолютно незаметно, – велит дочериподростку отправляться в постель, – ну, мам! завопит дочь. Помамкай мне, непреклонно ответит героиня, но смягчится и разрешит посмотреть фильм по второму каналу, только потом сразу спать, – конечно-конечно, неискренне буркнет дочь, – подхватит всклокоченную собачонку, все равно ее надо будет вывести прогуляться, и пойдет к гаражу, на ходу доставая из кармана ключи от старшей машины. Конечно, будет думать она всю дорогу до дома ближайшей подруги, бедная дурочка, живет одна в какой-то дыре, только и название, что мансарда, ни постоянного мужчины, ни детей, ни работы, сейчас приеду и скажу ей, что так нельзя, она должна как-то упорядочить свою жизнь. На заднем сиденье слабо тявкнет всклокоченная собачонка, вот именно, скажет героиня вслух, даже ты понимаешь, что так больше продолжаться не может. Ведь понимаешь? Собачонка издаст сдавленный звук и стошнит на сиденье полупереваренным сливочным пирожным.

Недоимка

Начальница отдела по принудительному взысканию недоимки проснулась в злых слезах. Всю ночь ей снилось, будто кто-то ее целует, кто именно, начальница не могла бы сказать, она запомнила только прикосновение твердых гладких губ, запах табака и кофе, да внезапную тошную тоску от того, что это сон и неправда. В последнее время это происходило постоянно – удовольствие сменялось горечью, словно начальница ела плохо вычищенную рыбу и прикусила желчный пузырь. Ей не хотелось думать, что это уже возраст, вчера на бензоколонке мальчишка на мотоцикле назвал ее старой сукой, но она была еще в соку и в женской силе, и вполне могла бы зачать и выносить ребенка, так сказал врач на ежегодном осмотре. Если поторопитесь, добавил он и покачал пальцем в синей резиновой перчатке, словно маятником метронома, хотя имел в виду часы и намекал на неумолимый бег времени, тик-так, сказал он, и начальница, не любившая избитых метафор, скорчилась на кресле, тик-так.

* * *

Череп посетителя блестел, как отполированный, и, когда посетитель наклонял голову к бумагам, начальница видела в черепе свое отражение, четкое, как в сферических зеркалах эшера. Посетитель выпрямился, подвинул бумаги к начальнице и поерзал, устраиваясь. У него были длинные ноги, ему было неудобно в низеньком посетительском кресле. Начальница полистала бумаги и ничего в них не поняла. Она подняла голову и посмотрела на посетителя. Посетитель сплетал и расплетал свои длинные ноги и на начальницу не смотрел. Хотите зачать со мной ребенка, спросила начальница.

* * *

Если он сейчас рассмеется, я его ударю, спокойно думала начальница, улыбаясь посетителю вежливой равнодушной улыбкой. Посетитель не смеялся. Он молча глядел начальнице куда-то за спину, и выражения на его лице менялись с удивительной быстротой, будто по лицу пробегала рябь или судорога. Начальнице нравились выразительные лица, у нее самой было довольно безжизненное лицо. Сегодня, спросил посетитель и, наконец, посмотрел начальнице прямо в глаза. Если сегодня, то пожалуй, а завтра приезжает из отпуска моя семья.

* * *

Отель ритц, сказала начальница и протянула посетителю картоный конвертик, комната пятьсот одиннадцать, я буду после шести. Если придете раньше меня, закажите себе чего-нибудь, не стесняйтесь. Посетитель вынул из конвертика карточку-ключ, повертел ее и положил обратно в конвертик. Это как-то скажется на ходе моего дела, спросил он. Нет, быстро ответила начальница. Она ждала этого вопроса. Потом подумала, у ребенка будет такая же идеально-круглая голова и длинные ноги, и сказала, не знаю. Может быть. Посетитель необидно рассмеялся и встал. Поцелуемся, сказал он. Ну, не здесь же, ответила начальница. В приемной дайте свой пропуск секретарю, она подпишет, чтобы вас выпустили. И скажите ей, пусть зайдет ко мне, селектор с утра не работает.

* * *

В без пяти шесть начальница отдела по принудительному взысканию недоимки стояла в своем кабинете в кружевном нижнем белье и туфлях на каблуках и смотрелась в зеркало. Белье ей не шло. Правая грудь почти выпадала из лифчика, лямки врезались в плечи, игривые штанишки неприятно контрастировали с бледным угрюмым животом. Начальница повернулась к зеркалу спиной. Так было еще хуже. На спине болтался неотрезанный ценник от лифчика, штанишки влезли в зад. Начальница присела на краешек стола, поболтала ногой в туфле, постучала по ножке стола каблуком. Потом взяла телефонную трубку и набрала номер. Отель ритц, говорит марилия, мелодично сказала трубка, чем я могу быть вам полезна.

* * *

Значит, это не ваш посетитель, уточнила марилия. Ничего не понимает, подумала начальница, как их там держат таких, я бы давно ее уволила. Нет, голубчик, терпеливо сказала она, я вам в третий раз повторяю. У меня украли карточку, или, может, я ее выронила, а человек подобрал. Я понимаю, сказала марилия жалобным голосом, она так мечтала о спокойном дежурстве, но что же делать с вашим посетителем. Это не мой посетитель, лязгнула начальница. И не мое дело. У меня украли карточку, вор сидит в моем номере, а вы… конечно-конечно, вы правы, поторопилась вставить марилия, но… хотите, вызовите полицию, перебила начальница. Хотите, просто припугните. Но он столько всего заказал, проныла марилия. Он заказал клубнику, коньяк, кофе и сигареты. И омлет с зеленью. И мусс три шоколада. И сказал, что это для вас. Впишите все в мой счет, устало сказала начальница. Только потрудитесь к десяти освободить номер. Чтоб духу этого… этого… начальница замолчала. Чтоб духу его в моей комнате не было, сказала она наконец. Или я перееду в другой отель. Пожалуйста, пропела марилия, пожалуйста, не волнуйтесь. Мы все решим, к вашему приходу все будет в полном порядке. Голос ее повеселел. Когда выдастся минутка, она съест мусс три шоколада и выпьет коньяка за счет старой суки. Карточку у нее украли. Марилия давно работала в ритце и понимала больше, чем показывала.

* * *

Начальница отдела по принудительному взысканию недоимки сидела в кафе на открытой веранде и сплетала и расплетала ноги. Лифчик почти не жал, а кружевные штанишки лопнули, и начальница сняла их в туалете и бросила в ящик для биологических отходов. Она только что съела омлет с зеленью и сейчас ела клубнику и пила коньяк. Чуть позже она спросит кофе и позволит себе покурить. Мусса три шоколада в кафе не оказалось, но начальнице было все равно, она не любила мусс.

Другое

Часы моего брата

Часы моего брата Тео показывали безвременье.

Герой откидывается в кресле, выпрямляет спину и произносит со значением:

часы моего брата Тео показывали безвременье.

Хорошо, да? Хорошо, сам знаю, что хорошо, это у нас будет такой рассказ.

Часы моего брата Тео показывали безвременье.

Или нет, погоди-погоди, он морщится, трет лоб, снимает очки, трет переносицу, часы моего брата Тео… часы моего брата Тео… монолог, вот что это будет, и даже пьеса, встает из кресла, откатывает его к стене, сдвигает подальше стол, волоком тянет из угла кадку с засыхающим с одного бока фикусом, ты у нас встанешь здесь, а ты… ты… вертит головой, металлическая подставка для книг в виде таксы и деревянный слон неизвестного назначения, подаренный кем-то сто лет назад, этих на диван и обложить подушками, сейчас, сейчас… под настольную лампу подложил двенадцать томов толкового словаря, не свалится? Не должна бы. Из кухни принес стул, ставит посередине комнаты, спинкой к дивану. Свет! Погасил люстру, все три рожка, включил лампу, сел на стул верхом в круге света, уронил голову на скрещенные поверх спинки руки. Почти шепотом, будто ни к кому не обращаясь.

Часы моего брата Тео показывали безвременье.

Поднимает голову, смотрит на фикус, на подставку в виде таксы, на слона не взглянул, отвернулся, задумался.

Часы моего брата Тео показывали безвременье. У них не было ни стрелок, ни цифр, только странные значки, похожие то на улыбку, то на скорбную усмешку, то на кругло открытый от изумления рот. Тео получил часы в подарок от деда, дед был знаменитым на весь город часовых дел мастером, Инасио Ортега, часы, починка и скупка, маленький, в лоснящемся сюртучке, на лысой голове ермолка, в глазу лупа, в лупе огромный, выпуклый, весь в красных прожилках, полубезумный глаз.

Встает со стула, закладывает руки за спину, выходит из круга света и исчезает, подставка в виде таксы беспокойно ерзает в подушках, слон неизвестного назначения склонился к ней, вроде успокаивает.

Полминуты спустя голос из темноты:

Когда детям исполнялось семь лет, дед дарил им часы, отцу он подарил старинную луковицу с ключиком, тетке Маргариде часики на шею, на крышечке миниатюра, портрет белокурого юноши, тетка все детство думала, что это ее жених, замуж так и не вышла, все ждала. Дяде Раулю, спортсмену, достался секундомер, в десять лет дядя начал заниматься карате и секундомер разбил ребром ладони. Я накануне седьмого дня рождения разволновался и не спал всю ночь, тряс Тео, Тео, Тео, как ты думаешь, какие часы подарит мне дедушка, Тео лягался, натягивал одеяло на голову, отстань, я скажу про тебя маме, ему было все равно, какие он получит часы, он не знал букв и цифр, не понимал времени, не отличал полуночи от полудня, завтра и вчера были для него одним и тем же днем.

Опять входит в круг света, разворачивает стул, садится лицом к дивану, опускает голову, рассматривает собственные руки.

Я проспал. Всю ночь промучился, вставал, пил воду, подходил к окну, а незадолго до рассвета уснул и проспал. Тео пожаловался маме, что я не давал ему спать, и она не стала меня будить. Когда я проснулся, они уже ушли к дедушке, а вернулись с часами для Тео и квадратной коробочкой для меня. Дедушка подарил мне будильник. Будильник!!! Сказал – пригодится.

Замолкает, закрыв лицо руками. Молчит долго, не шевелится и, кажется, даже не дышит. В тишине слышно, как тихонько копошится на диване подставка в виде таксы и нетерпеливо вздыхает слон неизвестного назначения.

Герой опять начинает говорить. Рук от лица так и не убрал, и речь звучит невнятно.

Тео на своих часах гадал. Задавал им вопросы. Купят ли нам мороженое? Накажут ли его за разбитую вазу? Узнаю ли я, что это он срезал светоотражающий кругляшок с моего ранца? Часы ему отвечали. Улыбающееся лицо – все будет хорошо. Скорбная усмешка – берегись. Приоткрытый рот – спроси чуть позже.

Вскакивает, расхаживает по комнате, жестикулирует. Неловко задел рукой стул, ушибся, сморщился.

Накануне семнадцатого дня рождения я сделал и подложил свою первую бомбу. Прав был дедушка, пригодился будильник. И опять я ночь не спал, ворочался, представлял себе, что станется с дедовым магазином и мастерской, когда зазвонит будильник. Все витрины лопнут, повылетают окна, и пол будет сплошь покрыт колесиками, стрелками, циферками, гирьками и кукушками, и под ногами будет хрустеть битое стекло. Пришел Тео, сдернул с меня одеяло, сказал, пожалуйста, не делай этого. Чего, спросил я. Не делай, повторил Тео, я говорил с часами, часы говорят, что случится несчастье. Я сел, схватил Тео за запястье с часами. Тео пискнул, дернулся, но вырваться не сумел. Тео, сказал я ласково, ты кретин, и часы у тебя кретинские, это и не часы вовсе, это просто лунный календарь. Вот так, нарисовал я пальцем, растущая луна, вот так – убывающая, а круглая – значит, полнолуние. Вот и все, никаких тайн, никакого безвременья. Только такой кретин, как ты… Тео высвободил запястье. Я знаю, сказал он. Мог бы и не стараться.

Снова усаживается на стул, роняет руки, как будто устал их держать.

Я снова проспал. Я хотел забрать бомбу, я совсем решил ее забрать и взорвать где-нибудь за городом, но уснул и проспал. Вместо меня пошел Тео, он ничего не смыслил в бомбах. Свои часы он оставил дома, прямо у моей постели. Я их теперь ношу. Они показывают безвременье.

Герой выдерживает паузу, потом встает, раскланивается.

Ну что, спрашивает ни у кого конкретно, хорошо же? Ведь хорошо? И тут же страдальчески морщится и машет руками, не надо, не надо, сам знаю, что плохо, пьеса, чушь какая, это ведь явный рассказ.

Он включает верхний свет, все три рожка, гасит лампу, волоком оттаскивает кадку с фикусом в ее угол, возвращает по местам металлическую подставку для книг в виде таксы и деревянного слона неизвестного назначения. Уносит стул на кухню. Усаживается за рабочий стол, надевает очки, берет не глядя со стола карандаш, задумчиво его покусывает.

Часы моего брата, бормочет себе под нос. Часы моего брата Тео показывали безвременье.

Дон Бартоломеу Фрейтас

Когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, выпавшие на мою долю, нараспев произнес дон Бартоломеу Фрейтас и разгладил лежащий перед ним тонкий лист дорогой рисовой бумаги. Когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, выпавшие на мою долю… похлопал ладонью по столу в поисках кисточки для письма. У ниппонцев он перенял обычай писать кисточкой, вначале забавы ради, потом привык, повсюду возил с собой тушь, тушечницу и кисти.

Когда я вспоминаю… наконец пришел ответ от короля Филиппа, за великие заслуги перед короной дону Бартоломеу дарованы две меры пшеницы в год до конца жизни. Две меры пшеницы….тяготы и лишения, выпавшие на мою долю… он воевал с маврами и турками, побывал в плену, греб на галерах, в сиаме местный царек чуть не затоптал его слоном, правда, потом щедро одарил и приблизил и даже хотел женить на своей матери и любовнице, дон Бартоломеу еле ноги унес, отец франсишку, пламенный франциск ксаверий, прозванный восточным апостолом, взял его с собой в ниппонию, он первым высадился на танегасиме, он принес ниппонцам ружья, истинного короля и истинную веру, и они прославляли и его, и португальскую корону, и Господа нашего Иисуса Христа. За это от короля жуана ему был обещан феод. Феод! Но король жуан умер, следом сгинул, не оставив потомства, принц себастьян, а на смену им пришел филипп-испанец, и для португалии настали черные дни.

Правильно говорят старики, из испании не жди ни попутного ветра, ни путной жены. Ни доброго государя, пробормотал дон Бартоломеу. Он взял кисточку, окунул ее в тушечницу.

Написал, когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, плохо растертая тушь ложилась неровно, комочками, кисточка заскребла по бумаге. Дон Бартоломеу смял лист, отшвырнул, потом опомнился, бумага дорога, а у него только две меры пшеницы в год от королевских щедрот, да то, что приносит его собственная бедная земля. Попытался дотянуться до комка носком сапога, случайно поддал ему, и комок укатился за сундук.

Застонал от досады, хватил кулаком по столу, перевернул тушечницу, по столешнице растеклась жирная черная краска. Дон Бартоломеу зарычал.

Дверь заскрипела, в комнату всунулось круглое краснощекое лицо прислуги жоаны. Господин звал? Не могла она так быстро прибежать снизу, значит, подслушивала под дверью, а он чуть не вслух ругал филиппа. Когда он научится вести себя осторожней? Зайди, сказал дон Бартоломеу.

Раскрыла дверь пошире, зашла, покачивая боками, тугая, налитая, груди, как две тыквы, каштановые волосы выгорели до рыжины, крупные загорелые руки – в золотом пушке, красивая девка, аппетитная. Наглая.

Под столом, сказал он, бумага закатилась, достань.

Ничего не ответила, полезла под стол, кряхтела там, возилась, он еле удержался, чтоб не пнуть ее в зад, тоже круглый и тугой, словно тыква, ах, тереза, терезинья, ниппоночка моя, белая, гладкая, маленькая, покорная, поначалу он всех их звал терезами, чтобы не запутаться, потом путаться перестал, но на вопрос, как твое имя, дитя, каждая, конфузясь, лепетала, толеса, и он не допытывался, тереза так тереза, ах, тереза-тереза, тоненькая, худенькая, ручки крохотные, детские, сама белая, прозрачная, а волосы черные, гладкие, почти до полу, богатые волосы, когда сказала, что понесла, он поначалу и не поверил, а она и впрямь начала полнеть, грудка стала как два яблочка, ах, тереза, птичка моя, говорили, мальчик родился, падре антонио говорил, когда я думаю о бесчисленных тяготах и лишениях, выпавших на мою долю… под столом опять завозилась затихшая было жоана, он все-таки пнул ее, несильно, а так, для острастки, она обернулась, не вылезая, ухмыльнулась зазывно.

Достала бумагу, спросил сухо. Достала. Давай сюда и уходи. Нарочито медленно выбралась из-под стола, одернула юбку, подошла вплотную, грудью бесстыжей толкнула его в локоть, иди, сказал! Ушла, все так же вызывающе покачивая боками.

Он промокнул столешницу какой-то тряпкой, растер полпалочки туши, взял кисточку, когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, выпавшие на мою долю, опять отложил кисточку, задумался. Ему было двенадцать лет, когда дядя пристроил его в пажи к богатой родственнице, но родственница сбежала от чумы на север, его с собою не взяла, бросила в лиссабоне. Он пристал к какому-то идальго, едущему в сетубал, а там нанялся на корабль.

Дон Бартоломеу густо замазал выпавшие на мою долю, написал, преследовавшие меня всю мою жизнь, перечитал. Ему едва исполнилось четырнадцать, когда его взяли в плен, турки или мавры, он толком и не понимал, повезло, не убили, а может, не повезло, выкупил его греквероотступник, мерзкий был человечишка, грубый, жадный, за полгода у него Бартоломеу ни разу не поел досыта и только об одном жалел, что это не он его прирезал, а какие-то солдаты, просто так, походя, забавляясь. Все имущество забрал себе сосед в счет старого долга, а Бартоломеу продал еврею-негоцианту, абрахаму абу касису. Когда я вспоминаю бесчисленные лишения…

В дверь поцарапались. Ну, рявнул дон Бартоломеу. Свечу принести? Пискнула из-за двери жоана, стемнело. И впрямь, стемнело, а он и не заметил. Принеси, сказал он. И горячей воды. Может, подогретого вина? Нет, ответил, воды, кипятка. По вечерам он заваривал себе траву ча, ее пили ханьцы в макао, и он начал пить, отвар был горьковатым, но приятным, и утолял жажду лучше вина.

В комнату снова вошла жоана, со стуком поставила на стол кувшин с горячей водой, рядом пристроила свечку. Опять будете делать свой колдовской отвар, спросила игриво. Он молча вытолкал ее за дверь.

Свеча потрескивала, в кувшине настаивался, исходя тонким ароматом, ча, а дон Бартоломеу сидел перед листом дорогой рисовой бумаги и бездумно ляпал кисточкой. Он налил отвара в глиняную кружку, отпил немного. Вкус был странный, непривычный, но дон Бартоломеу этого почти не заметил. В одном из пятен туши ему померещились очертания его корабля, и в груди у него будто что-то сжалось. Он отвернулся, но в груди сжалось сильней, а потом дыхание перехватило, и он заскреб пальцами по столу, сминая бумагу, а потом упал набок.

Жоана опять вбежала сразу, будто подслушивала под дверью, вцепилась в него, закричала, завыла, кто-то, топая, поднимался по лестнице, кто-то тряс его за плечи, кто-то уронил глиняный кувшин с отваром, он упал, раскололся со звоном, горячая вода потекла дону Бартоломеу на штаны, но дон Бартоломеу Фрейтас ничего этого уже не слышал, не видел и не чувствовал.

Отравила, мирно, будто жалеючи, говорил падре антонио, зачем отравила-то? Ты знаешь, что делают с отравителями? Я не, захлебывалась слезами жоана, я не нарочно, я только приворожить хотела, посмеяться чуток, чего он совсем на меня не смотрел, все смотрят, а он… приворожить, сурово переспросил падре антонио, приворожить? На костер за колдовство захотела? А когда обезумевшая жоана завизжала и вцепилась себе в выгоревшие рыжеватые волосы, легонько хлопнул ее по щеке. Замолчи, сказал. Замолчи, дура, не визжи, принеси его бумаги и иди отсюда. А на костер, икая, спросила жоана. А на костер в другой раз. Только в целости все принеси, и сама читать не смей, крикнул он ей вслед, когда она кинулась прочь, будто под ней уже загорелось. Она остановилась как вкопанная. Я же и не умею, сказала растерянно. А не умеешь, так и иди.

Падре антонио осторожно разгладил измятый, кое-где надорванный лист тонкой дорогой рисовой бумаги, весь измазанный тушью и как будто чем-то залитый. Даже если там и было когда-то что-то написано, разобрать было невозможно. Одно из пятен отдаленно напоминало кораблик. Падре антонио потрогал кораблик пальцем и вздохнул. Потом перевернул лист, взял перо и аккуратным почерком вывел, когда я вспоминаю бесчисленные тяготы и лишения, выпавшие на мою долю.

Эуфорикос, капитан и доктор

В переводе сказано: «Эуфорикос, капитан и доктор вошли в ресторан», – дальше описывается пирушка, а вышли после нее только капитан и доктор. Эуфорикоса они, очевидно, съели.

Из одного интервью

Эуфорикос, капитан и доктор подошли к ресторану, но внутрь не пошли, а остановились в дверях и принялись возиться, словно мальчишки, удравшие с уроков, и шутейно друг друга тузить. Особенно резвились капитан и доктор – капитан сбил с доктора очки, а доктор смахнул с капитана фуражку. Эуфорикос в их игры не мешался, а только смотрел и смеялся своим мелким трескучим смехом, будто рис сыпал на гладкий стол. Стояло раннее утро, но все трое производили впечатление крепко выпивших, хотя известно было, что доктор, измученный хроническим несварением, еще осенью посадил сам себя на строжайшую диету, а капитан бросил пить сразу после Рождества, проигравши с пьяных глаз инженеру Фонсеке месячное содержание и право посещать рыженькую певичку Грациеллу в перерывах между номерами. По словам Эуфорикоса, капитан ничего инженеру должен не был, потому что инженер в игре жульничал, Эуфорикос своими глазами видел у того за обшлагом двух неучтенных тузов и бубновую даму в яблочно-зеленом платье – вылитая Грациелла на благотворительном рождественском балу, – но инженер носил щегольский мундир с серебряным галуном и погоны, Эуфорикос же зимой и летом ходил в желтоватом нанковом пиджаке на голое тело, а в торжественных случаях повязывал на шею шелковую черную ленточку, что он мог понимать в долге чести?

* * *

Ти Маноло, пожилой кряжистый мулат, распахнул дверь ресторана и кивком пригласил всех войти. Капитан и доктор уселись на диванчике у стены. Острое оживление прошло, капитан задумчиво чистил рукавом испачканную тулью фуражки, доктор, близоруко щурясь, осматривал очки, не повредились ли они от падения. А вот Эуфорикосу передалось их былое возбуждение. Не в силах усидеть на месте, он вскочил, бесцельно прошелся по залу, ухватил Нинни, старшую дочь Ти Маноло, за хорошенький бочок и немедленно получил от нее увесистую оплеуху – Нинни, хоть и походила на пирожное буше куда больше, чем на угрюмого Ти Маноло, унаследовала от отца мгновенную реакцию и тяжелую руку, завсегдатаи ресторана знали об этом не понаслышке. Потирая горящую щеку, Эуфорикос сунулся на кухню. Там – точь-вточь медведь в тесной берлоге – грузно ворочалась ворчливая тетка Терезита, лучшая кухарка по эту сторону океана, как галантно называл ее инженер Фонсека, большой охотник до теткиных мукек и фейжоад[7].

– Ну, ты, – буркнула тетка Терезита, – принеси-ка мне из кладовой фасоль и банку пальмового масла, сделаю вам, бездельникам, акаражет[8].

Тетка Терезита питала к Эуфорикосу слабость. Он, конечно, повеса и лоботряс, говорила она Нинни, но такой славный. Куда лучше этого хлыща Фонсеки. И хорошенькая Нинни задумчиво кивала и пощипывала оборку белоснежного передника.

* * *

В кладовой было темно, пахло сушеной рыбой и специями, и откуда-то доносились негромкие голоса. Эуфорикосу показалось, что он услышал свое имя. Он сделал два шага вперед и прислушался. Говорили капитан и доктор, видимо, кладовая находилась как раз за той стеной, у которой они сидели.

– А что будет делать Эуфорикос? – спрашивал капитан.

– Не знаю, – отвечал доктор. – Я вообще бы не стал брать Эуфорикоса в расчет. Он человек хороший, добрый, но очень уж бестолковый и ненадежный. С ним каши не сваришь.

* * *

– Куда он делся, этот бездельник? – громогласно восклицала тетка Терезита, гремя сковородами. – Нинни, деточка, посмотри в кладовой, где там Эуфорикос, уснул, что ли? И заодно возьми миску и принеси мне маниоковой муки, не буду я делать акаражет, сделаю фарофу[9].

* * *

Нинни вошла в кладовую и огляделась.

– Эй, Эуфорикос, – тихонько позвала она. – Эуфорикос! Ты здесь?

Никто не откликнулся. Нинни еще раз позвала, прошлась вдоль стен, пиная мешки с рисом и фасолью маленькой крепкой ножкой. Эуфорикоса нигде не было.

– Подумаешь, – гордо сказала Нинни вслух. – Не очень-то мне тебя и надо!

Она подождала еще немножко, но Эуфорикос так и не появился. Нинни сердито передернула плечами и поискала глазами мешок с маниоковой мукой. Он стоял в глубине у стены, большой, желтоватый, перевязанный черной шелковой ленточкой. Нинни развязала ленточку и зачерпнула муки миской. Почему-то ей вдруг стало весело, и она фыркнула прямо в миску, вздымая облачко муки, часто задышала, грозясь чихнуть, чихнула и тут же расхохоталась звонко, с привизгом. Из этого мы заключаем, что Нинни была девушкой не только хорошенькой, но и смешливой.

* * *

Четверть часа спустя тетка Терезита с громким стуком поставила перед капитаном и доктором блюдо с фарофой, а все еще посмеивающаяся Нинни принесла тарелки, приборы, два стакана и две бутылки слабенького местного пива.

– Хотел бы я знать, – сказал капитан, глядя, как оседает пивная пена в его стакане, – куда делся Эуфорикос…

– Понятия не имею, – откликнулся доктор, накладывая себе фарофы. – Я же говорю, он бестолковый. С ним каши не сваришь.

Показалось ему или и впрямь фарофа в его тарелке трескуче хихикнула? Может, и показалось.

Новелла о давлении

…а то вот в прошлом году одному человеку, нестарому еще мужчине из нашего дома, врачи в больнице сказали, что он умер. прямо в лицо сказали, совсем никакого понимания у людей не стало, что можно говорить, а чего нельзя.

человек этот, – звали его, допустим, Фонсека, Анастас Теофильевич Фонсека, – говорил потом, что для него это был ужасный удар, ему самому и в голову не приходило, что он уже все, ну, то есть да, что-то его с утра беспокоило, в животе, что ли, было томно или в груди щемило, Фонсека даже подумал, что, может, зря он покушал на ночь сардин, тем более что одна оказалась с душком, но не очень обеспокоился, ну, томно, ну, щемит. потом, правда, стало ему похуже, Фонсека промаялся почти до обеда, надеялся, после обеда полегчает, но не выдержал и поехал в больницу, в неотложное отделение. прямо на такси поехал, хотя обычно он человек бережливый и даже прижимистый, но как-то очень уж его прихватило. и вот он приезжает в больницу, там сидит такой детина, халат на нем не сходится, рукава до локтей, и шапочка на макушке махонькая, будто таблетку аспирина на арбуз положили, мерит всем давление и температуру и на руку браслетки цветные надевает – кому красную, это срочно, кому желтую, ничего, потерпит, а кому вовсе розовую – это для сопровождающих лиц. Фонсеке он тоже градусник в ухо сунул и давай давление мерить. на одной руке померил, на другой, постучал по аппарату, опять померил, глаза на Фонсеку выкатил и орет во все горло, доктор, доктор, есть тут какой-нибудь доктор, как будто они не в больнице, а в поезде или в ресторане. Фонсеке и без того не по себе было, он вообще нечасто болел и в больницу старался не попадать, а в неотложном отделении и вовсе только раз был, и то в детстве, когда проглотил шарик от пинг-понга, а тут еще такой верзила в халате смотрит на него с ужасом и доктора зовет, в общем, сомлел Фонсека. в себя пришел уже на каталке. открыл глаза, смотрит – лежит он в коридоре, рядом с ним докторша в такой специальной пижаме, они же теперь халатиков не носят, которые женского пола, они носят пижамы цветные со штанами, а на этой докторше пижама была голубенькая в мишках, значит, из педиатрии, и вот стоит она рядом с Фонсекой, положила ему на живот какие-то бумаги и расписывается в них. Фонсека спрашивает, мол, что это такое, а она, не глядя, это, говорит, свидетельство о смерти. расписывается на последней бумаге и протягивает ему, а там черным по белому, Фонсека, Анастас Теофильевич, год рождения одна тысяча какой-то и дата смерти сегодняшняя. Фонсека на эту дату глянул, хотел опять сомлеть, даже глаза закрыл, но чувствует, нет, не тянет его в забытье, а тянет, наоборот, размять ноги, и еще кофе выпить, и покурить, с самого утра не курил, тошно было, а тут, видимо, отлежался. ну, он глаза опять открыл, докторша уже отошла куда-то, он слез и пошел себе тихонечко к выходу. бумажку о смерти с собой прихватил на всякий случай. вышел из отделения, дошел до кафе, есть там через дорогу такая стекляшка с кофе и булочками, встал прямо у входа, к стеночке прислонился, вынул сигарету, зажигалку, а руки-то трясутся, он от нервов даже сигарету не тем концом в рот сунул, подавился крошкой табака и долго кашлял. потом продышался немного, успокоился, очень все-таки помогает, если покурить, а тут кто-то рядом с ним тоже зажигалкой чирк-чирк, тоже покурить, значит, решил, а зажигалка не работает, а человек чирк-чирк, и носом шмыг-шмыг. Фонсека смотрит, а это докторша давешняя в пижаме с мишками, сама плачет, носом шмыгает, и тоже сигарету с другого конца прикурить пытается, и зажигалкой пустой чирк-чирк. Фонсека у нее сигарету изо рта забрал, с правильного конца от своей зажигалки прикурил, обратно ей отдал, а тут она как разревется в голос, уйду, говорит, уйду в участковые терапевты, не могу больше, что ни день, у меня кто-нибудь умирает, вчера одна бабушка, даже и не больная, а из сопровождающих лиц, сегодня вот вы. Фонсека ей говорит, ну что вы, вы-то тут при чем, я к вам уже поступил мертвым, а она, это вы только так говорите, чтобы меня утешить. в общем, Фонсека ее как-то успокоил, разговорились они, Фонсека ей пожаловался, что в свидетельстве о смерти причина не указана, а ему же любопытно, и час тоже хорошо бы вписать, чтобы он знал, он с утра еще умер или только в больнице, тогда докторша, Сузана ее звали, надоумила, сходите, сказала, к патологоанатому, я вам сейчас направление выпишу, патологоанатом вам наверняка скажет, когда вы умерли и от чего.

потом они в кафе по чашечке кофе выпили, Фонсека хотел за Сузану заплатить, но она отказалась, был бы он, сказала, ее больным, было б ничего, но, чтоб ее мертвый за нее платил, это, наверное, совсем неэтично. потом она пошла работать, а Фонсека пошел к патологоанатому. приходит, а тот обедает, у него там такой столичек, на столичке пленка постлана, на ней лежит хлебушек, котлетка, салат в мисочке и полбутылки вина. увидел патологоанатом Фонсеку и рукой ему машет, мол, проходите, что у вас там, а сам котлетку откусил и жует, и такой от этой котлетки дух, Фонсека сразу вспомнил, что не завтракал и не обедал, а только кофе выпил и две сигареты выкурил, а патологоанатом свою котлетку прожевал, надел очки, взял направление, что Фонсеке докторша Сузана выписала, сидит, читает. а прочитал и сразу раскричался, мало мне, кричит, приносят тут и привозят, еще своими ногами покойники будут приходить, убирайтесь, кричит, отсюда, мошенник и симулянт. Фонсека обиделся, какой, говорит, я симулянт, когда у меня ни давления нету, ни пульса, докторша Сузана сказала, и зеркальце не туманится, если ко рту поднести, а патологоанатом – он как-то вдруг успокоился, – глянул на него так с усмешкой, ничего, говорит, это не страшно, и без давления люди живут, и получше других-прочих, вы, говорит, идти-то можете? ну, вот и идите отсюда, не гневите Господа.

и Фонсека пошел, конечно. по дороге зашел в кафе, съел тарелку бульона с яйцом и пирожок, а пришел домой, перво-наперво выкинул оставшиеся сардины и холодильник вымыл, а потом написал приглашения на поминки и с моим сыном их отправил, а сыну за то, что разнес, дал десять евро, я даже удивилась, раньше он все норовил бесплатно о чем-нибудь попросить.

ну, вот, потом он два дня все готовил, и я ему помогала, и еще женщины из нашего дома, он стол накрыл – я такого даже по телевизору не видела, простой закуски, салатов там или нарезок вовсе не было, а все грибы фаршированные, здоровенные, да окорок прямо целиком на такой подставочке, да колбаса сырокопченая, да сыру видов пять, да икра, и красная, и черная, да устрицы на льду, а потом еще щука заливная, и седло барашка, и утка по-пекински, а на десерт огромный фонтан из шоколада, и к нему фрукты, клубника там, бананы, я сына еле оттащила, ему нельзя много шоколада, и от фруктов у него диатез, но ребенку же не втолкуешь, говоришь ему, Уго, ты утром опять будешь весь чесаться, а он, и ладно, и пятую клубничину в шоколад сует, я потом Фонсеке хотела высказать про этот его фонтан, но одумалась, все-таки мертвый человек, старики говорят, с мертвыми или по-хорошему, или никак, а старики зря не скажут. и вот он эти свои поминки устроил, соседей позвал, кто готовить помогал, потом с работы его пришли люди, бывшие какие-то одноклассники, еще другие соученики, с кем он в институте учился, докторша из больницы, Сузана, она педиатр, один раз Уго смотрела, когда он шелковицы объелся и весь распух, ничего, приятная докторша, вежливая и к детям добрая. и все за Фонсеку пили, какой он отличный товарищ и сотрудник, и как без него будет пусто, а начальник его даже расчувствовался и выпил с ним на брудершафт, сказал, как жаль, сказал, старик, что ты откинул копыта, а я как раз хотел тебе предложить возглавить плановый отдел, потому что Мейрелеш уходит на пенсию, а Мейрелеш, кто, я? и побледнел весь, а начальник ему, нет, не ты, другой Мейрелеш, а сам хохочет, потом перестал хохотать, Мейрелеша по животу хлопнул, не бледней, говорит, так, Фонсека-то все равно помер, а, кроме Фонсеки, тебя заменить некем, ты у нас незаменимый, и опять хохочет.

в общем, отгулял Фонсека на своих поминках, а потом поменял в документах какую-то буковку в имени или отчестве, вроде он не тот Фонсека, который умер, а другой, однофамилец, и в порт пошел работать, грузчиком, они там очень хорошо зарабатывают, даже слишком, по-моему, дом вскорости купил, где пляж Фигейринья, только подальше, и съехал отсюда. со своей докторшей он еще раньше сошелся, и они теперь вместе живут, я ее как-то на днях видела, она на сносях уже, в общем, все в порядке у них, а что у Фонсеки давления нету и пульс не прощупывается, никак ему не мешает, прав был доктор-патологоанатом, что на него накричал. я недавно про этого доктора в городской газете читала, что его уволили, потому что он кушал на рабочем месте, и это неуважение к покойникам. зря они так, хороший был доктор, понимающий. Шапиро была его фамилия.

Зимние забавы

Пили пятый день, пили тяжело, свинцово, пили, словно вгрызались, напряженно, безостановочно, опорожненные стаканы не то что мгновенно наполнялись, казалось, они вовсе не пустели, только мутнело захватанное стекло, да жидкость меняла цвет, прозрачная становилась белесой, янтарной, даже зеленоватой и снова прозрачной, тостов не произносили, в первый день кто-то попытался поднять стакан за дольского и его гостеприимство, но прервался на полуслове, запрокинул голову и стал жадно пить, давясь и всхлипывая, из угла рта стекала струйка, убегала под свитер, он не замечал, пил, мучительно двигая кадыком, словно не жидкость, а куски непрожеванные глотал, потом сел, поставил пустой стакан и тут же схватился за полный, была там и какая-то еда, вроде бы салаты, вроде бы копченое мясо, вроде бы сыр, банки с непристойно раздутыми солеными огурцами и помидорами нездорового сизоватого цвета, блюдца с серой квашеной капустой, вскрытые жестянки со шпротами, сардинами, кильками, хлеб лежал, как в заводской столовой, горкой, вперемешку белый и черный, нарезанный на казенный манер, вдоль, масла не было, не было икры, миног, угрей, не было горячих закусок, ни милых дольскому грибных и куриных жюльенов, ни фаршированных баклажанов, ни запеченного паштета, зато к третьему дню, когда кончилось копченое мясо, откудато взялась ливерная колбаса, надранная безобразными неровными кусками, кастрюля необлупленных вареных яиц и огромный торт с оплывающей кремовой надписью с днем ангела, еду никто не приносил и не подавал, она сама появлялась на столе и сама исчезала, все пили, не прерываясь ни на разговоры, ни на бутерброды, пили из своих стаканов и из соседских, потом опять из своих, пили угрюмо, старательно, будто идя к цели, но на второй день начали веселеть, разговаривать, курить, вставать из-за стола, ходить в уборную, разбредаться по комнатам, комнат было много, дольский насчитал восемь и сбился, в каждой стояли кровати, диваны, кушетки, уже застеленные несвежим, кое-где откровенно засаленным бельем, на них валились одетыми и в обуви, ничком или навзничь, поодиночке, вдвоем, втроем, вдоль, поперек, мужчины и женщины, одни прямо со стаканами и с непогашенными сигаретами, другие тушили окурки в стаканах, а стаканы оставляли на столах, на подоконниках, на полу, валились и засыпали тяжелым пьяным сном, проснувшись, вставали и продолжали ходить по комнатам, и разговаривать, и пить, и курить, на третий день начали появляться новые гости, приходили с мороза, уже подвыпившие, кричали, а мы тут к дольскому решили зайти, у дольского всегда есть чем догнаться, шли к столам, не снимая курток и дубленок, сдвигая на затылок ондатровые и пыжиковые шапки, подхватывали, гомоня, замусленные стаканы, стаканов хватало на всех, дольский хотел удивиться, до прихода новых гостей он не видел лишних стаканов, но выпил белесоватой жидкости, передернулся от гадкого дрожжевого привкуса и удивиться забыл, на четвертый день начали играть в карты, в дурака, в очко, в три листика, в угловой комнате, дольский почему-то решил, что она угловая, хотя объяснить, почему он так решил, он не мог, в клубах дыма расписывали пулю, стаканы по-прежнему не пустели, но их стало меньше, и людей стало меньше, то и дело хлопала дверь, кто-то уходил, не прощаясь, дольский иногда видел в окно, как от дома удаляется, пошатываясь, фигура в распахнутом пальто и криво надетой шапке, а иногда не видел, на пятый день к вечеру ему показалось, что еще чуть-чуть, и все, еще чуть-чуть, и все, сказал он, давайте по последней, ну, дольский, крикнули из угловой комнаты, ты что, нас гонишь, что ли, по последней, и все, истошно завопили у его локтя, и дольский болезненно сморщился, гостья в шуршащем синем платье, горячечно блестя глазами, повторяла, по последней, и все, по последней, и все, она единственная почти совсем не пила и совсем не спала, в первый же день она нашла маленький кожаный диванчик в странном закутке между прихожей и кухней, пыхтя и постанывая от напряжения, дотащила до закутка вешалку с куртками, шубами и дубленками, полностью замаскировав вход, потом пробралась к диванчику и разложила на нем свои подарки дольскому, баночку икры, белую булку, пачку масла, бутылочку французского коньяка, она жила одна и зарабатывала немного, но купила все самое лучшее, даже булка, даже масло были из дорогого магазина в фирменных пакетиках, еще она сделала и принесла салат из языка в баночке, но тихонечко его съела, проголодалась за пять дней, а брать с общего стола не хотелось, она собиралась досидеть до конца, а потом, когда все уйдут, увлечь дольского в закуток, пусть дольский будет пьяный, пусть усталый, пусть запнется о порожек, не удержится на ногах, взмахнет руками, рухнет на диванчик и уснет, она будет сидеть рядом с ним, положив его голову себе на колени, и гладить его по волосам, а когда он проснется, даст ему коньяка и бутербродов с икрой, и, может быть, что-то будет, она пять дней не спала, караулила дольского, дольский вставал из-за стола, подходил к окнам, несколько раз проходил мимо вешалки, загораживающей вход в закуток, будто вот-вот зайдет, но тут же из комнат кричали дольский, где дольский, дольский, идем выпьем, и гостья в синем платье корчилась на своем диванчике, бессильно сжимая и разжимая кулачки, и вот, кажется, дольский сам понял, что так нельзя, что пора всех гнать, потому что в закутке его ждет она с коньяком и бутербродами с икрой, и она должна ему помочь, она вытерла кулачками воспаленные, слезящиеся от бодрствования глаза, выбралась, расталкивая шубы, из закутка и понеслась по комнатам, где еще спали, играли и пили, с криком по последней, давайте, по последней, и от ее пронзительного голоса прекращалась игра, просыпались спящие, а пившие торопились допить до конца, и на этот раз стаканы пустели с невероятной, пугающей быстротой, а потом все потянулись к выходу, снимая на ходу с вешалки свои пальто и куртки и долго прощаясь с дольским в прихожей, а когда все вышли, и оголилась вешалка и вход в закуток, гостья в синем платье подошла к дольскому и застенчиво взяла его за руку, но дольский посмотрел на нее удивленно и сказал, куда, уходим же, все уходим, ну, быстро-быстро, где твое пальто, или что у тебя, шуба, и, взяв ее за локоть, потащил к двери, нет, закричала она, все должно быть не так, мы должны идти туда, у меня там, пусти, ну что ты, что ты, бормотал дольский, ты просто выпила, все мы выпили, ну, он нахлобучил ей на голову чью-то лисью шапку, огромную, как стог, это не моя, рыдала, отбиваясь, гостья, не моя, пусти, это неважно, говорил дольский, выталкивая ее из квартиры и запирая дверь, неважно, уходим, уходим, и побежал, не дожидаясь ее, по лестнице, и она побежала за ним, хотя и не успела еще надеть пальто, и один рукав болтался пустой, на улице топтались серые, опухшие, помятые, зловонные, как мусорные пакеты, ну что, по домам, бодро сказал дольский, он один был розовый и довольный, а разве это мы не у тебя, спросил кто-то и икнул, да нет, сказал дольский, я понятия не имею, где это мы были, а гостья в синем платье рыдала, сотрясаясь всем телом, потому что все должно было быть не так, и было страшно жаль оставленной в закутке булки, и масла, и баночки икры, особенно баночки икры.

Наособицу

Короткая, но насыщенная повесть о жизни замечательной пианистки и выдающегося педагога Аиды Дубель-Шлюпки

за чтением словаря яхтенных терминов и в беседах с милыми мне людьми у меня вдруг случайно родилась и зажила своею жизнью неудавшаяся пианистка Аида Рудольфовна Дубель-Шлюпка, дочь Генриетты Дубель, той, что Исаак Дубель и сын, с нами ваши деньги растут, и веселого афериста Руди Шлюпки, любимца всех самых шикарных барышень нашего города, капельдинерши Адочки из оперетты, билетерши Идочки из синетеатра и мадмазель Мими из Кель бон Гу.

тут надо сказать два слова о Шлюпке, который был малый неплохой, собою видный до авантажности, – разве что чуточку краснорожий, – добродушный, разговорчивый и от подружек набравшийся культурного обхождения. жил он всякими прожектами, один другого недолговечней, то чем-то торговал, то что-то закупал, бивали его бывало, но не сильно, а так, для острастки, и к сорока годам он решил остепениться, жениться на какой-нибудь нестарой еще и приятной на вид вдове с деньгами и зажить своим домком. для этого он купил темный костюм, черную шляпу, вставил в петлицу засохшую розу, вроде она покинула меня и унесла с собою мое сердце, и стал ходить на кладбище, красиво печалиться поблизости от богатых похорон, с тем чтобы сразу заметить, от кого какая осталась вдова.

месяц ходит, два, костюм уж слегка залоснился, одна штанина внизу тоже потерлась, а тут раз – и похороны папаши Дубеля, его три дня назад удар хватил в банке на конференции, хотя злые языки поговаривали, что не в банке, а в заведении Розалии Давыдовны Аарончик, и не на конференции, а как-то по-другому эту девицу звали, попроще как-то, но злым языкам только дай волю, они и не такое разнесут, а тут – человек богатый и уважаемый, почетный гражданин, добродетельный отец, полгорода собралось проводить, оркестр, губернатор с речью, Генриеттин старший брат, тот, что сын из Исаак Дубель и сын, с дородной супругой и выводком, и сама Генриетта, пожилая уже девушка хорошо за тридцать, под густой вуалью, строгая и прямая.

а эта Генриетта, она была старого Дубеля любимица и свет в окошке, и он ее замуж не неволил, тем более, говорил, что пусть она собою неказистая, но приданистая и умная, хоть за принца выскочит, если захочет, и даже и в преклонных годах, да и она сама тоже не рвалась ни в какой замуж, сидела дома, читала книжки, играла папаше на фортепианах, учителя ее хвалили очень, говорили, талант. а тут Дубель возьми и помри, брат даже похорон дожидаться не стал, заменил «и» в Дубель и сын на дефис, стало Исаак Дубель-сын, с нами ваши деньги растут, спрашивается, с кем, с нами, тем более что брата звали не Исааком, а Моисеем, но брат с Генриеттой даже разговаривать не стал, не твоя, сказал, печаль, папаша, сказал, в последнее время нюх потерял, дела запустил, и банк теперь на грани банкротства, иди, сказал, вышивай, чай пей, наливки ставь, или чем вы, старые девы, там занимаетесь. разругались, в общем, прямо над папашиной могилой, Генриетта развернулась и ушла, и вот идет она такая, вся в скорби, слезы из-под вуали капают на дорогие черные кружева, а наперерез ей Руди, как спасательная шлюпка, аж задыхается, так торопится не упустить, ах, вы горюете, а сам за сердце держится, не лопнуло бы, так бежал, ах, как я вас понимаю, я и сам, позвольте представиться, Рудольф Шлюпка, несчастнейший в мире человек, на днях похоронил свою единственную половинку, вот моя карточка. ну, Генриетта хотела сказать, что, мол, надо же, а на вид вы вполне целый, все половинки на месте, но промолчала, а Руди отдышался и порхает вокруг нее, порхает, и позвольте мне быть вашим рыцарем, и о, дайте мне отереть хрустальную слезу с вашей прекрасной щеки, а когда Генриетта вуаль откинула, мол, нате, трите, он только крякнул про себя, видел старого Дубеля, понимал, что не мог у того уродиться розанчик, но Генриетта очень уж была дурна, к тому ж – желтая вся от бессонной ночи и глаза красные, как у кролика, но Руди не дрогнул и слезу отер, и Генриетта ему была за это признательна.

в общем, сколько-то спустя они поженились, хотя Дубель-сын был против, он-то надеялся, что сестра позаймется племянниками и потом отпишет им что-нибудь в завещании, а она возьми и роди в браке девочку, а Руди в знак благодарности всем своим предыдущим подружкам назвал ее Аидочкой, а в честь мадмазель Мими назвал собачку бишона-фризе, хотя тот был мальчик.

ну, что дальше – понятно, Руди не был предназначен для семейной жизни – посидел чуток дома, затосковал и начал потихонечку сбегать со двора, поначалу просто на несколько часов, после обеда, только Генриетта за фортепьяны – он в дверь, придет вечером – сам красный, духами пахнет, помада на воротничке, – покачает сонную Аидочку на колене, сунет ей под подушку леденец в обертке – и в кабинет на диван, чтоб Генриетта в спальне не скандалила. а потом на день стал уходить, на два, пока наконец совсем не исчез, Аиде тогда лет пять было.

Генриетта, конечно, знала, что к тому идет, и сама, наверное, уже жалела, что вышла за Руди замуж, но ей все равно было обидно очень, а кому ей эту обиду высказывать, когда все вокруг только и ждут возможности напомнить – мол, мы тебя предупреждали? только Аидочке. она и высказывала, как могла. и сядь прямо, не топырь локти, как твой отец. и что ты на себя напялила, что за сорочья страсть к блестящему, вся в папашу. и Аида, как ты ставишь ноги, ты Дубель, а не Шлюпка. и так целый день. и еще за фортепианы засадила с малолетства и по пять часов сиди играй гаммы. правда, Аидочке гаммы нравились, и экзерсисы нравились, и этюды нравились тоже, она и играла.

ну, значит, дошли мы наконец до Аиды Рудольфовны, я-то ее застала уже глубокой старухой, а тогда она была молоденькая, лет, может, семнадцати или около того. привлекательной в ней была только ее молодость, да за роялем она замечательно увлекалась, играет, бывало, волосы все растреплются, глаза горят, пальцы колотят по клавишам, ну, фурия, прелесть! а так-то она в мать пошла, тот же нос, тот же подбородок, те же острые ключицы, та же бледность, только по нежному возрасту еще не желтоватая, а матовая и как бы даже слегка перламутровая, это, впрочем, и хорошо, куда ей к такой внешности папашин кирпичный румянец, от Руди она взяла только его замечательный аппетит, Генриетта – та всю жизнь маялась печенью и разлитием желчи, и оттого ела мало, а Аидочка кушала – любо-дорого, и если кто был непривычен с нею сидеть за столом, поначалу даже немного пугался, да еще не от самого Руди, но откуда-то от его породы досталась Аидочке выдающаяся во всех отношениях грудь, большая и круглая, как две пудовые гири, и такая же твердая. а больше ничего, ни легкости его, ни добродушия, ни успеха у противоположного пола. Аидочка, впрочем, к такому успеху не стремилась, а мечтала стать знаменитейшей пианисткой, чтобы на ее концерты ломились и билетик лишний спрашивали уже у выхода из метро, а на плакатах чтоб крупными буквами было напечатано – Аида Дубель-Шлюпка, – такое она себе двойное имя взяла. Генриетта, конечно, на Дубель-Шлюпку скривилась, но в целом мечту одобрила, она вообще втайне гордилась Аидочкиными успехами, тем более что это она ее учила на пианинах играть.

дальше, конечно, будет про печальное, потому что нельзя же, чтобы все шло так мирно, а поскольку Руди у нас неизвестно где, а Аидочка – главная героиня, пришла, значит, пора избавляться от Генриетты, так что Генриетта у нас умрет ближайшей же эпидемией испанки, Аидочке только исполнится двадцать лет, и дома ее не будет, а будет она принимать участие в своем первом в жизни конкурсе молодых пианистов и займет там первое же место, а потом ей скажут, что мать умерла, и Аидочка страшно зарыдает и проклянет рояль.

нет, не пойдет, рояль мне еще пригодится, значит, Аидочка будет на конкурсе, о смерти матери ей скажут до ее выступления, но она возьмет себя в руки и выступит, и слезы будут безостановочно катиться у ней из глаз и капать на клавиши, и пальцы будут оскальзываться, но все равно ей присудят первое место, потому что от ее игры все жюри тоже будет рыдать, да так безутешно, что к председателю вызовут врача, и врач даст ему сердечных капель и таблетку под язык.

ну вот, значит, осталась у нас Аидочка Дубель-Шлюпка, молоденькая пианистка, восходящая звезда, однаодинешенька, и надо ей как-то дальше жить свою жизнь, и только она решила сесть и подумать, как, – откуда ни возьмись является папа Руди – сильно раздавшийся, еще более красный, с поредевшими и поседевшими волосами, в чересчур тесном для него жилете и чересчур ослепительном галстуке, но все тот же милый и добродушный Руди Шлюпка, что качал Аидочку на колене и совал ей под подушку леденцы. ну, там трогательная сцена, папочка, дочурка, как я счастлива, как я счастлив, ах, мама не дождалась, да, бедняга, бедняга. а дальше папа Руди говорит, что он теперь известный импресарио и станет лично заботиться о карьере своей талантливой, нет, не талантливой! гениальной! дочери. дочь доверчиво вручает ему бразды, подписывает, не читая, какие-то бумаги, и Руди принимается устраивать ей концерты и турне, только это очень странные концерты, в странных местах и со странной публикой, ни светлых залов с бархатными креслами, ни цветов, ни журналистов, а все какие-то полутемные клубы с подвыпившими завсегдатаями и разухабистыми девицами, и они зовут Аидочку дорогушей и котиком, и требуют, чтобы она сыграла им Мурку или Разлуку, а вместо просторной уборной какие-то все время каморки, и однажды, когда Аидочка переодевалась в такой каморке к концерту, к ней вломился совершенно пьяный незнакомый хлыщ лет сорока и стал хватать Аидочку за ее выдающуюся грудь, а потом, вытолканный за дверь, кричал, мол, много она о себе понимает, она его благодарить должна, кто бы на нее еще польстился, на такую уродину, даром что вымя отрастила, и Шлюпка, скотина, пусть теперь отдает ему его двадцатку.

ну, тут даже Аидочка, хотя она девушка молоденькая и неопытная, поняла, что папа Руди как-то не так заботится о ее карьере, вызвала папу Руди на разговор, и, хотя тот отнекивался, отшучивался и ловко уходил от темы, в Аидочке заговорила кровь мамы Генриетты и старого Исаака Дубеля, и она загнала Руди в угол и вытряхнула из него, что Руди, оказывается, запродал ее всем этим клубам на десять лет вперед, а деньги уже просвистал.

и тогда Аидочка, покуда кровь Генриетты и старого Исаака в ней не умолкла, попросила прислугу за Руди приглядеть, а сама побежала к дяде, который сменял банк Исаак Дубель и сын на адвокатскую контору Моисей Дубель и сыновья, мы заботимся о ваших делах, и выяснила, что так просто разорвать контракт ей не удастся, больно хитрую бумагу дал ей подписать папаша. Аидочка дядины объяснения выслушала, походила по улицам, выпила в кондитерской чаю и скушала одно за другим три пирожных, а потом вернулась домой и позвала нервно потеющего в тесном жилете папу Руди мириться, раз уж им все равно никуда друг от друга не деться. она налила ему виски, себе виски, сыграла полет шмеля, и два ноктюрна Шопена, и апассионату Бетховена, а, развеселившись, Разлуку и Мурку, а потом, будто бы случайно захлопнула крышку рояля себе на правую руку.

здесь мы поохаем и заодно попрощаемся с Руди Шлюпкой – покуда у Аидочки заживали пальцы, он куда-то делся и ни разу с тех пор не появился, – а теперьто, должно, и вовсе помер.

больше Аидочка, которую некому уже звать Аидочкой, а все зовут Аидой Рудольфовной, не играет, потому что, хотя пальцы обрели со временем былую гибкость, сама Аидочка навсегда утратила ту ненасытность, тот яростный задор, с каким она раньше набрасывалась на рояль.

можно даже сказать, что Аидочка разлюбила музыку.

так, я опять отклоняюсь куда-то, это все потому, что я пролила на себя горячий чай, а следом больно укололась значком члена ORPC(ML) – Организации за восстановление (марксистско-ленинской) коммунистической партии, – купленным три года назад в ностальгический подарок одному человеку, да так и не отданным, потому что оказалось, что одному человеку он низачем не сдался, а другим я моего значка не дам.

значит, никакой музыки Аидочка не разлюбливала, а если разлюбила, то мы этого не знаем, потому что следом пришел, скажем, экономический кризис, или война, или революция, или что-то еще, такое же неприятное, и Аидочка – Аида Рудольфовна – потеряла все доставшиеся ей от матери немалые средства и была вынуждена продать дом и переехать в маленькую квартирку подальше от центра, в гостиную еле поместился рояль, а в спальню – кровать, шкап и прикроватный столик. на жизнь она стала зарабатывать уроками музыки и этикета, учила детей сидеть прямо, не класть на стол локтей, пользоваться рыбной вилкой и фруктовым ножичком, не говорить ехай и калидор и играть несложные музыкальные пьески. вначале соседи фыркали, мол, баловство и барство, кому оно нужно, но тут чей-то сын перестал сморкаться на пол, и его выбрали старостой класса, следом чья-то дочь чистенько и не без искры сыграла отрывок из лунной сонаты и удачно вышла замуж, и у Аиды Рудольфовны отбою не стало от учеников.

плату она брала умеренную, часто не деньгами, а продуктами – мукой, маслом, пирогами, вареньями, копченостями, – потому что по-прежнему любила покушать, хотя на ней это никак не сказывалась, какая была по юности костистая с выдающимся носом, подбородком и ключицами, такая и оставалась, только могучая грудь все наливалась, распирая платье, и выглядела уже пугающе, словно две глубоководные мины, обернутые в ткань.

ученики к ней ходили со всего города, хотели привезти и мою маму, тогда совсем еще маленькую, но ездить было далеко, двумя трамваями, и маму отдали в учебу к Виолетте Васильевне Носковой, но это уже совсем другая история.

среди учеников Аиды Рудольфовны было много способных, один или двое талантливых и несколько просто старательных. а вот безнадежный, самым безнадежный из безнадежных был один – Херберт, сын вдового бакалейщика Эдуарда Штолле. был Херберт маленький, тугой и розовый, с крохотным носиком-кнопкой и сдобными щеками и подбородком. послушный и веселый, он радостно ходил с папашею в кирху, с удовольствием помогал ему в лавке, даже школу любил и выглядел всегда довольным и только у Аиды Рудольфовны как будто коченел от страха – не мог выучить простенького стихотворения, путал десертную вилку с рыбной, даже просто сесть за стол не умел, весь скорчивался на краешке в неудобной позе, а от болезненных тычков в бок, напоминающих держать спину прямо, вздрагивал, жмурился, от чего у него краснел нос-кнопка, и часто-часто моргал беленькими ресничками. и вот такого Херберта бакалейщик Штолле вздумал обучать еще и музыке. это была мука для Аиды Рудольфовны, мука для Херберта, один бакалейщик сидел в кухне и млел, слушая раз-и, два-и, первый палец, пятый палец, пропетое металлическим голосом Аиды Рудольфовны.

ну, тут все уже догадались, в чем дело, одной Аиде Рудольфовне было невдомек – вдовый бакалейщик Эдуард Штолле влюбился, как мальчишка, в учительницу музыки и готов был ежедневно приносить ей в жертву своего безответного розового Херберта, а вместе с ним – корзины со снедью, с золотистыми булочками, с янтарными баночками персикового джема, с бутылками молока и сливок, с рыбными консервами, с чистенькими яйцами и, главное, с тугими и розовыми, как Херберт, сосисками.

в конце концов, они, конечно, поженились. когда Херберту сказали, что Аида Рудольфовна будет теперь его мамой, он всю ночь проплакал, а наутро взял большую скатерть и стал складывать вещи, чтобы убежать. он был мальчик основательный, взял одежды на всякую погоду, взял запасные башмаки и еще галоши, на случай если пойдет дождь, взял стопочку нижнего белья, а согласитесь, не всякий маленький мальчик вспомнит о нижнем белье, когда соберется бежать из дому, взял рыбных консервов, булочек и связку сосисок, хотел взять яиц, молока и муки, чтобы печь в дороге оладьи, но тогда нужно было брать еще сковородку и примус, а узел из скатерти и без того уже был страшно тяжелый. когда Эдуард Штолле и Аида Рудольфовна вернулись домой с освежающей утренней прогулки, из дома, навстречу им, сгибаясь под тяжестью чудовищного тюка, вышел маленький Херберт в соломенной шляпке-канотье, в праздничной рубахе, нарядных штанах и лаковых ботинках, потому что назавтра было воскресенье, и Херберт собирался зайти в кирху.

тут, конечно, были вскрики, слезы, упреки, клятвы, объятия, опять слезы, опять клятвы, и Херберт согласился вернуться домой вместе с одеждой, башмаками, галошами и съестными припасами. на радостях бакалейщик Штолле подарил ему барабан и дудку, а Аида Рудольфовна – складной армейский ножик с ложкой и вилкой, чтобы Херберт пользовался им за столом вместо всех остальных приборов.

а вскоре после свадьбы Аида Рудольфовна ощутила, что у нее под сердцем что-то шевельнулось, и замерла в восхищении и предвкушении – если бы мне хотелось всех сейчас огорчить, я б сказала, что это была не беременность, а смертельная болезнь, или что болезни не было, но потом у Аиды Рудольфовны родился глухой мальчик без рук, или что мальчик родился ничего, целенький, но был вылитый Руди Шлюпка и вырос обаятельным аферистом и провел всю жизнь под чужими именами, скрываясь от полиции, да мало ли печальных вариантов можно придумать, но мне что-то не хочется никого огорчать, поэтому мы оставим Аиду Рудольфовну Дубель-Шлюпку, по мужу Штолле, прямо сейчас, на раннем сроке, в первом то есть триместре, и будем надеяться, что у нее родится славная девочка, скажем, Эльза или же Генриетта, Генечка Дубель-Штолле, музыкантша и мамина гордость. а почему, собственно, нет?

Вместо отступления

Perdoai-me senhor porque pequei…

Прости меня, Господи, я грешен, и ничего истинно доброго я не сделал в земной моей жизни.

Я убивал, Господи, бок о бок с моим господином, серпы вырастали из моих рук, ими косил я моих врагов, вооруженных и безоружных, десятками, сотнями, целыми войсками, ибо мое сердце жаждало крови.

Коэльо, кричит принц, Коэльо, справа! и ты бьешь, не глядя, и знаешь, что попал, потому что всегда попадаешь, и мавр – могучий ли воин, нежный ли мальчик в пылу своей первой битвы, – взревев, или тоненько вскрикнув, или в полном молчании падает куда-то под копыта коней, и ты даже не смотришь, тебе они все одинаковы, для тебя они все мертвы.

Я грабил, Господи, вместе с моим господином, земли моих врагов, их золото, их коней, их жен, их малолетних детей забирал я себе, продавал или дарил за ненадобностью, ибо мое сердце жаждало богатства.

Хорошая рабыня, тягучим нетрезвым голосом говорит принц, где ты берешь таких, почему мне вечно достаются одни старухи? ты пользуешься моей добротой, Коэльо, и забираешь себе самых лучших, клянусь, я велю отрубить тебе руки за воровство! принц хихикает, довольный своей шуткой, и ты почтительно смеешься вместе с ним, а потом даришь ему свою хорошую рабыню, вчера еще среднюю дочь могущественного эмира, а сегодня просто смуглую черноволосую девку с красными от слез глазами.

Я лжесвидетельствовал, Господи, по одному моему слову мой господин казнил или миловал, и никто не чувствовал себя в безопасности, ибо мое сердце жаждало власти.

Ты уверен, Коэльо, спрашивает принц, ты полностью в этом уверен? ты можешь предоставить доказательства? Могу, господин, говоришь ты, не моргнув, у тебя нет никаких доказательств, но принц и не спрашивал, есть ли они у тебя. Сожгу собаку, цедит принц, и, распаляясь, всю семейку его проклятую сожгу! и ты киваешь, это мудро, господин, это очень мудро.

Я возжелал жены ближнего, Господи, невесты господина моего и его любовницы я возжелал, и любил их всех, каждую из них, ибо мое сердце жаждало их ласк.

Хороша тоненькая Бланка, отвергнутая невеста, бледная, нежная, как лепесток цветущей вишни. Что со мной сделают, Коэльо, спрашивает она, заглядывая тебе в лицо, что со мной теперь сделают? Все будет хорошо, говоришь ты, обнимаешь ее и гладишь по волосам, как ребенка, все будет чудесно, вот увидишь, ты еще станешь королевой, женой и матерью великих королей, и действительно, стала, совсем немного спустя, ты узнаешь о ней от нечастых посланцев и радуешься за свою Бланку.

Хороша и ясноглазая Констанса, заброшенная жена, тихая и задумчивая, как лесное озеро. Что мне делать, Коэльо, спрашивает она, осторожно и недоверчиво гладя свой круглый живот, что мне теперь делать? Ничего, говоришь ты и, встав на колени, касаешься губами ее теплого живота, ничего не делай, пусть идет, как идет, все решится само. И действительно, решилось, наследник, Фернандо, – вылитый ты, но принц считает его своим, и старый король любит его больше остальных внуков, как жаль, что Констанса умерла, она была бы рада.

Но прекраснее всех – белогрудая Инес, главное сокровище принца, его кровь, его жизнь, гибкая, страстная и покорная, как лузитанская кобылица. Коэльо, мелодично смеется она, толкая тебя в плечо маленькой босой ступней, что же мы с тобой делаем, Коэльо? Мы любим, уверенно говоришь ты, ловишь и целуешь эту ступню, мы просто любим друг друга, разве нет? Нет, резко говорит Инес, и голос ее похож на крик чайки. Я люблю принца. Отпусти меня. И ты отпускаешь, и молчишь о том, что скоро она умрет. Так решил старый король и сказал тебе и еще двоим, но ты никому не позволишь коснуться прекрасной Инес, ты сам вонзишь ей нож в белую грудь и будешь потом выть без слез на замковой стене, пугая караульных.

Я ложился с мужчиной, как с женщиной, Господи, с господином моим я лег, и был ему мужем, и был ему женой, и всем, чем он хотел, ибо мое сердце жаждало.

После охоты принц пахнет зверем, после битвы принц пахнет смертью, вид его дик, руки его жестки, голос его властен, а глаза неожиданно робки, и нежны детские губы, прячущиеся в завитках бороды. Подойди, Коэльо, говорит он, привставая на ложе, и ты идешь, ненавидя и любя этот рот, этот голос, эти обвитые жилами руки, ты идешь, как на казнь, и хочешь умереть, но умереть в его объятиях.

Я грешил, Господи, помыслами и деяниями, но пуще всего я грешил сердцем, жадным, несытым сердцем. Помилуй меня, Господи, полюби. Ты видел – мой господин вырвал сегодня у меня сердце, и сам я никого больше полюбить не смогу.

Принц ногой отталкивает труп с окровавленной дырой в груди и подносит к лицу еще трепещущее сердце. Что же нам делать, Коэльо, тихонько спрашивает он, касаясь сердца губами. Что же нам теперь делать?

Сноски

1

Португальская традиция: на льняных или хлопковых квадратиках влюбленные португальские девушки вышивали узоры и всякие милые глупости, поговорки или стишки, а потом дарили расшитый платочек милому юноше, это было как бы приглашение к отношениям. Если юноша соглашался, он начинал носить этот платочек на видном месте, как бы оповещая окружающих о том, что у него уже есть возлюбленная и чтобы больше ему платочков не дарили.

2

Пирожок из трески (португ. pastel de bacalhao) – народная португальская закуска, доступная в любом баре, одна из тысячи с чем-то способов утилизации сушено-соленой трески. Кусок трески, предварительно вымоченный в семи водах, расщипывают в корпию, смешивают с картофельным пюре, жареным луком и специями и жарят, окуная в глубокую посудину с кипящим маслом (прим. авт.).

3

Агуарденте (aguardente – португ.) – дословно: огненная вода (atgua ardente), португальская виноградная водка (прим. авт.).

4

Смерть в воде быстрая и бесшумная (португ.) – португальская летняя социальная реклама.

5

Жоан Пятый Щедрый (D. Joao V, o Magnanimo, 1689–1750) – король Португалии.

6

В чем дело? (Исп.)

7

Мукека, мокека – африканское и бразильское блюдо из рыбы или креветок и кокосового молока. Фейжоада – португальское и бразильское блюдо из фасоли с мясом.

8

Акараже́ (португ. Acarajé) – пирожок из толченой фасоли с начинкой, жаренный на пальмовом масле.

9

Фарофа (португ. Farofa) – что-то вроде каши из маниоковой муки со всякой всячиной. Тут, конечно, бессовестное притягивание за уши, фарофу, строго говоря, не варят, а жарят. Но пусть это будет художественное допущение.

Content

Лея Любомирская
И с тех пор не расставались. Истории страшные, трогательные и страшно трогательные (сборник)

Вместо вступления Дворцовые нравы

Скорее про старушек

С Валентином вас, дети!

Ковер

Бабушка

Тетушка

Старуха

Голодная дева

Сестры

Дона Мария ду Карму

Старая Фелишбела

Кафе «Сиранда»

Служба поддержки

Скорее про детей

Hijo de la luna

Допустим, ключ, допустим, к двери

Воспитание

Трубочист

Пирожок с повидлом

Чужой дедушка

Пансион

Остановка

Шоколадный мусс

…Летучая кошка летучую мышь…

Скорее про странное и мертвых

Ана Мариани

Сезон дождей

Холодно, вот и все

Быстра и бесшумна

Дожила

Станция

Во всем виноват Перейра

И с тех пор не расставались страшная история

Comme d’habitude

Близнецы

Чужая героиня

Луизинья

Просто жутковатые люди и существа, от которых лучше держаться подальше

Пиппи

Вместо радио

Доска объявлений

Я за тебя

Кукушонок

Вдвое

Мы вам будем очень рады

Утешение

Тварюшка

Про некоторых хмырей

Восемь microrrelatos

Прощание

О доброте

Мать

О любви

Две истории о чудесных рождениях

История о чудесном нерождении

В тот год

Странные и жуткие места

Шампанерия

За борьбу с курением

Проигравший ставит выпивку

Океан

Два рассказа про дневного сторожа Мейрелеша

Поле Лидий

Рынок

Пальто

Кладбище

Муха

Фонсека

Мария Элоиза

Еще два слова о кризисе среднего возраста

Недоимка

Другое

Часы моего брата

Дон Бартоломеу Фрейтас

Эуфорикос, капитан и доктор

Новелла о давлении

Зимние забавы

Наособицу

Короткая, но насыщенная повесть о жизни замечательной пианистки и выдающегося педагога Аиды Дубель-Шлюпки

Вместо отступления Perdoai-me senhor porque pequei…

Сноски