Жюльетта Бенцони

Одна из двух роз

© Кожевникова Е., перевод на русский язык, 2018

© ООО «Издательство «Э», 2018

* * *

Маргарита

1430–1482

Если суждено тебе меня любить,

Люби по любви, а не иначе…

Глава 1. Секретное условие

Могучий фрегат под английским флагом медленно приближался к устью Сены. Сдерживал его движение туман, что пал на рассвете и скрыл не только море, милосердное в начале апреля этого 1444 года, но и приближающиеся берега.

На носу, скрестив на груди руки, стоял мужчина. Казалось, он парит в воздухе между небом и невидимыми волнами, пытаясь взглядом раздвинуть молочную пелену, за которой должна была лежать Франция.

Этот англичанин, привыкший к туманам, не придал бы значения случившейся неприятности (хотя на море туман – серьезная опасность), если бы не должен был приплыть именно сегодня, чтобы вступить в переговоры о браке, который положит конец самой длительной войне в истории. Неужели мгла сулит неудачу? Неужели изувеченная Франция, лишившаяся Аквитании и Нормандии, помешает фортуне ему улыбнуться?

Уильям де ла Поль, герцог Саффолк, без большой радости согласился на обидное для его гордости посольство. Он всегда презирал французов и сражался с ними всю жизнь. Не по душе ему была и их проклятая страна: ее уже завоевали на три четверти, но французы все же сумели извернуться и не стать благородными англичанами, как повелевал им после смерти последнего короля Капетинга[1] исторический ход событий.

Не иначе как вмешался Сатана. Вмешался, приняв облик девицы, твердившей, что ее послал Господь Бог. Нет, это дьявол помог ведьме по имени Жанна, которую окрестили Девственницей, заставить англичан под Орлеаном есть землю. Всем им досталось, и ему самому, и даже лучшему из военачальников английской армии, старому Джону Тальботу, непобедимому до тех пор. А потом ведьма – для сатанинского отродья дело, конечно, небывалое – помогла «корольку из Буржа»[2] стать помазанником Божиим на троне. Однако герцог Саффолк не простил колдунье и личной обиды: по своей темноте и незнанию прекрасного английского языка она смела называть его по-собачьи – «Пиль». Кончила она по справедливости на костре. И не стоило солдатам-англичанам шептаться между собой, будто сожгли святую. Правда, умирала она мужественно, и было в ее непреклонности даже подобие величия.

От аутодафе на Старом рынке в Руане у «Пиля» осталось пренеприятное впечатление. И он поклялся себе, что ноги его больше не будет в этой проклятой стране, где все не так, как бывает у добрых людей. Но надо же было такому случиться, что всемогущий кардинал Уинчестерский, двоюродный дедушка юного короля Генриха VI, отправил именно его сватать для короля французскую принцессу. Неслыханное дело, если подумать! Но, с другой стороны, времена всерьез изменились, и далеко не в пользу Англии…

Карл VII французский с помощью храбрых военачальников, новых пушек мэтра Жана Бюро и золота, которым казначей Жак Кёр наполнил его сундуки, возвращал лоскут за лоскутом свое достояние, а его сестра-соперница Англия предалась со страстью междоусобным войнам.

Она расширила границы, но теперь не могла их достойно защитить: не хватало солдат, недоставало денег. И внутри порядка тоже не было – царила анархия. Король, молодой человек двадцати трех лет, видел, что власть ускользает у него из рук. Ему нужен был мир, мир любой ценой, и грозный кардинал Уинчестерский делал все возможное для того, чтобы нескончаемая война стала, наконец, фактом в книге госпожи Истории. Он сумел вразумить кипучий парламент и Королевский совет, а главное, притушить запал герцога Глостера, дяди короля, неуемного буяна, который с такими же буйными сподвижниками только и мечтал о том, чтобы снова переплыть Ла-Манш, вторгнуться в Нормандию или Аквитанию и разделить их со своей родней… Благодарение Богу, партия мира, которую как человек трезвомыслящий поддерживал и Саффолк, одержала победу. И вот теперь он плывет во главе посольства в порт Арфлёр.

Сначала кардинал собирался попросить руки одной из дочерей Карла VII, но требования короля росли вместе с его могуществом, и кардинал предпочел менее дорогостоящую невесту. Выбор остановился на племяннице Карла, Маргарите Анжуйской, дочери Рене, короля Сицилии, герцога Анжуйского, графа Прованского, и Изабеллы Лотарингской. Невеста была бедна, но кардинал Уинчестерский решил поставить на неожиданную для такого жесткого человека карту – карту любви, которая способна двигать горами. Слух о несравненной красоте четырнадцатилетней Маргариты облетел всю Европу. Император[3] уже сватал ее за своего сына, просили ее руки и еще несколько менее высокопоставленных лиц.

Желая удостовериться, что слух не ложен, кардинал Уинчестерский тайно отправил во Францию пленника-француза по фамилии Шамшеврие, обладавшего талантом живописца, с тем, чтобы он привез портрет Маргариты. Шамшеврие, совершив путешествие, полное приключений, и удачно убежав от шпионов Глостера, не желавшего женитьбы слабого здоровьем племянника и надеявшегося занять трон, доставил портрет невесты. Она и впрямь была очаровательна и пленила сердце юного короля.

И вот Саффолк в пути.

Но без воодушевления: как залог мира этот брак был наименьшим злом, но никакого блага герцог от него не ждал. Он тоже видел портрет, но смотрел на него с недоверием, прекрасно зная, как льстивы придворные художники, а этот к тому же еще был французом! Разве можно верить французу? Если молодой король разочаруется, то на руках у них окажется французская принцесса, а этих принцесс, кроме Матильды Фландрской, жены Завоевателя, и Алиеноры Аквитанской со сказочным приданым, в Англии никогда не жаловали.

К середине дня туман, к счастью, рассеялся. Они обогнули мыс де ла Эв, бросили якорь в порту Арфлёр[4], откуда посол и его свита последовали в Руан, где губернатор Талбот устроил им пышный прием. Из Руана они отправились в Тур, где их ждали король Карл VII и Рене Анжуйский, отец Маргариты.

Саффолк надеялся на следующий день после приезда увидеть юную принцессу, но оба государя считали, что на первом месте – договор о мире и брачный контракт.

В замке Монтиль-ле-Тур, резиденции короля Франции, торговались, как на восточном базаре. Речь шла не о приданом; о нем и договариваться было нечего: Маргарите принадлежали только золото и мебель, подаренные Карлом VII, так как у Рене Анжуйского не было ни лиара. Королевство Сицилия не приносило ему ничего, а королевство Иерусалимское, правителем которого он тоже считался, и того меньше. Большая часть его доходов перешла в сундуки бургундского герцога Филиппа Доброго, по-прежнему верного союзника англичан, к которому Рене Анжуйский попал пленником после битвы при Бюльневиле и который отпустил его за разорительный выкуп. О выкупе Саффолк ничего не знал. Его король не был богат, зато кардинал Уинчестерский обладал огромным состоянием. И он дал понять Саффолку, что не станет скупиться и бракосочетание будет достойным короля Англии. Оставалось договориться о мире. Карл VII заявил без обиняков:

– Вы прекрасно понимаете, милорд, что в преддверии мира, столь горячо желаемого нашими народами, король Англии не может удерживать владения своего тестя – Анжу и… Мэн. Что касается Анжу – достаточно формального отказа. Ваши войска никогда не бывали в этих землях, перешедших к покойному герцогу Бедфорду, когда он носил титул регента Франции. Другое дело – Мэн.

Сердце Саффолка замерло. Наступила минута, которой он боялся с тех самых пор, как дал согласие отправиться с посольством, из-за которой заранее попросил прощение за возможный неуспех своей дипломатии и ее непредсказуемые последствия…

Он попытался уклониться от прямого ответа:

– Сир, Мэн дорог сердцу моих соотечественников. Он был завоеван ценой больших усилий, и много крови…

– А еще больше французской крови пролилось там, милорд! – воскликнул король Рене. – Мои крестьяне много претерпели от вашего оружия.

– Мне жаль, но все войны таковы, сир, и Мэн не стал исключением, но он главный путь из Аквитании в Нормандию, принадлежащих нам. Там поселилось немало наших сеньоров.

– Вы боитесь огорчить их переселением? – с иронической усмешкой осведомился Карл VII. – Надеюсь, вы не забыли, что времена изменились и победа избрала себе другой лагерь? Мы уже не побежденные, милорд, и возвращаем наше достояние, которое вырвало из наших рук насилие, попирая все человеческие права. Насколько я знаю, не Франция напала на Англию сто лет назад!

– Внук Филиппа Красивого по материнской линии, наш король Эдуард III, по праву считал себя единственным законным наследником Франции.

– Что же, мы вновь вернемся к нашим разногласиям и будем обсуждать справедливость ваших и наших законов? По нашим – корону наследуют только мужчины и только по отцовской линии. А что касается Мэна, то он непременное условие брака. Не будет Мэна – не будет свадьбы.

Тон не предполагал возражений, и Саффолк подумал, что «королек из Буржа» сильно переменился. А вот он – нет. Герцог уже был готов дать волю гневу, который кипел в нем все сильнее, но тут вмешался Рене Анжуйский, и улыбка этого, быть может, легкомысленного короля, но такого обаятельного человека, прогнала фурий, рвущихся на сцену.

– Не спешите с ответом, милорд Саффолк! Рядом с нашей Луарой жизнь течет тихо, и еще тише она в моем милом Провансе, мы там не любим спешить. И прежде чем продолжим переговоры, не стоит ли, брат мой король, представить нашего гостя моей дочери? – и с внезапной грубостью, столь ему несвойственной, добавил: – Но не худо бы гостю знать, что он у нас не единственный. Не забудем, что после Жана Люксембургского и герцога Бургундского император Фридрих III прислал посольство, чтобы получить руку самой совершенной из принцесс. У нас большие затруднения с выбором, помните и это, милорд Саффолк!

О множестве знатных женихов английский посланник был осведомлен, но он не представлял себе, как можно отдать Мэн. У него в ушах уже раздавались разъяренные вопли лондонской черни, лишившейся немалой части своей добычи… А если и брак окажется неудачным?.. Нет, об этом лучше не думать. После продолжительного молчания лорд Саффолк наконец произнес:

– Больше всего я хочу положить к ногам принцессы Маргариты пожелания моего господина, короля Англии.

На юге от Тура, неподалеку от дороги, ведущей из Монтиля в Шинон и Лош, стоит большое аббатство Бомон, одно из самых влиятельных в Турени. Его аббатиса подчиняется непосредственно коллегиальной церкви Святого Мартина Турского. Могущественное и богатое аббатство окружено стеной с пятью часовнями, и в одной из них, часовне Чудотворной Божьей Матери, хранится глубоко чтимый лик Девы Марии. Основал его Эрве де Бузансэ примерно в тысячном году, теперь его настоятельницей служила Изабо де Вильбланш, и вот в этот-то монастырь и должен был отправиться милорд Саффолк.

Королева Сицилии с дочерью нашли в Бомоне приют, уехав из Анжера, и в нем вдали от потрясений, выпавших на долю ее родителей, росла и воспитывалась Маргарита. Растила ее бабушка с отцовской стороны, Иоланда Арагонская, королева четырех королевств. Она благодаря острому уму была, несомненно, самой влиятельной фигурой своей эпохи наряду с Жанной, Орлеанской девой, которую поддерживала. Франция обязана ей своим восстановлением, а Карл VII – жизнью.

Карл – одиннадцатый ребенок Изабеллы Баварской и Карла VI, хотя законность его происхождения подвергалась сомнению. Он был десятилетним мальчиком и носил титул графа Понтье, когда Иоланда предложила ему руку своей дочери Мари, заключила помолвку и получила право воспитывать его у себя в Анжере под сенью неприступных стен своего замка. Она увезла принца, словно предугадав шестым чувством, что хилый мальчуган в один прекрасный день станет воплощением всех надежд королевства Франции. И будущее не стало медлить, подтвердив ее предчувствие: в 1417 году умер дофин Людовик. Его преемником стал маленький Карл, и королева Изабелла немедленно потребовала сына к себе: наследник должен жить с ней. Однако Иоланда, зная, что королева Франции связалась с бургундцами и англичанами, а безумный Карл VI – податливое тесто в умелых руках, отказала ей, с искренним презрением написав: «Женщине, которая живет с любовниками, ребенок не нужен. Не для того я до сих пор кормила и воспитывала его, чтобы он под вашей опекой помер, как его братья, или сошел с ума, как его отец, или стал англичанином, как вы сами. Он останется у меня! Придите и заберите, если осмелитесь!»

Изабелла не осмелилась ответить на высокомерный вызов. А Иоланда стала душой страны, терзаемой войной. До самой смерти она останется рядом с Карлом, за его спиной или впереди, если он вдруг прислушивался к недостойному фавориту; всегда настороже, постоянно у амбразуры, чтобы получить удар, отразить его и вернуть, обыграв предателя. Жанна д’Арк не случайно появилась из Лотарингии, той самой Лотарингии, где герцогиней была невестка Иоланды. Когда Иоланда услышала о девушке-пророчице, она пожелала ее увидеть, и Робер де Бодрикур, капитан Вокулёра, что по соседству от Домреми, отдал соответствующее распоряжение.

Владычица четырех королевств отошла в мир иной вот уже как два года, но отсвет ее души сиял во внучке. Бабушка постаралась развить ее ум, наняв наилучших учителей, и следила за гармоничным телесным развитием, не допуская ужимок и жеманства, порой свойственных женскому полу. О Иоланде ее внук Людовик XI скажет, не скрывая восхищения: «Она была женщиной с мужским сердцем». Маргарита пойдет в бабушку: в самых безнадежных обстоятельствах она будет сохранять мужество.

На следующий день после беседы с двумя королями милорд Саффолк приехал в аббатство Бомон. Его сначала приняла настоятельница, а потом королева Изабелла. Он недолго говорил с королевой, пока служанка ходила за ее дочерью. И вот вошла юная Маргарита, и сердце англичанина растаяло.

Маргарита красива? Что за жалкий эпитет! Принцесса была ослепительна! Огромные темные сияющие глаза, золотистая кожа, влажная улыбка излучали свет. Ей исполнилось четырнадцать, и она была само изящество, юность, свежесть, жизнь… У Саффолка перехватило дыхание. Он смотрел на бутон и спрашивал себя: каким же будет цветок? Еще герцог подумал, что его господину очень повезло. А когда его глаза встретились с глазами Маргариты, он понял, что никогда уже не будет прежним, что отныне он преданный слуга, счастливый раб этой девочки, своей королевы. Он должен увезти ее в Англию, и пусть ему придется сразиться со всеми принцами Европы! Пусть придется отдать Мэн… и все остальное в придачу!

Маргарита смотрела на посла с восхищенным удивлением. Он был огромным, светлые волосы начали серебриться, суровое лицо со шрамами помнило о сотнях боев, а синие глаза с детским восторгом смотрели на нее. Ей сообщили, что Саффолку уже под пятьдесят, и она ожидала увидеть старика, но перед ней стоял стройный мускулистый мужчина, крепости которого мог позавидовать любой юнец. Было видно, что он не знает, что сказать, охваченный неожиданной для себя застенчивостью, такой лестной и такой приятной. Наконец, медленно, не отрывая от принцессы глаз, он опустился перед ней на колени.

– Мадам, – тихо произнес он, – удостоите ли вы мою страну счастья стать ее королевой?

– Не мне решать это, милорд, а Господу Богу, моему отцу и его величеству королю, но если такова их воля, мне кажется, я буду счастлива.

В тот же вечер Саффолк согласился отдать Мэн под управление французов, поставив единственное условие: пусть этот пункт останется секретным. Сейчас англичане крайне возмутятся, и только, но когда они насладятся плодами мира, когда полюбят свою новую королеву, они посмотрят на все другими глазами. Карл VII и его шурин охотно согласились на просьбу. Переговоры закончились, можно было начинать праздновать…

22 мая было подписано перемирие (мир будет подписан позже), которое должно было продлиться до 1 апреля 1446 года, и на следующий день в базилике Святого Мартина Турского огласили помолвку Маргариты Анжуйской с Генрихом VI Английским. Свадьбу назначили через год. Церемонию помолвки провели необыкновенно пышно. Карл VII хотел впечатлить своих английских гостей. В великолепной свите невесты шли оба короля, а вел девушку дядя Карл Анжуйский, граф Мэнский. От Саффолка не ускользнула эта подробность, живое напоминание о важном пункте, который он хотел бы сохранить в тайне как можно дольше. Ему это не понравилось. У герцога возникло предчувствие: Карл Анжуйский, ведущий невесту его короля, обещает большие неприятности… Но когда в его руке оказалась ручка Маргариты, когда принцесса подняла на него сияющий взгляд, он ощутил только счастье – в скором времени каждый день своей жизни он будет проводить рядом с ней.

Вполне возможно, что и у Маргариты возникло то же радостное чувство, потому что она очень тихо сказала:

– Когда я приеду в Англию, милорд, я хочу, чтобы вы меня не оставили.

– Будь моя воля, мадам, я находился бы всегда рядом с вами, прикажите и…

Но разлука была неизбежна. Милорду Саффолку предстояло вернуться со свитой в Лондон, где его с нетерпением ждал кардинал Уинчестерский. Он не без грусти покинул чудесные берега Луары и ту, чей образ отныне неотлучно ему сопутствовал.

Маргарита должна была провести год при дворе Карла VII, принимая почести, положенные королеве. Для нее потекли радостные и приятные дни в королевских замках Монтиль, Лош, Шинон… Об этой безоблачной поре она не раз вспоминала на английской земле в гораздо более мрачные времена. Сравнение никогда не шло в пользу ее новой родины… При дворе дяди Карла жили весело, изысканно, радостно. Дамы – юные красавицы в обворожительных нарядах, и царила среди них Агнесса Сорель, королева красоты, иначе назвать ее было невозможно. Мэтр Жак Кёр, главный казначей, заказывал для нее в странах Леванта, а то и в более отдаленных землях шелковые ткани, духи, пряности и драгоценные камни – словом, все, чем может порадовать молодую кокетливую красавицу. Королева Мари, некрасивая, плодовитая и кроткая, редко показывалась при дворе, посвящая время рукоделию и Господу Богу, зато остальные проводили дни очень весело. Омрачал радость один только дофин Людовик[5]: он не одобрял английское замужество Маргариты и не скрывал этого.

Сам он был женат на очаровательной Маргарите Шотландской, к несчастью этой милой девочки, потому что супругом оказался пренеприятнейшим. Ей было всего тринадцать, а ему немногим больше, когда их обвенчали. Однако он не замедлил воспользоваться супружеским правом в вечер свадьбы и набросился на бедняжку с такой горячностью, с какой недавно вместе с графом де Ла Маршем брал город Шато-Ландон у англичан. Юная Маргарита не выдержала страстного натиска и заболела, у нее появились нервные припадки, которые ничуть не смягчили супруга. Людовик счел, что жена слишком слаба здоровьем, и потерял к ней всякий интерес, о чем не уставал сообщать супруге.

Веселая придворная жизнь не радовала дофину, хотя ей нежно и почтительно был предан поэт Ален Шартье. Чувствуя себя часто нездоровой, она редко покидала свои покои и обычно проводила время в саду или в обществе королевы Мари, не принимая участия в охотах, балах и всевозможных развлечениях, которыми король веселил племянницу и фаворитку.

Ничего удивительного, что самые молодые и красивые дворяне окружили Маргариту, и она принимала их внимание, даря неподражаемую улыбку. Поклонниками ее числили себя Лаваль, Бурбон, Бово, Вандом… И еще Пьер де Брезе, глядя на которого Маргарита уже не думала о милорде Саффолке. Может, потому, что мужчины были между собой похожи, только Пьер был гораздо моложе. Высокий блондин с гордым лицом, этот англичанин занимал должность великого сенешаля и, благодаря уму и общепризнанной отваге, был настоящим главой правительства, а еще Маргарита знала, что он преданный слуга королевы Иоланды и коннетабля графа Ричмонда. Он участвовал в их самых секретных делах, направленных на благо королевства, таких, например, как заговор, который должен был избавить Карла VII без его ведома от недостойного фаворита Ла Тремуйя. Де Брезе – одному из самых обольстительных мужчин двора – было тридцать четыре года.

Он не скрывал сильного впечатления, какое произвела на него ослепительная принцесса, и стал ее верным рыцарем, украшая себя ее цветами во время турниров. Его любовь, одновременно и откровенная, и деликатная, глубоко трогала сердце Маргариты. Иной раз в сумеречные часы, располагающие к меланхолии, она чувствовала даже что-то вроде сожаления. И призналась в нем старушке-кормилице, которую любила, как родную. Звали женщину Тифэн Ясновидящая, потому что порой она изрекала очень странные вещи. Простолюдинка, она вскормила короля Рене и его сестру Мари, ставшую королевой Франции, и с тех пор так и осталась в доме. Ее любили за доброе сердце и уважали за прозорливость, обычным людям не свойственную. Так в день, когда Маргарита появилась на свет, Тифэн, взяв на руки новорожденную, посмотрела на нее странным взглядом и принялась баюкать, потихоньку приговаривая:

– Ах ты, моя бедняжечка!

Большего от нее не смогли добиться.

Тифэн единственная не одобряла брака Маргариты с английским королем. Герцогине Изабелле, когда та спрашивала, старушка отвечала, пожимая плечами:

– А чего от них ждать хорошего? Захотели залога, чтобы в мире жить, а у самих на уме одна драка, не будет там нашей малышке счастья!

В тот вечер, когда Маргарита, посмотрев на свою маленькую ручку с массивным кольцом, напоминающим о помолвке, покраснела и призналась, что с каждым днем ей все приятнее видеть подле себя Пьера де Брезе и что она упрекает себя за это чувство, Тифэн ответила:

– Сделанного не воротишь. Быть вам за англичанином.

– Я знаю, но не могу помешать себе и не сомневаться, что, возможно, была бы счастливее, выбрав супруга во Франции.

– Нечего и думать, мадам. Как только за вами приедет посол, вы и думать забудете о мессире де Брезе.

– Боюсь, что мне это будет нелегко.

– Еще как легко! Сами удивитесь и только того другого и будете видеть… На свою беду.

И опять Тифэн отказалась что-либо объяснять, но дальнейшие события подтвердили ее правоту. Когда запели серебряные трубы, возвещая прибытие посла, сердце Маргариты забилось, как никогда прежде.

На этот раз посол прибыл со свитой, какая положена английской королеве: вместе с ним приехали знатные дамы – герцогиня Сомерсет, красавица Алиса Чосер и его собственная супруга, потому что, само собой разумеется, он был женат и имел детей. Но в ту далекую эпоху рыцарей и прекрасных дам законной жене отводилась прозаическая роль: она отвечала за потомство, вела дом и поддерживала достоинство семьи и титула. Саффолку в благодарность за его посольство пожаловали титул маркиза. Он всегда был хорошим мужем и отцом, семейный союз его был благополучным. Однако леди Саффолк очень скоро поняла, что ей всерьез придется считаться с этой пятнадцатилетней девочкой-королевой, на которую ее муж бросает такие пламенные взгляды. Но она была женщиной, умудренной житейским опытом и уже позабывшей о ревнивой юности, и не могла не принять во внимание, что случай этот – особый и главное – успех королевского брака. Тем лучше, если благодаря Уильяму юная Маргарита проникнется добрыми чувствами к своим новым соотечественникам. А она со своей стороны постарается ничем не нарушить хрупкого равновесия.

Свадьбу по традиции праздновали у невесты, и было решено, что церемония состоится в Нанси. Королеве Изабелле очень хотелось, чтобы столь торжественное событие совершилось в ее дорогой Лотарингии. И она не ошиблась: старинная столица, нарядная от чердака до погреба, восторженно встретила своих принцев, которых не видела уже добрый десяток лет.

Народ украсил праздник своим ликованием, знатные горожане – пышностью нарядов, купцы – щедростью и богатством, а солнце – сиянием, удивительным для скуповатой на хорошую мартовскую погоду Лотарингии. И какая же это волшебная картина: улыбающаяся юная невеста в белом атласном платье, расшитом золотыми и серебряными маргаритками, идет по ковру из цветов к алтарю, где ее ожидает милорд Саффолк. И когда она вложила свою маленькую ручку в руку мужчины, который брал ее в жены от имени своего короля, крик восторга вырвался из уст всех присутствующих, отдавшись эхом под сводами коллегиального собора Святого Мартина. Саффолк воспользовался шумом и прошептал:

– Вы, кажется, по-настоящему счастливы, мадам?

– Да, я счастлива, милорд. Даже больше, чем ожидала.

Чего бы не отдал Саффолк, чтобы на самом деле стать мужем юной восхитительной красавицы! Но сегодня вечером он, по старинному обычаю, только прикоснется голой ногой к ней, лежащей с распущенными волосами, заботливо убранными фрейлинами, в знак того, что его господин король сделал ее своей женой. А потом он оставит ее спать и видеть сны в пустой кровати, такой огромной для нее одной…

Целая неделя прошла в празднествах: рыцари состязались в поединках на копьях, а потом участвовали в турнире, который устроил король Рене, обожавший такие увеселения и знавший в них толк.

И вот пробил час отъезда. «Королева» Маргарита должна была сказать «прощай» своему прошлому, семье – всему, что она до сих пор любила. До Парижа ее поедет провожать только брат Жан Калабрийский.

Маргарита прощалась с величием, вызвавшим всеобщее восхищение. Дочь своей матери, внучка своей бабушки, она уже прониклась значением того долга, который выпал на ее долю: она поведет к миру два враждовавших народа, так до слез ли ей было? О чем она могла печалиться? С сияющими глазами, с улыбкой на устах она решительно повернулась навстречу судьбе.

Недавно освобожденный Париж встретил Маргариту с мужеством, которое она оценила. Разрушенная столица, которую отверг король, не пожелавший в ней жить, была достойна жалости, но сейчас она украсила себя всем, что только смогла найти: тканями, коврами, белыми простынями, свежей зеленью, а главное – маргаритками, чтобы встретить ту, в которой народ видел ангела с оливковой ветвью. Никогда Собор Парижской Богоматери не слышал мессы, исполненной стольких упований!

Последняя нить, связывающая Маргариту с семьей, разорвалась в монастыре Сен-Дени. Там Жан Калабрийский передал Саффолку его новую королеву и ускакал с французской свитой. В этот миг сердце Маргариты сжалось, но ее рука лежала в теплой, твердой и надежной руке посла. Саффолк наклонился к ней и прошептал:

– Помните, мадам, я вас не оставлю. Ничего не бойтесь.

– Мне не страшно, – горделиво ответила Маргарита и отняла руку. – Мне нужно научиться думать и поступать так, словно я родилась на английской земле.

Саффолку пришлось по душе ее мужество, и он улыбнулся:

– Вам нужно побольше узнать от меня о вашей новой семье и о тех, кто расположен полюбить вас, и тех, кто склонен питать к вам недоверие.

– В первую очередь о лорде-протекторе?

– Безусловно. Герцог Глостерский был, есть и навсегда останется вашим главным недоброжелателем. Причина незамысловата: ему хочется, чтобы наш молодой болезненный король не оставил наследника, и тогда трон вернется к нему, как к единственному оставшемуся в живых брату короля Генриха V.

И Саффолк набросал для юной женщины, которой предстояло погрузиться в новую для нее жизнь, портреты людей, ожидающих ее в Лондоне с самыми разными чувствами. Нельзя сказать, что он говорил беспристрастно, но старался, чтобы урок истории был как можно более ясен.

По существу, дела в Англии пошли плохо после преждевременной кончины завоевателя Генриха V в 1422 году в Венсенском замке. Великий полководец, победитель при Азинкуре, сочетался браком с Екатериной Французской в 1420 году. Два года спустя он оставил ее вдовой с семимесячным младенцем, будущим мужем Маргариты. Регентом стал младший брат покойного короля, Джон Ланкастер, герцог Бедфорд, который в то время уже носил титул регента Франции. Джон Ланкастер тоже был человеком с большими достоинствами, и при нем младенец Генрих VI рос в полном благополучии. Дядя даже короновал племянника в Париже.

К несчастью для Англии, Бедфорд умер в 1435 году, оставив место следующему брату – Хамфри Глостеру, человеку без достоинств. Бестолковый крикун, зачинщик всевозможных авантюр, потрясавший Лондон скандалами, выпивоха, волокита, порочный до мозга костей, он рассыпал золото пригоршнями и был любимцем черни, которой не уставал напоминать о славных временах войны во Франции, грабежах, дебошах и городах, где можно было припугнуть мечом любого жителя. Он носил титул лорда-протектора Великобритании и постоянно делал глупости из-за женщин. Главной его глупостью стала женитьба на Якобе Баварской, графине Геннегау, подопечной грозного герцога Бургундского, Филиппа Доброго, с которым эта очень красивая, отважная и беспечная женщина осмелилась открыто враждовать. Бургундец разозлился, и прекрасный союз с англичанами, который многие годы обеспечивал им на французской земле надежную поддержку, был разорван.

И добро бы это была великая неодолимая любовь, способная двигать горами! Ничего подобного. Вскоре после свадьбы Глостер потерял к Якобе всякий интерес, зато направил огонь своих батарей на даму из свиты жены, Элеанору Кобэм, не устояв перед ее ослепительной красотой. Он отправил из Англии Якобу и женился на Элеаноре, совершив грех двоеженства и ввязавшись в авантюру еще более опасную.

Став первой дамой королевства, низкорожденная выскочка дала волю своим непомерным амбициям. Она возжелала корону с неподдельной жестокой страстью. Между царственным украшением и ее прелестной головкой было только одно препятствие – юный король. Элеанора решила подружиться с Сатаной, вопрошала духов, собрала вокруг себя колдунов и ведьм, с которыми по ночам лепила из воска фигурку Генриха, а потом ее расплавляла. По законам той эпохи она совершала цареубийство.

По счастью, король – а заодно и королевство – находился под опекой Королевского совета, который возглавлял могучий и великолепный Генрих Бофорт[6], кардинал Уинчестерский. Шпионы очень быстро его осведомили о занятиях герцогини Глостер. Когда взяли под стражу одного из ее слуг, он под пытками рассказал все. В тот же вечер первая дама королевства была брошена в тюрьму, к великому отчаянию ее супруга. Но он напрасно бушевал, собирал войска, пытался поднять предместья, защищая жену. Обвинение в сговоре с дьяволом было единственным, против которого ничего не мог поделать даже самый могущественный властитель, потому что колдовство внушало страх. Приговор вынесли скоро: сообщников отправили на костер, а Элеанору в знак покаяния водили три дня по Лондону босую, в одной рубашке, с зажженной свечой в руках. После чего отвезли на пожизненное заключение в крепость на острове Мэн.

– Для герцога это было тяжким оскорблением и глубоким горем. Он не пожелал поверить в виновность супруги. Думаю, что он любил ее по-настоящему, – заключил Саффолк. – Вам следует всемерно его опасаться, случившееся несчастье взбесило герцога. Благодарение Богу, у нас есть кардинал.

– Кем он доводится королю?

– Двоюродным дедушкой. Король Генрих IV был его братом. Он знатный сеньор, богат и умен, Англию держит железной рукой. Кардинал будет вам поддержкой и станет другом, если вы сумеете расположить его к себе.

– Говорят, он очень стар?

– Скоро пойдет восьмой десяток, но не волнуйтесь, здоровье у него отменное и аппетит тоже. В его руках и с вашей помощью алая роза[7] Ланкастеров расцветет пышным цветом на благо всем нам.

– А что вы скажете о женщинах?

– Ни одна не играет важной роли с тех пор, как мать короля умерла.

Маргарита знала историю бедной королевы. Матушка рассказала ей о печальной судьбе нежной красавицы Екатерины Французской, выданной насильно замуж за победителя при Азинкуре. Она прожила с ним совсем недолго, сразу стала ждать ребенка, которого родила через несколько дней после смерти его отца. Екатерина почувствовала себя свободной. Она полюбила валлийца Оуэна Тюдора, уехала с ним и вышла за него замуж. Родила двоих сыновей. Но Глостер пожелал ей несчастья: женщину оторвали от новой семьи, лишили всех прав, заточили в монастырь Бермондси, где она умерла «от нищеты» в тридцать два года… Маргарита потом часто вспоминала нежную принцессу, кроткими глазами которой смотрел ее царственный сын.

Кортеж новой королевы приближался к морю. Вблизи Руана зазвонили колокола, выстрелила пушка, и встречать процессию вышел регент Франции, Ричард Плантагенет, герцог Йоркский. Встреча имела большое значение, ибо этот дворянин тридцати четырех лет от роду, любезный и вальяжный, принадлежал к ветви, которая оспаривала право на власть правящего короля, ибо были для этого основания, раз в Англии не признавали Салического закона. По матери и деду молодой герцог Йоркский стоял ближе всех к трону, так как был неоспоримым потомком Эдуарда III. Если супруг Маргариты умрет бездетным, то корону наденет, скорее всего, Ричард Йорк, которому покровительствует неугомонный Глостер.

Встреча была безупречной, любезность взаимной, но о чем думала королева, когда ехала по городу рядом с другом Глостера, о планах которого была предупреждена Саффолком? И о чем размышлял красавец герцог с белой розой[8], смущенный красотой юной женщины, чье лоно может преградить ему путь к английскому трону? Со стороны могло показаться, что они прониклись друг к другу нежной дружбой. Саффолк после нескольких дней, проведенных в столице Нормандии, где имел право лишь на поклоны, изнывал от тоски. В том, что Маргарита может обворожить Йорка, он видел благо, но что, если их чувства будут взаимны?

Настал вечер, когда Саффолк не сдержался:

– Мадам! Вы пугаете меня!

– Чем же я пугаю вас, милорд?

– Герцог безмерно щедр, стараясь вам понравиться. Но умоляю, не забывайте, что вы для него препятствие.

– Для чего мне об этом думать именно сейчас? Все пойдет гораздо лучше, если между членами моей новой семьи воцарится согласие. Мне сейчас хочется видеть вокруг только улыбки. И вашу тоже, дорогой маркиз, – прибавила она, засмеявшись.

С каким же облегчением Саффолк расстался, наконец, с Руаном. Лил дождь, когда кортеж двинулся по дороге, ведущей к порту Арфлёр, но милорду Саффолку ненастье казалось милее ясного неба. Впрочем, как добрый англичанин, он не так уж и жаловал солнечную погоду.

Глава 2. Генрих, король милостью Божией…

В порту Арфлёр королевский корабль первым бросался в глаза. Это был когг, из тех прочных торговых кораблей, что бороздят моря с богатыми товарами городов Ганзы. Назывался он «Иоанн Шербурский», и управлял им капитан Томас Адам. На фоне сумрачного неба красовались два роскошных «замка» – высоко приподнятые площадки на корме и носу – с пурпурной с золотой оградой, похожей на церковную, и мачты с квадратными парусами. На верхушках обеих мачт над «бочками» для дозорных букетами расцвели пестрые флаги. Развеваясь, они переплетали английских леопардов с французскими лилиями и причудливыми гербами четырех королевств. Мощное чрево корабля и его «замки» могли вместить около двухсот пассажиров, не считая ста человек экипажа, и кроме людей еще лошадей и других животных и, само собой разумеется, товары.

Но в этот день в трюм спустили только сундуки принцессы и ее свиты. Капитан стоял на набережной и наблюдал за погрузкой багажа, которая, казалось, занимала его в первую очередь. На свинцовое небо с грозовыми тучами он и не смотрел. Саффолк подошел к капитану:

– Мэтр Адам, вы хотите отплыть сегодня вечером? А погода? Посмотрите на небо!

Моряк сердито взглянул на вельможу:

– Нужно уйти с приливом, милорд. Я знаю, погода не радует, но мы успеем приплыть в Саутгемптон до той бури, что разразится в ближайшие дни. Если не отплывем сегодня, можем застрять здесь на две-три недели. Ничего не поделаешь, апрель…

– Будь по-вашему, капитан. Но не забудьте, что везете королеву и жизнь ее нам дорога.

– Как мне моя собственная и моих матросов, милорд.

Спустя два часа Маргарита, стоя в окружении своих дам в «замке» на корме, смотрела на удаляющийся берег Нормандии. В глубине души, несмотря на титул, который отныне носила, она надеялась, что в скором времени эта прекрасная Нормандия вновь будет принадлежать французской короне. Во время недолгого пребывания в Руане она прониклась сочувствием к его жителям, не забывшим осаду 1419 года и все, что им пришлось потом пережить. Они не забыли мучений Девы, ставшей воплощением всех их надежд. И хотя английские короли – потомки нормандского герцога Вильгельма, жители Нормандии только и мечтали, как бы им избавиться от власти англичан. Маргарита не могла не сказать об этом очень деликатно Ричарду Йорку. Он долго смотрел на нее, прежде чем ответить:

– Такие заботы тревожат французскую принцессу, мадам. Королева Англии думает иначе.

Справедливое замечание, с ним не поспоришь. Маргарита больше не говорила о Нормандии, но запомнила, какую совершила неловкость. Отныне она не должна забывать ни на секунду, что стала залогом мира, который должен воцариться между королевствами.

Путешествие началось благополучно. Но на второй день, вопреки оптимистичным прогнозам капитана Адама, поднялся ветер. С каждой минутой он становился сильнее, волны – выше, вода – чернее. Похоже, могучий Ла-Манш решил позабавиться с кораблем. Вот уже рвутся паруса, трещат мачты, когг, как ореховая скорлупка, взлетает на вершину водяной горы и летит в жуткую бездну. Матросы и капитан проявляют чудеса мужества, стараясь не потерять управление судном, а в покоях те, кто не лежит, мучаясь морской болезнью, лихорадочно молятся. Услышь кто-то молитву Саффолка, он пришел бы в изумление, удивила бы она, наверное, и Господа Бога. Он молил Его, чтобы корабль не доплыл до берегов Англии, чтобы разбился в щепки, а Саффолк погиб, держа Маргариту в объятиях. И когда раздался оглушительный треск, словно корабль и впрямь разломился, герцог поднял глаза на свою королеву. И прочитал в них свое счастье, и протянул к ней руку, и она вложила в его руку свою.

– Вы боитесь смерти, мадам?

– Нет, если вместе с вами. Тогда все станет так просто.

– Да, все станет просто.

Но судьба не хотела смерти Маргариты в объятиях любимого на дне моря. После четырех дней отчаянной борьбы утром 9 апреля уже неуправляемый корабль с течью вынесло на песчаный берег возле замка Порчестер, где его, разумеется, никто не ждал. Маргарита, измученная морской болезнью, которая в конце концов настигла и ее, смогла ступить на английскую землю, потеряв все, что у нее было…

Ураган между тем не утихал. Ветер дул с такой яростной силой, словно запрещал жителям городка спешить на помощь потерпевшим крушение. Он и потерпевшим мешал идти и искать спасения. Но они все-таки шли. Встретив на пути небольшой, крытый соломой домик, Саффолк решил разместить в нем королеву и ее фрейлин. Остальных он отправил в замок, чтобы приготовить там наскоро покои, куда, когда буря стихнет, можно будет перейти королеве.

Измученная, напуганная разгулом стихий, Маргарита печально заметила:

– Англия не хочет принять меня.

– Это Франция вас не отпускала, мадам, – возразила герцогиня Сомерсет. – Англичане давным-давно перестали считать погоду говорящей, иначе бы нам пришлось беспрестанно огорчаться.

Только на следующий день Маргарита смогла немного отдохнуть в старинном замке Порчестер, где Генрих V разработал план кампании против французов, увенчавшийся победой при Азинкуре. Саффолк тем временем успел отправить гонца к королю, желая его успокоить. Король со всем своим двором ждал в Саутгемптоне, чем кончится смертельный поединок между неистовой бурей и мужественным королевским судном. Корабль вышел победителем, люди спаслись; море забрало себе приданое, но оставило в живых королеву. Все, что ни делается, к лучшему.

Кардинал Уинчестерский отрядил в Порчестер новый корабль, хотя до Саутгемптона было всего лишь каких-то двадцать миль. Великолепно украшенный порт должен был принять королеву, а торжественная встреча поддержать в народе энтузиазм. Народ уже знал, что новая королева едва избежала кораблекрушения, и пышный прием, какой ей был приготовлен, не отменял факта, что приплыла она с пустыми руками, можно сказать, в одной рубашке, потому что ее золото и драгоценности канули на дно морское. Приданым теперь оставались два острова в Средиземном море, входившие в королевство ее отца Рене Анжуйского, Майорка и Менорка, но в них нужно было хорошенько вложиться, чтобы они стали приносить хоть какой-то доход… Обстоятельства складывались несчастливо, и Глостер, который, конечно, тоже встречал королеву, не преминет ими воспользоваться и отправит в Лондон своих крикунов, чтобы те настроили против Маргариты толпу. Действовать нужно было с большой осторожностью.

Так считал Саффолк и в десятый раз повторил главное, что лежало у него на сердце. Повторил, потому что с первой же встречи понял: у хрупкой девочки сильный характер.

– Вам придется защищать короля, мадам. Он молод, полон очарования, но слишком мягок и добр. И есть люди, которые этим бесстыдно пользуются.

Милорду уже не нужно было уточнять, кто эти люди. Маргарита знала, что речь идет об одном-единственном Глостере. И она приготовилась встретиться с ним лицом к лицу.

Увидев впервые своего супруга, Маргарита испытала удивительное чувство – что бы и кто бы ни говорил другое – нет, не любовный порыв, ее сердце уже было отдано ее наставнику, но материнскую нежность, готовность помогать и оберегать.

Генриху исполнилось двадцать три года, и по-своему он был очень красив, красотой болезненной и хрупкой: высокий, тонкий, бледный. Среди крепких коренастых лордов он походил на молодую березу в роще дубов. А если прибавить еще большие мечтательные ласковые глаза… И до чего же грустные! В этих глазах светилась святая душа, исполненная кротости, самозабвения и милосердия. До чего же это был необычный король! Но Маргарита знала его историю, и она такому королю не удивилась. Он родился после смерти отца, рос одиноким ребенком, почти не знал матери… Екатерина слишком быстро встретила свою настоящую любовь, и сын без материнской поддержки одолевал трудную школу умения быть государем. Если бы рядом с ним находился человек благородный, добрый, готовый понять его… Но нет. Его детство было отдано в безжалостные руки опекуна, старого графа Уорика, того самого, кто отправил Жанну д’Арк на костер, яростно ненавидя всех французов. Всеми силами он старался вырвать из сердца мальчика привязанность к матери, называя ее не иначе как мерзкая шлюха и ставя в пример свою собственную мать, Изабеллу Баварскую. Не забывал он напомнить Генриху-подростку, что его дед-француз, Карл VI, был умалишенным. И хотя бы не говорил, что дед с отцовской стороны был болен проказой.

Единственным прибежищем и спасением несчастного ребенка был Господь Бог, и ему захотелось стать монахом, а не носить корону… Но как засветились печальные глаза Генриха, когда к нему подвели ту, что стала его супругой. Ему показалось, что «все плотины, запиравшие его юность, рухнули». В наследнице лотарингских герцогов текла горячая кровь Прованса, и Генрих, взяв ее руку в свою, сразу согрелся. Он понял, что будет любить Маргариту всегда, пока не угаснет в нем дыхание жизни. Пообещала себе и Маргарита сделать все, что только в ее силах, для счастья этого хрупкого юноши, ее супруга. Теперь ей предстояло познакомиться с окружением Генриха, о котором она была наслышана со дня помолвки. Она не забыла долгих бесед с Саффолком в старом замке у большого камина при свете факела. Эти беседы и повлияли на прием, который она оказывала тем, кого ей представляли.

С чудесной детской непосредственностью Маргарита чуть ли не бросилась на шею Генриху Бофорту, кардиналу Уинчестерскому, старику огромного роста с румянцем на щеках ярче кардинальского облачения. Ему было за восемьдесят, но природа наделила его и силой, и бодростью. А вот с разряженным Глостером она поздоровалась сдержанно. Глостеру шло под сорок, у него было красивое лицо, но его портили жестокость и фальшивая улыбка. Ему Маргарита холодно протянула руку для поцелуя.

– Мы рады вас видеть, господин герцог, – вот и все, что она произнесла.

И совершила ошибку – у Глостера не осталось никаких иллюзий. Взгляд, которым он смотрел на Маргариту, говорил откровенно: он воздаст ей по заслугам, она завела себе врага, смертельного, потому что вдобавок еще и так ослепительно красива. Но он не успел и рта раскрыть, а Маргарита уже вернулась к кардиналу. Она знала, что многим он внушает страх безжалостностью и готовностью проливать кровь, но кардинал пожелал ее замужества, и она его не боялась. Саффолк же любил его.

– Добрый мой дядя! Я хочу, чтобы вы видели во мне дочь, а не племянницу.

Кардинал, очарованный и побежденный, расцеловал ее, поздравив себя с правильным выбором. Наконец-то изящество, смех и веселье украсят жилище английских королей, где случилось столько печального.

22 апреля Генрих и Маргарита были обвенчаны в аббатстве Тичфилд, тоже принадлежащем кардиналу и расположенном неподалеку от Уинчестера. Великолепная церемония стала словно зарей новой жизни для только что рожденной пары, сияющей молодостью, и она принесла им счастье, потому что брачная ночь принесла наслаждение им обоим. Генрих не имел большого любовного опыта, но, влюбленный, он обращался с юной женой очень нежно, ласково и деликатно, что было большой редкостью в те грубые времена. Он сумел разбудить желание в ее созревшем для физической любви теле, и Маргарита испытала блаженство. Она была в восторге от их совместного открытия и чутко отвечала на все желания мужа, тая в себе прихотливый темперамент своего отца и рода Валуа. Генрих проснулся рабом той, кого сделал женой. И с этого дня он передал в ее хорошенькие ручки власть, которой тяготился и которую она с удовольствием взяла.

Когда поутру молодые супруги получали поздравления от двора, кардинал возблагодарил Господа Бога за помощь. От юной пары веяло согласием и счастьем, и этот союз должен был принести долгий мир всему королевству, которое так в нем нуждалось, даже если не все понимали это.

Завоевав короля, Маргарита хотела испробовать власть и над своими подданными. Ей предстояло покорить лондонцев. «Радостное прибытие» в Лондон и венчание там на царство было главным событием в череде свадебных торжеств, которые начались так радостно. Маргарита хотела в этих торжествах забыть странное чувство, похожее на упрек или раскаяние, оставшееся у нее после брачной ночи. Поначалу она опасалась грубости, обыкновенной спутницы супружеских постелей, но потом с наслаждением отдалась застенчивым ласкам, удваивая их сладость воображением: словно бы расточал их ей другой… Теперь она хотела обожания толпы, которое во много раз увеличило бы ее супружеское счастье.

– Тогда-то я и узнаю, что значит быть королевой, – говорила Маргарита своей фрейлине Ализон де ла Гранж, с которой они выросли вместе и которой единственной было позволено остаться с ней. – Меня уверили, что народ любит своего короля, и если я сделаю его счастливым, он будет мне благодарен и полюбит меня.

К своему сожалению, она узнала, что придется набраться терпения и подождать еще месяц. Лондон хотел украсить себя и как следует подготовиться к торжествам. К тому же из-за бури и у королевы не было достойных нарядов, которые предстояло сшить. На самом деле – но никто не посмел бы сказать об этом королеве – дело было в парламенте. Парламент не хотел давать денег на торжества в честь женщины, которая не только не привезла никакого богатства, явившись в одной рубашке, и которую предстояло еще одевать!..

Наконец был назначен день приезда в столицу – 28 мая, так что настало время пускаться в путь: Лондон приготовился. День был чудесный, ярко сияло солнце, и повсюду благоухали цветы, какими с большим искусством украшает себя английская весна. Красота радовала глаз. В придорожных тавернах пиво текло рекой, и огромный город – самый большой в Европе в ту пору – походил на поле маргариток. Ими были украшены все дома, они смотрели изо всех окон, все статуи святых украсились гирляндами. В прическах, на шляпах, за поясом, на корсаже – всюду виднелись маргаритки. Так пожелал кардинал Уинчестерский и широко открыл для такого торжественного случая свой кошелек. Однако приезд юной королевы не вызывал энтузиазма, который обещало море маргариток. Ее красота изумляла, поражала, но не больше… Глостер умело воспользовался месяцем, подаренным ему парламентом.

У его посланцев, щедро снабженных золотом, хватило времени, чтобы хорошенько подготовить толпу. Люди шептались между собой, что француженка мало того, что приплыла голышом, но и обойдется стране недешево, потому что в брачном контракте прописаны большие потери английских земель. (А что было бы, узнай Глостер про Мэн?!) Позабыв о своих поражениях и о том, что Франция понемногу теснит их обратно к морю, англичане чувствовали себя обиженными.

Но Генриха IV приветствовали с восторгом. Народ обожал хрупкого молодого человека, которого кое-кто уже называл «святым». Маргарита, не ведающая низкого чувства зависти, радовалась популярности мужа и, чтобы не огорчать его, прятала собственную печаль, хотя слезы наворачивались у нее на глаза. Она их сдерживала, хотя одна слезинка все же скатилась у нее по щеке. Ехавший рядом Саффолк, внимательно следивший за молодой четой, не мог ее не заметить. Заметил и пришел в неописуемую ярость. В один миг он подскакал к кардиналу Бофорту.

– И это называется встреча? – грозно спросил он. – Эти лондонцы, они что, совсем разум потеряли?

Кардинал Уинчестерский только пожал плечами. Он и сам наблюдал с недовольством неожиданное поведение толпы, но прекрасно понимал, откуда дует ветер.

– Глостер постарался представить нашу маленькую королеву в самом черном свете. Но не могу не заметить, что есть и ваша доля вины в тех сплетнях, какие разнесли его посланцы.

– Вины? Какой вины? Парламент поблагодарил меня за успех моего посольства и помолвку.

– Так-то оно так, но это было давно. А теперь я собственными ушами слышал толки, что вы испытываете к королеве уж слишком нежные чувства. И даже говорят, что она отвечает вам взаимностью.

– Никто безнаказанно не посмеет сказать мне такое в глаза! Моя жена – придворная дама ее величества, ее фрейлина!

– Но всем известно, что леди Саффолк – самая миролюбивая и самая неревнивая женщина на свете. Она счастлива уже тем, что видит вас хотя бы изредка. Впрочем, думаю, королева обворожила и ее.

– В любом случае мои чувства не касаются Глостера. И если он посмеет клеветать на ее величество…

Мощная рука Саффолка искала эфес шпаги.

– Пожалуйста, без опрометчивости. Мы пока еще ничего не проиграли. Народ не в восторге, но изумлен красотой. Пройдет немного времени, и ему понравится любезность его королевы. А пока мы сами займемся самыми горластыми крикунами.

– С этого и надо было начинать. А королеве хорошо бы сказать несколько ободряющих слов, чтобы мужественная девочка не расплакалась. Вы только посмотрите на нее, она совсем ребенок!

Саффолк кипел от гнева, он охотно бы растоптал копытами своей лошади этих краснорожих пьяниц, этих злобных завистниц, присосавшихся взглядами к Маргарите, этих слизняков вокруг розы! Но что от этого толку? Он ничем бы ей не помог. Нужно было набраться терпения и победить Глостера его же собственным оружием. Или другим, если первого окажется недостаточно.

Через два дня Маргарита, едва не сгибаясь под тяжестью пурпурной, отороченной горностаем мантии, стояла в Вестминстерском аббатстве, где ее торжественно короновали.

Потом, восседая на троне Эдуарда Исповедника, она принимала почести от всех знатных людей королевства, от друзей и врагов вперемешку. Каждому она улыбнулась, для каждого нашла ласковое слово. Только Саффолку она ничего не сказала. Но когда он опустился перед ней на одно колено и подал шпагу, Маргарита вложила всю свою любовь в улыбку, такую лучезарную и нежную, что сердце старого кардинала невольно сжалось. Ее улыбка была признанием, и многие это поняли. Многие, но не его величество король. Он обожал жену, видел в ней ангела того самого рая, о котором мечтал всю жизнь.

Справившись с пережитым разочарованием, Маргарита занялась украшением жизни супруга. Жизнь в Англии мало походила на ту, которую вели во французских замках. Жак Кёр привез французам на своих волшебных кораблях дыхание новой эпохи – эпохи Возрождения. На другом берегу Ла-Манша жили еще в глубоком Средневековье. Сеньоры в своих уродливых донжонах держали настоящие армии, позволяя себе бросать вызов своему правителю. Священные права короля уважались только на словах, а властью и деньгами распоряжался парламент, и договориться с ним было нелегко. Чтобы править, королю нужна была железная рука, это Маргарита поняла очень скоро. По счастью, такая рука была у кардинала Уинчестерского, и действовала она безотказно. Он умел держать в узде строптивого Глостера и многих других.

Без особых удобств проходила и каждодневная жизнь. Покои хоть и были пышно убраны, но роскошь эта свидетельствовала только о богатстве, а не об умении жить. Застолья, на которых текло рекой пиво и подавались горы мяса, были непереносимыми. Королева задумала облагородить свой двор и нравы. Она выписала из Франции гобелены и красивые ткани для Вестминстерского дворца, для Виндзора и Вудстока, раздала задания садовникам, ввела разные новшества в женскую моду, чем придворные дамы были очень довольны.

Только придворные дамы и были довольны. Оптимистические предсказания кардинала в день «радостного прибытия» не оправдались. Никогда англичане не полюбят всерьез королеву Маргариту. Но ее супруг не будет от этого любить ее меньше. Для него она была Божьим даром, доброй феей и… полной сил и энергии помощницей, которой можно отдать ненавистную власть, чтобы жить, как всегда мечталось, вдалеке от выпавшего на долю Генриха времени, которое он находил ужасным.

Первые очарования замужества развеялись, и у Маргариты возникло множество вопросов. Первым и главным был: за кого же она вышла замуж – за монарха или монаха? Генрих не только одевался во все темное, он еще и очень мало ел. По временам пища вызывала у него откровенное отвращение. Он любил мечтать, замирал, погрузившись в созерцание. И еще он любил научные занятия. В Англии не было человека образованнее. И он делал все возможное, чтобы передать свою страсть к наукам если не современникам, то хотя бы их детям. И это он считал главным делом своей жизни. Ему не было еще и восемнадцати, когда он основал два учебных заведения: одно в Итоне, другое в Кембридже, где постарался собрать образованных людей. Обоим своим детищам он посвящал много времени и заботился о них неустанно.

И вот что удивительно: страсть Генриха к книгам передалась и его злейшему врагу. На туманном острове Мэн, где обожаемая супруга Глостера томилась от невыносимой скуки, сам он, удалившись в свои покои, когда верные и шумные соратники не требовали его присутствия, занимался книгами. Поначалу он коллекционировал их, но понемногу ценные образчики заинтересовали его и содержанием. Среди своих бесчисленных обожательниц он прослыл человеком ученым, который может сравниться с королем, а то и превзойти его. Однако научные занятия не мешали Глостеру устраивать оргии и попойки, радуя ими свое окружение и весь городок, пользующийся крошками с его стола. Оргии Глостера раздражали кардинала, хотя сам он всю жизнь был очень далек от святости.

Этот жестокий и опасный человек шел к седовласой зиме через борьбу с врагами, битвы, преступления, сведение счетов и теперь находил неизреченную сладость, наставляя обворожительную молодую женщину с живым умом и мужественным сердцем, какие он вскоре в ней разглядел. Он питал к ней покровительственную нежность деда, столь необходимую и утешительную для Маргариты. Она чувствовала себя спокойнее и увереннее за этой каменной стеной, о которую разбивались бури. Их дружба стала настолько тесной, что кардинал отвел ей покои в своем дворце, и Маргарита часто приезжала к нему в то время, как ее супруг предавался молитвенным бдениям, забывая о грешной земле. Зато во дворце кардинала все было весомо и конкретно, там созидалось будущее королевских детей, которые непременно должны были появиться, но пока еще о себе не заявили.

На беду, Саффолк тоже часто присутствовал при этих беседах, что позволило прихвостням Глостера шептать на всех углах, что герцог стал любовником королевы.

Сплетня была глупая. Прошло так мало времени после венчания, и все знали, что брак счастливый. Маргарита любила супруга, и если в глубинах ее сердца и таилось зернышко страсти к другому, то гордость ее натуры и королевского сана не позволяла этому зернышку проклюнуться и расцвести. Саффолк довольствовался дружбой, которую дарила ему королева. Однако госпожа История поспешила нарушить покой милорда Саффолка. Он полагал, что тайное условие останется скрытым долгие-долгие годы, но ошибся: в конце июля торжественное посольство во главе с Людовиком де Бурбоном, графом Вандомским, и архиепископом Реймса Жувеналем дез Юрсеном высадилось в Англии. Послы привезли богатые подарки английской королеве, которые должны были возместить ее потери из-за бури, но… Они приехали говорить о провинции Мэн.

Со всевозможными дипломатическими подходами и с готовностью на всякого рода компромиссы они просили одного: возможности использовать доходы провинции ее природным владельцем Карлом Анжуйским, дядей Маргариты. Больше того, Карл VII готов был в течение десяти лет выплачивать Англии точно такую же сумму в качестве возмещения убытков. Условия условиями, но тайное стало явным, и все узнали, что лакомые земли рано или поздно должны опять стать французскими.

Друзья Глостера – а это была большая часть Лондона – разразились яростными протестами. Чтобы их успокоить, король предложил Анжуйскому дому двадцатилетний договор с Англией и ничего больше, с тем французы и отбыли.

Но вскоре приехало новое посольство, и месяц за месяцем шли переговоры с маневрами, наступлениями и отступлениями. В это непростое дело Маргарита, на свое несчастье, вмешалась. Ее прямо высказанная обида помогла решиться этому делу в пользу ее родной страны: супруг согласился отдать Мэн Франции 30 апреля 1448 года, «чтобы доставить удовольствие королю Франции и по требованию супруги».

Уинчестер и Саффолк, увидев королевский вердикт, в котором ничего не могли изменить, в ужасе всплеснули руками. «По требованию супруги» обещало нескончаемы свары в королевстве. А Маргарита была уверена, что укрепляет мир. На самом деле она вырвала у слишком слабого супруга приговор самой себе.

Английский народ был вне себя от гнева.

Наступил день, когда Маргарита, взглянув на вошедшего Саффолка, невольно вскрикнула от испуга: он был весь в грязи, одежда изорвана, лицо в синяках, руки и грудь сочились кровью. При нем не было ни кинжала, ни шпаги. Саффолк, казалось, был вне себя, и Маргарита сочла благоразумным отослать придворных дам, прежде чем расспросит милорда. Она подошла к нему:

– Боже мой, милорд, что с вами случилось? Откуда вы в таком виде?

– С Лондонского моста, мадам! Там я оставил шпагу, проткнув негодяя, воняющего чесноком на расстоянии в десять шагов. Он был главарем банды, которая на меня напала.

– На вас, милорд?

– Да, на меня. Они меня узнали. Кто-то заорал: «Бей любимчика королевы!» И в то же мгновенье на меня кинулась целая орава. Крикун тут же смылся. Но не так быстро, чтобы я не успел рассмотреть на нем ливрею Глостера. Как я вижу, он всерьез решил взяться за ваших друзей.

Королева побелела как полотно и покачнулась, но тут же совладала с собой. Она отвела готовые поддержать ее руки Саффолка и села на резной дубовый стул с высокой спинкой.

– Как же они меня ненавидят, – прошептала она, и от ее горестного вздоха сердце Саффолка больно сжалось. – Я всего несколько месяцев их королева, и они уже так меня ненавидят. Чем же я заслужила это?

– Вас винят за возвращение Мэна, как я и предвидел. Почему вы не захотели меня послушаться? Вопреки моей просьбе и пожеланиям кардинала, вы настояли на твердой позиции короля.

– Конечно, я настояла! Потому что это была единственно достойная позиция. Если даешь слово, надо его сдержать, милорд. И вы тоже дали слово, что Мэн вернется к его законным владельцам.

– Этот пункт должен был оставаться в секрете не меньше трех лет. А ваши… родственники не нашли ничего лучшего, как поспешить в Англию и потребовать, так сказать, свое!

– Не так сказать, а так оно и есть! Мне больно вам напоминать, но Англия потерпела поражение, и по справедливости она не имеет прав ни на какие французские земли.

– С такими чувствами и мыслями, мадам, вы не должны были соглашаться на английскую корону. Но народ вам ставит в вину не только Мэн, но и свою бедность, и все остальные беды и несчастья, какие только есть на свете. Если уж он берется ненавидеть, то остановить его трудно.

– Не могу не признать вашей правоты, но надеюсь, вы помните, что не я обсуждала условия моего замужества.

– Да, обсуждал их я, и Глостер прекрасно знает, что делает. Он давно уже догадался, что ради того, чтобы привезти вас сюда навсегда, я готов был подписать все, что угодно, что мир был только предлогом. Вы были самым главным…

– И вы теперь сожалеете.

– Нет. Я никогда ни о чем не пожалею, даже если заплачу за это жизнью. Но английский народ не разделяет моих чувств. Его разжигает Глостер, и он мечтает о новой войне, мечтает вернуться во Францию и сражаться там. Реванш! У Глостера на устах нет другого слова. И мы ему мешаем.

– Ничего подобного! Пожалуйста, берите ваш реванш! Но вы же прекрасно знаете, что никакого реванша быть не может. Неужели люди не понимают, что сделают пушки французского короля с английскими солдатами, если снова начнется война? Прошли времена Креси и Азинкура, когда стрелы решали исход боя.

– Люди ничего об этом не знают. Они думают, что Англии нужен новый Генрих V. И я тоже иногда об этом подумываю.

Маргариту больно ранили слова Саффолка, и она испепелила его гневным взглядом.

– Вы забываетесь, милорд, – произнесла она сурово. – Ваши… сожаления оскорбительны для его величества короля, моего супруга. Супруга, которого я люблю и которого совсем недавно вы призывали защищать и наделять моей силой. Именно это я и стараюсь делать.

– Которого вы любите? В самом деле? – переспросил Саффолк голосом, полным муки.

– Не думаю, что вас это удивляет. Он добр, мягок, сострадателен к бедам и обидам и так близок к Богу!..

– Скажите, что вы почитаете его, мадам, но не говорите, что любите. Любовь – это совсем другое…

– Что же это такое?

Не в силах больше сдерживаться, Саффолк бросился к ногам своей королевы:

– Это то, что я испытываю к вам, мадам, безжалостный огонь, который пожирает меня и наполняет светом. Вы появились, и я стал по-иному видеть и чувствовать. И я уверен, что вы чувствуете то же самое, – прибавил он с внезапной дерзостью, заставившей Маргариту вздрогнуть.

– Замолчите, прошу вас! Вспомните, кому вы это говорите!

– Королеве, которую я жажду всеми силами души, женщине, которую я люблю превыше всего в мире и которой я отдаю свою жизнь…

Он схватил ее руки, и молодая женщина вынуждена была невольно к нему наклониться.

– Будьте милосердны и честны ради нас обоих! С тех пор как вы здесь, мы испытываем одинаковые муки. Словно два узника, смотрим друг на друга сквозь решетку тюрьмы, не имея возможности прикоснуться и прильнуть. Сегодняшнее нападение – только начало. Глостер знает, что я вас люблю, и подозревает, что вы тоже меня любите. Отныне он не оставит меня в покое, теперь я всегда в опасности.

Он молил долго и страстно, в страхе не от смерти, которая может наступить внезапно, выскочив из засады, а оттого, что погибнет, не узнав счастья, какого жаждет так долго… Маргарита смотрела на Саффолка полными слез глазами, слушала молча, не прерывая, мучимая огнем, который разгорался и в ней, в ужасе от того, что этот человек может погибнуть, исчезнуть навсегда… Никогда его не увидеть?! Не коснуться его руки?! Страшнее Господь Бог не мог от нее потребовать. Она должна была сохранить Саффолка любой ценой. Даже рискуя потерять себя…

Король по одному только слову, оброненному Маргаритой, приказал организовать суровое следствие. Через несколько дней злоумышленники были схвачены и уже болтались на виселице в Тайберне. А Маргарита отдалась человеку, которого любила больше всего в жизни.

Глава 3. Две розы

Страх навсегда потерять любимого толкнул Маргариту в объятия герцога, но эти объятия не стали связью, которая обесчестила бы их обоих. Юная королева не пожелала быть рабой своей страсти, такой же жгучей, какая, как она знала, сжигала и Саффолка. Она искренне любила мужа и не хотела для него постыдного положения рогоносца, о чем бы с восторгом трубил Глостер со своей компанией. Счастливый час был единственным. Маргарита исповедалась дядюшке Бофорту. Своему духовнику она не доверила столь опасный грех. И пообещала больше не грешить. Она не могла не покаяться, ей были дороги святые дары матери-церкви. На протяжении двух лет она держала слово с твердостью, необыкновенной для столь молодой женщины. Политическая ситуация за это время не улучшилась, и мысли королевы были поглощены государственными заботами.

Кроме происков Хамфри Глостера, который по-прежнему, не жалея денег, рассылал повсюду своих крикунов, внушала опасения ссора между герцогом Ричардом Йорком, наследником трона в случае, если у Маргариты не будет детей, и кузеном короля, Эдмундом Бофортом, герцогом Сомерсетским, племянником кардинала Уинчестерского, то есть членом дома Ланкастеров. Ссора эта будет длиться долгие годы и потом превратится в гражданскую войну.

Уличная стычка слуг, наломавших красных и белых роз, чтобы воткнуть их в шляпы, прежде чем начать молотить друг друга, закончилась братоубийством. Этому ужасному конфликту история присвоит романтическое название «война Алой и Белой розы».

В воскресенье, ближайшее после драки слуг, королева отправилась в виндзорскую часовню к мессе, приколов к платью прекрасную алую розу – символ своего королевского дома, но еще и Бофортов – ее самых любимых родственников. Все поняли, что хотела сказать королева. Одни обрадовались, другие оскорбились, но никому не пришло в голову, что молодая женщина просто-напросто украсила себя любимым цветком.

Глостер не замедлил подлить масла в полыхающий огонь. Его стараниями на Лондонском мосту и в тавернах люди вскоре стали толковать об изменнице-королеве, которая изменяет королю и Англии, шпионя в пользу Франции, потому что ненавидит англичан. Бедные кварталы возле Темзы так бурлили, что Маргарита с отчаянием поняла: мира не будет до тех пор, пока жив ее яростный враг. Значит, ей нужна голова Глостера. Но получить его голову не так-то просто. Пусть даже кардинал Уинчестерский, чувствуя, как убывают его силы, только и думает, как расправиться со смутьяном.

Старый кардинал, представляя, что в очень скором времени покинет этот мир, приходил в ужас: Саффолк не так силен, чтобы в одиночку защитить королевскую чету от ненависти лорда-протектора и его друзей – она неизбежно станет их жертвой. Кардинал желал сокрушить Глостера.

Но на его пути стояло неодолимое препятствие: его величество король. Никогда Генрих Святой не подпишет смертный приговор родному дяде!

Вот уже несколько месяцев Маргариту тревожило душевное состояние супруга: с тех пор как розы начали воевать, он впал в тоску и мучился угрызениями совести. Целыми ночами, запершись в молельне, он спрашивал, есть ли у него законное право на английский трон. Да, его дед и отец царствовали, и никому и в голову не приходило оспаривать у них корону. Слава его отца до сих пор осеняет своими лучами королевство и – увы! – питает мечты о реванше, о радости убивать и грабить на французской земле. Однако дед добыл себе корону преступлением: Генрих IV без тени сомнений низложил, а потом убил короля Ричарда II и навсегда пресек линию Черного принца, столь дорогого сердцу англичан. Люди шептались, что молодой король, получивший в наследство это преступление, поэтому столько молится и ведет жизнь не столько монаршую, сколько монашескую. Он и сам охотно сложил бы с себя корону, так она ему была тяжела, если бы не Маргарита, свет его жизни, единственная, кого он любил больше всех на свете… И только изредка он оставлял свои угрызения и вспоминал, что, как бы там ни было, он король! К несчастью, он не забывал никогда, что и ненавистный Глостер – его родственник и что сам он никогда не совершит нового преступления.

Однако, несмотря на все свои христианские чувства, Генрих не мог забыть и того, что его дядя Глостер уморил нищетой и голодом его мать, несчастную Екатерину Французскую. С этого-то и решила начать свою военную кампанию Маргарита.

– Господин мой и супруг, пора подарить мир вашему доброму городу Лондону, – так начала она свою речь. – Но нельзя ждать мира, пока мы позволяем милорду Глостеру смущать народ, подстрекая его к мятежам и восстаниям. Настало время принять меры. С каждым днем крепнет уверенность лорда-протектора в том, что он подлинный господин вашего королевства, и однажды он поведет свое войско на приступ вашего дворца, а потом и Тауэра, если там мы найдем убежище…

– У дяди Глостера беспокойный характер, мой друг, но человек он вовсе не злой. Бывает, его захлестывает обида, он сожалеет о супруге герцогине, которую, как я полагаю, он все еще любит, а мы вынуждены держать ее в тюрьме.

– Надеюсь, вы не забыли, что она желала вашей смерти? Я слышала, что она женщина, недостойная носить благородную фамилию Глостер.

– Вы, несомненно, правы, но все-таки дядя дал ей свой титул и имя.

– А вы готовы вернуть ему злодейку, чтобы сделать его счастливым? – вспыхнула Маргарита. Терпение не было ее добродетелью. – А вы знаете, что будет, когда ваш добрый дядюшка сгонит нас с трона? Он поспешит на остров, где находится герцогиня, привезет ее в Лондон и коронует в Вестминстере. А вас тем временем заточат в монастырь, а меня отправят на остров занять место новой королевы. Если не поступят еще страшнее и хуже!

– Не говорите так, душа моя. Не пугайте меня и себя. Бог свидетель, что монастырь мне не страшен, напротив, он мне по душе. Но вы! Вы так молоды, так красивы, и я так нежно люблю вас…

– Докажите вашу любовь, оказав мне защиту. Мой возлюбленный сир, мне кажется, настал час, когда вам придется выбрать между дядей и супругой. По крайней мере, возьмите Глостера под арест и заточите в башню!

Генрих сдался. Но ему удалось убедить Маргариту в необходимости соблюсти все формальности для того, чтобы избежать народного мятежа. И вот король, последовав совету кардинала Уинчестерского и милорда Саффолка, призвал членов парламента в город Бери в графстве Ланкашир. Здесь Ланкастеры были у себя дома, и они собрали всех, кого Глостер считал врагами. Да, благодарение Господу, были у него и враги: Клиффорды, Перси, Сомерсеты и Оуэн Тюдор, вдовец Екатерины Французской, он по-прежнему носил по ней траур и не подозревал, что в его уэльском донжоне родилась новая королевская династия.

Мысль о том, чтобы созвать всех этих аристократов в Бери, подал кардинал. Они должны были вынести решение по поводу все еще висящих в воздухе вопросов, например, о вдовьей части королевы Маргариты, которая так и не была определена за два года ее замужества.

После торжественной мессы, которую служил архиепископ Кентерберийский, и его проповеди, призывающей к миру, лорды собрались в главной церкви аббатства Святого Эдмунда, возле могилы этого святого короля Восточной Англии, погибшего мученической смертью в 870 году от руки вторгшихся викингов. Первый день прошел без происшествий: вдовья часть королевы не вызвала никаких возражений; помогло, как видно, величие места – члены парламента дали свое согласие без всякого принуждения.

На второй день Совет пожелал выслушать Глостера.

В приглашении на заседание «палаты короля» не было ничего необычного, и Глостер прибыл в наилучшем расположении духа. Однако он забеспокоился, когда Саффолк, претерпевший ущерб от его людей, выступил в роли обвинителя и во всеуслышание объявил, что Глостер продолжает злонамеренное дело жены, готовя заговор против священной особы короля и черня честь королевы. К обвинению был приложен длинный список злоупотреблений, какие лорд-протектор допустил, управляя государством с младенчества короля.

Само собой разумеется, герцог не оставил обвинения без возражений, и в конце концов поднялся такой невообразимый гвалт, что архиепископ Кентерберийский нашел нужным вмешаться и напомнить собравшимся о святости места.

– Если вы желаете привести доводы в вашу защиту, милорд Глостер, никто возражать не будет, но говорите тихо и спокойно.

– Спокойно?! Но не я первым прибег к оскорблениям! В любом другом месте я бы уже призвал к ответу маркиза Саффолка.

– Мы нисколько в этом не сомневаемся. Но теперь ждем ответа от вас.

Глостер замолчал и обвел взглядом всех собравшихся. Ни одного дружеского лица. Он понял, что находится на суде и судьи меньше всего расположены к снисхождению. Еще он понял, что единственный его спаситель – это король, еще такой молодой, чувствительный, совестливый; король, который не терпит насилия и раздоров. Если удастся привлечь Генриха на свою сторону, дело его будет выиграно.

К королю Глостер и обратил свою защитительную речь, с присущим ему красноречием напомнив об услугах, оказанных им государству, о заботах, которыми он окружил короля-младенца, о своей щедрости по отношению ко всем.

Прервала его речь Маргарита:

– Король не забыл о ваших заслугах, милорд. Он хорошо помнит ваше милосердие и щедрость по отношению к его матери.

– Она забыла о своем королевском долге. Она была королевой и должна была оставаться ей.

Оуэн Тюдор не смог стерпеть этих слов и возмущенно заметил:

– В положении ее не было ничего постыдного; мы жили с детьми вдалеке от двора!

Вмешательство Тюдора было ошибкой, и Глостер мгновенно ею воспользовался:

– Жизнь вдалеке я и поставил королеве в вину, я и вместе со мной все добрые англичане. У нее был сын, и он был королем. Все заботы и все свое время она должна была отдать ему!

– Она была молода и красива. Она имела право жить!

– Она была королевой. И этого ей должно было быть достаточно!

– Оставим это, – подал голос кардинал Уинчестерский. – Позволим покоиться в мире нашей бывшей госпоже. Она настрадалась достаточно. Что же касается ваших забот о его величестве, нашем короле, пока он рос, то мне кажется, вы больше заботились о заговорах против него и всевозможных интригах. Не хотите ли вспомнить о восковых фигурках, которыми так увлекалась герцогиня Элеанора?

– Легко обвинять того, кто не имел возможности по-настоящему защищаться! И я только теряю время, выслушивая ваши обвинения во всех смертных грехах.

И не поклонившись на прощание, Глостер покинул собор, но стоило ему выйти за порог, как сенешаль Бомон в сопровождении отряда вооруженных солдат арестовал его именем короля. Глостеру очень хотелось позвать на помощь своих сторонников, но в Бери у него их было очень мало. Он сообразил, что стоит оказать сопротивление, как эти люди с удовольствием покончат с ним на месте. Он позволил увести себя, рассчитывая, что все его лондонские друзья и все сторонники, живущие на землях его обширных поместий, поднимутся и вызволят его из Тауэра, куда его, конечно же, поместили.

Но ничего подобного не произошло. Возмущения не было, или, вернее, мало кто возмутился. Были отдельные выкрики и несколько вооруженных отрядов, которые королевская гвардия вмиг рассеяла. Большинство, почувствовав, что рядом с королем появилась твердая рука, притаились, готовые поменять направление, но только после приговора суда, который, по настоянию Генриха, вскоре должен был начаться над лордом-протектором.

Из-за этого процесса кардинал Уинчестерский не спал. Он был болен, чувствовал: конец его близок, и прекрасно понимал, что может случиться после того, как его не станет. Как ни решительна была молодая королева, ей одной не по силам справиться с грузом ответственности этого процесса. Саффолк будет ей, конечно, опорой, но старый кардинал с некоторых пор стал подозревать, что маркиз, уверившись в любви королевы, старается теперь для себя. Любовь, помноженная на честолюбие, укрепляет его в мысли стать при Маргарите вторым графом Марчем, играть такую же роль, какую играл Роджер Мортимер при матери Эдуарда III, королеве Изабелле, прозванной Французской волчицей. От этого, по мнению кардинала, тоже нельзя было ожидать хорошего…

Очередная лихорадочная бессонница в ночной тишине замка принесла Уинчестеру решение: процесс не должен состояться. А не будет его, если не будет обвиняемого…

Так оно и случилось. 23 февраля 1447 года, через двенадцать дней после ареста, Хамфри Глостер был найден мертвым в тюремной камере.

Увы! Если кардинал Уинчестерский надеялся такой ценой купить мир, он ошибся. Все королевство возопило об убийстве. Король в ужасе затворился в своей молельне. Дрогнула и Маргарита: она не ждала такой скорой и беззастенчивой расправы над своим врагом. Шестое чувство ей подсказывало, что смерть Глостера, все-таки одного из Ланкастеров, хоть и дружившего с Ричардом Йорком, повлечет за собой серьезные неприятности.

Напрасно на всех углах твердили, что герцог был болен, что его изношенное беспорядочной жизнью сердце не выдержало потрясения от ареста, – толки об убийстве не прекращались. Чтобы прекратить их, кардинал приказал положить герцога в большой зале парламента: пусть все желающие убедятся, что на покойнике нет никаких следов насилия. Но это мало помогло. Толковали об отравлении – яде, который не оставляет на теле ни пятен, ни синевы. Вспоминали жуткую смерть Эдуарда II: его убили раскаленной шпагой, воткнув ее через острый рог, чтобы избежать любых следов. Беда была еще и в том, что в преступлении обвиняли Саффолка и Маргариту, хотя юная королева не имела к смерти Глостера никакого отношения.

И еще одно несчастье: через три недели у кардинала Уинчестерского началась агония. И, боже мой, до чего мучительная! Никто и никогда еще не видел таких страданий! С пеной на губах, с выкаченными глазами седовласый старец всеми силами сопротивлялся смерти, боясь ее до умопомрачения.

Вой кардинала разносился по всему дворцу, леденя кровь в жилах слуг. Королева вместе с двумя фрейлинами молилась у изножья огромной кровати умирающего.

– Какой ужас! – прошептала леди Саффолк, чье душевное спокойствие трудно было нарушить. – Чтобы божий человек и умирал по-звериному!

Маргарита ничего не ответила. Сердце у нее сжималось, и ей было очень страшно слышать, как кричит кардинал. К нему из потемок сходились окровавленные призраки его жертв: Генрих V, по слухам, кардинал его отравил, Глостер (и это было признанием в преступлении), мужчины и женщины, отданные им палачу из одних только подозрений или жадности к их богатству, ученые, брошенные в огонь за колдовство… Вдруг умирающий издал вопль еще страшнее, и его тучное тело забилось в конвульсиях на мокрых от пота простынях.

– Отойди от меня! Прочь, проклятая ведьма! Это все твои козни! Все неправда! Ты лгала! Нет, ты не святая! Огонь! Пылает огонь! Огонь пылает, а она жива? Нет, не может такого быть! Раздувай огонь, палач! Раздувай! Еще!.. Еще!..

Маргарита с придворными дамами торопливо крестились, забывая шептать молитвы. Они догадались, что в последний миг тень Жанны д’Арк появилась перед тем, кто мучил ее и отправил на костер.

Последнее причастие не утешило души и не ослабило криков умирающего. Прошло еще много часов, прежде чем они смолкли, и Генрих Бофорт, кардинал Уинчестерский, перестал дышать, задушенный последним приступом гнева и отчаяния. По распоряжению королевы искореженного конвульсией страшного покойника тотчас же опрыскали святой водой, но уже полз слушок, что кардинал проклят. Кончина, воистину шекспировская, была и сама по себе катастрофой.

Маргарита оплакивала почти в одиночестве старого кардинала, который возвел ее на трон и поддерживал своей могучей властью. Он был привязан к ней, он ее любил…

После смерти кардинала Уинчестерского Саффолк понял, что перед ним открылась дорога к безграничной власти. Помешать ему могли только два человека: Ричард Йорк, законный претендент на престол, и Сомерсет, хоть и принадлежавший к дому Алой розы, но человек весьма честолюбивый и без труда себя мысливший во главе правительства. Король пожаловал ему титул герцога по просьбе королевы, а он посоветовал королеве сделать выгодную рокировку: назначить Сомерсета регентом Франции, а Йорка, который распоряжался во Франции, назначить регентом Ирландии. Недурной способ избавиться от Йорка, отправив его в худшее из осиных гнезд. Ричард Йорк не обольщался насчет назначения и отправился в Ирландию, затаив в душе гнев и ярость.

Честолюбие Сомерсета на время было удовлетворено, и своей судьбой он остался доволен.

Казалось, для двух влюбленных может прийти время нежной спокойной любви. Но нет, такое время для них не настало. Во-первых, потому что Маргарита не собиралась отдавать в руки Саффолка власть, о которой он мечтал. Она была умная женщина и умела заставить молчать свои чувства. С тех пор как хрупкий здоровьем король все дальше уходил по опасной дороге утопий и мечтаний, Маргарита, сохраняя королевскую власть для самой себя, предпочитала опираться на помощь кардинала Кемпа, ставшего архиепископом Кентерберийским, мудрого старца и доброго советчика. С этого времени все официальные письма, в том числе и письма к французскому королю, писались под диктовку Маргариты.

Но это не означало, что королева отдалила Саффолка. Напротив, ей было сладостно чувствовать поддержку любви, которая становилась все пламенней и не ставила ей в вину ту узду, которую она на нее накинула. Саффолк был дорог Маргарите больше, чем когда-либо, и изредка с величайшими предосторожностями она бывала с ним наедине, черпая забвение в полноте любви. Это был ее тайный сад, хотя нет абсолютных тайн на свете. Для всех Саффолк был фаворитом королевы, и злобных нападений на него становилось с каждым днем все больше, потому что при дворе росло число влюбленных в прекрасную королеву, желавших занять его завидное место.

Между тем дела в королевстве шли не так уж плохо. Благодаря миру, который пока еще никто не нарушал, можно было заняться хозяйством страны. Маргарита так и поступила, заботясь о процветании Англии. Как только оживилась старинная торговля шерстью с Голландией, королева пригласила оттуда умелых работников, чтобы восстановить мануфактуры. Позвала она и французских мастеров, ткущих шелк. Ей нравились труды ее супруга короля в Итоне и Кембридже, и она пожелала основать подобную школу для девушек и создала Куинз-колледж. В конце концов, правительство и народ могли бы между собой поладить, если бы Франция не решила во что бы то ни стало сделать тайное условие явным и получить в свое владение Мэн. Когда в 1448 году посланцы Карла VII явились в город Ле-Ман, столицу провинции, губернатор решительно отказал им. Ответ не замедлил последовать. В марте могучая армия французов осадила город – он сдался при первом же приступе, а губернатор бежал. Завоевание остальной территории провинции походило на веселую прогулку.

Англия взвыла от возмущения. Королева пообещала, что изгнанные владельцы получат возмещение, но не смогла отыскать ни единого пенни, так как парламент отказался даже ставить на голосование новый налог.

По стране катилась волна гнева. «Англия отдала провинцию, чтобы получить принцессу-бесприданницу, в которую влюбился Саффолк!» – вот что говорили англичане. Он первым изменил родине, а за ним и остальные, те, что сбежали и сдали Ле-Ман, не пожелав всерьез сражаться… Людьми владели гнев и обида, потому что начала расползаться империя, завоеванная большой кровью. И эти чувства помогут разгореться страшной гражданской войне, которая пока еще только зреет, но вскоре расколет королевство. Недовольство росло, причины его множились, в толпе стали тихонько поговаривать, что дом Ланкастеров, дом Алой розы, узурпировал трон, растратил казну, проворонил все завоеванное и в конце концов обагрил руки кровью, убив своего же – доброго герцога Хамфри. Но вот что любопытно: негодование не касалось короля, его любили по-прежнему за доброе сердце, монашескую жизнь и взгляд не от мира сего. Любили, как раньше французы любили Карла VI, несмотря на его безумие. Ненависть сосредоточилась на королеве и ее фаворите, престиж дома Йорков, дома Белой розы, возрастал с каждым днем.

Дела англичан во Франции шли из рук вон плохо. Регент Сомерсет легкомысленно разорвал перемирие и напал на Фужер, но не одержал победы. Карл VII кроха за крохой собирал свое королевство. Сомерсет в ярости написал послание парламенту, прося прислать ему на помощь армию и обвиняя Саффолка в том, что он оставил его без людей и боеприпасов. Парламент несказанно обрадовался возможности учинить суд над любовником королевы.

Маргарита с супругом находилась в это время в Виндзоре и там получила досадную новость. Сначала она страшно разгневалась:

– Настало время, сир, супруг мой, призвать к порядку этих крючкотворов, которые постоянно доставляют нам неприятности. Чем мы могли помочь Сомерсету, когда нам не позволили ввести новый налог?

– Каким образом я могу их призвать к порядку? Власть парламента, на нашу беду, с каждым днем только увеличивается.

– Вот это-то и нестерпимо! На троне его величество король! А над ним парламент, который вправе морить государя голодом! Такого не бывает и не может быть! Король Франции диктует свои решения парламенту!

– Франция! Во Франции! Вы слишком часто ее вспоминаете, Маргарита. Можно подумать, вы сожалеете о ней.

– Нет, я ни о чем не сожалею. Напротив, я радуюсь и больше всего тому, что стала вашей женой, потому что лучшего мужа не может быть на свете! И я хочу видеть вас счастливым и окруженным славой. Хочу, чтобы все эти люди поняли, какое им выпало счастье: иметь государем вас!

Генрих ласково улыбнулся Маргарите:

– Но мне кажется, они меня любят…

– А меня ненавидят, хотя мне так хочется принести им мир и спокойную, радостную жизнь.

– И вы так много делаете для этого, что я искренне верю: в один прекрасный день они оценят ваши старания по справедливости. Вы такая красивая, такая юная! Мне кажется, они просто робеют перед вами…

– Как я была бы рада, будь вы правы. А парламент? Что мы будем делать с ним?

– Ничего. Потому что мы ничего не можем с ним сделать. Во всяком случае, в отношении нового налога. А новости, которые мы получили, касаются не столько налога, сколько…

– Саффолка? Да, я помню. Саффолк, наш друг и министр, и по этим двум причинам его желают погубить. Думаю, у вас нет сомнений, сир, супруг мой, что, отдав нашего самого верного слугу на суд этих буянов, мы его погубим. Позор нам, если мы не умеем защищать верных слуг.

– Защищать надо с успехом. Вы уже советовались с кардиналом Кемпом?

– Еще нет, но боюсь, он посоветует нам смириться. Он… не слишком любит герцога Саффолка.

– И не без причин. Чтобы раздобыть те деньги, в которых нам отказал парламент, Саффолк продал несколько епископств. Не думаю, что это была удачная идея…

– В жизни желательно знать, чего хочешь. Саффолк хочет прежде всего вашего величия. Он наша самая надежная опора, он…

– Как же вы его любите!

Маргарита замолчала и отвернулась от супруга: она не хотела, чтобы он увидел ее внезапно выступившие слезы. Но голос у нее слегка прерывался, когда она тихо сказала:

– Ему я обязана тем, что стала королевой Англии, и могу ли теперь отдать его на растерзание алчных дикарей?

– Возможно, есть средство спасти Саффолка.

– Какое же? Говорите!

– Опередить членов парламента в их намерениях и отправить его в изгнание.

Маргарите показалось, что сердце у нее остановилось.

– В изгнание? Вы хотите удалить от нас самого дорогого друга? И куда же вы хотите его отправить? Надеюсь, не во Францию.

– Почему бы и нет? У него там есть друзья, и король Карл, я думаю, примет с радостью посла, который ради вас согласился отдать Мэн.

– Вы ставите это ему в вину? – с горечью спросила Маргарита. – Насколько мне известно, он ничего не подписывал без совета с нашим дорогим дядей, кардиналом Бофортом, царство ему небесное!

– Винить?! Его?! Мой нежный друг, моя королева… Ему я обязан самым большим и единственным счастьем, какое я знал в жизни: я получил в жены вас! И поэтому хочу его спасти. Поверьте мне, если бы у нас была другая возможность, я не колебался бы ни секунды, но напасть на парламент – значит ввергнуть Англию в революцию. Отправить его в изгнание – единственный шанс для вас… Для нас увидеть его снова.

Маргарита ничего не ответила. Она смотрела на мужа, всерьез задумавшись: что он знает о ней и о Саффолке? Она привыкла, что Генрих – существо не от мира сего – далек от обычной жизни, витает в облаках, утопиях, мечтах о всеобщем счастье людей, которых упорно считает хорошими. Он всерьез озабочен благополучием Англии, но чаще улетает в заоблачные выси. Однако сегодня, неизвестно почему, он внезапно спустился на землю, как когда-то его дедушка Карл VI в минуты просветления. И стал королем, а не юным мечтателем, влюбленным в ослепительно красивую женщину, с радостью отдав в ее руки непосильный для него груз власти.

Маргарита видела, что он наблюдает за ней, постаралась улыбнуться, но горе ее было слишком тяжким, и, не удержавшись, она спросила шепотом:

– Он будет изгнан… навсегда?

И, охваченная стыдом, не решилась поднять на мужа глаза. Он подошел к ней, ласково взял за руки, и в его взгляде, исполненном понимания, она прочитала нежность.

– Нет. Всего на пять лет. Или это очень долго?

– За то, чтобы жить, срок не долгий.

У Маргариты хватило мужества выговорить эти слова, но только Бог знал, что пять лет были для нее вечностью. Но Генрих был прав: не существовало другого средства вырвать любимого ею человека из когтей парламента.

Прощание было горьким и молчаливым. Ненадолго оставшись наедине в спальне Маргариты в Виндзоре, они стояли, прильнув друг к другу, слушая стук сердец, которые бились в унисон. Они ничего не говорили, чувствуя лишь, как утекают драгоценные минуты, и почему-то надеясь, что случится что-то еще, прежде чем разлука переполнит их болью.

– Я не смогу жить без тебя, – прошептала Маргарита. – Пять лет невыносимо долго. Я найду предлог и верну тебя. Или… под любым предлогом приеду туда, где будешь ты.

– Не безумствуй, не губи себя. О, моя любовь, бедная моя любовь, зачем я сделал тебя королевой?

– Потому что подумал, мы сможем править вместе, как в последнее время. А помнишь, в Туре ты сказал, что никогда меня не покинешь?

– Помню, но я должен подчиниться королю, моему господину. Придет день, и мы снова увидимся, а пока я увожу тебя в своем сердце.

– Куда ты едешь? В Голландию?

– Нет, во Францию. К твоему отцу, если он захочет меня принять. Мне кажется, что в твоей семье разлука не будет такой мучительной.

– Надеюсь на это и я. Отец примет тебя, а потом, я уверена, вы подружитесь. Ты увидишь, каким он бывает добрым и обаятельным. Он же еще и поэт, ты не знал? Я написала ему письмо.

Маргарита достала из ларца тоненький свиток со своей печатью и передала Саффолку.

– Мой супруг сказал, что ты можешь увезти с собой твое состояние, слуг… семью. Я тоже твоя, но должна остаться здесь, на острове, который без тебя станет ледяной пустыней.

Она уже не могла справиться со своим горем, заплакала и бросилась в его объятия, прижавшись как можно теснее.

Он не слишком уклюже вытирал ее слезы, ласково стараясь утешить:

– Мы говорим «до свидания» и увидимся в худшем случае через пять лет. Но я постараюсь вернуться раньше. Не могу себе представить, как буду жить без тебя, Маргарита, но клянусь…

Она прикрыла ему рот рукой, прося замолчать.

– Не клянись, умоляю! И сейчас думай только о том, как спасти свою жизнь. Не забывай: и на море, и на суше опасность всегда рядом.

Позже она, верно, не раз вспоминала свою прощальную горькую фразу.

Беспокойство Маргариты было так велико, что она дала Саффолку вооруженный эскорт, чтобы он благополучно добрался до Ипсвича, где ждала его герцогиня, ехавшая другой дорогой. Предосторожность оказалась нелишней. Тучи над головой фаворита продолжали сгущаться из-за вестей из Франции. Что ни день новости становились все огорчительней. После Мэна настала очередь Нормандии. Провинция-родина сдавала город за городом знаменам коннетабля де Ришмона. Бездарный Сомерсет умел только убегать и жаловаться, обвиняя Саффолка во всех бедах, какие навлекал на себя трусостью и нерешительностью. Лондон кипел, как ведьмин котел, и останься здесь Саффолк, ему вряд ли удалось уйти живым. Уже в предместье его дожидалась наемная банда убийц и головорезов. Схватка была отчаянной, на земле остались лежать убитые и раненые, но тот, кого хотели уничтожить, спасся и ускакал живым и здоровым. Однако Саффолк сразу же послал гонца к жене, приказывая ей оставаться дома и ни в коем случае не следовать за ним. Он уезжал всего-навсего на пять лет, и безопаснее для нее и детей жить в своем замке, охранять земли и имущество. Последнее письмо, отправленное королеве, извещало ее о переменах и поручало ей тех, кого оставлял глава дома.

«Мадам, в изгнание я отправлен один, поэтому прошу Вашей милости для невиновных, которые не должны расплачиваться за мои ошибки. Если я совершал их, то лишь из благого намерения принести моей стране мир и из любви к Вам…»

Дождавшись прилива и попутного ветра, Саффолк со своими людьми, сохранившими ему верность, взошел на меньший из двух кораблей, предоставленных королем.

Погода стояла чудесная, что не удивительно для первых дней мая. Синее море переливалось, будто шелк на платье королевы. На небе ни облачка, потому что белый мазок на горизонте нельзя было принимать всерьез. Солнце сияло так весело, что на сердце изгнанника стало теплее. Гнетущая тоска чуть смягчилась, и в душе затеплилась надежда. Доброжелательность моря он воспринял как добрый знак, посланный свыше. Разве можно сравнить сияющее утро с туманом, сквозь какой он пробивался к Нормандии, когда плыл сватать Маргариту. А жуткая буря, когда он вез ее в Англию? И он, и она тогда приготовились к смерти, потом он порой сожалел, что она не случилась: сладко было бы умереть вместе…

Он думал о Маргарите все с тем же восхищением, какое вспыхнуло в нем, как только он увидел ее. Боже мой, до чего же хороша! Она стала еще красивее теперь, когда расцвела, любя… Саффолк подумал: ему принадлежит сердце удивительной женщины, они так любят друг друга, не может быть, чтобы всему этому пришел конец… И улыбнулся, глядя на горизонт.

Через несколько дней герцогиня Саффолк, похожая под черной вдовьей вуалью на большую раненую птицу, упала королеве в ноги и воскликнула:

– Правосудия! Прошу правосудия! Мой супруг убит!

Случилось страшное. О таком и думать было невозможно в стране с добрыми нравами. Едва корабли Саффолка вышли в открытое море, больший корабль «Святой Николай из Тауэра» взял на абордаж тот, на котором плыл герцог. Саффолка схватили, связали и передали на большой корабль. Свита злодеев не интересовала. Капитан встретил герцога недоброй улыбкой.

– Добро пожаловать, изменник! – вот все, что он сказал.

Герцога заковали в кандалы и свели в трюм. Суд над ним творили пьяные матросы, говорить с которыми было бы позором и унижением. Одного не понимал герцог: как могло случиться, что экипаж королевского корабля по собственной воле – Саффолк ни единой секунды не думал, что капитан действует по приказу государя, – мог поднять руку на королевского министра, хоть и отправленного в изгнание, но плывущего под охраной его величества! Случившееся говорило ему – и не без оснований! – об отсутствии твердой власти в некогда столь великой Англии. Герцога это опечалило. Он замкнулся в презрительном молчании и не проронил ни слова.

Каков будет приговор, сомневаться не приходилось. Через несколько минут была спущена шлюпка. То ли суеверие, то ли смутная боязнь последствий удержала злодеев от пролития крови на королевском корабле. В шлюпке несчастного обезглавили, ржавому мечу понадобилось шесть ударов…

Тело бросили в море, а голову взяли с тем, чтобы выставить на стене Лондона.

Герцогиня, не поднимаясь, рыдала у ног королевы. Маргарита стояла окаменев. Она ничего не видела, не слышала, в сердце у нее стало пусто. Пустота была везде: внутри, снаружи. Мир опустел. И она тоже. Но где-то в глубине этой пустоты вдруг шевельнулось желание. Мстить. Жестоко. Маргарита поняла, что будет жить ради того, чтобы уничтожить всех, кто посягнул на любимого. И не будет знать жалости и сострадания. А кто в этой проклятой стране жалел ее или любил? Все французские принцессы здесь мучились и страдали. Екатерина Валуа. Алиенора, написавшая, излив свою горечь: «Королева Англии, гневом Божиим». Но Алиенора всегда боролась, боролась и бабушка Маргариты, Иоланда Арагонская, королева четырех королевств. И у Изабеллы Лотарингской, ее матери, тоже нет недостатка в душевной твердости. Ее близкие – ей пример. Им она будет следовать. Их превзойдет.

На протяжении трех дней, затворившись в Вестминстере, королева не принимала пищи. С сухими глазами, с остановившимся взглядом, бесцельно бродила она из сада в покои и обратно, опускалась на скамью, вперяла невидящие глаза в горизонт и застывала, прислушиваясь к себе такой, какой еще не знала. Ей исполнилось девятнадцать, но любовь и молодость остались позади, и жить предстояло только ради трудного и опасного долга. На ее плечах было готовое развалиться королевство и слабый ласковый король, к которому она была искренне привязана и которого должна была уберечь от жуткой участи Саффолка. Маргарита должна была спасти Генриха и уберечь корону. Но в первую очередь отомстить! Три дела, три необходимости – им она подчинит свою жизнь. И едва не сойдет от них с ума.

Маргарита никогда не забывала, что была помазана, коронована и являет собой особу священную. Это удерживало ее от крайностей. Но безмерная боль переродила Маргариту. Выжгла в ней страх, жалость и иллюзии. Война, которую она объявила английским варварам, пойдет не на жизнь, а на смерть: или она возьмет верх и заставит их повиноваться, или они отправят ее на плаху.

Королева предпочла войну бессмысленным слезам и стонам. Пусть горит земля, если Маргарите не суждено больше свидеться с возлюбленным…

Глава 4. Призрак

Маргарита прожила бы какое-то время, погрузившись в горькие воспоминания о своем, таком недавнем счастье, если бы не тревожные вести из Кента. Из-за них она вынуждена была оторвать взгляд от прошлого и вступить в новую битву. В Кенте, провинции не такой уж далекой от Лондона, вспыхнул мятеж. Местные жители обитали в вопиющей нищете и отличались строптивым, всегда готовым к бунту нравом. Но на этот раз зерно мятежа зародилось не на исконной почве Кента – оно прилетело из Ирландии, где регентом был небезызвестный Ричард Йорк.

Увидев, что Генрих VI, оставшийся без поддержки своих дядей-опекунов, Бедфорда и кардинала Уинчестерского (Глостер, который занимался опекой мальчика, никогда ею, по сути, не занимался), утратил и последнего сильного и деятельного помощника Саффолка, Йорк решил: настало время проложить себе дорогу к трону. Но идти по ней он намеревался не спеша, маленькими шажками.

Единственной, но мощной преградой на пути к смещению жалкого короля – герцог Йорк ни во что не ставил королеву – был народ, который искренне и глубоко любил своего доброго государя. Народ не забыл еще и его отца, Генриха V, великого полководца, не забыл и о том, что помазание святым миром превращает короля в посланца самого Господа Бога. Желая эту преграду разрушить, хитроумный Ричард Йорк решил воскресить покойника: в один прекрасный день Англию потрясла невероятная весть – Эдмунд Мортимер, претендент на трон, скончавшийся четверть века назад, жив и вновь претендует на престол.

Ход был беспроигрышным. Мортимер был прямым потомком Лайонела, герцога Кларенса, второго сына Эдуарда III, его притязания на трон были более чем законны, так как Ланкастеры были потомками третьего сына короля, Джона Гентского, прозванного так по месту рождения. А родной сестрой воскресшего герцога была мать Ричарда Йорка.

Разумеется, в вести этой не было ни слова правды. Эдмунд Мортимер благополучно скончался в 1424 году, то есть двадцать шесть лет назад. Сыграть его отважился ловкий авантюрист и сорвиголова по имени Джек Кэд, человек с обаятельной улыбкой и острым языком, отдаленно напоминавший покойного. Сам он был незаконнорожденным, не имел ни кола ни двора, начинал как ремесленник, потом воевал во Франции, и воевал хорошо, а когда вернулся в Ирландию, не устоял перед удивительным предложением.

Приехав в Кент с деньгами герцога, он очень быстро привлек на свою сторону темных и нищих кентцев. Популярность его росла как снежный ком, потому что люди невежественные верят чудесам от чистого сердца. А Кэд говорил примерно следующее: «Король, да храни его Бог, ни на какие дела не способен. Его крепко держит в руках королева, проклятая француженка. Она будет мстить за смерть своего любовника Саффолка и возьмется за несчастных крестьян, поубивает их, снесет дома и превратит графство в пустыню. А он, Мортимер, чтобы помешать этакой напасти, хочет пойти на Лондон с добрыми товарищами, какие захотят за ним последовать и прогнать оттуда злых советчиков короля, и в первую очередь Маргариту». Свое согласие на поход дал герцог Йоркский, добрый принц, желающий добра всему королевству и богатой жизни ее обитателям.

Джек Кэд сладкими речами вскружил недалеким людям головы. Через короткое время у него появилась громадная армия, разношерстная, разумеется, но зато сильная, в двадцать тысяч человек. Герцог Йорк к тому же, показывая, как почитает «дядюшку», дал ему двух герольдов, которые ехали впереди него с гербами герцогов Декстер и Норфолк, верных сторонников дома Йорков. Толпа, вооруженная палками, вилами и косами, не торопясь, двигалась к Лондону, принимая все новых ратников. По дороге Джон Кэд творил суд от имени короля и восстанавливал справедливость, при этом он рубил королевские дубы, давая понять, что в глубине души ему безразлично, что думает государь.

Обитатели Вестминстера перепугались. Впервые в жизни Маргарита потеряла самообладание. Саффолк погиб так недавно, она не успела еще прийти в себя, и вот на Лондон движется армия, чтобы отнять у нее теперь еще и супруга. Как было не впасть в отчаяние?

По счастью, королевский совет возглавлял теперь кардинал Кемп, и он не потерял ни мудрости, ни хладнокровия.

– Мадам, послушайте меня, – остановил он Маргариту, которая готова была уже увозить короля и прятать его в одной из дальних крепостей. – Мы, благодарение Богу, еще не в большой опасности. Кто перед нами? Армия? Нет. Я бы сказал, перед нами разношерстная толпа, куча народа, который никогда не сражался. А у нас, хочу вам напомнить, есть настоящая армия, и она в полном порядке. В ней испытанные, смелые, побывавшие в боях воины. Мы поднимем ее, но нужно хорошенько подумать, кого поставить военачальником.

– Послать армию против собственного народа? Король никогда не даст на это согласия, монсеньор!

– Вам придется его убедить, мадам. Если вы спрячете Генриха, народ начнет кричать еще громче, что король всего лишь тряпичная кукла в руках коварной королевы, которая хочет царствовать сама, потому что никак не родит ребенка. Нам необходимо послать против изменника армию, и самое лучшее, чтобы во главе ее ехал сам король.

– Скажите ему об этой необходимости. Я не найду достаточно убедительных слов. Поймите меня, монсеньор! Больше всего я боюсь, что они его схватят, отнимут у меня и убьют…

Кардинал посмотрел на Маргариту с искренним сочувствием. Она еще так молода!.. Слишком молода для тягот и такой ответственности. Кардинал прекрасно знал, что на деле правит не король, а королева, но что она сможет сделать, если Генрих не согласится возглавить армию против самозванца Мортимера?

Переговоры длились долго, но самым убедительным доводом для короля оказалось отчаяние, выразившееся на лице жены. Генрих понял, что настал решающий момент, когда он должен возложить на себя бремя власти. Но он не был стратегом и военачальником, ему нужен был настоящий полководец. Найти такого было нелегко.

Среди знати людей, готовых помогать Йоркам, было больше, Ланкастерам – меньше. Нельзя было ошибиться, нужно было выбрать человека, который не использовал бы в личных целях или в интересах Йорка ту силу, которая окажется у него в руках. В конце концов остановились на двух братьях – Уильяме и Хамфри Стаффордах. И вот войско двинулось в путь. Маргарита, пожелавшая разделять все опасности со своим супругом, облачилась поверх длинного платья в кольчугу до колен и шлем, крепко обнявший ее головку. Как ни серьезно было предстоящее, Генрих не мог не улыбнуться:

– Из вас вышел очаровательный воин, милый друг! Будь наши противники людьми со вкусом, они сложили бы оружие к вашим ногам, как только вас увидели!

Маргарита в это утро была почти весела: железные тиски, в которые она облачилась, показались ей колыбелью той, совершенно новой женщины, какой она сейчас себя ощущала. В ней говорила порода героинь: меч должен побывать в бою, чтобы показать закалку.

Что же до самозванца Мортимера, то твердость его была не так велика, как предполагала королева. Когда Кэд узнал, что во главе армии встал сам король, он струсил. У него было достаточно военного опыта, чтобы понимать: против опытных солдат королевской армии его безоружные крестьяне не выстоят. И он отступил.

Предусмотрительная мудрость требовала пустить кавалерию по его следам и гнать мятежника все дальше и дальше… Но королю претило проливать кровь подданных, и он отказался от погони, несмотря на просьбы и уговоры Маргариты. Король считал, что Джек Кэд, благодарный за оказанное ему милосердие, сам принесет повинную голову и попросит прощения, а Генрих охотно его простит.

К несчастью, все обернулось иначе. Видя, что никто его не преследует, Кэд вновь собрал своих разбежавшихся во все стороны соратников. Получив весть об этом, король позволил Стаффордам преследовать мятежников. Они нагнали их неподалеку от Севенокса, на местности, которая совсем не подходила для разворачивания регулярных войск, зато была хороша для партизанских наскоков. Королевская армия потерпела поражение. В отчаянии братья Стаффорды покончили с собой, и Маргарита, объятая ужасом, какой завладел ею после гибели Саффолка, поспешила увезти короля в столицу. Тем временем к Лондону двигался победитель, облачившийся в доспехи сэра Хамфри Стаффорда.

Не желая допустить неслыханного вторжения, кардинал Кемп в сопровождении герцога Бэкингемского отправился на переговоры с самозванцем в его лагерь. Но если он надеялся победить авантюриста красноречием, то надежда была напрасной. Кардинал хотел, чтобы «лорд Мортимер» отправился вместе с ним к королю и там они обсудили бы его требования. Но «лорд Мортимер», раздувшись от гордости, заявил:

– Если король хочет видеть меня, пусть приезжает. Я победитель, а не он! Пусть приезжает без страха, для меня его особа священна, но я хочу получить голову лорда Сэя, его казначея, который бесстыдно грабит народ…

Само собой разумеется, что при таких требованиях переговоры не могли продолжаться. Кардинал вернулся в Лондон весьма озабоченный.

– Пора отвезти короля в надежное убежище, – сказал он Маргарите. – Этот человек способен на все!

– Каков он из себя? – поинтересовалась королева с чисто женским любопытством. – Он может быть на самом деле лордом Мортимером?

– Даже если поверить, что принц не умер в те давние времена, этот человек никак не может им быть. Наш враг, мадам, молодой человек лет двадцати пяти – двадцати шести, тогда как принцу сейчас должно было быть за пятьдесят. Отдаленное сходство есть в его чертах, но разве этого достаточно? Он настроен решительно и хочет войти в Лондон. Увозите короля, мадам, поезжайте в замок Кенилуэрт, он самый надежный в Англии. Там вам не будут грозить никакие сюрпризы.

Совет был мудрым, и Маргарита позволила себя уговорить, прекрасно зная, что Генрих никуда не уедет без нее. Она хотела также увезти с собой лорда Сэя, который, похоже, сосредоточил на себе ненависть буйного молодчика и его сподвижников. Но где и когда бывали любимые казначеи? Не был любим и этот, но в благородстве ему нельзя было отказать. Он не пожелал бросать тень на священную особу короля и остался в Лондоне под охраной лорда Скейла, которому поручили защищать столицу.

Замок Кенилуэрт находился в центральной части Англии к северу от Лондона на лесистом берегу реки Эйвон. Могучие зубчатые стены окружали мощный донжон и замечательный дворец, построенный Джоном Гентским. История этого замка, как, впрочем, всех старинных замков, была весьма кровавой. Здесь несчастный король Эдуард II подписал отречение, а потом отправился в тюрьму, чтобы влачить там жалкую участь. Маргарита всеми силами гнала от себя страшные воспоминания, твердя, что положение их совсем иное. И надо сказать, в стенах этого замка почувствовала себя в безопасности. И стала питать надежду на лучшее, полагая, что можно ограничиться ожиданием…

Между тем в Лондоне дела шли неважно.

Джек Кэд и его соратники встали под стенами столицы, и горожане сочли за лучшее открыть им ворота. Правитель столицы, лорд Скейл, едва успел запереться вместе с казначеем в Тауэре.

– Отныне Мортимер правит Лондоном, – объявил самозванец, обосновавшись во дворце. – Не бойтесь меня, люди добрые! Лорд Мортимер пришел восстановить справедливость. Его солдаты не тронут вашего добра, иначе он оторвет им головы!

Он помолчал, вперив в толпу властный взгляд.

– Первая кара обрушится на человека, за которым я сюда пришел! На виновника всех ваших бед! Виновника вашей нищеты! На королевского казначея!

Толпа заревела. Ревущей толпе нельзя было ни в чем отказать. Лорд Скейл хоть и пришел в отчаяние, но вынужден был выдать толпе того, кого хотел бы уберечь любой ценой. Лорд Сэй предстал перед судом олдерменов[9], собранных под страхом смерти. Пройдя действо, имитирующее суд, он был передан в руки палача. Главное его преступление состояло в давней дружбе с изменником Саффолком и преданности королеве.

Между тем, несмотря на обещания своего начальника, «солдаты» «лорда Мортимера», которые даже представить себе не могли, что в Лондоне есть такие богатства, принялись грабить магазины, лавки и богатые дома. И если горожане из преданности короне не встали на защиту столицы, то они встали на защиту собственного добра, мигом взяли в руки оружие, и не прошло нескольких часов, как Джек Кэд со своими соратниками уже находился за стенами города, ворота были заперты крепко-накрепко, и мосты через рвы подняты. В качестве последнего красноречивого предупреждения лорд-мэр поставил у каждого зубца по лучнику в боевой позиции. Послание было понято правильно.

Разношерстное войско самозванца разбежалось кто куда. Кардинал Кемп, тоже остававшийся в Лондоне, пообещал прощение всем, кто придет с повинной. Прощение не голословное, а на пергаменте с королевской печатью. В последующие двое суток кардинал и его коадъютор только и знали, что опускали королевскую печать в горячий воск. Мало-помалу поток просящих помилования иссяк.

Прощения не заслужил только главный разбойник – Джек Кэд. Он, живой или мертвый, был оценен в тысячу фунтов. Целое состояние! И бывшие его товарищи принялись его ловить. В конце концов Кэда узнал и поймал шериф графства Кент, когда тот переплывал на лодке через Медуэй.

Эта безумная авантюра длилась всего-навсего два месяца. 10 июля королевская чета вернулась в Лондон, и бесстыжая толпа радостно ее приветствовала, мгновенно забыв, что, не будь Кэд и его товарищи такими жадными и глупыми, она заточила бы коронованных в тюрьму, а то и расправилась бы пострашнее. Но, благодарение Господу, опасность была позади. Маргарита с облегчением вздохнула, решив, что настало время покоя. Но благодушие не ведет к покою.

Неудача Джека Кэда ничуть не обескуражила Ричарда Йорка. Наоборот, она его раззадорила. Благодаря Джеку Кэду он наглядно убедился, как непрочно держится король на троне. Джек Кэд был всего-навсего орудием. Орудие сломалось. Значит, надо было изготовить другое, более прочное, мощное и действенное. Или подождать, пока оно изготовится само по себе?..

Осуществлению замыслов Ричарда помогал, помимо своей воли, бездарный Сомерсет, который продолжал отступать перед войсками Карла VI. Он потерял уже Руан, Арк, Дьепп и Онфлёр. Теперь он заперся в Кане, который был уделом Ричарда Йорка, и делал то, что умел лучше всего: жаловался и звал на помощь. Подобное поведение выводило из себя начальника городского гарнизона, который от имени Ричарда намеревался защищать город всеми силами. Скулящего Сомерсета он ненавидел от всего сердца.

За поражения и трусость не меньше ненавидели Сомерсета англичане на острове, а Ричард Йорк сидел себе тихонько в Ирландии, радуясь, что судьба послала ему такого помощника во Франции. И надо сказать, регент Франции «не подводил» Ричарда.

Сомерсет был от природы боязливого нрава, но еще нежнее была его супруга. Стоило ей услышать грохот пушек, как она бросалась мужу в ноги и молила увезти ее и детей подальше от этого ада. Так было в Руане, и то же самое повторилось, когда армия французского короля с пушками Жана Бюро заняла позиции перед Каном. У герцогини Элеоноры сразу же задрожали руки и ноги. Стоило упасть камню на улице, когда она шла с двумя сыновьями, как она впадала в панику. И вот она уже обнимает колени супруга, целует ему ноги и молит сдать город, чтобы сохранить их собственные жизни и жизни детей.

– Солдаты французского короля сильнее наших, они гораздо лучше вооружены! Неужели вы будете рисковать теми, кто вам дорог, ради города, который вас не любит?

Что касается любви, то это была чистая правда. Жители Кана, зная, что почти вся Нормандия вернулась под руку своего исконного государя, не понимали, почему они должны принадлежать Англии. И Сомерсет, сочувствуя слезам жены, поддавшись собственным неуверенности и беспокойству, счел за лучшее снова сдаться. Решение привело в ярость начальника гарнизона, он, не стесняясь в выражениях, отказался. И тогда Сомерсет, к своему величайшему бесчестью, тайно сговорился с членами муниципального совета, и они темной ночью открыли городские ворота французам. Кан был взят без единого выстрела и ликовал, а Сомерсет вдобавок в качестве выкупа отдал противнику все городские пушки. История не сохранила имени офицера, начальника гарнизона, но он был вне себя от гнева. Ему удалось спастись, он сел на корабль, но поплыл не в Лондон, а в Ирландию, явился к Ричарду Йорку и рассказал ему обо всем во всех подробностях.

Если Ричард и горевал о потере города, который ему нравился, то недолго. Сомерсет преподнес ему дорогой подарок, и грех было им не воспользоваться. Друзья Йорка – Эксетер, Норфолк, Солсбери, а горячее всех сын Солсбери, юный горячий Уорик, самый решительный человек в Англии, – убеждали его немедля отправиться в Англию, и Ричард их послушался. Уорик собрал отряд в четыре тысячи человек и вместе с ним, полный радостных надежд, переплыл пролив Святого Георга. Пришло время принцу Белой розы лично позаботиться о подданных своего набожного кузена.

Когда Ричард Йорк подошел к Лондону, кардинал Кемп вновь взял на себя роль посредника. С чем пожаловал герцог Йорк? Чего он желает? Да ничего особенного, он пришел с жалобой королю на ущерб, причиненный изменником Сомерсетом, который сдал французам не принадлежащий ему город. Он просит справедливости и суда над бессовестными и трусливыми воинами.

Между тем Йорк по пути в Лондон успел заметить, что народ, кляня королеву и виня ее во всех своих бедах, несчастьях и неудачах, верен своему королю и очень к нему привязан. И он понял, что корона еще не готова упасть с головы царствующего монарха. Тогда, действуя весьма мудро и предусмотрительно, он повел и друзей, и солдат в свой укрепленный замок Фотерингей[10], мало в чем уступающий мощью Кенилуэрту, и в этой толстостенной неприступной крепости с удобством разместил их, чтобы следить за ходом событий, став терпеливым наблюдателем.

Ждать ему пришлось недолго. Едва он успел расположиться в замке, как в столицу вернулся Сомерсет и, не медля ни секунды, поспешил в Виндзор и попросил аудиенции у Маргариты. Королеву, и никого другого, хотел он увидеть в первую очередь, а уж потом отчитываться в своих действиях перед пэрами и парламентом. Он хотел оправдаться перед ней в том, в чем оправдаться было невозможно, веря в непобедимость обаяния, которое его не подводило. С женщинами он был находчив. Обольстительный Сомерсет постарался убедить королеву, что он всего лишь несчастная жертва, и если претерпел столько бед, то только из-за беззаветной любви к ней.

– Если я молчал до сегодняшнего дня, мадам, то только потому, что знал: вы не стали бы меня слушать, ваше сердце принадлежало другому.

– Вы хотите сказать, кузен, что из любви ко мне позволили моему дяде королю вернуть себе Нормандию?

– В некотором смысле, да. Надо же, в конце концов, покончить с войной, которая слишком долго длится, и нужно посмотреть правде в глаза. Французы гонят нас отовсюду. Они хотят вернуться к своему законному господину, а мы, как ни говори, все-таки захватчики. Но у меня к тому же не хватало солдат, боеприпасов и даже провианта. Что можно сделать голыми руками на пустой желудок? Настоящий мир восстановится, когда по обе стороны Ла-Манша каждый почувствует, что он у себя дома. И еще… У меня есть еще одна причина, по которой я заслуживаю прощения. Причина глубоко личная. Кто, как не я, понимает, что после последних событий вы смертельно одиноки у кормила власти. Король, храни его Бог, не часто снисходит до земных дел, возложив на вас тяжкое бремя власти. Я последний Ланкастер, единственный настоящий защитник, который у вас остался. Если вы меня отстраните, сыграете на руку Ричарду Йорку.

В этот час Маргарита потеряла единственную в жизни возможность завоевать сердце английского народа: она послушалась Сомерсета. Она послушалась его потому, что ей надо было кому-то верить, и еще потому, что ей показалось, будто в его глазах она видит отблеск того же пламени, что горел в глазах Саффолка. Она забыла, что нескончаемые жалобы Сомерсета настроили народ и парламент против Саффлока, главной любви ее жизни. Но не забудем, что ей было всего двадцать лет, и она отчаянно нуждалась в том, чтобы любить и быть любимой. Ее острый ум затмило желание слушать нежные слова молодого и обольстительного мужчины. С присущей ей страстностью Маргарита доверилась человеку, который этого не заслуживал. Она отдала ему свое сердце. И подписала себе приговор.

Возможности избавить Сомерсета от ареста у Маргариты не было. Это значило бы пойти против короля, который по совету Кемпа подписал приказ о заключении под стражу. Не было возможности помешать парламенту собраться в Уинчестере и судить арестованного. Не было возможности и повлиять на решение суда, состоявшего на две трети из сторонников Ричарда Йорка и Белой розы. Единственное, чего она смогла добиться, зная родственную щепетильность короля и его ненависть к пролитию крови, – узнику сохранили жизнь. Сомерсета приговорили к пожизненному заключению. Его везли в Лондон, чтобы посадить в Тауэр, а улюлюкающая толпа швыряла в него капустными кочерыжками и вонючими отбросами.

Как только за герцогом закрылась дверь камеры, народ успокоился. Горожане разошлись по домам, Ричард Йорк отправил четыре тысячи своих людей к женам и детям, а сам вернулся, но не в Ирландию, где ему нечего было делать, а в замок Фотерингей, чтобы издали продолжать наблюдать за ходом событий.

Все это время Маргарита не сидела сложа руки. Две трети парламента, без сомнения, поддерживали Йорка, но оставалась еще одна треть, и королева постаралась объединить сеньоров, оставшихся верными дому Ланкастеров, вокруг себя. Они составили немалую силу, способную противостоять всякого рода случайностям, и Маргарита сумела их убедить, что вынесенный приговор несправедлив и вина Сомерсета совсем не так велика. Рядом с Маргаритой постоянно находилась плачущая леди Элеонора с детьми, придавая увещеваниям королевы еще большую убедительность. В конце концов Маргарите удалось осуществить желаемое: царственный супруг подписал приказ об освобождении. Сомерсет покинул Тауэр. Но этой явной дерзости королеве показалось недостаточно, она пошла дальше: Сомерсет был назначен… коннетаблем Англии. Народ не поверил ни ушам, ни глазам.

Англичане не могли прийти в себя от этой вести.

Потрясла она и Ричарда Йорка, и он немедленно начал действовать. Не зря он оставил Ирландию: нельзя было безразлично наблюдать, как за кормило власти берется опасный идиот. Йорк почувствовал: близко время, когда можно будет сбросить маску. Он оставил свой замок-крепость, переехал во дворец в Лондоне и взялся за дело. Но взялся с большой осторожностью, тайно, под покровом ночи, потому что так легче плетутся нити заговора, потому что нельзя было не считаться с народом, который любил своего короля. И Ричард добился успеха. Удивительного. Необыкновенного.

На календаре 6 января 1451 года. Снег засыпает Виндзор. Англия лежит под белым покровом. Трещат морозы, и огонь, разведенный во всех каминах обширных зал, плохо согревает обитателей замка. Однако худшее впереди. Вечером, в час ужина, когда король с королевой собирались идти в столовую, сенешаль лорд Уоллингфорд с большим смущением доложил государю, что ужина нет, так как готовить его не из чего.

– Как не из чего? – удивился Генрих. – Не может такого быть! А что случилось с нашими кладовыми, полными всевозможных припасов?

– Они пусты, сир. Король сегодня утром изволил съесть последнее.

– Хорошо, но тогда нужно послать за продуктами.

– Это трудно сделать, сир, – отвечал лорд Уоллингфорд, продолжая смотреть на носки своих башмаков, – поставщики короны отказываются привозить провиант. Говорят, устали не получать денег.

Новость была неожиданной, но зато откровенно говорила о положении, в каком находилась королевская семья.

Генрих, отличавшийся неистощимой добротой и терпением, пожал плечами.

– Что ж, попостимся, если такова воля Господа, – сказал он. – У нас будет больше времени для молитвы. Чем воздушней мы будем, тем угоднее Богу.

И он направился в сторону часовни, тогда как Маргарита, поначалу стоявшая как каменная, впала в гнев, яростный и бессильный:

– Жалкие ничтожества! Отказать в хлебе своему государю! И вы все еще считаете, милорд сенешаль, что эти люди любят и почитают богоданного им короля? Знаю, меня они ненавидят, и я приняла их ненависть. Но государь! Они называют его «милый король», «добрый король», «святой». Чего они хотят от него добиться, моря голодом? Чтобы он поскорее попал в рай?

Склонившись в низком поклоне, Уоллингфорд не решался глаз поднять на бушующую королеву. Но нужно было держать ответ, и он отважился шепотом доложить:

– Они хотят, мадам, чтобы король лишил своего доверия герцога Сомерсета. Люди говорят, что он бесполезный гордец и причина всех бед и несчастий. Народ ропщет.

– С тех пор как я здесь, этот народ только и делает, что выражает недовольство. Но я уверена: он вел бы себя гораздо тише, если бы кто-то его постоянно не будоражил. Что до Сомерсета, то пусть не надеются на отставку! Он и король, других Ланкастеров больше нет. Вы понимаете не хуже нас, что удалить от дел Сомерсета – значит отдать короля в руки Ричарда Йорка и его клики. А они уж постараются расправиться с кротким монархом, который умеет только любить и прощать! А я… я готова умереть с голоду, но в королевском дворце и с короной на голове!

Сенешаль понял, что говорить ее величеству что-либо бесполезно, и с низким поклоном отворил перед разгневанной королевой тяжелую дверь.

Маргарита отправилась к себе в спальню и принялась мерить ее шагами, расхаживая от стены к стене и время от времени поглядывая в окно на заснеженные равнины. Мертвая тишина. Ни единого звука. Не слышно даже шагов дозорных. Белый толстый ковер приглушил их шаги. В сером воздухе стыла изморось, став туманом, который окутал замок.

– Нам нужны деньги, – размышляла Маргарита. – Без них собственная стража продаст нас за кварту пива и кусок свинины.

Она подошла к сундуку, стоявшему в углу комнаты, и достала узорный ларчик, в котором хранила драгоценности. Маргарита решила отправить завтра утром верную Ализон в Лондон, чтобы та заложила их и привезла золотые монеты, которые были им так необходимы.

Королева села на кровать и стала перебирать цепочки с сияющими камнями, драгоценные фермуары и другие украшения, которые так любят все женщины, не только королевы. Верная Ализон подошла к госпоже и преклонила колени.

– Мадам, – произнесла она тихо, – с вами хочет поговорить один господин.

– Что значит «господин»? У него нет имени?

– Есть, но я не знаю, как мы относимся к господину с этим именем. У вас просит разрешения войти граф Уорик.

– Уорик? Ты с ума сошла!

– Нет, мадам, это граф Уорик, и он просит королеву принять его немедленно. Говорит, это очень важно.

Услышав ненавистное имя, Маргарита вспыхнула от негодования, потом кровь отхлынула у нее от щек, но зашлось сердце.

– Он посмел прийти! – гневно произнесла она. – Пришел полюбоваться, как мы переносим пост, на который они нас обрекли. Что ж, пусть полюбуется. Впусти его! – приказала она Ализон, и та немедленно удалилась.

Королева не спеша подошла к стоящему в амбразуре окна креслу из черного дерева, похожему на трон, и села, поставив маленькие ножки на скамейку, обитую бархатом. Руки она спрятала в рукава, отороченные горностаевым мехом: это согревало и скрывало заметную нервную дрожь. Бесстыдная наглость позднего визита пробудила в Маргарите такое негодование, что она боялась не совладать с ним. Ричард Невилл, граф Уорик, был племянником и крестником Ричарда Йорка, он был самым его близким советчиком, их ярым недругом, и Маргарита не разделяла племянника и дядю. Она не доверяла им обоим. Не доверяла и почти что ненавидела.

Вошедший в покои был высоким молодым человеком, очень худым, но мускулистым. Узкое лицо, казалось, специально вылеплено для того, чтобы подчеркнуть глаза – темные, горящие, как угли. Одет он был в изящный жюстокор[11] из черного бархата, на котором поблескивала массивная золотая цепь.

Он остановился в трех шагах от королевы, опустился на одно колено и стал ждать ее слов со спокойствием, удивившим Маргариту. Уорик постоянно кипел, он словно бы дал обет жить всегда и везде среди громов и молний.

– Вы хотели видеть меня, милорд, – произнесла она сухо, внимательно оглядев гостя. – Вы меня видите. Вы желали, чтобы я вас выслушала. Я вас слушаю.

Похоже, граф Уорик не был обижен своим коленопреклоненным положением, которое ему не предложили изменить, он вперил взгляд темных глаз прямо в глаза королевы.

– Мадам, – начал он, – я только что с негодованием узнал о бесстыдстве городской черни, которая посмела отказать вашим кухням в провизии. Как бы ни были серьезны наши разногласия, как ни велики наши взаимные претензии, есть вещи, к которым благородный человек не может остаться равнодушным. Благородный человек не может допустить подобного обращения с правителем, удостоенным короны. Ваши подданные, мадам, заслуживают веревки, но они хотят, чтобы вы давали им золото. Дайте им золото!

В руках графа появился тяжелый кошелек, и он с величайшим почтением положил его к ногам королевы.

Маргарита с несказанным удивлением смотрела то на кошелек, то на молодого человека, который его принес. Граф был ее врагом. Она не нашла в себе сил разбираться, какие причины могли привести к ней врага, она дала волю недобрым чувствам:

– Граф Уорик, неужели мы пали так низко, что один из ненавидящих нас соперников смеет прийти к нам с милостыней? Впрочем, думаю, вы следуете приказу вашего хитроумного дяди. Он хочет, чтобы завтра во всех лондонских тавернах народ толковал о его доброте. Подумать только, он оказал своему королю милость, он его кормит! Возьмите ваш кошелек, милорд, и уходите! – прибавила королева, оттолкнув кошель ножкой. – Но из вашей речи я запомню совет, он мне понравился, и завтра прикажу повесить в Тибурне поставщиков, которым обязана тем, что вы нанесли мне оскорбление!

Маргарита взмахнула рукой, указывая на дверь.

Граф медленно поднялся. Лицо его стало мрачным, взгляд загорелся гневом, но голос остался ровным, спокойным и твердым:

– Вы ошиблись, мадам, все обстоит не так, как вам показалось. Я действовал по наитию, как вассал по отношению к сеньору, попавшему в трудное положение. Ричард Йорк даже не подозревает о моем приходе, и то, что из него последует, зависит только от вас. Своим поступком я надеялся убедить вас, что горячо желаю… преданно служить вашим интересам и вам!

– Преданно служить? Мне? Я, кажется, ослышалась…

– Вы услышали верно. Вам нужно, мадам, опираться на сильную мужскую руку. Жалкий паяц Сомерсет принесет вам еще больше вреда, чем принес Саффолк. Откройте глаза! Посмотрите вокруг, посмотрите назад, посмотрите вперед! С каждым днем у вас все меньше друзей и все больше врагов. По-настоящему не ваших, а Сомерсета, имя которым легион. Зачем вам враги? Освободитесь от Сомерсета!

Маргарита откинулась на спинку высокого стула, искривив губы презрительной усмешкой:

– Вы надеетесь убедить меня в добрых намерениях, оскорбляя моих друзей, граф? Вы ошиблись, дорогой. Милорд Сомерсет…

– Трус и капитулянт! Он ни разу не вступил в схватку с французами, погубил герцога Саффолка! Неужели вы до сих пор не знаете, мадам, кто стоял за необыкновенно дерзкими действиями королевского корабля, смехотворным судом и совсем не смешным приговором, который посмели не только вынести, но и исполнить, хотя герцог плыл под охраной короля? Неужели не знаете? Так я вам скажу: милорд Сомерсет! Клянусь честью!

Маргарита побледнела и встала. Вызвав тень Саффолка, по сравнению с которым Сомерсет был «списком бледным с живой картины», Уорик нанес удар ей в самое сердце. Рана еще не затянулась, она кровоточила.

– Я запрещаю вам произносить это имя, – сказала она тусклым голосом.

– Почему? Потому что вы и теперь его любите? Так объясните, почему вы отдали его место убийце?

– Ваши обвинения – ложь. Вы лучше всех знаете, кто убил милорда Саффолка, и это вовсе не Сомерсет!

– Сомерсет! И я готов публично со шпагой в руке вынести ему обвинение. Он повел себя хитро, он к вам подольстился, расписывая свою невероятную к вам любовь, но вы будете обмануты, если ему поверите. Не знаю, слышали ли вы, мадам, что повсеместно говорят, будто вы любовница Сомерсета?

– Довольно! Вы продолжаете оскорблять меня, и это не прибавляет вам достоинства в моих глазах. Ваши доказательства преданности кажутся мне обидой! Вы предлагаете мне свою помощь, хотите, чтобы я поверила в вас и вашу верность, но она так свежа, что внушает подозрения.

Уорик пылко придвинулся к королеве, едва ее не коснувшись.

– Верность свежа, не могу не согласиться, но любовь, которую я испытываю к вам, имеет давний срок. Да, мадам, я люблю вас! Люблю горячо, люблю страстно! И если захотите, буду служить вам всеми силами, а их у меня немало! Скажите только слово, одно слово, и…

На секунду их взгляды встретились, черные глаза против черных глаз – шпаги, скрестившиеся в поединке. Потом рука королевы коснулась груди Уорика, одетой в черный бархат, но коснулась, чтобы оттолкнуть его.

– Одно мое слово: уходите! Других слов для вас у меня нет, милорд. И больше никогда не появляйтесь перед моими глазами. И не забудьте забрать ваше золото!

Теперь побледнел лорд Уорик. Он смотрел на женщину, которая отвергла его с нескрываемым презрением, и в его взгляде кипели страсть и ярость. Он чувствовал, что готов убить ее, совершить над ней насилие, потому что сейчас она была красивее, лучше, ближе, чем в золотых одеждах и в блеске короны. Но он сумел с собой справиться. Повернулся и бросил на ходу:

– Однажды вы пожалеете о сегодняшнем дне.

И не поклонившись, не собрав золото, рассыпавшееся под его каблуком по ковру, граф Уорик вышел из покоев королевы.

Искренняя пылкая любовь, мешавшаяся с горечью, обратилась в его сердце в кипучую ненависть.

Граф Уорик ушел, и Маргарита, взволнованная больше, чем хотела себе признаться, снова села в кресло и позвала Ализон, которая появилась неправдоподобно быстро.

– Принеси мне воды. Думаю, ты все слышала.

Ализон и не думала отрицать.

– Слышала, мадам. Оправданием послужат мои опасения. Господин граф, на мой взгляд, очень воинственный человек.

– И что ты обо всем этом думаешь?

– Простите меня, но я думаю, вы были с ним слишком суровы.

– Неужели? И почему ты так думаешь?

– Потому что он был искренен, когда признавался вам в любви. Он вас любит, мадам. Это большими буквами написано у него на лице.

– Значит, ты не только подслушивала, но и подсматривала?

– Отодвинуть занавес чуть в сторону нетрудно. Вы жестоко оттолкнули его, и теперь у вас одним врагом больше. А что касается милорда Сомерсета…

– Ты тоже собираешься его порочить? – с угрозой в голосе спросила Маргарита.

– Боже сохрани! Милорд так любезен, так хорош собой, но если бы я выбирала защитника, то выбрала бы того, кто вышел сейчас из ваших покоев, а не любезного красавчика.

– Что ты хочешь этим сказать?

– Ничего, мадам, только, как говорится, дыма без огня не бывает.

– Я тебя не понимаю, – сухо отозвалась Маргарита с высокомерным выражением лица.

– Мне не хотелось бы вас сердить, госпожа моя королева, но вы, наверное, и сами думали: уж если кругом все так ненавидят герцога Сомерсета, чем-то он это заслужил…

– Какая глупость! Он наш досточтимый родственник, последний отпрыск нашего рода, наша верная опора…

Маргарита говорила, не вникая в собственные слова, нанизывая их по привычке, как давно заученную формулу. Сама она словно бы отсутствовала, и Ализон поспешила этим воспользоваться:

– А что, если он и вправду повинен в злой участи монсеньора Саффолка?

Она говорила почти шепотом, но имя Саффолка подействовало на Маргариту, как удар грома.

– Замолчи! Я не желаю слышать подобные гадости! Имей в виду, завтра ты поедешь в Лондон и заложишь мои драгоценности.

– А… это золото?

– Я в нем не нуждаюсь. Собери его и прикажи отнести в какую-нибудь церковь для бедных. Пусть подозрительная щедрость графа Уорика послужит настоящим беднякам.

Глава 5. Великое счастье и большая беда

В эту ночь Маргарита никак не могла уснуть. За пологом голубого бархата, защищавшим постель от сквозняков, ласково мигал ночничок, а королева не решалась сомкнуть глаз, потому что, стоило их закрыть, в темноте появлялся Уорик с горящим взором и бросал ей признание в любви, как бросают перчатку, вызывая на поединок. И ей вдруг захотелось принять этот вызов, потому что опасность всегда притягивала ее, потому что крайности всегда влекли к себе, потому что было задето ее женское любопытство. Наверное, граф в любви страстен до варварства и ничуть не похож на сладкого Сомерсета. Уорик, наверное, берет женщин приступом, как города, тогда как его соперник – да, его можно теперь так назвать – обволакивает их нежной лаской, что очень приятно. Он читает красивые стихи, привезенные из Франции, где поэтов ценят гораздо больше, чем в Англии, стране суровой и грубой. После кельтских бардов у англичан появился только один поэт – Чосер.

Поутру молодая королева, стыдясь ночных мыслей, стала еще внимательнее к своему новому любовнику. Рядом с ним она чувствовала себя и женщиной, и богиней. Приятное чувство во времена грубых нравов.

Год 1451-й был необыкновенно тяжелым для королевы Маргариты. С каждым днем она все острее чувствовала, что англичане отделили ее от супруга неодолимой пропастью, хотя отношения между ней и мужем были по-прежнему теплыми и доверительными. Очевидные всем мягкость и незлобивость Генриха по-прежнему привлекали к нему сердца подданных. Король умилял их, а королева-чужеземка была виновна во всех бедах и несчастьях англичан. А кто, спрашивается, еще?!

Ричард Йорк и вместе с ним оскорбленный пренебрежением Уорик подливали масло в этот огонь.

Денег по-прежнему не хватало. Парламент, от которого зависели доходы короля, становился все скупее и скупее, прислушиваясь к советам недоброжелателей, носивших на груди Белую розу. А по ту сторону моря, в довершение несчастий островитян, Карл VII продолжал с успехом воевать, возвращая себе потерянные земли. После Мэна и Нормандии у англичан отобрали Аквитанию – главное украшение короны. Ее в качестве приданого принесла королева Алиенора, и вот уже триста лет этой землей владела Англия. 30 июня этого года орлеанский бастард Жан де Дюнуа вошел в Бордо.

Англия скорчилась от унижения.

Расплатиться за него снова должна была Маргарита. Парламент собрался на очередную сессию, и один из его членов внес предложение – объявить герцога Ричарда Йорка законным наследником английской короны.

– Он таковым и является, – утверждал он, – поскольку француженка, которая нас разоряет, не способна даже подарить королю наследника. Так почему нам медлить?

Ему стали возражать, находя, что подобное решение будет для государя обидным. Он хоть и ведет почти что монашескую жизнь, но в монастырь все-таки не ушел. В любом случае подобное решение будет преждевременным.

– А чего нам ждать? И чего мы дождемся? Разве того, что вместо Генриха Сомерсет сделает королеве ребенка!

Так далеко заходить все же было нельзя. И хотя большинство в парламенте были на стороне Йорков и ненавидели Сомерсета, были и те, кто его защищал. К тому же добродетели короля в глазах людей, которые не имели их даже близко, обладали неизъяснимой притягательностью, поэтому было решено заточить смутьяна в Тауэр.

Уорик, узнав об этом, рассвирепел.

– Вам должно действовать, монсеньор, – заявил он своему дяде. – Парламент – стадо баранов, блеющее от восторга при виде короля. Вполне возможно, он святой, но святость не помогает командовать войском. Из-за нее нам придется вновь отвоевывать земли Плантагенетов, на которых родились наши предки, и ваши в первую очередь. Пора поднять голос и с оружием в руках высказать свою волю!..

Герцог посмотрел на племянника с улыбкой:

– А какова, по-вашему, должна быть моя воля?

– Вы не можете не хотеть убрать Сомерсета, вояку из картона, и самому встать у кормила власти. Король, несмотря на всю свою святость, не способен править государством, а королева постоянно нас предает. Пусть она подчиняется нашему закону. Она не имеет права вмешиваться в порядки Англии. Веретено и иголка – единственное оружие, достойное женских рук. И нужно ей об этом напомнить.

– Королева никогда не отдаст нам Сомерсета. Она его любит.

Уорик позеленел.

– Жалкий хлыщ способен только кудахтать возле женщины! Неужели она не понимает, что он оболочка, пустое место, он…

– Сомерсет ваш личный враг? Что он вам сделал, чтобы заслужить такую ненависть?

– Ненависть? Я не удостаиваю его ненависти, я его презираю. Я ненавижу Маргариту, эту вызывающе упрямую женщину, которая…

– Вы ненавидите слишком пылко, боюсь, это несчастная любовь.

– Любовь? У меня? К ней?!

– Королева так хороша, что нет ничего удивительного, если и вы стали одним из многих, мечтающих о ее улыбке.

– Обидно такое слышать, дядя! Дайте мне возможность действовать согласно моим желаниям, и настанет день, когда я брошу ее к вашим ногам в цепях и с обритой головой, чтобы больше никого не соблазняла! Думаю, таким образом я окажу немалую услугу королевству. Вы ведь знаете, говорят, даже старого Тальбота, великого полководца, олицетворение нашей славы, угораздило в нее влюбиться!

Герцог не сумел сдержаться и рассмеялся.

– Надеюсь, вы не станете требовать за это его головы? Он великий человек, и я очень его люблю! Но прошу вас, Ричард, давайте успокоимся! Поверьте, я вовсе не считаю, что вы не правы, и тоже думаю, что настало время действовать, как вы того желаете. По крайней мере, я постараюсь, чтобы вы получили голову Сомерсета.

– Как собака – кость? – вновь вскипел молодой человек. – Я хочу получить королеву, дядюшка, ее в первую очередь. Все остальное само упадет нам в руки.

– Неужели вы думаете, что я этого не понимаю? Я осознал это давным-давно, – пожав плечами, ответил племяннику дядюшка.

И вновь Ричард Йорк собрал войско, покинул замок Фотерингей, остановился в предместье Лондона и грозно потребовал ареста Сомерсета.

Во дворце при этом известии тоже разыгралось сражение. Узнав, что войско Йорка стоит под столицей, Маргарита поспешила к супругу, которого нашла, как обычно, в молельне.

– Сир, супруг мой, – начала она, – если мы хотим остаться в живых, нужно собрать войско и покончить раз и навсегда со смутьяном Йорком. Он опять привел солдат к столице. Вы не можете и дальше терпеть его дерзость…

– То, чего вы хотите, моя королева, называется гражданской войной, а вы знаете, что даже такие слова внушают мне ужас. Нет для меня страшнее кошмара, чем мои подданные, которые убивают друг друга.

– А какое место вы отводите мне в своем страшном сне? Вы знаете, что будет со мной, если Йорк возьмет верх? Посягнуть на вас они не дерзнут. Вас отведут в Тауэр или запрут в Вестминстере и сделают это с величайшим почтением, показывая народу, который вас любит, что герцог тоже вас чтит. Его жертвой буду я. Знаете, что он сделает со мной?

– Не говорите таких ужасов! Вы его королева, в его глазах такая же священная особа, как я.

– Нет. И не сомневайтесь, что участь наша будет различна. Меня тоже заточат в тюрьму, но я оттуда никогда не выйду. В один прекрасный день со слезами на глазах и печальными «увы» вам сообщат, что я умерла от неведомой болезни. Вы будете оплакивать меня, я знаю, но учтите, моя смерть будет делом ваших рук, потому что из-за вашей деликатности вы не хотите меня защитить. И похоже, настало время мне вернуться во Францию.

Маргарита попала в яблочко. Генрих торопливо подошел к ней, взял ее за руки. На глазах у него блестели слезы.

– Неужели вы считаете меня подлым трусом, нежный мой цветочек? Разве вы не знаете, как я вас люблю?

– Ну так докажите мне свою любовь!

Против супостата Йорка в Лондоне было собрано огромное войско. К военным отрядам присоединился двор и даже духовенство во главе с кардиналом Кемпом.

Йорк не ожидал такого отпора и отступил. Он двинулся на юг, собираясь обосноваться в Кенте. Король с войском последовал за ним. Генрих был уверен, что народ на его стороне. Когда два лагеря оказались друг напротив друга, коннетабль Сомерсет хотел дать сигнал к атаке. Все должны были слушаться его приказов. Все, но не король! Генрих не спешил начать кровавую резню, он хотел призвать на помощь дипломатию. Король отправил кардинала Кемпа к герцогу Йорку, чтобы узнать, чего он все-таки хочет. Ответ был дан немедленно: голову Сомерсета.

Вернувшись в королевский лагерь, Кемп глубоко задумался. Прежде чем сообщить ответ государю, он решил собрать близких людей и посоветоваться. В конце концов, если речь идет только о Сомерсете, которому все они знали цену, если только он служит причиной разногласия, было бы разумно устранить эту причину.

– Разумеется, речь идет не о казни. Возможно, арест удовлетворил бы герцога Йорка, – говорил кардинал Кемп. – Признаем, Сомерсет никогда ничего хорошего не сделал для Англии, он пустое место в правительстве. За него – только королева. Если ее фаворит будет арестован, она придет в ярость.

– Пусть ничего не знает до тех пор, пока Сомерсет не окажется под стражей, – предложил епископ Ковентри. – Нам нужно говорить с королем, а не с королевой.

Кардинал Кемп передал Генриху требование Йорка.

Вместо сотен убитых, не считая раненых, отставить от дел одного человека? Генрих не колебался ни секунды. К тому же, если быть совсем честным, король не слишком любил своего родственника, и хотя он не был ревнив, слухи, которые ходили о Маргарите и Сомерсете, его ранили. В скором времени начальник королевской охраны получил приказ забрать у Сомерсета великолепную шпагу коннетабля и взять его под охрану. После чего герцогу Йорку было отправлено сообщение об аресте Сомерсета и предложение пойти на мировую. Герцог согласился.

К несчастью, начальник охраны, объявив Сомерсету, что отныне он находится под стражей, не счел возможным препятствовать ему в прощании с королевой. Можно себе представить, какой гнев пробудила в ней новость. Но чувства не лишили Маргариту сообразительности.

– Герцог Йорк прибудет в наш лагерь? – осведомилась она у начальника охраны.

– Его ждут, мадам.

– Прекрасно. Я приказываю вам…

Через несколько минут Маргарита отправилась в шатер супруга. Едва она успела войти, как к королю ввели прибывшего герцога Йорка. После положенных по этикету приветствий герцог выразил преданность своему королю.

– Я заботился, сир, мой кузен, только о благе нашей страны. Сместите Сомерсета, и мир, готов поклясться, воцарится под крышами наших домов.

Королева, не дав супругу открыть рот, тут же заговорила сама:

– Нет ничего легче, чем чернить человека, который не может ни слова сказать в свою защиту. Посмеете ли вы высказать обвинения этому человеку прямо в лицо?

– Без малейших колебаний, мадам. Я всегда готов встретиться с его светлостью лицом к лицу, но такого желания не было у его светлости…

– Неужели? Ну, так теперь ваша встреча состоится!

Маргарита отвела в сторону часть занавеса, и из-за него появился улыбающийся Сомерсет, который направился к королю под недоуменный шепот присутствующих. Все произошло так быстро, что Генрих не успел даже слова вымолвить.

Ричард Йорк повернулся к королю:

– Я положился на ваше королевское слово, а вы меня обманули. Какое бесчестье!

Он направился к выходу, не поклонившись, но Маргарита успела поставить у выхода солдат. Они преградили путь Ричарду и вынудили его вернуться в шатер. Герцог дал волю гневу:

– Кто мог подумать, сир, что вы можете устроить засаду?

– Оскорбление его величества! – тут же воскликнула королева. – Стража, взять его и отвезти в Тауэр под надежной охраной!

Маргарита всерьез поверила, что победила. Генрих, глубоко раненный в своем рыцарском чувстве чести, не пожелал прилюдно унижать супругу и стоял молча. Его молчание подтвердило Маргарите, что вскоре она покончит со своим непримиримым врагом. Она уже приговорила его к топору: один удар – и Белая роза могла спокойно вянуть.

Но король, всегда склонный к всепрощению, поддержанный речами епископов, призывавших его к милосердию, отпустил мятежного кузена, сделав ему мягкое внушение и попросив дать обещание не поднимать оружия против короля. Выслушав его, Ричард Йорк удалился со своими людьми в собственные земли.

Маргарита с ума сходила от гнева, но поделать ничего не могла. Стиснув зубы, она вынуждена была смириться. Единственным ее утешением остался Сомерсет, который не был отстранен, но любила она его уже гораздо меньше. Он и вправду слишком любил жаловаться.

Судьба дала своим подопечным несколько месяцев передышки.

Йорк не решался вновь взяться за оружие, воюя против человека, который обошелся с ним так великодушно, не поставив в вину три мятежа за полтора года. Расплатой за них вполне мог стать эшафот.

Госпожа история вынуждает нас сказать, что в этих обстоятельствах Маргарита, хотя, возможно, и ослепленная страстью к своему любовнику, была права: один удар топора, о котором она мечтала, избавил бы Англию от тридцати лет гражданской войны.

Между тем мужество Маргариты отыскало ей сторонников. Великий Джон Тальбот, несмотря на преклонные годы, вновь попросился на службу и встал во главе королевских войск. Тальбот был самым мощным, самым гордым и самым благородным врагом Орлеанской девы. Его слава еще гремела на континенте. Он высадился во Франции и вернул англичанам Бордо… Без особых усилий, надо сказать, потому что город был не слишком доволен своим возвращением к французам. Не без причин: главным покупателем бордолезских вин была Англия. Вернувшись к родине-матери, бордолезцы с грустью глядели на горы бочек, громоздившихся на набережной. И хотя Карл VII был очень милостив к городу Бордо, его жителям и их имуществу, они с восторгом встретили Тальбота.

Кардинал Кемп тем временем вел с королем приватные беседы совершенно особого характера. Он внушал Генриху, что единственная возможность образумить Ричарда Йорка и навсегда отвадить его от мятежей – рождение наследника. Если королева родит сына, никаких претензий ни у кого больше не будет. Беда была в том, что слабого здоровьем Генриха, несмотря на глубокую любовь к жене, плотские порывы тревожили редко.

– Вам лучше бы вспомнить, сир, что вы пока не монах и не священник, – внушал ему кардинал, – и почаще навещать супругу у нее в спальне. Подумайте, что будет с королевой, если, не дай-то бог, вы покинете этот мир без наследника. Герцог Йорк займет престол, а ваша супруга…

Генрих обещал, и обещание его не было голословным. Вскоре после того, как город Бордо вернулся к англичанам, в феврале 1453 года по стране прокатилась радостная весть: королева беременна! И сразу же отношение к Маргарите переменилось.

Впервые за все ее царствование Лондон устроил торжества в ее честь и праздновал от души. А в ближайшем окружении Маргариты появилось новое лицо. Это была дальняя родственница королевской семьи, супруга Джона Грея, лорда Феррерса, юная очаровательная Элизабет. Молодые женщины искренне подружились. Элизабет была дочерью того Ричарда Вудвилла, лорда Риверса, который женился на принцессе Жакетте Люксембургской. Новая придворная дама отличалась незаурядной красотой, унаследовав ее от матери вместе с утонченностью и любовью к жизни. Отец и муж одарили ее любовью к Алой розе Ланкастеров. Своей королеве она была предана беспредельно.

Как вовремя согрела королеву нежданная дружба, потому что небеса над ней вновь нахмурились. Судьба опять раздумала улыбаться Маргарите: 17 июля Джон Тальбот, благородный рыцарь, был убит в битве при Кастийоне, а артиллерия Жана Бюро уничтожила английскую армию. Аквитания вновь и навсегда вернулась к французам. Но эта беда не стала последней: 15 августа в Виндзоре случилась худшая трагедия…

В этот день в королевском замке праздновалось Успение Пресвятой Девы Марии. Вопреки своим монашеским привычкам, Генрих в этот день ел обильно, несмотря на удушающую жару, которая стояла этим летом.

Отобедав, король пожелал немного отдохнуть в своей спальне, а Маргарита с фрейлинами расположилась в саду в тени деревьев. Прошло часа два, и Маргарита, почувствовав тревогу, отправила Элизабет узнать о самочувствии короля.

Фрейлина довольно долго не возвращалась, а когда вернулась, все заметили, что она очень бледна и на глазах у нее слезы. Ни на кого не глядя, она опустилась на колени перед Маргаритой и тихо сказала:

– Госпожа моя королева, вас просят пожаловать тотчас же к королю, нашему господину. Он пробудился. Но…

Элизабет замолчала. Маргарита без церемоний встряхнула ее за плечи:

– Говорите же, что с ним! Он заболел?

– Он никого не узнает, мадам. Говорят, что разум его помутился и он потерял рассудок.

Не слушая ничего больше, Маргарита вскочила с места, подобрала юбки и побежала к покоям короля. И, войдя, вынуждена была признать с несказанной болью, что Элизабет ни на волос не погрешила против истины: несчастный король стал жертвой приступа безумия, первого в долгой череде других. Кровь деда, несчастного короля, чье сумасшествие едва не погубило Францию, заговорила в жилах несчастного внука. Приникнув к креслу супруга, Маргарита не могла не признать очевидное: Генрих стал телом без души, чей пустой взгляд остановился на ней, ничего не выражая.

Удар, постигший мужественную Маргариту, был настолько силен, что она слегла в горячке, и на протяжении нескольких недель ее жизнь внушала опасения. Леди Элизабет не отходила от постели королевы и, глотая слезы, ухаживала за ней. Сомерсет и кардинал Кемп навещали Маргариту каждый день. Сомерсет – из любви, которая поначалу была притворной, но со временем превратилась в настоящую страсть. Из любви, а еще из страха. Кардинал Кемп – из-за мучительного беспокойства. Его тревожила жизнь драгоценного младенца в чреве матери. Его отца постигло безумие, а мать и младенца готова была унести смерть. Благодарение Господу, королева выздоровела. Она была молода, и ее жизненной силы хватит еще на многие и многие испытания.

13 октября в Вестминстерском дворце ее величество подарила жизнь мальчику, которого нарекли Эдуардом и которому вскоре был дан титул принца Уэльского. Корона наконец получила наследника мужского пола, и Ричард Йорк в своем могучем и великолепном замке Фотерингей заскрипел зубами. Младенец отрезал ему дорогу к трону. У Ричарда больше не было никаких прав. Притязания потеряли законность.

Разочарование его было так велико, что в этот миг он, вполне возможно, отказался бы от всех притязаний. И возможно, даже подумал о примирении с нелюбимой Маргаритой, ставшей самой ослепительной из Алых роз. Их примирение было еще одним шансом, который давался Англии, чтобы избежать ожидающих ее ужасов. Но злой гений – пылкий Уорик – не сомкнул глаз. Он неотлучно сопровождал старшего Йорка. Обида и ненависть к королеве по-прежнему кипели в графе. Мысли о Маргарите не давали ему спать по ночам, но как только наступал рассвет, он от всего сердца желал ей гибели, чтобы прекрасный образ не мучил его вожделением и сожалением. Уорик вновь натянул тетиву, которая готова была ослабнуть.

– Я прекрасно понимаю, дорогой дядя, что вы видите мощную преграду на пути к трону. Но кроме главной существуют окольные. Король потерял рассудок, он не может править страной. Можно ли допустить, чтобы до совершеннолетия сына государством правила чужестранка? А вернее, Сомерсет, которого она так полюбила?

– И что, по-твоему, я должен делать?

– М-м-м. Всегда есть возможность поднять вопрос, законный ли это ребенок. Кто может, в конце концов, поручиться, что это ребенок короля, а не Сомерсета? В последнем случае я не вижу ничего хорошего для короны. Славный же будет король у нас на троне!

– Замолчи! Ни слова больше! Народ не терпит такого рода оскорблений. Он слишком любит своего короля, и сейчас, возможно, даже больше, чем когда-либо. Мы видим у нас то же самое, что было во Франции с Карлом V, когда он лишился разума. Французы полюбили его еще больше и весь гнев направили на королеву Изабо. Впрочем, она его заслуживала.

– А вы считаете, что наша королева его не заслуживает?

– Не продолжайте! Подобные разговоры бесчестят благородных людей. И если у вас нет иных предложений…

– Есть! Почему бы вашей милости не явиться в парламент и не предложить ему дать вам титул лорда-протектора, а вместе с ним и власть над Англией? Тогда на протяжении долгих лет несовершеннолетия наследника вы будете править страной, мой дорогой дядюшка, удерживая Маргариту от опрометчивых поступков.

Совет был и соблазнительным, и своевременным, потому что король, находясь в помрачении разума, не мог даже представить младенца Эдуарда двенадцати пэрам, как того требовал освященный веками закон.

Лечение короля – изгнание бесов, обливание святой водой, прижигания, кровопускания и слабительные – пока не принесло ему здоровья, а сделало только хуже.

Герцог Йорк явился в парламент и высказал пожелание. В парламенте у него было много друзей и сторонников, и неудивительно, что они не стали возражать против его ходатайства. 17 марта 1454 года Ричард Йорк был назначен лордом-протектором при шумном одобрении обеих палат. Герцог не вернулся к себе в Фотерингей, а расположился в Вестминстерском дворце, резиденции правителей, на что теперь он имел полное право.

Первым делом милорд Ричард Йорк арестовал Сомерсета и под надежной охраной отправил его в Тауэр речным путем по Темзе. Едва барк с узником отчалил, как пристань тут же окрестили «портом предателя». Любовник Маргариты понял, что пришел его последний час, и, по своему обыкновению, только стенал и жаловался, не проявляя заботы об участи, какую может уготовить новый правитель той, что из любви к нему поддерживала его и защищала от всех ненавистников.

Судьба королевской четы оказалась немногим более завидной, чем судьба Сомерсета. На следующий день после воцарения Ричарда Йорка бедный безумный король, его жена и младенец Эдуард со всеми положенными их величествам почестями были отправлены в Виндзор, но под такой мощной и многочисленной охраной, что у королевы не осталось сомнений относительно их истинного положения.

– Мы стали узниками, – сказала она Элизабет Феррерс, которая вместе с Ализон и несколькими другими фрейлинами ехала с ней. – Только Господь Бог знает, сколько времени мы пробудем в заточении! И неизвестно, можем ли надеяться, что выйдем за порог своей тюрьмы живыми.

– Не говорите так, мадам! Лорд-протектор не посмеет посягнуть на жизнь короля и королевы!

– Полагаю, открыто не посмеет. Но кто убережется от несчастного случая, непредвиденных обстоятельств?.. Молите Бога, милая Элизабет, чтобы Он взял нас под Свою защиту!

– И все же я уверена, вам нечего опасаться, мадам! Ваши подданные не дадут в обиду его величество короля и маленького принца. А вот о милорде Сомерсете я этого не скажу.

– Вы думаете, его жизнь в опасности?

– Ненависть к нему велика, мадам, и в народе у него нет друзей.

Маргарита сама это прекрасно знала, и, что самое печальное, в ее сердце тоже не было любви к узнику. Расстаться с ним ей не позволяла гордость. Она была королевой, и никто не был вправе лишать ее того, кого она удостоила своим вниманием. Впрочем, Сомерсета она давно уже ничем не удостаивала. Она лишила его всех милостей задолго до того, как стала ждать ребенка. Их любовь была всего лишь приятным времяпрепровождением. Ничего похожего на то, что она чувствовала – и продолжала чувствовать, потому что рана порой больно кровоточила, – к возлюбленному Саффолку.

Маргарита постаралась отогнать от себя тоскливые мысли. Теперь у нее есть маленький Эдуард, и она будет думать только о нем. И будет за него сражаться. Даже голыми руками, если понадобится!

Наступила зима, и Маргарите стало совсем тоскливо. Ничего не видно, ничего не слышно. Плотный густой туман плывет с Темзы. Вокруг могучие стены Виндзора. И все же Маргарита пыталась узнать, что творится в Лондоне, что говорит и что делает лорд-протектор. Она жила в постоянном напряжении. Даже если сам Ричард Йорк захочет позабыть о прошлом, о нем не забудет граф Уорик, мечтавший о ее гибели. Он объявил ей войну, которая продолжалась, безжалостная, яростная и ядовитая.

Слуги Уорика, кичащиеся гербом своего господина – медведем с рогатиной, – наводнили богатые и бедные кварталы столицы дурными слухами. Пример им подал сам граф. Отважный воин, благородный рыцарь, распространяя клевету на королеву, унизил себя, сравнявшись с жалкими кумушками. Больше всего он нападал на крошку Эдуарда, не желая видеть в нем сына короля, считая его ребенком Сомерсета, человека, к которому он ревновал больше всего на свете, которого постарался поместить в самую дурную камеру Тауэра, сырую, темную и холодную.

Маргарита ждала изо дня в день вести о том, что голова Сомерсета упала с плеч или что он скончался от какой-то таинственной болезни. Она удивлялась и тому, что сама все еще жива и утром просыпается в своей постели, потому что Ричард Йорк обладал теперь безграничной властью. Маргарите оставалось одно: закрыть дверь перед графом Уориком, который со злобной радостью приезжал узнать, «как она себя чувствует». Королева чувствовала, что каждая пора его кожи источает угрозу и недоброжелательство; видеть его было свыше ее сил, и она отказалась его принимать.

Но Бог не оставил королеву Маргариту.

В одно январское утро ее разбудила спозаранку неожиданно появившаяся Элизабет. Сердце Маргариты замерло: какую еще дурную весть принесла подруга. Но юное лицо красавицы, обрамленное пшеничными косами, сияло радостью.

– Мадам! Поднимайтесь! Пойдемте скорее! Чудесная новость! Королю стало лучше!

Маргарита вскочила бледнее полотна своей рубашки.

– Что вы такое говорите?

– Король исцелился, мадам! Он узнал всех своих придворных и просит прийти вас! Это настоящее чудо!

– Да, это чудо, – произнесла Маргарита, опускаясь на колени. – Господи! Ты услышал мои молитвы!

Женщины стали истово молиться.

Несколько минут молитвы позволили Маргарите прийти в себя и сосредоточиться.

– Кто знает чудесную новость?

– Слуги опочивальни, мой муж – он сегодня на дежурстве – и я. Муж позвал меня и послал за вами.

– Бегите быстро к супругу и скажите, чтобы он не предавал новость огласке. Слышите меня? Ни за что на свете весть об исцелении короля не должна выйти за пределы замка! Никто не знает, что придумает лорд-протектор, если тотчас же узнает об этом. Я одеваюсь и спешу за вами.

Маргарита действовала так предусмотрительно, что исцеление короля оставалось секретом на протяжении двух суток. Даже охрана Виндзорского замка была в неведении.

20 января король покинул свои покои, сел на лошадь, доехал до ворот и приказал часовым отворить их. Часовые преклонили колени, словно увидели перед собой ангела, а поднявшись, разразились приветственными криками.

Под охраной гвардейцев, приставленных Уориком, король вместе с супругой проследовал до Вестминстера и вошел в палату лордов. При его неожиданном появлении лорды окаменели. Трудно описать огорчение сторонников Белой розы. Сторонники короля и колеблющиеся уже посматривали на них с подозрением, задавая друг другу вопрос: уж не было ли безумие короля мнимым? Не было ли оно выдумкой, позволяющей держать его с семейством под охраной? Глядя на Генриха, нельзя было не признать, что он в полном рассудке. Говорил он ясно и любезно, улыбался милостиво, и в каждом его движении была та непринужденная величавость, за какую так любил его простой народ. За стенами дворца лондонский люд ликовал.

Любезно поблагодарив за «добрые старания» герцога Йорка и неразлучного с ним графа Уорика, король разрешил герцогу вернуться в свой замок Фотерингей. Слуги тем временем уже бежали в Тауэр освобождать злосчастного Сомерсета, если холод и сырость его еще не доконали.

Счастью Маргариты не было предела: власть и свобода вновь были в ее распоряжении. Править она будет одна, щадя силы болезненного супруга. Маргарита чувствовала себя победительницей. Получив желаемое, женщина верит, что весь мир у ее ног.

Но в мире существуют Уорики.

Опасаясь, и вполне справедливо, что дядю, в который раз уступившего кормило власти Сомерсету, призовут на Совет держать ответ за свое правление, а Совет этот будет просто судом, Уорик поторопил герцога покинуть родовой замок, который стоял на королевской земле, и отправиться в свое герцогство, в крепость Сэндал. Разумеется, он сопровождал дядю. Мало того, он пригласил сопровождать его и своего отца, лорда Солсбери с его войском, а также многих других знатных людей с их вооруженными отрядами, вставших на сторону Белой розы.

Когда они собрались, Уорик произнес речь, порицая Сомерсета за потерю Нормандии и Гиени и обвинив его в том, что он задумал уничтожить и саму Англию, ведя ее к неминуемой гибели. Лорды, сторонники Йорка, в один голос решили, что необходимо покончить с такой опасностью, и сообщили, что готовы взяться за оружие.

– Мы не посягаем на жизнь короля, – объявил граф Уорик. – Умереть должен Сомерсет, а вместе с ним, если будет такая необходимость, и та, которая смотрит на все его глазами и до сих пор не поняла, что первый долг королевы Англии служить Англии, а не интересам французского короля. Что же касается младенца, которого она подарила короне, то не будем сомневаться – он незаконнорожденный, плод любовной связи Маргариты с ее обожаемым Сомерсетом.

– И как же мы поступим с Генрихом? – задал вопрос один из лордов.

– Он может жить так, как больше всего любит, в любом из монастырей. А мы будем кричать: «Да здравствует король Генрих!»

Эмиссары герцога Йорка отправились собирать сочувствующих среди самых богатых и знатных лордов, а три тысячи человек в замке Сэндел стали готовиться к походу на Лондон. Пунктом сбора, где союзники должны были встретиться, Уорик назначил Сент-Олбанс, городок примерно в пяти лье[12] от Лондона на дороге, ведущей в Ковентри. Уорик придавал месту встречи символическое значение: в большом нормандском соборе, построенном на месте казни святого Олбана, покоился прах Глостера.

Невольно вспоминается «Сид» Корнеля: «Нас двинулось пятьсот; но воинство росло, и к берегу реки три тысячи пришло»[13]. По пути к армии Йорка присоединились отряды герцога Норфолка, лорда Шрусбери и лорда Стенли.

Выбор пал на Сент-Олбанс еще и потому, что аббатство не позволило жителям построить вокруг города стену, «чтобы не возгордились», и город стоял открытым.

В Лондоне между тем узнали о предстоящем суровом испытании. У Ланкастеров оставалось совсем немного сторонников, тогда как стан друзей Йорка рос с каждым днем. Да и правление лорда-протектора королевскую семью не порадовало: казна была пуста, народ роптал, армия, можно считать, отсутствовала. Множество храбрецов погибло во Франции, стараясь защитить то, что защитить было уже невозможно.

– Сир, супруг мой, – попросила короля Маргарита, – вам нужно сплотить всех, кто остался с вами, опереться на их преданность, попросить объединиться с оставшимися у нас воинами.

– Неужели война, мадам? Вы снова просите меня приготовиться к войне? Проливать кровь англичан?

– А вы хотите, чтобы пролилась моя кровь и кровь нашего сына? О своей вы не думаете, я знаю! Йорк обрушивается на нас, как сокол на невинных птенцов, он не боится начать войну и проливать кровь…

Маргарита умела говорить убедительно, и Генрих дал согласие. В большой зале Вестминстера он собрал всех, кого считал верными законному королю, знатных сеньоров и мелких дворян. Здесь были герцог Бэкингем, барон Клиффорд, граф Дорсет, лорд Грей и рядом с ними простые рыцари. Король просто, но с большим чувством объявил всем присутствующим, что поручает им своего младенца-сына и его мать, молодую королеву. Многие плакали, все клялись сражаться за них до последней капли крови.

Уорик уже собрал многочисленную армию, а у короля было немногим более трех тысяч человек, однако надежных и отважных, среди которых сияли славные и знаменитые фамилии. Как и в походе против Джека Кэда, Маргарита решила сопровождать супруга, надев кольчугу. Красота ее и мужество воодушевляли всех.

Шпион донес Маргарите, что пунктом сбора Уорик назначил Сент-Олбанс, и она сразу же ускорила военные приготовления.

– Мы должны прибыть туда первыми, – сказала она Сомерсету, который на этот раз не стал слушать молений пугливой жены. – У нас появится преимущество, если город будет нашим. Оно будет единственным, потому что мы не можем взять числом…

Устами Маргариты говорила сама мудрость. Армия короля первой вошла в Сент-Олбанс, и город разукрасился цветами государя, словно готовился к большому празднику. Войска Йорка подходили все ближе. Наступала минута, когда Белая и Алая розы впервые вступят в открытую схватку.

Глава 6. Из замка в замок…

Генрих готов был вести сражение, но не желал, чтобы Маргарита подвергала себя опасности, и проявил редкую для него властность, отдав приказ: королева будет наблюдать за сражением с башни аббатства, вне досягаемости стрел. На этой башне Маргарита простилась и с Сомерсетом.

– Я не уверен, что вы меня еще любите, моя королева, – произнес он с несвойственным ему смирением, – но я по-прежнему люблю вас так…

– …как любите власть. Будьте честны, Эдмунд, вы меня не любили, когда, приехав из Франции, пришли ко мне с жалобой. В вашем сердце царила леди Элеонора.

На секунду он отвернулся, быть может, собираясь в который раз солгать, но что-то новое в нем, еще ему самому неведомое, принудило сказать правду:

– Да, это так. Мне хотелось жить… Я надеялся с вашей помощью получить власть, но клянусь вам Господом Богом, я попался в собственную ловушку и полюбил вас… страстно. И продолжаю так же любить вас…

Маргарита смотрела на войска Йорка, закрывшие всю равнину: они строились, готовясь к сражению.

– Благодарю за прямоту и, с вашего согласия, сохраню в памяти ваши последние слова. Сражайтесь храбро, и я буду любить вас еще крепче.

Не повернув к Сомерсету головы, Маргарита протянула ему руку, и тот, преклонив колени, поцеловал ее. Поднялся и ушел. Маргарита слышала только, как звякают шпоры на каменных ступенях высокой башни. Прошло немного времени, и войско Йорка с оглушающим ревом ринулось в атаку, знамена заструились по ветру параллельно земле.

Маргарита поплотнее закуталась в меховую накидку, перекрестилась и погрузилась в молитву.

Яростной схваткой редкой жестокости была эта битва, давшая выход неисцелимой ненависти, которая полыхала столько лет. Может, простые солдаты и готовы были щадить друг друга, видя перед собой таких же англичан, но их сеньоры бились насмерть, и случалось, что сражались члены одной семьи.

Охраняя своих людей, расположившихся в маленьком городке, лорд Клиффорд защищал баррикаду, воздвигнутую на главной улице, а Йорк поручил лучникам осыпать ее стрелами. Уорик, «медведь с рогатиной», тем временем обошел вокруг Сент-Олбанса и с большим количеством войска напал с другой стороны. Под яростными ударами противника Клиффорд пал, после него Стаффорд, затем Нортумберленд… И вот что удивительно: Сомерсет сражался под своим стягом с необычайным воодушевлением и отвагой, словно бы в этот миг решил искупить свою прежнюю жизнь труса. Он знал: с верха упирающейся в облака башни на него смотрит Маргарита. Сомерсет пал в бою, и кони Ричарда Йорка проскакали по его мертвому телу. Сын Сомерсета, граф Дорсет, был взят в плен. Он получил серьезную рану, и его повезли в повозке так же, как и раненых герцога Бэкингемского и его сына.

А король? Что с ним стало? Он получил легкое ранение, его отнесли в дом булочника, и он лежал там в прострации не в силах даже молиться.

– Берегите королеву! Берегите королеву! – все время повторял он.

Маргарита видела, как пострадали королевские войска, и спустилась с башни. Отказавшись от убежища, предложенного ей аббатством, она отправилась к мужу. Маргарита мужественно шла мимо мертвецов и раненых калек, которые потянулись в монастырь, надеясь на помощь монахов. Солдаты, еще не остывшие после сражения, с почтением расступались перед женщиной в сияющей кольчуге, с облаком темных волос, выбившихся из-под шлема. Маргарите указали дом, где лежал король.

– Его величество жив и здоров, мадам, его слегка задела стрела, – сказал ей какой-то человек, на которого Маргарита даже не взглянула. И вдруг опустилась на колени. На земле, глядя в вечность широко открытыми глазами, лежал Джон Грей, муж ее любимой подруги Элизабет. Она закрыла ему глаза, горько всхлипнула, потом встала и вновь пустилась в путь.

Насмешливый голос ее окликнул:

– Кого ищете, мадам? Супруга или любовника? Если любовника, найдете его на площади возле фонтана.

Да, разумеется, окликал Маргариту граф Уорик. Его переполняла злобная радость, и он, не стесняясь, наслаждался триумфом. Встреча с врагом не застала Маргариту врасплох, она была к ней готова. Ее большие темные глаза с презрением остановились на «медведе», как прозвали Уорика солдаты за отвагу и непредсказуемый характер.

– Я знаю, где находится его величество, – холодно уронила она. – Не теряйте со мной времени, вы же хотите своей доли в грабеже, так что поспешите!

Уорик готов был броситься на нее, но Маргарита властно его остановила:

– Я не ваша добыча! Я ваша королева, хотите вы того или нет. Знайте свое место.

Она отстранила его величавым движением руки, и он, сам того не желая, повиновался, отошел в сторону и уступил дорогу.

Маргарита была уже далеко, когда услышала его слова, брошенные вдогонку:

– Не стоит напоминать об этом слишком часто. Слова стираются. Вы тоже всего лишь женщина!

Маргарита подошла к дому булочника. Его охраняли солдаты Йорка, сам сэр Ричард только что вошел в дом и преклонил колени перед Генрихом.

– Благословен Господь! – воскликнул он. – Предатель Сомерсет, который вел нашу страну к гибели, мертв, и перед вами я, ваш кузен, готовый служить вам и всем остальным на благо.

Король ничего не ответил. Он сидел на скамье, рядом с ним на столе лежал его шлем. Взгляд короля блуждал поверх головы коленопреклоненного подданного. Генрих смотрел задумчиво, рассеянно, и когда слабым голосом забормотал какую-то песенку, всем стало ясно, что король вновь вернулся в страну призраков, куда никто не мог за ним последовать. Натянутые как струна нервы Маргариты не выдержали, она упала на колени возле супруга и горько расплакалась.

Ожидало ее и другое испытание. Покидая Сент-Олбанс, который монахи почти уже очистили от мертвых тел, она проезжала мимо фонтана на площади и увидела двух мертвецов, Сомерсета и Клиффорда. Их раздели догола, тела лежали в пыли, залитые кровью, и на них уже сидели вороны.

Маргарита с негодованием обратилась к Йорку, который вновь занял место лорда-протектора:

– Неужели ненависть, милорд, испепелила законы рыцарства? Я знаю, вы ненавидели коннетабля, но кроме шпаги, которую носил Сомерсет и перед которой склоняли головы все воины, он был еще и вашим родственником, таким же, как мы. Что же до лорда Клиффорда, то он повинен лишь в верной службе королю, чьей армией командовал. Позор тому, кто не отдал погибших отцу настоятелю для христианского погребения!

На лице Ричарда Йорка отразилось сомнение. На помощь дяде тут же поспешил Уорик:

– Законы рыцарства не распространяются на предателей! Предатели получают по заслугам.

Королева не удостоила его даже взглядом и вновь обратилась к герцогу Йорку:

– Милорд, вы позволили себе глумиться над рыцарской честью, подумайте, что будет с вами в ваш смертный час, ибо пришло время ненависти.

Герцог молча махнул сенешалю, подзывая его к себе:

– Передайте монсеньору аббату, что он может приступить к погребению.

Невелика победа, но она согрела Маргарите душу.

Из-за плачевного состояния короля лорд-протектор не решился слишком широко пользоваться плодами своего триумфа, хотя племянник советовал ему потребовать для себя короны. Однако герцог полагал – и не без основания, – что народ еще не готов к такой перемене, а сам он не желал омрачать еще больше жизнь принца, которому выпала столь тяжкая участь. Йорк созвал парламент, чтобы вновь утвердить свой титул лорда-протектора, но не мог удержаться, чтобы не выдвинуть обвинения против королевы: она царствовала «как тиран».

Маргарите оставили сына, о котором она должна была заботиться. Ее внимания требовал и супруг, так что королевская семья вновь покинула Вестминстер, ставший снова резиденцией лорда-протектора. Поселили чету уже не в Виндзоре и не в другом королевском замке-крепости, а во дворце в Гринвиче на южном берегу Темзы.

Дворец был построен в 1428 году покойным сэром Хамфри Глостером посреди великолепного парка, спускавшегося до самой реки. Лужайки, купы деревьев – все радовало глаз, и в этой обители Маргарита, уставшая от суровых крепостей, вздохнула с облегчением, хотя беды от нее не отступили.

Размещение королевской семьи в загородном дворце имело в глазах народа двойной смысл: с одной стороны, выражало заботу о царственном больном, с другой – свидетельствовало, что чета удалилась как бы на покой и больше не участвует в политической жизни. Существенно сократился и королевский двор.

К великому огорчению Маргариты, леди Феррерс одной из первых преклонила перед ней колени и попросила об отставке. В черной вуали, обрамлявшей ее светловолосую головку, она выглядела еще красивее, но молодая вдова, потеряв горячо любимого мужа, не чувствовала в себе сил вести придворную жизнь.

– О какой придворной жизни вы говорите, Элизабет? – горько улыбнулась королева. – Семья с маленьким ребенком и несколькими слугами в загородном доме – вот чем мы стали. Я надеялась, что у меня, по крайней мере, останется ваша дружба.

– Она с вами навсегда, мадам, – прошептала молодая женщина, опустив голову и не глядя на королеву, – но мое единственное желание – жить в уединении. Только вид мирных полей поможет мне страдать немного меньше…

– Куда же вы поедете? Как велит обычай, к лорду Грею, вашему свекру?

– Нет, там мне делать нечего. Я отправлюсь в Графтон-Реджис, к своей семье. Они зовут меня. Я вернусь к маме под крылышко, там теплее…

Королева задумалась и несколько минут молчала. Она все поняла. Разумеется, Жакетта Люксембургская хочет помочь дочери справиться с тяжким испытанием, выпавшим ей на долю, но старый Вудвилл, ее отец, никогда не славился большой привязанностью к детям. Зато всегда держал нос по ветру. Когда царила Алая роза, он был приверженцем Ланкастеров, теперь ветер переменился, и он счел за лучшее не иметь дела с королевским двором. Помолчав, Маргарита спросила:

– Отец тоже зовет вас к себе?

– Да, мадам, и с большой настойчивостью. Он желает, чтобы я находилась в безопасности.

– В безопасности? Но до сих пор ни одна из моих придворных дам не подвергалась никаким опасностям. При мне оставалась даже герцогиня Саффолк после того, как ее постигло такое же тяжкое горе, как вас. Она пережила трудные дни. Неужели у вас меньше мужества, чем у нее?

По-прежнему не поднимая головы, молодая женщина прошептала:

– Думаю, у меня достаточно мужества, мадам, но отец приказывает, и я ему повинуюсь, потому что у меня больше нет супруга.

Маргарита пожала плечами. Она встала с кресла и, обойдя Элизабет, все еще стоящую на коленях, подошла к окну и бросила взор на реку, пожелтевшую от песка в это время года.

– Что ж, поезжайте, – промолвила она со вздохом. – Желаю вам быть счастливой… вновь!

Леди Феррерс поднялась с колен и решилась, наконец, взглянуть на королеву, но Маргарита даже не смотрела в ее сторону. Элизабет поняла, что положила конец их нежной дружбе, что в глазах гордой Маргариты она совершила непростительную ошибку. Поклонившись королеве, Элизабет безмолвно удалилась. А Маргарита, как на башне в Сент-Олбансе, стояла и прислушивалась к шуму шагов по каменным плитам, на этот раз таким легким, едва уловимым. Она догадывалась, что больше никогда не увидит эту молодую женщину, в которой нашла подругу-сверстницу, но ей и в голову не могло прийти, что в недалеком будущем именно Элизабет займет ее место на троне…

Маргарите исполнилось двадцать пять, и она не верила, что прогулки в парке под в сенью деревьев – единственное, что ей осталось. А парк Гринвича в этом году был особенно хорош. И она решила воспользоваться его красотой, приглашая гостей, чтобы понемногу привлечь к себе тех, кто не слишком доволен новой властью, тех, чьи семьи понесли потери в битве при Сент-Олбансе.

Со стороны казалось, что Маргарита живет мирной жизнью супруги, ухаживающей за больным мужем, и любящей матери, но ее легкие пальчики уже плели шелковую сеть, в которую должен был угодить хищный сокол – лорд-протектор. Надо признать, граф Уорик, считавший, что королева повержена, сам того не подозревая, ковал для нее оружие.

Вместе со своим отцом, лордом Солсбери, он получил львиную долю всевозможных благ.

Старшему достались богатые земли. Младший стал лордом-адмиралом и губернатором Кале, единственной области, удержанной англичанами в королевстве Франция. И кто бы мог подумать?! Лорд Уорик занялся пиратством – делом губителей кораблей и бесчестных торгашей. Он был хозяином пролива и оказывал покровительство флибустьерам, которые нападали на торговые суда, а потом наживали состояния, продавая награбленное купцам-англичанам, голландцам и французам в Кале. Разумеется, находились и обиженные, и со временем число недовольных все росло. Оказалось, что под скипетром святого жилось лучше, чем под властью разбойника. А разбойником стал племянник лорда-протектора, которому Ричард Йорк покровительствовал в первую очередь, а вовсе не Англии и не королю.

В Гринвиче понемногу увеличивался кружок приверженцев Маргариты. Поначалу он был очень тесным, состоял из нескольких искренне преданных семейств. В него входили старый Оуэн Тюдор с двумя сыновьями, графом Ричмондом и графом Пембруком, могущественные Перси, лорд Грей, желавший отомстить за своего сына, лорд Уилшир и юный Клиффорд, с нетерпением ожидавший мига, когда Йорк заплатит ему за издевательство над телом отца. Присоединились к воинам и прелаты, епископ Уинчестерский и другие. Друзья не скупились на деньги и советы и были готовы при необходимости предоставить и солдат. Все они ждали и жаждали часа битвы. В зеленых садах Гринвича Алая роза расцвела еще краше.

Многие из приверженцев королевы были влюблены в нее, считая ее самым прекрасным цветком, но она никого не отличала. Единственной любовью и заботой Маргариты был ее сын, маленький Эдуард, которого она боготворила. Ализон, приставленная к мальчику, охраняла его, как волчица. Но пришел день, и возле ребенка кроме преданной служанки появился еще один человек.

Сэр Джон Фортескью попросил аудиенции у Маргариты. Королева увидела перед собой немолодого человека с приятным умным лицом. Он ей представился:

– Я был наставником его величества короля, вашего супруга. Не соизволите ли осчастливить меня, доверив теперь его сына?

Королева приняла наставника с распростертыми объятиями, и маленький Эдуард вскоре крепко привязался к своему учителю, который с ним не расставался. Маргарита была счастлива, найдя надежные руки для подрастающего сына. Доверив им Эдуарда, она посвятила себя тому, что считала своим королевским долгом.

Она не спешила вступать в бой с противником: сын был еще слишком мал, он должен был подрасти. Миновали весна, потом лето и осень, Маргарита копила мудрость и терпение. Она успокоилась, зная, что в нужный час у нее будут и золото, и солдаты. И пока всеми силами обуздывала нетерпение самых пылких сторонников:

– Прежде всего, милорды, мы должны дождаться, когда его величество король вновь обретет ясность мыслей, как это было перед битвой в Сент-Олбансе. И в Лондоне, и по всей стране то и дело вспыхивают стычки между Алой и Белой розами. Люди нам будут благодарны, если мы подарим им немного мирной жизни. К сожалению, совсем немного…

Долгожданный миг просветления настал примерно в то же самое время, что и в минувшем году, – в феврале. И все было точно так же, как в прошлый раз. 24 февраля король с улыбкой и ясным взором неожиданно явился в парламент. Как и год назад, он поблагодарил лорда-протектора за заботы и снял с его плеч нелегкий груз… Все вокруг захлопали в ладоши. Благодарение Богу, Уорика не было рядом, и Ричард Йорк счел за лучшее мирно удалиться в свои земли и ждать там дальнейшего развития событий.

Пора было покидать Гринвич, но Лондон внушал Маргарите ужас. Чтобы избавить сына от непредсказуемых волнений в столице, она уговорила супруга обосноваться в Ковентри, расположенном в тридцати шести лье[14] от беспокойной столицы, прославившемся знаменитым английским сукном.

Миновало пять беспокойных лет. Периоды просветления короля сменялись полосами безумия. Йорк то царил в Вестминстере, то вновь удалялся к себе в Фотерингей, а кровь продолжала литься то в одном месте, то в другом. Вражда могучих кланов не затухала, и достаточно было двум представителям Белой розы встретить двух представителей Алой, как начинался поединок, нередко заканчивающийся смертельным исходом. Драма мучительная и безвыходная изнуряла страну, и королева сделала попытку примириться с Ричардом Йорком, чтобы положить конец братоубийственной войне.

Утомленный борьбой не меньше королевы, герцог Йоркский пошел на мировую.

Но лорда Уорика мирная жизнь не обрадовала. Ему успели надоесть разбой и торговые сделки. Они увеличили его состояние до весьма внушительных размеров, но были недостойным занятием для воина и знатного рыцаря. Разбогатев, граф вспомнил о походах былых времен.

Он понимал, что усталый лорд-протектор вряд ли ринется в новые сражения, и обратился к его сыну Эдуарду, графу Марчу, старшему из пяти сыновей герцога Йорка. Молодому человеку исполнилось восемнадцать, он отличался большой отвагой и слыл знатоком военного дела. Граф Уорик, которого госпожа История назовет «делателем королей», без труда убедил пылкого юнца идти на Лондон. В воздухе пахло войной. Маргарита постаралась к ней подготовиться.

Сражение состоялось весной 1460 года под Нортгемптоном. Точно так же, как в Сент-Олбансе, королева вместе с маленьким Эдуардом и верной Ализон следила за битвой с высокой башни, на этот раз с колокольни церкви Святого Гроба Господня, и с каждой минутой страх и тоска возрастали в ней.

Чем дольше она смотрела на сражавшихся, тем меньше у нее оставалось надежд. Ее великолепные, закованные в сталь отряды таяли, как снег на солнце, и Белая роза повсюду брала верх. Когда Маргарита увидела, что граф Марч положил руку на плечо короля и взял у него шпагу, она поняла: надеяться больше не на что. Ланкастеры проиграли.

– Мессир, – обратилась она к начальнику королевской охраны, который весь в крови поднялся на колокольню, – я знаю, мы побеждены. Ваш долг – не отдать в руки победителей принца Уэльского и королеву. Позаботьтесь об участи дамы Ализон и убейте меня и моего сына.

Потрясенный словами Маргариты начальник поднял на нее глаза:

– Убить принца Уэльского? Мне?! Вы не можете просить меня об этом!

– Тогда спасите его, а меня… Избавьте от позора и участи, которую готовит мне ненависть наших врагов…

Начальник застыл в растерянности. В этот миг на площадке колокольни появился немолодой человек:

– Вы должны бежать, мадам! Бежать, пока еще есть время! Они взяли в плен короля, но сейчас он тело без души. У нас будущий король, и его мы должны спасать. Следуйте за мной.

Спасти Маргариту пришел Оуэн Тюдор, она знала о его преданности. Не говоря ни слова, королева передала ребенка в его руки.

– Вы наша последняя надежда! Доверяю вам своего сына. Я последую за вами, но, если на нас нападут, думайте только о нем, обо мне не заботьтесь.

– Смеркается, в церкви мы дождемся ночи и уедем, когда станет совсем темно. Там уже ждут мои люди. И не заводите, пожалуйста, речи о смерти.

– Куда вы нас повезете?

– На ту единственную землю, которая может защитить наследника престола, – сказал Тюдор, глядя на маленького мальчика, – в Уэльс, его родной дом. И мой тоже.

Час спустя Тюдор и несколько его помощников, закутав в плащи королеву и принца, скакали к Харлеху – могучему замку Оуэна Тюдора, его очагу и убежищу.

Харлех, построенный на скале возле моря, был самым мощным из пяти замков, воздвигнутых Эдуардом I, чтобы защитить Англию от шотландцев. Окружала его двойная стена, укрепленная круглыми башнями, а подъемный мост, прикрывал еще и барбакан[15]. В этом замке Оуэн Тюдор мирно вкушал счастье со свекровью Маргариты, но предательство выманило ее отсюда – она оказалась в руках Глостера и кончила дни в жалком монастыре. Маргарита, войдя в замок, познакомилась с детьми несчастной королевы. Ее сын Эдмунд страстно желал отомстить за мать. Он еще не женился на Маргарите Бофорт, которая в один прекрасный день останется единственной наследницей прав на престол Алой розы, матерью первого короля из рода Тюдоров, предка Генриха VIII, Марии Тюдор и великой Елизаветы.

Беглецов приняли с должными почестями. Наконец Маргарита получила отдых, в котором так нуждалась, и на досуге вновь начала строить планы…

Ричард Йорк в это время вместе с пленным королем торжественно вступил в Лондон. Но оказанная ему встреча оказалась не совсем такой, какую он ожидал. Едва распахнулись ворота, навстречу Йорку в полном молчании лондонцев двинулась процессия прелатов и священнослужителей под предводительством архиепископа Кентерберийского.

За час до этого архиепископ обратился к жителям столицы со страстной речью и напомнил, что несчастный пленник – помазанник Божий и Ричард Йорк, посягнувший на него, оскорбил самого Господа. Прелату не понадобилось много слов, лондонцы не разлюбили своего кроткого короля. Они преклонили колени перед архиепископом и получили благословение следовать за ним.

И вот теперь архиепископ, держа митру в одной руке и посох в другой, стоял перед победителем.

– Я слышал, король – твой пленник? – задал вопрос князь церкви.

– Так вышло, и в этом нет ничего особенного. Мы сражались, и он был побежден.

– А почему вы вступили в братоубийственное сражение? Ты был лордом-протектором, ты имел власть. Что понадобилось тебе еще? Корона? Я в этой стране короную правителей и никогда – ты слышишь меня? – никогда не возложу на твою голову корону!

– Почему? – закричал Уорик. – Ланкастеры – узурпаторы и больше никто!

– Спроси у людей, что здесь собрались: они осуждают короля Генриха V, который подарил им империю? Ты безумный юнец, охмелевший от ненависти и амбиций, и я приказываю во имя Господа привести сюда того, кого ты не имел права брать в плен! Иди! Я жду!

Графу пришлось повиноваться. Он знал переменчивый нрав толпы, и та, что теснилась за спиной архиепископа и вчера приветствовала его, сегодня была готова его растерзать. Он пошел и подвел за узду лошадь, на которой сидел Генрих. Король, казалось, не замечал происходящего, продолжая тихо молиться. Ему помогли спешиться, оказывая посильное почтение, развязали руки и подвели к архиепископу. Король ему улыбнулся.

– Как вы добры, монсеньор, что вышли нам навстречу, – сказал он и склонился, чтобы поцеловать пастырское кольцо.

– Сир, я пришел как хранитель данного Богом закона. Пришел напомнить лорду-протектору, кто вы и кто он. И ваше отличие, милорд Ричард, в том, что вы должны оказывать почести своему господину.

Ричард грозным взглядом призвал к молчанию Уорика, который был готов уже выкрикнуть проклятие. Ричард понял, что в эту минуту сила не за ним. И медленно, очень медленно склонил колени перед тем, кто только что был его пленником.

– Но это еще не все, – провозгласил архиепископ. Он сделал знак, и к нему подошел священник с Библией в руках. – Перед тобой Священное Писание, и ты поклянешься на нем, что никогда не будешь силой возводить на престол королей, как ты дерзнул сделать это вчера. Если же откажешься, папа узнает обо всем и отлучит тебя от церкви.

Под яростным взглядом Уорика Ричард поклялся.

Но Уорик не приносил такой клятвы. И в его колчане оставалась самая ядовитая стрела, потому что она била прямо в цель. Впервые королевская чета оказалась разлученной. Маргарита с сыном были вне досягаемости для своих врагов; окруженный ими остался король, чей разум едва теплился. Генрих лишился поддержки жены, и граф Уорик задумал этим воспользоваться. День за днем он приходил побеседовать с королем, и говорил даже тогда, когда тот, погрузившись в мечты, не замечал его. Паук терпеливо плел паутину из наветов, а порой, к сожалению, из правдивых фактов, но все они чернили королеву. День за днем Уорик повторял одно и то же: королева – неверная супруга; видя, что супруг оставляет ее на ложе одну, она зачала ребенка от своего любовника Сомерсета.

Времени понадобилось немало, и все же предводители партии Белой розы, которая, прямо скажем, утратила белоснежность, одолели слабого разумом короля и вырвали у него акт, лишавший родного сына права на престол и передававший это право Йорку, которого Генрих назначил наследником трона.

Весть об этом достигла Харлеха, и Маргарите показалось, что она тоже сошла с ума.

– Лишить нашего сына трона? Родного сына? Я не ослышалась?

– К сожалению, нет, мадам, – вздохнул Оуэн Тюдор. – Презренным интриганам удалось заставить короля подписать акт, в котором он объявляет сына незаконнорожденным.

Удар нанесли королеве в самое сердце. Она не сомневалась: ее очернил Уорик, но на этот раз он зашел слишком далеко. Королева поклялась перед ликом Господа отомстить обидчикам, которые без устали ее преследовали. Отомстить, пусть даже ценой своей гибели.

– Мадам! Умоляю вас, не спешите, – простонал всерьез обеспокоенный Оуэн. – Сейчас рядом с вами всего лишь горстка преданных людей, и если все они, и я в первую очередь, готовы отдать жизнь за юного принца, это не значит, что не нужно собирать настоящее войско, а не лететь с голыми руками против врага. Но, к сожалению, недостаточно щелкнуть пальцами, чтобы войско появилось.

– Солдат можно найти не только в стране, потерявшей разум, где люди перестали понимать, за и против кого они. Если Англия проглотила нанесенное ей бесчестье и не пошевелила пальцем, чтобы защитить права принца Уэльского, законного наследника, я найду солдат в Шотландии.

Потрясенный словами королевы, Оуэн возразил:

– Шотландия – наш заклятый враг! Мы удерживаем шотландцев на их скудных землях, постоянно обороняясь от них. Между нами, не прекращаясь, идет война!

– И все-таки я поеду туда и возьму с собой сына. Король Иаков II был убит при осаде шотландского замка Роксбург, который забрали англичане. Он оставил малолетнего сына и жену, Марию Гелдернскую, которая правит теперь Шотландией. Женщины-матери смогут между собой договориться.

Оуэн просил, умолял королеву, но ничего не мог поделать. Маргарита, вне себя от гнева, думала только об одном: любой ценой найти солдат, вернуться с ними, вырвать несчастного Генриха из рук злокозненного Уорика и уничтожить порочащий ее акт. А потом упокоить навсегда в могильном холоде своих злейших врагов – Ричарда Йорка и графа Уорика.

Взяв с собой сына, верную Ализон и одного из сыновей Оуэна Тюдора, Маргарита поскакала в Бангор. Там она нашла надежное рыбацкое судно и темной ночью, покинув Конуэй, поплыла в Шотландию.

К счастью, погода стояла благоприятная. Без затруднений они прошли мимо Ливерпуля, а потом благополучно обогнули опасные скалы острова Мэн. Маленький Эдуард радовался неожиданному путешествию. В семь лет все необычное завораживает, и ему очень понравилось море. Он только не мог понять, почему оно не радует маму. Лицо ее было так сурово, что он не решался заговорить с ней. Во время плавания королева не проронила и десятка слов. Она поставила на карту все и прекрасно понимала это. Собственная жизнь ее не заботила, но для сына она хотела лучшей участи. Он не должен был стать беглецом, ищущим крова то в одном замке, то в другом, пока не попадет в ловушку, которую ему непременно раскинут.

Судно бросило якорь в заливе Солуэй-Ферт неподалеку от города Карлайл, над которым, к счастью, развевался флаг с Алой розой. Не отдохнув ни секунды, королева озаботилась о лошадях и охране и снова двинулась в путь. От графа Карлайла, который принял ее с подобающими почестями, она не скрыла своих намерений. Сказала, что ищет людей, способных с успехом сразиться с заговорщиком Уориком.

– Прежде всего я должна вызволить больного супруга из рук злодеев и обещаю почести и богатство всем, кто мне поможет.

– Шотландцы могут вас услышать, мадам. Но вы знаете их алчность, они потребуют солидный залог, а у вас нет денег, как вы сказали.

– Да, это так, но я надеюсь на помощь королевы Марии, она не шотландка.

– Она из немецких земель, которые стоят Шотландии. Королева умеет торговаться.

– Надеюсь, и я тоже. Посмотрим, кто окажется крепче.

Решительность только украшала Маргариту, и все же лорду Карлайлу точно так же, как раньше Оуэну Тюдору, хотелось отговорить ее от этих намерений. Под предлогом ознакомления с окрестностями по пути в Шотландию он повез Маргариту за город и показал ей остатки Адрианова вала[16] и цепь холмов Чевиот-хиллс, природную границу между двумя странами.

– Знаете ли вы, мадам, народ, который увидите за этой границей? Вы встретите злостных врагов вашего королевства, полудикарей, против которых мы, жители пограничья, непрестанно воюем. При любой возможности они нападают на замки, угоняют скот, поджигают поля. Даже для детей они страшные чудища, матери пугают ими непослушных малышей. Они…

– Прошу вас, милорд, не продолжайте! Вы забыли одно незначительное обстоятельство: по рождению я француженка. А на протяжении нескончаемой войны, которая разоряла мою родину, Шотландия сражалась на нашей стороне. Во времена, когда лорд Стюарт, граф Бьюкен, с гордостью носил шпагу коннетабля Франции, украшенную королевскими лилиями, гвардия, составлявшая личную охрану короля, была из шотландцев, и все ей завидовали. Дофин Людовик, который вскоре, как я слышала, станет королем Людовиком XI, потому как его отец тяжело болен, был женат на Маргарите Шотландской. Я хорошо знаю эту прелестную девушку, в ней не было ничего варварского. Она покровительствовала поэтам и перед смертью была очень несчастна. Видите, милорд, у меня нет никаких оснований бояться шотландцев. Меня научили восхищаться их смелостью и мужеством.

– Зато здесь мы имеем дело с их свирепостью, и поверьте, ей нет равных. Смею ли я задать вам вопрос, мадам?

– Я вас слушаю.

– В эту минуту вы кто, французская принцесса или королева Англии? Взойдя на трон, вы должны были забыть старые привязанности и принять вражду вашего народа как свою.

Маргарита ответила сухим смешком:

– Вражду англичан? Мне ли не знать ее? Как только я ступила на эту землю, меня не уставали здесь огорчать. Что до свирепости, то утверждаю с полным правом: англичане не уступят в ней шотландцам. Но главное не в этом. Я хочу, чтобы наш сын взошел на трон своих предков. И если Ланкастеры, чьи ряды поредели под Сент-Олбансом, не могут мне помочь, я буду искать поддержку в другом месте!

Маргарита развернула лошадь и галопом ускакала в город.

На следующий день она, добротно экипированная, в сопровождении проводника и нескольких друзей пересекла границу и направилась к Эдинбургу.

Надежда не обманула Маргариту: регентша приняла ее добросердечно и даже с сочувствием. Собственные трудности Марии – править народом, для которого война – хлеб насущный, и если он не объединялся против общего врага, то ввергался в междоусобицу, – были пустяком по сравнению с бедами гостьи. Англия находилась рядом, так что в угрюмом замке на холме, чьи башни, казалось, целили прямо в небо, знали, что там происходило.

Но регентша была не из тех, кто готов оказать услугу даром, хоть и знала прекрасно, с какой радостной готовностью, с каким свирепым восторгом ее великаны с голыми коленками ринутся на ненавистного врага.

– У вас нет золота, чтобы заплатить моим солдатам, кузина, – сказала она Маргарите. – Мне нужен серьезный залог для того, чтобы кланы согласились встать под ваши знамена.

– И какой же залог?

– Берик.

Маргарита внутренне содрогнулась. У нее запросили дорогую цену. Отдать Берик, большую крепость на реке Туик, было все равно что отдать сторожевую собаку, охранявшую дорогу на Лондон.

– Прежде чем мы решим этот вопрос, я хотела бы лично встретиться с главами кланов и объяснить им, чего от них хочу…

Маргарита надеялась выиграть время и хорошенько все обдумать. Кроме того, она ожидала, что суровые горцы, о которых говорили как о рыцарях былых времен, не останутся равнодушными к ее обаянию. Одним словом, она хотела красотой покорить их сердца.

Отчасти ее план удался. Два дворянина, не последние по знатности, граф Дуглас и граф Ангус, влюбились в нее с первого взгляда. Что же касается остальных, то они, от души сочувствуя бедам столь красивой женщины, еще крепче дорожили собственными интересами. Им нравилась возможность пограбить и поразбойничать на землях врага-соседа, но они были согласны со своей регентшей Марией Гелдернской: английская королева должна дать шотландцам надежный залог. После долгих переговоров Маргарита согласилась отдать Берик.

И сразу же, словно по мановению волшебной палочки, со всех сторон стали прибывать отряды воинов в клетчатых юбках и с варварски гудящими волынками…

Не прошло и несколько дней, как у Маргариты появилось войско, о котором она мечтала.

Глава 7. Кровавая роза

Стояла зима, но отвратительная погода шотландцам, похоже, была не в тягость. Уверенные в своей силе, а их было немногим более двадцати тысяч, они шли на войну как на праздник, распевая песни о красоте своей предводительницы. На этот раз Маргарита решила лично командовать войском – ордой волков, готовой вторгнуться в Англию. Желание Маргариты обеспокоило молодого Тюдора.

– Почему бы вам не отдать солдат в руки опытного воина, мадам? – осведомился он. – Со всем уважением, какое я к вам испытываю, скажу прямо: не женщине вести в бой такую орду и решать исход битвы.

– Вы так думаете? А вы слышали когда-нибудь о Жанне, Орлеанской деве? Она вела за собой самых знатных сеньоров Франции!

– Слышал, мадам, но о ней говорили не как о женщине… Говорили, что она ведьма.

– Побежденный утешает себя любыми сказками. Она не ведьма, она ангел, посланный небесами. Я обычный человек, не обольщаюсь, но у нас с ней есть кое-что общее: мы обе родом из Лотарингии. А у женщин из тех краев нет недостатка в мужестве.

Молодого Тюдора доводы не убедили.

– Существует военное искусство, вы его не изучали, мадам!

Маргарита с улыбкой удалилась в глубь своего шатра и взяла с сундука книгу с серебряными застежками и протянула ее молодому человеку.

– Вы читали Тита Ливия, Джаспер? Ночь за ночью я изучаю эту книгу и думаю, что Тит Ливий – лучший на свете учитель стратегии. У него есть ответ на любой вопрос, который может возникнуть во время битвы. Я не боюсь сражений, которые нам предстоят.

Юноша не мог не смотреть на Маргариту с восхищением. Она теперь всегда носила блестящую кольчугу, а сейчас, вечером, сняла шлем. Темные волосы, при свет факела казавшиеся живыми, рассыпались по плечам. Никогда еще женщина не походила так на волшебницу-сирену, и молодой Тюдор, как многие до него, пал к ее ногам.

Мольба в его взгляде сказала Маргарите, что в одно мгновение она может совершить чудесное преображение: оставить воинский наряд и стать трепетной женщиной в руках юного пылкого мужчины. Но она не чувствовала любви и никогда не уступала желанию, если сердце молчало. Ее сердце принадлежало сыну, только о нем она и думала.

Она ласково подняла Джаспера с колен и отослала его, напомнив об обязанностях.

Тем временем в Англии распространился слух о том, что Маргарита идет войной во главе самых свирепых в мире солдат. Оуэн Тюдор и все, кто причислял себя к роду Ланкастеров: молодой Клиффорд, Бэкингем с Эксетером, своим незаконнорожденным сыном, младший Сомерсет – все поспешили присоединиться к королеве. В самое короткое время они собрались в Йорке, на землях противника. Оттуда Маргарита послала лорду-протектору грозное письмо, требуя привезти его величество короля, ее супруга. И еще она сделала заявление о том, что декрет, предательски вырванный у больного короля, никак не влияет на права маленького принца Уэльского.

Для Ричарда Йорка послания Маргариты оказались полной неожиданностью. Сначала он посмеялся над «мужичьим» войском под предводительством сумасшедшей, но вести, приносимые гонцами, вскоре встревожили его всерьез: у него солдат было гораздо меньше. Он был так уверен, что никто не отнимет у него победу, что, щедро наградив военачальников, отправил их в принадлежащие им имения, превратившиеся в ларцы с сокровищами. И теперь с большим трудом мог набрать пять тысяч человек.

Посовещавшись с членами Совета, Йорк решил встать со своей маленькой армией на дороге, ведущей в Лондон. Столицу защищал Уорик, спешно вернувшийся из Кале, и за город лорд-протектор был спокоен. Лондон сдать было невозможно, потому что в нем находился король. Своего старшего сына, графа Марча, Йорк отправил собирать сторонников Белой розы – всех, кто только мог держать оружие.

А со своим вторым сыном, графом Ратлендом – кроме этих двух сыновей у Йорка были еще два сына и дочь, – затворился в замке Сэндал, который мог выдержать многодневную осаду. С подобным препятствием на пути невозможно было не посчитаться, а Йорк не собирался покидать его до тех пор, пока не прибудет подкрепление.

Ранним утром в день Рождества возле подъемного моста запели трубы. Ричард Йорк поднялся на стену. Открывшееся зрелище его не порадовало. Прибыла королева. В шлеме с короной она сидела на коне среди леса пик и множества развевающихся ярких знамен. Само олицетворение войны.

– Вы получили мой вызов, милорд? – крикнула Маргарита.

– Да, мадам.

– И каков ваш ответ?

– Я не сражаюсь с женщинами.

– Я не женщина, я ваша королева. Я приказываю вам вернуть моего супруга, короля милостью Божией Генриха VI, которого вы удерживаете хитростью. Освободите его или выходите на бой!

Разумеется, Йорк не вышел из-за стен замка, продолжая делать вид, что ни во что не ставит Маргариту и ее «разбойничье войско», хотя на самом деле оно его сильно волновало, но ему нужно было выиграть время и дать возможность сыну привести подкрепление. На протяжении трех дней Маргарита приезжала с вызовом и уже называла Йорка трусом, в то время как молодые сеньоры, члены ее главного штаба, откровенно издевались над ним. Слыша насмешки, Ричард потерял от гнева голову и принял вызов, согласившись биться в открытом поле.

Жестокое сражение состоялось под Уэйкфилдом 30 декабря 1460 года. Маргарита во главе своих шотландцев обрушилась на врага, а затем, следуя тактике Ганнибала в битве при Каннах, приказала центру отступать, чтобы взять в кольцо войско Йорка. Поражение завершилось резней. «Без пощады!» – таким был клич этого дня. Простые люди гибли сотнями, но и знатных военачальников тоже поджидала смерть. Ричард Йорк пал в сражении, его сын, граф Ратленд, которому не исполнилось и восемнадцати, бежал со своим наставником, но на мосту Уэйкфилда его настиг молодой лорд Клиффорд и убил со свирепой радостью, сказав:

– Твой отец убил моего, и, клянусь кровью Господа, я убью тебя и уничтожу весь твой род!

Это желание стало законом и обычаем братоубийственной войны. Отец Уорика, старый граф Солсбери, был взят в плен и сразу же обезглавлен лордом Эксетером. Было много и других подобных примеров.

Ненависть Маргариты не насытилась смертью ее врага Ричарда Йорка. Когда Оуэн Тюдор принес ей, держа закованной в железо рукой голову лорда-протектора, которую он отрубил, она дьявольски расхохоталась и дала две пощечины мертвой голове. Потом она приказала увенчать ее картонной короной и повесить на стену Йорка вместе с седовласой головой лорда Солсбери.

– Оставьте между ними место еще для двух, – приказала она. – В один благословенный день там будут головы графа Марча и графа Уорика!

– Нет больше графа Марча, мадам! Отныне он герцог Йорк, – поправил ее Бэкингем.

– Вы правы, милорд. Но радость моя только возрастет от этого.

Победа была полной, но Маргарита совершила непоправимую ошибку: впервые в эти времена, когда худо или бедно, но пытались соблюдать законы рыцарства, она призвала палача.

По приказу королевы он безжалостно рубил головы взятой в плен знати, а простолюдины приканчивали раненых. Никогда еще ненависть не проливала столько крови, надеясь, что она ее утолит. Нежная принцесса из цветущих садов Франции, внимавшая поэтам и музыкантам, стала тридцатилетней женщиной с сердцем, выжженным местью, которую она ничем не могла насытить…

Англичанам надолго запомнилась жуткая битва при Уэйкфилде.

Кровавые подвиги Маргариты не принесли ей желаемого.

То, чего не смог достичь Уорик интригами, Йорк – хитроумными уловками, Маргарита достигла жестокостью: Лондон отвернулся от больного короля. Он пожелал видеть на троне Эдуарда Йорка и восторженно приветствовал его, восхищаясь несравненной красотой молодого человека, его золотыми кудрями, белозубой улыбкой и отвагой.

В страстном порыве столица подарила ему себя, не подозревая, что ее рыцарь лишен сердца и жесток, как восточный сатрап.

Он не один отличался жестокостью в своей семье, которая с течением времени уподобится печальной памяти Атридов. Придет время, и Эдуард убьет своего юного брата Эдмунда, а их младший брат, Ричард Горбун, настолько же уродливый, насколько Эдуард красивый, сев на трон под именем Ричарда III, покажет свою черную душу.

Но в эту минуту Эдуард пьянел от восторга толпы, подносящей ему корону.

А Маргарита тем временем двигалась к Лондону, желая вырвать из рук Уорика своего бедного супруга. К несчастью – это присловье отныне будет ей беспрестанно сопутствовать, – она совершила новую ошибку: разделила свою армию с тем, чтобы драться сразу с двумя войсками, одним из которых командовал Эдуард, а другим – Уорик. Одну часть армии Маргарита оставила за собой, вторую отдала под начало Оуэну Тюдору, возможно, единственному человеку, которому она доверяла.

Она очень любила Оуэна, он был ее другом и наперсником. Королева поверяла ему свои надежды и тревоги. Оуэн Тюдор беззаветно любил Екатерину и поэтому с нежностью и теплом относился к Маргарите, хотя проснувшееся в ней неистовство его смущало.

– Вы отравляете себе душу, мадам, – говорил он ей. – Не могли бы вы стать более милосердной?

– А ко мне были милосердными? Кто проявил милосердие к моему супругу, держа его в заточении? Нет, друг мой, до тех пор, пока будет жив Уорик, я буду без малейшей жалости преследовать его друзей и всех тех, кто помогает ему строить козни.

Возразить Тюдору было нечего. Он и не возражал. Поцеловав маленького принца, которому очень хотелось отправиться на войну вместе со взрослыми, Оуэн встал во главе воинов, пришедших с севера. Они ему не нравились. Он им не доверял, и не без оснований. Королева постоянно нуждалась в деньгах и вынуждена была позволять наемникам оплачивать их услуги самостоятельно, грабя и разоряя страну, по которой они шагали. Они и грабили, черня день за днем королеву Маргариту, которую стали звать Кровавой.

Глядя вслед Оуэну, удалявшемуся по выпавшему снежку, который под ногами людей и лошадей мгновенно превращался в грязь, Маргарита почувствовала, как у нее защемило сердце. Больно-больно. Ей захотелось позвать его обратно. Но новый герцог Йорк двигался со своим войском, его надо было остановить. Больше Маргарита не видела Оуэна. 1 января возле Мортимерс-Кросс состоялась битва, в которой Белая роза потерпела поражение. Оуэн Тюдор попал в руки Эдуарда и был казнен. Большинство солдат его бросили.

Маргарита узнала печальную весть из уст Джаспера, которому удалось остаться в живых и избежать плена. Узнала и горько заплакала. Неужели все, кого она отличала любовью или дружеской приязнью, обречены на гибель? Но долго горевать не было времени. Приближался Уорик и вез с собой драгоценного заложника – несчастного короля, – с которым не желал ни на минуту расставаться, надеясь с его помощью принудить королеву к уступкам до того, как начнется сражение. Он уже знал о победе Эдуарда и лелеял надежду, что Маргарита окажется в его власти в тот самый вечер, когда произойдет их встреча. Но встреча вышла не такой, как он ожидал.

Охваченная яростью и горем, желая во что бы то ни стало вернуть супруга и наследство сына, маленького отважного воина, который следовал за ней, как тень, Маргарита со стремительностью фурии обрушилась на Уорика, застав его врасплох. Встреча произошла под Сент-Олбансом, что воодушевляло Маргариту еще больше: она хотела отомстить за поражение, и ей это удалось. Войска Уорика побежали в беспорядке, и король, находившийся в стадии просветления, этим воспользовался.

Произошло чудо.

Король вел коня под уздцы, стараясь не топтать мертвые тела, и возле фонтана, где когда-то лежали непогребенными Сомерсет и Клиффорд, он увидел Маргариту. В сияющей кольчуге, в шлеме, украшенном золотом и драгоценными камнями, она, сидя верхом, походила на великолепную амазонку. Маргарита соскочила с лошади, отшвырнула меч и, раскрыв объятия, бросилась к супругу.

– Мой возлюбленный муж!

– Моя прекрасная воительница!

Они обнялись, плача от радости, а колокола аббатства звонили, разнося весть о победе. После жены король обнял маленького принца, и из глаз у него снова покатились слезы.

– Он был рядом со мной во всех сражениях, – сказала Маргарита, гладя сына по голове. – У него душа отважного рыцаря.

– Что ж, придется вручить ему рыцарский меч.

Вокруг царственной четы толпились солдаты, приветствуя ее восторженными криками. Чета двинулась к аббатству, чтобы в соборе возблагодарить Господа за сотворенное Им чудо. Целый год прожили Генрих и Маргарита в разлуке.

Но времени, чтобы праздновать и радоваться, не было. Уорик бежал в сторону Лондона, чтобы там укрепиться. Нужно было спешить и постараться догнать до того, как ворота столицы за ним закроются. Увы, очень трудно было собрать солдат, наслаждавшихся грабежом и сведением счетов…

Когда войско Маргариты достигло столицы, Уорик уже вошел в город, и с его стен на подошедших смотрели жерла пушек. Ворота были закрыты, и, когда королевская чета приблизилась и приказала их открыть, в ответ понеслись оскорбления.

– Идите свой дорогой! – кричал лорд-мэр. – Мы не имеем дела с предателями, которые посмели привести на нашу землю врагов. Завтра у нас будет настоящий король, Эдуард IV, милостью Божией повелитель Англии и Франции, принц Уэльский, лорд Ирландский!

Глаза Генриха наполнились слезами. Несчастный, проживший целый год пленником, не мог понять, почему его вдруг так возненавидели. Хотя и ему показалась странной армия, собранная женой, и в какой-то мере он мог понять недовольство лондонцев, ведь шотландцы… Откуда они здесь взялись?

Слабый ум короля вновь затмился. А Маргарита, положив ему на плечо руку, шептала:

– Умоляю вас, возлюбленный мой, не доставляйте им радости видеть ваши слезы! Эти люди – ваши подданные, поднявшие мятеж, ничего больше.

И король ответил:

– Неужели? Вы так думаете? Вы необыкновенно красивы, леди! Скажите, кто вы?

Маргарита прикрыла глаза, стараясь удержать хлынувшие слезы. Супруг вновь покинул ее и удалился в страну, куда никто не мог за ним последовать. Но это ли было главное несчастье?

Лорды между тем держали совет. Англичане, возмущенные поведением лондонцев, хотели немедленно осадить бунтующую столицу, в то время как шотландцы вполне разумно считали, что город такой величины можно взять только с помощью предательства, тем более что у них нет машин, необходимых для осады.

– Стоя под этими стенами, вы только изнурите себя, мадам, и нас вместе с вами, – сказал Маргарите лорд Дуглас.

– И что вы советуете?

– Отступить. Вернуться в Шотландию и собрать там новую армию. Мы уже приносили вам победы.

– И забирали немалую добычу! Ваши солдаты спешат вернуться в Шотландию, чтобы насладиться ею, – с горечью уронила Маргарита.

– Вы ошибаетесь, мадам! Они с удовольствием будут воевать и дальше. Поверьте, обещание, что в один прекрасный день они станут хозяйничать в Лондоне, придется им по вкусу.

– Но сейчас они спешат домой.

– Чтобы вернуться, если вы меня послушаетесь. У вас есть надежный город, где вы могли бы подождать приход новой армии?

– Думаю, в Ковентри это будет возможно.

– Туда и отступайте со своими англичанами. А я тем временем съезжу к ее величеству регентше и вернусь с солдатами. Вы же соберете всех, кто пожелает сражаться под знаменем Алой розы.

Маргарита последовала совету Дугласа и направилась с войском в Ковентри, и хотя старалась помешать солдатам выместить злобу на предместьях Лондона, не слишком преуспела. Слишком поздно Маргарита поняла, что безжалостные союзники отнимают у нее последние крохи почтения ее подданных. Но пожалела она об этом лишь на миг. Ее жгла испепеляющая ненависть к Уорику, не оставляя ни сожалений, ни раскаяния. И если у королевы, как и ее супруга, бывали минуты просветления, то случались они все реже и реже.

Дуглас в сопровождении надежного эскорта отправился в Эдинбург и скакал так быстро, насколько позволяла зима.

Уорик в Лондоне тоже спешил. Впоследствии именно за эти свои труды он заслужит прозвище «делатель королей». 4 марта в Вестминстере Эдуард Йорк был провозглашен королем. Толпа лондонцев восторженно его приветствовала. Мужчины восхищались, женщины обожали молодого красавца, так великолепно выглядевшего в короне и мантии. Город праздновал, люди поздравляли друг друга с тем, что отправили француженку с ее сворой к северным туманам. Поздравляли, возможно, несколько преждевременно… И все же в городе пили, ели, плясали до тех пор, пока колокола не сменили мелодию. Настало утро, и они ударили в набат, призывая взять оружие всех мужчин и приготовиться к защите столицы всех стариков и женщин. Тревожная новость обежала Лондон: француженка получила подкрепление. Говорили о шестидесяти тысячах солдат. Все добрые англичане должны были встать с оружием против кровавой Мессалины, которая не постыдилась призвать на помощь шотландских собак и ради своей гордыни опустошить Англию! Примерно с такими речами обращался к народу Уорик. Его металлический голос звенел над толпой, и люди со всех сторон стекались под его знамена. Они готовы были идти в бой с песнями, страстно желая свободы и благополучия своему королевству. Огромная армия поднималась против врагов…

Маргарита недолго пробыла в Ковентри. Она медленно двигалась к северу и обосновалась в Йорке, в том самом замке, который принадлежал узурпатору, по-иному королева его не называла. Отсюда Маргарите легче было собирать людей Ланкастеров, потому что их земли в основном лежали на севере страны, да и шотландцы могли добраться сюда гораздо быстрее. Зато Эдуарду IV, если он вдруг пожелает драться, придется проделать немалый путь.

В канун Вербного воскресенья коронованная воительница обнаружила, что у Йорка стоят войска Уорика, и поняла, что предстоящее сражение будет величайшим в мире. На этот раз в бой вступят не две и не три тысячи солдат, а два огромных войска. Под ее началом было шестьдесят тысяч человек, и она надеялась, что такая сила сметет противника. Однако за спиной «делателя королей» стоял Лондон, и к нему со всех сторон стекались новые отряды солдат. На поле сражения под Таутоном выстроилось более ста тысяч воинов, когда Эдуард прибыл со своей тяжелой кавалерией. Сто тысяч человек, родившихся на Британском острове и готовых жить друг с другом по-добрососедски, были ввергнуты безумием сеньоров в пекло. Настоящим адом стала Таутонская битва, самая смертоубийственная в тот век. Двое суток англичане убивали друг друга, и вместе с ними бушевала снежная буря, ослепляя их и заставляя принимать друга за врага.

Первый день не принес никому победы, но юный Клиффорд так яростно атаковал противника, что нанес ему большой ущерб. Люди Белой розы готовы были сдаться, но тут Уорик совершил безумный жест. Подобные жесты, случается, поворачивают колесо фортуны и возвращают мужество войску. Он соскочил с коня, полоснул по нему мечом, встал на колени и на мече, как на кресте, поклялся, что покинет битву только мертвым, и врубился в схватку. Солдаты ринулись за ним. Беглецы повернули обратно и, вдохновленные его примером, тоже стали сражаться. Через час от руки Уорика погиб молодой Клиффорд.

Битва продолжалась всю ночь и весь следующий день. Ветер изменил направление и бил теперь в лицо солдатам Алой розы, но они, желая во что бы то ни стало победить, сражались, как львы. Настала минута, когда они уверились, что битва выиграна. Но тут подоспело подкрепление от нового короля. Подошел герцог Норфолк со своим отрядом. Его прибытие стало для Алой розы гибелью.

Страшный бой шел между двумя речками, Кок и Варф. Поначалу они служили ланкастерцам надежной защитой. Но затем они со своими скользкими обледенелыми берегами превратились в ловушку. Мосты не выдержали и провалились под бегущими. Подоспела кавалерия Белой розы. Началась резня, одна из самых страшных в истории.

Маргарита с сыном, охраняемые во время кровавого кошмара лордами Дугласом и Ангусом, успели переправиться через Кок. Но не по своей воле. Маргарита не хотела никуда двигаться. Она была в отчаянии, глаза ее из-за слез, снега и крови не хотели ничего видеть. Она забыла даже о сыне и желала одного: погибнуть в адском месиве! Но один шотландец взял повод ее коня, другой – коня юного принца, и они вывели их из бойни и проводили до Йорка, где Генрих VI, не слишком в себе, но и не совсем в безумии, молился в часовне, празднуя въезд Господень в Иерусалим.

Внезапное появление людей, покрытых грязью и кровью, которых он не узнал, напугало его. Маргарита поспешила избавиться от ратной одежды и преклонила перед королем колени:

– Нет времени молиться, мой король! Господь нас оставил своей милостью. Нам нужно бежать, и как можно быстрее!

Король смотрел на Маргариту с ласковой улыбкой и, по всей видимости, не понимал, что происходит.

– Бежать? Куда? Погода очень плохая. И сегодня воскресенье.

– Мадам! Мадам! – возвысил голос Дуглас. – Нет времени на молитвы и учтивости. Переоденьтесь в сухую одежду, возьмите все, что есть драгоценного, и простите мне то, что я сейчас сделаю!

Гигант Дуглас был горой мускулов. Без видимого усилия он поднял короля на руки, потом, словно мешок, перекинул его на спину и крикнул, что идет на конюшню и чтобы туда принесли багаж.

Маргарита, окаменев, осталась стоять посреди часовни. В часовню вбежала Ализон, ей королева доверила супруга, отправляясь вместе с войском на битву. Ализон держала в руках черный плащ с капюшоном, в который укутала госпожу.

– Я с утра уже уложила ваши вещи и приказала отнести их в конюшню вместе с вещами его величества.

Маргарита посмотрела на Ализон с неприязнью:

– Ты не верила в нашу победу? Ты, моя самая преданная подруга?!

– Исход битвы – не моя забота, мадам. Я здесь для того, чтобы ухаживать за вами и быть всегда у вас под рукой. Будь победа наша, мы бы подняли вещи обратно, только и всего. – и Ализон улыбнулась с такой простодушной сердечностью, что одеревеневшая от горя Маргарита оттаяла. Горько заплакав, она бросилась в объятия Ализон.

Так они и стояли, обнявшись, когда в молельню снова вошел Дуглас.

– О чем вы думаете, мадам? – рассердился он. – Вы что, не понимаете? Вам нельзя терять ни минуты! Вы же знаете, как только Йорк покончит с пленными и прикончит раненых, он пустится за нами? Не сомневайтесь, Уорик уже близко.

– Мне доносили, что он ранен.

– Таких людей, как Уорик, не останавливают раны. И полумертвый он побежит по вашим следам, потому что ненавидит вас.

– Думаете, я ненавижу его меньше? Но вы правы: поспешим!

Несколько минут спустя маленький отряд молча покинул замок Йорк через потайную дверь, ведущую прямо в поле, и скрылся в ночной темноте. Мело по-прежнему, и через короткое время снег засыпал следы беглецов.

Маргарита вернулась в Шотландию, но надеяться ей было не на что.

– Сестра моя, вы больше не можете на меня рассчитывать, – сказала ей Мария Гелдернская. – Я уже отдала вам всех солдат, каких могла.

Маргарита молча смотрела на белокожую некрасивую блондинку, сидевшую напротив. Полученный отказ окончательно сковал ее холодом. Сидя у ярко и горячо полыхающего камина, Маргарита чувствовала, что ей никогда не согреться.

Догадываясь о мыслях кузины, регентша улыбнулась и предложила:

– Почему бы вам не дать себе небольшой отдых? Вы перенесли тяжелое испытание. Женщину менее мужественную, чем вы, оно раздавило бы. А вам предстоит заботиться о короле – вашем супруге – и о вашем сыне. Поле битвы – хорошая школа для юного воина, но он провел в ней слишком много времени. Поверьте, вам необходимо отдохнуть.

– Отдохнуть? Мне?!

– Да, конечно. Ум светлеет, когда телу спокойно. А вы так измучены.

– Признаю, это так. Но где мне найти покой, если узурпатор завладел короной моего господина короля, помазанного на царство в Вестминстере, если он порочит моего сына, называя его незаконным?! О, если бы я была мужчиной!

– И что бы вы сделали?

– Вызвала бы его на Божий суд! И в этом поединке Господь даровал бы мне победу, потому что правда на моей стороне!

Мария Гелдернская не возражала, но про себя подумала, что новый король столь же твердо верит в свою правду и не сомневается, что Бог на его стороне.

– К сожалению, вы не можете даже послать вместо себя рыцаря с вызовом. Хотя, я знаю, многие с радостью повезли бы его. Джеймс Дуглас, например. Но новый король не примет его и просто казнит дерзкого юношу.

– Что я могу предпринять, если вы не хотите мне помочь?

Регентша сдвинула брови:

– Вы несправедливы ко мне. Я не сказала, что не хочу. У меня нет такой возможности. Поймите, на моих плечах королевство, и я отвечаю перед моим сыном за его народ и за его земли. Я уже дала вам много людей…

– За хорошую добычу. Многие из них обогатились. И вы получили Бервик.

– По счастью, да. Но кто вам сказал, что Эдуард IV, окрыленный своей победой…

– Герцог Йорк! – возвысила голос Маргарита.

– Что герцог Йорк не решит отомстить нам за участие в вашей войне? Мне нужно защищать Шотландию.

– Лучшая защита – нападение!

– Даже не думайте об этом. Лучше примите то, что я вам предлагаю: надежный замок неподалеку от Эдинбурга, где вы с семьей сможете в безопасности набираться сил. Дайте возможность подрасти вашему сыну, Маргарита. Повзрослев, он будет вам благодарен и станет вашим рыцарем-защитником.

Настаивать на своем было бы неуместно. Маргарита согласилась принять смотрящий со скалы в море замок Данбар, который был ей предложен в качестве убежища. В этом замке укрылся несчастный Эдуард II после битвы при Бэннокберне. И когда Маргарита вошла в его стены, похожие на сгустки лавы, она в самом деле почувствовала себя в безопасности.

– Я видела замки приятнее, – сказала Ализон, – но не видела надежней. К тому же отсюда можно сбежать от врага по морю.

Сбежать? Нет уж. Маргарита не из тех, кто сбегает.

Дни шли за днями, и у Маргариты, смотревшей на бесконечную череду серых волн, разбивавшихся о скалы, зародилась неожиданная мысль. Она возникала всякий раз, когда королева вглядывалась в горизонт. Там, за чертой, что так часто тонет в тумане, лежит материк под названием «Европа», на нем Голландия, которой владеет бургундский герцог, на нем Франция! Ее родина, ее защитница, потому что теперь у нее нет ничего, кроме крыши над головой в Шотландии.

Маргарите страстно захотелось вернуться на родину, и понемногу в ней стала крепнуть надежда: Франция ее поддержит, если она попросит помощи!

Суровая северная зима лютовала над замком, обрушивая на него то метель, то ураган, а Маргарита все чаще погружалась в воспоминания, воскрешая то детство, то юность. Как бы ей хотелось вновь увидеть плавную Луару и замок в Анжере мягкой теплой весной, которая не треплет деревья яростным ветром. Полюбоваться миндалем в цвету и виноградниками, дающими терпкое ароматное вино! Встретиться вновь с… Пьером де Брезе!

Имя всплыло неожиданно, само собой, стоило возникнуть в памяти виноградникам и цветущим деревьям. Они гуляли среди них и были счастливы. Вспомнив рыцаря своей молодости, сердце Маргариты согрелось. А когда она думала о других, сердцу становилось больно. Обиднее всего вспоминался Сомерсет. Как она могла после рыцаря де Брезе, после воина Саффолка поддаться обаянию пустышки?

Да, ей хотелось снова увидеться с Пьером де Брезе! Услышать его теплый голос… А какая у него улыбка… На его силу можно опереться. Он же, кажется, теперь первый министр у Карла VII? Всемогущий владыка, который мог бы ей дать совет, помочь… И возможно, полюбил бы ее? Как давно она сладко не нежилась в объятиях любящего мужчины.

И вот однажды вечером, когда несколько ее верных друзей собрались в замке после охоты, Маргарита заговорила:

– Друзья мои, если мы хотим вернуть трон, который пока занимает герцог Йорк, нам нужна мощная поддержка. Я вспомнила, что я французская принцесса, и хочу с приходом весны плыть во Францию. Что вы на это скажете?

– А вы не боитесь обмануться в ожиданиях, мадам? – спросил молодой Сомерсет, который повсюду следовал за Маргаритой в тайной надежде, что однажды займет место своего отца. – Карла VII больше нет, царствует дофин Людовик, человек суровый, неуступчивый, можно даже сказать, жестокий. И нас он терпеть не может.

– Он может не любить англичан и при этом выслушать королеву Англии, которая хочет вернуть королевство своему сыну. Если Лондон к нам вернется, я приложу все силы, чтобы обеспечить дружбу и мир между нашими странами, которые так долго воевали. Я всегда этого хотела, но этого не желала Англия, и теперь она воюет сама с собой. Я бы охотно предоставила ее собственной участи, но мой сын, принц Уэльский, заслуживает борьбы, которая ведется ради него. Что вы на это скажете, милорды?

– Имея то, что мы имеем сегодня, и не больше, почему бы не попробовать? – отозвался Дуглас. – Король Людовик сохранил шотландскую гвардию своего отца и, говорят, очень о ней заботится. Если мы будем с вами, мадам, он вас выслушает. Я голосую за путешествие.

– Я тоже, – откликнулся другой дворянин. – Но как нам поступить с его величеством королем? Должны ли мы подвергать его опасностям путешествия?

– Нет. Я возьму с собой только сына. А что касается супруга, то я желаю, чтобы самые смелые из вас составили эскорт и сопроводили его к Джасперу Тюдору. В Харлехе, где мы пребывали до Шотландии, он будет в безопасности, и никто не обвинит его в том, что он покинул пределы королевства и живет у своих злейших врагов. Его величество отбудет первым. А мы дождемся тех, кто сопроводит его в Уэльс.

Приняв столь важное решение, Маргарита почувствовала невероятное облегчение. Она не хранила теплых воспоминаний о бывшем дофине, в ее глазах он был злым уродцем, уморившим дурным обращением свою милую жену, но она его не боялась. Она видела слишком много настоящих ужасов и пережила столько горя, что дурной характер знакомого ей человека не мог ее устрашить. И потом, рядом с королем будет Пьер де Брезе! Он настоящий рыцарь, и у него изворотливый ум, он сумеет дать ей хороший совет и, быть может, даже повлиять на своего грозного господина…

Когда дни стали длиннее и погода по сравнению с зимней улучшилась, Маргарита попросила у регентши крепкий и хорошо вооруженный корабль. Мария Гелдернская охотно его предоставила, сильно обрадовавшись такому исходу. Королева Алой розы со своими приверженцами отправилась в Бервик, ставший шотландской крепостью, села на корабль и отплыла во Францию, веря, что чертополох, украшавший флаг на мачте, обеспечит ей дружеский прием.

И вот через семнадцать лет, благополучно окончив морское путешествие, Маргарита со своим юным сыном ступила на французскую землю в Арфлёре, куда когда-то причалил корабль Саффолка.

Глава 8. Эксгемский лес

Королевский флаг развевался над замком Амбуаз, когда Маргарита с сыном и малочисленной свитой прибыла туда.

– Надеюсь, на этот раз встреча состоится, – пробурчал молодой Сомерсет. – Или нам снова скажут, что король только что отбыл в другую резиденцию?

С тех пор как английская королева покинула Анжер, она ездила следом за королем, ища с ним встречи. Разумеется, он знал о ее прибытии, как знал обо всем, что творится у него в государстве, но не спешил с ней увидеться. Скорее, можно было сказать, что он бегал от Маргариты, потому что из Сомюра, где, как ей сказали, король гостил на землях своего кузена Рене, он отправился, бог знает почему, в Блуа, где у него не было никаких дел, а из Блуа – в Монтиль-ле-Тур. Но, похоже, в Амбуазе странников ждала удача. На этот раз они успели вовремя.

Маргарите стало немного спокойнее.

Ее пребывание у отца в Анжере тоже не стало тем утешением, каким виделось издалека. Конечно, король Рене принял дочь и внука с присущим югу теплом, каким отличался дорогой его сердцу Прованс. Но он не понял, что его дочь переживает трагедию. Она стала шекспировской героиней до того, как великий драматург появился на свет, женщиной, рожденной огнем сражений, а ее отец походил на короля Ивето: влюблен в молодую жену, Жанну де Лаваль, в свои сады, турниры, поэтов и алхимиков. От дочери пахло лондонским туманом и порохом, от отца – мускусом и дорогими духами, без которых не мог обойтись немолодой мужчина, деля постель с юной женщиной. Маргарита очень скоро поняла, что ничего не дождется от очаровательного сумасброда, постоянно живущего на грани разорения.

– Вам может помочь только король Франции, – сказал ей отец. – Если захочет! Что совсем необязательно. Вы же знаете, он человек со странностями.

– Да, я помню малыша-принца, всегда злобного и вспыльчивого. Но я надеюсь на его мудрого советника. Думаю, он сможет мне помочь.

– Мудрого советника? Кого вы имеете в виду? Брадобрея или прево?

– При чем тут они? Я имею в виду Пьера де Брезе.

Рене посмотрел на дочь с непритворным сочувствием. Англия и в самом деле край света, они живут там, как в каменном веке, не представляя, что делается на континенте.

– Жаль, что вы понятия не имеете, что происходит у нас во Франции! Мессир де Брезе был всемогущим министром при покойном короле Карле VII, но теперь у нас царствует Людовик XI. Они друг друга не любят. Впрочем, Людовик не любит никого. По слухам, ваш друг де Брезе, мягко говоря, плел интриги против короля и теперь находится в тюрьме. Кажется, в Лош.

– О господи!

Если бы небо обрушилось Маргарите на голову, она бы не была так потрясена. Пьер де Брезе – узник! И возможно, обречен на смерть! Неужели судьба припасла ей только удары и здесь, во Франции, которую она так любит! Но Маргарита не склонялась под ударами, а умела преодолевать их.

– Что бы ни было, а с королем я увижусь! – объявила она к величайшему восхищению отца, который не уставал изумляться, что дал жизнь этой грозной орлице. Она пошла в мать: покойная Изабелла обладала такой же энергией и такой же гордостью. И король Рене, понизив голос, прибавил, что она была лучшей супругой, какую только может пожелать мужчина.

– Что ж, король не так далеко, он в Сомюре, совершает паломничество в любимый монастырь вашей бабушки Иоланды, которую он обожал.

– В Сомюре? А вас он не собирается навестить?

– Нет, и я об этом не жалею. Я его не люблю, а он меня ненавидит. За что, правда, понять не могу. Я не причинил ему никакого вреда.

Маргарита сразу же подумала, что слово «ненавидит» вряд ли уместно. Наверное, лучше было бы сказать, презирает. Если Людовик XI действительно тот суровый правитель, как о нем отзываются, он вряд ли одобряет старого любезника с причудами. Но кроме дурных вестей отец сообщил ей и хорошую: Людовик чтит память их бабушки, Иоланды Арагонской, которая вырастила Маргариту. Возможно, это хоть как-то ей поможет. Хотя надежда была слабой.

Маргарита вспоминала бабушку, поднимаясь ступенька за ступенькой по лестнице, ведущей в королевскую обитель со стороны сада. У дверей стояла стража. Джеймс Дуглас оглядел стражников с немалым удивлением: под синими плащами с золотыми лилиями блестели серебряные кирасы, но вместо касок на головах были шляпы, украшенные белыми перьями цапли.

– Неужели шотландцы? – прошептал он. – Неужели знаменитая гвардия Карла VII?

– Именно так, милорд, и скажу вам прямо, я еще не видела, чтобы шотландская гвардия была так великолепно одета и вооружена. Король, очевидно, очень дорожит ею.

– И он совершенно прав, – заключил граф с широкой улыбкой. – Мне начинает нравиться ваш родственник, мадам.

Но сердечное расположение Дугласа улетучилось, как только они вошли в кабинет, увешанный коврами, где Людовик читал письмо, поглаживая голову большой белой борзой, лежащей возле него. Ничего располагающего не было во внешности Людовика XI. Узкое суровое лицо, длинный острый нос, пронизывающий взгляд из-под полей небольшой шляпы, украшенной образками. Шляпы, которая вскоре будет так знаменита. Одет король был более чем просто – в серую до пят рубашку, перехваченную кожаным поясом, с единственным украшением – золотой цепью на груди.

Но учтивость, с какой он встретил Маргариту со свитой, была безупречна. Он не обратил внимания на Сомерсета, но Дугласу сказал несколько лестных слов, превознося храбрость шотландских солдат и сказав, как высоко он их ценит. Затем свита вынуждена была удалиться, потому что король пожелал говорить с Маргаритой наедине. И тут не стал терять времени на лишние учтивости.

– Ваши дела плохи, кузина.

– Не могу возразить вам, ваше величество, иначе бы я не приехала. Узурпатор Эдуард IV одержал победу, встав во главе мятежников, и занял трон, который принадлежит моему сыну. Я не могу терпеть, чтобы попирались права моего супруга, получившего власть от Бога.

– После миропомазания узурпатор говорит то же самое. Я не вижу, что могу сделать для вас, кузина, если вы с армией в шестьдесят тысяч человек, а таких армий еще не бывало, не сумели одержать победу. Кто командовал вашей армией?

– Я сама! Я хорошо изучила Тита Ливия и уверена, что знаю военное дело не хуже любого военачальника.

Король взглянул на Маргариту с насмешливым удивлением.

– Вы сами, кузина? Но воевать не учатся по книгам. Неужели у вас не нашлось опытного воина, который мог бы возглавить такую огромную армию? В Англии, и особенно в Шотландии, как я знаю, есть немало славных рыцарей!

– Вы не ошибаетесь, славных рыцарей много, но мало настоящих военачальников. Те, что защищали Алую розу, убиты, а мой дорогой супруг, к несчастью, неспособен вести в бой солдат. Пришлось мне возглавить их.

– И они вам повиновались? Мне кажется это чудом.

– Да, это чудо, но люди Франции видели такое, и не так уж давно.

– Вы имеете в виду Орлеанскую девственницу? Но ее нам послал Господь. И после битвы она не призывала палача, чтобы покончить с пленниками. Выкупы за них принесли бы вам золото, мадам, а не ненависть.

Маргарита взглянула на Людовика с опаской: она не ожидала от него такой осведомленности. К тому же она вынуждена была признать, что он очень изменился. Она помнила вспыльчивого озлобленного юнца, который терпеть не мог красивых женщин и к мужчинам относился не лучше, но… Дофина, который беспрестанно воевал с собственным отцом и однажды настолько разъярился, что сбежал от него к герцогу Бургундскому, больше не существовало. Человек, который смотрел на нее холодным, но внимательным изучающим взглядом без сочувствия был настоящим королем.

Людовик молчал, желая, чтобы Маргарита хорошенько вдумалась в его слова.

– Будем говорить откровенно, – помолчав, предложил он. – Чего вы от меня ждете?

– Солдат и денег.

– Это я могу вам дать…

Фраза не была закончена, далее следовало непроизнесенное «но». Повисшая в воздухе неопределенность действовала Маргарите на нервы.

– Взамен чего? – спросила она.

Ответ на ее вопрос последовал незамедлительно:

– Кале.

Маргарита не ожидала это услышать. Тоска и безнадежность стеснили ей сердце.

– Это невозможно, – наконец произнесла она. – Кале бесконечно дорог сердцу англичан. Они не простят мне потери.

– Накопилось уже столько прегрешений, которых англичане вам не простят, кузина. И если Кале дорог сердцу англичан, то еще дороже он сердцу французов. Кале светит им как звезда с крайней точки нашего королевства. Вспомните, до Эдуарда III эти земли принадлежали французам, и англичане завладели ими по своему произволу.

– Кале мне не простят, – повторила с горечью Маргарита. – Владеть Кале – значит владеть ключом к Европе, контролировать морское судоходство. Кале – последнее владение англичан во Франции, якорь, брошенный островом на континент.

– Что ж, моя дорогая, поищите в другом месте то, за чем приехали ко мне. В отличие от вас, кузина, я дорожу кровью своих солдат. И не желаю рисковать ими, соглашаясь на авантюру. Для участия мне нужно оправдание хотя бы в моих собственных глазах. Кале или ничего!

Людовик встал, давая понять, что, по его мнению, разговор затянулся.

– Еще минуту, прошу вас.

Маргарита лихорадочно размышляла. Что ей, собственно, стоит отдать город, который так или иначе Людовик возьмет сам, силой своих солдат? К тому же наместник в Кале по-прежнему Уорик… Внезапно ей пришла в голову счастливая мысль:

– Если я приму ваше предложение, мне понадобится еще и военачальник, который сможет вести войну на территории Англии и выиграть ее.

– Я тоже так считаю. Можете быть уверены, что ваши войска будут в надежных руках. Я дам вам…

– Пьера де Брезе!

Под нахмуренными бровями темные глаза загорелись гневом.

– Теперь моя очередь говорить: это невозможно! Брезе находится в тюрьме. Он интриговал против меня и заслуживает…

– Смерти? Но, дорогой кузен, если бы заслуживал, то был бы уже казнен. Мне ли напоминать вам, что сеньор де Брезе – цвет рыцарства. Самый преданный из слуг его величества вашего отца, и… королева четырех королевств очень его любила? Он не слишком жаловал дофина, не скрывал этого, и, вполне возможно, взойдя на трон, вы тоже отнеслись к нему не слишком дружески. Но я не хочу другого военачальника, кроме де Брезе. Если вы хотите Кале, дайте мне де Брезе.

И вдруг Людовик расхохотался. Искренне, от души. Что случалось гораздо чаще, чем можно было подумать: у короля было хорошее чувство юмора.

– Что ж, – сказал он, – вижу, вы и я достойные внуки замечательной бабушки. Вы умеете постоять за себя. Иоланда была бы вами довольна.

Король подошел к столу, на котором лежали свитки, пергаменты, письменные принадлежности, взял один пергамент, набросал несколько слов и приложил свою королевскую печать.

– Возьмите. Приказ об освобождении сеньора де Брезе. Поезжайте сами к нему в Лош. И… привезите его ко мне. Но не спешите. Думаю, вам есть, что ему рассказать. Прошло немало времени с тех пор, как он был вашим верным рыцарем.

Очень давно Маргарита не испытывала такой чистой радости. Лицо ее просияло, и Людовик мысленно обругал себя «дураком»: для милой кузины, оказывается, живы детские забавы. Быть может, она отдала бы Кале за одного де Брезе?

– Да, чуть не забыл, за что и прошу прощения: вы, разумеется, гостья этого замка до вашего отъезда, кузина. Но я вас оставлю здесь одну, долг призывает меня вернуться в Плесси.

В глубине души король был доволен, что дело де Брезе разрешилось столь неожиданно. Он получил возможность великодушно простить бывшего сенешаля Нормандии. И… отправить его на войну, где отважный рыцарь, скорее всего, сложит голову.

А Маргарита, оставив сына и шотландский эскорт в Амбуазе, с небольшой охраной уже скакала галопом в Лош. Очень скоро ворота мрачного донжона, чьи застенки заставляли дрожать даже самых храбрых, отворились, и Пьер де Брезе оказался на свободе… Хотя, говоря по чести, он не слишком страдал в заточении, пользуясь немалыми послаблениями.

Увидев перед собой Пьера де Брезе, Маргарита подумала, что воскресла ее юность. Оказывается, она не забыла сердечных волнений, над которыми в те времена взял верх милорд Саффолк. Но Пьер де Брезе не исчез, он лишь плавно отодвинулся в тень, оставшись в глубинах ее памяти и сердца. Маргарита его не забыла. Тяжкие испытания, необходимость найти опору возродили старую любовь. Им обоим хватило взгляда, чтобы понять: ничего не изменилось, все можно начать сначала. Рыцарь ее юности вновь заставил биться сердце Маргариты. Ей исполнилось тридцать два, Пьеру де Брезе – пятьдесят четыре, но они показались друг другу прекраснее, чем прежде. И небо над долиной Луары было таким же безмятежным, и ночи такими же звездными…

Людовик великодушно вернул бывшему узнику его земли и должность, чтобы англичане не посмели сказать, будто королева вернулась с любовником, которого выкрала из тюрьмы. Пьер де Брезе вновь стал великим сенешалем Нормандии и тут же объехал ее, встречая восторженный прием. А Маргарита, вернув своего рыцаря, переживала новую весну, счастливую еще и тем, что Эдуард, ее сын, проникся симпатией к другу матери. А почему, собственно, нет, если этот друг готов постоять за его права?

Зато англо-шотландская свита Маргариты не была настроена так радужно. Благородный Дуглас не унизился до ревности и принял новую любовь королевы, которую она не скрывала. А вот молодой Сомерсет отнесся к ней иначе. Сердце Маргариты он считал своим семейным достоянием, и оно должно было перейти по наследству от отца к сыну. Его недовольство повлекло за собой досадные разногласия в маленькой свите королевы.

Но, как бы там ни было, в августе 1462 года Маргарита, получив двадцать тысяч ливров, взошла вместе с сыном и Пьером де Брезе на корабль, возглавив флотилию из десятка судов. Флотилия держала курс на Тинмут, что неподалеку от Ньюкасла – порт, расположенный примерно в ста лье[17] от Лондона, поблизости от шотландской границы, наместник которого, по мнению Маргариты, был предан Алой розе. К несчастью для нее, ветер переменился и наместник, став горячим сторонником Белой розы, встретил корабли выстрелами из пушек. Флотилии пришлось срочно отступить.

– Плывем в Бервик, – решила Маргарита, – там мы точно будем в безопасности.

Но судьба вновь была не на ее стороне. Разразилась одна из тех летних бурь, какими славится Северное море. Она разметала флотилию и разбила три корабля. Большинство плывущих утонуло, а те, что спаслись и добрались до острова неподалеку от берега, были не спасены, а уничтожены моряками-йоркистами.

И все же остальные корабли доплыли до Бервика, отныне принадлежащего Шотландии, и там Пьер де Брезе разместил свой главный штаб. Маргарита, не медля ни минуты, послала эскорт за супругом в Харлех. Кто, как не он, должен был возглавить армию, собранную ради того, чтобы вернуть ему королевство.

Слух о возвращении королевы с новым войском и о воссоединении супругов распространился достаточно быстро, и немногие приверженцы Алой розы собрались и прибыли в Бервик. Среди них были два брата Сомерсета, Эдмунд и Джон Бофорт, а также молодой герцог Саффолк, что особенно тронуло сердце Маргариты. Сын Уильяма возмужал и взял в руки оружие отца.

Молодежь горела желанием как можно скорее идти на Лондон, но мнение Пьера де Брезе было иным. Будучи опытным полководцем, он считал, что их войску не одержать победы в открытом сражении, а значит, они должны вести партизанскую войну.

– Мы будем возвращать вам королевство по кусочку, – сказал он Маргарите, которой тоже очень хотелось ринуться на врага. – У нас нет пока достаточного количества солдат и денег. Нужно раздобыть и то и другое и обеспечить себя солидной поддержкой.

Осень и зима в Бервике остались в памяти Маргариты чудесным сном, полным мечтами о славе. Дни принадлежали войне, которая велась с успехом: пограничные английские крепости сдавались одна за другой, застигнутые врасплох стремительным нападением, а ночи принадлежали любви. В объятиях Пьера высокомерная королева, безжалостная воительница вновь становилась молодой, красивой, страстно влюбленной женщиной. Новый полководец вызывал не меньшее восхищение и у мужчин – он был рыцарем без страха и упрека. Король по-прежнему блуждал среди неведомых туманов, а Северное море не скупилось на свои. Но зимние ночи за толстыми крепостными стенами в покое, где в большом камине полыхали дрова, были такими сладкими на кровати под бархатным пологом! И так легко в эти ночи верилось, что все возможно вернуть и так легко дотянуться до победы.

Маргарита, счастливая вернувшейся к ней любовью, которая затмила ее прошлое, не придала значения ревности Сомерсета. Она считала его мальчишкой, который жадностью и гордыней пошел в отца, и не обращала внимания на чувства, о которых он твердил.

– Я не ваше наследство, – говорила она ему со смехом. – Моя любовь к вашему отцу переходит к сыну, как материнская.

– Но вы не моя мать, а я не дитя. Не думайте, что я буду долго терпеть привилегии великого сенешаля!

– Мы с ним знакомы с детства, и нет ничего удивительного, что я очень к нему привязана.

– К этому старику? Но посмотрите на него и на меня, он годится мне в дедушки!

– Вашими глазами смотрит ревность. Не будем больше говорить об этом. Ваше счастье, милорд, ждет вас совсем в другом месте. И я прошу вас оставаться моим дорогим другом и в будущем стать моим министром.

Сомерсет не желал ничего слушать, с каждым днем его гнев и недовольство возрастали. Одним весенним утром королеве сообщили, что молодой Сомерсет ночью покинул Бервик. Печально было и то, что уехал он не один: за ним последовал молодой герцог Саффолк.

От огорчения и обиды слезы закипели на глазах Маргариты.

– После моего супруга Сомерсет следующий в роду Ланкастеров. Надеюсь, всплеск дурного настроения и обиду он отправился переживать в один из родовых замков и присоединится к нам, когда придет день решающей битвы.

– Не рассчитывайте на него, – сообщил свое мнение де Брезе, у которого было время оценить юношу по достоинству. – Он молод, неистов и ненавидит меня. Мы с вами совершенно напрасно не принимали всерьез его ревность.

– Но не предаст же он собственный род и наше общее дело?

– Надеюсь, но не уверен.

Разобиженный, озлобленный Сомерсет перешел вместе со своими солдатами на сторону Белой розы. Кроме того, он сдал йоркистам замок Бамбург – самый важный опорный пункт Алой розы. Когда Маргарита узнала об этом, ее впервые в жизни покинуло мужество.

– Нас ждет катастрофа, – сказала она де Брезе. – Но я не хочу, чтобы она коснулась и вас. Вы нужны Франции.

– Вам единственной я хочу быть нужным. Мы отвоевали много земель и с каждым днем становимся сильнее. И пока нам никто не сказал, что противник доверился перебежчику.

Де Брезе не ошибся. Сторонники Йорков не только не раскрыли объятий Сомерсету, но даже не поблагодарили его за предательство, которого никто от него не просил.

Что было делать молодому человеку? Он вернулся и со слезами на глазах и в голосе молил Маргариту о прощении. Она простила. Скорее от усталости, чем поверив. Простила на словах. Большего он не заслуживал.

Между тем краткое пребывание Сомерсета в лагере Белой розы не прошло бесследно. Он передал врагу несколько весьма важных сведений, которыми Эдуард IV и Уорик поспешили воспользоваться. Так, например, он сообщил, что у королевы в скором времени соберется мощная армия, с которой она сможет идти на Лондон. Йоркисты решили добиться успеха быстротой действий. Они двинули свои войска первыми, дошли до Эксгема, неподалеку от пограничья, и таким образом вынудили де Брезе принять бой.

– Мы не можем допустить, чтобы нас заперли в Бервике. Здесь останется только король…

Увозить Генриха не было смысла. Улучшения становились все реже и длились все короче. Он узнал Маргариту, когда она пришла с ним проститься, и с ласковой улыбкой пожелал ей «хорошего путешествия». Еще он попросил ее заботиться о своем здоровье и поскорее вернуться к нему в часовню, чтобы вместе молиться Господу. Ни на секунду бедному больному не пришло в голову, что Маргарита отправляется сражаться за его трон.

Теплым майским днем со странной щемящей тоской Маргарита смотрела вслед костлявой фигуре короля в черном бархатном платье. Он медленно спускался по большой каменной лестнице. Почему-то ей показалось, что они никогда больше не увидятся.

Маргарита вновь облачилась в блестящие доспехи, и вновь рядом с ней был маленький принц. Мальчику исполнилось десять лет, и мать ни на минуту не желала с ним расставаться. Принца сопровождал Фортескью, его наставник. Верная Ализон осталась в замке. Она заболела и не могла следовать за обожаемой госпожой.

– Не волнуйся, я скоро вернусь, – успокоила ее Маргарита.

Ей самой очень хотелось в это верить, но как она могла не понимать, насколько не равны их силы?

Уорик был прав, когда решил не давать врагу лишнего времени.

Сторонники Алой розы сражались ожесточенно, героически. Воодушевленные присутствием королевы, они делали больше, чем могли. Один только Пьер де Брезе сразил не меньше десяти солдат. Но похоже, на всех деяниях Маргариты лежало проклятие… Видя, что поражение неизбежно, бедная королева подхватила сына и побежала куда глаза глядят.

Вечером 8 мая 1463 года уставшая до изнеможения женщина, держа за руку маленького мальчика, брела по Эксгемскому лесу среди кустов и колючек. Лес этот пользовался в королевстве дурной славой, укрывая под сенью разбойников и беглых солдат. Маргарита давно бросила где-то кольчугу, потому что задыхалась в ней, кусты рвали на ней платье. Мальчик, голодный и утомившийся, хоть и старался держаться мужественно, не мог сдержать слез. Наступила ночь.

Беглецы, не в силах больше идти, прилегли у подножия дерева.

– Мама, – спросил маленький Эдуард, который не понял причины бегства, – почему мы одни? Мы заблудились? А где остальные?

Маргарите нужно было собрать все свое мужество, чтобы ответить сыну. Как объяснить, что за него больше некому сражаться? Как сказать об ужасе, который овладел ею при виде гибели верных друзей? Как признаться наследнику трона, что судьба его отныне – скитаться и прятаться в лесу?

– Помолимся, Эдуард, – прошептала Маргарита. – Помолимся, чтобы Господь пожалел нас и послал помощь. А потом засните хоть ненадолго, больше мы пока ничего не можем сделать…

Малыш положил голову матери на колени и вскоре в самом деле уснул. Он не видел, как над ними нависла темная фигура. Маргарита подняла голову – грязный простолюдин со злобным лицом и окровавленным ножом смотрел на нее, но она так измучилась, что даже не испугалась.

– Если ты ищешь золото, у меня его нет, – сказала она. – Но если мать качала тебя в колыбели, прошу, пожалей моего сына, он твой законный принц, сын Генриха Святого и наследник английской короны. Спаси его, и ты спасешь свою душу и, может быть, будущее своей родины.

Человек выслушал ее с большим удивлением, но, приглядевшись к красивой измученной женщине, не усомнился в правдивости ее слов.

Он встал перед ней на колени с неожиданной для разбойника кротостью и сказал:

– Дама, пойдемте со мной. Я дам вам кров, потому как ночами в лесу опасно. Уил Бен, как сможет, услужит вам.

Уил Бен был одним из тех, кто разбойничал в лесу по ночам, но Маргарита и маленький Эдуард последовали за ним без колебаний. Он привел их к себе в пещеру и устроил, как смог.

Из расщелины в скале Бен достал сыр и ломоть грубого хлеба.

– Ешьте и отдыхайте. Завтра схожу посмотрю, может, найду кого из ваших.

Удача ему улыбнулась. Выйдя на заре на опушку, Уил Бен встретил Пьера де Брезе, который с несколькими слугами разыскивал королеву. Ему сказали, что она побежала в сторону леса. Уил проводил господ к своей пещере, и Маргарита с радостным восклицанием упала в объятия рыцаря. А через секунду разрыдалась.

Пьер баюкал ее, как малое дитя, не мешая выплакаться. Ему нечем было ее утешить. Он мог только прибавить ей горя.

– Вы должны позволить мне увезти вас во Францию, мадам, – сказал он ласково. – Сражение проиграно, и я обязан позаботиться о вашей безопасности.

– Спасите моего сына, Пьер! Моя жизнь не имеет никакого значения…

– Неужели вы думаете, что я позволю Уорику распоряжаться вашей судьбой? Мне известно, что он, взяв в плен Сомерсета, тут же отрубил ему голову. И знаю, на этот раз он жаждет вашей головы. Конечно, вам должно в первую очередь думать о сыне, но подумайте и обо мне, любящем вас всей душой!

Как сладок был голос любви для несчастной, обездоленной женщины! Забыв уязвленную гордость, разбитые надежды, тяжкий груз потерь, который она постоянно влачила за собой, Маргарита впервые в жизни отдалась на милость чужой воли и смиренно прошептала:

– Я сделаю все, что вы пожелаете.

– Мы дождемся ночи. И этот славный человек, – сказал Пьер де Брезе, взглянув на Уила Бена, – выведет нас через лес на морской берег, а там, заплатив, мы сможем сесть на корабль.

– Неужели у нас есть чем заплатить?

– Да. До того как Уорик ворвался к нам в лагерь, мне удалось спасти все, что там находилось. И не забывайте, – тут он улыбнулся, желая успокоить Маргариту, – ни я, ни мои спутники не лишились пока состояния.

– Кто остался с вами? Лорд Дуглас?

– Нет. Он вчера был убит, но принц Уэльский будет рад узнать, что его наставник пришел вместе с нами и ожидает у входа, – прибавил он, повернувшись к Эдуарду.

И мальчик с радостным криком выбежал из пещеры:

– Сэр Джон Фортескью? Как случилось, что он с вами?

– Очень просто. Пока я безо всякого успеха разыскивал вас, нашел его. Он видел, как вы бежали вместе с сыном к лесу, но не смог вас догнать. Он бродил по опушке среди деревьев, не решаясь углубиться в чащу. Мой конюший едва его не пристрелил.

Для Маргариты было большим утешением узнать, что ее сын не лишился любящего и мудрого наставника, но сердце королевы не могло быть спокойным, не зная участи царственного супруга.

– Почему бы нам не вернуться в Бервик? Крепость принадлежит шотландцам, они охраняют короля. Там мы без труда получим корабль и сможем увезти Генриха с собой.

– Исключено, мадам. Мы не можем пройти сквозь вражескую армию, которая движется именно в этом направлении. Это было бы безумием.

– Неужели мы бросим короля? – прошептала Маргарита, и у нее опять показались слезы. – Он слабее ребенка.

– И в этом его спасение. Как бы ни был непримирим Уорик, он не посягнет на жизнь Генриха Святого. Он оставит его у себя узником, как это было недавно. За вами выбор, моя королева. Единственная надежда Англии – ваш сын.

Маргарита опустила голову, ничего не ответив. Де Брезе был совершенно прав относительно Генриха, но что станет с Ализон, оставшейся при короле? Ее верная служанка, неразлучная спутница, неужели ее не помилуют жестокие победители? Кто ей поможет?

На этот вопрос никто не мог дать ответа. Пришлось смириться и с этим.

Настала ночь, и Уил Бен повел их по лесу. Маргарита решила забрать Уила с собой. В прошлом он был солдатом, воевал во Франции под командованием Тальбота, потом его обвинили в воровстве и приговорили к повешению, но ему удалось обмануть караульщиков и сбежать под укрытие Эксгемского леса. Его отличное знание здешних мест и недюжинная физическая сила помогали беглецам.

Благодаря новому помощнику, решимости Пьера де Брезе и мужеству маленького отряда им удалось добраться до Сихема, маленького порта, которого еще не коснулась гражданская война и который чтил Алую розу. Они наняли два небольших суденышка и до того, как встало солнце, в молчании погрузились на них. Море было спокойным, дул попутный ветер.

Рассвело, и, глядя на удалявшийся берег в сером утреннем свете, королева внезапно забеспокоилась.

– Куда вы меня везете? – спросила она истеричным голосом.

– Капитан, – де Брезе указал на хозяина судна, которое приняло их на борт, – должен высадить нас в Булони.

– Скажите ему, чтобы вез нас в Эклюз!

– К герцогу Бургундскому? Но с какой целью?

– Всю долгую войну он был сторонником Алой розы. К тому же он самый богатый из принцев Запада. Если он захочет мне помочь…

– Мадам, – застенчиво начал Джон Фортескью, – надеюсь, вы не забыли, что герцог Глостер, женившись на Жакетте Люксембургской, крестнице герцога Бургундского, стал его смертельным врагом?

– Пусть. Но я племянница французского короля, с которым герцог в дружеских отношениях, насколько я слышала.

– Так было, – заметил де Брезе. – Но желательно знать, какие отношения сейчас. Герцог может подружиться и с… узурпатором. Герцог Бургундский никогда не упускает своей выгоды.

– А моя выгода в том, чтобы доказать герцогу, что его помощь нам – для него великое благо. Мы плывем в Эклюз!

Пришлось плыть туда, куда пожелала королева. Де Брезе прекрасно знал упрямую складку у нее между бровей и решительно поджатые губы, которые говорили, что Маргарита приняла решение и ничто не сможет заставить переменить его…

Между тем де Брезе и Фортескью не ошибались.

О, разумеется, Филипп Добрый и его супруга Изабелла Португальская вместе с детьми, графом и графиней Шароле, оказали прибывшим торжественный прием. Маргариту встретили в Брюгге как правящую королеву. Готовность услужить дошла до того, что ей с большой деликатностью помогли одеться по-королевски. Великий герцог Запада с удовольствием выделил красивой женщине драгоценные камни и несколько локтей парчи. В ее честь устраивали празднества, и престарелый герцог Филипп, по-прежнему чувствительный к женской красоте, ухаживал за Маргаритой, сочувствовал ей и даже плакал над ее несчастьями. Что, собственно, ничего особенного не означало: герцог плакал очень часто. Придворные поэты воспевали красоту Маргариты, но… Как только речь заходила о помощи, герцог ускользал, как угорь. И ограничивался высокопарными речами: Бургундия непременно поведет переговоры с Францией, нужно оградить от посягательств Белую розу, что так пышно и чудесно расцвела в 1463 году в английских садах.

На деле бургундские послы уже побывали при дворе нового английского короля.

И Людовик XI, после того как оплаченная им экспедиция потерпела поражение, вступил в тайные переговоры с Уориком, обещая ему не слишком теснить его торговые дела в Ла-Манше с тем, чтобы тот не отстаивал Кале.

После переговоров три страны подписали в октябре договор о мире, огласив решение отдать Эдуарду IV руку принцессы Савойской, сестры королевы Франции. Герцогине Бургундской поручили сообщить эту новость Маргарите. Договор подтверждал, что она лишилась короны и отныне стала частным лицом.

Изабелла Португальская, женщина большого благородства и не меньшей набожности, которую ее семидесятилетний супруг продолжал оскорблять любовными интрижками, всячески сочувствовала энергичной и мужественной Маргарите.

– Если вы пожелаете остаться у нас, – сказала она гостье ласково, – у вас будет кров, слуги, мир и покой.

– Я не нуждаюсь ни в мире, ни в покое, мадам. Вы несказанно добры, желая оказать мне гостеприимство, но я успокоюсь только тогда, когда мой сын взойдет на трон своего отца. Никто не имеет права росчерком пера устранять нас.

– Боюсь, вам придется научиться терпеть, дорогая. Думаете, мне легко говорить о терпении, потому что я старше вас? Нет, дело не в этом. Дело в Англии, где еще долго не будет мира. Живите за ее пределами и растите сына до совершеннолетия. К тому времени все переменится. Итак, вы принимаете мое предложение?

– Нет, мадам! Я поняла, что не интересую больше своего кузена, короля Франции, но у меня еще есть отец и брат. Они дадут мне пристанище, в котором я нуждаюсь. Я хочу вернуться к себе на родину, в Лотарингию. Это жесткая земля, там привыкли к несчастьям, но там случаются чудеса. Души в тех краях закаляются лучше, чем где бы то ни было, а я хочу, чтобы у моего сына была закаленная душа.

Маргарита в сопровождении Пьера де Брезе отправилась в Лотарингию к брату, Жану Калабрийскому. Вынужденный отказаться от своих прав на Неаполь, он покинул Италию.

Обняв сестру, он сказал ей:

– Мужества и прав недостаточно, сестра, нужны воля и помощь Господа, а Он, похоже, отвернулся от нашего дома. Вы хорошо сделали, что вернулись на родину…

Глава 9. Последний воин…

Замок Кёр, расположенный между Коммерси и Сен-Мишель, был невелик, но основателен и построен на месте старинного римского укрепления. Он смотрел на зеленую, полную очарования долину Мёзы, и сюда однажды вечером прибыли Маргарита с сыном в сопровождении Пьера де Брезе и эскорта из нескольких солдат под командованием офицера герцога Лотарингского. Пьер де Брезе провел в замке с Маргаритой ночь и на заре попрощался с ней.

Сенешаль не одержал победы, но выполнил возложенные на него обязательства: уберег жизнь и доставил под мирный кров принцессу и маленького принца, к которому успел привязаться. Теперь он возвращался к своему королю, призывавшему его на службу. Во Франции тоже было неспокойно: по примеру своих собратьев на острове знатные сеньоры проявляли непокорство.

– Вы вернетесь? – спросила Маргарита де Брезе, оседлавшего коня и склонившегося к ней.

– Только смерть помешает мне вернуться к вам! Разлука разрывает мне сердце, но, зная, что вам ничего не грозит, я уезжаю спокойно. Думайте обо мне, а я буду думать о вас. Вам я обязан счастьем всей моей жизни…

Маргарита не стояла и не смотрела вслед возлюбленному. Она поспешила в молельню рядом со спальней, упала на колени и просила Господа сохранить любимого. Ее мучило мрачное предчувствие, и горячей молитвой она пыталась от него защититься.

Неожиданное событие немного отвлекло Маргариту от ее горя. Слуги короля Рене привезли к ней Ализон, ее дорогую Ализон, с которой она успела проститься навеки. Одиссея этой женщины делала честь ее мужеству и характеру.

Вопреки опасениям королевы, йоркисты не отобрали Бервик у шотландцев, которые, дорожа этой крепостью, защищали ее яростно, как собака – кость. Ализон оставалась при короле Генрихе и ухаживала за ним, как могла, ожидая более светлых дней.

– Мы могли бы прожить так долгие годы, – рассказывала она, – но бедному королю становилось все хуже. Однажды, уж не знаю как, он обманул бдительность стражи, вышел из замка и потерялся неведомо где.

– Как же не поспешили за ним следом? Как же его не разыскали?

– Солдаты узурпатора постоянно следили за замком, нельзя было открыть им Бервик. Начальник гарнизона отправил меня к ее величеству регентше, чтобы узнать, как ему следует поступить. Но оказалось, делать уже нечего, и вскоре мы узнали, как все произошло…

– Короля нашли?

– Да, мадам.

– И где же он? Что с ним сталось?

Ализон опустила голову, чтобы скрыть закипевшие слезы.

– Он в Лондоне, в Тауэре. А что с ним сталось…

Ализон рассказала, как бедный король блуждал среди полей не один день, то голодный, то получая подаяние, пока его не узнал один из офицеров Йорка и захватил безо всякого труда. Зная, кто дороже заплатит, он отвел короля Уорику.

«Делатель королей» повел себя постыдно, и ничто не может оправдать его жестокости. Он опозорил себя наказанием, придуманным для короля, которое было хуже смертной казни. Бедного безумца привязали к хвосту лошади и протащили по улицам Лондона под улюлюканье, смех и оскорбления черни. А потом заперли в одной из камер Тауэра.

Услышав о поругании Генриха, Маргарита схватилась за сердце и зарыдала от гнева и бессилия.

– Бедный кроткий Генрих, – простонала она. – Он не заслужил такого варварского обращения! Что за народ такой, эти лондонцы?! Они называли его святым, они ему поклонялись! Кто же защитит честь нашего дома? В Англии больше нет никого, а сын мой слишком молод!

Ответ на вопрос Маргариты пришел со временем.

Маргарита Гелдренская постаралась отправить Ализон к Маргарите. Вскоре после ее приезда пришла еще одна дурная весть, хуже предыдущей: Пьер де Брезе погиб в битве при Монлери, где королевские войска сражались с опасной Лигой общественного блага, которой содействовал новый герцог Бургундии Карл, успевший заслужить прозвище Смелый.

Маргарита в отчаянии надела вдовью вуаль, что было оправдано трагической судьбой ее супруга, который в любую минуту мог лишиться головы. Она поклялась, что отныне всегда будет ходить в трауре.

И потекли дни, тихие и одинаковые, в маленьком замке в верховьях Мёзы, а люди стали слагать легенды о красивой и несчастной принцессе, которая никогда не покидает своей башни. Маргарита теперь только молилась и занималась воспитанием сына, руководил которым его наставник сэр Джон Фортескью. Когда-то он заботился и о несчастливом отце мальчика и тоже развивал в нем не только ум, но и тело, как подобает наследнику большого королевства.

Эдуарду исполнилось восемнадцать лет, когда в Кёр была доставлена грамота с королевской печатью. Людовик XI просил дорогую кузину соблаговолить оставить сельское уединение и приехать к нему в Амбуаз для обсуждения важного дела, касающегося ее сына. Для того чтобы убедить королеву в безотлагательности ее прибытия, гонца сопровождал эскорт шотландских гвардейцев с поручением доставить королеву с сыном живыми и здоровыми.

Несмотря на придворную учтивость, приглашение походило на принуждение, и Маргарите сразу же захотелось от него отказаться, но ее натура, страстная, энергичная, все еще полная сил, страдала от монотонности размеренной жизни. И потом, если встреча с королем сулила Эдуарду хоть малейший счастливый шанс, необходимо было им воспользоваться. Маргарита приказала готовиться к отъезду.

Со стесненным сердцем она въехала на дорогу, ведущую в Амбуаз. В последний раз, когда она ехала по ней, ее сопровождал Пьер де Брезе, которого она вызволила из Лош. Он был рядом, и даже если они ехали друг от друга поодаль, она знала: он чувствует ту же радость, что и она. А сегодня она не знала и даже не могла предположить, зачем ее пригласили в замок, где окна украсили цветами…

Людовик XI принял Маргариту с необыкновенной любезностью. Он расцеловал кузину, выразил обеспокоенность ее усталостью и предложил отдохнуть и как следует подкрепиться, прежде чем вести серьезный разговор. Он сделал Маргарите комплимент, восхитившись ее неувядающей красотой, и похвалил принца, сказав, что у него мужественное живое лицо. Маргариту обходительность кузена не подкупила, она сразу же перешла к делу:

– Сир, мой кузен, не думаю, что вы пригласили меня из желания повидаться с родственницей. Я хочу знать, ради чего мы приехали.

– Только ради вашего блага, будьте уверены. И если все получится, ваш сын, быть может, обретет трон своего отца.

– И что же должно получиться?

– Наберитесь терпения, дорогая. Вскоре вы встретитесь с господином, который приехал ко мне с предложением. Я склонен помочь ему в осуществлении его замысла. Но сначала к столу. Всему свое время.

Никогда еще обед не казался столь нескончаемым нетерпеливой королеве. Она ела мало и только по необходимости. Людовик говорил с Эдуардом об охоте, оба страстно ею увлекались. Наконец пришло время подняться из-за стола, король подал руку Маргарите и повел ее в парк. Они немного прошлись среди цветущих клумб и газонов с купами сирени, сквозь которые светилась Луара. Погода стояла теплая, легкие облака, похожие на перышки, оживляли небо.

Король и Маргарита молча дошли до скамьи возле цветущей сирени, и Людовик усадил спутницу.

– Сделайте милость, подождите здесь минутку, – сказал он перед тем, как удалиться.

Не сомневаясь, что таинственный господин очень скоро появится, Маргарита прикрыла глаза, постаравшись сосредоточиться и собраться с силами. Когда она подняла их, перед ней стоял Уорик…

Она вскочила с криком, в котором смешались испуг и гнев, будто она очнулась от привидевшегося кошмара. Но кошмар не рассеялся. Она побежала, но оказалась чуть ли не в объятиях Людовика, который, разумеется, был неподалеку.

– Выслушайте его, Маргарита, – сказал он тихо и серьезно.

– Вы не знаете, о чем просите! С той минуты, как я стала королевой Англии, этот человек преследовал меня своей ненавистью. Он бесчестил меня, распуская слухи, будто мой сын рожден не от короля, постоянно оскорблял меня, и не укройся я после последней битвы в лесу, моя голова красовалась бы на пике! Но добро бы он преследовал меня одну! Он посмел отдать на поругание черни моего бедного больного супруга, которого люди прозвали Генрихом Святым! Обрек своего короля на позор! И теперь имеет бесстыдство являться мне на глаза?! Презренный негодяй с руками по локоть в крови наших близких, которыми он вырвал Алую розу, чтобы ее растоптать!

Вне себя от гнева Маргарита взмахнула рукой, отгоняя от себя отвратительное видение и проклиная его.

– Выслушайте его, Маргарита, – повторил король. – Это ваш единственный шанс вернуть сыну корону.

Уорик стоял молча. Весь в черном, с вышитой белой розой на сердце, он сделал несколько шагов к королеве, достал из ножен шпагу и бросил к ее ногам. Потом опустился на колени.

– Возьмите ее, она ваша, – произнес он.

Подняв голову, он вперил в Маргариту тяжелый взгляд.

– Не нужно кричать так громко. Я знаю, вы меня ненавидите, и не могу вас за это упрекнуть. Но вспомните, как я впервые приехал к вам в Виндзор. С тех пор я не изменился, я любил вас до исступления, до желания стереть вас с лица земли, но не исцелился от пламени, жгущего меня.

– Что вам теперь понадобилось? Вы устали служить своему дорогому Эдуарду, бесстыжему узурпатору?

– Не будем говорить об узурпации. У нас это дело обычное. Но я действительно устал служить глупцу.

Маргарита всмотрелась в Уорика. Он мало изменился. Все то же смуглое, узкое, как лезвие, лицо, тот же горящий взгляд, тот же вызов, даже когда он стоит на коленях, а она его не поднимает. Он даже не постарел. Или совсем немного. Этого человека выковали из стали, несгибаемой и неподдающейся.

– Теперь вы захотели служить мне? – спросила она с горькой усмешкой.

– Я единственный, кто может вернуть вам Англию, потому что народ по-прежнему у меня в руках.

– И вернете мне несчастного супруга, убитого вами?

– Что за сказки? Генрих жив, он по-прежнему в Тауэре.

Посмотрев на лежащую на земле шпагу, Маргарита передернула плечами.

– Почему я должна вам верить? Кто поручится в верности вашей службы?

– Моя выгода!

Уорик признался с такой грубой прямотой, что Маргарита почувствовала: он не лжет.

– Выгода? И в чем же она? Вы держите Англию под своим каблуком, и вас прозвали «делателем королей».

– Именно. Я готов сместить Эдуарда и посадить на трон другого. Эдуард посмеялся надо мной. Вы знаете, кого он сделал королевой Англии, хотя должен был жениться на принцессе или, по крайней мере, на моей дочери, которая тоже королевской крови? Он женился на Элизабет Вудвилл, в замужестве леди Феррерс, которая была вашей фрейлиной. Интриганка спит в вашей постели, носит вашу корону и ваши драгоценности. Возможно, и ваши платья… Я не могу это вынести. Не могу видеть, как ее отец, получивший титул лорда Риверса, повсюду суется с немыслимой глупостью, а его родня занимает самые высокие должности. Царствует теперь не Эдуард, а его тесть и жена – женщина на семь лет старше короля, у которой уже были дети от другого!

Людовик, стоя неподалеку, с нескрываемым интересом следил за поединком двух незаурядных личностей, чья распря утопила Англию в крови. Он не вмешивался в неповторимый спектакль, он вслушивался в неповторимый диалог. И вот что он еще услышал.

– Все обстоит так, как я вам описал, мадам, – сказал граф, понизив голос. – Мне остается только сказать: я от всего сердца сожалею, что служил тому, кто этого не заслуживает. Мое сердце по-прежнему принадлежит вам.

Маргарита, невольно потрясенная услышанным, смотрела на него молча. Уорик выхватил из-за пояса кинжал, полоснул им себе по руке и окрасил кровью белую розу, вышитую на камзоле.

– Видите? Я ваш навсегда, до последней капли крови!

Маргарита медленно, не отрывая взгляда от своего заклятого врага, протянула ему руку. Она и представить себе не могла, что настанет день, когда он упадет ей в ноги. Все происходящее было из ряда вон, но за долгие годы борьбы Маргарита поняла: Уорик умен и силен. Она не верила, что он ее любит, не собиралась поддаваться чувствам, рожденным честолюбием, но ощущала невольное волнение, глядя на этого страстного человека. Давно уже не смотрел на нее мужчина с такой ненасытной жаждой.

Уорик прижался губами к протянутой руке. Людовик счел, что настало время ему появиться на сцене.

– Поговорим теперь о серьезных вещах, – сказал он мягко. – Но сначала поблагодарим Господа за то, что Он позволил мне помирить вас для вашего несомненного блага.

А в цветущем плодовом саду при замке разыгрывался другой спектакль, но он был чистой импровизацией.

В саду гуляла королева Шарлотта со своими фрейлинами, среди которых была и прелестная Анна Невилл, дочь лорда Уорика. Шарлотта Савойская, вторая жена Людовика, была не так красива и романтична, как Маргарита Шотландская, зато эта пухлая блондинка была безупречной хозяйкой, что очень ценил ее супруг, дороживший королевской казной. А еще она была доброжелательна и простосердечна, что способствовало миру и покою семьи. Шарлотта с улыбкой и без лишних слов приняла в свою свиту дочь опасного англичанина.

Дамы расположились под цветущей вишней, шили и вышивали, слушая пение Анны, аккомпанировавшей себе на лютне. Что могло быть милее подобной идиллии? Ничего. Во всяком случае, так показалось юному Эдуарду Ланкастеру, которому посоветовали не гулять в парке, куда спустилась его мать, и он отправился в другую сторону. Услышав английскую песенку, он подошел поближе.

Английская песня? Во дворце французского короля? Как это возможно?

Когда юноша рассмотрел певицу, прелестней которой и быть не могло, он решил, что ему снится чудный сон! Он так и стоял, заслушавшись. Когда последние звуки песни замерли на губах Анны, королева заметила молодого человека и сделала ему знак приблизиться.

Молодых людей представили друг другу. Радостные восклицания, удивление, восхищение. Подумать только! Встретить во Франции высокопоставленного соотечественника, которого здесь принимают дружески и согласно его рангу! Через какое-то время Анна и Эдуард отделились от королевской свиты и пошли по дорожке под цветущими вишнями. Шарлотта смотрела им вслед с видимым удовлетворением.

– Полагаю, мадам, нам не составит труда сыграть свадьбу, которой так желают мой сеньор супруг и милорд Уорик.

Да, такова была цель хитроумного Уорика, который привез с собой младшую дочь. Эдуард IV отказал в троне его старшей дочери Изабелле, которой пришлось удовольствоваться бестолковым братцем короля, герцогом Кларенсом, проводящим все время за обеденным столом. «Делатель королей» надумал исправить случившееся и закрепить, наконец, корону за своим родом, выдав Анну за юного Эдуарда.

Если говорить честно, женитьба любимого сына на дочери Уорика Маргариту не радовала, несмотря на заключенный между ними союз. Но Анна была так мила, будущая пара сияла такой радостью, что она не решилась возражать.

– Хорошо, когда ненависть уступает место любви, – сказал Маргарите старик Фортескью, интересовавшейся его мнением. – У нас будет замечательный король и прелестная королева. Народ, как я слышал, не полюбил вашу бывшую фрейлину, а эту пару он будет обожать.

– Я бы хотела этого, мой друг, хотела бы от всего сердца! И поверьте, сделаю все, чтобы не омрачать жизнь невестки. Я вернусь во Францию и буду жить здесь…

– Даже не думайте об этом, мадам! – воскликнул «делатель королей». Он вошел в этот миг и услышал слова Маргариты. – Вы королева-мать и будете жить, любимой и уважаемой, в любом месте, какое выберете. Вы не покинете нас! Я… я бы этого не пережил…

Он говорил серьезно, весомо, почти торжественно, и Маргарита поверила в его искренность. Но не смогла удержаться и все же пустила в него стрелу.

– Мне даже захотелось вам поверить, – сказала она. – Но знаете, что странно: потеря человека, которого ненавидел всеми силами души, похожа на утрату любви. Жизнь без яда обесцвечивается. Вы не находите?

Уорик наклонился, взял руку Маргариты и поднес к губам.

– Вы говорили не обо мне, – тихо произнес он. – Я страстно ненавидел тех, кто был с вами рядом, имея право на улыбку и… любовь!

– Даже моего бедного супруга, обойдясь с ним так недостойно?

– Я обезумел от ярости. Вы постоянно от меня ускользали. Я пошел бы на что угодно, только бы задеть вас… и причинить боль!

– Вам это удалось, можете себя поздравить. Крестный путь моего ни в чем не повинного супруга я никогда не смогу вам простить…

– Увидите, я вознесу его так, что выше будет только небо! Вы тогда хоть немного меня полюбите?

В августе 1470 года в часовне замка Амбуаз Эдуард Ланкастер, принц Уэльский, обвенчался с Анной Невилл, дочерью графа Уорика и Анны Бошан, к этому времени уже покойной. Свадьба была отпразднована воистину по-королевски. Людовик XI умел быть щедрым, когда видел в этом для себя выгоду. На торжества прибыли все принцы французского королевского дома, и все принцы дома Анжу, и даже герцог Кларенс, брат нового английского короля, ставший зятем Уорика и очень к нему привязавшийся.

Золотоволосая новобрачная была прелестна в белом, затканном золотом платье. У Маргариты навернулись на глаза слезы. Она вспомнила себя в Нанси, когда стояла в соборе и рядом с ней был Саффолк, заменяя своего юного господина. Маргарита всем сердцем молилась, чтобы на союз, освященный изначально любовью, судьба не наложила печать трагедии, как это случилось с ней самой.

Через несколько дней молодая чета собралась отплыть в Англию с золотом и солдатами Людовика. Однако, когда они прибыли в Нормандию, Уорик с войском отплыл в Англию один.

– Будет лучше, если вы дождетесь здесь, когда я вас позову, – сказал он. – С вашего позволения, я справлюсь без вашей помощи с основной частью предстоящего. Думаю, это будет не трудно, потому что народ меня слушается. Но… Прошу прощения, мадам, за то, что вынужден сказать, но он может перестать меня слушаться, если я прибуду вместе с вами.

Уорик хотел, чтобы именно Маргарита осталась во Франции. Восстановить Генриха на троне было не так уж сложно – злоупотребления семейства новой королевы возмущали всех: и простой народ, и аристократов. Но если рядом с королем снова будет Маргарита, шансы на успех упадут. Маргарита очень не хотела расставаться с сыном. Он был с ней безотлучно во время ее крестного пути, он единственное, что у нее оставалось. Но… Она понимала, о чем говорил Уорик, и готова была покориться. Не понимал этого юный Эдуард.

– Речь идет о свободе моего отца! – восклицал он. – Я хочу за него сражаться!

– Вы покажете свою доблесть, когда придет час. Сейчас я прошу вас быть опорой вашим матери и молодой жене. И верьте: как только пробьет нужный час, я призову вас и покажу народу.

Уорик отплыл солнечным утром, и оставшиеся сочли это хорошим предзнаменованием.

Слава Уорика была велика, его влияние на простых людей – магическим, и стоило в Кенте появиться флагу с медведем с рогатиной, как народ встал на его сторону. Уорик двигался к Лондону во главе армии в шестьдесят тысяч человек. Столица мгновенно открыла ему ворота и объятия. Эдуарда IV застигла врасплох скоропалительная смена декораций, он едва успел убежать вместе с несколькими своими приверженцами.

Эдуард поспешно отплыл в Бургундию. Уорик отправился в Тауэр.

И там его ждал сюрприз.

Уорик ожидал увидеть в темной камере несчастного сумасшедшего, лежащего в нечистотах. Но увидел иное: аскетический порядок и просветленного, отрешенного от мирских забот человека. Король всегда мечтал стать монахом, и суровость тюремных правил пришлась ему по душе. Он обрел покой и умиротворение, внушавшие робость стражникам. «Его мистические способности возросли в страданиях, и Бог наделил его даром прозрения».

Так, однажды днем король позвал охранника и стал умолять его бежать к Темзе и спасти женщину с ребенком, которая бросилась в воду. Охранник послушался и в самом деле спас бедняжку. Когда он вернулся, король молился. Охранник попросил у него благословения.

На стене Генрих написал: «Царствование – суета». Омрачали его счастливое пребывание в тюрьме лишь мысли о близких; он не забывал о них, но ничего не знал об их судьбе. Думая о жене и сыне, он иногда плакал и поверял свою печаль Господу.

Слух о святости короля вышел за стены старинной нормандской башни. Стражников подкупали и приводили к королю больных, чтобы он к ним прикоснулся. Случалось, больные выздоравливали. Уорик, зайдя в башню, был поражен: государственная тюрьма превратилась в святилище.

Когда он вошел в камеру, Генрих узнал его и боязливо отстранился. Этот человек в его памяти был связан со смертельными ужасами. Но в следующую минуту узник улыбнулся, смиренно покорившись своей роковой участи.

Каково же было его изумление, когда предполагаемый палач преклонил перед ним колени, попросил прощения, назвал своим господином и господином всей Англии.

Генрих покинул Тауэр в королевских одеждах и с сожалением в душе. Если бы не обещание Уорика, что он вскоре увидит сына и любимую жену, Генрих никогда бы не дал себя увести из тюрьмы. Теперь Вестминстерский дворец стал святилищем, сюда приходили, чтобы коснуться ноги короля и попросить благословить детишек.

Второй сын Оуэна Тюдора привез к королю своего юного племянника пятнадцати лет, Генриха Ричмонда.

Согласно рассказу тех времен, король положил руку на голову подростка и сказал окружавшим его придворным:

– Он будет царствовать. Запомните это, милорды. И вы будете им довольны даже больше, чем мной, который никак вас не притесняет.

Что же делал в это время Эдуард IV?

Он обрел убежище в Бургундии и подал жалобу своему свояку, герцогу Бургундскому. Филипп Добрый к этому времени благополучно отошел к праотцам, и герцогом стал его сын, Карл Смелый, женившийся два года тому назад на Маргарите Йоркской, единственной сестре Эдуарда. Карл с большим неодобрением отнесся к воцарению Алой розы, которой помогал его заклятый враг, французский король. Беглецу не составило труда получить от бургундского герцога все, что он просил, потому что не было в Европе принца богаче Карла.

Эдуард пересек пролив, постаравшись утаить ото всех, какую получил помощь. Он сделал вид, будто покорился королю и просил только, чтобы ему вернули его герцогство Йоркское.

Уорик прогнал его, не пожелав даже выслушать, но король, царствуя во дворце точно так же, как в тюрьме, прощал всех, кто его оскорблял. Он попросил принять доброго раскаявшегося родственника.

– Сир, – воспротивился Уорик. – У вас жизни не хватит принимать всех раскаявшихся! Подумайте лучше, как принять ваших близких, которые прибывают на днях.

Маргарита с сыном и невесткой должны были вот-вот высадиться в Англии и воссоединиться с Генрихом. Король ответил Уорику кроткой улыбкой.

– Можем ли мы упустить чудесную возможность примирить наконец нашу несчастную, кровоточащую раздором страну?

Но ни о каком мире речь не шла. Уорик успел хорошо узнать Эдуарда и понимал, что, заручившись поддержкой воинственного бургундца, он готовится только к войне. И сам приготовился к сражению.

Оно состоялось при Барнете между Сент-Олбансом и Лондоном. Близилась весна, но погода стояла отвратительная, снег мешался с дождем, слепил глаза. Схватка была жаркая. Уорик понес жестокие потери: его зять, граф Кларенс, перешел со своими людьми на сторону брата Эдуарда. Его примеру последовал бы и лорд Монтегю, если бы граф не отрубил ему голову.

Однако судьба вновь отвернулась от Алой розы. В то самое время, когда Маргарита ступила на английскую землю в нескольких лье от места сражения, Уорик встретил смерть, защищая знамя, которому стал служить слишком поздно. Говорят, падая на землю, чтобы больше не подняться, он выкрикнул имя Маргариты.

После гибели несгибаемого Уорика что могли сделать пришлая королева и юный принц? По-настоящему последняя битва состоялась 3 мая под Тьюксбери. Маргарита с сыном попали в руки врага.

Победитель, снова став Эдуардом IV, порадовал себя кровавым пиром – он приказал растерзать юного принца Уэльского на глазах у его жены и матери. Говорят, Маргарита, обезумев от горя, прокляла короля-палача и весь его род. Эдуард только засмеялся.

– Посадите фурию в Тауэр, и мне о ней больше ни слова! За ее жизнь вы отвечаете головой! Смерть была бы для нее милосердием, пусть упивается своим горем.

Оставалась Анна, юная принцесса Уэльская. Красота спасла ее от смерти. Рядом с Эдуардом стоял его младший брат, Ричард-горбун, урод не только телом, но и душой.

– Не причиняй зла принцессе Анне, брат, – попросил он. – Она пришлась мне по сердцу и однажды станет моей. Отправь ее в Фотиренгей к нашей матери. Она сумеет о ней позаботиться.

Эдуард согласился не без сожаления. Он подумал: если бы Уорик предложил ему вместо старшей младшую, он бы развелся с Элизабет, которая вновь была беременна, что сильно подчеркивало их разницу в возрасте. Но сейчас, когда он вернул себе трон такой дорогой ценой, он не мог пойти на скандал. Сейчас, именно сейчас… И приказал убитую горем юную вдову отправить в свой родовой замок.

Обезумевшую от трагедии Маргариту отвезли в Тауэр, отвели в довольно сносную камеру и поставили строгую охрану.

Несчастная Маргарита знала, что недалеко от нее в той же древней нормандской башне заточен и ее супруг. И думала: редкий настрой его души облегчит ему заточение, он же был счастлив до того, как Уорик вновь вывел его на недобрый свет и посадил на трон. Но и это утешение вскоре у нее отняли. Святость Генриха не должна была вновь сделать из Тауэра часовню. Через несколько дней после того, как король вновь оказался в заточении, ночью 21 мая к нему в камеру проник горбатый человек. Звали его Ричард Глостер. В камере он находился несколько минут. Ровно столько, сколько понадобилось, чтобы задушить вдвойне святого короля Англии.

Маргарите не замедлили сообщить, что она стала вдовой. Маргарита почти не плакала. Свои слезы она выплакала после жуткой смерти любимого сына.

Она горевала об участи своей невестки. Спустя месяц после смерти короля Генриха Анну, принцессу Уэльскую, привели к алтарю, а потом уложили в постель его убийцы. Королева-узница возблагодарила Бога, что Анна не родила ей внука. Свирепый король с радостью уничтожил бы и его.

Все кончилось для Маргариты тюремной тишиной, которую нарушали лишь шаги стражников, хриплые приказы, скрип засовов и звон колокола.

Прошло четыре года. К ней вошел человек в черном и объявил, что король Людовик XI заплатил за ее свободу выкуп в пятьдесят тысяч экю золотом и Томасу Монтгомери поручено отвезти ее во Францию. Маргарита осталась к известию равнодушной. А когда она появилась перед своим сопровождающим, того охватил мистический трепет. Он спросил себя, из какого металла сделана женщина, которую называли несгибаемой? Ее волосы поседели, сетка мелких морщинок легла на лицо, презрительные складки у рта стали резче, и все же она была необыкновенно хороша в черном вдовьем платье. Ей не нужно было надевать корону, чтобы в ней признали королеву, и Монтгомери выказал ей чрезвычайное почтение. Сначала он повез Маргариту в Дьепп, потом в Руан, где дожидался эскорт, который должен был сопроводить ее к царственному кузену. На этот раз Людовик принимал ее в Плесси-ле-Тур все с той же несколько насмешливой учтивостью.

Все долгое путешествие Маргарита думала, почему кузен, который не любил ее и тратился, лишь желая получить выгоду, заплатил за нее такой дорогой выкуп? Он точно по ней не соскучился. А вот она перед ним в долгу, этого она не могла не признать…

Очень скоро Маргарита узнала причину.

Из всей ее семьи в живых оставался только ее отец, уже старик, но все так же по-юношески влюбленный в искусство, турниры и женщин. Лотарингию, далекую от других их фамильных земель, столь желанную для герцога Бургундского, царственный кузен уже взял под свою опеку, но у старого короля Рене оставались еще Мэн, Анжу и Прованс. Людовик XI желал, чтобы после смерти Рене все эти великолепные земли отошли короне. Маргарита должна была подписать отказ от наследства, когда наступит время.

И она, когда-то столь неуступчивая и воинственная, не возразила ни слова. У нее не было сына, так ради чего бороться? Ради богатства? Она в нем больше не нуждалась. Тюрьма приучила ее к аскетизму, как приучила Генриха. В глубине души она желала для себя только смерти и охотно бы сама распорядилась своею жизнью, но Бог такого не позволял. Маргарита поставила подпись на пергаменте. И спросила безо всякого интереса, где добрый кузен собирается ее поселить, раз у нее ничего больше нет.

– У вас есть отец, кузина. Он отдаст вам замок в Рекуле, рядом с Анжером, где все готово, чтобы вас принять. Там ждет ваша фрейлина, мадемуазель де Ла Гранд.

– Ализон? Она жива?

С Ализон она попрощалась в Дьеппе, когда в последний раз отплывала в Англию. Ее верную служанку не отпустил приступ болезни, который случился еще в Бервике, и она должна была приплыть позже.

– Монахиня бегинка вылечила ее, – сказал Людовик. – Но когда она узнала о ваших несчастьях, не последовала за вами, потому что это было невозможно. Она вернулась в Амбуаз, и королева, моя супруга, позаботилась о ней. Вы найдете ее в Рекюле.

Маргарита попросила, чтобы ее отвезли туда как можно скорее.

Среди ее бед и печалей небо сохранило ей подругу, самую любимую, самую верную, которая отказалась от своей жизни, чтобы всегда быть рядом с госпожой. Они встретились без слов. Ализон тоже стала седой, и, когда она шла к Маргарите навстречу по подъемному мосту, той казалось, что навстречу идет ее отражение. Обе заплакали и обнялись.

Замок Рекюле с красивой галереей и росписью тонул в зелени, радуя взгляд Маргариты. В какой-то миг она подумала, что могла бы жить вместе с отцом в Экс-ан-Провансе, откуда он больше уже не выезжал, но поняла, что отраднее для нее виды детства, счастливо проведенного с бабушкой Иоландой, любившей ее всем сердцем. Здесь она могла молиться на ее могиле, могла ходить на могилу старой Тифэн, которая знала заранее, какая горькая судьба ждет маленькую Маргариту в Англии, куда увозил ее красавец-посланник…

Маргарита и Ализон жили скромно, безо всякой роскоши, на маленькую пенсию, которую выделил Рене дочери. От одиночества они не страдали. Сеньоры из соседних замков почитали за честь оказать внимание даме, возвеличенной своей трагической судьбой. Один из них был особенно внимателен.

Его звали Франси де Виньоль, сеньор де Морен. Он был в родстве со знаменитым спутником Жанны д’Арк, Этьеном де Виньолем, которого прозвали Ла Гир[18] из-за его дурного характера. Франси де Виньоль был еще молод, ему было около тридцати, а Маргарите уже сорок шесть, но он влюбился в нее так страстно, словно им обоим было по двадцать.

Разделила ли эту страсть развенчанная королева? Она была тронута, безусловно. Но сделала ли она влюбленного возлюбленным? Вряд ли. У женщины, которая царствовала над большой страной и водила в сражения армии, а потом лишилась всего, оставалась гордость. Виньоль понял, что его судьба быть покровителем королевы.

И он стал им. В особенности после того, как умерла Ализон, прожив в Рекюле два года. Он им оставался в июле 1480 года, когда умер король Рене в своем обожаемом Провансе.

– В самом скором времени вам придется покинуть замок, мадам. Теперь он принадлежит королю Людовику.

– Принадлежит, конечно. Но он же не выгонит меня.

– С таким человеком, как он, нужно ко всему быть готовым. Вы же помните, что после гибели герцога Бургундского в битве при Нанси король забрал под свою руку все принадлежавшие Бургундии французские земли. Он стареет и торопится собрать воедино Францию до того, как покинет этот мир. Он не оставит вас жить так близко от Анжера.

– И куда же мне ехать? У меня теперь ничего нет. И денег нет, ни единого лиара. Что ж, просить милостыню у дороги?

– Вы же знаете, я такого не допущу. Позвольте мне предложить вам мой маленький замок в Созэ. Он смотрит на Луару, которую вы так любите. Примите его и уезжайте немедленно, не дожидайтесь, пока вас попросят отсюда.

Маргарита поняла, что ее верный друг прав. И оставила Рекюле. А через несколько часов после ее отъезда приехал королевский гонец с приказом Маргарите покинуть замок.

Но от этого унижения она была избавлена.

Прошло еще два года. Маргарита доживала последние дни в маленьком замке, окруженном деревьями, благодаря преданности своего последнего паладина. Ей было пятьдесят два, но силы жить уже не осталось, погас огонь, которым пламенела всю жизнь душа, теперь ее томила безнадежность. Она осталась одна. Ни двора, ни родни, ни друзей. Несколько месяцев тому назад она потеряла Франси – он погиб, упав с лошади. Навещала ее только одна крестьянка из соседней деревни, приходила больше из любопытства, чем из желания помочь. В округе толковали, что старуха была когда-то великой королевой и очень жестокой…

А одна из самых красивых женщин своего времени, одна из самых любимых и самых ненавистных умирала в нищете, но не страдала, окруженная призраками прошлого.

Стоял август, зной томил берега Луары, кое-где превратившейся в ниточку, а Маргарите на дырявой простыне становилось все холоднее и холоднее.

Одинокая и брошенная, она даже не подозревала, что судьба уже взялась мстить за нее. Белая роза теряла лепестки и сама себя терзала. Эдуард IV, погрязший в пороках и распутстве, утопил своего брата Кларенса в бочке мальвазии, его любимого вина, и теперь сам близился к смерти, но еще не догадывался об этом. Через несколько месяцев болезнь, слишком быстрая, чтобы быть естественной, унесет его. Его жена Элизабет, бывшая фрейлина Маргариты, отправится в монастырь по приказу нового короля, страшного горбуна, закогтившего невинную Анну. Он станет королем Ричардом III и посмеет задушить в одной из темниц Тауэра своих племянников, двух сыновей покойного короля. Госпожа История назовет их со слезами на глазах «детьми Эдуарда». Но и Ричард процарствует недолго: через два года на поле битвы при Босворте он, стоя возле павшего скакуна, крикнет в ярости и отчаянии: «Царство за коня!» И погибнет. И война между Алой и Белой розами наконец закончится.

Внезапный порыв ветра пробежал над Луарой, обещая грозу. Удивленная этим дуновением, умирающая повернула голову к окну, громко хлопнувшему ставнем. И вдруг увидела, что ветер наклонил к ней в комнату алую розу, одну из тех, что оплели фасад замка. Роза заглянула к ней, словно прося разрешения войти. Маргарита улыбнулась, увидев в ней предсказание.

Быть может, прозрение, свойственное умирающим, открыло ей, что будет после битвы при Босворте. Победителем Ричарда, чей сын умрет несколько месяцев спустя, окажется Генрих Тюдор, чья мать Маргарита Бофор была последней наследницей дома Ланкастеров. Он станет королем Генрихом VII, и с него начнется новая династия Тюдоров. С Тюдорами Алая роза вновь вернется на флаги Англии…

Налетевшая буря безжалостно трепала хрупкую головку цветка, но роза держалась мужественно. Маргарита протянула к ней ладонь, но силы оставили ее. Рука упала на кровать. Маргарита умерла с улыбкой.

Примечания

1

По закону Салической правды, которую не признавали англичане, Карла IV, последнего сына Филиппа Красивого, сменил на троне его кузен Валуа. (Здесь и далее – прим. авт., если не указано иное.)

2

Так называли Карла до его коронации в Реймсе. (Прим. перев.)

3

Фридрих III (1415–1493) – германский король и император Священной Римской империи из династии Габсбургов.

4

Этот порт стал частью Гавра, который в то время еще не существовал.

5

Будущий Людовик XI.

6

Не путать с французской семьей Бофоров и герцогством, подаренным Генрихом IV Габриэль д’Эстре.

7

Эмблема королевского дома в эту эпоху.

8

Эмблема дома Йорков.

9

Олдермен – в средневековой Англии член муниципального совета.

10

Спустя век с небольшим в Фотерингее будет казнена Мария Стюарт.

11

Жюстокор – длинный кафтан без воротника, с рукавами и карманами, сшитый по фигуре. (Прим. ред.)

12

Примерно 22,5 км.

13

Пьер Корнель. «Сид» (1636). Монолог Дона Родриго, действие 4, явление третье. (Перев. М. Лозинского.)

14

162 км.

15

Фортификационное сооружение, предназначенное для дополнительной защиты входа в крепость.

16

Адрианов вал (стена Адриана) – оборонительное укрепление в виде земляного вала, построенное римлянами на территории Британии. (Прим. перев.)

17

450 км.

18

От старофранцузского «гнев». (Прим. перев.)

Content

Жюльетта Бенцони
Одна из двух роз

Маргарита 1430–1482

Глава 1. Секретное условие

Глава 2. Генрих, король милостью Божией…

Глава 3. Две розы

Глава 4. Призрак

Глава 5. Великое счастье и большая беда

Глава 6. Из замка в замок…

Глава 7. Кровавая роза

Глава 8. Эксгемский лес

Глава 9. Последний воин…

Примечания