Гарриет Бичер-Стоу

Агнесса из Сорренто

Harriet Elizabeth Beecher Stowe

AGNES OF SORRENTO

© С. Ардынская, перевод, 2024

© Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2024

Издательство Азбука®

Глава 1

Старый город

Косые лучи закатного солнца падают на древние ворота Сорренто, превращая в золотистую бронзу бурые каменные ризы статуи святого Антония, который, со своей массивной митрой и воздетыми дланями, вот уже столетия оберегает город.

Там, в вышине, в золотистом итальянском небе, он, застывшим жестом вечно благословляющий обитателей Сорренто, пребывает в тишине и покое, а тем временем из года в год оранжевые лишайники и зеленые мхи, пробиваясь из всех швов, усыпают причудливыми узорами его священнические одеяния, маленькие пучки травы непрошено украшают кисточками и фестонами складки его облачения, цветущие гроздья какого-то дерзкого растения золотистым дождем низвергаются из широких обшлагов его рукавов. Маленькие птички усаживаются на него, словно на насест, чирикают и беззаботно отирают клювики то о кончик его носа, то о навершие его митры, а раскинувшийся у подножия его статуи мир занимается своими делами, как и в те дни, когда жил добрый святой, разуверившийся в человечестве и потому принявшийся проповедовать птицам и рыбам.

Кто бы ни проходил под аркой этих старинных ворот, неусыпно хранимых святым, мог увидеть в их тени сидящую напротив прилавка с золотистыми апельсинами маленькую Агнессу.

Она являла собой весьма привлекательное зрелище, читатель, со своим личиком, напоминающим те образы, что встречают нас на стенах маленьких придорожных часовен солнечной Италии, где возжигают по вечерам бледную лампаду, а по утрам убирают алтарь свежими левкоями и цикламенами.

Пожалуй, ей уже исполнилось пятнадцать, но она была так мала ростом, что до сих пор казалась ребенком. Ее черные волосы разделял безупречно ровной белой линией пробор, сбегавший до высокого выпуклого лба, который сообщал всему ее облику серьезное выражение и говорил о склонности к размышлениям и молитве, подобно тому как дверь собора возвещает о совершаемых за нею христианских таинствах. Из-под высокого чела устремляла она на мир взор карих прозрачных глаз, задумчивые глубины которых напоминали воды какого-нибудь святого источника, прохладные и чистые, столь не замутненные, что сквозь толщу их различим даже ничем не запятнанный песок на его дне. Над маленьким ее ртом виднелась небольшая ямка, свидетельствующая о сдержанной страстности, в то время как прямой нос и изящно вырезанные ноздри своим совершенным очерком приводили на память те фрагменты античных статуй, что так часто исторгает из себя итальянская земля, таящая в недрах своих множество древних гробниц. Обыкновенно Агнесса держала головку и поднимала глаза с застенчивой грацией, присущей тянущейся ввысь фиалке, однако лицу ее было свойственно выражение одновременно серьезное и безмятежное, заставляющее предположить в ней незаурядную силу характера.

В описываемое мгновение ее пригожая головка потуплена, а тень от опущенных длинных ресниц падает на бледные гладкие щеки, ведь в Соррентийском соборе бьет колокол, призывающий на молитву «Аве Мария», и девочка сосредоточенно перебирает четки.

Рядом с нею сидит женщина лет шестидесяти, высокая, величественная, широкоплечая, широкобедрая и полногрудая, как большинство крепких, дюжих соррентийских кумушек. Крупный римский нос, решительно сжатые губы и энергия, читающаяся в каждом движении, выдают в этой пожилой матроне несокрушимую уверенность в себе и целеустремленность. А при звуках вечернего колокола она откладывает веретено и склоняет голову, как полагалось в те дни доброй христианке, но, впрочем, и тут выказывая бодрость и решительность.

Но если душа девочки, свежая и невинная, словно майское утро, не изнывающая под гнетом повседневных забот и даже не помышляющая об этом докучливом бремени, возносилась в молитве к небесам, точно освещенное солнцем легкое облачко, то в молитву, что твердила седовласая матрона, вплелась, как дурная нить в чистую ткань, мирская расчетливость: она мысленно возвращалась к тому, сколько продала апельсинов, и прикидывала, какую прибыль получит за день, пальцы ее на миг оторвались от четок и скользнули в глубокий карман, проверяя, спрятала ли она последнюю монету с прилавка, а когда она святотатственно подняла глаза, решив проследить за пальцами, то внезапно заметила стоящего у ворот красивого кавалера, который рассматривал ее пригожую внучку с неприкрытым восхищением.

«Пусть глядит на здоровье! – сказала она себе, с мрачным видом хватая четки. – Хорошенькое личико привлекает покупателей, а наши апельсины надобно обратить в барыш; но тот, кто посмеет не только разглядывать, будет иметь дело со мной, а потому отвернись, барчук, и вместо того, чтобы глазеть на мою овечку, купи-ка лучше апельсинов! Ave Maria! ora pro nobis, nunc et…»[1] и т. д. и т. д.

Прошло еще несколько мгновений, и молитва, волной хлынувшая на эту странную, сумрачную старую улицу и пригнувшая все головы до единой, подобно тому как пригибает ветер алые головки клевера на соседнем поле, стихла, и обитатели ее вернулись к своим тщетным земным мирским делам, возобновив именно там, где прервали их при первых ударах колокола.

– Добрый вечер, красавица! – сказал кавалер, подходя к прилавку торговки апельсинами с непринужденным, самоуверенным видом покорителя сердец, не сомневающегося в легкой победе, и устремляя на все еще молящуюся девицу пронзительный взгляд зеленовато-карих глаз, которые вместе с орлиным носом придавали ему сходство с горделивой, надменной хищной птицей. – Добрый вечер, красавица! Если не поднимешь ресницы, то мы примем тебя за святую и ревностно будем почитать.

– Господин! Мессир! – проговорила девица, и тут ее гладкие щеки залил яркий румянец и она вскинула на кавалера большие мечтательные глаза.

– Агнесса, опомнись! – упрекнула ее седовласая матрона. – Господин спрашивает тебя о цене апельсинов. Да проснись же, дитя!

– Ах, мессир, – пролепетала девица. – Вот дюжина отменных.

– Что ж, их я и куплю, красавица, – заключил молодой человек, небрежно бросив на прилавок золотой.

– Агнесса, сбегай разменяй его у Рафаэля-птичника, – не растерялась кумушка, схватив золотой.

– Нет, матушка, – нисколько не смущаясь, возразил кавалер. – Сдачу я возьму юностью и красотой.

И с этими словами он склонился и поцеловал красавицу прямо в лоб.

– Стыдитесь, сударь! – воскликнула пожилая матрона, воздев прялку и сверкая глазами из-под серебристых волос, словно метая молнии из белой нахмурившейся тучи. – Не забывайтесь! Это дитя названо в честь блаженной святой Агнессы и пребывает под ее защитой и покровительством.

– Пусть святые молятся за нас, когда мы забываемся, очарованные их красотой, – с улыбкой ответил кавалер. – Погляди же на меня, малютка, – добавил он. – Скажи, ты будешь за меня молиться?

Девица подняла на него большие серьезные глаза и посмотрела на надменное красивое лицо взглядом торжественным и вместе с тем любопытным, иногда свойственным маленьким детям, и румянец медленно сошел с ее щек.

– Да, мессир, – отвечала она просто и спокойно. – Я буду за вас молиться.

– И повесь это от моего имени в часовне святой Агнессы, – добавил он, снимая с пальца и опуская ей на ладонь брильянтовый перстень, и, прежде чем бабушка и внучка смогли произнести хоть слово и опомниться, он перекинул край плаща за плечо и удалился по узкой улочке, напевая себе под нос какую-то веселую песню.

– Этой арбалетной стрелой ты сразил хорошенькую голубку, – заметил другой кавалер, который, по-видимому, тайком наблюдал всю эту сцену, а теперь вышел из своего укрытия и присоединился к приятелю.

– Похоже на то, – небрежно отвечал первый.

– Старуха держит ее как певчую птичку в клетке, – продолжал второй, – и если кто-нибудь захочет обменяться с ней словечком, рискует получить по макушке, ведь рука у престарелой матроны Эльзы сильная, а прялка, как всем известно, тяжелая.

– Во имя всех святых, – воскликнул первый кавалер, останавливаясь и оглядываясь, – да где же ее прячут?

– В каком-то голубином гнезде над ущельем, но увидеться с ней невозможно, разве что рискуя навлечь на себя громы и молнии, которые будет метать ее злобная бабка. Малютку воспитали в строгости и благочестии, предназначая для монашеского поприща, и никуда не пускают, кроме как к мессе, на исповедь да к причастию.

– Гм… – откликнулся кавалер. – Она и вправду похожа на Святую Деву, как ее изображали на самых изящных старинных картинах. Когда я поцеловал ее в лоб, она взглянула мне в глаза серьезно и невинно, словно дитя. Какое искушение свести с ней знакомство поближе!

– Берегись бабкиной прялки! – со смехом предостерег другой.

– Видал я сварливых старух, меня не запугаешь, – заверил кавалер, и тут они завернули за угол и скрылись из виду.

Тем временем бабушка и внучка очнулись от безмолвного потрясения, с которым они глядели вслед молодому кавалеру, заслышав у себя за спиной хихиканье; чьи-то сияющие глаза воззрились на них из-под целого пука темно-розового, с длинными стеблями клевера, глубокие карминные тона которого казались еще более насыщенными и яркими в лучах закатного солнца.

Перед ними предстала Джульетта, главная кокетка среди соррентийских девиц, со своими широкими плечами, полной грудью и большими черными, с поволокой, выразительными очами, весьма напоминающими глаза того серебристо-белого вола, которому и предназначался нарезанный ею клевер. На ее бронзовых щеках, гладких, как у мраморной статуи, играл румянец, цветом под стать разломленному гранату, а ее пышные формы, медлительность движений и самая томность всего облика свидетельствовали о нраве спокойном и покладистом, каковой она проявляла, во всяком случае, пока ей угождали, ведь надобно заметить, что в глубине ее прекрасных глаз таились искорки, которые иногда могли обратиться сверкающими молниями, подобно ее родным итальянским небесам, прелестным и безмятежным, но готовым в один миг омрачиться, нахмуриться, разгневаться и обрушить на голову смертных ужасную грозу, если только придет им такая причуда. Впрочем, сейчас, когда она с озорным видом ущипнула Агнессу за ухо, на лице ее читались лукавство и веселье.

– Выходит, с тем прекрасным кавалером ты не знакома, сестрица? – спросила она, искоса поглядывая на Агнессу из-под длинных ресниц.

– Конечно нет! К чему честной девушке знаться с прекрасными кавалерами? – отвечала достойная матрона Эльза, энергично принявшись собирать непроданные апельсины в корзинку и аккуратно закрывая ее тяжелым льняным полотенцем, собственноручно ею сотканным. – Девицы, которые бесстыдно глазеют на все что ни попадя и только и болтают что о повесах, буянах да распутниках, скверно кончают. Агнесса об этих глупостях и знать не знает, хвала ее милостивой святой заступнице, Пресвятой Деве и святому Михаилу!

– По мне, нет большой беды в том, чтобы знать, что у тебя перед глазами, – возразила Джульетта. – Мессира Адриана только слепцы да глухие не знают. Его знают все девицы в Сорренто. Говорят, он еще знатнее и могущественнее, чем кажется, что он брат самого короля, а потом – кавалера красивее, храбрее и любезнее и не сыскать!

– Ну и пусть водит дружбу с такими же знатными повесами, – отвечала Эльза. – Орлы в голубятнях только разбой чинят. От таких кавалеров добра не жди.

– Но и горя никакого вам от них не было, и мне уж точно о таком слушать не доводилось, – промолвила Джульетта. – Но дай-ка мне взглянуть, что он тебе подарил, красавица! Матерь Божья, какой чудесный перстень!

– Это чтобы я повесила его в часовне пред ликом святой Агнессы, – простодушно и бесхитростно произнесла младшая девица, поднимая глаза.

Ответом ей поначалу стал взрыв смеха. Карминные головки клевера качались и трепетали с каждым приступом хохота.

– Повесила в часовне пред ликом святой Агнессы! – повторила Джульетта. – А не слишком ли это будет роскошный дар?

– Ну, будет, будет, озорница! – воскликнула Эльза, гневно размахивая веретеном. – Если выйдешь когда-нибудь замуж, надеюсь, муженек станет тебя поколачивать! Это тебе только пойдет впрок, клянусь! Вечно болтаешься тут на мосту да шутками перебрасываешься с молодчиками! О святых-то ты ничего не знаешь, как я посмотрю! Вот и держись подальше от моей девочки! Пойдем, Агнесса, – велела она, поднимая корзинку с апельсинами на голову, и, выпрямившись во весь свой величественный рост, схватила девицу за руку и повела прочь.

Глава 2

Голубятня

Старый город Сорренто располагается на возвышенном плато, простирающемся до солнечных вод Средиземного моря и защищенном со всех сторон горной грядой, которая оберегает его от холодных ветров и служит неким подобием стены, окружающей его, словно сад. Апельсиновые и лимонные рощи, где, точно в сказке, почти одновременно распускаются цветы и созревают плоды, наполняют здесь воздух изысканным благоуханием, к которому примешивается аромат роз и жасмина, а поля усыпает такое множество ярких, разноцветных, напоминающих звезды цветов, что древние поэты, воспевая Элизиум, верно, думали именно о соррентийских окрестностях. Зной ослабляют постоянно веющие морские бризы, придающие чудесную мягкость местному климату, который иначе показался бы слишком жарким. В подобных благоприятных условиях человек развивается свободно и обретает физический облик, равного которому по красоте, стройности и изяществу не сыскать в столь неприветных местностях. Горные предместья Сорренто представляют собой край, где красота есть не исключение, а правило. Здесь вы редко встретите человека, лишенного благообразия, – напротив, часто попадаются люди весьма привлекательные. Возьмите едва ли любого здешнего мужчину, женщину или ребенка – и вы убедитесь, что они почти всегда наделены в какой-то мере милыми, пригожими чертами, и даже поразительная красота в этих краях – обычное зрелище. Кроме того, люди под этими безоблачными небесами нередко обнаруживают прирожденную любезность и мягкость манер. Кажется, будто человечество, взлелеянное в этой цветущей колыбели и взращенное в непрерывной холе, нежности и заботе участливой Природой, получило здесь в дар все возможные внешние блага, которых столь часто бывают лишены обитатели суровых северных краев, выросшие под неприветливыми, ненастными небесами.

Сам небольшой городок Сорренто примостился над морем, окаймляемый прибрежными утесами, а те, усеянные там и сям живописными гротами и утопающие в густой, пышной поросли ярких цветов и ползучих, стелющихся лоз, образуют над водой отвесные обрывы. Бродя по усыпанной раковинами полосе прибрежного песка, здесь можно насладиться прелестнейшим в мире зрелищем. Взору созерцателя открывается вид на Везувий, вздымающийся на фоне небес, с его двумя вершинами, мягко окутанными сине-фиолетовой дымкой, которая сливается с поднимающимися из его жерла парами, и на Неаполь с окрестными деревнями, лежащими у подножия вулкана и поблескивающими вдали, словно жемчужная кайма на королевской мантии. Ближе к наблюдателю живописные скалистые берега острова Капри, кажется, трепещут, проступая сквозь призрачную, дрожащую пелену тумана, обволакивающую их со всех сторон, а море сверкает и переливается, точно павлинья шея, на которой, как на радуге, чудесные цвета сменяют друг друга: самый воздух здесь словно облагораживает бытие, расцвечивая его яркими, волшебными оттенками.

Город с трех сторон отрезан от материка ущельем двухсот футов в глубину и сорока-пятидесяти – в ширину, перейти которое можно по мосту, опирающемуся на две арки и возведенному еще во времена древних римлян. Мост этот представляет собой излюбленное место, где собираются праздные соррентийцы, и по вечерам здесь можно увидеть пеструю толпу, лениво облокотившуюся на поросший мхом парапет: мужчин в живописных вязаных алых или коричневых колпаках, изящно свисающих на одно плечо, и женщин с блестящими черными волосами, в огромных жемчужных серьгах, которые с гордостью передаются в семье по наследству из поколения в поколение. В нынешние дни путешественник, прибывший в Сорренто, может вспомнить, как стоял на этом мосту, глядя вниз, в мрачную глубину ущелья, где прекрасная вилла, окруженная апельсиновыми рощами и садами, повисла над неизмеримой бездной.

Несколько веков тому назад там, где ныне выстроена вилла, стояло простое жилище двух женщин, историю которых мы уже начали излагать вам. Здесь вы могли увидеть маленький каменный домик с галереей у входа, состоящей из двух арочных проемов; своей сверкающей белизной он выделялся на фоне сумрачной, тенистой листвы апельсинового сада. Это жилище было втиснуто, как скворечник, меж двух скал, а позади него вздымался горный склон, каменистый, высокий и отвесный, образующий тем самым естественную стену. Здесь словно парил в воздухе маленький уступ или терраса возделанной земли, а под нею, уходя в Соррентийское ущелье, разверзалась пропасть двухсот футов глубиной. Десятка два апельсиновых деревьев, высоких и прямых, со здоровой, поблескивающей корой, поднялись здесь на плодородной, щедро удобренной вулканическим пеплом черной почве, отбрасывая своей листвой на землю тень столь густую, что ни одно растение, кроме мягкого бархатистого мха, не могло оспаривать их притязания на таящиеся в ее недрах питательные соки. Эти деревья представляли собой единственное достояние женщин и единственное украшение их сада, однако, склонявшиеся под бременем не только золотистых плодов, но и жемчужно-белых цветов, они превращали крохотный каменистый уступ в истинный сад Гесперид[2]. Как мы видели, перед входом в каменный домик проходила открытая беленая галерея, откуда можно было заглянуть в мрачные глубины ущелья, подобие таинственного подземного мира. Странным и зловещим представало оно взору, со своим бездонным сумраком и дикими гротами, над которым безмолвно покачивались длинные плети плюща, в то время как из трещин меж скал воздымали рогатые головы мрачные серые побеги алоэ, словно демоны, силящиеся проникнуть в земной мир из царства вечной тени. Не было здесь недостатка и в цветах, придававших уединенному жилищу столь обычный для этих мест нежный поэтический облик, ведь над черной пустотой, подобно бледной принцессе, глядящей из окна темного зачарованного замка, склонялся призрачный венчик белого ириса, а в непрерывно скользящих лучах солнца покачивались и поблескивали алая герань, золотистый ракитник и фиолетовый гладиолус. К тому же очарование этого крохотного клочка возделанной земли создавалось и еще одной деталью, без которой не обходятся итальянские сады: его оглашало сладостное пение и лепет вод. Рядом с маленьким домиком пробивался из толщи утеса прозрачный горный источник, стекая с убаюкивающим журчаньем в причудливую, поросшую мхом чашу, представлявшую собой древнеримский саркофаг, извлеченный из какой-то гробницы. По бокам его украшало множество фигур, лиственных узоров и арабесок, среди которых, безмолвно проникнув, обосновались и так разрослись коварные лишайники, что кое-где уничтожили первоначальный облик мраморного творения, а вокруг того места, куда падала вода, трепетала в такт ее утешительному лепету пелена папоротников и адиантумов, усеянных дрожащими серебристыми каплями. Лишняя вода, отведенная поодаль в маленькую канавку, направлялась через отверстие в каменной ограде за пределы сада, откуда с мелодичным журчаньем тонкой струйкой сбегала вниз, падая с утеса на утес, непрерывно капая на покачивающиеся листья папоротника и висящие над бездной плети плюща, пока не вливалась в небольшой ручей у подножия ущелья. Эта каменная ограда, защищающая сад, была выстроена из блоков или отдельных фрагментов некогда белого мрамора, возможно из останков той же древней гробницы, где некогда покоился упомянутый саркофаг. Там и сям мраморный лист аканта, капитель древней колонны или чья-то мраморная рука пробивались из-под толщи мхов, папоротников и трав, которыми капризная Природа наполнила каждую щелочку и заткала, словно ковром, всю землю. Эти обломки скульптур повсюду в Италии словно бы шепчут из праха о жизни, ушедшей навсегда, о воцарившейся теперь смерти, о круге человеческого существования, исчезнувшего безвозвратно, о тех, над чьей могилой новые поколения строят новую жизнь.

– Сядь, отдохни, голубка моя, – сказала престарелая матрона Эльза своей маленькой воспитаннице, когда они вошли в свой крохотный дворик.

Здесь она впервые заметила то, что ускользнуло от ее внимания в пылу и в спешке, с которой они поднимались в гору, а именно что девушка запыхалась, что нежная грудь ее вздымается и опадает с каждым учащенным вздохом и что ей не следовало столь стремительно увлекать внучку за собой.

– Сядь, милая моя, а я приготовлю тебе что-нибудь на ужин.

– Да, бабушка. Мне надобно помолиться по четкам о душе того красивого господина, что поцеловал меня в лоб сегодня.

– А откуда ты знаешь, что он красивый, дитя? – довольно резко спросила старая матрона.

– Он попросил меня взглянуть на него, бабушка, вот потому я и знаю.

– Выкинь такие мысли из головы, – велела старая матрона.

– Почему? – спросила девушка, поднимая на Эльзу глаза ясные и невинные, точно у трехлетнего дитяти.

«Если она ни о чем таком и не помышляет, зачем мне ее смущать?» – подумала старая Эльза, поворачиваясь, чтобы уйти в дом, и оставив девочку на поросшем мхом каменном парапете, выходящем на ущелье. Отсюда перед ней открывался вид на широко раскинувшиеся окрестности: не только на темную, мрачную бездну, но и далее, туда, где голубые воды Средиземного моря, нынче тихие и спокойные, простерлись чередой разноцветных лент, фиолетовой, золотистой и оранжевой, а дымное облако, окутывавшее Везувий, окрасилось серебристо-розовым в вечернем свете.

На душу человека, оказавшегося высоко в горах, почти всегда нисходит ощущение причастности чему-то возвышенному и чистому. Он чувствует свое превосходство над миром, моральное и физическое, и может, находясь на вершинах, где самый воздух необычайно чист, глядеть на земную суету спокойно и отрешенно. Наша героиня несколько мгновений сидела, устремив в пустоту взгляд больших карих глаз, расширившихся и трепетно поблескивающих, будто готовых вот-вот наполниться слезами, и чуть приоткрыв губы с детской серьезностью, словно предаваясь каким-то приятным размышлениям. Внезапно очнувшись, она стала обрывать с отягощенных золотистыми плодами древесных ветвей самые свежие цветы, а потом, целуя и прижимая их к груди, убирать уже увядшие, собранные утром, которые украшали маленький, грубо вырубленный в скале алтарь, в рукотворной нише над которым, за запертой стеклянной дверцей, помещался образ Святой Девы с Младенцем. Картина эта представляла собой удачный список одного из прекраснейших образцов религиозного искусства флорентийской школы, выполненный одним из тех крестьянских копиистов, которые наводняли Италию, которые инстинктивно проникли в самую суть творчества и которым мы обязаны многими из тех чудесных ликов, что взирают на нас на обочинах дорог с самых грубых, доморощенных алтарей.

Бедного живописца, создавшего эту Мадонну, несколько лет тому назад старая Эльза приютила и кормила много месяцев во время тяжелой болезни, а он, умирая, вложил в этот образ столько души и сокровенных надежд, что сумел наделить его особой яркостью и живостью, непосредственно воздействующей на чувства созерцателя. Агнесса знала этот образ с раннего детства. Не проходило ни дня, чтобы она не поменяла пред этим алтарем украшавшие его цветы. Казалось, будто Святая Дева с сочувственной улыбкой взирает на ее детские радости и, напротив, лик Ее затуманивается, когда она глядит на ее детские беды. Агнесса воспринимала этот образ не столько как картину, сколько как живое, непосредственное присутствие Богоматери, словно освящавшее самый воздух маленького апельсинового сада. Убрав алтарь цветами, она преклонила колени и стала молиться о душе молодого кавалера.

– Господи Иисусе, – произнесла она, – он молод, богат, хорош собой и приходится братом королю, и оттого дьявол может подвергнуть его искушению забыть Бога и обречь свою душу на гибель. Матерь Божья, ниспошли ему мудрости!

– Пойдем, дитя, пора ужинать, – позвала ее старуха Эльза. – Я подоила коз, все готово.

Глава 3

Ущелье

После легкой трапезы Агнесса взяла прялку, на которую был намотан сияющий белоснежный лен, и отправилась на свое любимое место, на низкий парапет, откуда открывался вид на ущелье.

Эта пропасть, с ее пугающей глубиной, с колеблющейся над нею древесной листвой, с непрерывной капелью и с тихим журчанием ручья, пробегающего по дну, возбуждала ее впечатлительное воображение и наполняла душу торжественным, смутным восторгом. Древнее итальянское предание уверяло, что здесь обитают фавны и дриады, духи леса, занимающие некое промежуточное положение между миром растений и разумным, мыслящим человечеством. Более серьезная вера, которую принесло с собой христианство, хотя и даровала своим адептам более светлое, чем известное язычеству, представление о бессмертии души и вечном блаженстве, открыла для них, однако, и более мрачные стороны бытия, заставив глубже осознать природу греха и зла, а также той борьбы не на жизнь, а на смерть, пройдя через которую человеческому духу только и под силу избежать бесконечных страданий и достичь бесконечного совершенства. В прозрачном итальянском воздухе в Средневековье уже не роились те мифические создания, грациозные, легкие и невесомые, почти призрачные, вроде украшающих древние стены помпейских вилл, эфемерные, радостные порождения человеческой фантазии, бесцельно, ликующе плывущие куда-то вверх, точно мыльные пузыри, или на миг возникающие перед взором созерцателя, точно радуга, наделенные неистощимой животной энергией, но обреченные на абсолютное, безнадежное неведение прошлого и будущего человечества. Ничем более не напоминали прежних мифических существ пришедшие им на смену образы торжественных, мрачных, скорбных ангелов, или святых во славе, или ужасающих, отвратительных бесов, призванных служить предостережением нераскаявшимся грешникам. В каждом уединенном ущелье или тенистой долине передавали теперь из уст в уста рассказы не о лукавых фавнах и дриадах, а о неупокоенных, блуждающих демонах, которые, утратив блаженство бессмертия, вечно подстерегают слабых, легко поддающихся соблазну людей, тщась обмануть их и лишить несравненного наследия, обретенного страданиями Искупителя.

Воспитание, полученное Агнессой, сделало ее натуру особенно чувствительной и восприимчивой к влиянию невидимого, незримого мира. Об этом воспитании мы подробнее поговорим потом. А пока мы посмотрим, как она сидит в сумерках на поросшем мхом парапете, праздно положив на колени увитую серебристым льном прялку и сосредоточенно вглядываясь расширенными темными глазами в разверзшуюся внизу мрачную бездну, откуда чуть слышно доносились жалобное журчание ручья и вздохи и стоны вечернего ветра, покачивающего плети плюща. Медленно поднимался белый туман, который, колеблясь, колыхаясь, словно взбирался вверх по крутым склонам ущелья. Он то скрывал от взора пышную древесную крону, то обвивался вокруг рогатого побега алоэ и, простираясь под ним в полумраке, словно превращался в таинственное одеяние какого-то сверхъестественного, потустороннего демона.

Свет закатного солнца почти угас на небе, только узкая ярко-алая его полоска обнимала горизонт вдоль самого моря, полная луна как раз всходила, подобно большой серебряной лампаде, а Везувий со своей окутанной дымом вершиной в сгустившейся тьме озарился тускло поблескивающими огнями. Казалось, Агнессу томит какое-то смутное волнение.

В этот миг из самых глубин разверзшегося у ее ног ущелья донесся размеренный напев, медлительный и грустный, выводимый мягким тенором и будто пробивающийся, трепеща, снизу, сквозь призрачную пелену колеблющегося тумана. Голос этот был словно нарочно создан, чтобы изливать муки души, которой заказаны все иные способы выразить себя, и теперь со страстной горячностью стремился высказать наболевшее. Слова он произносил столь отчетливо, что, казалось, каждое из них живет своей собственной, сознательной жизнью и, выплывая из тумана, стучится, как в дверь, в сердце той, кому предназначено.

По тебе тоскую,

по тебе томлюсь.

Душу неотступно

мне терзает грусть.

Где же ты, голубка,

горлица моя?

Я один скитаюсь,

боль свою тая.

Ты благочестива,

Люди говорят.

На меня от четок

не поднимешь взгляд.

Вознося молитвы

с жаром вновь и вновь,

Не забудь о главном:

Бог ведь есть любовь.

В этих словах звучала столь искренняя серьезность, что темные глаза Агнессы увлажнились, заблестели, и вот уже крупные слезы одна за другой закапали на прелестные соцветия алиссума и ажурные листья папоротника, пробивающиеся из щелей мраморной стены. Тут она вздрогнула и отпрянула от парапета, вспомнив слышанные от монахинь истории о блуждающих духах, которые иногда в уединенных местах зачаровывают своими песнями неосторожных смертных, навлекая на них затем ужасную, неописуемую гибель.

– Агнесса! – раздался вдруг резкий голос появившейся на пороге старухи Эльзы. – Ну наконец-то! Вот ты где!

– Я здесь, бабушка.

– Кто это тут распелся посреди ночи?

– Не знаю, бабушка.

– Это внизу, в ущелье? – спросила старуха, тяжелым, решительным шагом направляясь к парапету и вглядываясь в лежащий за ним полумрак зоркими черными глазами, сверкающими в тумане, точно лезвия кинжалов. – Если есть там кто, то пусть убирается, – добавила она, – нечего докучать честным женщинам такими воплями. Пойдем, Агнесса, – велела она, потянув девушку за рукав, – ты, наверное, устала, ангел мой! А вечерние молитвы твои всегда долгие, так что лучше поторопись, девочка моя, чтобы твоя старая бабушка уложила тебя в постель. Да что с ней? Не иначе как она плакала! И руки у нее холодные как лед!

– Бабушка, а что, если это дух? – спросила та. – Сестра Роза рассказывала мне о духах, завлекавших смертных своими песнями в этом самом ущелье.

– Все может быть, – отвечала старая матрона Эльза. – Но нам-то что до них за дело? Пусть себе поют! Пока мы их не слушаем, от них вреда не будет! Мы окропим ограду святой водой, прочитаем молитвы святой Агнессе – и пусть себе поют, пока не охрипнут!

Вот каких неустрашимых и непоколебимых взглядов эта энергичная почтенная матрона придерживалась. Тем не менее, пока Агнесса, преклонив колени, возносила молитвы, старуха, усердно окропляя весь двор святой водой, утешалась, разговаривая сама с собой.

– Поистине, иметь дочерей и внучек – Божье наказанье! Если она пригожая – а дурнушки никому не надобны, – то за ней только знай приглядывай, мука мученическая! Эта еще тихая и послушная, не то что дерзкие, развязные девицы вроде Джульетты, но чем они пригожее, тем вернее за ними начнут увиваться кавалеры. Чума на давешнего красавчика, да будь он хоть вправду брат короля или я не знаю что! Это он пел серенаду, как пить дать! Надобно сказать Антонио и как можно скорее выдать девицу замуж, но я и ему ее отдавать не хочу, ведь не он ее воспитывал и растил, а я… Может быть, стоит поговорить с отцом Франческо. Ведь так я когда-то лишилась своей дорогой Изеллы. Пение изобрел сам дьявол, не иначе: пением-то девиц вечно и очаровывают. Вот хорошо бы выплеснуть на камни внизу кипящего масла, то-то он иную песенку запоет, да что там, завизжит! Что ж, думаю, я заслужила тепленькое местечко в раю, пройдя через все муки сначала с ее матерью, а потом и с нею тревог не оберешься. Да, заслужила, не поспоришь!

Еще какой-нибудь час – и большая круглая торжественная луна сосредоточенно светила на маленькую усадьбу в скалах, посеребрив блестящие темные листья апельсиновых деревьев, а чудесный аромат их цветов тем временем окутывал домик, словно благовонное облако. Лунный свет лился сквозь незастекленное окно, ложась сияющим квадратом на узенькую постель, где спала Агнесса, и оттого ее нежное лицо, с его одухотворенным, трепетным выражением, помещенное в раму оконного проема, напоминало в своей печальной чистоте лики Мадонн, написанных фра Анджелико[3].

Рядом с нею лежала ее бабушка, чьи лицо, с точеными, правильными чертами, так загрубело от времени, так загорело от солнца, так покрылось сетью морщин от трудов и забот, что стало напоминать одну из парок Микеланджело, и даже во сне она грубой, жесткой, сильной рукой решительно сжимала изящную ладонь Агнессы.

Пока они почивают, нам надо поведать еще кое-что о маленькой Агнессе – о ее нраве, о ее происхождении и о том, почему она такова, какова она есть.

Глава 4

Кто и почему

Старуха Эльза не родилась крестьянкой. Когда-то она была женой управляющего, служившего в одном из тех знатных римских семейств, что по своему положению и по славному прошлому сравнимы с принцами и князьями. Эльза, как свидетельствуют ее фигура, ее профиль, все ее жесты и движения, все ее речи, отличалась силой воли, проницательностью, честолюбием и смелостью, а также склонностью извлекать пользу из любого дара, ниспосланного ей Природой.

Провидение подарило ей дочь, чья красота слыла несравненной даже в этих краях, где счастливая наружность встречается нередко. В добавление к красоте маленькая Изелла обладала сообразительностью, остроумием, изяществом и решительным нравом. Еще ребенком сделалась она любимицей и главной игрушкой принцессы, которой служила Эльза. Эта высокородная дама, томимая скукой, владела, подобно многим аристократкам прошлого и настоящего, целым зверинцем со множеством различных обитателей: тут были и левретки, белоснежные и изящные, словно из севрского фарфора, спаниели с длинными шелковистыми ушами и пушистой бахромой на лапках, разнообразные обезьяны, время от времени, как это ни прискорбно, чинившие разбой в гардеробе своей хозяйки, и самый очаровательный маленький карлик, настолько безобразный, что мог распугать даже сов, и столь же злобный, сколь и отвратительный видом. Кроме того, держала она павлинов, ара и иных попугаев, а также всевозможных певчих птиц, соколов разных видов, лошадей и охотничьих собак, – коротко говоря, трудно сказать, чего у нее не было. Однажды ей взбрело в голову пополнить число своих любимцев Изеллой. С непринужденностью аристократки она протянула украшенную перстнями руку и сорвала единственный цветок Эльзы, чтобы пересадить его в свою оранжерею, а Эльза только преисполнилась гордости, когда ее дитя постигла такая судьба.

Принцесса почти не расставалась с ее дочерью и дала ей воспитание и образование, какое пристало бы ее собственному ребенку, то есть, по правде говоря, весьма поверхностное и неглубокое. Оно состояло в обучении пению и игре на лютне, танцам и вышиванию, а еще знатной барышне полагалось в те времена уметь подписать свое собственное имя да прочитать любовное послание.

Всему миру известно, что любимцев для того только и заводят, чтобы избаловать их на потеху и на забаву хозяевам, а Изеллу баловали совершенно неумеренно, невообразимо. Каждый день ее облачали в новое роскошное платье, убирали новыми драгоценностями, ибо принцессе никогда не наскучивало примерять своей любимице все новые и новые наряды, решая, какой же из них ярче подчеркнет ее красоту, и потому Изелла горделиво расхаживала по старинным величественным залам замка и по длинным аллеям сада своей благодетельницы подобно разноцветной колибри или золотисто-зеленой, переливчатой стрекозе-красотке. Она была истинной дочерью Италии, страстной, пылкой, сообразительной и остроумной, а в лучах тропического солнца той благосклонности, которой удостоила ее высокородная покровительница, она выросла, словно итальянский розовый куст, прихотливо раскинувшийся и смущающий чувства диким переплетением колючих ветвей, яркими цветами и сладостным ароматом.

Какое-то время жизнь ее являла собою торжество, а мать ее ликовала вместе с нею издали, на почтительном расстоянии. Принцесса была привязана к ней с тем слепым, нерассуждающим упрямством, каковое знатные дамы по временам обнаруживают, предаваясь пустым капризам. Принцесса ставила себе в заслугу похвалы, которых удостаивались красота и остроумие ее воспитанницы, позволяла ей сколько угодно флиртовать и завоевывать сердца и решила выдать ее за красивого молодого пажа, состоявшего в ее свите; брак между ними она намеревалась заключить, когда любимая игрушка ей наскучит.

Не следует удивляться тому, что головку юной, пятнадцатилетней, девицы вскружило столь безрассудное возвышение. Не стоит удивляться также и тому, что юная кокетка, увенчанная лаврами сотни побед над мужскими сердцами, обратила взор своих сияющих глаз на сына и наследника своей госпожи, когда тот вернулся домой из Болонского университета. Не должно изумляться и тому, что означенный сын и наследник знатного семейства, будучи не только принцем, но и мужчиной, безумно влюбился в это поразительное, блестящее, дразнящее создание, привлекавшее не только своим обликом, но и нравом: к встрече с Изеллой не мог его подготовить ни один университет, она словно вечно избегала его, однако, спасаясь бегством, неизменно пускала в него парфянскую стрелу[4]. Не следует удивляться и тому, что вышеозначенный принц спустя неделю или две совершенно растерялся, утратил самообладание и сделался беспомощен перед прекрасной Изеллой.

Коротко говоря, юная пара вскоре оказалась в той волшебной стране, которую невозможно обнаружить ни на одной карте: там остановилось время, там нельзя описать при помощи системы координат пространство, там горы неотличимы от долин, но можно бесконечно странствовать по зачарованным рощам под пение соловьев.

Влюбленные вступили в этот рай через врата брака благодаря бдительности, проницательности и ловкости старой Эльзы, ведь молодой человек готов был все сложить к ногам своей богини и ее мать не преминула это заметить.

И так они предстали пред алтарем, искренне влюбленные, напоминающие Ромео и Джульетту. Однако способен ли испытывать подлинную любовь отпрыск знатного семейства, насчитывавшего сотни поколений, и наследник римского княжества?

Конечно, роза любви, пройдя все стадии, от бутона до едва распустившегося цветка и наконец полностью раскрывшая свои лепестки, далее неизбежно должна была осыпаться, обреченная на увядание. Разве слышал кто-нибудь когда-нибудь о бессмертной розе?

Роковой час настал. Обнаружилось, что Изелла готовится стать матерью, и тогда буря обрушилась на нее и низвергла во прах с тою же беспощадностью, с какой летний ветер, низринувшись с высот, ломает и пятнает грязью ту самую лилию, которую все лето овевал столь нежно, словно ухаживая за ней и льстя ее тщеславию.

Принцесса была весьма благочестивой и высоконравственной дамой, а потому выгнала свою прежнюю фаворитку на улицу, с видом оскорбленной добродетели поправ ногами, обутыми в расшитые драгоценными каменьями туфли на высоких каблуках.

Она могла бы простить своей прежней любимице обычную слабость; в конце концов, разве не естественно ей было поддаться всепобеждающему очарованию ее сына! Но посметь даже мечтать о том, чтобы породниться с ее домом! Осмелиться даже помыслить о том, чтобы вступить в брак! Неслыханное предательство, равного которому мир не знал со времен Иуды!

Нашлись среди родных и близких принцессы те, кто указывал, что прилично было бы замуровать преступницу заживо, ведь именно так в ту пору принято было избавляться от досадных пятен на репутации семьи. Однако принцесса призналась, что, как это ни глупо, она слишком мягкосердечна и не в силах обрушить на изменницу заслуженную кару.

Она удовольствовалась тем, что выгнала мать и дочь на улицу со всем возможным позором и презрением, каковые поспешили повторить все без исключения слуги, лакеи и придворные, разумеется с самого начала знавшие, чем кончится неуместное возвышение этой девицы.

Что касается молодого принца, то он поступил, как положено хорошо воспитанному аристократу, ясно видящему разницу между слезами герцогини и слезами простолюдинок. Едва взглянув на собственное поведение глазами своей матери, он забыл о своем браке с низкорожденной девицей и предался похвальному раскаянию. Он не счел нужным убедить мать в реальном существовании союза, самая мысль о котором повергала ее в такую скорбь, а слухи о котором вызвали такое возмущение и такой переполох в том изысканном кругу, где он привык вращаться по праву рождения. Впрочем, будучи юношей благочестивым, он открылся семейному духовнику и по его совету отправил с нарочным крупную сумму денег Эльзе, поручив ее дочь Божественному провидению. Кроме того, он приказал изготовить новые одеяния для статуи Святой Девы в фамильной часовне, в том числе и великолепный брильянтовый убор, и дал обет до конца жизни поставлять свечи на алтарь близлежащего монастыря. Если такими благодеяниями он не сможет искупить юношескую ошибку, – что ж, можно только пожалеть. Так думал он, натягивая перчатки для верховой езды и отправляясь на охоту со своими друзьями, как подобает изящному, хорошо воспитанному и набожному молодому аристократу.

Между тем Эльза со своей несчастной, опозоренной дочерью нашла временный приют в соседней горной деревушке, где бедная певчая птичка, с потускневшими перышками и подрезанными крылышками, увы, щебетала и порхала совсем недолго.

Упокоившись в хладной, мрачной могиле, прекрасная, веселая Изелла оставила плачущего младенца, которого теперь прижимала к груди Эльза.

Решительная, несгибаемая и неустрашимая, она вознамерилась ради этого несчастного дитяти еще раз бросить жизни вызов и еще раз вступить в схватку с судьбой.

Взяв новорожденную внучку на руки, она отправилась с нею подальше от тех мест, где та появилась на свет, и сосредоточила все свои усилия на том, чтобы судьба ее сложилась лучше, чем та, что постигла ее несчастную мать.

Эльза принялась неутомимо воспитывать ее, подчиняя себе ее природу, и приуготовлять ей жизненный путь, расчерчивая его и устраняя с него все преграды. Это дитя должно было стать счастливым; тех подводных камней, о которые разбилась лодка ее матери, полагалось во что бы то ни стало избежать. Любовь явилась для бедной Изеллы причиной всех бед, – а значит, Агнесса не должна была знать любви, пока, не подвергаясь никакой опасности, не научится любви у мужа, выбранного Эльзой по своему вкусу.

Решив спасти внучку от всех возможных бед, Эльза начала с того, что окрестила ее в честь целомудренной святой Агнессы и тем самым отдала ее девичество под особое покровительство этой почитаемой мученицы. Во-вторых, с той же самой целью она неустанно воспитывала внучку в трудах и усердии, вечно держа ее при себе и не позволяя заводить подруг и товарок, разве что они могли поговорить с девочкой под неусыпным, бдительным надзором бабушки, ни на миг не спускавшей с них испытующего взгляда своих черных глаз. Каждую ночь она укладывала ее в постель, как малого ребенка, а разбудив утром, брала с собой на все ежедневные работы; впрочем, надо отдать ей должное, большую и самую трудную их часть она неизменно выполняла сама, оставляя девочке ровно столько, чтобы у той были заняты ум и руки.

Особой причиной, по которой она избрала местом жительства древний город Сорренто, а не одну из красивых деревушек из числа усыпавших плодородную равнину, было существование в тех краях процветающего монастыря во имя святой Агнессы, под благодетельной сенью которой ее маленькая воспитанница могла безбоязненно провести начальные годы детства.

С такой-то целью, наняв домик, который мы уже описали, она, не теряя времени, принялась добиваться расположения тамошних монахинь, никогда не приходя к ним с пустыми руками. Самые спелые апельсины из ее сада, самый чистый, белоснежный лен с ее прялки неизменно откладывались, чтобы затем украсить алтарь святой, милость которой она надеялась снискать для своей внучки.

Едва выйдя из младенчества, маленькая Агнесса, еще не твердо державшаяся на ножках, была приведена своей ревностной бабушкой в церковь, и при виде ее пригожего, милого, преисполненного благоговения личика, обрамленного, словно виноградными лозами, густыми кудрями, сестры принялись вздыхать от нового, ранее не испытанного удовольствия, которое, как они смиренно надеялись, не относилось к разряду греховных, в отличие от большинства приятных вещей. Они любили слушать топот ее ножек, когда она пробегала по сырым, безмолвным приделам их храма, любили слушать ее тоненький, нежный голосок, когда она задавала свои странные детские вопросы, в которых, как это обычно бывает, наивно и непосредственно выражалась самая суть неразрешимых проблем философии и богословия.

Девочка особенно полюбилась настоятельнице, сестре Терезе, высокой, исхудалой, бескровной женщине с печальными глазами, внешне холодной, словно высеченной изо льда на какой-нибудь горной вершине в Монте-Роза[5]. Впрочем, она впустила в свое сердце маленькую сироту, которая прижилась там, преодолев самое глубокое недоверие.

Сестра Тереза предложила Эльзе присматривать за девочкой в любое время, когда та не может оторваться от работы, и потому в первые годы жизни малютке часто по нескольку дней давали приют в обители. Вокруг нее сложилась настоящая мифология из самых удивительных историй, которые добрые сестры не уставали пересказывать друг другу. Они касались простейших слов и поступков маленького ребенка, которыми, как зеленый склон ромашками и колокольчиками, пестрит жизнь в любой детской; впрочем, они виделись чудесными экзотическими цветами насельницам монастыря, которых святая Агнесса невольно лишила возможности прожить в собственном доме сладчайшую притчу Христа о Царствии Небесном[6].

Старая Джокунда, привратница, неизменно производила фурор, в сотый раз излагая свою излюбленную историю о том, как она обнаружила девочку стоящей вверх ножками, на голове, и горько плачущей. А с ног на голову-де она перевернулась оттого, что попыталась взобраться на высокий стул и опустить маленькую пухленькую ручку в вазу со святой водой, но, не сумев осуществить сие благочестивое намерение, оступилась, упала, ножки ее задрались, а головка их перевесила и осталась внизу, к великому ее ужасу.

– И все же, – мрачно добавляла старуха Джокунда, – судя по этому происшествию, дитя не лишено благочестия, а когда я подняла малютку, она перестала плакать, едва коснувшись пальчиками святой воды, и перекрестила лобик с разумным видом, хоть бы самым старым из нас впору. Ах, сестры, Господь осенил ее своей благодатью, не иначе!

Действительно, крошка проявляла все задатки маленькой святой. Она избегала шумных, буйных игр, столь любимых обычными детьми, но подолгу строила из песка и камешков алтари и часовни, которые украшала лучшими садовыми цветами, и этим могла заниматься часами, в полном безмолвии и в блаженной серьезности. Сновидения ее не уставали удивлять сестер и служили им источником благочестивых поучений и назиданий, и часто бывало, что, выслушав один такой сон, сестры крестились, а настоятельница произносила: «Ex oribus parvulorum»[7]. Неизменно милая, послушная, уступчивая, каждую ночь она убаюкивала себя лепетаньем священных гимнов и по-детски наивным чтением молитв, частенько засыпала в своей маленькой беленькой постельке с прижатым к груди распятием, и потому неудивительно, что она внушила настоятельнице мысль, будто пользуется особым покровительством своей святой заступницы и, подобно ей, являет пример призвания еще в детстве стать невестой Того, Кто прекраснее всех детей человеческих и Кто когда-нибудь унесет ее из этой земной юдоли и обручится с нею в Царствии Небесном.

Подрастая, она часто по вечерам слушала снова и снова, широко открыв удивленные глаза, историю о святой Агнессе – о том, как она, принцесса, жила в отцовском дворце, как была она столь хороша собой и столь изящна, что довольно было раз увидеть ее, чтобы тотчас влюбиться, как, однако, она была наделена кротостью и смирением невиданными, как руки ее просил для своего сына принц-язычник, но она сказала: «Изыди, искуситель! Ибо я обручена с возлюбленным, более великим и более прекрасным, чем все земные искатели, – он столь прекрасен, что красота его затмевает солнце и луну, столь могуществен, что ангелы небесные служат ему», – и как она смиренно переносила преследования, угрозы и самую казнь ради своей неземной любви, а когда она пролила кровь свою, то явилась скорбящим друзьям в экстатическом видении, вся белоснежная, сияющая, с сопровождающим ее прекрасным агнцем, и велела им не плакать по ней, ибо она царствует теперь в небесах одесную Того, Кого на земле предпочла всем искателям. А еще монахини часто рассказывали историю прекрасной Цецилии, несравненной музыкантши, которую ангелы унесли в свои хоры, и царственной святой Екатерины, которая прошла по судам небесным и узрела ангелов, увенчанных розами и лилиями, и Святую Деву на престоле, и Та дала ей обручальное кольцо в знак того, что отныне она помолвлена с Царем Небесным.

Неудивительно, что, воспитываемая на таких легендах, девочка, наделенная живым воображением, выросла набожной, задумчивой и отрешенной и что весь окружающий мир она воспринимала словно сквозь поэтическую пелену, напоминающую трепещущую голубую и лиловую дымку, которая окутывает итальянские горы.

Не следует изумляться также, что подобная система воспитания возымела последствия куда более решительные, чем те, которых намеревалась достичь старая бабушка, ведь, хотя и будучи твердой в вере доброй, в духе своего времени, христианкой, она вовсе не хотела видеть свою внучку монахиней; напротив, она денно и нощно трудилась, умножая ее приданое, и присмотрела ей жениха, почтенного, средних лет, кузнеца, человека зажиточного и рассудительного. В доме, основанном таким образом при ее участии, вознамерилась она воцариться и приготовилась воспитывать целую стайку здоровых, крепких девчонок и мальчишек, которые, выросши, принесут этому дому процветание. Она до сих пор не обсуждала свои планы с внучкой, хотя ежедневно давала себе слово заговорить с нею об этом, откладывая важную беседу из ревнивого, болезненного нежелания расставаться с той, ради кого жила столько лет.

Антонио, кузнец, которому выпала эта честь, был один из тех широкоплечих, могучих и статных мужчин, что нередко встречаются в Сорренто, с большими, добрыми и черными, словно у быка, глазами, здоровый, работящий и добродушный, как тот же бык. Вполне довольный жизнью, он стучал молотом у себя в кузнице, и, конечно, если бы почтенная матрона Эльза предусмотрительно не избрала его в мужья своей внучке, и не помыслил бы к ней посвататься, но, обратив на девицу взор вышеупомянутых черных глаз, он увидел, насколько она хороша, а когда старуха Эльза поведала ему, какое приданое ей достанется, проникся к девице нежными чувствами и принялся безмятежно ждать, когда ему будет позволено начать ухаживание.

Глава 5

Отец Франческо

На следующее утро Эльза проснулась, по своей привычке, когда первые слабые лучи рассвета слегка позолотили горизонт.

– Духи в ущелье, нечего сказать! – бормотала она себе под нос, поспешно одеваясь. – Да уж, нечего сказать, духи из плоти и крови, не иначе! Оглянуться не успеешь, и на тебе: веревочные лестницы, и кто-то залезает к нам в окошко, и одному Богу известно что еще. Пойду-ка я на исповедь сегодня же утром и расскажу отцу Франческо, какая нам грозит опасность, а ее не возьму с собой в долину торговать, а пошлю лучше к сестрам отнести перстень и корзинку апельсинов.

– Ах-ах! – вздохнула она, одевшись и останавливаясь перед висящей на стене лубочной гравюрой, изображающей святую Агнессу. – У тебя на картинке такой смиренный вид, а принять смерть в столь юном возрасте явно было подвигом и мученичеством, но, если бы ты пожила подольше, и вышла бы замуж, и тебе пришлось бы воспитывать целую стайку дочек, то намучилась бы еще больше. Прошу тебя, не гневайтесь на бедную старуху, которая привыкла прямо говорить все, что на ум взбредет! Я глупая, я невежественная, так что, добрая госпожа, помолись за меня!

И старая Эльза преклонила колени и благочестиво перекрестилась, а потом вышла, не разбудив свою юную воспитанницу.

Еще не рассвело, когда ее вновь можно было увидеть коленопреклоненной, на сей раз у решетки исповедальни в соррентийской церкви. А за решетчатой перегородкой принимал ее исповедь персонаж, который сыграет немаловажную роль в нашей истории и потому должен быть представлен довольно подробно.

Не прошло и года с тех пор, как отец Франческо появился в этих краях, назначенный настоятелем в монастырь капуцинов, примостившийся на утесе поблизости. Вместе с этим церковным постом ему полагалось взять на себя пастырское попечение об округе, и Эльза и ее внучка обрели в нем духовного наставника, весьма отличного от веселого, добродушного толстяка брата Джироламо, место которого он занял. Прежний наставник Эльзы и ее внучки принадлежал к тем многочисленным священникам, что происходят из крестьян и никогда не поднимаются выше среднего уровня мышления, свойственного его изначальной среде в целом. Мягкий, болтливый, любящий вкусно поесть и послушать занятные истории, сочувствующий своим прихожанам в горе и искренне разделяющий их радости, он пользовался любовью большинства из них, не оказывая при этом на них никакого особого влияния.

Достаточно было бросить один лишь взгляд на отца Франческо, чтобы понять, что он во всех отношениях отличается от своего предшественника. Было совершенно очевидно, что он происходит из высших классов, – об этом явственно говорили некие неуловимые признаки знатности и утонченного воспитания, которые ощущаются всегда, под любой личиной. Кто он по рождению, каково было его прошлое, каково было положение семьи, в которой появился он на свет, – все это он предал забвению, избрав духовное поприще и, словно сойдя в могилу, отвергнув прежнее имя и звание, весь свой предшествующий путь и все земное достояние, а вместо этого облачившись в грубую рясу и нарекши себя именем, почерпнутым из святцев, в знак того, что отныне мир, который знал его, более его не узнает.

Вообразите человека тридцати-сорока лет, с благородной лепки головой, с теми точеными чертами, что можно увидеть на античных бюстах и монетах не реже, чем на улицах современного Рима. Изжелта-бледные щеки его ввалились; большие черные печальные глаза взирали на мир с задумчивым, тревожным, испытующим выражением, свидетельствовавшим о серьезном и строгом духе, который все еще не обрел покоя. Удлиненные, изящные, тонкие кисти рук его казались изможденными и бескровными; с какой-то нервной энергией охватывали они четки и распятие из черного дерева и серебра – единственный признак роскоши, различимый на фоне его необычайно ветхого и изношенного облачения. Весь облик человека, сидевшего теперь за перегородкой исповедальни, если бы он был запечатлен на холсте, а портрет этот вывешен в какой-нибудь галерее, был таков, что любой зритель, наделенный хоть толикой чувствительности, останавливался бы перед изображением, уверенный в том, что эти отрешенные, меланхоличные черты, эта сильная, исполненная затаенной энергии фигура скрывают повесть о земных страстях, из тех, которыми изобиловала яркая, насыщенная событиями жизнь средневековой Италии.

Он внимал коленопреклоненной Эльзе с тем видом самоуверенности и непринужденного превосходства, что отмечает искушенного светского человека, однако и с неусыпным вниманием, говорившим о том, что ее рассказ возбудил его живейший интерес. Он то и дело слегка поворачивался в кресле и прерывал поток ее повествования точно и кратко сформулированным вопросом, задаваемым негромким и отчетливым тоном, торжественным и суровым, в сумраке и безмолвии церкви производившим какое-то призрачное впечатление.

Когда таинство завершилось, он вышел из исповедальни и на прощание сказал Эльзе:

– Дочь моя, ты хорошо поступила, что, не откладывая, поделилась со мною своими опасениями. Сатана в наш растленный век прибегает ко множеству коварных уловок, и те, кто пасут стадо Господне, должны неусыпно бдеть. Вскоре я зайду к тебе и дам дитяти духовное наставление, а пока одобряю твой замысел.

Странно было видеть трепетное благоговение, с которым старуха Эльза, обыкновенно столь властная и неустрашимая, внимала этому человеку в грубой шерстяной коричневой рясе, подпоясанной вервием; однако она не только видела в нем вызывающее почтение духовное лицо, но и инстинктивно угадывала человека высокого происхождения.

После того как она ушла из церкви, капуцин некоторое время стоял погруженный в глубокую задумчивость, и, чтобы объяснить ее причины, мы должны еще пролить свет на его историю.

Отец Франческо, как свидетельствовали его облик и манеры, действительно происходил из одного из самых знаменитых флорентийских семейств. Он принадлежал к числу тех, кого древний писатель называет «одержимыми смутной тоской». От природы наделенный неуемной жаждой новых впечатлений и мятущейся душой, которая, казалось, обрекала его никогда не знать покоя и ни в чем не знать меры, он рано вкусил честолюбия, войны и того, что повесы его времени именовали любовью; он предавался самым разнузданным излишествам самого развратного века и превосходил тягой к роскоши и расточительству самых отчаянных своих товарищей.

Но тут Флоренцию захлестнула волна религиозного обновления, которое в наши дни назвали бы «возрождением», и вынесла его, вместе со множеством других, на пылкую проповедь доминиканского монаха Джироламо Савонаролы, и в толпе тех, кто трепетал, плакал, бил себя в грудь, внимая его страстным упрекам и обвинениям, он тоже ощутил в себе Божественное призвание, умер для прежней жизни и возродился к новой.

Глядя на большую холодность и привычку к сдержанности, свойственную нынешним временам, нельзя и вообразить безумной, безудержной горячности религиозного возрождения среди людей столь страстных и впечатлительных, как итальянцы. Оно пронеслось по обществу, словно весенний поток со склонов Апеннин, увлекая все за собою. Кающиеся владельцы с фанатичным рвением громили собственные дома, а на широких городских площадях в костры бросали соблазнительные картины, статуи, книги и множество иных прельстительных, бесовских предметов. Художники, обвиненные в создании нечестивых, развратных образов, кидали свои палитры и кисти в это очистительное пламя и удалялись в монастыри, до тех пор пока глас проповедника не призывал их и не повелевал поставить свой дар на службу высшим целям. Воистину, итальянское общество не переживало такого религиозного потрясения со времен святого Франциска.

Ныне религиозное обращение, сколь бы глубокие чувства ни испытывал при этом христианин, сопровождается лишь немногими внешними переменами, но в Средние века жизнь была проникнута поистине бездонным символизмом и неизменно требовала материальных образов для его выражения.

Веселый и распутный молодой Лоренцо Сфорца расстался с этим миром, совершив обряды необычайно мрачные и скорбные. Он составил завещание, отрекся от всего своего земного имения и, собрав друзей, попрощался с ними, подобно умирающему. Облаченного в саван, как покойника, милосердные братья, в траурных одеяниях, с погребальными песнопениями и зажженными свечами, положили его в гроб и перенесли из его величественного особняка в родовой склеп его предков, куда они и поместили гроб и где оставили новообращенного на целую ночь во тьме, в одиночестве и в невыносимом страхе. Уже оттуда утром его, почти лишившегося чувств, переправили в соседний монастырь с самым суровым уставом, где несколько недель он каялся в молчании и молитве, пребывая в строжайшем затворе, не видясь и не говоря ни с кем, кроме своего духовника.

Воздействие, произведенное всеми этими обрядами на его страстную, чувствительную душу, нельзя себе и представить, и не следует удивляться тому, что некогда веселый, привыкший к роскоши Лоренцо Сфорца явился из этого тяжелейшего искуса, столь растворившись, в изможденном, измученном отце Франческо, что воистину могло показаться, будто он умер и его место занял иной. На его исхудалом челе отныне пролегали глубокие морщины, он глядел на мир глазами человека, узревшего устрашающие загробные тайны. Он добровольно попросил назначить его на пост как можно более далекий от мест, где проходили его прежние дни, чтобы решительно порвать со своим прошлым, и с горячностью отдался новому делу, тщась пробудить искру высшей, духовной жизни в ленивых, самодовольных монахах своего ордена и в невежественных местных крестьянах.

Однако вскоре он осознал, что, стремясь открыть своим собратьям собственные прозрения и озарения, он только проникся ощущением своего бессилия и слабости. К великому своему унынию и досаде, он понял, что человек, взалкавший жизни духа, обречен вечно брать на себя бремя праздности, равнодушия и животной чувственности, которым предаются все вокруг, и что на нем лежит проклятие Кассандры – мучиться ниспосланными ему ужасными, правдивыми видениями, будучи не в силах убедить никого в их истинности. Вращавшийся в юности лишь в образованных, утонченных кругах, отец Франческо не мог по временам не ощущать невыносимой скуки, выслушивая исповеди людей, так и не научившихся хоть сколько-нибудь ясно мыслить и чувствовать и не способных подняться над самыми пошлыми потребностями животной жизни, даже внимая его самым страстным проповедям. Его утомляли детские ссоры и перебранки монахов, их душевная незрелость, их себялюбие и потворство собственным слабостям, безнадежная вульгарность их ума, его обескураживали запутанные лабиринты обмана, в которых они терялись при каждом удобном случае. Его охватила скорбь глубокая, как могила, и он принялся с удвоенными усилиями предаваться аскезе, надеясь телесными муками ускорить свой конец.

Однако, впервые внимая у перегородки исповедальни прозрачному, сладостному голосу Агнессы, ее речам, исполненным безыскусной поэзии и глубоко таимого неподдельного чувства, он словно услышал сквозь решетку чудесную мелодичную музыку и ощутил в своем сердце трепет, о котором, казалось, совсем забыл и который точно снял с души его тяжкий, мучительный груз.

До своего обращения он знал женщин примерно так же, как светские любезники у Боккаччо, а среди них ему встретилась одна чаровница, волшебство которой пробудило в его сердце одну из тех роковых страстей, что сжигают душу мужчины дотла, оставляя вместо нее, точно в опустошенном войной городе, горстку дымящегося пепла. А потому среди данных им обетов отречения он с особенным жаром произнес тот, что обрекал его на вечное безбрачие. Отныне его и всех женщин на свете разделяла бездна столь же глубокая, сколь и ад, и думал он о женщинах не иначе как о несущих гибель искусительницах и соблазнительницах. Впервые в жизни от женщины повеяло на него чем-то безмятежным, естественным, здоровым и разумным, на душу его словно бы снизошел в ее присутствии мир, небесная благодать столь полная и совершенная, что он не стал бороться с нею или подозревать ее в тайной греховности, а, напротив, невольно открылся ей, подобно тому как находящийся в душной комнате невольно начинает дышать глубже, ощутив струю свежего воздуха.

Как же он был утешен, обнаружив, что его проповеди и наставления, более всего проникнутые духовной жаждой, находят живой отклик у существа, по самой природе своей поэтического и ищущего идеала! Более того, по временам ему даже казалось, будто самым его сухим и строгим призывам и увещеваниям она не просто следует, но наполняет их живой жизнью, подобно тому как бесплодный и иссохший жезл Иосифа обратился покрытой листьями, цветущей ветвью, когда обручился он с Марией.

Отныне его бесцельная и бесплодная, унылая жизнь стала украшаться придорожными цветами, и он вполне поверил в чудо, ибо цветы эти имели Божественную природу. Благочестивые мысли или богоугодные увещевания, которыми у него на глазах с усмешкой пренебрегали грубые монахи, он вновь с надеждой стал повторять, ведь их могла понять она; и постепенно все помыслы его превратились в неких почтовых голубей, что, однажды узнав путь к любимому приюту, порхая, возвращаются туда снова и снова.

Такова чудесная сила человеческой симпатии, что стоит нам обнаружить душу, способную понять нашу внутреннюю жизнь, как она уже получает над нами могущественную, таинственную власть; любая мысль, любое чувство, любое желание обретает какую-то новую ценность, ибо к ним теперь присоединяется сознание того, что их оценит ум дорогого нам человека; потому-то, пока человек этот жив, наше бытие делается вдвойне ценным, пускай нас даже разделяют океаны.

Облако безнадежной меланхолии, затуманившей ум отца Франческо, рассеялось и уплыло – он и сам не знал почему, он и сам не знал когда. Духом его овладела тайная веселость и живость; он стал жарче молиться и чаще возносить благодарение Господу. До сих пор, предаваясь благочестивым размышлениям, он чаще всего сосредоточивался на страхе и гневе, на ужасном величии Господа, на страшной каре, уготованной грешникам. Доныне в своих проповедях и наставлениях он подробно изображал тот жуткий, отвратительный мир, что узрел суровый флорентиец[8], призывающий всякого «оставить надежду» и вселяющий ужас и трепет в душу, которая странствует по вечным кругам ада, созерцая муки грешников во плоти.

Потрясенно и скорбно осознал он, сколь преисполнены были тщеславия и гордыни его самые напряженные усилия победить грех, живописуя пастве эти ужасные образы: натуры, ожесточившиеся и закоренелые в своих пороках, слушали его, плотоядно наслаждаясь кровожадными подробностями и оттого словно бы только еще более ожесточаясь; натуры же робкие и боязливые при упоминании всех этих мук и страданий чахли, словно опаленные пламенем цветы; более того, подобно тому, как жестокие казни и кровавые пытки, принятые в ту пору законом по всей Европе, не уменьшали число преступлений, эти образы вечных мук тоже оказывали какое-то безнравственное влияние на христиан, способствуя распространению греха и порока.

Но с тех пор, как он встретил Агнессу, – он и сам не знал почему – мысли о Божественной любви стали проникать в его душу, словно плывущие по небу золотистые облака. Он сделался более приветлив и мягок, более терпелив к заблудшим, более нежен с маленькими детьми; теперь он чаще останавливался на улице, чтобы возложить руку на голову ребенка или поднять другого, упавшего наземь. Он научился наслаждаться пением птиц и голосами зверей, а молитвы, произносимые им у одра болящих или умирающих, казалось, обрели способность утишать боль, хотя прежде были лишены этого свойства. В душе его настала весна, мягкая итальянская весна, приносящая с собой пряный аромат цикламена и нежное благоухание примулы.

Так прошел год, возможно лучший, счастливейший год его беспокойной жизни, год, когда незаметно для него самого еженедельные встречи с Агнессой в исповедальне превратились для него в источник Божественного вдохновения, из которого он теперь черпал силы, а она, сама того не подозревая, стала солнцем, согревшим его душу.

Он говорил себе, что долг его – посвящать как можно больше времени и усилий огранке и шлифовке этого чудесного алмаза, столь неожиданно вверенного его попечению, дабы он впоследствии украсил венец Господень. Он ни разу не дотрагивался до ее руки; никогда даже складки ее платья на ходу не задевали его рясы, свидетельствующей об умерщвлении плоти и отречении; никогда, даже при пастырском благословении, не решался он возложить руку на ее прекрасное чело. Впрочем, иногда он и вправду позволял себе поднять взгляд, заметив, что она входит в церковную дверь и проплывает между рядами скамей, опустив взор и явно лелея помыслы столь неземные, столь возвышенные, что уподоблялась одному из ангелов Фра Беато Анджелико и словно ступала по облакам, столь безмятежная и благочестивая, что, когда она проходила мимо, он затаивал дыхание.

Однако то, что он узнал этим утром на исповеди от престарелой матроны Эльзы, потрясло его, горячо и страстно взволновало, поразило до глубины души.

Мысль о том, что Агнесса, его чистый, незапятнанный агнец, могла сделаться предметом безудержных, беспутных домогательств, природу и саму вероятность которых он представлял себе тем яснее, что в прошлом и сам вел подобную жизнь, – наполняла его душу тревогой и беспокойством. Но Эльза открыла ему свои намерения выдать Агнессу замуж и посоветовалась с ним о том, прилично ли будет немедля вверить ее защите и покровительству ее нареченного; именно эта часть ее рассказа и вызвала у отца Франческо невыносимое тайное отвращение, подняв в душе его целую бурю чувств, которые он тщетно пытался понять или подавить.

Исполнив свои утренние обязанности, он отправился в монастырь, уединился у себя в келье и, пав ниц перед распятием, мысленно принялся сурово допрашивать самого себя, требуя у себя отчета в малейшем побуждении, взгляде или мысли. День прошел в посте и в затворе.

А сейчас уже золотит небо вечер, и на квадратной плоской крыше монастыря, который, примостившись высоко на утесе, выходит на залив, можно заметить темную фигуру, медленно расхаживающую взад-вперед. Это отец Франческо, и, пока он шагает туда-сюда, по его большим, сверкающим, широко открытым глазам, по ярким пятнам румянца, выступившим на ввалившихся щеках, по нервной энергии, ощущающейся в каждом его движении, можно понять, что он переживает какой-то духовный кризис, пребывая в состоянии того внешне безмятежного экстаза, когда охваченный страстным волнением мнит себя спокойным и невозмутимым, потому что каждый нерв его напряжен до предела и более не в силах трепетать.

Какие океаны обрушили на него в этот день свои волны и увлекли в глубину, словно капризный прибой Средиземного моря – утлую рыбацкую лодчонку? Неужели вся его борьба с собой, все его муки оказались тщетны? Неужели он любил эту женщину земной любовью? Неужели он ревновал к ее будущему мужу? Неужели демон-искуситель нашептывал ему на ухо: «Лоренцо Сфорца мог бы уберечь это сокровище от осквернения жестоким насилием, вырвать ее из когтей тупого крестьянина, не способного ее оценить, но отцу Франческо это не по силам»? В какой-то миг ему чуть было не показалось, что он кощунственно предал свои обеты, свои торжественные, благоговейные обеты, при одном воспоминании о которых он содрогался до глубины души.

Но, проведя много часов в молитве и в борьбе с собой, вновь и вновь побеждая обрушивающиеся на него волны мучительных сомнений, он обрел то возвышенное расположение духа, которое можно сохранять довольно долгое время и в котором все вещи представляются столь преображенными и чистыми, что людям этим кажется, будто они отныне и навсегда одолели дьявола.

Теперь, когда он неспешно расхаживает взад-вперед в золотисто-пурпурных вечерних сумерках, собственный ум представляется ему столь же безмятежным и умиротворенным, сколь и сияющее море, отражающее в своих водах фиолетовые берега Искьи и причудливые, фантастические скалы и гроты Капри. Все золотится и сверкает пред его взором; он все видит ясно; он избавлен от духовных врагов; он попрал их пятами.

Да, говорит он себе, он любит Агнессу, любит ее той святой, возвышенной любовью, какой любит ангел-хранитель, зрящий лик Отца Небесного. Но почему же тогда ее предстоящий брак внушает ему такое отвращение? Разве это не очевидно? Разве у этой нежной души, этой поэтической натуры, этого возвышенного создания есть что-то общее с вульгарной, грубой крестьянской средой? Разве не будет ее красота вечно привлекать взор развратников, разве не будет ее несравненная прелесть вечно подвергать ее безыскусную невинность гнусным искательствам, которые будут тревожить ее и вызывать необоснованную ревность мужа? Что, если на Агнессу обрушится жестокая, незаслуженная кара, что, если муж прибегнет к телесным наказаниям, даже пустит в ход кнут, по примеру других мужчин низших сословий, не стесняющихся в пылу ревности «учить» своих жен? Какое же будущее предлагало тогдашнее общество натуре, столь богато одаренной физически и духовно себе на погибель? У отца Франческо есть ответ на этот вопрос. Поприще, в котором женщине отказывает весь мир, открывается для нее в церкви.

Он вспоминает историю дочери сиенского красильщика, прекрасной святой Екатерины. В юности он часто посещал монастырь, где первые художники Италии обессмертили ее борьбу и ее победы, и рядом со своей матерью преклонял колени у алтаря, где святая теперь говорит с верующими. Он вспомнил, как благодаря своей святой жизни святая Екатерина Сиенская удостоилась быть принятой при дворах властителей, куда ее отправили как посланницу церкви отстаивать церковные интересы, а потом перед его внутренним взором предстало великолепное творение Пинтуриккьо, на котором запечатлено, как ее, возлежащую на смертном одре в райской безмятежности, чистоте и покое и окруженную могущественными князьями церкви, причисляет папа к лику святых, объявив одной из тех, кому суждено царствовать на небесах и служить заступницей перед Христом за смертных.

А потому точно ли он грешит, ощущая некое ревнивое желание во что бы то ни стало удержать это одаренное, прекрасное создание? И пусть он не может даже помыслить, даже мечтать о том, чтобы обладать ею, точно ли он грешит, всеми силами души яростно и неукротимо сопротивляясь самой мысли о том, чтобы отдать ее другому смертному, но видя ее лишь Христовой невестой?

Разумеется, если и так, то грех этот таился где-то глубоко-глубоко в его душе, и священник мог сказать в свое оправдание многое, что успокоило бы и более строгую совесть, а потому, подвергнув свой ум тщательному допросу и анализу, он ощутил некое подобие торжества.

Да, она возвысится, и слава ее воссияет над миром, но это он своею собственной рукой поведет ее ввысь, к небесам. Он призовет ее под священную сень исповедальни, он произнесет торжественные, исполненные благоговейного трепета слова, которые превратят в святотатство всякое искательство других мужчин, которые пожелали бы ухаживать за нею, и, однако, именно он на протяжении всей земной жизни будет оберегать и наставлять ее душу, именно ему она будет повиноваться беспрекословно, как надлежит повиноваться одному лишь Христу.

Вот каким размышлениям предавался он в час своего триумфа, однако они, увы, обречены были утратить свой блеск и великолепие, подобно тем пурпурным небесам с золотистыми отсветами, что постепенно угасают, оставляя вместо своего сияния и прелести только зловещий и мрачный пламень Везувия.

Глава 6

Дорога в монастырь

Эльза вернулась с исповеди вскоре после рассвета, весьма успокоенная и довольная. Отец Франческо проявил такой интерес к ее рассказу, что она почувствовала себя чрезвычайно польщенной. Потом он дал ей совет, вполне согласовывавшийся с ее собственным мнением, а подобный совет всегда воспринимается как явное доказательство мудрости того, кто его дает.

Что касается брака, то тут он предложил повременить, то есть выбрать план действий, совершенно отвечавший чаяниям Эльзы, которая, как ни странно, едва пообещав внучку Антонио, прониклась к нему капризной, ревнивой неприязнью, словно он вознамерился похитить у нее Агнессу, и враждебность эта иногда столь властно овладевала ею, что она не в силах была даже говорить с будущим зятем спокойно, а Антонио от такого поворота дел только шире открывал большие свои глаза да дивился мысленно переменчивости и причудам женщин, однако продолжал ждать свадьбы с философическим спокойствием.

Лучи утреннего солнца, подобно золотистым стрелам, уже пронзали листву апельсиновых деревьев, когда Эльза вернулась из монастыря и застала Агнессу за молитвой.

– Что ж, сердечко мое, – сказала почтенная матрона, когда они позавтракали, – освобожу-ка я тебя сегодня от работы. Я схожу с тобой в монастырь, и ты проведешь весь день с сестрами и отнесешь святой Агнессе перстень.

– Ах, спасибо, бабушка! Какая вы добрая! Могу я ненадолго остановиться по пути – нарвать цикламенов, мирта и маргариток, чтобы украсить ее часовню?

– Как хочешь, дитя мое; но, если собираешься нарвать цветов, надобно нам поторопиться и выйти пораньше, ведь я должна вовремя стать за прилавок, не зря же я все утро собирала апельсины, пока моя душенька спала.

– Вы всегда все делаете сами, а мне ничего не остается, – это нечестно. Но, бабушка, давайте, чтобы по дороге нарвать цветов, пойдем вдоль ручья, по ущелью, прямо к берегу моря, по песку, и так доберемся окольным путем в гору до самого монастыря: путь по тропинке там такой тенистый и приятный в эту утреннюю пору, а на берегу моря веет такой свежий ветер!

– Как прикажешь, душенька, но сначала положи в корзину побольше наших лучших апельсинов для сестер.

– Не беспокойтесь, я все сделаю!

И с этими словами Агнесса проворно бросилась в дом, нашла среди своих сокровищ маленькую белую плетеную корзину и принялась причудливо убирать ее по краям листьями апельсинового дерева, окаймив ее, словно венком, гроздьями благоухающих цветов.

– А теперь положим наших лучших апельсинов-корольков! – воскликнула она. – Старушка Джокунда говорит, они похожи на гранаты.

– А вот и несколько малышей – смотрите, бабушка! – продолжала она, повернувшись к Эльзе и протягивая ей только что сорванную ветку с пятью маленькими, золотистыми, круглыми, как шарики, плодами, оттеняемыми кипенью жемчужно-белых бутонов.

Разгоряченная прыганьем за высоко растущими апельсинами, с ярким румянцем, выступившим на безупречно гладких смуглых щеках, с сияющими от восторга и удовольствия глазами, она стояла, переполняемая радостью, держа в руках ветку. На ее прекрасном лице играли трепещущие тени, и казалась она скорее не девой из плоти и крови, а мечтой живописца.

Бабушка на мгновение замерла, любуясь ею.

«Она слишком славная и пригожая и для Антонио, и для любого другого мужчины, – мысленно сказала она себе, – лучше бы оставить ее у себя да вот так смотреть не насмотреться. Если бы я могла никогда с нею не расставаться, ни за что не стала бы выдавать ее замуж; но я уже стара, жить мне недолго, а юность и красота вянут, так что надобно будет кому-то о ней заботиться».

Наполнив корзинку плодами и убрав цветами, Агнесса надела ее на руку. Эльза свою большую квадратную корзину с апельсинами, предназначенными на продажу, подняла и поставила на голову и стала как ни в чем не бывало спускаться по узкой, прорубленной в скале лестнице, которая вела в ущелье. В руках она несла прялку и ступала размеренным шагом, держась прямо, не горбясь, словно бы и не было у нее тяжелой ноши.

Агнесса шла следом за нею, легко и изящно, время от времени отбегая то туда, то сюда, бросая взгляды то налево, то направо, когда ее внимание привлекали заросли диких цветов или древесная ветка с особенно воздушными, прозрачными листьями. Через несколько мгновений она уже не могла удержать свою добычу в руках и потому, перекинув его через локоть, наполнила этими сокровищами свой шерстяной, из разноцветных полос передник, а негромкие серебристые переливы гимна святой Агнессе, который она непрерывно тихонько напевала, доносились то из-за какой-нибудь скалы, то из-за кустов, указывая, где скрылась странница. Песнь эту, подобно многим другим, распространенным в Италии, невозможно перевести на английский, ведь она являла собой только мелодичное повторение милых слов, воплощающих безыскусную детскую радость, каждый куплет ее сопровождался припевом «белла, белла, белла»[9], нежным и восторженным, а в такт ей словно бы покачивались ажурные папоротники, кивали головками цветы и колыхались венки плюща, из-за которых раздавались ее звуки. «Прекрасная, сладчайшая Агнесса, – говорилось в ней умиленно снова и снова, – дай уподобиться твоему белоснежному агнцу! Сладчайшая Агнесса, отнеси меня на зеленые луга, где пасутся агнцы Христовы! О святая Агнесса, прекраснее розы, белее лилии, возьми меня к себе!»

На дне ущелья журчит ручеек, пробегая между камнями, заросшими мхом и спрятавшимися в глубокой, прохладной тени, а потому кажущимися сплошь зелеными, ведь лучи солнца редко проникают во тьму, где они расположились. Через этот обмелевший ручей переброшен маленький мостик, вырубленный из цельного камня, с аркой куда более широкой, чем на первый взгляд требуется его водам, но весной и осенью, когда с гор сбегают полноводные потоки, он часто внезапно переполняется, превращаясь в бурную реку.

Мост этот столь плотно и равномерно зарос коротким густым мхом, что, казалось, был вырезан из какого-то странного живого зеленого бархата, там и сям расшитого причудливыми узорами маленьких пучков цветущего алиссума, перьев папоротника-адиантума, трепещущих и подрагивающих при любом дуновении ветерка. Не было ничего прелестнее, чем этот поросший мхом мостик, когда какой-нибудь солнечный луч, случайно забредший в ущелье, освещал его и, следуя мгновенному капризу, расцвечивал золотистыми оттенками, попутно просвечивая насквозь прозрачную зелень колышущихся над мостом листьев.

В этом месте Эльза на мгновение остановилась и позвала Агнессу, которая скользнула в один из тех глубоких гротов, которыми испещрены склоны ущелья, с входами, почти полностью скрытыми колеблющейся пеленой плюща.

– Агнесса! Агнесса! Вот ведь непоседа! Иди сюда немедля!

Ответом ей стал только припев «Белла, белла Аньелла», доносившийся откуда-то из-за завесы плюща, но голос внучки звучал столь счастливо и невинно, что Эльза не могла удержаться от улыбки, а спустя минуту Агнесса и сама выпрыгнула откуда-то сверху, держа в руках целую охапку ажурного, воздушного плауна, который нигде не растет так хорошо, как в сырых, влажных местах.

Из передника ее свисали гроздья золотистого ракитника, фиолетовые гладиолусы и длинные извилистые побеги плюща, а бабушке она с торжеством показала пригоршню самого прекрасного цикламена, розовые короны которого так ярко выделяются на фоне темных, затейливой формы листьев во влажных, тенистых долинах.

– Поглядите, бабушка, какое подношение к алтарю я нашла! Святая Агнесса будет сегодня мною довольна, ведь, я думаю, в душе она любит цветы больше драгоценностей.

– Ну хорошо, хорошо, егоза, время летит, надобно нам поторопиться.

И, быстро пройдя по мосту, бабушка зашагала по мшистой тропинке, откуда они спустя некоторое время вышли к древнеримскому мосту у ворот Сорренто. В двухстах футах над их головами вздымались его могучие арки, щедро украшенные на всем своем протяжении густым мхом и перистым папоротником; под мостом же ущелье слегка расширялось, склоны его делались более покатыми и оставляли посередине прекрасный плоский участок земли, на котором был разбит апельсиновый сад. С обеих сторон золотистые плоды были таким образом защищены скалистыми стенами, образующими идеальную теплицу, и не сыскать было в округе апельсинов, которые созревали бы раньше и были бы сочнее и слаще этих.

По этому чудесному саду бабушка и внучка наконец вышли из ущелья на прибрежный песок, к голубым водам Средиземного моря, окутанного пеленой утреннего тумана, игравшего яркими оттенками всевозможных цветов и переливавшегося тысячей солнечных зайчиков; оттуда внезапно открылся вид на древний остров Капри, словно бы дышащий за жарким голубым маревом, и Везувий, с его испещренными облаками склонами и теряющейся в дыму вершиной. Невдалеке только что вытянули полные сети загорелые, бронзовые рыбаки и принялись кидать на берег свой улов – трепещущих, подскакивающих, сверкающих на солнце, словно живое серебро, сардин. Свежий ветер, набирая силу, гнал одну за другой нескончаемые вереницы невысоких пурпурных волн, которые разбивались на песке, прочерчивая пенную линию.

Агнесса весело бежала вдоль берега, а тем временем цветы и вьющиеся стебли, наполнявшие ее яркий передник, колыхались под дуновением морского бриза, щеки ее раскраснелись от усилий и от удовольствия, она то и дело останавливалась и оборачивалась к бабушке, радостно спеша показать какой-нибудь редкостный цветок из тех, что украшали любую трещину и расщелину в крутой скале, отвесно вздымавшейся над их головой и образовывавшей неповторимые очертания гористого побережья, которое венчал собою старинный город Сорренто. И точно, никогда еще каменная стена не обращала к морю лик столь живописный и праздничный. Там и сям высокие рыжие утесы были изрезаны причудливыми гротами, вход в которые скрывали изящно ниспадающие вьюны, плети плюща и перья папоротника всевозможных оттенков и форм. Вот из трещины в вышине пробивалась буйная поросль темно-розовых левкоев, а над ними грациозно покачивались на ветру гирлянды золотистого ракитника; вот расщелина, точно гнездышко, приютила целую стайку гладиолусов с фиолетовыми цветами и длинными, узкими, точно лезвие кинжала, листьями; вот серебристо-матовая листва герани или полыни несколько приглушала кричащую яркость соседних цветов своими более прохладными оттенками. Кое-где казалось, будто вниз по камням широким потоком низвергается чудесный цветочный водопад, играя всеми цветами радуги и увлекая в своем течении соцветия самых затейливых очертаний.

– Да что же это, – запричитала старуха Эльза, когда Агнесса указала ей на несколько восхитительных левкоев, словно ярким потоком низвергавшихся из какой-то щели на почти отвесной скале над бездной, – дитя, верно, совсем лишилось ума! Ты и так уже все ущелье собрала в передник. Полно искать цветы, надобно поспешить!

Примерно через полчаса они вышли к винтовой лестнице, вырубленной в скале, и двинулись по извилистым этим ступеням через горные галереи и гроты, в окнах и амбразурах которых, имевших весьма причудливую форму, мелькало море, пока наконец не добрались до старинных, украшенных статуями ворот тенистого сада, окруженного аркадами монастыря святой Агнессы.

Монастырь святой Агнессы принадлежал к числу тех монументальных сооружений, в которых средневековое благочестие с восторгом запечатлевало триумф новой христианской веры над прежним язычеством.

Мягкий климат и райские красоты Сорренто и соседних неаполитанских берегов превратили этот край в излюбленное место отдохновения для власть имущих на исходе Римской империи, в те времена, когда весь цивилизованный мир, с точки зрения разумного человека, казалось, погружался в бездну разврата, утопая в безудержной, животной чувственности. Байи с его приморскими пляжами сделался свидетелем оргий и жестокостей Нерона и его двора, во всем тщившегося подражать ему, а Капри с его нежной прелестью стал рассадником противоестественных пороков, насаждавшихся Тиберием. Вся Южная Италия опустилась до скотского, омерзительного состояния и, казалось, необратимо обрекла себя на гибель, если бы не щепотка соли, примерно в эту пору брошенная галилейским крестьянином в гнилое, источающее миазмы болото тогдашнего общества.

Поэтому не стоит удивляться тому жару и рвению, с которым итальянцы, по природе своей артистичные, принялись праздновать уход эры противоестественных пороков и демонической жестокости, создавая зримые образы чистоты, нежности и ниспосылаемого каждому благоволения, принесенных в этот мир Иисусом.

Приблизительно в середине тринадцатого века некая принцесса, представительница Неаполитанского королевского дома, с усердием взялась за возведение монастыря святой Агнессы, заступницы женской чистоты, каковой сооружался на руинах и развалинах древнего храма Венеры, чьи белоснежные колонны и увитые мраморными листьями аканта капители некогда венчали отвесную скалу, на которой был выстроен город, и отражались в зеркальных голубых водах моря, раскинувшегося у ее подножия. По преданию, эта знатная госпожа и стала первой настоятельницей монастыря. Как бы там ни было, обитель эта превратилась в любимое прибежище многих дам, высокородных и благочестивых, которых злой рок, имеющий множество личин, заставил укрыться под его тихой, благодатной сенью, и существовала на щедрые, богатые пожертвования аристократических покровителей.

Возведена она была по образцу большинства монастырей: квадратная в плане, с разбитым посередине садом, с аркадами, обрамляющими ее внутренний периметр и в этот сад выходящими.

Ворота, в которые, поднявшись по прорубленной в скале винтовой лестнице, постучались Агнесса и ее бабушка, вели по арочному проходу как раз в монастырский сад.

Когда распахнулась тяжелая дверь, слуха их коснулся приятный, убаюкивающий лепет фонтана, мягко журчавшего на манер тихого летнего дождя, взору их предстали покачивающиеся на легком ветру кусты роз и золотистого жасмина, их объял аромат апельсиновых и множества иных благоуханных цветов.

Дверь отворила странного облика привратница. На вид ей было никак не менее семидесяти пяти, а то и восьмидесяти лет; щеки ее, испещренные глубокими морщинами, могли соперничать цветом с пожелтевшим пергаментом; глаза у нее были большие, темные и блестящие, часто встречающиеся в тех краях, но на лице ее, необычайно исхудавшем и осунувшемся, они, казалось, обрели выражение дикое и странное, в то время как отсутствие давно выпавших зубов никак не мешало ее крючковатому носу почти сойтись с подбородком. Сверх того, она была горбата и кособока, и потому только необычайно теплая, добродушная улыбка спасала бедную старуху Джокунду от полного сходства с какой-нибудь фракийской ведьмой и позволяла увидеть в ней достойную привратницу христианской обители.

Тем не менее Агнесса бросилась ей на шею и радостно запечатлела поцелуй на ее сморщенной, иссохшей щеке и была вознаграждена целым дождем ласкательных прозвищ, которые в итальянском языке произрастают столь же пышно и бурно, сколь апельсиновые цветы – в тамошних рощах.

– Что ж, – промолвила Эльза, – оставлю-ка я ее вам на денек. Думаю, возражать вы не станете?

– Господь да благословит невинную овечку, конечно нет! Сама святая Агнесса словно бы ее удочерила, ведь я собственными глазами видела, как она улыбалась, когда дитя приносило ей цветы.

– Ну, Агнесса, – сказала старая матрона, – я приду за тобой после вечерней молитвы.

С этими словами она взвалила на плечо корзинку и удалилась.

Сад, где теперь остались вдвоем Агнесса и престарелая привратница, был одним из тех идиллических, райских приютов, создать которые под силу разве что воображению поэта.

Со всех сторон его окружали галереи с византийскими арками, в соответствии с этим причудливым, пышным стилем расписанные пунцовым, синим и золотым цветом. Голубой сводчатый потолок усыпали золотые звезды, по бокам разместился целый ряд фресок, представлявших различные сцены из жизни святой Агнессы, а поскольку основательница обители располагала поистине царскими средствами, на создание этого «жития в картинах» не пожалели ни золота, ни драгоценных камней, ни ярких редкостных красок.

Первая фреска полностью воздавала должное богатству, знатности и высокому положению прекрасной Агнессы, изображенной в облике чистой, невинной, печальной юной девицы; на этой фреске она стояла в задумчивой позе, с золотистыми кудрями, ниспадающими на простую белую тунику, и маленькими изящными руками прижимала к груди распятие, в то время как подобострастные рабы и прислужницы у ног ее коленопреклоненно преподносили ей роскошнейшие драгоценности и великолепные одеяния, стремясь привлечь ее глубокомысленный, отрешенный взор.

Другая фреска изображала ее скромно идущей в школу и вызывающей восторг сына римского префекта, который, как гласит легенда, заболел от несчастной любви к ней.

Далее, высокородный отец молодого человека просил ее руки для своего сына, и она спокойно отвергала царские дары и сияющие самоцветы, которыми он надеялся завоевать ее благосклонность.

Затем следовала сцена обвинения ее перед трибуналом в исповедании христианства, суд над нею и различные претерпленные ею мученичества.

Хотя изображению фигур и трактовке сюжетов еще была свойственна странная скованность и одеревенелость, столь характерная для тринадцатого века, на зрителя, расположившегося в саду, под густой кроной деревьев, фрески, причудливые и яркие, производили торжественное, радостное впечатление, одновременно поэтическое и глубокое.

Посреди сада был устроен фонтан в бассейне из белого мрамора, явно добытого в руинах древнегреческого храма. На позеленевшем, поросшем мхом пьедестале в центре его украшенной фигурами чаши сидела изваянная из мрамора же нимфа, а из слегка наклоненного кувшина, на который она опиралась, с шумом сбегали прозрачные струи воды, низвергаясь с одного покрытого мхом камня на другой, пока не терялись в безмятежном, прозрачном бассейне.

Лицо и тело мраморной нимфы, с ее классически совершенными очертаниями, представляло собой разительный контраст с контурами византийской живописи монастыря, а их соседство в одних стенах, казалось, воплощало дух старой и новой эры: прошлое представало изящным и грациозным, воздушным и прелестным по своему замыслу, но полностью лишенным духовных устремлений и даже самой духовной жизни; настоящее же, хотя еще эстетически неразвитое и наивное, – столь серьезным, столь глубоко чувствующим, при всей своей внешней неловкости и ограниченности, столь жаждущим духовного подвига, что явно возвещало новую, скорее Божественную, зарю человечества.

Тем не менее нимфа источника, по стилю и исполнению сильно отличавшегося от всей монастырской архитектуры, казалась всем столь прекрасной, что решено было, по обычаю тех дней, очистить ее от всей языческой скверны и непристойности, окрестив ее в водах ее же собственного источника и дав ей имя святой покровительницы того монастыря, которому она отныне посвящалась. Простодушные сестры, мало сведущие в тонкостях Античности, считали ее святой Агнессой, дарующей обители во́ды чистоты: водам этим приписывались чудодейственные, священные свойства, а выпитые во время поста, с чтением молитв и выполнением других религиозных обрядов, они, по всеобщему убеждению, исцеляли от недугов. Землю вокруг фонтана устилал сплошной ковер голубых и белых фиалок, они наполняли воздух нежным ароматом, а в самом их появлении монахини видели особый знак: неспроста они здесь выросли, не иначе как святая Агнесса одобряет использование языческой статуи в благочестивых христианских целях.

Агнесса с детства любила эту нимфу и, глядя на нее, всегда испытывала ей самой не до конца понятное удовольствие. Редко бывает, чтобы античные божества, созданные живописцем или ваятелем, обнаруживали какие-либо следы человеческих чувств. На их идеально прекрасных лицах, как правило, не отражается ничего, кроме бесстрастного покоя. Но время от времени в античных руинах Южной Италии находили фрагменты древних изваяний не только совершенных по своему внешнему облику, но и наделенных каким-то странным, трогательным очарованием, словно бы мраморные божества отринули ничем не нарушаемое олимпийское спокойствие и вдруг ощутили необъяснимую печаль и скорбь, под гнетом которых стонут все смертные. Такое загадочное выражение застыло на лице странной, прекрасной Психеи, до сих пор восхищающей посетителей неаполитанских музеев. Подобное очарование, трагическое и трогательное, свойственно и чудесным чертам этой нимфы, но тень грусти на лице ее столь незаметна, столь неуловима, что открывается лишь самым тонким, самым чувствительным натурам. Безмолвная, терпеливая мука и уныние бессловесной античной древности словно бы нашли в этом изваянии свое наиболее полное, концентрированное выражение. Ребенком Агнесса часто замечала, как при виде статуи ее охватывает грусть, но нимфа не утрачивала в ее глазах своего таинственного очарования.

Вокруг фонтана, под сенью склоняющихся под тяжестью соцветий розовых кустов и золотистых жасминов, были установлены садовые скамьи, тоже добытые из древних руин. Здесь служила скамейкой изящная коринфская капитель; каждый беломраморный лист аканта на ней являл собою совершенство, она стояла на ковре из листьев аканта, но уже созданных самой природой, блестящих, ярко-зеленых и четко очерченных; там в скамью переделали длинный фрагмент фриза с изваянными на нем грациозными фигурами танцоров; вот, чуть дальше, употребили для этой цели осколок колонны с каннелюрами, из трещин которого пробивались, живописно ниспадая, плауны и каперсники. На этих скамьях Агнесса часто сидела, предаваясь безмятежным мечтаниям, плетя гирлянды из фиалок и слушая истории старухи Джокунды.

Чтобы понять, как именно выглядела монастырская жизнь в те времена, надобно учесть, что книги тогда были еще почти неведомы и считались редкостями, доступными лишь самым образованным, что умением читать и писать могли похвалиться лишь немногие представители высших классов и что Италия, с тех пор как великая Римская империя пала и разбилась вдребезги, сделалась ареной нескончаемых войн и раздоров, лишавших жизнь всякого спокойствия и безопасности. Наводнившие итальянские земли норманны, даны, сицилийцы, испанцы, французы и немцы вели между собою непрерывную борьбу, и в войнах этих, не знавших окончательного победителя, брала верх то одна, то другая сторона, а всякий подобный спор, по заведенному обычаю, сопровождался разграблением городов, сжиганием деревень и изгнанием их жителей, обрекаемых тем самым на неизмеримые муки и несчастья. В эту годину испытаний церковные и монастырские здания, освященные верой, которую признавали в равной мере все участники распрей, давали страдальцам единственное неприкосновенное убежище, а слабым и павшим духом – единственный дом, защищенный от любых посягательств врагов.

Если судьба женщины зачастую складывается непросто и требует пристального внимания даже в наш просвещенный век, если женщина зачастую даже сейчас страдает от неизбежных потрясений, испытываемых обществом, то какая же мрачная участь могла выпасть на ее долю в те времена, куда более грубые и жестокие, когда гений христианства не укрыл ее, слабую и беззащитную, в своих надежных прибежищах, которым даровали неприкосновенность религиозные предписания, внушающие благоговейный страх?

Чем же все эти девицы и женщины, собранные вместе, могли заполнить каждый долгий день, если не чтением, не письмом и не воспитанием детей? Весьма и весьма многим: на протяжении суток они неоднократно возносили молитвы, сопровождая их песнопениями и благочестивыми обрядами, каждый раз особыми, согласно монастырскому распорядку, а кроме того, готовили трапезу, убирали со стола, следили за часовней, алтарем, святыми дарами, шпалерами и церковными украшениями, вышивали алтарные покровы и делали церковные свечи, варили варенье из розовых лепестков и составляли редкостные пряные сборы, смешивали снадобья для болящих; они выполняли приказания старших и оказывали друг другу услуги, как пристало в одной большой дружной семье, а еще по-женски судачили, предавались безобидной болтовне и ворковали, и потому, видя их за всеми этими многочисленными занятиями, вполне можно было понять, что монастыри, укрывшие их под своей сенью, представляли собой в эти бурные, мрачные времена самую безмятежную, идиллическую картину.

Вероятно, человеческая природа, как и повсюду, проявлялась там по-разному. Пожалуй, и там нашлось место властным и слабым, невежественным и грубым, знатным и утонченным, и хотя все насельницы обители якобы пользовались, подобно сестрам, равными правами, не следует полагать, будто монастырь являл собой прекрасную утопию. Путь чистой духовности в стенах его, как и за его пределами, вероятно, оказывался узким и тернистым, и ступить на него решались немногие. Там, как и везде, на истово верующую, желающую войти в Царство Божие быстрее, чем то было по душе ее товаркам и попутчицам, глядели как на охваченную неуместным рвением, исступленную фанатичку до тех пор, пока она не продвигалась на своей стезе столь далеко, что ее начинали почитать как святую.

Сестра Тереза, настоятельница монастыря, была младшей дочерью одного княжеского неаполитанского семейства и с колыбели предназначалась для духовного поприща, дабы ее брат и сестра унаследовали более крупные состояния и сделали более блестящие партии. В монастырь Святой Агнессы ее послали слишком рано, чтобы у нее хоть сколько-нибудь сохранились воспоминания о какой-то иной жизни, а когда пришло время сделать необратимый шаг, она хладнокровно отреклась от мира, которого никогда не знала по-настоящему.

Брат подарил ей livre des heures[10], великолепно украшенный рисунками, выполненными синей, золотой и прочими яркими красками, какие только находились в распоряжении тогдашних художников, – истинное произведение искусства, созданное учеником прославленного фра Беато Анджелико, и это сокровище она ценила больше и полагала наследством куда более богатым, чем княжеское достоинство, о котором ей было неведомо. Окно ее опрятной маленькой кельи выходило на море, на Капри с его фантастическими гротами, на Везувий, каждый день и каждую ночь зловещим образом менявший свой облик. Свет – и струившийся с небес, и отраженный морской гладью, – проникая в ее келью, придавал живописный золотистый оттенок простой, незатейливой мебели, и в солнечную погоду настоятельница часто сидела там, словно лежащая на стене ящерица, упивающаяся ощущением тепла, уюта, самой радостью жизни и созерцанием картин природы столь прекрасной. О жизни, существовавшей во внешнем мире, о царившей за стенами борьбе, о надеждах, о страхах, о наслаждении, о горестях и о скорбях сестра Тереза не знала ничего. Исходя из собственного опыта, она не могла ни судить о жизни, ни давать советы, как лучше поступить.

Единственная жизнь, ведомая ей, была, конечно, идеальной, почерпнутой из легенд о святых, а благочестие ее напоминало тихий, чистый восторг, который ни разу не возмутили ни соблазн, ни сомнение. Она управляла монастырем, неизменно уравновешенная и безмятежная; но те, кто прибивался к вверенным ее попечению сестрам из внешнего мира, познав испытания, искушения и тяготы реальной жизни, навсегда оставались для нее загадкой, и она не могла ни понять их, ни помочь им.

На самом деле, поскольку в монастыре, как и повсюду на земле, сильный характер всегда найдет себе применение, всем в обители заправляла старуха Джокунда. По происхождению она была крестьянка; мужа ее призвали на одну из тех войн, что обыкновенно ведут бесправные и обездоленные за интересы сильных мира сего, и она разделила его участь, последовав за ним дорогами войны. Во время осады какой-то крепости она потеряла и мужа, и четверых сыновей, всех своих детей, а сама получила ранение, которое искалечило ее на всю жизнь, и потому удалилась в монастырь. Здесь энергия и savoir-faire[11] сделали ее незаменимой во всех хозяйственных хлопотах. Она заключала сделки, закупала провизию (для чего ей разрешили покидать обитель) и взяла на себя должность посредницы между робкими, отрешенными, беспомощными монахинями и материальным миром, отношения с которым не могут разорвать даже самые благочестивые, праведные и безгрешные. Кроме того и прежде всего, обширный жизненный опыт Джокунды и присущий ей неистощимый дар рассказчицы превратили ее в неоценимый кладезь историй, помогавших сестрам развлечься и скоротать даже самые долгие часы скуки, которые могли выпасть им на долю, – и все эти качества, наряду с природным умом и смекалкой, вскоре сделали ее фактически главой монастыря в такой степени, что даже мать Тереза, пожалуй, подчинилась ее влиянию.

– Смотри-ка, – сказала она Агнессе, когда та закрыла ворота за Эльзой, – ты никогда не приходишь с пустыми руками. Какие чудесные апельсины! Такие только у твоей бабушки растут, у всех остальных они с вашими даже не сравнятся!

– Да, а еще я принесла цветы – украсить алтарь.

– Ах да! Ты это умеешь как никто: святая Агнесса ниспослала тебе особый дар, – промолвила Джокунда.

– А еще я принесла перстень – повесить перед ее образом, – сказала Агнесса, показывая старой привратнице подарок кавалера.

– Матерь Божия! Вот это сокровище! – воскликнула Джокунда, проворно хватая украшение. – Надо же, Агнесса, это настоящий брильянт, краше я и не видывала. Как он сияет! – добавила она, поднимая его к свету и любуясь. – Это поистине царский подарок. Откуда он у тебя?

– Об этом я расскажу матери настоятельнице, – отвечала Агнесса.

– Матери настоятельнице? – переспросила Джокунда. – Расскажи лучше мне. В таких вещах я разбираюсь в тысячу раз лучше, чем она.

– Дорогая Джокунда, я и тебе об этом поведаю, но я люблю нашу мать Терезу и должна сначала передать перстень ей.

– Что ж, как хочешь, – сдалась Джокунда. – Тогда оставь цветы здесь, у фонтана, под брызгами, так они не завянут, а мы пока пойдем к ней.

Глава 7

День в монастыре

Мать Тереза сидела в особом покое, некоем подобии гостиной, потолок которой был расписан золотыми звездами по голубому фону, как своды монастырской церкви, а стены украшены фресками из жизни Девы Марии. Над каждой дверью и в промежутках между настенными росписями были размещены изречения из Священного Писания, выполненные синим, алым и золотым цветом, причем начертание их обнаруживало всю возможную пышность и причудливость, словно каждая боговдохновенная буква проросла мистическим цветком. Сама настоятельница вместе с двумя монахинями занималась вышиванием нового алтарного покрова, богатого и великолепного, и по временам они оглашали стены покоя мелодичным пением древнего латинского гимна. Слова его были исполнены той необычайной, мистической набожности, в которую, по обычаю той поры, облекалось выражение религиозных чувств:

Jesu, corona virginum,

Quem mater illa concepit,

Quae sola virgo parturit,

Haec vota clemens accipe.

Qui pascis inter lilia

Septus choreis virginum,

Sponsus decoris gloria

Sponsisque reddens praemia.

Quocunque pergis, virgines

Sequuntur atque laudibus

Post te canentes cursitant

Hymnosque dulces perdonant[12].

Эта короткая духовная песнь поистине весьма отличалась от гимнов Венере, некогда звучавших в храме, который сменила обитель. Сестры исполняли песнопение глубоким печальным контральто, весьма напоминавшим по своей яркости и живости мужской тенор, и, выводя размеренную, плавную мелодию, навевали сладкие грезы, утешали и успокаивали. Агнесса остановилась на пороге, внимая гимну.

– Подожди, милая Джокунда, – попросила она старую привратницу, которая хотела было без церемоний втолкнуть ее в комнату. – Дай мне дослушать.

Джокунда, исповедовавшая веру весьма прозаичного и трезвого свойства, нетерпеливо махнула было рукой, но опомнилась, взглянув на Агнессу, которая, с глубокой молитвенной отрешенностью, сложив руки и склонив голову, мысленно присоединилась к поющим гимн, просияв всем своим юным лицом.

«Если ей не даровано духовное призвание, то уж и не знаю, кто может его удостоиться, – подумала Джокунда. – Батюшки, вот бы мне хоть толику такой веры!»

Когда звуки гимна стихли и сменились беседой о том, какая из двух видов золотой канители для вышивания лучше, Агнесса и Джокунда вошли в покой. Агнесса приблизилась и благоговейно поцеловала матери настоятельнице руку.

Сестру Терезу мы уже описали выше как высокую и бледную, с печальными глазами, словно сотканную из лунного света, совершенно лишенную тех живых, теплых красок и той осязаемой, прочной телесности, что только и оставляют впечатление настоящего человеческого существа. Самое сильное чувство, которое ей доводилось испытывать, возбуждали в ее душе детская красота и добродетели Агнессы, и она заключила ее в объятия и поцеловала в лоб с почти материнской теплотой.

– Бабушка позволила мне провести день с вами, дорогая матушка, – промолвила Агнесса.

– Добро пожаловать, дитя мое! – отвечала мать Тереза. – Твой духовный дом всегда открыт для тебя.

– Я должна поговорить с вами кое о чем, матушка, – произнесла Агнесса, густо покраснев.

– Вот как?! – откликнулась мать Тереза, ощутив легкий прилив любопытства, и знаком отослала прочь обеих монахинь.

– Матушка, – начала Агнесса, – вчера вечером, когда мы с бабушкой сидели у ворот и продавали апельсины, вдруг появился молодой кавалер, и купил у меня апельсины, и поцеловал меня в лоб, и попросил за него молиться, и подарил мне этот перстень для украшения алтаря святой Агнессы.

– Поцеловал тебя в лоб! – поразилась Джокунда. – Надо же, какие новости! Это на тебя не похоже, Агнесса. Позволить мужчине себя поцеловать!

– Он не спросил у меня разрешения, – отвечала Агнесса. – Бабушка стала ему пенять, и он, кажется, раскаялся и подарил мне это кольцо для алтаря святой Агнессы.

– А уж какой чудесный перстень, – проворковала Джокунда, – второго такого во всей нашей сокровищнице не сыскать. Даже большой изумруд, что даровала нам королева, с ним не сравнится.

– И он просил тебя молиться за него? – осведомилась мать Тереза.

– Да, дорогая матушка. Он поглядел мне прямо в глаза, так что я не могла отвести от него взгляда, и заставил меня дать ему такое обещание, а я знаю, что святые девы никогда не отказывались молиться за того, кто о том просил, и потому я последовала их примеру.

– Ручаюсь, он только смеялся над тобой, дитя, – вмешалась Джокунда. – Светские любезники да щеголи нынче не очень-то верят в силу молитв.

– Быть может, и так, Джокунда, – с серьезным видом промолвила Агнесса, – но, если он и вправду насмехался надо мною, он тем более нуждается в моих молитвах.

– Да, – заключила мать Тереза. – Вспомним житие блаженной святой Доротеи: знатный юноша, исполненный злобы и порока, стал издеваться над нею, когда ее вели на казнь, и повторял: «Доротея, Доротея, я уверую, когда ты пришлешь мне яблок и роз из райского сада». А она, твердая в вере, отвечала: «Пришлю сегодня же». И о чудо! В тот же день молодому человеку явился ангел с корзиной яблок и роз и изрек: «Доротея присылает тебе эти цветы и плоды, а посему уверуй». Вот ведь как чистая дева может облагодетельствовать легкомысленного молодого человека; гонитель Доротеи принял христианство и сделался ярым ревнителем истинной веры.

– Это в старину было, – скептически откликнулась Джокунда. – В наши-то дни, сколько ни заставляй овечку молиться за волка, ничего не выйдет. А скажи-ка мне, дитя, что за человек был этот кавалер?

– Прекрасный, как ангел, – отвечала Агнесса. – Только в самой красоте своей был он недобр. Вид у него был одновременно горделивый и печальный, как у того, у кого тяжело на сердце. Не стану скрывать – мне было его очень жаль; глаза его взволновали меня, лишили меня покоя и поселили в душе моей тревогу, неустанно напоминая, что я должна часто за него молиться.

– И я присоединю к твоим свои молитвы, дочь моя, – произнесла мать Тереза. – Как же я хочу, чтобы ты стала одной из нас и чтобы мы смогли вместе молиться каждый день! Скажи, скоро ли твоя бабушка сможет навсегда вверить тебя нам?

– Пока бабушка не хочет об этом и слышать, – проговорила Агнесса, – она так меня любит, что, если я покину ее, это разобьет ей сердце, а уйти со мной в монастырь она не желает. Но, матушка, вы сами говорили мне, что мы можем воздвигнуть алтарь в нашем сердце и поклоняться Господу втайне. Когда будет на то Господня воля, чтобы я пришла к вам, он смирит ее сердце.

– Между нами говоря, дитя мое, – вставила Джокунда, – думаю, вскоре появится еще кто-то, чье мнение придется учитывать.

– О ком ты? – спросила Агнесса.

– О твоем будущем муже, – отвечала Джокунда. – Кажется, бабушка уже выбрала для тебя суженого. Ты ничуть не хуже других, не горбата и не косоглаза, чтобы сидеть в девицах.

– Но я не хочу замуж, Джокунда, и я дала обет святой Агнессе вступить в монастырь, если только она умилосердит бабушку.

– Благослови тебя Господь, дочь моя! – провозгласила мать Тереза. – Только не отступай от намеченного – и твоя стезя откроется пред тобою.

– Хорошо-хорошо, – проговорила Джокунда, – посмотрим. Пойдем, малютка: если не хочешь, чтобы цветы твои увяли, надобно сходить да за ними приглядеть.

Благоговейно поцеловав руку настоятельницы, Агнесса удалилась вместе со своей старой подругой и отправилась по саду к мраморному фонтану за цветами.

– А теперь, дитятко, – объявила Джокунда, – можешь посидеть здесь да поплести гирлянды, а я тем временем проверю, как там у сестры Катарины варенье из изюма и лимонов. Катарина – дурочка, каких мало, только молиться и умеет. Да простит меня Святая Дева! Думаю, мое призвание досталось мне от святой Марфы, и, если бы не я, уж и не знаю, что бы они в монастыре делали. И правда, с тех пор, как я вступила в здешнюю обитель, наши сласти, в обертках из фиговых листьев, пользуются при дворе небывалым спросом, и наша всемилостивая королева была так добра, что вот только на прошлой неделе заказала еще сто штук! Я чуть не расхохоталась, глядя, как озадачена была мать Тереза: много она понимает в сладостях! Думаю, она убеждена, что архангел Гавриил приносит их прямо из рая, обернутые в листья древа жизни. А вот старуха Джокунда знает, из чего они делаются; она, старуха, хоть на что-то да годится, пускай она даже кособокая да хромая; бывают такие оливы, старые да узловатые, а плодоносят любо-дорого, – заключила, посмеиваясь, привратница.

– Джокунда, милая, – взмолилась Агнесса, – постой, погоди еще немного! Мне о стольком хотелось тебя расспросить!

– Помилуй тебя Господь, сладкое дитятко! Не можешь обойтись без старухи Джокунды, ведь правда же? – спросила старуха ласковым, умильным тоном, каким обыкновенно говорят с малыми детьми. – Что ж, тогда не буду спорить. Только подожди минутку, я схожу проверить, как там дела у нашей святой Екатерины, вдруг она забыла обо всем на свете да принялась молиться над горшком с вареньем? Сейчас вернусь, оглянуться не успеешь.

С этими словами она проворно похромала прочь, а Агнесса, усевшись на обломок фриза, украшенный пляшущими нимфами, начала рассеянно выбирать цветы, отряхивая с них водяные капли.

Сама того не осознавая, она замерла в той же позе, что и мраморная нимфа: так же опустив голову, ее прелестные черты приняли то же выражение печальной и мечтательной задумчивости.

– Ах! – тихо вздохнула она. – Сколь же я ничтожна! Сколь я слаба! Если бы я могла обратить всего одну душу! Ах, святая Доротея, ниспошли розы небесные в душу его, дабы и он мог уверовать!

– Надо же, красавица моя, ты и одной гирлянды не сплела, – раздался внезапно у нее за спиной голос старухи Джокунды, торопливо приковылявшей откуда-то из монастырских кухонь. – Слава святой Марфе, варенье кипит себе потихоньку, как надо, и у меня найдется минутка побыть с моей крошкой.

С этими словами она, взяв веретено и лен, уселась рядом с Агнессой немного поболтать.

– Милая Джокунда, помнишь, ты рассказывала о духах, что являются в уединенных, пустынных горах и долинах? А не могут ли они обитать тут, в ущелье?

– Конечно, дитя, как же иначе, духи вечно бродят неприкаянно на всяких пустошах да в лесных чащобах. Отец Ансельмо мне сам говорил, а он встречал священника, который об этом читал в самом Священном Писании, значит, все так и есть.

– А не слышала ли ты, чтобы они чудесно пели и играли?

– Не слышала ли? Само собой, слышала, – откликнулась Джокунда. – И поют они так, что, кажется, душа твоя вот-вот расстанется с телом от сладкой грусти, – они издавна умеют такой морок напускать. Вот, скажем, знаешь ли ты историю о том, как сын короля Амальфийского возвращался домой из Крестовых походов, где он сражался за освобождение Гроба Господня? Неподалеку от нашего городка возвышаются в море скалы, на которых обитают сирены, так вот, если бы королевича не сопровождал в плавании святой епископ, который каждую ночь спал, положив под подушку частицу Истинного креста, то зеленые дамы своим пением обрекли бы его на верную гибель. Поначалу-то они являются очень обходительными, услаждают слух несчастного самыми благозвучными песнями, так что он словно бы пьянеет от их музыки и жаждет броситься к ним в объятия, но под конец они увлекают его под воду, на дно морское, и душат, и тут-то ему смерть и приходит.

– Прежде ты никогда мне об этом не рассказывала, Джокунда.

– Неужели нет, дитя мое? Что ж, тогда сейчас поведаю. Видишь ли, дитя, этому доброму епископу трижды привиделся сон, будто они проплывают мимо заколдованных скал, и во сне он услышал наказ дать всем корабельщикам освященного воска от алтарной свечи, дабы все они залепили себе уши и не услышали богомерзкой музыки и пения. Но королевич решил, что эту музыку услышать хочет, и потому не стал залеплять уши воском, но велел привязать себя к мачте, чтобы внимать пению сирен, но предупредил, что, как бы ни умолял он своих попутчиков развязать его, они ни за что бы не повиновались.

Что ж, так они и поступили. Старый епископ залепил себе уши воском, его примеру последовали все остальные матросы, а королевич стоял привязанный к мачте, и, когда они проплывали мимо тех зачарованных утесов, он совсем обезумел. Он кричал, что это дама его сердца поет и призывает его к себе и что это его мать, которая, как всем было ведомо, уже много лет взирала на него из райских кущ; он изо всех сил тщился разорвать путы, но они только привязали его еще крепче и тем избавили от верной гибели: спасибо освященному воску, матросы не слышали ни слова и потому не лишились ума. Вот они приплыли домой живыми и невредимыми, но молодой королевич так занедужил и так истосковался, что пришлось совершить над ним обряд изгнания бесов и семь дней по семь раз творить молитву, прежде чем он выкинул пение сирен из головы.

– А что, – спросила Агнесса, – сирены и до сих пор там поют?

– Ну, эта история сто лет тому назад произошла. Говорят, старый епископ своей молитвой низринул их на самое дно, ведь потом он нарочно вышел в море и вылил в волны изрядный фиал святой воды; судя по всему, он их хорошенько проучил, хотя мой деверь говаривал, будто слыхал их пение, но доносилось оно откуда-то из пучины, тоненькое-тоненькое, слабенькое-слабенькое, ни дать ни взять лягушки расквакались весной; впрочем, он все равно скорее проплыл стороной, от них подальше. Видишь ли, духи остались от прежних, языческих времен, когда – Господи упаси! – вся земля ими кишела, словно гнилая сырная голова – червями. Это теперь добрые христиане, если остерегаются, как положено, могут от них спастись, а если они являются в диких, пустынных местах, то довольно воздвигнуть там крест или алтарь, как они поймут, что нечего им смущать покой христиан.

– Вот я подумала, – промолвила Агнесса, – разве не богоугодным делом было бы поставить часовни в честь святой Агнессы и Господа нашего в ущелье, а я бы дала обет следить там за неугасимыми лампадами и свежими цветами.

– Благослови тебя Господь, дитя! – воскликнула Джокунда. – Вот поистине набожное, христианское намерение!

– У меня есть дядя во Флоренции, он монах в монастыре Сан-Марко, пишет картины и режет по камню, не ради денег, а ради вящей славы Господней, а когда он придет к нам, я поговорю с ним об этом, – сказала Агнесса. – Примерно об эту пору, весной, он всегда навещает нас.

– Как хорошо ты это придумала, – похвалила Джокунда. – А теперь скажи мне, овечка моя, не догадываешься ли ты, кто бы мог быть тот кавалер, что подарил тебе перстень?

– Нет, – отвечала Агнесса, отвлекаясь на минуту от плетения гирлянды, – вот только Джульетта сказала мне, что он брат короля. И прибавила, что все его знают.

– А вот в этом я не уверена, – возразила Джокунда. – Джульетта вечно думает, что ей известно все на свете.

– Кто бы он ни был, мне дела нет до его положения в обществе, – промолвила Агнесса. – Я лишь молюсь о его душе.

«Да-да, – пробормотала старуха себе под нос, искоса поглядывая на девицу, старательно перебиравшую цветы. – Может быть, он захочет познакомиться с тобой поближе».

– А ты с тех пор с ним не виделась? – спросила Джокунда.

– Милая Джокунда, я встретила его вот только прошлым вечером.

– И то правда. Ну, хорошо, дитя, думай о нем поменьше. Мужчины – сущие демоны, а уж в наши времена – и говорить нечего: похитят хорошенькую девицу, как лис – цыпленка, и глазом не моргнут.

– Мне кажется, он не похож на злодея, Джокунда, вот только вид он имел горделивый и печальный. Не знаю, что может опечалить богатого красивого молодого человека, но в душе я чувствую, что он несчастлив. Мать Тереза говорит, что те, у кого нет другого средства, кроме молитвы, могут обратить принцев в истинную веру, сами того не зная.

– Что ж, быть может, и так, – откликнулась Джокунда тем же тоном, каким преуспевающие профессора богословия часто подтверждают те же непреложные мнения в наши дни. – Видала я в свое время немало таких молодчиков, и, судя по тому, что они творили, у них на родине мало кто за них молился.

Агнесса наклонилась и принялась в задумчивости рвать пригоршни плауна, зеленого и воздушного, в изобилии росшего с одного бока мраморного фриза, на котором она сидела, и так невольно обнажила обломок белого мрамора, до того скрытый пышной травой. Глазам их предстал сколок римского саркофага: итальянская земля нередко исторгала из своих недр такие древности, напоминавшие о давно ушедших днях. Агнесса нагнулась ниже, разбирая таинственную надпись: «Dis manibus»[13], начертанную древнеримскими буквами.

– Благослови тебя Господь, дитя! Уж я ли таких не перевидала, – сказала Джокунда. – Это могила какого-то древнего язычника, и он уже сотни лет как горит в аду.

– В аду? – опечаленно переспросила Агнесса.

– Конечно, – заверила Джокунда. – А где же им еще быть? И поделом, так им и надо, сборищу грешников да злодеев.

– О Джокунда, какие страсти, неужели они и вправду столько лет томятся в аду?

– И конца-краю их мукам не видать, – заключила Джокунда.

Агнесса прерывисто вздохнула и, взглянув на золотистое небо, изливавшее на землю потоки яркого света сквозь трепетные кроны апельсиновых и жасминовых деревьев, подумала: «Неужели этот мир, прекрасный и безмятежный, может спокойно существовать над такой бездной?»

– О Джокунда! – произнесла она. – В это даже поверить страшно! Как же случилось, что они исповедовали язычество, родились язычниками и даже не слыхали об истинной церкви?

– А вот так и случилось, – отвечала Джокунда, продолжая усердно прясть, – да только не моего ума это дело; мое дело – спасать мою собственную душу, я за тем и в монастырь пошла. Всем святым ведомо, мне поначалу здесь очень скучно показалось, я ведь привыкла туда-сюда разъезжать со своим стариком да с мальчишками, а потом как взялась за монастырское хозяйство, да за покупки провизии, да за варку варенья, да за одно, да за другое, тут уж мне полегчало, хвала святой Агнессе!

Агнесса отрешенно, неотрывно глядела на старуху, увлеченную рассказом, своими большими, темными, широко открытыми глазами, которые постепенно, как это нередко бывало, приняли задумчивое, таинственное выражение.

– Ах! Неужели святые над ними не смилостивятся? – спросила она. – А потом, что, если какой-нибудь христианин согласится носить власяницу, спать на голых камнях, страдать много лет, может быть, ему и удастся тогда спасти кого-нибудь из язычников?

– Да уж, незавидная судьба им выпала, – откликнулась Джокунда, – но что толку о них сокрушаться? Старый отец Ансельмо однажды сказал нам в одной из своих проповедей, что Господу угодно, чтобы святые радовались карам, постигшим язычников и еретиков, и поведал нам об одном великом святом, который почему-то стал горевать из-за того, что один язычник, книги которого он любил когда-то, попал в ад, – и вот принялся он поститься и молиться и не желал отступить от своего, пока не вызволит этого язычника из ада.

– И что же, он его спас?! – воскликнула Агнесса, всплеснув в восторге руками.

– Да, но Господь повелел ему никогда больше не брать язычников под свою защиту и поразил его немотой, дабы ниспослать ему намек, так сказать. Да что там говорить, отец Ансельмо уверял, что даже из чистилища спасти душу не так-то просто. Он поведал нам об одной монахине святой жизни, которая провела девять лет в посте и молитве за душу своего принца, убитого на дуэли, а потом ей предстало видение, что он лишь совсем чуть-чуть приподнялся над языками пламени, и тогда она взмолилась к Господу, прося забрать ее жизнь и взамен даровать спасение ее принцу, но она умерла, так и не искупив до конца его грехи. Вспомню эти истории и призадумаюсь: Господь не смилуется надо мной, бедной старой грешницей, мне не дано будет спастись, если я не приложу к этому все силы, – хотя ведь, по правде говоря, и монахини не все спасаются. Когда-то видела я в Пизе, на кладбище Кампо-Санто, большую картину, изображающую Страшный суд, и на ней были представлены и аббатисы, и монахини, и монахи, и епископы, которых черти утаскивали прямо в адское пламя.

– О Джокунда, сколь оно, наверное, ужасно, это адское пламя!

– Да, – промолвила Джокунда. – Отец Ансельмо говорил, что адский огонь нисколько не похож на тот, который мы знаем на земле, который согревает нас и на котором мы готовим еду. Адский огонь для того и создан, чтобы терзать тело и душу, а не для чего иного. Помню, отец Ансельмо поведал нам одну историю об адском-то пламени. Жила-была одна старуха-герцогиня в великолепном старинном замке, а была она надменная, горделивая, злая, каких поискать. И вот сын ее привел в замок прекрасную молодую невестку, и старая герцогиня преисполнилась к ней ревности и зависти, потому что, видишь ли, никак не хотела уступать ей место хозяйки дома, и старинные фамильные драгоценности, и всякие прекрасные вещи. И вот однажды, когда бедняжка, молодая ее невестка, облачилась в наряд из старинных фамильных кружев, старая ведьма взяла да и подожгла их!

– Какой ужас! – воскликнула Агнесса.

– А когда молодая герцогиня, пронзительно вскричав, заметалась в муках, старая карга подскочила к ней и сорвала жемчужные четки, которые та носила, боясь, как бы огонь их не повредил.

– Матерь Божья! Неужели вправду так все и было?

– Что ж, увидишь, как она поплатилась за свое злодейство. Четки из знаменитых старинных жемчужин принадлежали герцогскому семейству уже сотню лет, но в тот самый миг Господь наложил на них проклятие и наполнил раскаленным добела адским пламенем, так что стоило кому-нибудь взять их в руку, как четки прожигали ее до кости. Старая злодейка притворилась, будто скорбит по покойной невестке и будто с той произошел несчастный случай, а бедный молодой человек сошел с ума от горя, – но от проклятых четок старая ведьма избавиться не могла. Она не в силах была ни отдать их, ни продать: стоило ей сбыть их с рук, как они той же ночью возвращались к ней и ложились ей прямо на грудь, прожигая до самого сердца раскаленным добела адским пламенем. Уж она и монастырю их жертвовала, и купцу продавала, но все тщетно; уж она и в сундуках под десятью запорами их хоронила, и в глубочайших склепах прятала, но как ночь – четки тут как тут, жгут ее и палят, так что под конец она исхудала, как скелет, и умерла без исповеди и причастия, и попала туда, где ей самое место. Однажды утром ее нашли в постели мертвой, а четки исчезли, но когда слуги стали убирать ее тело для погребения, обнаружили у нее на груди отпечаток четок, прожегших тело до кости. Отец Ансельмо рассказывал нам эту историю, дабы объяснить хоть сколько-нибудь, каково адское пламя.

– Ах, прошу тебя, Джокунда, не будем больше об этом, – взмолилась Агнесса.

Старуха Джокунда, с ее сильным характером, черствой натурой и бесцеремонной манерой выражаться, не могла и представить себе, сколь невыносимую боль причиняла эта беседа чувствительному созданию, сидевшему справа от нее, и сколь мучительным трепетом отзывался ее рассказ, который лишь довольно приятно щекотал ее загрубелые нервы, в куда более нежном сердце маленькой Психеи рядом с ней.

Много веков тому назад, под теми же небесами, что столь умиленно улыбались ей сейчас, посреди цветущих лимонов и апельсинов, овеваемый ароматами жасмина и роз, благороднейший из древнеримских философов, предаваясь нежным мечтаниям, задал себе вопрос, что ожидает умерших за роковым порогом, и, восприняв урок безоблачных небес и чудесных берегов, запечатлел свои надежды в изречении: «Aut beatus aut nihil»[14]. Впрочем, как ни странно, религия, принесшая с собой все, что только ни есть на свете доброго и сострадательного: больницы, детские приюты, освобождение рабов, – эта религия принесла с собой также страх перед вечными, непрекращающимися, невыносимыми муками, ожидающими большинство человечества в прошлом и в настоящем. Утонченные натуры, подобные Данте, страдали под бременем этого тайного знания и внушаемого этим знанием необъяснимого ужаса, однако нельзя отрицать, что, несмотря на учение церкви и ее обряды, для большинства людей Евангелие явилось не благой вестью о спасении, а неумолимым и беспощадным приговором к смерти.

Ныне путешествующий по Италии с отвращением видит мрачные, поблекшие фрески, на которых эта злая судьба запечатлена в облике множества самых изощренных, чудовищных пыток; живое итальянское воображение предалось уж совершенно безумным фантазиям, показывая страдания грешников, а любой монах, желавший глубоко тронуть и взволновать свою паству, до некоторой степени ощущал себя Данте. Поэт и художник воплощают лишь высочайшие, наиболее совершенные формы идей, господствующих в их эпоху, и тот, кто не в силах читать Дантов «Ад» без содрогания, вправе задать вопрос: как в свое время воспринимали эти жуткие, зловещие картины преисподней грубые, вульгарные умы?

Первые проповедники христианства в Италии читали Евангелие при свете тех дьявольских костров, пламя которых поглощало их единоверцев. День за днем наблюдая, как невинных христиан сжигают, терзают раскаленным железом, вздергивают на дыбе, подвергают иным сатанинским пыткам, первые христианские вероучители наполнили этими муками представившийся их воображению ад, обрекая на такие же страдания своих гонителей. Свойственное всем нам чувство, требующее вечной справедливости и возмездия, переродилось, приняло вид некого безумия, пройдя это первое крещение огнем и кровью, и превратило простые и строгие предостережения, звучащие в Евангелии, в жуткую, зловещую поэзию физических пыток. Потому-то, открыв миру милосердие в самых разных его проявлениях, христианство за многие века так и не сумело смягчить самые жестокие и страшные формы правосудия и заслуженной расплаты, и человечество, прибегая к дыбе и колесу, огню и каленому железу, полагало, что устанавливает земную справедливость, лишь в слабой степени подражая справедливости Божественной, основанной на бесконечно длящихся пытках и мучениях.

До сих пор Агнесса размышляла исключительно о светлых и радостных сторонах своей веры; она подолгу мысленно рисовала себе во всех подробностях жития святых, легенды об ангелах и райские чудеса и, преисполнившись тайной жизнерадостности, надеялась, что такая судьба ожидает любого, кто встречается ей на пути. Мать Тереза была настроена столь же возвышенно, сколь и Агнесса, а ужасы, на которых любила сосредоточиваться с такой откровенной грубостью и в такой бесцеремонной манере Джокунда, редко упоминались в ее наставлениях.

Агнесса попыталась забыть эти мрачные образы и, сплетя гирлянды, отправилась украшать часовню и алтарь.

В глазах истинного верующего христианина тех лет самый воздух этого земного мира являл не пустое, ничем не заполненное пространство, безжизненное и лишенное всякого духовного соприсутствия, как видим его мы, но атмосферу наподобие той, которой Рафаэль окружил Сикстинскую Мадонну, вместилище живых, сочувствующих, сострадательных, с разверстыми очами лиц, «облака свидетелей»[15]. Для тогдашних христиан умершие святые не покинули земной мир; «церковь видимую» и «церковь невидимую»[16] объединяла близость, взаимная любовь и взаимное сочувствие, они почитали друг друга, молились друг за друга и не сводили друг с друга глаз, хотя их и разделяла пелена.

Поначалу умершим святым во время богослужения возносили молитвы, и в этом не было ничего от идолопоклонства. Оставшиеся на земле друзья просили святых молиться за них просто потому, что ощущали их живое присутствие, тепло и сочувствие, как если бы их не разделяла пелена безмолвия. Постепенно эта безыскусная вера переродилась в неумеренное, экстатическое поклонение, достигнув преувеличенного размаха, ведь на итальянской почве с ее пламенным, неукротимым плодородием религиозные идеи разрастаются небывало бурно и, подпитываемые неистовым восторгом, обретают дикие, причудливые, пугающие формы; и, как часто бывает с оставшимися на земле, друзья невидимые, которых слишком горячо любили и почитали, стали служить не столько посредниками на пути Господня света к христианской душе, сколько препятствиями, затемняющими его лучи и не дающими им проникнуть к цели.

Однако на примере гимнов Савонаролы, идеально воплощавшего умонастроение самых одухотворенных христиан того времени, нетрудно увидеть, сколь совершенны могут быть любовь к навсегда ушедшим святым и почитание их, не перерождающиеся в идолопоклонство, и сколь удивительную атмосферу тепла и блаженства истинная вера в единство церкви видимой и церкви невидимой может создать в возвышенной душе, несмотря на все препятствия, чинимые безбожным, скептическим миром.

Поэтому нашей маленькой Агнессе, когда она развесила все свои гирлянды, и вправду показалось, будто белоснежное мраморное изваяние Девы, установленное на алтаре, улыбается ей, словно подруге, и глядит на нее так, точно вот-вот возьмет за руку и поведет за собой прямо на небеса.

День этот пролетел для Агнессы незаметно, в самых приятных хлопотах и занятиях, и потому, когда вечером за ней явилась Эльза, она удивилась, что уже вечер и пора возвращаться домой.

Старуха же Эльза вернулась с немалым триумфом, выиграв, по своему мнению, важную битву. Днем кавалер несколько раз проходил мимо ее прилавка, а однажды, остановившись с небрежным видом купить апельсинов, заметил, что юной ее воспитанницы сегодня нет на месте. Услышав его сетования, Эльза преисполнилась сознания собственной дальновидности и проницательности, и похвалила себя за проворство, с которым уже приняла должные меры, и потому пребывала вечером в отменном расположении духа, в каковом обыкновенно пребывают люди, успешно осуществившие тот или иной хитроумный «военный маневр».

Когда старая матрона и девица вышли из темного сводчатого прохода, проложенного в скалах, на которых был выстроен монастырь, к морю, раскинувшемуся у его подножия, в лицо им хлынули ярчайшие лучи заката, напомнив об удивительных, волшебных тайнах света, знакомых каждому, кто хоть раз бродил вечером в Сорренто по берегу моря.

Агнесса принялась бегать по прибрежной полосе песка, развлекаясь тем, что выискивала маленькие веточки красного и черного коралла и неутомимо выносимые морем крохотные фрагменты мозаичных полов: синие, красные и зеленые – все, что осталось от тысяч древних храмов и дворцов, некогда украшавших эти берега.

Увлекшись поисками кораллов и мраморных кубиков, Агнесса не сразу расслышала за спиной голос Джульетты:

– Эй, Агнесса! Где ты пропадала весь день?

– Я была в монастыре, – отвечала Агнесса, поднимаясь на ноги и улыбаясь Джульетте своей открытой, детской улыбкой.

– Выходит, ты и вправду отнесла перстень святой Агнессе?

– Конечно, – сказала Агнесса.

– Вот глупышка! – смеясь, воскликнула Джульетта. – Не для того он тебе этот перстень подарил. Он предназначал его тебе, вот только твоя бабушка подвернулась. Не будет у тебя воздыхателей, коли она и дальше станет держать тебя в такой строгости.

– Я могу и без них обойтись, – заверила Агнесса.

– А вот об этом поклоннике я могла бы тебе кое-что рассказать, – пообещала Джульетта.

– Ты уже вчера мне кое-что рассказала, – возразила Агнесса.

– Но могу и еще добавить. Я знаю, что он снова хочет с тобой увидеться.

– Зачем? – спросила Агнесса.

– Дурочка, он в тебя влюблен. У тебя никогда не было возлюбленного – пора бы уже завести себе воздыхателя.

– Он мне не нужен, Джульетта. Надеюсь, я никогда больше его не увижу.

– Что за вздор, Агнесса! Какая же ты смешная! Да я в твои годы, а то и младше, имела с полдюжины поклонников.

– Агнесса, – раздался резкий голос откуда-то сзади, – не вздумай больше от меня убегать! А ты, распутница, оставь мою девочку в покое.

– Да твою девочку никто и не трогает! – насмешливо возразила Джульетта. – Неужели с ней нельзя даже вежливо поговорить?

– Знаю я, к чему ты клонишь, – отрезала Эльза. – Забиваешь ей голову бреднями о наглых, порочных юнцах, но не для того я ее воспитывала, будь уверена! Пойдем, Агнесса!

С этими словами Эльза проворно увлекла Агнессу за собой, а Джульетта, оставшись одна, проводила их взглядом, закатив глаза с видом величайшего презрения.

– Вот ведь старая карга! – выругалась она. – Клянусь, я устрою ему встречу с голубкой Агнессой, хотя бы для того, чтобы позлить старую ведьму! Пусть чинит нам препоны, поглядим, не сможем ли мы их обойти так, чтобы она и не узнала! Пьетро говорит, его господин без ума от нее, и я обещала ему помочь.

Тем временем, повернув в апельсиновый сад, который вел в Соррентийское ущелье, старая матрона Эльза и Агнесса столкнулись с давешним кавалером.

Он остановился и, сняв шляпу, приветствовал их с таким почтением, как если бы повстречал принцесс. Старуха Эльза нахмурилась, а Агнесса залилась краской, и обе они поспешили вперед. Обернувшись, старуха заметила, что он медленно идет следом за ними, явно внимательно их разглядывая, но при этом ведет себя деликатно и ненавязчиво и потому открыто упрекнуть его не в чем.

Глава 8

Кавалер

В повседневной жизни Италии нет ничего более поразительного, чем контраст между улицей и домом. За стенами жилищ все сверкает и благоухает; на стенах же царит плесень, тьма и сырость. За исключением ухоженных и вычищенных дворцов сильных мира сего итальянские дома напоминают более логова, берлоги и норы, чем людские жилища, и достаточно бросить на них взгляд, чтобы понять, почему оживленные и пригожие их обитатели проводят почти все свое время под открытым небом. Нет ничего более похожего на райские картины, чем вечер в Сорренто. Солнце уже зашло, но в воздухе по-прежнему было разлито неяркое сияние, и в нем дрожали и трепетали тысячи разноцветных морских волн. Луна плыла по широкой пурпурной полосе, что пролегла по небу над самым горизонтом, и ее серебристый лик залился легким румянцем, приняв тот розовый оттенок, каким окрасился под вечер каждый предмет. Рыбаки, с веселым пением вынимавшие сети, казалось, парят над фиолетово-золотистой твердью, которая начинает блистать, словно тысячами драгоценных камней, стоит им только опустить в воду весла или повернуть лодку. В нежно-розовом воздухе, и сам озаряемый волшебными, играющими, переливчатыми тонами заката, взирал на раскинувшийся внизу город каменный святой Антоний. А соррентийские девицы и молодые люди, сбившись в стайки, собрались поболтать на древнеримском мосту, перекинутом через ущелье: они лениво заглядывали в его тенистый сумрак, не переставая переговариваться и предаваясь освященной веками игре во флирт, известной во всех краях и у всех народов со времен Адама и Евы.

В толпе праздных девиц и юношей особенно выделялась Джульетта, которая недавно расчесала до блеска и заплела в косы свои иссиня-черные кудри и нарядилась так, чтобы как можно удачнее показать свою стройную фигуру, – при каждом движении ее крупные жемчужные серьги покачивались, а помещенный в окружении жемчужин изумруд вспыхивал, словно звезда. Облачаясь в платье, итальянская крестьянка, быть может, и полагается на Провидение, но серьги она неизменно тщательно выбирает сама – ибо чего стоит жизнь без них? На крупные серьги-подвески соррентийские женщины копят годами тяжкого труда, постепенно приобретая по одной жемчужине. Впрочем, Джульетта, так сказать, родилась с серебряной ложкой во рту, ведь ее бабушка, зажиточная, деятельная, энергичная кумушка, владела парой серег невиданных размеров, которые получила по наследству, и потому Джульетте только и оставалось, что красоваться в них, и она с радостью выставляла напоказ драгоценности, подчеркивая свою красоту. В этот миг она увлеченно кокетничала с высоким щеголеватым молодым человеком в шляпе с плюмажем и в красном поясе, а тот, казалось совершенно зачарованный ее прелестью, не сводил с нее больших темных глаз и провожал взглядом каждое ее движение; она же говорила с ним весело, нисколько не смущаясь, и притворялась, будто вынуждена по каким-то делам обращаться то к одному знакомцу, то к другому, переходя по мосту туда-сюда и наслаждаясь видом поклонника, неотступно следующего за нею.

– Джульетта, – произнес наконец серьезно молодой человек, улучив мгновение, когда она в одиночестве остановилась у парапета. – Завтра мне уезжать.

– А мне-то какое дело? – откликнулась Джульетта, бросая на него озорной взгляд из-под длинных ресниц.

– Жестокая! Ты же знаешь…

– Вздор, Пьетро! Я ничего о тебе не знаю, – отрезала Джульетта, но на миг в ее больших томных карих глазах мелькнуло выражение, свидетельствовавшее о прямо противоположном.

– Ты не отправишься со мной?

– Неслыханно! Стоит вежливо поговорить с поклонником, как он уже предлагает тебе отправиться с ним на край света. Скажи, а далеко ли твое логово?

– В каких-нибудь двух днях пути, Джульетта.

– В двух днях!

– Да, жизнь моя, и ты поедешь верхом.

– Спасибо, сударь, – я и не помышляла идти пешком. Но, говоря по правде, Пьетро, боюсь, честной девице там не место.

– Там множество честных женщин. Все наши люди женаты, да и наш командир присмотрел себе невесту, если я не ошибаюсь.

– Как? Малютку Агнессу? – воскликнула Джульетта. – Заполучить ее только самому хитроумному под силу. Эта старая ведьма, ее бабка, глаз с нее не спускает и держит в строгости.

– Нашему командиру все по плечу, – промолвил Пьетро. – Мы можем похитить их обеих однажды ночью, да так, что никто и не узнает, но он, кажется, хочет, чтобы девица пришла к нему по своей собственной воле. В любом случае, нас посылают назад в горы, а он еще задержится здесь на денек-другой.

– Клянусь, Пьетро, вы немногим лучше кровожадных турок или язычников, если собираетесь похищать женщин и глазом не моргнув. А если кто-нибудь среди вас занедужит и умрет? Что станется с его душою?

– Пустые страхи! Разве нет у нас священников? Само собой, Джульетта, мы очень набожны и никогда не выступаем в поход не помолившись. Мадонна – добрая Мать и всегда закроет глаза на грехи столь добрых сыновей, как мы. Не найдется в Италии ни города, ни деревни, где бы ей жертвовали больше свечей, перстней, браслетов и всего, чего только может пожелать женщина. Мы никогда не возвращаемся домой, не доставив ей какого-нибудь приношения, и после того у нас остается еще довольно, чтобы одеть наших женщин как принцесс, и те только и делают, что с утра до ночи изображают благородных дам. Ну что, отправишься со мной?

***

Пока на мосту, под открытым небом, по вечерней прохладе, среди нежных, приятных ароматов, происходил этот разговор, в Альберго-делла-Торре, на постоялом дворе «Башня», в темной, сырой, душной каморке, наподобие вышеописанных, состоялась другая беседа. В затхлой грязной комнате, кирпичный пол которой, казалось, веками не подозревал даже о существовании метлы, сидел тот самый кавалер, что так часто упоминался нами в связи с Агнессой. Его уверенные, непринужденные манеры, изящество и благородство его стройного облика, красота его черт составляли разительный контраст с невзрачным, неприбранным помещением, у единственного незастекленного окна которого он и устроился. Вид этого самоуверенного красавца производил на фоне общего убожества каморки странное впечатление, как если бы чудесный самоцветный камень случайно нашелся на ее пыльном полу.

Он застыл, глубоко погруженный в свои мысли, опираясь локтями на шаткий стол, задумчиво устремив пронизывающий взор больших темных глаз на пол.

Отворилась дверь, и в комнатку вошел седой старик, почтительно поприветствовавший молодого человека.

– Что тебе, Паоло? – спросил кавалер, очнувшись от своих раздумий.

– Ваша светлость, сегодня ночью ваши люди возвращаются в лагерь.

– И пусть себе, – отвечал кавалер, нетерпеливо махнув рукой. – Я присоединюсь к ним через день-другой.

– Ах, ваша светлость, позвольте напомнить вам, что вы подвергнетесь опасности, задержавшись здесь дольше. Что, если вас узнают и…

– Мне ничто не грозит, – поспешно прервал его кавалер.

– Ваша светлость, простите меня, но я поклялся своей дорогой госпоже, вашей покойной матушке, когда она пребывала на смертном одре…

– Что будешь изводить меня денно и нощно своими нравоучениями, – закончил кавалер с раздраженной усмешкой и с порывистым жестом. – Но продолжай, Паоло, ведь если ты вобьешь себе что в голову, то не отстанешь, пока не выскажешь, уж я тебя знаю.

– Что ж, ваша светлость, я хотел поговорить с вами о той девице… Я навел справки, и все единодушны в том, что она скромна и набожна… Она – единственная внучка бедной старухи. Достойно ли потомка знатного древнего рода опозорить и обесчестить ее?

– Да кто хочет ее обесчестить? «Потомок знатного древнего рода»! – печально рассмеявшись, добавил кавалер. – Безземельный нищий, лишенный всего: поместий, титулов, имущества! Неужели я пал столь низко, что мои ухаживания обесчестят крестьянскую девицу?

– Ваша светлость, ухаживать за крестьянской девицей вы не можете никак иначе, кроме как обесчестив ее, а ведь вы – один из рода Сарелли, восходящего еще к древнеримским патрициям!

– А при чем тут «род Сарелли, восходящий еще к древнеримским патрициям»? Теперь он распростерт во прахе, словно плевелы, вырванные с корнем и разбросанные под палящим солнцем. Что осталось мне, кроме гор и моего меча? Нет, скажу я тебе, Паоло, Агостино Сарелли не помышляет навлечь позор на благочестивую, скромную деву, если только не опозорит ее, взяв в законные жены.

– Да помогут нам все святые! Как же это, ваша светлость, наш род в прошлом сочетался браком с королевскими домами. Вот, скажем, Иоаким Шестой…

– Полно, полно, друг мой, избавь меня от своих уроков родословия. Дело в том, старина, что все в мире перевернулось с ног на голову – что было в основании, то теперь наверху, – и не очень важно, что будет завтра. Множество благородных фамилий изгнаны из родовых гнезд, вырваны с корнем и брошены на гибель, точно те побеги алоэ, что садовник выкидывает за стену весной, а грозный бык Чезаре Борджиа тем временем нагуливает жир и бесчинствует в наших бывших угодьях.

– Ах, сударь, – с горечью произнес старый слуга, – конечно, для нас настали тяжелые времена, и говорят, будто Его Святейшество отлучил нас от церкви. Ансельмо слышал об этом вчера в Неаполе.

– «Отлучил от церкви»! – повторил молодой человек, и по всем чертам его красивого лица, по всему его стройному, грациозному телу, казалось, пробежала дрожь от желания выказать величайшее презрение. – «Отлучил от церкви»! Надеюсь, что так и было. Надеюсь, что милостью Святой Девы поступал именно так, чтобы Александр и вся его развратная, кровосмесительная, грязная, клятвопреступная, лживая, жестокая, кровожадная клика отлучила меня от церкви! В наши времена уповать на жизнь вечную может единственно тот, кого отлучили от церкви.

– О, мой дорогой господин, – промолвил старик, падая на колени, – что же с нами станется? Неужели я дожил до дней, когда вы заговорили как еретик и безбожник!

– О чем я заговорил, глупец? Разве ты не помнишь, что у Данте папы горят в аду? Разве Данте – не христианин, спрошу я тебя?

– Ах, ваша светлость! За веру, почерпнутую из стихов, книг да романов, умирать не стоит. Мы не имеем права вмешиваться в дела главы церкви – ведь такова воля Господня! Нам надлежит только закрыть глаза и повиноваться. Пожалуй, так можно говорить, пока вы молоды и здоровы, но когда на нас обрушатся недуги и смерть, нам только и останется, что полагаться на веру! А если мы порвем с истинной Римско-католической апостольской церковью, то что же станется с нашими душами? Я всегда подозревал, что ваше увлечение поэзией до добра не доведет, хотя моя бедная госпожа так им гордилась, но ведь поэты – сплошь еретики, ваша светлость, я в этом твердо убежден. Но если вы попадете в ад, сударь, я отправлюсь за вами: я не в силах был бы показаться среди святых, зная, что вас на небесах нет.

– Полно, полно, друг мой, – промолвил кавалер, протягивая слуге руку, – не принимай это так близко к сердцу. Многих добрых христиан, куда более достойных, чем я, отлучали от церкви и предавали анафеме от макушки до пяток, а им хоть бы что. Взять хотя бы Джироламо Савонаролу, флорентийца, человека истинно святой жизни, которому, как говорят, откровения ниспосылались прямо с небес: его отлучили от церкви, а он продолжает проповедовать и приобщать святых тайн как ни в чем не бывало.

– Ах, где уж мне в этом разобраться, – протянул старик-слуга, покачав седой головой. – Для меня все это непостижимо. Я и глаза открыть не решаюсь от страха, что меня примут за еретика; мне кажется, все так перемешалось, что и не понять. Но веры нужно твердо придерживаться, потому что, если уж мы потеряли все в этом мире, в довершение всего целую вечность гореть в аду как-то не хотелось бы.

– Послушай, Паоло, я добрый христианин. Всем сердцем я привержен христианской вере, как тот персонаж Боккаччо, ведь я убежден, что она ниспослана Господом, иначе папы да кардиналы давным-давно изгнали бы ее из мира. Один лишь Господь Бог смог защитить ее от них.

– Вот опять вы за свое, сударь, со своими романами! Ну хорошо, хорошо! Уж и не знаю, чем все это кончится. Я читаю молитвы и стараюсь не задумываться о том, что превосходит мое разумение. Но поразмыслите сами, мой дорогой господин, неужели вы хотите задержаться здесь ради этой девицы, пока кто-нибудь из наших врагов не проведает, где вы, и не обрушится на нас? А потом, боевой дух вашего отряда всегда падает, пока вы в отлучке, без вас у них вечно ссоры да раздоры.

– Что ж, – решительно произнес кавалер, – тогда я задержусь всего на один день. Я должен попытаться поговорить с ней еще раз. Я должен ее увидеть.

Глава 9

Монах-художник

Вечером, когда Агнесса с бабушкой вернулись из монастыря, они, стоя после ужина у невысокой садовой ограды и заглядывая вниз, в ущелье, заметили человека в монашеском облачении, медленно взбирающегося к ним по каменистой тропе.

– Неужели это брат Антонио? – обрадовалась почтенная матрона Эльза, подаваясь вперед, чтобы получше его рассмотреть. – Да, это точно он!

– Ах, как чудесно! – воскликнула Агнесса, прыгая на месте от восторга и нетерпеливо вглядываясь в тропу, по которой всходил к ним гость.

Прошло еще несколько минут, и гость, взобравшийся по крутой тропе, встретил женщин у ворот, благословив их вместо приветствия.

Судя по виду, он уже перешагнул порог зрелых лет и жизнь его начала клониться к закату. Он был высок и хорошо сложен, а чертам его были свойственны утонченность и благородство, столь часто встречающиеся в облике итальянцев. Высокий выпуклый лоб, с хорошо развитыми мыслительными и эстетическими областями[17], весьма проницательные глаза, затененные длинными темными ресницами, тонкие подвижные губы, впалые щеки, на которых при малейшем волнении появлялся яркий румянец, – все эти признаки выдавали в нем человека глубоко и страстно верующего, в котором чувствительное и духовное начало преобладало над животным.

По временам глаза его оживлялись, словно вспыхивая каким-то внутренним пламенем, медленно поглощавшим его смертное тело, и преисполнялись сверкания и блеска, граничащего с безумием.

Облачен он был в простую, грубую белую полотняную тунику, по обычаю монахов Доминиканского ордена, а поверх нее носил темный дорожный плащ из столь же грубого сукна с капюшоном, из-под которого его блестящие, таинственные глаза сияли, словно самоцветы под сенью пещеры. На поясе у него висели длинные четки и крест черного дерева, а под мышкой он нес папку, перевязанную кожаным шнуром и до отказа набитую какими-то бумагами.

Отец Антонио, которого мы таким образом представили читателю, был странствующим монахом-проповедником из флорентийского монастыря Сан-Марко, с пастырской и творческой миссией совершавшим путешествие по стране.

Монастыри в Средние века сделались прибежищем тех, кто не желал жить в состоянии непрекращающейся войны, притеснений и унижений, – таких было великое множество, – и под гостеприимным кровом обителей расцвели изящные искусства. Часто святые отцы занимались садоводством, аптечным делом, рисованием, живописью, резьбой по дереву, иллюминацией рукописей и каллиграфией, и упомянутая обитель внесла в список тех, кто прославил итальянское искусство, несколько самых блестящих имен. Ни одно учебное заведение, ни один монастырь, ни один университет тогдашней Европы не имел в этих областях более высокой репутации, чем флорентийский монастырь Сан-Марко. В лучшие свои дни он, как никакой иной, уподобился идеальному варианту сообщества, задуманного для того, чтобы объединять религию, красоту и целесообразность. Он позволял спастись от грубой прозы жизни в атмосфере одновременно благочестивой и поэтической, а молитвы и духовные гимны освящали в его стенах изящные и утонченные усилия резца и кисти столь же часто, сколь и более грубые труды перегонного куба и плавильного тигля. Жизнь в монастыре Сан-Марко отнюдь не напоминала сонное, медлительное, вялое болото, каким она зачастую кажется мирянам, но скорее представляла собой укрытый, защищенный сад, в оранжереях которого, подпитываемые интеллектуальной и нравственной энергией, бурно произрастали самые передовые, самые радикальные, самые новые идеи. В это время настоятелем в монастыре был Савонарола, поэт и пророк итальянского религиозного мира той эпохи, он воспламенял сердца братии, других доминиканцев, частицей того огня, что бушевал в его собственном сердце, страстном и неудержимом, пытался пробудить в них пыл и рвение, свойственное изначальному, первозданному, евангельскому христианству, и уже начинал ощущать на себе гнев светской, обмирщенной, погрязшей в пороках церкви, увлекаемый тем мощным течением, что в конце концов утопило его красноречивый глас в хладных водах мученичества. Савонарола был итальянским Лютером, отличался от северного реформатора так же, как нервный и утонченный по натуре итальянец обыкновенно отличается от грубоватого, простодушного, дюжего немца, и, подобно Лютеру, сделался центром притяжения для всех живых душ, что хоть как-то с ним соприкасались. Он вдохновлял кисти живописцев, руководил советом государственных мужей и, сам будучи поэтом, пробуждал желание слагать вирши в других стихотворцах. Монахи его ордена странствовали по всей Италии, восстанавливая часовни, читая проповеди, где осуждали чувственные, безнравственные изображения, которыми приверженные плотским грехам живописцы осквернили церкви, и всячески призывали, увещевали и наставляли вернуться к первозданной чистоте первых христиан.

Отец Антонио был младшим братом Эльзы и еще в юные годы вступил в монастырь Сан-Марко, преисполнившись благоговейного восторга не только перед верой, но и перед искусством. С сестрой он часто расходился во мнениях из-за того, что она неизменно была движима решительным, откровенным прагматизмом, под стать какой-нибудь старухе-янки, родившейся среди гранитных холмов Нью-Гемпшира, а жизненный план, намеченный ею для Агнессы, осуществляла энергично, жестко и неукоснительно. Брата она уважала как весьма достойного священнослужителя, учитывая его монашеское призвание, однако его восторженное религиозное рвение казалось ей несколько преувеличенным и скучным, а к его увлеченности живописью она и вовсе обнаруживала полное равнодушие. Агнесса, напротив, с детских лет привязалась к дяде со всем пылом родственной души, а его ежегодных приходов ждала нетерпеливо, едва ли не считая дни. С ним она могла поделиться тысячей вещей, инстинктивно скрываемых ею от бабушки, а Эльзу как нельзя более устраивало царившее между ними доверие, ведь оно ненадолго освобождало ее от бдительной стражи, которую она неусыпно несла над девицей в прочее время. Пока у них гостил отец Антонио, у Эльзы появлялся досуг и она могла немного поболтать с соседками, оставив Агнессу на его попечение.

– Дорогой дядюшка, как же я рада снова тебя видеть! – воскликнула Агнесса вместо приветствия, как только он вошел в их маленький сад. – И ты принес рисунки! Я знаю, их так много и ты все мне покажешь!

– Тише, тише, егоза! – упрекнула ее Эльза. – Рисунки подождут. Лучше поговорим о хлебе и сыре. Входи-ка в дом, братец, да омой ноги, и давай-ка я выбью пыль из твоего плаща и дам тебе чем-нибудь подкрепиться, а то, смотрю я, посты тебя совсем изнурили.

– Спасибо, сестрица, – поблагодарил монах. – А ты, сердечко мое, не обращай внимания, пусть она себе ворчит. Дядя Антонио со временем все покажет своей малютке Агнессе, уж будь уверена. А она хорошенькая стала, как я погляжу.

– Да уж, хорошенькая, и даже слишком, – подхватила Эльза, хлопотливо собирая на стол. – А роз без шипов не бывает.

– Только наша благословенная роза Саронская, дорогая наша мистическая райская роза, может похвалиться тем, что у нее нет шипов, – произнес монах, склоняясь в поклоне и осеняя себя крестным знамением.

Агнесса сложила руки на груди и тоже склонилась в поклоне, а Эльза тем временем остановилась, вонзив нож в краюху черного хлеба, и перекрестилась с несколько нетерпеливым видом, словно суетный, целиком поглощенный земными заботами человек наших дней, которого молитвой отвлекают от важного дела.

Соблюдя все обряды гостеприимства, почтенная матрона с довольным видом расположилась на пороге, взялась за прялку, поручила Агнессу надежному попечению дяди и, наконец-то не ощущая за нее страха, принялась глядеть, как они вместе сидят на каменной ограде сада, разложив посередине папку, в теплом, сияющем вечернем свете заката, словно обволакивающем их, увлеченно склонившихся над ее содержимым. В толстой папке обнаружилось целое собрание рисунков, которые привели Агнессу в неописуемое волнение: были тут изображения фруктов, цветов, животных, насекомых, этюды лиц, фигур, наброски часовен, зданий и деревьев – короче говоря, все, что способно поразить воображение человека, на взгляд которого нет на земле ничего, лишенного красоты и значимости.

– О, как чудесно! – воскликнула девица, взяв один из рисунков, с изображением розовых цикламенов, поднимающихся над пышной подушкой мха.

– Да, милая моя, это и вправду истинное чудо! – согласился художник. – Если бы ты увидела место, где я их нарисовал! Я остановился однажды утром прочитать молитвы рядом с красивым небольшим водопадом, и всю землю вокруг усыпали эти прекрасные цикламены, и воздух наполняло их сладкое благоухание. А какие у них лепестки – яркие, розовые, как заря! Мне не подобрать цвета, чтобы передать их оттенок, если только ангел небесный не принесет мне красок, что расцвечивают вечерние облака вроде тех, вдали.

– А вот, дорогой дядюшка, какие красивые первоцветы! – продолжала восторгаться Агнесса, взяв другой рисунок.

– Да, дитя. Если бы ты могла увидеть их там, где посчастливилось мне, когда я спускался по южным склонам Апеннин. Они покрывали землю, точно ковром, столь бледные и чудесные, своим смирением они походили на Матерь Божию в ее земном, смертном облике. Я собираюсь пустить окантовку из первоцветов на том листе требника, где будет помещаться молитва «Аве Мария». Ибо мне кажется, будто цветок этот непрестанно речет: «Се, Раба Господня; да будет мне по слову твоему»[18].

– А как, по-твоему, быть с цикламеном, дядя? Этот цветок тоже что-то означает?

– Конечно, дочь моя, – отвечал монах, с готовностью отдавая дань увлечению мистическими символами, владевшему в ту эпоху сердцами и умами верующих. – И я могу усмотреть в нем особый смысл. Ведь цикламен покрывается листьями ранней весной, в ту пору, когда в природе разлита великая, благочестивая тайна, он любит прохладную тень и темные влажные места, но в конце концов возлагает на себя царский пурпурный венец, и мне он представляется подобным тем святым, что незримо пребывают в уединении в монастырях и иных молитвенных общинах и еще с юности тайно носят в сердцах своих имя Господне, но потом сердца их расцветают горячей, пылкой любовью, и они удостаиваются поистине царских почестей.

– Ах, как хорошо! – воскликнула Агнесса. – Какое же блаженство быть среди них!

– Устами твоими глаголет истина, дитя мое. Блаженны цветы Господни, что растут в прохладе, сумраке и уединении, не запятнанные жарким солнцем, пылью и низменными земными помыслами!

– Я бы хотела стать одной из них, – промолвила Агнесса. – Навещая сестер в обители, я часто думаю, что всем сердцем хотела бы им уподобиться.

– Вот еще выдумала! – прервала ее почтенная матрона Эльза, до которой долетели ее последние слова. – Уйти в монастырь и бросить на произвол судьбы бедную бабку, а ведь она день и ночь много лет трудилась, чтобы собрать тебе приданое и найти достойного мужа!

– Мне не нужен муж в этом мире, бабушка, – произнесла Агнесса.

– Это еще что за речи? Не нужен муж, а кто же позаботится о тебе, когда твоей бабушки не будет на свете? Кто станет тебя кормить и поить?

– Тот же, кто позаботился о блаженной святой Агнессе, бабушка.

– О святой Агнессе, послушайте ее только! Это было много лет тому назад, да и времена с тех пор изменились, а ныне девицам полагается выходить замуж. Не так ли, брат Антонио?

– А что, если малютке ниспослано призвание свыше? – кротко произнес художник.

– «Призвание свыше»! Да я с этим никогда не смирюсь! Неужели я пряла, ткала, гнула спину в саду, мучилась, ночей не спала – и все это только затем, чтобы она от меня ускользнула, соблазнившись «призванием свыше»? Не бывать этому!

– Ах, не сердитесь, дорогая бабушка! – взмолилась Агнесса. – Я сделаю все, как вы скажете, вот только не хочу выходить замуж.

– Ну хорошо, хорошо, девочка моя, всему свое время; я не выдам тебя замуж, пока ты сама не согласишься, – примирительным тоном произнесла Эльза.

Агнесса снова принялась увлеченно рассматривать рисунки в папке и, не в силах оторваться от прекрасных этюдов, радостно засияла.

– Ах, что это за прехорошенькая птичка? – спросила она.

– Разве ты не знаешь, что это за птичка, с маленьким красным клювиком? – отвечал вопросом на вопрос художник. – Когда Господь наш, окровавленный, принимал муки на кресте и никто не сжалился над ним, эта птичка, исполнившись нежной любви, попыталась извлечь гвозди своим маленьким клювиком – вот насколько лучше жестоких, закоренелых грешников были птицы! – и потому ее почитают и часто изображают на картинах. Смотри, я запечатлею ее на рисунке на той странице требника, где будет помещена литания святейшему Сердцу Иисусову, и покажу ее в гнездышке, сплетенном из вьющихся побегов страстоцвета. Видишь ли, дочь моя, мне оказали честь, повелев исполнить требник для нашей обители, и наш святой отец соблаговолил заметить, что дух фра Беато Анджелико в некоей малой мере снизошел на меня, и теперь я занят денно и нощно, ведь стоит хотя бы веточке прошелестеть, или птичке пролететь, или цветочку распуститься, как я уже начинаю прозревать в том смутный облик святых украшений, коими уснащу потом свой блаженный труд.

– Ах, дядя Антонио, как ты, должно быть, счастлив! – воскликнула Агнесса.

– Да, я ли не счастлив, дитя мое? – промолвил монах. – Матерь Божия, я ли не счастлив? Разве я не хожу по земле, словно в блаженном сне, и не замечаю повсюду, на каждом камне и на каждом холме, следов Господа моего Иисуса Христа и Матери Божией? Я вижу, как цветы тянутся к ним целыми облаками, спеша поклониться им. Чем же заслужил я, недостойный грешник, что мне явлена столь великая милость? Часто я простираюсь ниц перед самым простеньким цветком, на котором Господь наш начертал Свое имя, и признаюсь, что недостоин чести копировать чудесное творение рук Его.

Эти слова художник произнес, сложив ладони и молитвенно возведя очи горе, словно в религиозном экстазе, а наш весьма прозаический английский язык не в силах передать природное изящество и естественность, с которыми подобные образы порождает прелестный итальянский, словно созданный для воплощения поэтических восторгов.

Агнесса подняла на него глаза с видом благоговейного смирения, точно созерцая некое небесное создание, но лицо ее засияло точно так же, как и у него, она сложила руки на груди, что делала всякий раз, испытывая душевное волнение, и, глубоко вздохнув, промолвила:

– Ах, если бы мне были ниспосланы такие дарования!

– Конечно, они и твои, сердечко мое, – заверил ее монах. – В Царстве Божием нет ни моего, ни твоего, но все, что принадлежит одному, в равной мере есть достояние всех остальных. Я никогда не наслаждаюсь своим искусством более, чем когда размышляю об общении святых[19] и о том, что все, что Господу нашему угодно сотворить через мое посредство, принадлежит также самому малому и смиренному в царстве Его. Увидев какой-нибудь редкостный цветок или птичку, поющую на веточке, я подмечаю их, запоминаю и говорю себе: «Это чудесное творение Господа украсит часовню, или окантовку страниц молитвенника, или передний план запрестольного образа, и так все святые утешатся».

– Но сколь мало под силу бедной девице! – с жаром возразила Агнесса. – Ах, как я жажду пожертвовать собой ради Господа нашего, который отдал жизнь за нас и за свою Святую церковь!

Когда Агнесса произнесла эти слова, ланиты ее, обыкновенно прозрачно-бледные, залились трепетным румянцем, а темные очи приняли выражение глубокого, боговдохновенного восторга, а спустя мгновение багрянец этот медленно поблек, голова поникла, длинные черные ресницы опустились, а руки она стиснула на груди. Тем временем монах следил за нею воспламенившимся взором.

«Разве она не живое воплощение Святой Девы, какой Та предстала в миг Благовещения? – сказал он себе. – Разумеется, благодать снизошла на нее не случайно, а с какой-то особой целью. Мои молитвы услышаны».

– Дочь моя, – обратился он к ней как можно более кротко и ласково, – славные деяния совершены были недавно во Флоренции, вдохновленные проповедями нашего блаженного настоятеля. Можешь ли ты поверить, дочь моя, что в эти времена вероотступничества и поругания святынь нашлись художники столь низменные по натуре, что, изображая Пресвятую Деву, избирали моделью для нее развратных, падших женщин; не было недостатка и в принцах, столь безнравственных, что покупали эти картины и выставляли их в церквах, так что Пречистая Дева явлена была людям в облике презренной блудницы. Разве это не ужасно?

– Какой ужас! – воскликнула Агнесса.

– Да, но если бы ты видела предлинную процессию, растянувшуюся по всем улицам Флоренции и состоявшую из множества маленьких деток, которые всей душой восприняли проповеди нашего дорогого настоятеля! Малютки, с благословенным крестом и пением священных гимнов, что написал для них наш святой отец, обходили один за другим все дома и все церкви, требуя, чтобы все развратные и непотребные предметы были преданы огню, а люди, узрев сие чудо, решили, что это ангелы спустились с небес, и вынесли все свои непристойные картины и мерзкие книги, вроде «Декамерона» Боккаччо и тому подобных гадостей, и дети сложили из них великолепный костер на главной площади города, и так тысячи греховных, безнравственных произведений искусства были поглощены пламенем и рассеяны. А потом наш блаженный настоятель призвал живописцев посвятить свои кисти Христу и Деве Марии, а модели для ее образа искать среди благочестивых жен святой жизни, избравших уединение и кротость, подобно Пресвятой Деве перед Благовещением. «Неужели вы думаете, – сказал он, – будто фра Беато Анджелико удостоился благодати показать Пресвятую Деву столь Божественным образом, разглядывая на улицах кокеток, разодетых с показной роскошью в пышные наряды? Или он обрел ее облик в священном затворе, среди смиренных, пребывающих в посте и молитве сестер, насельниц монастырей?»

– Да, – промолвила Агнесса, вздохнув с выражением глубокого, благоговейного трепета, – неужели найдется смертная, которая решилась бы позировать для изображения Святой Девы?

– Дитя мое, есть женщины, которым Господь дарует венец красоты, хотя сами они о том и не подозревают, а Матерь Божия возжигает в сердцах их столь великую частицу своего собственного духовного огня, что он озаряет даже их лица; среди них-то и должен искать свои модели живописец. Девочка моя, узнай же, что Господь ниспослал тебе благодать. Меня посетило видение, что тебе надлежит послужить моделью для листа «Аве Мария» в моем требнике.

– Нет-нет, я не могу! – воскликнула Агнесса, закрывая лицо руками.

– Дочь моя, ты очень хороша, но красота твоя была дана тебе не для тебя самой, а для того, чтобы быть возложенной на алтарь Господень, подобно чудному цветку. Подумай: что, если, глядя на твое изображение, верующие вспомнят о скромности и смирении Девы Марии и молитвы их тем более преисполнятся пыла и усердия, – разве это не великая благодать?

– Дорогой дядя, – отвечала Агнесса, – я дитя Христово. Если все так, как ты говоришь, – а мне это неведомо, – дай мне несколько дней помолиться и укрепиться душой, так, чтобы я приступила к этому испытанию с должным смирением.

Эльза при этом разговоре не присутствовала: она ушла из сада, спустившись пониже в ущелье поболтать со старой приятельницей. Свет, озарявший вечернее небо, постепенно померк, и теперь серебристое сияние изливала на апельсиновую рощу полная луна. Глядя на Агнессу, сидевшую на ограде в лунном свете, на ее юное, одухотворенное лицо, художник подумал, что никогда не встречал смертной, которая столь отвечала бы его представлению о создании небесном.

Некоторое время они сидели молча, как часто случается, когда собеседниками овладевает глубокое, тайное волнение. Вокруг стояла такая тишина, что в журчании ручейка, струившегося с садовой стены вниз, в темную бездну ущелья, можно было отчетливо различить падение с камня на камень отдельных капель, издававших приятный, убаюкивающий звук.

Внезапно их обоих вывело из задумчивости появление из тени какой-то фигуры, замершей на фоне лунного света и, по-видимому, проникшей в сад со стороны ущелья. Мужчина в темном плаще с остроконечным капюшоном перешагнул через поросшую мхом садовую ограду, мгновение помедлил в нерешительности, а потом сбросил свой плащ и в лунном свете предстал перед Агнессой в облике кавалера. В руке он держал белую лилию с длинным стеблем, с распустившимися цветками и еще не раскрывшимися бутонами, с нежными удлиненными рифлеными зелеными листьями, какую можно увидеть на множестве картин, изображающих Благовещение. В лунном свете, падавшем на его лицо, выделялись его надменные, но прекрасные черты, оживляемые каким-то глубоким чувством. Монах и девица были столь потрясены, что не могли произнести ни слова, а когда наконец Антонио сделал какое-то движение, словно желая обратиться к таинственному незнакомцу, тот повелительным жестом приказал ему замолчать. Затем, обернувшись к Агнессе, он преклонил колени, поцеловал край ее платья и положил ей на колени лилию и произнес: «Прекрасная, благочестивая и добродетельная, не забывай молиться обо мне!» С этими словами он поднялся на ноги, забросил за плечо плащ, перепрыгнул через садовую стену, исчез, и шаги его вскоре стихли, постепенно удаляясь, во мраке ущелья.

Все это произошло столь быстро, что представилось обоим созерцателям удивительной сцены призрачным сном. Красавец с отделанным драгоценными камнями оружием, с надменным, величественным обликом и непринужденной и властной манерой, благоговейно и смиренно преклоняющий колени перед простой крестьянкой, напомнил монаху языческих принцев, героев легенд, о которых ему доводилось читать: они по Божественному наитию искали общества и открывали душу наставлениям святых дев, избранных Господом, в блаженном уединении и затворе. В том поэтическом мире, где мыслию жил монах, подобные чудеса были возможны. Тысячи таких обращений известны по тому царству благочестивых грез, что названо житиями святых.

– Дочь моя, – промолвил он, тщетно вглядываясь во тьму, куда канула тропинка, по которой удалился незнакомец, – ты встречала прежде этого человека?

– Да, дядюшка: давеча вечером я увидела его впервые в жизни, когда сидела за своим прилавком у городских ворот. Колокол как раз призывал на вечернюю молитву, когда он подошел ко мне, и попросил молиться за него, и дал мне брильянтовый перстень, чтобы я украсила им алтарь святой Агнессы, и сегодня я отнесла его в монастырь.

– Узри же, дочь моя, подтверждение того, что я сказал тебе! Очевидно, что Пресвятая Дева наделила тебя великой благодатью – чудесной красотой, которая увлекает душу не долу, в царство чувственности и похоти, как прелесть обычных женщин, а ввысь, к ангелам. Что говорит блаженный поэт Данте о красоте святой Беатриче? Что каждому, кто бы ни взглянул на нее, облик ее словно бы изрекал: «Живи, вздыхая!»[20] Велика благодать Господня, и ты должна вознести за нее особые хвалы.

– Хотела бы я узнать, – задумчиво произнесла Агнесса, – кто этот незнакомец и что мучит и гнетет его, ведь глаза его столь печальны. Джульетта сказала, что он брат короля и что зовут его принц Адриан. Какая скорбь может терзать его и к чему ему молитвы бедной девицы вроде меня?

– Быть может, Господь поселил в его сердце жажду небесной красоты и неземной, райской чистоты и пронзил душу его Божественной стрелой, как до того нанес духовную рану святому Франциску и блаженному святому Доминику, – предположил монах. – Красота – оружие в руках Господа, и ею Он пронзает душу нашу вплоть до самого тайного, сокровенного ее средоточия, возжигая в ней жажду Божественного и тоску, утолить которую может лишь единение с Ним. Потому-то на картинах мы неизменно изображаем раны любви, нанесенные святым угодникам, с поднимающимися из них языками священного пламени. Укрепись душевно, дитя мое, и усердно молись за этого юношу, ведь нет на свете молитв, что были бы милее Господу, нежели молитвы чистой девы. В Писании сказано: «Возлюбленный мой пасет между лилиями»[21].

В этот миг послышались тяжелые, решительные шаги Эльзы, входившей в сад.

– Довольно, Агнесса, – упрекнула она внучку, – пора тебе читать вечерние молитвы, а все святые ведают, что мне не уложить тебя в постель до полуночи.

– Полагаю, молитвы – вещь хорошая, – добавила она, устало опускаясь на садовую ограду, – но если прочитать их нужно много, то лучше начать пораньше. Во всем должен быть смысл и мера.

Агнесса, которая отрешенно сидела на садовой стене, склонив голову над лилией, сейчас словно стряхнула с себя задумчивость. Она встала с серьезным, торжественным видом, направилась к алтарю Мадонны, вынула из вазы поставленные туда утром цветы и, поднеся к струе фонтана, обрамленного колышущимся воздушным папоротником-адиантумом, наполнила ее свежей водой, капли которой в лунном свете падали вниз крохотными серебряными бусинками.

– Меня посетила одна любопытная мысль, – сказал монах, обращаясь к самому себе, достал из-за пояса карандаш и принялся торопливо набрасывать что-то в лунном свете.

Под его проворными пальцами на листке возникла хрупкая фигурка девушки, сидящей, сцепив руки, на поросшем мхом обломке мрамора и устремившей взгляд на ветку белой лилии перед собой. Этот сюжет он назвал «Пресвятая Дева, созерцающая лилию Благовещения».

– Ты никогда не задумывалась, – обратился он к Агнессе, – какой была лилия, которую архангел Гавриил принес Деве Марии? Я совершенно уверен, то был не обычный, быстро увядающий цветок, но выросший на берегу реки жизни. Я часто предавался размышлениям о том, что он, верно, напоминал живое серебро, пронизанное играющим в нем светом, подобное этой луне, вроде тех белых одеяний, в которых Господь наш предстал при Преображении, сверкающих, как снег. Я сам ломал голову, какими красками, какими средствами живописцу изобразить цветок столь чудесный.

– Послушай, братец Антонио, – прервала его Эльза, – если ты начнешь рассказывать девочке об искусстве живописи, то одной Пресвятой Деве ведомо, когда мы уляжемся спать. Не обману, если скажу, что я добрая христианка, не хуже других, но, как я уже говорила, во всем должен быть смысл и мера, и нельзя же непрерывно дивиться чудесам Господним да размышлять о делах небесных: какие и сколько перьев было на крыльях святого Михаила, да какой пояс и какие шнурки на башмаках носила Пресвятая Дева и как выглядел ее наперсток и корзинка для рукоделия, ведь от Девы Марии легко перейти к ее святейшей матушке, блаженной святой Анне (да будет имя ее вовеки благословенно!). Не хочу показаться непочтительной, но уверена, что святые – люди разумные и поймут, что надо же беднякам как-то жить, а чтобы жить, они вынуждены время от времени думать о чем-то еще, кроме дел возвышенных и небесных. Вот как я это вижу, дорогой братец.

– Что ж, сестрица, – безмятежно откликнулся монах, – несомненно, ты права. Не место спорам и раздорам в вертограде Господа нашего. Всякому назначено свое поприще, свой образ жизни, и ты следуешь примеру блаженной святой Марфы, благочестивой и достойной.

– Достойной? Само собой, как же иначе! – подтвердила Эльза. – Уверяю тебя, если бы все хозяйственные хлопоты возложили на одну святую Марию, то Господь наш и двенадцать апостолов остались бы без ужина. Но на долю Марфы выпадает вся работа, а на долю Марии – все похвалы.

– Правда-правда, – рассеянно согласился монах, увлеченно зарисовывая фонтан в лунном свете. Он подумал, что именно у такого источника Матерь Божия мыла пелены Младенца Иисуса. Несомненно, во дворе ее жилища располагался такой фонтан, поросший мхом, с чистой, прозрачной, неумолчно журчащей водой, словно бы непрерывно поющей ей хвалу.

Из дома тем временем донесся громкий шум, поднятый Эльзой, которая энергично застучала горшками и сковородками, решительно двигаясь между простыми столами и стульями, вероятно с намерением устроить гостя на ночлег.

Тем временем Агнесса, преклонив колени пред алтарем, с глубокой искренностью и нежностью выполняла сопровождавшие еженощную молитву обряды, которые предписывали ей собственное религиозное усердие и пыл ее духовных наставников. Придя на землю Италии, христианство обнаружило там людей, каждый поступок, каждое слово, каждый вздох которых был освящен язычеством и неразрывно связан с его символами и ритуалами. Единственный способ искоренить языческие верования состоял в том, чтобы заменить их символами и ритуалами христианства, столь же подробными, методичными и всеобъемлющими. А еще в те времена, когда христианский проповедник был совершенно лишен помощи, ныне щедро предоставляемой ему печатным словом, которое позволяет новообращенным во всякую минуту прикоснуться к великим, вдохновляющим религиозным истинам, одна из главных обязанностей любого святого, проповедь которого трогала людские сердца, заключалась в том, чтобы изобрести символические формы, знаки и обряды, способные приучить изменчивое, непостоянное сердце толпы к постоянному соблюдению благочестивых ритуалов. Четки, распятие, образа, хоругвь, церковная процессия заменяли катехизис и религиозные трактаты неумеющим читать, а суть христианского учения открывалась в них взгляду и осязанию. Поэтому не будем, с высоты нашей учености, обладая всеми преимуществами, даваемыми нам печатным словом, насмехаться над круглыми ступеньками грубой лестницы, по которой взошли на небеса первые последователи Господа нашего.

Если и было что-то механическое в том, как Агнесса бесконечно повторяла «Аве Мария», по заведенному обычаю, бесконечно клала поклоны, осеняла себя крестным знамением или смиренно простиралась ниц на мощеном полу, то ее спасало серьезное, торжественное рвение, одухотворявшее каждый ее жест, каждое движение. Сколь странной ни показалась бы северянину, с совсем иным складом ума и воспитанием, подобная молитва, все эти обряды и ритуалы представлялись Агнессе важными и укрепляющими в вере, они возносили ее душу к Господу, и часто, за молитвой, она словно бы чувствовала, как все земное растворяется и к ней приближается то великое «облако свидетелей», что вечно окружает самого жалкого и незначительного смертного, являющего собой частицу мистического тела Христова.

Биенье любящих сердец,

Тепло надежных рук она

Вдруг ощутила: меж миров

Затрепетала пелена.

Некоторые европейские писатели, выступающие исключительно со светских, философских позиций, совершенно не в силах понять то влияние, которое ряд итальянских простолюдинок возымели в советах сильных мира сего по причине одного лишь своего мистического благочестия, однако уроженец Северной Европы совершенно не в силах понять и оценить психологию религиозных феноменов, свойственных южным народам. Темперамент, в наши дни обозначенный как «медиумический» и встречающийся у нас чрезвычайно редко, более или менее широко присущ народам, живущим в южном климате; именно такой темперамент придает духовным сущностям ту земную вещественность, которая и породила всю совокупность церковных ритуалов и весь мир религиозного искусства. Святых и творцов религиозного искусства в южных странах можно считать провидцами: то были мужчины и женщины, наделенные особо трепетной и тонкой душевной организацией, позволявшей им воспринимать и передавать далее, внешнему миру, истины духовной жизни; они пребывали в состоянии «Божественного безумия», прекрасно согласующегося с представлением о самых самозабвенных поэтах и живописцах, и этими умонастроениями прониклись затем отчасти все слои населения.

Завершила молитву и поднялась на ноги Агнесса с безмятежным, восторженным выражением лица. Направляясь по двору к дяде, она внезапно заметила, как на земле что-то блеснуло, и, нагнувшись, подняла медальон в форме сердца, причудливым образом выточенный из крупного аметиста и закрывавшийся застежкой в виде золотой стрелы. Когда она нажала на нее, медальон открылся, и взору ее предстал сложенный лист бумаги. В этот миг она испытывала столь глубокий покой и возвышенное смирение, что совершенно не встревожилась и не содрогнулась.

Мать настоятельница научила Агнессу искусству чтения и письма, которым крестьянская девица той поры никогда не овладела бы по праву рождения, а луна светила со столь ослепительной яркостью, что можно было различить каждую букву. Стоя у каменной садовой ограды и опустив одну руку на белую кипень алиссума, пробивавшегося сквозь трещины в мраморе, она внимательно прочитала и обдумала содержание записки:

АГНЕССЕ

В смятенье возложить спешу я сердце,

Благая госпожа, на твой алтарь,

Как грешники, взалкавшие спасенья,

К стопам Пречистой припадали встарь.

Раскаянье не отвергай сурово,

Смягчись и снизойди к грехам моим,

Святых блаженным вдохновясь примером, —

И да не буду я стыдом томим.

Ни Богоматерь, ни святые, донна,

Прощеньем не гнушались. Так воззри

На грешника не строго, непреклонно,

А с состраданьем. Сжалься надо мною,

Умилосердись, небесам под стать,

И мне пошли блаженство неземное.

В другое время Агнесса, получив такое послание, могла бы удивиться и встревожиться, однако направление вечернего разговора, самый тон его настроили ее на возвышенный, поэтический лад, а окружавшее ее в этот час мирное безмолвие, поразительная тишина и ясность лунного света, казалось, составляют идеальный фон не только странному происшествию, но и еще более странному содержанию письма. Мягкая печаль, меланхолия и отчасти религиозная образность сонета как нельзя более соответствовали подспудному течению ее жизни и не вселили в душу ее того смятения и тревоги, что могли бы охватить ее, прочти она более «земной» и светский мадригал своей красоте. Поэтому неудивительно, что она перечитала его много раз, то и дело останавливаясь, чтобы глубоко обдумать, а потом, с естественным для юной девицы любопытством, принялась разглядывать изысканную драгоценность, в которой это послание скрывалось. Наконец, словно собравшись с мыслями, она сложила лист, вновь убрала его в сверкающий «ларец», и, открыв дверцу «божницы», положила медальон вместе с заключенным в него посланием под лилию, еще одно приношение Мадонне. «Матерь Божия, – промолвила она, – если он вправду любит меня, то пусть возвысится от любви земной до любви небесной: к Тебе и Твоему Сыну, Господу нашему единому! Аминь!» Прочитав такую молитву, она затворила дверцу и в задумчивости отправилась на покой, оставив монаха мерить шагами залитый лунным светом двор.

Тем временем кавалер стоял на поросшем бархатистым мхом мосту, перекинутом через ручей на дне ущелья, и созерцал игру лунных лучей на густой, трепещущей серебристой листве в расщелинах черных каменистых склонов по обе его стороны. Луна плыла по темно-фиолетовому небу так высоко, что лучи ее падали на землю почти отвесно, просвечивая зеленые кроны, отбрасывавшие там и тут резко очерченные тени на расшитом цветами мху старого моста. Повсюду царила та печальная, торжественная тишина, на фоне которой малейший звук – жужжание крыла какого-нибудь крохотного насекомого, шелест маленькой веточки, падение редких водяных капель – различим столь отчетливо и производит такое глубокое впечатление.

Не надо объяснять, как кавалер на почтительном расстоянии проследовал за Агнессой и ее бабушкой, незаметно прошел по извилистой тропке, которая вела до самого их уютного уголка, как он потихоньку замер поблизости, чтобы уловить голос Агнессы, а когда вечерние тени сгустились, стал подкрадываться все ближе и ближе среди окружающих жилище камней и деревьев, подслушивая их разговор и надеясь, что благоприятный случай позволит ему перемолвиться с нею несколькими словами.

Из предыдущей главы читатель, вероятно, сделал вывод о том, что представление, которое по рассказам Джульетты составила себе Агнесса о положении своего поклонника, было решительно неверно и что на самом деле он был не принцем Адрианом, братом короля, но отверженным, изгнанником, лишенным земельных владений представителем одной ветви древнего и знатного римского рода, имения которого были конфискованы, а родные убиты, дабы удовлетворить безграничную алчность Чезаре Борджиа, бесчестного фаворита известного своими злодеяниями папы Александра Шестого.

Агостино Сарелли был рожден не воином, а скорее поэтом и художником. В прекрасных садах своей наследственной виллы он любил размышлять над страницами Данте, петь под аккомпанемент лютни и в гладких, плавных стихах на своем родном итальянском изображать причудливые красоты страны грез, где протекала его юность.

В семье он был младшим братом, любимым сыном и собеседником своей матери, которая, будучи от природы нежной и благочестивой, воспитала его в безусловном, благоговейном почтении перед церковью его отцов.

Буря, обрушившаяся на его дом и уничтожившая все его надежды на светский, земной успех и преуспеяние, погубила его религиозные идеалы и лишила той веры, которая единственно способна исцелить чувствительные и нежные натуры от нанесенных судьбой ран, не искалечив и не оставив шрамов. Ведь все его семейство было низвергнуто в прах, старший брат жестоко, предательски убит, он сам и его слуги ограблены и изгнаны человеком, пользовавшимся полным доверием и поддержкой главы христианской церкви, наместником Господа на Земле. А в это верили в ту пору все, эту веру не подвергала сомнению и с этой верой скончалась и его набожная мать, и разорвать подобные узы и отринуть подобные убеждения труднее всего самым утонченным и возвышенным натурам.

В сознании молодого аристократа воцарилось некое двоемирие. Он был римлянином, его род, опираясь на древние предания, возводил свое происхождение к Муцию Сцеволе, а его старая нянька часто рассказывала ему величественную легенду о том, как молодой герой бестрепетно положил в огонь правую руку, не поступившись своей честью[22]. Если легенды о древнеримских героях заставляли учащенно биться сердца более хладнокровных северян и иных чужеземцев, преисполнившихся сочувствия к их подвигу, то какое впечатление производили они на того, кто мог сказать: «Это были мои предки»? Агостино читал Плутарха и думал: «Я тоже римлянин!» – а потом смотрел на тех, кто властвовал ныне над Тарпейской скалой[23] и залами древнего Священного Сената, и задавал себе вопрос: по какому праву царят они здесь? Он прекрасно знал, что, по мнению большинства, все эти суровые, добродетельные римляне, героические деяния которых столь восхищали его, горели в аду за то, что посмели родиться до пришествия Христа, и, глядя на неслыханную роскошь и ужасные, противоестественные пороки, запятнавшие папский престол и буйным цветом расцветшие на всех ступенях церковной иерархии, спрашивал себя: неужели такие люди, лишенные веры, совести и даже простого чувства приличия, – и вправду единственные законные последователи Христа и Его апостолов?

Разумеется, для нас, с нашей, нынешней точки зрения, существует простое решение этого вопроса, но в те дни, когда все христиане известного мира принадлежали к Римско-католической церкви и перед ними стоял только один выбор – между католичеством и безбожием, – дело обстояло иначе. Да и Лютер в ту пору еще не воздел свой пламенный, ярко горящий светоч, который указал верующим, как отделить христианство от церковности. В описываемые дни звезда Лютера еще не взошла над сумрачным, предрассветным горизонтом.

Всей Италией в те времена овладели беспокойство, волнение и трепет, сердце народа преисполнилось того бесцельного томления, что отмечает упадок одного воплощения религиозной веры и чает обновления и пробуждения нового. Савонарола, священник и пророк этой безмолвной жажды, собрав все свое мужество, еще только поднимался на борьбу с пороками и столь присущей его эпохе безнравственностью, в которой ему суждено было погибнуть, приняв мученичество, но путь ему уже преграждали препятствия, созданные злой волей того клубка коварных змей, что шипели и извивались в святых местах Рима.

Вот каким предстал перед нами Агостино, от природы пылкий и поэтический, всеми фибрами души с детства стремившийся проникнуться верой своих отцов, воспринять ее церковные обряды, мысленно непрестанно обращавшийся к своей благочестивой покойной матери, мечтавший перенестись в те легенды о святых и ангелах, которые она рассказывала ему еще в колыбели на сон грядущий, осеняя крестным знамением его детскую головку, и одновременно в духе своих древнеримских предков пылающий негодованием при виде несправедливости и угнетения, чинимого с полного одобрения главы той самой церкви, к которой он принадлежал. Душа его была словно раздираема пополам, в ней боролись противоположные желания. Римлянином или христианином видел он себя? Когда он хотя бы помышлял смириться перед вопиющей, открытой несправедливостью и сатанинскими тиранами, которые лишили его наследства, убили его близких и основали свое нечестивое правление на жестокости, пытках и кровопролитии, все его древнеримское естество противилось, отвечая: «Нет!» Он устремлял взгляд на величественные белоснежные вершины гор, словно серебристым ожерельем охватывающих Рим и сообщающих его облику вечное безмолвное величие, и вспоминал о том, как часто в древности давали они приют свободолюбивым изгнанникам, которые не стерпели угнетения, и потому, собрав под свое знамя низвергнутых, рассеянных по миру вассалов своего отца и предложив убежище и защиту множеству других, кого преступная алчность Борджиа лишила имений и всего земного достояния, он бежал в горную крепость, расположенную между Римом и Неаполем, и сделался предводителем независимого воинства, во всем полагающимся только на собственный меч.

Ненасытная жадность, жестокость и дурное правление, которым запятнали себя в ту пору законные власти в Италии, в глазах народа превратили разбой в почтенное, уважаемое занятие, хотя папа и светские правители и делали вид, будто запрещают его и предают проклятию. Кроме того, глядя на великое множество соперничающих групп, партий и всевозможных клик, которые каждый день боролись за власть, даже правящие круги быстро сообразили, что отряд вольных стрелков под предводительством храброго вожака, занявший выгодную позицию в горах и хорошо знающий там все тропы, ущелья и перевалы, обладает немалой силой и потому та или иная сторона междоусобного конфликта может его нанять, за плату заручившись его поддержкой. Потому-то и получилось так, что, на словах объявленные вне закона и отлученные от церкви, они пользовались тайным покровительством светских и духовных властей, которые, если фортуна оборачивалась против них, могли небезвозмездно рассчитывать на мечи и луки разбойников.

Среди городских и сельских простолюдинов такие преступники пользовались симпатией, поскольку нападали они по большей части на богатых и могущественных, состояние которых было основано на безжалостном и беспощадном ограблении народа и которые потому не встречали сочувствия и сострадания, сделавшись жертвами подобного произвола.

Самые живые, энергичные и смелые из молодых крестьян, желая добиться расположения соседских девиц и навсегда привязать к себе их сердца, не видели более верного пути к успеху, как вступить в такую разбойничью шайку. Предводители таких беззаконных отрядов иногда могли похвастаться изящным вкусом и некоторыми талантами; по слухам, нашелся среди них один, пославший поэту Тассо, несчастному изгнаннику, приглашение в свою горную твердыню, где обещал ему почетное убежище и защиту.

Агостино Сарелли обнаружил, что и вправду сделался могущественным предводителем разбойников, и по временам, когда величественный пейзаж в окрестностях его горной цитадели, разлитый там прозрачный воздух, благородство всего ее облика, приводившее на память свободных, не знающих неволи орлов, царившие в его горном приюте независимость, уверенность и безопасность, вселяли в его душу некое горделивое довольство, он бросал взгляд на свой меч и преисполнялся к нему нежности, как к невесте. Однако в иную пору он предавался тоске и тревоге, свойственным человеку с утонченной и нежной душевной организацией, который чувствует, как содрогнулись столпы веры его отцов. Такому человеку сомнения в вере, которую взращивали в его душе с детства, внушают непрекращающийся страх; особенно тяжки они для того, кто исповедует религию столь осязаемую, столь живописную и столь неразрывно переплетенную со всеми сторонами физической и духовной жизни человека, как та, что родилась и расцвела на земле Италии.

Агостино походил на человека, непрестанно переживающего внутреннюю борьбу и ищущего самооправданий, а его рассудок тщетно взывал к его опечаленному, кающемуся, мятущемуся сердцу, которое неустанно и властно, словно цепями, память влекла к той вере, чьих верховных служителей он ненавидел страстно, всем своим существом, преисполнившись праведного гнева. Когда вечерний колокол оглашал своим печальным звоном покрытые серебристыми оливами горы, утопающие в пурпурных тенях, когда до слуха его издалека доносились голоса нараспев читающего молитву священника и хора, торжественные и приглушенные, когда он заходил в церковь, где на дивных фресках ему представали целые облака ангелов, а на витражах словно пламенели яркие образы святых и мучеников, – в душе его пробуждалась прежняя тоска, мука и противоречивые борения, в которых разуму его не под силу было одолеть сердце. Он не мог понять, как христианин может отвергать законного главу Христианской церкви и, напротив, как христианин может признать наместниками Христа низменных злодеев, запятнавших себя непристойными и своекорыстными деяниями, – то был в его глазах гордиев узел, который он не мог не только развязать, но и разрубить мечом. Он не решался подойти к причастию, не решался молиться и по временам испытывал дикое, безумное искушение предаться мятежному отчаянию и попрать каждую частицу той веры, которая, казалось, еще жила в его сердце лишь для того, чтобы его мучить. Он слышал, как священники насмехаются над облаткой, которую освящают, он знал, как они подмешивают яд в вино, которым собираются причащать своих соперников, – однако Господь безмолвствовал и не поразил их смертию; и, подобно Давиду Псалмопевцу, Агостино промолвил: «Так не напрасно ли я очищал сердце мое и омывал в невинности руки мои?[24] Есть ли Бог, судящий на земле?»[25]

Впервые увидев Агнессу, склоняющуюся, как цветок, в косых лучах вечернего солнца у старых Соррентийских ворот, пока сам он с надменностью глядел вниз, на коленопреклоненную толпу, тщась сохранить в собственной душе саркастический покой и совершенную безучастность, он был поражен в самое сердце сильным и властным чувством, природу которого не мог определить. Представшее перед ним юное лицо, с ясными, чудесными чертами, исполненное нежного, пылкого благочестия, возродило в нем множество воспоминаний о счастливейших, чистейших часах его жизни и привлекло его к себе, заставив ощутить что-то, что он напрасно пытался скрыть под маской насмешливого волокитства.

Когда она взглянула ему в глаза таким серьезным, удивленным взглядом, с такой невинной доверчивостью и пообещала молиться за него, он ощутил раскаяние и укоры совести, словно осквернил святыню. Все, что было в его душе страстного, поэтичного и романтического, вновь пробудилось, дабы раствориться в странной, отчаянной грусти, к которой примешивалось нежное благоговение перед этим совершенным воплощением чистоты и веры. Любовь пускает самые глубокие корни и прорастает всего быстрее в душе скорбящей и одинокой, ведь ничто в ней не оспаривает почву, на которую любовь заявила свои права.

В сем случае он не просто вздыхал по приглянувшейся девице, она олицетворяла для него то умиротворение, тот прекрасный душевный покой, который, как ему представлялось, он утратил навсегда.

Глава 10

Разговор

Сны, которые привиделись Агнессе ночью после беседы с монахом и удивительной, краткой встречи с кавалером, являли собой странное смешение образов, на которые наложили свой неповторимый отпечаток особенности ее воспитания и привычные, каждодневные мысли.

Ей приснилось, будто она сидит одна в лунном свете; до нее доносился шелест далекой листвы апельсиновых деревьев, и вдруг из этой благовонной рощи вышел молодой человек, облаченный в белые сияющие одеяния, подобные солнечному свету; с плеч его ниспадали огромные жемчужные крылья, казалось мерцающие и излучающие некое фосфорическое сияние; над высоким, печальном его челом трепетал тоненький язычок пламени; в глазах его читалась та глубокая, таинственная серьезность и торжественность, которую столь чудесно передавали флорентийские живописцы, изображая посланцев неба, и, однако, как ни странно, этот облаченный в белое, величественный незнакомец и чертами лица, и всем своим обликом напоминал давешнего загадочного кавалера: у него были такие же скорбные темные глаза, вот только теперь озаряла их не земная гордыня, а тихий, умиротворенный покой. Он словно выплыл к ней из тени апельсиновых деревьев, и его сияющие одеяния, струясь, заклубились вслед за ним, как будто над самой поверхностью земли его несло воздушное, невесомое облако, а в руке он держал ветку лилии, источающую живой серебристый свет, то есть облик этот божественный цветок имел именно такой, как предположил монах. Агнесса, казалось, затаила дыхание и с тайным благоговейным трепетом, как это часто бывает в сновидениях, удивленно сказала себе: «Неужели этот незнакомец и вправду был не смертным, даже не братом короля, но ангелом? Как странно, что я не прочитала этого в глазах его!» Видение все приближалось и приближалось, таинственный посланец небес притронулся к челу ее лилией, усеянной каплями росы и холодной как лед, и в этот миг на душу ее снизошло безмятежное блаженство, восторженное умиротворение, и перед внутренним взором ее, так же ясно, как если бы кто-то произнес их ей на ухо, предстали слова: «Господь избрал тебя!» А затем, предавшись буйству фантазии, столь свойственному снам, она узрела кавалера в его обычном облике и в светской одежде, таким, каким явился он ей, когда преклонил перед нею колени прошлой ночью, и он промолвил: «Ах, Агнесса, Агнесса! Чудный агнец Христов, возлюби меня и веди меня!» И в сновидении ей показалось, будто сердце ее взволновалось и затрепетало, испытав новое, прежде неведомое чувство, когда она встретилась взглядом с его печальными, умоляющими глазами, и после этого сон ее сделался куда более тревожным и смятенным.

Море стало постепенно озаряться отраженным светом, разлившимся в небесах, а мерцающее над Везувием пламя постепенно бледнело и опадало, но если высокие вершины утесов окрасились розоватым пурпуром, то в мрачных глубинах ущелья по-прежнему царили густая тень и ночное безмолвие. Однако монах пробудился при первых лучах зари и теперь расхаживал по маленькому садику и читал утреннюю молитву, ликующее торжество которой словно ворвалось в сны Агнессы, ведь слова ее, убежденные и вдохновенные, несли в себе всю силу могучей древней латыни, на которой в ту пору, когда молитва эта писалась, еще не перестали говорить в Италии.

Splendor paternae gloriae,

De luce lucem proferens,

Lux lucis et fons luminis,

Dies diem illuminans!

Votis vocemus et Patrem,

Patrem potentis gratiae,

Patrem perennis gloriae:

Culpam releget lubricam!

Confirmet actus strenous,

Dentes retundat invidi,

Casus secundet asperos,

Donet gerendi gratiom!

Christus nobis sit cibus,

Potusque noster sit fides:

Laeti bibamus sobriam

Ebrietatem spiritus!

Laetus dies hic transeat,

Pudor sit ut diluculum,

Fidus velut meridies,

Crepusculum mens nesciat![26]

Этот гимн каждым своим словом отражал умонастроение и характер певца, взгляды которого на дела мирские столь же отличались от тех, каковых придерживались простые смертные, ремесленники и землепашцы, сколь отличается порхающая, щебечущая, заливающаяся трелями птичка от вола, влекущего тяжелый плуг по борозде. Выросший под ласковыми южными небесами, он неизменно начинал свой день с гимна «источнику невинного, неопьяняющего восторга» и затем взывал к Духу Господню на протяжении суток, чем бы он ни занимался, какие бы обязанности ни исполнял как монах и живописец на том двойном поприще, что избрал для себя с самого детства. Если совершенное, ничем не замутненное счастье и существовало в этом усталом, измученном тяжкими трудами, прозаичном мире, то лишь в сердцах тех средневековых художников, творцов картин на религиозные сюжеты, замыслы которых росли и расцветали в тени молитв, подобно множеству причудливых, фантастических цветов на страницах молитвенников и требников.

Ведь следует заметить, воздавая должное христианской религии, что итальянцам никогда не принадлежала честь создания оригинальных образцов изящного искусства, пока они не обрели вдохновения в христианстве. Искусство Древнего Рима было второразрядной копией своеобразного, легкого и воздушного греческого и часто отличалось затейливостью, но никогда – живостью и самостоятельностью. Именно средневековому религиозному искусству, в особенности умбрийской и флорентийской школе, обязаны мы неповторимым расцветом итальянского духа. Вновь возродившись в современной Европе, древнегреческое искусство, хотя на первый взгляд и обогатило тогдашнюю живопись и скульптуру, сделав их более изящными и утонченными, в конце концов задушило и убило их, подобно тому как сверкающий яркими красками тропический паразит высасывает все соки из дерева, которое поначалу словно бы ласково обвивает. Творчество Рафаэля и Микеланджело отмечает высшее совершенство и начавшийся упадок оригинального итальянского искусства; именно по мере того, как их идеи утрачивали христианскую сущность и проникались древнегреческим началом, они теряли особую живость и неповторимый итальянский характер. Они вновь превратились в древних римлян, умелых подражателей и старательных имитаторов художников прошлого, забыв о своей роли боговдохновенных царей и первосвященников, возвещающих новое национальное движение.

Звуки утреннего гимна, распеваемого монахом, пробудили Агнессу и Эльзу, и почтенная матрона тотчас же насторожилась:

– Батюшки мои! Какие же легкие у братца моего Антонио! Не успел проснуться, как уже поет во все горло! Так и всегда было: он еще мальчиком своим пением будил меня до рассвета.

– Он счастлив, как эти птицы, – промолвила Агнесса, – потому что, как они, поднимается к небу.

– Да уж, на птиц он похож… Он всегда был благочестив, только и думал, что о своих молитвах да о карандаше. Но работник из него был никудышный. На бумаге-то он тебе оливковое дерево нарисует так, что любо-дорого поглядеть, но заставь его подрезать оливу – и любой дурак справится с этим лучше.

Завершив утренние молитвы и простую трапезу, Эльза приготовилась идти торговать. Ей пришло в голову сказать, что гостя неловко оставлять одного, и под этим благовидным предлогом не пускать сегодня Агнессу в город. Разумеется, так она наивно надеялась скрыть внучку от глаз кавалера, которого подозревала во всех смертных грехах.

Ни Агнесса, ни монах не стали нарушать ее безмятежный покой и не посвятили ее в подробности давешнего происшествия. Агнесса хранила молчание по привычке, поскольку сдержанности в отношениях с бабушкой ее научило несходство характеров, из-за которого она не могла доверить ей сокровенного. Бывает, что одни натуры не могут открыться другим, потому что лишены общего языка. Живя в одном доме, трапезничая за одним столом, иногда даже разделяя одно ложе, они навсегда остаются друг другу чужими, все общение между ними сводится к обсуждению самых примитивных повседневных нужд, а едва решившись выйти за пределы этого узкого бытового мирка, они обнаруживают, что говорят на разных языках и не могут понять друг друга.

– Агнесса, – сказала Эльза, – сегодня ты мне за прилавком не понадобишься. Спрядешь лен да составишь компанию дяде. Думаю, тебя это только обрадует!

– Конечно, бабушка, – весело отвечала Агнесса. – Дядюшкин приход для меня всегда праздник.

– Я покажу тебе и другие рисунки в требнике, – сказал монах. – Слава богу, вчера ночью в уме моем родилось столько новых замыслов, как будто розовый куст расцвел и покрылся множеством цветов. Когда я бываю занят этой богоугодной работой, даже в сновидениях моих Господь Бог подсказывает мне что-то.

– Да уж, умные мысли во сне часто приходят, – заключила Эльза, – но что касается меня, я работаю слишком много и оттого сплю слишком крепко, потому-то и снов почти не вижу.

– Что ж, братец, – сказала Эльза после завтрака, – приглядывай сегодня за Агнессой хорошенько, ведь поблизости целая стая волков рыщет, так и точит зубы на молоденьких овечек.

– Ничего не бойся, сестрица, – безмятежно откликнулся монах, – ангелы небесные не оставят ее своим попечением. Если бы только глаза наши прозревали незримое, мы увидели бы, что малые сии, верующие в Христа[27], никогда не бывают одни.

– Хорошо тебе говорить, братец, но никогда не бывало, чтобы ангелы взяли на себя хоть какую-нибудь мою работу, разве что я сама за нее усердно бралась, а если уж заговорили о девицах, то Господь ведает, что каждой потребен целый сонм крылатых стражей. Вокруг столько бесчинствующих, разгульных молодцов, да сладкоречивых любезников, да глупеньких, пустоголовых развязных девиц вроде Джульетты, что хлопот не оберешься, чтобы уберечь от зла даже самых скромных. И это притом, что Агнесса одна из лучших: воспитанная, набожная, послушная, да еще и трудолюбивая, как пчелка. Вот посчастливится тому, кто получит ее в жены. Хотела бы я посмотреть на мужчину, который будет ее достоин.

Беседа эта происходила, пока Агнесса собирала в саду апельсины и лимоны и складывала их в корзину, с которой бабушка намеревалась пойти в город. Сквозь открытую дверь долетали серебристые переливы гимна, который она напевала, – то был фрагмент духовной песни в честь святой Агнессы:

Не перлы подарите мне,

Не лалы, полные огня,

А розу, алую, как кровь

Того, кто умер за меня.

Отрину все земные я

Заботы суетного дня

И воспарю под звездный свод

К тому, кто умер за меня.

– Теперь ты убедилась, сестрица, – обратился монах к Эльзе, – как прочно замкнул Господь двери девичьего сердца? Не бойся за нее, и я не уверен, сестрица, стоит ли тебе вмешиваться в Промысел Божий и мешать очевидному призванию дитяти, ведь она решила всецело посвятить себя Богу.

– Хорошо тебе говорить, братец Антонио, у тебя же никогда не было своих детей, и где тебе понять, как горячо материнское сердце любит детей и внуков! Я ведь тебе уже твердила, надобно святым проявить благоразумие и понять, что не к чему забивать голову уходом в монастырь девице – единственной надежде и опоре бедной старухи, и если они от нее отстанут, так только лучше будет. Агнесса – благочестивая девочка, любит молиться и петь гимны; когда-нибудь она и муженька своего полюбит, как надлежит честной женщине.

– Но знаешь ли, сестрица, что в раю первые места будут уготованы девственницам, которые следуют за Агнцем[28].

– Быть может, и так, – холодно отвечала Эльза, – но нам с Агнессой и последние места сгодятся. Пусть уж лучше мне будет полегче да поуютнее на земле, а в раю-то я уж как-нибудь потерплю (да введет нас туда Богоматерь!).

С этими словами Эльза подняла большую, квадратную, полную золотистых плодов корзину на голову и, высокая и величественная, зашагала к месту своих ежедневных трудов.

Монах уселся на садовой стене, положив рядом папку, и погрузился в работу над своими рисунками, то завершая один, то поправляя другой. Агнесса намотала на веретено серебристо-белого льна и расположилась поблизости под апельсиновым деревом, тоненькими беленькими пальчиками суча пряжу и устремив задумчивый взор больших темных глаз на раскинувшееся вдалеке глубокое синее море, но не переставая размышлять о давешних странных происшествиях и о ночных сновидениях.

– Дитя мое, – обратился к ней монах, – обдумала ли ты то, что я сказал тебе накануне?

Щеки ее залились ярким румянцем, когда она ответила:

– Да, дядюшка, а вчера ночью мне привиделся странный сон.

– Сон, сердечко мое? Что ж, не таись, поведай мне, что тебе привиделось. Во сне наши земные чувства замирают и безмолвствуют, чтобы мы могли отверзнуть очи духовные.

– Мне приснилось, – начала Агнесса, – будто я сижу в раздумье, как сидела давешним вечером в лунном свете, и тут из-за деревьев вышел ангел…

– Неужели? – с интересом спросил монах, поднимая голову. – И в каком облике он предстал тебе?

– В образе молодого человека в сияющих белоснежных одеяниях, глаза у него были глубокие, как вечность, над челом трепетало серебристое пламя, а в руке он держал ветку лилии, совсем как та, о которой ты рассказывал, исполненную света.

– Наверное, то был архангел Гавриил, – предположил монах, – тот самый, что предстал перед нашей блаженной Пресвятой Девой. Он сказал что-нибудь?

– Да, он прикоснулся ко лбу моему лилией, и на меня снизошли необычайный покой и умиротворение, и тогда он изрек: «Господь избрал тебя!»

– Истинно, – заключил монах, поднимая взор и благочестиво осеняя себя крестным знамением, – это мне ниспослан знак, что Господь услышал мои молитвы.

– Но, милый дядюшка, – промолвила Агнесса, смешавшись и покраснев от стыда, – в моем сновидении было что-то странное: святой ангел удивительным образом походил на молодого человека, который явился сюда вчера ночью, а почему так – ума не приложу…

– Возможно, святой ангел принял облик давешнего юноши отчасти для того, чтобы показать, сколь прекрасной может сделаться спасенная душа, а значит, и для того, чтобы наставить тебя усерднее молиться. Точно так же святая Моника узрела Блаженного Августина среди ангелов, облаченного в белые одеяния, хотя в ту пору он еще оставался мирянином и безбожником, и через это видение на нее снизошла благодать молиться за него еще тридцать лет, пока он не стал, к ее невыразимой радости, благочестивым епископом. Твое сновидение – верный знак, что этот юноша, кто бы он ни был, войдет в Царствие Небесное твоими молитвами. Скажи мне, сердечко мое, это первый ангел, которого тебе довелось узреть?

– Ангелы никогда прежде мне не снились. Во сне мне являлись Пресвятая Дева, и святая Агнесса, и святая Екатерина Сиенская, и иногда они словно бы подолгу пребывали у моей постели, а иногда брали меня с собой в какое-то чудесное место, где самый воздух был напоен музыкой, а иногда ниспосылали мне столь чудесные цветы, что, проснувшись и не увидев их, я не могла удержаться от слез. А почему ты спрашиваешь, милый дядюшка, неужели ты часто видишь ангелов?

– Не часто, душа моя, но иногда мне удается чуть-чуть разглядеть их. Впрочем, надобно бы тебе увидеть картины нашего Фра Беато Анджелико, которому ангелы являлись постоянно, ибо он жил жизнью столь блаженною, что, казалось, пребывал скорее не на земле, а на небесах. Он никогда не заботился о земных предметах, не желал писать картины ни за деньги, ни за покровительство сильных мира сего, не хотел он также занимать важные, ответственные церковные посты, даже когда, восхищаясь его благочестием, его хотели сделать епископом, но держался в стороне от всяческой суеты, в тени. Он имел обыкновение говорить: «Те, кто хочет трудиться во имя Христово, должны идти за Ним»[29]. Картины его, изображающие ангелов, поистине чудесны, а одеяния их у Фра Беато играют всеми цветами радуги. Все мы неколебимо верим, что на картинах своих он запечатлел истинные небесные видения.

– Ах! – вздохнула Агнесса. – Как бы мне хотелось узреть что-то из этих чудес Господних!

– Почему бы и нет, дитя мое. Он написал одну картину, где изобразил рай на золотом фоне, а посреди небес поместил Господа нашего, увенчивающего Богоматерь, в окружении всех святых и ангелов, а цвета для этой картины избрал столь яркие, что они напоминают облака на закате: золотистые, розовые, пурпурные, аметистовые и зеленые, словно только что распустившиеся нежные весенние листочки; ибо ангелы – это цветы и птицы Господни, они сияют и поют, дабы возвеселился рай Его, и нет на земле ничего, что сравнилось бы с их яркими, переливчатыми, радужными красками, – так говорил Фра Беато Анджелико, а он видел их собственными глазами. А еще надобно заметить, что им свойственна чудесная, воздушная легкость, они плывут над землей, словно невесомые облака, а одеяния их по произволению Господню струятся, точно пелена тумана, что колеблется, колышется и вьется на солнце. А какое чудо их лики! Они столь исполнены чистоты и величия, но притом смирения, что поражают своей невыразимой прелестью, ведь, как никому иному, блаженному Фра Анджелико было даровано запечатлеть бессмертную красоту души.

– Великого благословения и милости удостоился ты, дядюшка, если тебе позволено было их увидеть, – сказала Агнесса. – Я готова бесконечно о них слушать!

– Он написал одну небольшую картину, – продолжал монах, – на которой изобразил Успение Пресвятой Богородицы, и, разумеется, ни одни смертный не мог бы вообразить ничего подобного чудесному лику отходящей в мир иной Богоматери, столь слабой, немощной и нежной, что никто не может взглянуть на Нее, не увидев в Ней своей собственной умирающей матери, но вместе с тем исполненной такой святости, что нельзя тотчас не узнать в Ней Богоматерь, а вокруг Нее теснятся скорбящие апостолы, а над Нею показан сам Господь наш, принимающий на руки Свои Ее отлетающий дух в облике новорожденного младенца, ибо благочестивые живописцы изображали блаженную кончину святых как рождение в вечной жизни.

– Сколь великая благодать должна исходить от таких картин! – воскликнула Агнесса. – Мне кажется, создание таких чудесных вещей – одно из самых блаженных деяний… Дорогой дядюшка, – добавила она, помолчав, – говорят, в этом глубоком ущелье обитают нечистые духи, они часто подстерегают и завлекают своими чарами неосторожных путников, особенно в ночные часы.

– Это меня нисколько не удивляет, – отвечал монах, – ибо надобно тебе знать, дитя, что в древности наша прекрасная Италия столь полно, столь безраздельно предалась идолопоклонству, что даже самая земля ее исторгает из себя руины храмов и камней, оскверненных языческими обрядами. Особенно на здешних берегах не найти ни единого городка или деревни, не запятнанных такими пороками, блудом и нечестивыми радениями, о которых, по словам апостола, стыдно и говорить[30]. Эти самые морские волны, что плещутся у наших ног, то и дело выносят обломки мрамора и цветные стеклышки, что составляли некогда узоры мозаик в тех залах, где творились бесовские гнусности и устраивались отвратительные оргии; недаром, как гласит Евангелие, злые духи, изгнанные Христом, бродят в местах глухих и уединенных, ибо не желают расстаться со своими прежними владениями[31].

– Знаешь ли, дядюшка, мне давно хотелось освятить ущелье в честь Господа нашего Иисуса Христа, установив здесь часовню: там я могла бы повесить неугасимую лампаду.

– Чрезвычайно благочестивая мысль, дитя мое.

– Вот я и подумала, дядюшка, что ты согласился бы осуществить этот замысел. Поблизости живет некий Пьетро, искусный камнерез, и я с ним часто играла в детстве – хотя недавно бабушка запретила мне разговаривать с ним, – и мне кажется, он смог бы выполнить эту работу под твоим руководством.

– Значит, сердечко мое, так и сделаем, – весело откликнулся монах, – а я напишу красивый образ Пресвятой Девы, чтобы туда поместить, а снаружи, думается мне, хорошо бы установить шпиль, да не какой-нибудь, а со статуей святого Михаила, вооруженного мечом. Святой Михаил – смелый и неустрашимый архангел, архистратиг небесного воинства, и все бесы, демоны и нечистые духи боятся его как огня. Я сегодня же набросаю эскиз.

И монах радостно запел строфы старинного гимна:

Sub tutela Michaelis,

Pax in terra, pax in coelis[32].

В таких беседах и в таких трудах прошел для Агнессы день, однако нельзя сказать, что она не впадала частенько в глубокую задумчивость, вспоминая таинственного незнакомца, явившегося к ней прошлой ночью. Нередко, когда добрый монах всецело отдавался работе над рисунком, прялка соскальзывала у нее с колен, а взор ее больших темных глаз устремлялся наземь, словно она погружалась в какие-то глубокие размышления.

Едва ли ее сухая, лишенная воображения, вечно хлопочущая по хозяйству бабушка, или ее поглощенный творчеством, простодушный дядя, или мечтательная мать настоятельница Тереза, или ее суровый исповедник могли представить себе, какие странные семена заронили они, вместе взятые, в душу этой чувствительной юной девицы. Совершенно отторгнутая неусыпным надзором бдительной бабушки от всякого соприкосновения с реальной жизнью и даже не имеющая об этой жизни понятия, она никак не могла соотнести с миром внешним тот внутренний, в котором она существовала, преисполнившись радостного восторга, и который населяла мучениками, святыми и ангелами, чьи деяния были возможны и могли показаться хоть сколько-то правдоподобными лишь в самых возвышенных сферах религиозной поэзии.

Поэтому она всем сердцем неудержимо отдалась жажде спасти душу незнакомца, которого, как она полагала, небеса послали искать ее посредничества, а когда веретено выскользнуло из ее пальцев, а взор словно бы приковало что-то в пустоте, она принялась гадать, кто же он на самом деле, и захотела узнать немного больше о его судьбе.

Ближе к вечеру явился запыхавшийся посланец призвать ее дядюшку подать последнее причастие раненому, который только что сорвался с лесов строящегося здания и, как все опасались, мог умереть, не успев исповедаться.

– Дочь моя, мне надобно поспешить и принести утешение Христово этому бедному грешнику, – объявил монах, торопливо передавая ей свои эскизы и карандаши. – Береги их до моего возвращения, будь умницей!

Агнесса тщательно собрала все рисунки, положила в папку, а потом, преклонив колени перед божницей, начала молиться о душе умирающего.

Она молилась столь долго и ревностно, столь отрешенно, что не видела и не слышала ничего вокруг.

Поэтому, подняв наконец глаза, она вздрогнула от удивления, заметив кавалера, сидящего на краю мраморного саркофага с видом столь спокойным, невозмутимым и меланхоличным, что его можно было принять за одно из тех изваяний, которые нередко украшают надгробия рыцарей.

– Ты не ожидала увидеть меня здесь, Агнесса, – произнес он негромко, размеренным тоном, как человек, решившийся во что бы то ни стало произвести задуманное впечатление, – но с первой нашей встречи я следил за твоим домом день и ночь, тщась улучить миг, когда смогу поговорить с тобою наедине.

– Сударь, – отвечала Агнесса, – я к вашим услугам. Все, что может совершить бедная девица, не поступившись своей честью, я попытаюсь для вас сделать, со всем моим почтением.

– За кого ты меня принимаешь, что так ко мне обращаешься? – спросил кавалер с печальной улыбкой.

– Разве вы не брат нашего всемилостивого короля? – откликнулась Агнесса.

– Нет, милая девица, и если ты только что любезно пообещала помочь мне, по ошибке приняв меня за другого, то вольна взять свое обещание обратно.

– Нет, сударь, – возразила Агнесса, – хоть я и не знаю, кто вы, но если в беде или в нужде вы полагаетесь на молитвы столь жалкого существа, как я, то Боже упаси, чтобы я вам в них отказала!

– Я и вправду в беде и в нужде, Агнесса, нет под солнцем человека несчастнее меня, нет в мире человека более одинокого; на свете не осталось более никого, кто любил бы меня. Агнесса, не могла бы ты полюбить меня хоть немного? Совсем чуть-чуть, этого бы мне было довольно.

Впервые в жизни к ней обращались с такой мольбой, однако слова эти были произнесены столь безыскусно, столь печально, столь нежно, что оттого показались ей самыми естественными и приличными на свете, а у этого несчастного красавца-рыцаря вид был столь торжественный и скорбный, что разве могла она сказать «нет»? С колыбели приученная любить весь мир, как могла она отвергнуть просьбу этого прекрасного, сильного, но нежного и смиренного юноши, столь почтительно постучавшегося в дверь ее сердца? Ни Пресвятая Дева, ни святые никогда не заповедовали ей проявлять жестокосердие.

– Да, сударь, – промолвила она, – не сомневайтесь, я буду любить вас и молиться за вас, однако сейчас я прошу вас оставить меня и не приходить сюда более, ведь бабушка не велит мне разговаривать с вами, а я не хотела бы ее ослушаться, потому что она так добра ко мне.

– Но, милая Агнесса, – начал было кавалер, приближаясь к ней, – мне столько нужно сказать тебе, стольким поделиться с тобой…

– Но бабушка будет недовольна, я знаю, – повторила Агнесса, – и вам не следует приходить сюда более.

– Что ж, – произнес незнакомец, – может быть, ты, по крайней мере, согласишься встретиться со мной? Назначь мне место и время!

– Я не могу, нет-нет, я не могу, – взмолилась она, встревоженная и смущенная. – Даже сейчас, если бабушка проведает, что вы здесь побывали, она ой как разгневается.

– Но как же ты будешь за меня молиться, если ничего обо мне не знаешь?

– Господу Богу все о вас ведомо, – отвечала Агнесса, – и когда я стану за вас молиться, Он ниспошлет вам все, что сочтет нужным.

– Ах, милое дитя, сколь истова и пылка твоя вера! Но горе мне, ибо я утратил способность молиться! Я утратил жившую в моем сердце веру, что некогда воспитала во мне мать, моя дорогая мать, которая теперь на небесах.

– Ах, как же это возможно? – потрясенно спросила Агнесса. – Кто может утратить веру в Господа столь доброго, как наш, и в столь любящую мать?

– Агнесса, милый мой агнец, тебе ничего не ведомо о мире, и я совершил бы самое черное злодеяние, если бы смутил чудный покой твоей души какими-то грешными сомнениями. Ах, Агнесса, Агнесса, нет никого несчастнее, никого недостойнее меня!

– Сударь, быть может, вам стоило бы очистить душу святым таинством исповеди и принять в себя живого Христа. Ведь он изрек: «Без меня не можете делать ничего»[33].

– О Агнесса, такие, как я, не могут молиться и участвовать в таинствах! Лишь благодаря твоим чистым молитвам надеюсь я приобщиться благодати.

– Господин, у меня есть дядя, монах, человек святой жизни, кроткий, словно агнец. Он живет во Флоренции, в монастыре Сан-Марко, и там появился новый святой пророк.

– Ты говоришь о Савонароле? – спросил кавалер, и глаза его засверкали.

– Да, о нем. Если бы вы могли услышать, как говорит о нем мой дядя! Проповеди Савонаролы исцелили множество болящих душ. Господин, поговорите с моим дядей.

В этот миг донесся голос Эльзы, поднимавшейся по проложенной в ущелье тропинке за стенами сада: по пути она встретилась с возвращающимся от одра умирающего Антонио и сейчас разговаривала с ним.

Агнесса и кавалер вздрогнули, и девица явно встревожилась.

– Ничего не бойся, чудный агнец, – промолвил кавалер. – Я ухожу.

Став на колено, он поцеловал Агнессе руку, одним прыжком перемахнул через ограду со стороны, противоположной той, откуда приближались голоса, и был таков.

Агнесса поспешно приняла невозмутимый, спокойный вид, борясь с тем безотчетным, смутным чувством вины, обыкновенно угнетающим людей честных и совестливых, когда на них против воли возложили роль, которую не одобряют те, чьим мнением они дорожат. Разговор этот лишь подстегнул ее любопытство, и ей еще больше захотелось узнать историю красивого незнакомца. Кто же он такой? Какие несчастья обрушились на него? Она жалела, что за время краткой беседы не успела удовлетворить свою любознательность. Судя по богатству его платья, по осанке, по манере держаться, по дарам, которые он преподнес ей: стихам и приложенному к ним перстню, – она уверилась, что он был если и не братом короля, как думалось ей вначале, то, по крайней мере, аристократом и блистал в кругах знати, обычаи и правила поведения в которых она в своей простоте и наивности с трудом могла вообразить. Она испытывала к нему некое подобие благоговения, смешанного со страхом, которое люди низкого звания обыкновенно ощущали к аристократии, в ту пору достигшей едва ли не положения принцев и с пренебрежением смотревшей на простых смертных, подобно звездам, взирающим со своей неизмеримой высоты на скромные полевые цветы.

«Как странно, – подумала она, – что он так много обо мне думал! Что он увидел во мне? И возможно ли, чтобы знатный синьор, который говорит столь мягко и почтительно с простой крестьянской девицей и столь смиренно просит за него молиться, мог быть столь грешным и безбожным, как сам уверяет? Господи, не может быть, чтобы он был безбожником; врагу рода человеческого было позволено искушать его, вселить в душу его сомнения, подобно тому как некогда соблазнял он святых. Как прекрасно говорил он о своей матери! На глазах у него тогда даже заблестели слезы! Нет, он не может не удостоиться спасения!»

Тут ее мечтательные размышления прервала Эльза:

– Что ж, сердечко мое, хорошо ли прошел твой день?

– Лучше и быть не может, – отвечала Агнесса, густо покраснев от стыда.

– Ну, – удовлетворенно произнесла Эльза, – в одном я уверена: я отвадила этого щеголя – кавалера с орлиным носом. Сегодня он у меня даже не показывался. Вчера-то он вокруг нашего прилавка так и вился, но я дала ему понять, что ты там не появишься, пока он не уберется.

Монах тем временем старательно поправлял рисунок, запечатлевший Богоматерь в сцене Благовещения. Он поднял глаза и увидел Агнессу, задумчиво созерцающую закат: ее бледно-оливковые щеки окрасились пурпурным румянцем. Он был слишком занят своей собственной работой, чтобы следить за разговором сестры и племянницы, но, глядя на ее сияющее лицо, сказал себе: «Воистину, она, пожалуй, может служить моделью не только для лилии долины, ландыша, но и для розы саронской!»

Луна в тот вечер взошла на час позже, чем накануне, но, когда она поднялась на небо, Агнесса все еще стояла на коленях перед святой божницей, а Эльза, усталая, ворчала, что давно-де пора спать.

«Хорошенького понемножку», – заметила она сквозь зубы, но втайне испытывала слишком глубокое благоговение перед набожностью внучки, чтобы открыто прервать ее молитвы. Впрочем, в ту пору, так же как и сейчас, существовали натуры, приверженные миру материальному и миру духовному, те, кого занимали исключительно вещи зримые и осязаемые, и те, кто самозабвенно созерцал невидимое и неуловимое.

Агнесса изливала свою душу в горячей, страстной молитве, даруемой лишь тем, кто способен испытывать глубокое сочувствие к другому, забывая о собственной личности, словно растворяя собственные мысли и желания в жажде помочь, спасти другого, точно выходя в тревоге о нем за пределы собственного «я». В такие часы молитва перестает быть сознательным актом воли, а скорее превращается в могущественное воздействие некоей внешней силы, волны которой обрушиваются на душу, унося все ее обычные способности и свойства в своем неудержимом приливе.

С колыбели приученная неизменно ощущать себя в окружении невидимых духовных сущностей, Агнесса восприняла эту волну всеобъемлющего, страстного чувства как наитие свыше, как вдохновение, ниспосланное неким небесным духом, и уверилась, что должна теперь сделаться заступницей страждущей, мятущейся души. Ведь то учение, которое она исповедовала, воспитало в ней веру в бесконечное деятельное заступничество, объединяющее церковь видимую и церковь невидимую и связывающее их живыми узами сочувствия с сострадательным Искупителем, а значит, в жизни не было такой беды, такого страдания или нужды, которое не нашло бы где-нибудь сочувствующего сердца и непрерывной молитвы перед престолом Вечной Любви. Как бы мы ни сомневались в истинности этого убеждения, оно, разумеется, утешало куда более, чем невыносимый индивидуализм современной философии, обрекающий душу на одиночество в жизненных невзгодах и даже едва ли не отказывающий ей в такой опоре, как Бог.

Глава 11

Тайны исповеди

Если читатель способен до некоторой степени судить о человеческой природе, то с легкостью поймет, к какому поприщу склонялась юная, неопытная и впечатлительная девица, испытывающая на себе все те влияния, которые мы успели здесь обрисовать.

Однако в той религиозной вере, которую исповедовала Агнесса, присутствовала еще одна, могущественная составляющая: воздействие ее трудно было переоценить, однако употреблено оно могло быть как во благо, так и во зло.

Простое наставление апостола: «Признавайтесь друг пред другом в проступках»[34], – и совершенно естественная потребность души в личном пастырском наставлении, помощи и поддержке в странствии на пути в Царствие Небесное, как и многие другие религиозные идеи, в вулканическом жаре итальянской натуры достигли преувеличенного размаха и переродились в хитроумное и коварное церковное установление. Отныне на исповеди не брат признавался в своих грехах брату, не младший искал у старшего, духовного отца, пастырского наставления и сочувствия: верующим тех дней было предписано принять ужасное, загадочное таинство исповеди, которое давало одному смертному Божественное право отверзать самые сокровенные, самые потаенные уголки души другого, критически изучать, исследовать и направлять самые тщательно оберегаемые и таимые его мысли и, заменив собою Господа, подчинять себе самые тайные, самые нежные его чувства.

Всякий юноша и всякая девица, стремившиеся достичь совершенства в религиозной жизни, для начала должны были всем своим существом, полностью отдаться во власть такому духовному наставнику, в слепом доверии простершись у ног его, и впредь отвечать на все его вопросы, покорно исполнять все его приказы, как если бы они исходили от самого Господа Бога. Отныне душа их не знала ни личного пространства, ни уединения, ни порывов слишком святых, чтобы не сделаться предметом обсуждения с духовником, ни чувств слишком сокровенных, чтобы не стать объектом анализа и подробного, беспощадного разбора. Читая жития тех наделенных возвышенной душой, словно созданных для Царствия Небесного жен, которых наше время знает как святых, канонизированных Римско-католической церковью, зачастую трудно избавиться от впечатления, что царственные натуры, одаренные блистательными и богоугодными человеческими качествами, подвергались постоянному, возмутительному давлению со стороны какого-нибудь во всех смыслах уступающего им, бестактного лица, бесконечно назойливого и неуместно любопытного, однако облеченного властью духовного наставника.

Нельзя отрицать, что в этой разновидности основанного на глубоком сердцеведении духовного руководства, когда оно подается мудро и искусно, есть свои преимущества. Через исповедь подобострастные, несовершенные натуры часто возвышались над низменным своим состоянием благодаря мудрости и чистоте духовника. Исповедь, принимаемая священником, подобным Фенелону или святому Франциску Сальскому[35], несомненно, есть прекрасное, вселяющее силы таинство, однако трудность заключается в том, что на деле найти таких достойных исповедников не так-то легко, а самые невежественные, тупые и грубые могут быть формально наделены той же духовной властью, что и самые мудрые и прозорливые.

Тот, перед кем вера обязывала Агнессу обнажать душу, кто обладал правом прощупывать, словно зондом, и рассекать, словно ланцетом, все нервы, все фибры ее женского сердца, был человеком сполна вкусившим разврата и мерзостей, которые в те бурные дни неизменно сопровождали жизнь рассеянную и беспутную.

Без сомнения, сейчас он тщился со всей возможной суровостью, строгостью и серьезностью подчинить каждую свою мысль, каждое чувство духу своих священных обетов, но все же если человек однажды утратил бессознательную душевную чистоту, присущую уму, не опаленному пламенем страстей, то никакими слезами ее потом не вернуть. Ни покаяние, ни молитва, ни угрызения совести не возвратят душе потерянное некогда безыскусное целомудрие.

Отец Франческо не преминул навести справки о личности таинственного поклонника Агнессы, ибо считал это необходимым для должного осуществления своего пастырского присмотра за вверенной ему душой.

Владеющему тайнами исповедальни нетрудно было выведать истинное имя и положение любого жившего по соседству, и не как-нибудь, а с неким злобным удовлетворением, отчасти удивившим его самого, узнал отец Франческо столько дурного о кавалере, что стал оправдывать в собственных глазах употребление любых средств, лишь бы не дать тому поближе познакомиться с Агнессой. Он стоял во главе банды разбойников, а значит, поднял мятеж против государства; он был отлучен от церкви, а значит, мог считаться ее врагом. Возможно ли, чтобы человек столь грешный и порочный не вынашивал самые коварные замыслы? Не волк ли он, рыщущий вокруг уединенной зеленой лужайки, где агнец Господень пасся до сих пор в совершенной, безотчетной невинности?

Встретившись с Агнессой на следующей исповеди, отец Франческо задал ей искусно продуманные вопросы, чтобы выведать мельчайшие детали истории ее отношений с незнакомцем. Агнесса поведала ему все, ничего не утаив, не скрыв и не приукрасив. Жизнь ее была основана на любви и молитве, и, обещая любить и молиться, она и не помышляла ни о чем мирском или земном. Ни язык флирта, волокитства, ни даже язык искренней страсти никогда не касался ее слуха, но любить всякого смертного казалось ей столь же естественным, сколь одному вьющемуся растению – обнять своими побегами другое, и потому она приняла в свое сердце нежного гостя, недавно появившегося в ее жизни, не колеблясь, без всяких сомнений.

Слушая по-детски невинный рассказ Агнессы о ее безотчетной вере и любви, исповедник ее ощущал странное и горестное волнение. Его внутреннему взору предстало видение безыскусной, наивной, неосознанной чистоты, оно проплывало перед его глазами, воздушное и переливчатое, словно выдуваемый играющим дитятей мыльный пузырь, который можно уничтожить одним прикосновением, однако его бесплотная, бестелесная, неосязаемая незапятнанность внушала ему странную, покаянную нежность и страстный восторг. Есть что-то невыразимо трогательное в простодушном, совершенном неведении, его свежести и чистоте присуща та же нежная красота, что и венчику вьюнка «утреннее сияние», который, раз увянув от жары, не воспрянет ни на следующее утро и никогда более. По таинственному сродству душ, Агнесса передала своему исповеднику частицу той безыскусной свежести, что царила в ее собственном сердце; она возродила в душе его представление о женщине как о целомудренном, невинном, не запятнанном грехом и низменными помыслами создании и показала ему прекрасный идеал женской нежности и чистоты, вдохновляясь которым мужчина способен возвыситься духовно. В непорочность ее молитв он вполне верил, однако стискивал зубы, ощущая странный трепет тщательно скрываемой страсти, когда вспоминал, что молитвы ее и любовь были отданы другому. Он пытался уверить себя, будто в нем говорит лишь пыл духовного наставника, усердие и забота пастыря, тщащегося уберечь прекраснейшего в стаде агнца от посягательств гнусного похитителя, но не мог отделаться от необычайно горького, тягостного чувства, которое неизменно сопровождало этот самообман и которое опаляло и сжигало все его высшие устремления, подобно потоку лавы, не оставляющему ничего от зеленой листвы и цветов.

Томимый душевным разладом, он говорил с Агнессой особенно суровым тоном, обращался с нею особенно строго, и та затрепетала, а он тем временем обрушил на нее град вопросов, пытливых и проницательных, призванных пробудить в душе ее сознание собственной греховности. Однако она, хотя и обеспокоенная и встревоженная его явным недовольством, раз за разом отвечала честно, ясно, не колеблясь и не мешкая, как тот, кому чужда самая мысль о зле.

Когда таинство завершилось, он вышел из исповедальни поговорить с Агнессой наедине. В глазах его застыло безумное, измученное, скорбное выражение, а на щеках выступил яркий лихорадочный румянец, свидетельствовавший о той буре чувств, что бушевала в его душе. Агнесса подняла на него невинный взгляд, одновременно удивленный и встревоженный, исполненный такой трогательной доверчивости, что отец Франческо на миг лишился самообладания. Его охватило непреодолимое желание заключить ее в объятия, ему на мгновение показалось, что он готов пожертвовать небесами и бросить вызов аду, если только ему будет позволено прижать ее к сердцу и сказать, что он любит ее… Ему представлялось, что так обнаруживает себя не желание, не грубая страсть, но крик отчаяния всего его существа, тоска по благородству, доброте и Божественному началу.

Но внезапно он отвернулся со сдавленным стоном и, закрыв рясой лицо, казалось, погрузился в истовую, проникновенную молитву. Агнесса глядела на него затаив дыхание, охваченная благоговейным трепетом.

– Ах, отец мой! – неуверенно, запинаясь, произнесла она. – Что я сделала?

– Ничего, бедное мое дитя, – отвечал ее духовник, вновь обретя спокойствие и самообладание и внезапно оборачиваясь к ней, – я лишь зрю в тебе чудного агнца, коего тщится проглотить лев рыкающий. Узнай же, дочь моя, что я навел справки о человеке, о котором ты мне поведала, и узнал, что он – объявленный вне закона преступник, разбойник и еретик, грешник и злодей, запятнавший себя преступлениями, которыми навлек на себя справедливую кару и был отлучен от церкви нашим святейшим отцом папой.

Услышав это заявление, Агнесса смертельно побледнела.

– Неужели это возможно? – ахнула она. – Увы! Какие же ужасные искушения побудили его совершить такие грехи?

– Дочь моя, смотри же не вздумай прощать их, не давай его красоте и льстивым словам ослепить тебя и забыть об ужасах, которые он творил. Ты должна от всего сердца возненавидеть его как врага и грешника.

– Неужели, отец мой?

– Воистину, дочь моя.

– Но если Господь наш возлюбил нас и умер за нас, когда мы обратились против Него и сделались врагами Его, то разве не можем мы испытать жалость к безбожникам и помолиться за них? О, скажите мне, отец мой, неужели нам не дозволено молиться за всех грешников, даже самых закоренелых?

– Не стану утверждать, что это не дозволено, дочь моя, – отвечал монах, слишком совестливый, чтобы противиться силе непосредственной, горячей просьбы. – Но будь осторожна, – добавил он с жаром, взволновавшим Агнессу, – не дай своему сочувствию превратиться в любовь земную: помни, что тебе назначено обручиться с Христом, и никем иным.

Слушая подобные речи монаха, Агнесса устремила на него глаза с выражением одновременно невинного удивления и замешательства, постепенно сменившимся глубокой серьезностью, как будто она, забыв и о нем, и обо всем видимом мире, прозревала неизмеримые глубины таинственного знания.

– Господь мой убережет меня, – промолвила она, – душа моя столь же защищена в сердце Его, сколь птенец в гнезде; но, любя Его, я не могу не возлюбить всякого, кого любит Он, даже врагов Его, и, отец мой, сердце мое молится в груди моей об этом бедном грешнике, желаю я того или нет; душа моя стремится стать ему заступницей.

– Ах, Агнесса, Агнесса, блаженное дитя, молись и обо мне тоже! – вскричал монах в порыве чувств, совершенно смутивших его духовное чадо.

Он закрыл лицо руками.

– Блаженный отец мой! – воскликнула Агнесса. – Неужели я могу поверить, что святость, подобная вашей, нуждается в моих молитвах?

– Дитя! Дитя! Ты ничего обо мне не ведаешь. Я несчастный, жалкий грешник, искушаемый бесами и обрекающий себя на вечное проклятие.

Агнесса замерла, пораженная этой внезапной вспышкой, столь отличной от сурового и сдержанного тона, в котором проходила большая часть беседы. Безмолвная и трепещущая, взирала она на своего духовника, а тот, кого она всегда почитала столь благоговейно, казалось, был сотрясаем какой-то внутренней бурей, природа которой осталась ей непонятна.

Наконец отец Франческо поднял голову и вновь обрел свою привычную невозмутимую суровость.

– Дочь моя, – сказал он, – невинные агнцы паствы Господней мало ведают о тех опасностях и внутренних борениях, которые переживают их пастыри, неусыпно охраняющие чад Его. На нас возложены труды, которые пристали бы ангелам, а мы всего лишь люди. Часто ноги наши спотыкаются, часто мы изнемогаем от усталости и падаем духом, а Сатана пользуется нашей слабостью. Я не могу сейчас побеседовать с тобою так, как хотел бы, но, дитя мое, внемли моим наставлениям. Избегай этого молодого человека, не поддавайся искушению, не слушай слова из уст его; никогда не обращай на него даже взор свой: если суждено вам будет снова встретиться, то отвернись и повтори молитву. Я не запрещаю тебе взять на себя святой труд заступничества за душу его, но только на перечисленных условиях.

– Отец мой, – промолвила Агнесса, – можете положиться на мою покорность.

И с этими словами, преклонив колени, поцеловала его руку.

Внезапно он вырвал у нее руку с выражением страдания и гнева.

– Простите грешному дитяти эту вольность, – пролепетала Агнесса.

– Ты сама не ведаешь, что творишь, – торопливо прервал ее отец исповедник. – Иди же, дочь моя, иди немедля: я поговорю с тобою в другой раз.

И он, поспешно вскинув руку в благословляющем жесте, повернулся и удалился в исповедальню.

– Негодяй! Лицемер! – принялся укорять он себя, оставшись в одиночестве. – Предостерегать это невинное дитя от греха, пылающего в моей собственной груди! Да, я люблю ее, да, это правда! Я, предостерегающий ее от любви земной, готов броситься в ад, лишь бы завоевать ее сердце! И все же, зная, что пастырская забота о ее душе – лишь соблазн, западня и тенета, предназначенные уловить меня, я не могу от нее отказаться! Нет, не могу и не отвергну ее! Да и почему бы мне не любить ее? Разве она не чиста, как сама Дева Мария? Да, блажен тот, кто ведом такой женщиной! А я обрек себя на прозябание в обществе грубых, невежественных, тупых монахов! Теперь я лишен сладостного общения с Божественными душами, подобными душе Агнессы! Помоги мне, Пресвятая Дева! Помоги несчастному грешнику!

Агнесса ушла с исповеди взволнованная и опечаленная. Перед ее внутренним взором предстало бледное, горделивое, печальное лицо кавалера, казалось глядевшего на нее умоляюще, и она думала о нем с тем сочувствием и глубокой, искренней жалостью, которую возбуждает в нас судьба великого и благородного героя, подвергающегося смертельной опасности. «Если бы я могла пожертвовать жизнью ради спасения этой благородной души от гибели, – решила она, – то существование мое на земле было бы не напрасно. Я всего лишь бедная девица; никто и не заметит моей смерти! Он же – человек сильный и могущественный, и в его руках участь многих и многих. Слава Господу, подающему смиренным слугам его силы трудиться и сносить невзгоды втайне! Каким же блаженством будет встретиться с ним в раю и узреть его столь же прекрасным, каким привиделся он мне во сне! Ради этого не жаль жить, ради этого не жаль умереть!»

Глава 12

Недоумение и растерянность

Агнесса вернулась с исповеди опечаленная более, чем когда-либо в своей жизни, до сих пор исполненной наивности, безыскусной простоты и доверчивости. Волнение ее духовника, пыл и трепет, с которым он произнес свою страстную речь, суровость и нежность, сменявшие друг друга, когда он к ней обращался, – все это поразило ее как свидетельства серьезной опасности, которая ей угрожала, и безмерности греха и вины, угнетавших душу того, к кому она, вполне отдавая себе в этом отчет, прониклась глубоким и странным чувством.

Как и подобает любому воспитанному в христианстве чаду тех дней, она испытывала безусловное, несомненное благоговение перед видимым главой Христианской церкви, на любые деяния которого полагалось взирать с почтением, не допускающим даже ни единого вопроса.

Тот факт, что папский престол занимал ныне человек, купивший свое избрание ценой самых мерзостных преступлений, и что он раздавал церковные привилегии и должности с единственной целью возвеличить семейство, которое приобрело печальную славу жестокостью и развратом, был в описываемые дни хорошо известен думающим, просвещенным кругам общества, однако эти слухи не проникали в тихие долины, где смиренно паслись кроткие агнцы Господни, пребывающие в блаженном неведении о чинимых папой и его присными злодеяниях, насилии и обманах, разменной монетой в которых выступали их кровные интересы.

То христианство, которое исповедуем сейчас мы, похваляющиеся своим просвещенным протестантизмом, было передано нам теплыми руками и теплыми сердцами малых и сирых, которые, пока принцы боролись с папой, а папа – с принцами, даже не подозревали об их распрях, но проводили дни свои в бесхитростной молитве и терпеливом труде и которых объединяет с нами, нынешними, главное убеждение христианина: «Достоин Агнец закланный»[36].

Медленно поднимаясь по тропинке в маленький сад, Агнесса ощущала лежащую на сердце тяжесть, непреодолимое уныние, которого она не знала никогда прежде. Она прошла мимо влажного грота, куда раньше непременно заглянула бы проверить, не расцвели ли там новые цикламены. Ниспадающие со скалы соцветия фиолетового гладиолуса, казалось, стремятся прильнуть к ее щеке, однако она их не замечала, а раз, остановившись и рассеянно устремив взгляд вверх, на покрытые цветочным ковром склоны ущелья, вздымавшиеся высоко над нею и словно расшитые яркими причудливыми узорами, почувствовала, что сверкающе-желтые гроздья ракитника, колеблющиеся под ветром розовые левкои и весь этот трепещущий, кивающий разноцветными венчиками радостный, невинный сонм, танцующий в солнечных лучах, слишком весел и прекрасен для этого мрачного мира, где смертные грехи и скорби, не щадя, обрушиваются на самое чудесное, на самое совершенное, и ей захотелось улететь далеко-далеко, забыв о царящих вокруг горе и несчастьях.

В эту самую минуту до нее сверху, из маленького сада, донесся бодрый голос дяди, писавшего картину и напевавшего за работой. Слова оглашавшего сад латинского гимна некогда сложил святой Бернард[37], а переведенные на английский, они не раз вызывали восторженный трепет у методистов на собраниях и у пуритан в молитвенных домах, ибо, находя отклик в любой христианской душе, утверждали некое внутреннее, невидимое единство церкви Христовой, некие тайные, духовные узы, связывающие, несмотря на противоположные убеждения и непримиримые взгляды, Его истинных последователей в Нем воедино, даже если они их и не умели распознать.

Jesu dulcis memoria,

Dans vera cordi gaudia;

Sed super mel et omnia

Ejus dulcis praesentia.

Nil canitur suavius,

Nil auditur jocundius,

Nil cogitatur dulcius,

Quam Jesus Dei Filius.

Jesu, spes poenitentibus,

Quam pius es petentibus,

Quam bonus te quaerentibus,

Sed qius invientibus!

Nec lingua valet dicere,

Nec littera exprimere:

Expertus potest credere

Quid sit Jesum diligere[38].

Старый монах повторял эти строки, всей душой отдаваясь пению, а голос его, некогда весьма недурной, все еще сохранял ту силу, что дается выражением глубокого чувства. Подобная особенность часто свойственна голосам людей талантливых и наделенных тонким вкусом, хотя, быть может, и лишенным, с точки зрения знатока, технических достоинств. Однако их так переполняют эмоции, что они трогают сердца слушателей, словно живое прикосновение Божественного начала.

Слушая его пение, Агнесса постепенно утешилась. Латинские стихи гимна, дух которых господствовал в церкви с незапамятных времен, были для нее наполнены священным, сладостным благоуханием; не запятнанные презренной, низменной жизнью, они произносились на языке святых таинств, к которому прибегали лишь в те возвышенные мгновения, когда читали молитвы и совершали благочестивые обряды, – и они уняли бурю, бушевавшую в детском сердце, утишили волнения, тревожившие его, подобно тому как некогда Иисус, о коем гласил этот гимн, усмирил воды моря Галилейского.

– Да, он отдал жизнь Свою за нас! – воскликнула Агнесса. – Он вечно будет царствовать над нами!

Jesu dulcissime, e throne gloriae

Ovem deperditam venisti quaerere!

Jesu suavissime, pastor fidissime,

Ad te O trahe me, ut semper sequar te![39]

– Ах вот ты где, малютка моя! – промолвил монах, заглядывая за стену. – А я уж решил было, что внемлю пению ангелов. Разве не прекрасное нынче утро?

– Да, милый дядюшка, – отвечала Агнесса. – А я так обрадовалась, услышав твой чудесный гимн! Он так утешил меня.

– Утешил, сердечко мое? Как странно ты говоришь о себе. Вот пройдешь по жизненному пути столько, сколько твой старый дядюшка, тогда и сможешь говорить об утешении. Но кто же утешает птичек, или бабочек, или молоденьких овечек?

– Ах, милый дядюшка, у меня тяжело на сердце, – произнесла Агнесса, и глаза ее наполнились слезами.

– Тяжело на сердце? – повторил монах, поднимая глаза от рисунка. – Поведай же мне, что случилось? Уж не ужалила ли тебя пчела в палец? Или ты уронила в пропасть пригожий букетик? Или с тобой произошло еще что-то ужасное?

Агнесса опустилась на край мраморного фонтана, закрыла лицо передником и зарыдала так, что казалось, сердце у нее вот-вот разорвется.

«Уж не наговорил ли ей чего этот старый священник на исповеди? – подумал отец Антонио. – Где ему ее понять. Она чиста, как капелька росы, что дрожит на паутинке, и столь же нежна, а половина этих священников даже обращаться с агнцами Господними не умеют».

– Полно, дитя мое, – принялся успокаивать он ее, – что же случилось? Поведай своему старому дядюшке, будь умницей!

– Ах, дядя, я не могу! – выдохнула Агнесса, борясь с рыданиями.

– Не можешь поведать дядюшке? Веселенькая история! Тогда, может быть, расскажешь бабушке?

– Ах, нет-нет-нет! Ни за что на свете! – вскрикнула Агнесса и зарыдала еще пуще.

– Что ж, сердечко мое, вижу, дело серьезное, – откликнулся монах, – но все-таки расскажи, вдруг старый дядя тебе поможет!

– Я боюсь не за себя, – отвечала Агнесса, стараясь взять себя в руки, – не за себя, а за другого, за заблудшую душу. Ах, Иисусе, смилуйся!

– За заблудшую душу? Царица Небесная, упаси нас от зла! – промолвил монах, перекрестившись. – Неужели свернула она с пути истинного на этой христианской земле, изобилующей красотами Господними? Неужели отбилась от паствы Господней?

– Да, отбилась, – в отчаянии произнесла Агнесса. – И если кто-нибудь не поможет этому человеку, он погибнет безвозвратно, а ведь душа его смела и благородна, как души падших ангелов.

– И кто же это, милая моя? Расскажи мне, – попросил монах. – Я – один из пастырей, и долг мой – разыскивать заблудшую овцу неутомимо, пока не обрету.

– Милый дядя, помнишь ли ты молодого человека, который внезапно появился здесь в лунном свете несколько дней тому назад?

– Да, конечно! – отвечал монах. – А к чему ты спрашиваешь?

– Сегодня утром отец Франческо рассказал мне о нем ужасные вещи.

– Какие?

– Дядя, его отлучил от церкви его святейшество папа.

Отец Антонио, который принадлежал к одному из наиболее просвещенных и образованных религиозных орденов своего времени и был наперсником и учеником Савонаролы, вполне представлял себе личные качества нынешнего понтифика, а потому имел собственное мнение относительно того, насколько значимо это отлучение от церкви в горнем мире. Он знал, что подобная участь грозила и его праведному настоятелю, ибо тот разоблачал вопиющие пороки, коими запятнали себя князья церкви, и всячески противился их тлетворному влиянию. Потому-то, услышав, что юноша этот был отлучен от церкви, отец Антонио отнюдь не пришел в ужас, а скорее посочувствовал ему как честному человеку и доброму христианину. С другой стороны, он полагал неразумным смущать веру простодушных и заронять в их сердца семена сомнения, открывая им правду о главе Христианской церкви на земле.

Если образованные классы общества, наблюдая за бесчинствами, творимыми в высших церковных кругах, преисполнялись страха и тревоги, то все же считали излишним вводить в соблазн доверчивых, бесхитростных простолюдинов, дабы не потрясти основы их христианской веры. Более того, они сами тщетно пытались примирить практику, то есть очевидный и вопиющий факт, заключающийся в том, что папский престол ныне занимает человек, не руководимый никаким духом, кроме, быть может, нечистого, – с теорией, согласно которой носитель этого высочайшего титула безусловно и непременно ведом Святым Духом. Самые смелые из них не преминули предположить, что священный город захвачен нечестивыми грешниками и что в святынях его воцарился не отец всех христиан, а коварный узурпатор и отец лжи. Бо́льшая же часть образованных классов поступила так, как ведут себя люди ныне, сталкиваясь с противоречиями и тайнами религиозной веры, которую они в целом почитают, то есть старались не замечать досадных вопросов и, вздыхая, тосковали по безмятежному прошлому.

Поэтому отец Антонио не стал рассказывать Агнессе о том, что данная молодому человеку «аттестация», столь опечалившая ее, нисколько не убеждала его самого в дурной славе юноши.

– Сердечко мое, – сказал он серьезно и торжественно, – узнала ли ты, за какой именно грех был отлучен он от церкви?

– Ах, боже мой! Мой милый дядюшка, боюсь, что за неверие, за безбожие. И верно, сейчас я припоминаю, что он сам признался мне в этом давеча.

– А где он сказал тебе об этом?

– Помнишь, дядюшка, за тобой прислали дать последнее причастие умирающему? Пока тебя не было, я преклонила колени и стала молиться о его душе, а когда подняла глаза, оказалось, что этот молодой кавалер сидит вот здесь, на этом краю фонтана. Он не сводил с меня взгляд, и глаза у него были грустные, тоскующие и страдальческие, и мне стало ужасно жаль его; и говорил он со мною так печально, что я не могла его не пожалеть.

– А что он сказал тебе, дитя?

– Ах, отец мой, он сказал, что он один на свете, что у него нет друзей, что он всеми покинут и что его никто не любит; хуже того, он сказал, что утратил веру и не может более обрести ее.

– А что ты сказала ему на это?

– Дядюшка, как и надлежит бедной девице, я постаралась сделать ему хоть что-то доброе. Я умоляла его исповедаться и причаститься, но стоило мне упомянуть об этом, как он почти разгневался. И все же я думаю, что он не вовсе предался злу, ведь он так горячо просил меня молиться за него. Он сказал, что Господь не услышит его молитв, и уповал на мои. А потом я стала рассказывать ему о тебе, милый дядюшка, о том, что ты монах из благочестивого флорентийского монастыря, и о твоем настоятеле Савонароле, и это, кажется, пробудило его любопытство, ведь он взволновался и повторил это имя, как будто ему уже приходилось слышать его раньше. Я стала убеждать его прийти к тебе и излить перед тобою душу, и, возможно, преуспела бы, но тут по тропинке стали подниматься вы с бабушкой, а когда я услышала, что вы возвращаетесь, я принялась умолять его уйти, потому что, ты же знаешь, бабушка страшно рассердилась бы, если бы узнала, что я хотя бы несколько минут разговаривала с мужчиной: она думает, что все мужчины – грешники и злодеи.

– Я должен разыскать этого юношу, – задумчиво промолвил монах. – Возможно, мне удастся разузнать, какой соблазн, овладевший его душой, изгнал его из паствы праведных.

– Конечно-конечно, милый дядюшка! – горячо взмолилась Агнесса. – Я уверена, он был самым плачевным образом введен в искушение, ведь, кажется, он по своей природе благороден и добродетелен, и он со столь глубоким чувством говорил о своей матери, ныне пребывающей в лучшем мире, и он как будто искренне жаждал вернуться в лоно церкви Христовой.

– Церковь – нежная мать всем своим заблудшим чадам, – откликнулся монах.

– А ты не думаешь, что наш всемилостивейший отец его святейшество папа простит его? – спросила Агнесса. – Разумеется, он проявит истинную доброту и кротость, уподобившись Христу, который возрадовался бы одной вновь обретенной овце более, чем девяноста девяти, что не сбились с пути праведного.

Монах с трудом удержался от улыбки, представив себе Александра Шестого в роли доброго пастыря, каковым рисовался глава церкви восторженному воображению Агнессы, а потом, с тайным вздохом, тихо произнес:

– Господь, долго ли нам терпеть?

– Думаю, – сказала Агнесса, – что молодой человек этот – знатного происхождения, ибо и речь его, и манеры, и самый голос изобличают в нем человека не из простонародья, и, хотя он говорит вежливо и кротко, в самом взгляде его есть некая княжеская надменность, словно он был рожден повелевать, а еще на пальцах его и на рукояти кинжала блистают столь удивительные драгоценные камни, каких я никогда не видела, однако он их словно не замечает. И все же он говорил, что совершенно одинок и всеми покинут. Отец Франческо сказал мне, что он предводитель разбойничьей шайки, обосновавшейся в горах. Трудно в это поверить.

– Сердечко мое, – нежно вымолвил монах, – тебе и невдомек, какие бедствия обрушиваются на людей в эти безумные времена, когда идет междоусобная война всех против всех и то одна сторона, то другая грабит, жжет и бросает в темницу своих противников. Многие сыновья благородных семейств лишаются дома и земель и, преследуемые врагом, вынуждены бывают искать прибежища в горных крепостях. Слава богу, наша прекрасная Италия может гордиться мощным хребтом тех самых гор, что дают пристанище ее детям, попавшим в беду.

– Выходит, ты думаешь, дорогой дядюшка, что он в конце концов может оказаться недурным человеком?

– Будем надеяться, душа моя. Я сам разыщу его, и, если дух его страждет под гнетом жестокости или несправедливости, я сделаю все, чтобы только наставить его на путь истинный. Приободрись, малютка, – быть может, все еще наладится. А сейчас полно плакать, душенька, вытри слезы да погляди на планы той самой часовни, что мы с тобой задумали возвести в ущелье. Вот смотри, я нарисовал отменную арку со шпилем. Под аркой, вот здесь, поместим изображение Пресвятой Девы с Младенцем. Арку будут украшать причудливые резные гирлянды плюща и страстоцвета; с одной стороны будет стоять изваяние святой Агнессы с агнцем, а с другой – святой Цецилии, увенчанной розами, а на самом шпиле, выше всех, водрузим статую святого Михаила в доспехах: одной рукой он обопрется на меч, а в другой сожмет щит с начертанным на нем крестом.

– Ах, это будет чудесно! – воскликнула Агнесса.

– По этому беглому эскизу, – продолжал монах, – трудно судить о том, как я напишу Пресвятую Деву, но я изображу Ее в полную меру своих сил и способностей, неустанно молясь, дабы завершить свой труд достойно. Видишь, Она будет стоять на облаке, на фоне сияющего червонного золота, подобного улицам Небесного Иерусалима, облачена Она будет с головы до ног в мафорий[40] ярко-синего цвета, под стать безоблачному небу в погожий день, на челе Ее будет сверкать вечерняя звезда, которая неизменно светит, когда мы читаем «Аве Мария», по всей кайме Ее синего мафория я искусно пущу звезды, Младенец Иисус будет прижиматься щечкой к ее щеке столь нежно и кротко, а лик Ее будет исполнен такой любви и небесного покоя, что сердце возрадуется у всякого, кто бы ни взглянул на Нее. Много блаженных часов проведу я за мольбертом, много гимнов пропою, поддерживая себя за работой. Надобно мне тотчас же отправиться на поиски досок для картин, и хорошо бы, если бы тот молодой камнерез согласился прийти сюда – обсудить работу.

– Думаю, – сказала Агнесса, – ты найдешь его в городе: он живет у собора.

– Надеюсь, он юноша праведный и благочестивый как в делах своих, так и в речах, – промолвил монах. – Я должен разыскать его сегодня же, ведь ему надлежит, готовясь к столь возвышенному, одухотворенному труду, укрепить сердце свое гимнами и молитвами, а также богоугодными размышлениями о красоте святых и ангелов. Может ли смертный удостоиться большей чести и благодати, нежели сделать видимой для глаз людских ту красоту невидимого мира, причастную вечности Господней? Сколь великое множество людей добродетельных и благочестивых с усердием отдавалось в Италии этому труду, пока по всей земле нашей, некогда изобиловавшей языческими храмами, не воздвиглись прекрасные, необычайные церкви, часовни и соборы, каждый камень которых есть чудо красоты! Дочь моя, если бы ты могла увидеть наш великий Флорентийский собор, высотою превосходящий любую гору и сложенный из драгоценных пород мрамора и разноцветных мозаик! А колокольня его царит над городом, точно лилия райская, – такая высокая, такая величественная, столь исполненная бесконечного изящества, украшенная сверху донизу священными символами и образами святых и ангелов; и нет на ней ни единой пяди, которая не была бы исполнена с великим, благоговейным тщанием как приношение Господу нашему. Воистину наша прекрасная Флоренция, хотя она и мала, благодаря святым своим украшениям достойна того, чтобы Пресвятая Дева носила ее, как лилию, на поясе своем, ведь недаром этот город был издревле посвящен Пресвятой Деве.

Агнессе, казалось, пришлись по душе восторженные речи дяди. Пока она слушала его, слезы постепенно высохли у нее на ресницах, а в сердце снова затеплилась надежда, столь естественная для юных и неопытных. Бог был милосерден, а мир прекрасен; а потом, как же нежная Богоматерь, как же Спаситель во славе, как же ангелы-хранители, как же святые небесные покровители? Конечно, ни к чему тогда отчаиваться и бояться, что заблудшая душа не сможет вернуться на путь истинный, ведь едва слышную мольбу самого невежественного и недостойного подхватит и вознесет на волнах чудесного сияния к небесному престолу такое множество сочувствующих голосов в невидимом мире, что даже самый робкий и боязливый может полагаться на силу молитвы.

Ближе к вечеру монах отправился в город на поиски молодого камнереза, а заодно чтобы навести справки о незнакомце, которому требовалось его пастырское попечение; Агнесса же осталась одна в маленьком уединенном саду.

Стоял один из тех роскошных тихих, неподвижных весенних дней, когда земля и небеса объяты мягкой, приводящей на память Элизиум дымкой, и Агнесса из своего уютного уголка под сенью апельсиновых деревьев глядела вниз, туда, где за мрачным ущельем раскинулось открытое море, трепещущее и дышащее, где играли его синие и фиолетовые волны, где маленькие белые паруса рыбачьих лодок проплывали там и сям, то серебрясь в солнечных лучах, то исчезая, как мираж, в полосах фиолетового тумана, простиравшегося вдоль горизонта. Погода показалась бы невыносимо жаркой, если бы не легкий бриз, который постоянно дул с моря, принося на крыльях желанную прохладу. Шум старого города долетал до нее издали, приглушенный расстоянием, сливающийся с журчанием фонтана и мелодичным пением птиц в ветвях у нее над головой. Агнесса попробовала было прясть, но то и дело отвлекалась, тревожимая и волнуемая множеством смутных, неясных мыслей и чувств, в которых она почти не отдавала себе отчета. Почему отец Франческо столь серьезно предостерегал ее от любви земной? Разве не знал он о том призвании, что было ей суждено? Но в конце концов, ему, в непревзойденной мудрости его, лучше знать; если он говорил об опасности, значит все так и было. Но с другой стороны, этот рыцарь беседовал с нею так скромно, так смиренно, совсем не похоже на поклонников Джульетты! – ведь Джульетта, улучив минутку, успевала иногда рассказать Агнессе о некоторых своих победах. Возможно ли, чтобы рыцарь столь смелый и столь благородный, воспитанный в таком благочестии, сделался безбожником? Да, дядя Антонио был прав: он отвернулся от Христа из-за какой-нибудь ужасной причиненной ему обиды или оскорбления! В детстве, путешествуя с бабушкой и пересекая один из самых высоких горных перевалов Апеннин, она случайно заметила раненого орла, пронзенного стрелой и сидящего в полном одиночестве на скале, с взъерошенными перьями, с большими яркими ясными глазами, постепенно уже заволакивающимися предсмертной пеленой, – и, как всегда, исполненная сострадания, принялась ухаживать за ним и целый день несла его на руках; и сейчас ей вспомнился скорбный взор его царственных глаз. «Да, – сказала она себе, – он такой же, как мой бедный орел. Лучники ранили его, и потому он рад найти пристанище даже у бедной девицы вроде меня, однако нетрудно было понять, что орел мой был королем птиц: вот так же и рыцарь был королем в мире людей. Но Господь не может не любить его, ведь он так прекрасен и благороден! Надеюсь, дорогой дядюшка разыщет его сегодня вечером, он сумеет дать ему христианское наставление, а я могу лишь за него молиться».

Таким путаным, обрывочным размышлениям предавалась Агнесса, суча сияющий белоснежный лен и мечтательно окидывая взглядом окутанный мягкой дымкой берег вдали. Наконец, убаюканная шепотом листьев и пением птиц, утомленная волнением, пережитым утром, она откинула голову на край мраморного фонтана, медленно разжав пальцы, выронила веретено и смежила веки, отдавшись сну под неумолчный лепет фонтана, не оставлявший ее и в царстве сновидений. Ей привиделось, будто она странствует где-то далеко-далеко по пурпурным апеннинским перевалам, на которых довелось ей побывать еще девочкой, много лет тому назад; вместе с бабушкой пробирается она по зарослям старых олив, узловатых и причудливых, переплетающихся ветвями и шелестящих бледной серебристой листвой в полуденной мгле. Иногда представлялось ей, будто несет она за пазухой раненого орла, и она часто садилась наземь погладить его и пыталась накормить с ладони, и орел взглядывал на нее своими горделивыми и терпеливыми глазами. а потом ей снилось, будто бабушка грубо трясет ее за плечо, приказывая выбросить эту глупую птицу. но вот сновидение опять изменилось, и ей предстал рыцарь: он лежал в уединенной долине, окровавленный, умирающий, одеяния его были порваны, меч сломан, а бледное лицо запятнано кровью, и она преклонила колени рядом с ним, тщетно пытаясь остановить кровотечение из смертельной раны у него в боку, а он тем временем укоризненно повторял: «Агнесса, милая Агнесса, почему ты не хочешь спасти меня?» – а потом ей почудилось, будто он поцеловал ей руку холодеющими губами, и она вздрогнула, и пробудилась, и поняла, что рука ее и вправду лежит в руке кавалера и что это его глаза предстали ее взору тотчас по пробуждении, и тот же голос, которому внимала она во сне, произнес наяву: «Агнесса, милая Агнесса!»

Какое-то мгновение она не шевелилась, пораженная и ошеломленная, и лишь безучастно взирала на кавалера, который, преклонив колени у ее ног и покрывая поцелуями ее руку, называл ее своей святой, своей звездой, своей жизнью и прочими именами, которые щедро дарует любви поэзия. Но внезапно лицо ее залилось густым румянцем, она проворно отняла у него руку и, вскочив, хотела было убежать, встревоженно повторяя:

– О, синьор, не надо, прошу вас! Внимая вам, я совершаю смертный грех. Пожалуйста, прошу вас, покиньте бедную девицу!

– Агнесса, что это значит? – принялся вопрошать кавалер. – Всего лишь два дня тому назад, на этом самом месте, ты обещала любить меня, и твой обет исцелил меня от отчаяния и вернул мне радость жизни. Более того, с тех пор я снова могу молиться, весь мир для меня словно преобразился, а теперь ты хочешь вновь лишить меня того, чем столь щедро одарила? И так хочешь поступить ты, единственное, что есть у меня на свете?

– Синьор, тогда я еще не знала, что совершаю грех. Пресвятой Деве ведомо, я сказала только то, что полагала праведным и добродетельным, но теперь я узнала, что в ту пору согрешила словом.

– Неужели ты можешь считать любовь грехом, Агнесса? Тогда и само небо исполнено греха, ибо там только и делают, что любят.

– О синьор, я не должна с вами спорить, мне запретили слушать вас, я ни минуты не могу пробыть с вами! Пожалуйста, уйдите! Я никогда не забуду вас, сударь, и никогда не перестану за вас молиться и любить вас любовью небесной, но говорить с вами мне запрещено. Боюсь, я согрешила, выслушав вас и сказав вам даже то немногое, что сказала.

– Кто запрещает тебе говорить со мною, Агнесса? По какому праву запрещает он твоему доброму, сострадательному сердцу любить того, кто столь глубоко нуждается в любви и с такой благодарностью ее принимает?

– Это мой отец исповедник, которого я обязана слушаться, ведь он мой духовный наставник, – отвечала Агнесса. – Он строго-настрого запретил мне слушать хоть слово из ваших уст, а я выслушала долгие речи. Да и как я могла противиться искушению?

– Опять эти священники! – процедил кавалер, нетерпеливо нахмурившись и потемнев лицом. – Волки в овечьей шкуре!

– Ах! Почему вы так… – со скорбным видом начала было Агнесса.

– Почему я «что»? – перебил ее он, внезапно оборачиваясь к ней и устремляя на нее взгляд, исполненный гневной, презрительной решительности.

– Почему вы не хотите примириться со святой церковью? Почему вы готовы пожертвовать своим вечным спасением?

– А существует ли святая церковь? Да и где она? Хотел бы я увидеть ее! Я слеп и узреть ее не в силах. Малютка Агнесса, ты обещала вести меня и руководить мною, но в темноте ты выпускаешь мою руку. Кто же поведет меня, если не ты?

– Синьор, мне нисколько не пристало вести вас за собою. Я бедная, неученая девица, но я говорила о вас со своим дядей. О сударь, если бы вы только посетили его! Он мудр и вместе с тем добр. Мне пора, синьор, и вправду пора. Я не должна более грешить. Мне надлежит принести суровое покаяние уже только за то, что я слушала вас и говорила с вами, хотя святой отец и запретил мне.

– Нет-нет, подожди, Агнесса, не уходи! – взмолился кавалер, внезапно преграждая ей путь и становясь на пороге дома. – Ты должна увидеться и поговорить со мною. Я возьму твой грех на себя, ты не можешь помешать мне в этом. Как можешь ты избежать встречи со мной? Бросишься по этой тропке вниз, в ущелье? Я кинусь за тобой, ведь я в отчаянии и меня ничто не остановит! У меня на земле осталось всего одно утешение, всего одна надежда попасть когда-нибудь в Царствие Небесное, и это утешение и эта надежда – ты. А ты, жестокая, готова отвергнуть меня по первому слову своего духовника!

– Господь ведает, я не стала бы делать этого по своей воле, – возразила Агнесса. – Однако я знаю, что это к лучшему, ведь я боюсь, что слишком горячо возлюблю вас, если стану видеться с вами слишком часто. Сударь, вы сильны и можете принудить меня, но молю вас – оставьте меня.

– Милая Агнесса, неужели ты чувствуешь, что могла бы слишком горячо возлюбить меня? – спросил кавалер, неожиданно переменившись лицом и всей манерой. – Ах, я мог бы унести тебя далеко-далеко, в мой горный приют, за прекрасные голубые вершины, где самый воздух чист и прозрачен, где суета и распри, так мучающие внизу, в долине, забудутся столь быстро, что, кажется, никогда и не существовали, и где ты будешь моей супругой, моей царицей, моей повелительницей. Веди меня, куда хочешь: твое слово будет для меня законом. Я последую за тобой, куда ты велишь: на исповедь, к причастию, на молитву – неутомимо и радостно; я никогда не пойду наперекор ни единому твоему слову; если ты потребуешь, я склоню голову перед королем и священником; ради тебя, моя милая, я примирюсь с кем угодно и с чем угодно; всю жизнь мою ты будешь моей путеводной звездой; а когда мы умрем, я смиренно попрошу лишь о том, чтобы ты привела меня к престолу Пресвятой Девы, и буду молиться о том, чтобы Она стерпела меня ради тебя. Скажи мне, дорогая, разве хотя бы одна недостойная душа не заслуживает спасения?

– Сударь, выслушав ваши речи, я поняла, насколько мудро поступил мой духовник, запретив мне внимать вам. Он лучше меня знал, сколь слабо мое сердце и сколь легко было бы увлечь его далее, еще немного, еще до тех пор, пока… Сударь, я не стану ничьей женой. Я вдохновляюсь примером святой Агнессы! Да ниспошлет Господь мне благодать соблюсти обеты без колебаний! Ибо тогда я обрету силы сделаться заступницей вашей и вымолю у Господа благословение душе вашей. О, никогда, никогда более не ищите встреч со мной, сударь! Иначе вы очень-очень меня опечалите. Если ваше признание искренне, синьор, если вы и в самом деле любите меня, то никогда более не ищите встреч со мной.

– Никогда, Агнесса? Никогда? Подумай, на что ты меня обрекаешь!

– Конечно, я думала об этом! Я знаю, что так будет к лучшему, – взволнованно отозвалась Агнесса, – ведь если я часто буду видеться с вами и слышать ваш голос, то совершенно утрачу силы сопротивляться, а вместе с тем утрачу и надежду на спасение для вас и для себя. Оставьте меня, и я никогда, никогда не перестану молиться за вас. да уходите быстрее, ведь вот-вот вернется моя бабушка и очень рассердится: она никогда не поверит, что я не делала ничего дурного, да еще, пожалуй, заставит меня выйти за нежеланного. Она уже много раз грозилась выдать меня замуж, но я умоляю ее не неволить меня, мне ведь так хочется найти приют в обители, у моей милой матери Терезы.

– Они никогда не выдадут тебя замуж против твоей воли, малютка Агнесса, даю тебе слово. Я уберегу тебя от такой судьбы. Обещай мне, милая моя, что если согласишься стать чьей-нибудь женой, то только моей. Дай мне одно лишь это обещание, и я уйду.

– И вправду уйдете? – переспросила Агнесса, вне себя от страха и смутных опасений, к которым примешивались еще странные, тревожные предчувствия счастья. – Что ж, тогда я согласна. Ах! Надеюсь, я не согрешила!

– Поверь мне, душенька, конечно нет, – промолвил рыцарь. – Скажи это еще раз, скажи, чтобы я еще раз это услышал, скажи: «Если я соглашусь стать чьей-нибудь женой, то только твоей», – скажи это, и я уйду.

– Что ж, синьор, если я соглашусь стать чьей-нибудь женой, то только вашей, – повторила Агнесса. – Но я не стану ничьей женой. Моя рука и мое сердце отданы другому. А теперь идите, синьор, сдержите свое слово.

– Позволь мне надеть тебе на палец это кольцо, чтобы ты не забыла свое обещание, – попросил кавалер. – Оно принадлежало моей матери и на протяжении ее жизни слышало одни лишь гимны и молитвы. Оно приличествует святой, оно тебя достойно.

– Нет, синьор, не могу. Бабушка станет спрашивать, откуда оно. Я не могу оставить его у себя, но не тревожьтесь: я никогда не забуду вас.

– А ты согласишься еще увидеться со мной, Агнесса?

– Думаю, нет, так будет к лучшему. Но вы все не уходите…

– Что ж, прощай, женушка моя! Прощай, пока я не приду за тобой и не назову тебя своей! – промолвил кавалер, поцеловал ее руку, перепрыгнул через садовую ограду и исчез.

– Как странно, что я не могу убедить его! – сказала себе Агнесса, когда он ушел. – Я наверняка согрешила, я наверняка оступилась, хотя изо всех сил старалась идти стезей праведных. Почему он не хотел уходить и глядел на меня так странно? Я была к нему очень жестока, очень! Я трепетала, я боялась за него, однако была к нему так сурова! И все же не сумела отвадить его в должной мере. Как странно, что он величал меня своей женушкой, притом что я объяснила ему, что никогда не выйду замуж! Неужели мне придется пересказывать все это отцу Франческо? Какой ужас! Как отец Франческо смотрел на меня в тот раз! Как дрожал и как отворачивался! Что же он подумает обо мне сейчас? Ах, горе: почему я должна рассказать об этом именно ему? Если бы я только могла исповедаться матери Терезе, мне было бы легче. У нас есть Мать на небесах, и Она слышит наши молитвы; так почему же не быть у нас земной матери? Отец Франческо внушает мне такой страх! Глаза его опаляют меня, словно огнем! Пламенные, они словно прозревают самую душу мою, и мне кажется, он то гневается на меня, то глядит на меня таким странным взором!

– Всемилостивейшая Пречистая Дева! – продолжала Агнесса, преклоняя колени перед божницей. – Помоги своему беспомощному дитяти! Я боюсь согрешить, я хочу творить добро, как учишь Ты! Ах, если я могла бы жить под покровом Твоим!

Бедная Агнесса! Новый опыт смутил ее доселе безмятежную душу, и весь день ее раздирали внутренние противоречия. Как бы она ни противилась, мысленно она снова и снова возвращалась к словам, услышанным утром, а иногда, к собственному своему смущению и стыду, ловила себя на том, что мечтала о жизни, картины которой нарисовал перед нею кавалер: она представляла себе, как они поселятся вдвоем в уединенном прибежище среди высоких, величественных, пурпурных горных вершин, которые запомнились ей с детства, точно зачарованный сон. Неужели он и вправду всегда будет любить ее, всегда будет сопровождать ее на молитву, на мессу и к причастию, и примирится с церковью, и неужели она и вправду когда-нибудь преисполнится радости оттого, что через ее посредство эта благородная душа вновь сможет уповать на спасение? Не лучше ли это бессмысленного существования в холодном монастыре, среди бесконечно повторяемых молитв и гимнов? А потом, она не могла забыть голос, который произнес эти слова, голос, в котором звучали затаенная сила и дерзкое мужество, голос, который обращался к ней с нежной мольбой, но одновременно со скрытой властностью, словно позволявшей ему заявить на нее свои права, – этот голос заставлял ее трепетать всеми фибрами души и вместе с тем ощущать странное наслаждение при мысли, что он так ее любит. Как может любить ее этот удивительный, прекрасный рыцарь? Несомненно, он знал великолепных знатных дам, даже королев и принцесс, – и чем же могла прельстить его она, бедная крестьянка? Она никогда прежде никого так не занимала, а он тосковал и томился в разлуке с нею. Странно, что без нее он ощущал себя несчастным. А что, если отец Франческо ошибся и он не закоренелый грешник? В конце концов, она уверилась в том, что ее духовник заблуждается, хотя бы отчасти. Отца Антонио, по-видимому, не так уж возмутил и поразил ее рассказ; он лучше представлял себе искушения, которым подвергаются мужчины, – возможно, потому, что не всегда был заперт только в стенах монастыря, а много странствовал по стране, проповедуя и просвещая. Если бы он только мог встретиться с кавалером, и поговорить с ним, и вновь сделать его добрым христианином, тогда ее помощь не потребуется, – и тут Агнесса, к своему собственному удивлению, ощутила, как, стоило ей это осознать, в душе ее разверзлась ужасная, зияющая пустота. Почему же ей хочется, чтобы он помнил о ней, если она никогда не сможет ему принадлежать? И все же ничто не внушало ей такой ужас, как мысль о том, что он ее забудет.

Глава 13

Монах и кавалер

Отец Антонио обошел немало улиц древнего города Сорренто в поисках молодого камнереза, а когда разыскал его, потратил немало времени, чтобы объяснить все детали работы, которую хотел ему заказать.

Отец Антонио обнаружил, что тот не столь готов воспылать благочестивым рвением, как он наивно надеялся, а кроме того, самые набожные его увещевания не производили на мастера и малой толики того впечатления, какое оказало на него упоминание имени прекрасной Агнессы: он воспрянул духом, едва услышав, что это Агнессе пришла мысль возвести часовню и что это она преисполнилась желания осуществить богоугодный замысел. Только тут большие черные глаза молодого человека загорелись сочувствием, и он с охотой пообещал в полную меру своих сил и способностей вытесать изваяния для часовни.

– Когда-то, несколько лет тому назад, я был знаком с прекрасной Агнессой, – поведал он. – В последнее время она на меня даже не глядит, но все же я ее боготворю. Да и кто бы не проникся к ней любовью, хоть раз взглянув на нее? Не думаю, чтобы она была столь жестокосердна, сколь кажется, – это бабушка и священники не позволяют ей даже поднять глаза, когда кто-нибудь из нас, молодых холостяков, проходит мимо. За последние пять лет мне только два раза удалось встретиться с ней глазами, а потом я еще сумел подобраться поближе к чаше со святой водой в престольный праздник, когда там была изрядная толчея, и подал ей святой воды на пальце, и тогда она улыбнулась и поблагодарила меня. Вот все это время я только и живу, что памятью о двух ее улыбках. Может быть, если стану работать на славу, она еще раз мне улыбнется, а может быть, даже скажет: «Спасибо, мой добрый Пьетро!» – как она обыкновенно говорила много лет тому назад, когда я приносил ей птичьи яйца или помогал перейти глубокую лощину.

– Что ж, мой добрый мальчик, старайся изо всех сил, – наставлял монах, – и пусть часовня будет из чистейшего белоснежного мрамора. Все расходы я возьму на себя: деньги мне пожертвуют на благое дело состоятельные люди.

– С вашего позволения, святой отец, – сказал Пьетро, – я знаю одно место неподалеку отсюда, на берегу моря, где в древности стоял языческий храм: там можно выкопать длинные колонны чистого белоснежного мрамора, сплошь покрытые языческими изображениями. Вот только как полагает ваше преподобие: пристало ли использовать их для благочестивых христианских целей?

– Конечно пристало, так даже лучше, мальчик мой! Так даже лучше! – радостно откликнулся монах. – Лишь бы мрамор был чистый и белоснежный, а пустить его на строительство часовни – все равно что обратить в христианство язычника. Достаточно нескольких ударов резца, чтобы сбить барельефы с нагими нимфами и тому подобный вздор, а вместо них высечь фигуры святых дев, скромно окутанных с головы до ног покрывалом, как подобает набожным христианкам.

– Я приготовлю лодку и наведаюсь туда сегодня же вечером, – пообещал Пьетро. – И, сударь, надеюсь, вы не сочтете за дерзость, если я попрошу вас, когда вы ее увидите, передать Агнессе вот эту лилию на память от товарища по детским играм.

– Непременно передам, мальчик мой! А вот сейчас припоминаю, что она говорила о тебе приязненно, как о друге детства, но добавила, что бабушка теперь не разрешает ей даже поднять на тебя глаза.

– Да, в точности так! – подтвердил Пьетро. – Старуха Эльза бережет ее, как своего птенца – злая орлица, с острым клювом и длинными когтями; она не дает бедняжке даже порадоваться юности. Ходят слухи, будто она намерена выдать ее за какого-то богатого старика, а еще ходят слухи, будто она хочет заточить ее в монастыре, а это, мне думается, станет ударом и великой потерей для мира. Существует множество женщин, на которых никто второй раз и не взглянет, так вот пусть они и идут в монастырь, а прекрасное лицо, как у Агнессы, – это что-то вроде псалма, оно настраивает на добродетельный и благочестивый лад.

– Что ж, мальчик мой, трудись усердно и богобоязненно над мраморами этой часовни, и осмелюсь пообещать, что эта прекрасная девица не раз тебе улыбнется, ибо она всем сердцем жаждет восславить Господа и его святых и ласково посмотрит на каждого, кто будет вместе с нею творить эти благодеяния. Какое-то время я буду заглядывать к тебе каждый день, пока не уверюсь, что труд твой идет на лад.

С этими словами монах отправился восвояси. Как раз когда он выходил из дому, кто-то слегка задел его, проворно пробегая мимо по улице. Быстроглазый монах тотчас узнал в прохожем кавалера, которого видел в саду несколько дней тому назад. Лицо и весь облик кавалера забыть было нелегко, и монах, немного отстав, двинулся за ним, решив, если увидит, что тот завернул в какой-то дом, проследовать за ним и настоять, что им необходимо поговорить.

Так он и поступил; заметив, что кавалер, пройдя под низкой аркой, входит на постоялый двор, он приблизился и обратился к нему, воздев руку в благословляющем жесте:

– Да благословит тебя Господь, сын мой!

– Что вам угодно от меня, святой отец? – спросил кавалер, бросив на монаха быстрый и подозрительный взгляд.

– Я хотел бы, чтобы ты уделил мне несколько минут по важному делу, – мягко произнес монах.

При звуках его голоса кавалер несколько изменился в лице, словно бы что-то припоминая, а потом пристально посмотрел на монаха, точно пытаясь восстановить в памяти, где он видел его прежде. Внезапно лицо его озарилось радостью узнавания, и все его поведение тотчас сделалось более сердечным.

– Святой отец, – произнес он, – мое бедное жилище и мой досуг – к вашим услугам, я готов выслушать вас по любому делу, какое вам будет угодно обсудить со мною.

Тут он провел монаха по сырой, дурно пахнущей лестнице и распахнул перед ним дверь той комнаты, где мы уже видели его однажды. Закрыв дверь, он сел за единственный шаткий стол, которым могло похвастаться его пристанище, и жестом пригласил монаха садиться, а потом, сняв шляпу с плюмажем, небрежно бросил ее рядом с собой. Проведя белой изящной рукой по черным кудрям, непринужденно откинул их со лба и, опершись подбородком на руку, устремил взор сверкающих глаз на монаха, словно бы безмолвно требуя объявить суть его визита.

– Синьор, – проговорил монах столь свойственным ему мягким, примирительным тоном, – я бы хотел заручиться вашей поддержкой в одном христианском начинании, осуществление которого взял здесь на себя. Господь ниспослал одной благочестивой юной девице, живущей в здешних краях, замысел возвести часовню в честь Пресвятой Девы и Младенца Иисуса в ущелье Сорренто, поблизости. Ночью место это выглядит весьма мрачно, и, говорят, там обитают злые духи. И вот моя прекрасная племянница, неустанно помышляющая о небесном, попросила меня нарисовать эскиз этой часовни, и я, в силу своих скромных способностей, его исполнил. Посмотрите, сударь, на эти рисунки.

Монах положил их на стол, а когда принялся объяснять молодому человеку план часовни и детали рисунков, на бледных щеках его выступил едва заметный румянец творческого воодушевления и гордости.

Кавалер внимал ему вежливо, но, судя по всему, без особого интереса, пока монах не извлек из папки лист бумаги и не произнес:

– А это, сударь, мои слабые, жалкие попытки запечатлеть священный облик Богоматери, который я намерен написать для часовни.

Монах положил на стол лист, и кавалер, с внезапным восклицанием, схватил его и впился в него глазами.

– Это она! – проговорил он. – Она, собственной персоной! Божественная Агнесса, чистая лилия, чудная звезда, несравненная среди женщин!

– Вижу, вы уловили сходство, – промолвил монах, слегка покраснев. – Знаю, многим представляется сомнительным обычай показывать священные предметы в образе земных, но если какой-нибудь смертный особенно одарен Божественным духом, воссиявшим даже на лице его, то, возможно, сама Пресвятая Дева избрала его, дабы открыться в нем.

Кавалер так пожирал глазами рисунок, что едва ли слышал произнесенные извиняющимся тоном речи монаха; держа изображение Богоматери на вытянутой руке, он принялся с восхищением пристально разглядывать его.

– Вы, несомненно, талантливый рисовальщик, святой отец, – сказал он. – Кто бы мог подумать, что под монашеским куколем таится такой творческий дар.

– Я насельник монастыря Сан-Марко во Флоренции, о котором вы, может быть, слышали, – ответил отец Антонио, – и недостойный последователь Фра Беато Анджелико, Божественные видения которого вечно пребудут с нами, и в неменьшей степени ученик знаменитого Савонаролы, слава которого гремит по всей Италии.

– Савонаролы? – с живостью откликнулся его собеседник. – Это упоминание его имени заставляет трепетать грешников и злодеев, называющих себя папой и кардиналами? Вся Италия, весь христианский мир протягивает ему руку, моля избавить их от этих мерзавцев. Отец мой, расскажите мне о Савонароле: как живет он и чего добился?

– Сын мой, вот уже много месяцев, как я покинул Флоренцию; с тех пор я пребывал в местах глухих и отдаленных, поправляя часовни и божницы и наставляя самых бедных и жалких из стада Господня, рассеянного и брошенного праздными пастырями, которые только о том и думают, как бы насытиться плотью и согреться руном тех овец, за коих пожертвовал жизнью Добрый Пастырь. Обязанности на меня были возложены самые скромные и простые, ведь мне не дано обличать и разить словом, подобно моему великому учителю.

– Так, значит, вы не слышали, – подхватил кавалер, – что его отлучили от церкви?

– Знаю, ему угрожали такой карой, – откликнулся монах. – Но я не думал, что эта участь может постигнуть человека столь святой жизни, столь безупречной нравственности, столь явно и столь открыто вверившего себя Господу, что в нем словно бы возродились дарования первых апостолов.

– Всем известно, что Сатана всегда ненавидит Господа, – произнес кавалер. – А если и есть на земле кто-то, одержимый дьяволом, это Александр и его клевреты. На них лежит печать их омерзительных пороков, и печатью этой отметил их сам дьявол, признав в них свое отродье. Дьявол воцарился на Святом престоле, похитил папские регалии и издает законы и указы, направленные против добрых христиан. Что же делать им в таком случае?

Монах вздохнул с встревоженным видом.

– Трудно сказать, – отвечал он. – Мне известно лишь, что еще до того, как я уехал из Флоренции, наш настоятель написал французскому королю об ужасном положении вещей в Риме и всячески подвигал его созвать церковный собор. Но я очень опасаюсь, что послание это попало в руки папы.

– Я скажу вам, что делать, святой отец! – воскликнул молодой человек, вскакивая с места и хватаясь за меч. – Мы должны сражаться! Нашу судьбу надобно решать мечом! Разве не мечом был отнят у неверных Гроб Господень? А теперь мечом надлежит спасти священный город от неверных более гнусных, чем турки. Если мы потерпим такие мерзости в священном городе, то через какие-нибудь двадцать лет на земле не останется христиан. Александр, Чезаре Борджиа и синьора Лукреция одним своим существованием грозят изгнать религию из мира. Глядя на них, мы жаждем вернуться к язычеству наших предков-римлян, которые вели жизнь достойную и высоконравственную и совершали подвиги, презирая взяточничество и обман. Они почитали Бога своими благородными деяниями, хотя и почти ничего о Нем не ведали. Но папа и его присные позорят матерей, которые произвели их на свет.

– Все, что ты говоришь, – правда, до единого слова, сын мой, – промолвил монах. – Увы! Вся тварь совокупно стенает и мучится[41] от творимых ими бесчинств. Часто видел я, как настоятель наш терзался и боролся с Богом[42], пытаясь понять, за что ниспосланы нам эти страдания. Ибо к чему исходили мы вдоль и поперек всю Италию, проповедуя и радея о насаждении в народе нравственности, если с самой горы Сионской, с высоты святилища, струятся мерзостные потоки грязи? Кажется, настала пора, когда терпеть это уж нет мочи.

– Что ж, если дело дойдет до восстановления нашей поруганной веры силой оружия, – произнес кавалер, – передайте своему настоятелю, что у Агостино Сарелли есть отряд из сотни испытанных воинов и неприступная крепость в горах, где он может найти прибежище и где мы с радостью будем внимать Слову Божьему из его чистых уст. Они бранят нас разбойниками – это нас-то, покинувших совет нечестивых, чтобы жить честно и добродетельно. Среди нас не найдется ни единого, у кого коварная жестокость папы и его присных не отняла бы дом, земли, братьев, родителей, детей или друзей. Есть те, чьи жены и сестры были похищены и силой заключены в гарем Борджиа, есть те, у кого на глазах пытали и мучили детей, те, у кого на глазах родных и любимых убивали эти адские псы, занимающие сейчас Престол Господень и издающие законы от имени Христа. Существует ли Бог? И если да, то почему Он безмолвствует?

– Да, сын мой, Бог существует, – проговорил монах, – но пути Его неисповедимы. Ибо пред очами Его тысяча лет, как день вчерашний, когда он прошел, и как стража в ночи[43]. Грядет Бог наш, и не в безмолвии[44].

– Быть может, вам неизвестно, святой отец, – продолжал молодой человек, – что я тоже отлучен от церкви. А отлучен я от церкви потому, что, когда Чезаре Борджиа убил моего старшего брата, обесчестил и убил мою сестру, захватил все наши земли и имения и получил полную защиту и одобрение папы, подтвердившего его право на все эти чудовищные деяния, я объявил папу наместником не Бога, но дьявола. Я не покорюсь ему и не приму его как правителя; я и мои люди дадим ему и его войску в наших горах достойный отпор тем оружием, что вложил нам в руки Бог.

– Да пребудет с тобой Господь, сын мой! – промолвил монах. – И да спасет Господь церковь Свою из этих глубоких вод! Конечно, церковь эта чудесна и прекрасна, а украшением ее служат бесчисленные святые и мученики, с радостью отдавшие за нее бесценную жизнь свою, и строится она на свидетельствах праведности, молитв, милосердных подаяний и благотворительности, что освятили самую пыль на дорогах нашей Италии. Для чего разрушил Ты ограды виноградной лозы, так что ее обрывают все, проходящие мимо? Лесной вепрь подрывает ее, и полевой зверь объедает ее. Боже сил, обратись же, призри с неба, и воззри, и посети виноград сей; охрани то, что насадила десница Твоя![45]

Монах сложил руки и с умоляющим видом возвел очи горе, а по впалым щекам его полились слезы. Множество таких молитв возносили в те дни к небесам безмолвные, измученные, одинокие, неведомые никому души, что стенали и страдали под тяжким бременем, которое в конце концов, когда Господь ниспослал ему сил, сподобился снять с сердца церкви Мартин Лютер.

– Выходит, вы согласны, отец мой, что можно быть преданным анафеме папой, не признавать и отвергать его власть, но все же оставаться христианином?

– Как же иначе? – удивился монах. – Разве я не вижу, как величайшего святого нашего времени, а может быть, и всех времен отлучает от церкви величайший грешник? Но только, сын мой, позволь мне предостеречь тебя. Смотри не забудь почитать истинную церковь, пусть даже во главе ее исчадие ада и порождение лжи и обмана. Тем более почитай таинства, гимны, молитвы, оттого что тебя постигла сия печальная судьба. Есть ли учитель, более преданный, несмотря на невзгоды, своему служению, чем мой настоятель? Кто с большим пылом и рвением радеет о Господе нашем Иисусе Христе, кто исповедует более живую веру в Него, чем мой настоятель? Кто любит Богоматерь более трепетной и нежной сыновней любовью, чем он? Кто более благочестиво сообщается со всеми святыми, чем он? Воистину, иногда мне кажется, что он наяву окружен воинствами небесными, – такой силы исполнены его речи и такой святости – его жизнь.

– Ах! Если бы у меня был такой исповедник! – посетовал Агостино. – Таинства вновь могли бы обрести надо мною власть, и я мог бы очистить душу от неверия.

– Сын мой, – отвечал монах. – Согласись исповедаться перед самым недостойным, но искренним последователем святого пророка, который жаждет твоего спасения. Подари мне блаженство подать тебе церковные таинства, которые принадлежат тебе по праву, ибо ты есть часть паствы Христовой. Приходи ко мне на исповедь в любой день недели – и после того обретешь Господа в сердце своем и вновь воссоединишься с Ним.

– Святой отец, – взволнованно произнес молодой человек, сжимая руку монаха, – я приду на исповедь. Ваши слова принесли мне утешение, но я должен еще их обдумать. Я обещаю вскоре исповедоваться у вас, но не хочу предпринимать этот шаг, не поразмыслив хорошенько. Мне требуется время, чтобы сердце мое прониклось милосердием ко всем на свете.

Монах поднялся, собираясь уходить, и принялся укладывать в папку рисунки.

– Кстати, – промолвил кавалер, бросая на стол несколько золотых монет, – возьмите эти деньги и можете просить у меня еще сколько угодно на благотворительность. Я с радостью заплачу любую сумму, – добавил он, слегка покраснев, – за копию вот этого рисунка. Золото – ничто в сравнении с ним.

– Сын мой, – улыбаясь, спросил монах, – а это в твоих глазах образ любви земной или небесной?

– И тот и другой, отец мой, – отвечал молодой человек, – ибо это милое лицо значит для меня больше, чем молитва или гимн; оно стало для меня таинством, и через него снизошла на меня святая милость Божия.

– Разве не прав был я? – воскликнул восторженно монах. – Ведь есть же на свете те, на кого Пресвятая Дева излила такую благодать, что самая красота их, словно чудесная стезя, ведет на небеса взирающих на эту красоту? Именно таких, ангельски прекрасных, ищет художник, обдумывая украшение часовни, где будут молиться добрые христиане. Хорошо, сын мой, я употреблю ради тебя все свое жалкое искусство, а золото мы, доминиканцы, не берем в уплату, разве что для украшения святых предметов, вроде будущей часовни.

– Скоро ли будет готов рисунок? – с живостью осведомился молодой человек.

– Терпение, терпение, синьор! Рим не сразу строился, и наше искусство должно продвигаться вперед неспешно, но я сделаю все, что в моих силах. Но почему этот образ столь дорог твоему сердцу?

– Отец мой, вы – близкий родственник этой девице?

– Я единственный брат ее бабушки.

– Вы ближайший ее родственник мужского пола, и тогда я объявляю вам, что предлагаю этой девице вступить со мною в честный, законный брак, и она дала мне обещание, что если и станет женою смертного, то только моей.

– Но она не намерена ни за кого выходить, – возразил монах, – по крайней мере, так она мне говорила, хотя бабушка очень хотела бы выдать ее за жениха, которого выберет ей по своему вкусу. Видите ли, моя сестрица Эльза – женщина своенравная и всецело поглощенная земными заботами: переубедить ее непросто, а заставить что-нибудь сделать невозможно.

– И она выбрала ангельски прекрасной деве в мужья какого-то деревенщину, мужлана, который не сумеет оценить по достоинству ее удивительную прелесть? Клянусь всеми святыми, если до этого дойдет, я отвоюю ее у любых женихов и увезу с собой!

– Пока вы можете ничего не опасаться. Сестрица Эльза очень привязана к внучке, она взрастила и вскормила ее с младенчества и не готова с нею расстаться.

– А почему бы мне не попросить ее руки у вашей сестры? – спросил кавалер.

– Синьор, вы отлучены от церкви, и она придет в ужас, узнав о тяготеющей над вами каре. Ни к чему простому народу судить о таких предметах, это не послужит к вящему их просвещению и наставлению. Лучше всего беречь их веру от тревог и сомнений и не внушать им мысль о том, что они могут презирать церковные наказания. Эльзе этого не объяснить, она прогонит вас со своего порога прялкой, а вы же не станете отбиваться от нее мечом? А потом, синьор, вы не только отлучены от церкви, вы еще и человек благородного происхождения, а одно это было бы в глазах моей сестры непреодолимым препятствием, ведь она поклялась на святом кресте, что Агнесса никогда не сочетается браком с представителем вашего сословия.

– А почему она испытывает такую ненависть к знати?

– Когда-то аристократ чудовищно, низко обошелся с матерью Агнессы, ведь по отцу она высокого происхождения.

«Я и сам мог бы об этом догадаться, – сказал себе кавалер. – Речь ее и манеры нисколько не напоминают принятые в ее среде».

– Отец мой, – добавил он, прикасаясь к эфесу меча, – мы, воины, склонны рассекать любой гордиев узел, не важно, сплетен он любовью или верой. Меч – лучший богослов, лучший софист. Мечом легко восстановить справедливость и покарать злодеев, и когда-нибудь, возможно, мечом мы проложим себе дорогу, разрубив и эти тягостные путы.

– Не горячись так, сын мой, не горячись! – остановил его монах. – Проявив терпение, мы ничего не потеряем. Вспомни, сколь долго вырастает по произволению Господню прекрасный цветок из маленького семени, а Он творит в тишине, без шума. Дождись решения Его в покое и молитве – и увидишь, что Он уготовил тебе.

– Быть может, вы и правы, отец мой, – сердечно отвечал кавалер. – Ваши советы просветили и укрепили меня, и я буду и впредь обращаться к вам. Только не позволяйте пугать мою Агнессу историями о моем отлучении от церкви. У благочестивой малютки сердечко разрывается при мысли о моих грехах, а ее духовник явно запретил ей говорить со мною и даже глядеть в мою сторону. Если бы ее сердцу дали волю, оно полетело бы ко мне, как ручная голубица, и я холил и лелеял бы его вечно, но теперь ей кажется греховной любая невинная, подобающая женщине мысль, – вот в какой строгости ее воспитали, бедное мое милое дитя, моего ангела!

– Ее духовник – францисканец, – сказал монах, который, несмотря на всю свою доброту, не мог до конца избавиться от главного предрассудка своего ордена. – Не каждому ниспослан дар наставлять и направлять вверенные ему души.

«Я бы отнял ее у духовника! – сквозь зубы процедил кавалер. – Клянусь, я так и сделаю, если он не угомонится!»

А вслух добавил:

– Святой отец, Агнесса принадлежит мне по праву глубочайшего благоговения и преданности, какую только может испытывать мужчина к женщине, – принадлежит мне, потому что любит меня. Ибо я знаю, что она любит меня, знаю это лучше, чем она отдает себе в том отчет, бедное невинное дитя! И я не отрекусь от нее, чтобы обречь на жалкое существование в холодных стенах монастыря или на жизнь с тупым, невежественным крестьянином. Я человек слова и докажу свое право на нее пред лицом Господа и человека.

– Хорошо-хорошо, сын мой, как я уже говорил, прояви терпение, не все сразу. Для начала помолимся и отойдем ко сну, утро вечера мудренее.

– Что же, святой отец, вы поддержите меня в этом деле? – спросил молодой человек.

– Сын мой, я желаю тебе всяческого счастья, и, если союз ваш будет заключен ко благу вас обоих, я готов поддержать тебя. Но, как я уже говорил, не торопись, потерпи. Мы должны понять, как поступить. Я выясню, как обстоят дела, и можешь быть уверен: если пойму, что это не противоречит моей совести, помогу тебе.

– Спасибо, святой отец, спасибо! – воскликнул молодой человек и преклонил колени, принимая прощальное благословение монаха.

– Мне кажется, – добавил монах, остановившись на пороге и еще раз оборачиваясь, – тебе не стоит навещать меня в моем нынешнем жилище, а не то поднимется буря, усмирить которую я не сумею. По воле людей куда более могущественных, чем я, она обрушится на бедняжку с такой силой, что сердечко ее может не выдержать и святые призовут ее к себе слишком рано.

– Хорошо, святой отец, тогда приходите сюда ко мне завтра, в это же время, если считаете меня хоть сколько-то достойным своего пастырского наставления.

– Буду рад подать его тебе, сын мой, – промолвил монах. – Да будет так.

И он вышел из дому как раз в тот миг, когда соборный колокол стал призывать на вечернюю молитву, а все прохожие склонили голову, благоговейно шепча святые слова.

Глава 14

Борьба в душе монаха

Золотистый солнечный свет весеннего утра, падая в тенистый внутренний двор-клуатр капуцинского монастыря, терял всю свою яркость, приобретая неожиданно мрачный оттенок. Рыжевато-коричневые стены были испещрены желтыми и оранжевыми пятнами лишайника, а из трещин там и сям выглядывали неустрашимые пучки травы или даже золотистых цветов, выделявшиеся на фоне общей полутьмы. Галереи с каменными арками окружали квадратную площадку, усаженную темным кустарником. Росли здесь и высокие траурные кипарисы, судя по невероятной их вышине и словно покрытым ржавчиной, густым, намертво сцепившимся веткам, появившиеся здесь в незапамятной древности. Виднелись здесь и тощие узловатые оливы, со стволами, искривленными настолько, что они стали походить на свернувшихся в клубок змей, с ветками, скрученными так, словно какой-то злобный великан пытался сплести из них венок, с буграми и наростами на коре, точно замершие в диких, неестественных судорогах. Вид всех этих растений был таков, будто это пустота исторгла их в каких-то невероятных, спазматических конвульсиях, а не произвела на свет спокойно и мягко развивающаяся природа. Попадались в монастырском дворе и разросшиеся розетки алоэ, с голыми остовами высохших цветочных стеблей, возвышающимися над темными мясистыми листьями или уже отпавшими и гниющими на земле рядом с ними. Внутренний двор монастыря явно предназначался для выращивания кустарников и цветов, но буйная древесная поросль уже давно настолько лишила их солнечного света и свежего воздуха, что даже трава не могла укорениться под ее ветвями. Землю сплошь покрывал слой влажного зеленого мха, на котором кое-где валялись опавшие мертвые сучья да виднелись папоротники и плауны, ушедшие своими зелеными ворсистыми корнями глубоко в сырую почву. Несколько полуувядших роз и жасминов, сохранившихся от тех дней, когда здесь царили цветы, до сих пор боролись за существование, но вид имели столь бледный и вялый, что явно проигрывали схватку, и тянулись ввысь словно бы в мучительной жажде захватить хоть глоток воздуха посвежее. На самом деле весь сад мог показаться символом той жизни, что его окружала: остановившейся в своем развитии, нездоровой и погруженной в глубокий застой, оторванной от яркости и многообразия, даваемого той открытостью и свободой, – жизни, где сильные натуры, пытаясь вырваться, подвергаются калечащему, уродующему воздействию окружающей обстановки, а слабые обретают в ней подходящий приют, низменный и недостойный.

Мы показали светлую сторону монастырской жизни в описываемую эпоху: монастыри до сих пор представали на страницах нашей книги обителью несчастных, беспомощных женщин во дни политических потрясений и переворотов, желанным пристанищем, где художник, поэт, ученый и мыслитель могли обрести ничем не нарушаемый покой и духовно совершенствоваться под благодетельной защитой религии. Однако мы погрешили бы против истины, если бы, хорошо зная человеческую природу, не допустили, что монастырская жизнь не столь возвышенного и утонченного ордена весьма отличалась от изображенной нами картины. Вполне очевидно, что общины, обеспечивавшие каждому своему члену средства к существованию, не требовавшие от него физического труда и не возлагавшие на него ответственность за содержание семьи, со временем превращались в рассадник праздности и расточительности, которыми единственно и руководствовались многие и многие «служители Господа», наводнившие обители. Во все века, во все времена преобладали те, кто не имел никаких высоких устремлений, а одухотворенные и утонченные являли исключение. Именно большинству Иисус сказал: «Вы ищете Меня не потому, что видели чудеса, но потому, что вы ели хлеб и насытились»[46], – и большинство до сего дня придерживается такого образа мыслей.

Монастырь, о котором идет речь, несколько лет возглавлял снисходительный, веселый брат Джироламо, уживчивый, сговорчивый, толстый, имевший весьма смутные представления о порядке и в своих взглядах на жизнь едва ли не подобный Анакреонту[47]. Посты он ненавидел, ночные молебны находил вредными для здоровья, но считался тонким ценителем оливок и вина, а во время пастырских визитов давал ценные советы по поводу варки макарон, отменный рецепт которых изобрел самостоятельно. Что же касается монастырских погребов и кладовых, то в бытность его приором они столь неустанно соблазняли братию, сделавшись источником постоянного шума и веселья, что число их угрожало слишком возрасти. Пока он стоял во главе обители, монахи только и делали, что нежились, развалившись на солнышке и вполне наслаждаясь dolce far niente[48], как это принято повсюду в южных широтах. Они ели и пили, спали и храпели; их пастырские визиты в близлежащие селенья едва ли способны были укрепить кого-то в вере или упрочить нравственность народа; они играли в карты и в кости, частенько прикладывались к бутылке, распевали песни самого недуховного содержания и, нося за поясом свой личный ключ от рая, являли самую веселую команду корабля, отправляющегося в вечность, которую только можно было вообразить. Надо признать, что климат и роскошные пейзажи Южной Италии куда более располагают к праздным удовольствиям, чем к суровому и мрачному существованию истинного христианского воина, проводящего свой век в непрерывных сражениях. Солнечные равнины Капуи оказали совершенно расслабляющее воздействие на солдат Ганнибала, отказавшихся идти в бой, а древние поэты не случайно поселили в этих прелестных краях сирен, ввергавших в безумие своими сладостными песнями, и Цирцею, чары которой обращали в зверей тех, кто имел несчастье в нее влюбиться. Если и существовал где-нибудь рай лотофага, то здесь, в окрестностях Сорренто, с их изумительно яркими небесами, волшебными морскими берегами, легкими, умиротворяющими ветрами, призрачной туманной дымкой: все они, словно коварные заговорщики, тщатся лишить нас воли и энергии и превратить нашу жизнь в царство либо вялой, полусонной апатии, либо безумного лихорадочного бреда.

Христианская вера стала быстро и решительно распространяться в итальянском народе не из роскошных, томных, праздных южных областей. Она пришла с севера, из горных краев, с суровых и светлых вершин Флоренции, Перуджи и Ассизи, где в интеллектуальной и нравственной сфере сохранилось что-то от прежней этрусской серьезности и мрачности.

Нетрудно вообразить тупой ужас и беспомощное смятение этих довольных, расслабленных монахов-эпикурейцев, когда на них внезапно обрушился новый настоятель, доведенный до белого каления и едва ли не искрящийся, наподобие шипящего стального слитка, только что извлеченного из горнила нового религиозного опыта, пылающий и содрогающийся при виде представших ему ужасных картин потустороннего мира – бледный, исхудалый, страстный, нетерпеливый, исполненный благочестивого трепета, но не утративший ни неутомимой энергии воина, ни надменной привычки повелевать, свойственной аристократу. Он предпринял реформы, не давая пощады никому: сонных монахов вытаскивал из постелей на ночную молитву, расцвечивая ее столь живыми описаниями адского пламени и самых изобретательных вечных мук, что повергал в ужас даже начисто лишенных воображения. Он положил конец обжорству и винопитию; изысканные старые вина он поместил под прочный замок и выдавал лишь недужным и неимущим мирянам из числа живших по соседству; все церковные посты и все давно забытые орденские правила отныне соблюдались неукоснительно, сурово и без всякой оглядки на лица. Разумеется, монахи возненавидели своего нового настоятеля всеми силами души, которые еще не истребили в них леность и любовь к удобству, но все они трепетали перед ним, ибо в человеческом обществе негласно существует строй, основанный на властности и превосходстве, и когда в толпе нерешительных, туповатых и заурядных появляется кто-то целеустремленный и исполненный пламенной энергии, он подчиняет их, парализуя их волю и вызывая то же оцепенение, что и большой, мощный электрический угорь – у стайки мелких, незначительных рыбешек. Более смелые, обнаружившие хотя бы малейшие поползновения к бунту, подверглись столь незамедлительным и жестоким карам, были брошены в монастырскую темницу и посажены на хлеб и воду, что натуры менее храбрые предпочли примкнуть к стороне более могущественной, втайне решившись обманом достичь того, чего отчаялись добиться силой.

В то утро, о котором идет речь, на каменной скамье у одной из арок можно было увидеть двоих сидящих в ленивых позах монахов, безучастно уставившихся на описанный выше маленький, мрачный и запущенный клочок сада. Один из них, отец Ансельмо, был тучен, медлителен, черты имел грубые и неправильные, а взгляд проницательный и исполненный затаенного коварства: вся его манера выдавала в нем осмотрительного и осторожного сластолюбца. Другой, отец Иоганнес, был худ, жилист и гибок, с руками, напоминающими птичьи когти, и глазами, приводящими на память хитроумие и лукавство змеи. В улыбке его читалось любопытное сочетание все той же проницательности и злобы. Время от времени он краешком глаза косился на своего собеседника, дабы понять, какое впечатление производят его слова, а кроме того, то и дело внезапно перебивал сам себя на полуслове, вскидывал голову и с опаской оглядывался, не подслушивает ли кто-нибудь, что свидетельствовало о постоянном недоверии, испытываемом им к окружающим.

– Нашего благочестивого настоятеля почти все утро нет на месте, – наконец произнес он.

Это наблюдение было сделано самым ровным и вкрадчивым тоном, однако в нем сквозило столь явное сомнение и любопытство, что, казалось, говорящий втайне обвиняет настоятеля в чем-то неблаговидном.

– Вот как? – откликнулся его товарищ, явно уловив в его словах смутное, скрытое подозрение, но, очевидно, не желая ему довериться и связать себя откровенностью.

– Да, – подтвердил первый, – ревность ко благу дома Божьего снедает его[49], благочестивого!

– Воистину благочестивого! – подхватил второй, закатывая глаза и глубоко вздыхая, отчего все его тучное тело затряслось, словно желе.

– Если он и далее будет продолжать в том же духе, – изрек отец Иоганнес, – вскоре в нем не останется ничего земного, и святые призовут его к себе.

Отец Ансельмо издал некое подобие набожного стона, но тем не менее бросил зоркий, проницательный взгляд на собеседника.

– Что станется с монастырем, если его не будет? – вопрошал отец Иоганнес. – Все благословенные реформы, которые он провел, окончатся ничем, ведь мы по природе своей чудовищно развращены и так и норовим изваляться в грязи греха и порока. Но как он воспитал нас, как усовершенствовал нашу натуру! Конечно, иногда он прибегал к слишком уж суровым средствам. Помню, братец, он заточил тебя в подземной темнице более чем на десять дней! Сердце мое за тебя изболелось, но, полагаю, ты сам понимаешь, что это было необходимо, дабы подвигнуть тебя на духовное совершенствование, благодаря коему ты достиг своей нынешней святости.

Грубые, чувственные черты отца Ансельмо залил багровый румянец, но чем именно он был вызван – гневом или страхом, – сказать было невозможно, однако он бросил на своего собеседника быстрый взгляд, который, если бы взгляды могли убивать, сразил бы его наповал, но тотчас же надел маску лицемерного смирения и отвечал:

– Благодарю за сочувствие, дражайший брат. Помню, и я сострадал тебе, когда на целую неделю тебя посадили на хлеб и воду, вкушать которые тебя обязали с пола, стоя на коленях, пока все мы сидели за столом. Какое же блаженство должен испытывать тот, чью гордыню так сокрушают! Когда наш дорогой, благословенный настоятель впервые пришел к нам, ты был словно бык, не привыкший к ярму, но как же ты теперь переменился! Какой же мир снизошел, наверно, на твою душу! Как же ты его любишь!

– Думаю, мы любим его примерно в одинаковой мере, – отвечал отец Иоганнес, и все его смуглое, исхудалое лицо исказилось с трудом сдерживаемой злобой. – Труды его и усилия мы благословляем неустанно. Нечасто доброму пастырю попадается столь любящее стадо. Я слышал, что великий Пьер Абеляр не встретил такой благодарности. Его попытались отравить вином для причастия.

– Какая бессмыслица, какая нелепость! – поспешно перебил отец Ансельмо. – Как будто кровь Спасителя нашего можно обратить в яд!

– Брат, в этом нет никаких сомнений, – стал настаивать его собеседник тоном самым невинным и смиренным.

– Нет никаких сомнений в том, что кровь Христову можно обратить в яд? – переспросил другой, явно искренне ужаснувшись.

– Прискорбно вспоминать об этом, – произнес отец Иоганнес, – но в те дни, когда я был еще богохульным, нечестивым безбожником, я провел подобный опыт на собаке, и бедный пес издох через пять минут. Ах, брат мой, – добавил он, заметив, что тучный его товарищ не на шутку взволновался, – ты видишь перед собой самого закоренелого грешника! Иуда – праведник по сравнению со мной, однако таково торжество благодати, что я сделался недостойным членом этого благочестивейшего и блаженнейшего братства! Впрочем, я ежедневно приношу покаяние в грехах, облачаясь во власяницу и посыпая голову пеплом.

– Но, брат Иоганнес, неужели все так и было? Неужели так все и произошло? – осведомился ошеломленный отец Ансельмо. – Где же тогда наша вера?

– Неужели наша вера зиждется на человеческом разуме или на свидетельстве наших чувств, брат Ансельмо? Я не устаю благословлять Господа за то, что сумел достичь такого просветления, когда могу сказать: «Верую, ибо абсурдно»[50]. Да, брат мой, я точно знаю, что людей святой жизни, вроде нашего настоятеля, которые отказывались даже пригубить вино, как делают для услаждения утробы и духа своего миряне, безбожные злодеи иногда губили, отравив кубок с вином для причастия, – вот сколь свирепствует Сатана в нашей растленной душе!

– Не возьму в толк, к чему ты клонишь, – отвечал отец Ансельмо, по-прежнему озадаченный.

– Брат мой, – проговорил отец Иоганнес, – позволь недостойному грешнику напомнить, что тебе и не положено ни во что вникать; все, что требует от тебя наша святейшая религия, – это закрыть глаза и уверовать, а для духовных очей, во всем полагающихся на веру, все возможно.

– Кстати, говоря о делах мирских, – добавил он, устремляя на собеседника особенно многозначительный взгляд, – кто бы мог поверить, что ты соблюдаешь все посты нашего ордена и посты дополнительные, которые нашему блаженному настоятелю угодно было назначить нам, – а ты ведь наверняка неукоснительно их соблюдаешь? Глядя на тебя, циничный мирянин мог бы поклясться, что такая полнота и такой румянец – следствие обильных трапез и обильного же пития; но мы-то помним, что дети иудейские на пирах Навуходоносора отвергали изысканные яства, но все же не спали с тела[51].

При этом едком замечании, попавшем точно в цель, на лице отца Ансельмо отразились гнев и страх, и эта смена чувств не ускользнула от зоркого взгляда отца Иоганнеса, который продолжал:

– Я указал на тебя нашему святому отцу как на поразительный пример пользы воздержанности и умеренности, свидетельствующий о том, что в церкви еще не миновали дни чудес, как уверяют некоторые скептики. Он устремил на тебя взор и, кажется, принялся разглядывать тебя весьма внимательно. Не сомневаюсь, он, блаженный святой, окажет тебе честь, как следует разобрав твой случай и задав тебе ряд вопросов!

Отец Ансельмо беспокойно заерзал на скамье и украдкой покосился на собеседника, пытаясь понять, насколько ему известно истинное положение вещей, и отвечал совсем невпопад:

– До чего же запущен этот сад! Как же нам не хватает старого отца Анджело, который всегда следил за ним, подстригал и убирал! Наш настоятель слишком поглощен мыслями о небесном, чтобы помышлять о земных заботах, потому-то все так и получается.

Отец Иоганнес, поблескивая глазами, наблюдал за его попытками направить разговор в иное русло со скрытым злорадством, потом словно погрузился в созерцание и вдруг возобновил беседу именно там, где прервал ее, то есть вернувшись к столь неприятной отцу Ансельмо теме:

– Припоминаю, брат Ансельмо, что вчера ночью, когда ты вышел из своей кельи на молитву, речь у тебя была невнятная, глаза – мутные и осоловелые, а походка – неуверенная. Кто угодно готов был бы поклясться, что ты напился молодого вина, но мы-то знали, что сие есть следствие поста и благочестивых упражнений, опьяняющих душу святым восторгом, как случилось со святыми апостолами на Пятидесятницу[52]. Я обратил внимание нашего святого отца на это обстоятельство, и он, по-видимому, рассмотрел его самым серьезным образом, ведь он неотступно следил за тобою на протяжении всей службы. Сколь блаженна подобная бдительность!

– Черт бы его побрал! – выругался отец Ансельмо, внезапно застигнутый врасплох, но, спохватившись, тотчас же смущенно добавил: – Я хочу сказать…

– Понимаю тебя, брат мой, – промолвил отец Иоганнес, – это прорывается из-под спуда твоя прежняя, еще не до конца укрощенная низменная, животная природа. Еще немного умерщвления плоти, требующего заточения в казематах, где тебе так понравилось, и она будет окончательно побеждена.

– Но ты же не донесешь на меня? – с испуганным видом пролепетал отец Ансельмо.

– Полагаю, это мой долг, – со вздохом проговорил отец Иоганнес, – но я жалкий грешник и потому не мог бы найти в себе решимости прибегнуть к столь суровым мерам, как наш блаженный отец. Если бы я стал настоятелем монастыря, как первоначально предполагалось, в обители установились бы совсем иные правила! Я запятнал бы себя преступной мягкостью и снисходительностью. Какое же счастье, что настоятелем назначили его, а не жалкого грешника вроде меня!

– Кстати, скажи мне, отец Иоганнес, – у тебя же глаза зоркие, как у рыси, – точно ли наш настоятель столь добродетелен, каким кажется? Или он втайне ищет какого-то утешения и предается каким-то удовольствиям, как и все мы? Ведь никто не в силах выдержать долго на верхней ступени Лестницы райской. Скажу тебе честно, между нами, когда нам читали житие святого Симеона Столпника, я не в силах был поверить, будто он много лет провел, стоя наверху колонны, и ни разу не спустился. Бьюсь об заклад, старик время от времени, пока весь мир спал, тихонько слезал вниз, оставляя на посту кого-то вместо себя, а сам тем временем чем-то себя услаждал. Разве не так?

– Мне приказано верить – и я верю, – благочестиво отвечал отец Иоганнес, потупив глаза долу, – и потом, дорогой брат, не пристало грешнику вроде меня осуждать других, однако мне кажется, что ты слишком увлекаешься созерцанием плотских соблазнов. Если же взять образ жизни нашего святого отца, я совершенно убежден, что самый пристальный и строгий взгляд не различит в его поведении ничего, что шло бы вразрез с его возвышенным призванием. Он почти ничего не ест, вкушая за трапезой разве что по горстке рубленого шпината или какой-нибудь горькой травы, сваренной без соли, по скоромным дням, а в постные дни приправляет это кушанье пеплом, в соответствии с благочестивым правилом. Сну он, по-моему, и вовсе не предается, ведь ни разу, постучавшись к нему в келью ночью, я не застал его спящим. Он неустанно молится или читает требник. Ложем служит ему в келье грубый, жесткий топчан, изголовьем – жесткая подушка, однако он сетует, что ложе это искушает его, маня предаться праздности.

Отец Ансельмо с унылым видом пожал пухлыми плечами.

– Это все годится тем, кто избрал тернистый путь в рай, – проговорил он. – Но к чему им гнать по этой стезе и всю паству?

– Не буду спорить, брат Ансельмо, – откликнулся отец Иоганнес. – Но в конце концов паства возрадуется тяжким испытаниям, уверяю тебя. Насколько я понимаю, настоятель намерен еще строже взнуздать нас, подчинив железной дисциплине. Мы должны благодарить его.

– Благодарить? Да мы у него скоро ни ахнуть, ни вздохнуть не сможем, – возроптал отец Ансельмо. – Скоро и дышать забудем от страха.

– Ш-ш-ш! Тише! Вот он идет! – предупредил товарища отец Иоганнес. – Да что это с ним? Он словно не в себе, он словно обезумел.

И точно, через мгновение по коридору спешно прошел отец Франческо; его глубоко посаженные глаза сверкали, а исхудалые щеки заливал лихорадочный румянец. Он никак не ответил на приветствия подобострастных монахов; более того, почти не замечая их, он, не разбирая дороги, устремился по галерее к себе в келью, с громким стуком захлопнул за собой дверь и заперся на замок.

– А теперь-то что на него нашло? – удивился отец Ансельмо.

Отец Иоганнес осторожно подкрался на несколько шагов, потом замер, вытянув тощую шею, и прислушался к тому, что происходит за дверью кельи, где исчез настоятель. Вся его поза, весь его облик, злорадно поблескивающие глаза напоминали змею, которая, прежде чем броситься на жертву, застывает, удовлетворенно созерцая добычу.

«Что-то гнетет его, что-то снедает, – сказал он самому себе. – Что бы это могло быть?»

А за тяжелой дубовой дверью скрывалась тесная келья, лишенная почти всего, что принято считать удобствами в человеческом жилище. Украшением самого простого, грубо сколоченного стола служил череп с пустыми глазницами и оскаленными в усмешке зубами – самый заметный предмет в монашеской келье. За черепом возвышалось большое распятие, явно выполненное не рядовым мастером и обнаруживающее признаки искусной флорентийской работы, – возможно, одна из немногих реликвий, сохранивших память о роскоши, в которой некогда жил богатый аристократ, ныне отрекшийся от своего имени и земных сокровищ и заживо схоронивший себя в этой келье. На столе лежал открытый рукописный требник, великолепно иллюстрированный яркими рисунками, и причудливые формы его заставок, виньеток, инициалов, блеск золота и серебра на его страницах составляли разительный контраст с царившей в келье скудостью и убожеством. Эта книга также свято хранилась в его семье на протяжении многих поколений; последняя, едва теплившаяся привязанность близких принесла ему этот дар, дозволяемый монастырским уставом и сделавшийся желанным и верным товарищем в той исполненной покаяния и самоотречения жизни, которую он добровольно избрал.

Отец Франческо только что вернулся из исповедальни, сцену в которой мы описали выше. В этот день он пережил одно из тех мучительных, незабываемых душевных откровений, которые иногда за миг развеивают иллюзию, лелеемую на протяжении долгих лет. Отныне самообман рассеялся, отец Франческо не мог более ни скрывать от себя истину, ни избегать ее. Он любил Агнессу, он осознавал это, он повторял это себе снова и снова с неистовым, неукротимым упорством, и в этот час все его существо, казалось, восстало против ужасных препятствий, воздвигнутых миром на пути его страсти и грозивших ее уничтожить. Теперь он ясно отдавал себе отчет в том, что все, что он именовал отеческой нежностью, пастырским усердием, христианским единением и тысячей других евангельских имен, являлось не чем иным, как страстью, охватившей все его существо и подчинившей себе его душу. Где же ему искать убежища от этого всевластного, могущественного урагана? Существовал ли хоть один гимн, хоть одна молитва, которая бы не связывалась для него с ее образом? Ведь именно этот гимн он велел ей когда-то выучить наизусть, дабы укрепиться в вере, ведь именно о том гимне она когда-то говорила ему как о наиболее полно выражающем ее чувства. А смысл именно этой молитвы он когда-то разъяснил ей и до сих пор помнил, каким чудесным светом озарились ее глаза, неотрывно и доверчиво глядевшие в его глаза. Как же дорога ему была эта безусловная преданность, это нежное, невинное смирение! Как же дорога и как опасна она оказалась!

Всем нам приходилось читать о том, как маленькие речки со спокойным течением, которые мирно несут свои воды, не поднимая ряби и не плеща волнами, пока на пути их не встретится преграда, внезапно преисполняются ярости и гнева, когда их поток пытаются перегородить непреодолимой плотиной. Точно так же и сердечная склонность, какой бы кроткой и нежной она ни была, может превратиться в неукротимую, безудержную страсть, если на пути ее вырастут роковые препятствия. Для отца Франческо чувство вины и унижения поразило, словно порча, то прошлое, в котором он был столь бессознательно, блаженно счастлив. Он полагал, будто питается манной, но обнаружил, что вкушает яд. Сатана дурачил его, ведя за собой с завязанными глазами, и насмехался над его простодушием, а теперь издевался над его неволей. Теперь всевластная, могущественная сила внезапно подтолкнула его к краю пропасти, и у ног его разверзлась бездна позора! Он почувствовал, как его охватывает дрожь, и похолодел, когда это заметил. Еще один миг – и он осквернил бы этот чистый слух речами запретной страсти, и даже сейчас он с ужасом припоминал потрясенное и взволнованное выражение этих серьезных, доверчивых глаз, которые неизменно с благоговением взирали на него, как на Господа. Еще один миг – и он бы предал ту веру, которой учил ее, разрушил бы ее доверие к христианскому священству и, может быть, подверг бы опасности ее духовное спасение. Он вздохнул с облегчением, вспомнив о том, что не изменил себе, не упал в ее глазах, не покинул ту «горную крепость», где его влияние на нее было столь велико и где, по крайней мере, она всецело доверяла ему и почитала его. У него еще оставалось время собраться с силами, овладеть собой, вступить в мучительную борьбу, чтобы все исправить, но увы!.. как может бороться человек, чувствующий, что всем своим существом яростно противится велениям совести, что переживает самый нестерпимый внутренний разлад?

Кроме того, без сомнения, нет страстей более глубоких, более всеобъемлющих и более роковых, чем те, что проникают в душу, спускаясь свыше, и, нисходя из идеальных сфер религии и поэзии, постепенно захватывают все человеческое существо. От страстей более низменного свойства, коренящихся в чувственности, всегда можно спастись в областях возвышенных. Их можно отринуть с презрением, оставить их, подобно тому как оставляет затопленный нижний этаж обитатель дома, перебираясь куда-нибудь повыше, и живет там, безмятежно наслаждаясь более чистым воздухом и открывшейся сверху более широкой перспективой. Мирянин может побороть свою страсть, выбрав себе иное окружение, место жительства и поприще. Он может переплыть океаны, оставив далеко позади все, что красноречиво напоминает ему о его страсти, которую он желал бы забыть. Он может заполнить зияющую пустоту в душе, яростно ринувшись в бой на поле брани, погрузившись в водоворот новых впечатлений и странствуя из страны в страну или отдавшись делам и заботам. Но что остается тому, чья жизнь ограничена пределами монастыря, вечным пребыванием в келье, бесконечным повторением одних и тех же молитв и гимнов, одним и тем же смирением и послушанием, особенно если все, что спасало его от монотонности, однообразия и уныния, – тот образ и то чувство, которые совесть приказывает ему забыть?

Бросившись в келью и захлопнув за собою дверь, отец Франческо почувствовал то же отчаяние, что ощущает человек, спасающийся от заклятого врага. Ему казалось, будто все до единого видят ту бурю чувств, что бушует у него в душе, слышат те безумные, странные, страстные речи, что он мысленно произносит, сбивчиво и бессвязно, не в силах остановиться. Он непременно покроет себя позором в глазах братии, которой столь долго тщился привить самообладание и нравственность. Он воображал, как на него будут показывать пальцем, как за спиной у него будут громко перешептываться, как его станут унижать те же братья, что совсем недавно трепетали, боясь услышать его упреки, – и потому, закрыв за собою дверь на засов, он не почувствовал себя в безопасности. Тяжело дыша, упал он на колени перед распятием и, склонив голову на руки, простерся на полу. Подобно тому как ослабевает мощная волна, разбиваясь о подножие утеса, все силы покинули его, и он некоторое время пребывал в полубессознательном состоянии, хотя и отдавая себе отчет в том, что с ним происходит, но утратив власть над своими чувствами и мыслями. В этом мечтательном изнеможении собственный ум представлялся ему неким подобием зеркала, которое, не имея воли или энергии, просто лежит неподвижно, отражая любые предметы, промелькнувшие перед ним. Подобно тому как облака, проплывающие в небе, одно за другим отбрасывают свои причудливые тени на стеклянной глади спокойного моря, перед его внутренним взором представали, живые и яркие, картины его прежней жизни. Ему привиделся дворец его отца – просторные прохладные мраморные залы, – сады, оглашаемые струями шумящих водопадов. Ему привиделось нежное лицо матери и он сам, ребенком играющий перстнями на ее пальцах. Он снова видел самого себя, воплощение юности и здоровья, скачущего верхом по улицам Флоренции в окружении веселых молодых друзей, которые ныне умерли для него точно так же, как он умер для них. Он видел себя в покоях куртизанок, золотистые кудри, сияющие глаза и обольстительные чары которых на миг затуманили зеркальные воды его памяти, отчего те пошли волнами и рябью, задрожали и затрепетали, явив множество быстро сменяющихся отражений. Предстали его взору и дикие, безумные оргии – из тех, что Флоренция до сих пор вспоминает со стыдом. По временам в эти видения вторгался и яростный звон мечей, вдохновенный надменной страстью, внезапным вызовом, стремительным мщением. А затем настал ужасный час осознания собственной греховности, ему предстало лицо удивительного человека, проповеди которого волновали все души без исключения, этот светлый образ сменился страшными днями покаяния, мраком могильного склепа, решением умереть для мира, торжественными обетами и мучительной внутренней борьбой, последовавшей за ними.

– О Боже! – вскричал он. – Неужели все это напрасно? К чему мои неустанные молитвы? К чему мои неустанные усилия? Неужели я все-таки не удостоюсь спасения?

Он представлялся себе пловцом, который, потратив последние силы на то, чтобы добраться до берега, внезапно был подхвачен жестокой волной и увлечен назад в глубину. Ему оставалось только сложить руки и уйти на дно.

Ведь он также ощущал, что у него нет более сил сопротивляться, что он лишился желания бороться, и он молился лишь о том, чтобы ему позволено было умереть, не сходя с места. Ему казалось, что любовь, охватившая и всецело подчинившая себе все его существо, была роком, проклятием, насланным на него жестокой судьбой, противиться которой бесполезно. Он возненавидел свое призвание, свои обязанности, свои обеты и в будущем не различал ничего, на что мог бы взирать иначе, нежели с невыносимым отвращением; лишь за одно держался он из последних сил, с ожесточенным, отчаянным упорством, и это было духовное наставление, подаваемое им Агнессе. «Наставление!» – с горечью рассмеялся он при мысли об этом. Он был ее наставником, ее духовником, ему она должна была открывать все свои чувства, даже самые мимолетные и безотчетные, а теперь он ясно осознал, что в душе ее зародилась любовь к другому, и решил вырвать с корнем нежные ростки этой привязанности, воспользовавшись ее же признаниями, сделанными на исповеди. Если она никогда не будет принадлежать ему, он, по крайней мере, сможет воспрепятствовать ее союзу с другим и навсегда удержать ее в сфере своей духовной власти.

Именно такие смутные образы и видения прошлого и будущего проплывали перед его внутренним взором, когда он лежал распростертый на полу своей кельи, часами пребывая в тягостном оцепенении. Время шло, небо озарилось лучами вечернего заката. Окно его кельи выходило на широко раскинувшееся Средиземное море, голубое и ласковое, играющее и сверкающее на солнце. Лодки под белыми парусами легко скользили по морской глади, словно бабочки с воздушными крыльями, трепещущие в летнем воздухе, а берег оглашали веселые песни рыбаков, выбирающих сети. На горизонте виднелся Капри, точно опал, полускрытый мерцающей дымкой. Вдали, на фоне пурпурных небес, жемчужным блеском отливал Неаполь. Везувий, со своими склонами, окутанными облаками, с утопающими в зелени садов виллами и деревнями, расположившимися у его подножия, в короне, сотканной из серебристого тумана, казался добродушным, приветливым старым великаном, безмятежно почивающим и нежно прижимающим к медлительно вздымающейся и опадающей груди все мирозданье.

Землю заливал такой поток сияющего света, что даже келья отца Франческо озарилась его отблесками, а ее грубое, скудное убранство обрело роскошь и богатство красок старинной венецианской картины. Скульптурные выпуклости распятия засветились всеми оттенками золота. Украшенный рисунками требник, разноцветные страницы которого трепетали на ветру, дующем сейчас с моря, казалось, еще ярче засверкал в лучах заката. Он словно превратился в благочестивую бабочку, опустившуюся перед ухмыляющимся черепом, которому зачарованный свет, льющийся извне, придавал более теплый, бронзовый тон, как будто в нем пробудились воспоминания о виденном и испытанном прежде. Точно так же преобразились жалкий, голый топчан, служивший отцу Франческо постелью, и жесткая подушка. А еще один заплутавший солнечный луч, игравший на полу, уподобился сострадательному духу и озарил это бледное, изможденное лицо, классические черты которого ныне обрели подчеркнутую резкость и нездоровый, желтый оттенок, предвестие обморока или смерти; он словно бы сочувственно поглаживал его ввалившиеся, исхудалые щеки и длинные черные ресницы, отбрасывавшие густую тень на темные ямы под глазами, словно погребальный саван. Несчастный! Сломленный и истерзанный, распростерся он, словно пучок водорослей, вырванный штормом из трещины в скале и, увядший и иссохший, брошенный на прибрежный песок!

Со страниц распахнутого требника на обрывке золотой цепочки свисает что-то блестящее, покачивающееся и мерцающее в лучах вечернего солнца. Это крест из самой простой, дешевой меди, некогда принадлежавший Агнессе. Он оторвался от ее четок в исповедальне, и отец Франческо заметил, как он падает, однако не пожелал предупредить ее, желая обрести хоть что-то, чего касались ее руки. Этот крест отец Франческо вложил в требник вместо закладки на одном из ее любимых гимнов, но она так и не догадалась, куда он пропал. Она не могла и вообразить в простодушии и наивности своей, какую власть имеет над человеком, представлявшимся ей достойным глубочайшего благоговейного почитания. Она не могла и вообразить, что крохотный тоненький медный крестик обладает столь могущественными чарами и что именно она, в своем детском неведении, в своей невинности, безмятежной нежности и доверчивости, стала причиной такой бури страстей в сердце, которое полагала она неуязвимым для любых человеческих чувств.

А теперь в золотистом вечернем воздухе плывут звуки монастырского колокола, призывающего на вечернюю молитву, и отвечают ему на разные голоса, отдаваясь эхом, тысячи других колоколов старого города, и все христиане откладывают свои дела и замирают благоговейно в память о том мгновении, когда архангел принес смертной деве весть, над которой плакали и молились тысячи лет. Колокольный звон прозвучал для него в его подобном смерти оцепенении приглушенно и невнятно, не исполненный печального умиления и материнской нежности, а возвещающий злой рок и отмщение. Он почувствовал, как в душе его зарождаются мятежные порывы, зреет ненависть к этим размеренным и умиротворяющим звукам и ко всему, что напоминало ему о вере, превратившейся теперь для него в деспотическую жестокость, и об обетах, которые он не сумел выполнить, пережив безнадежное и мучительное крушение всех своих надежд.

Но тут его внимание привлекли иные звуки: они раздавались у него над ухом и были куда прозаичнее. Обостренными чувствами он уловил у себя за дверью дробный топот обутых в сандалии ног, оживленное перешептыванье, а потом льстивый, вкрадчивый голос брата Иоганнеса, который, с присущей ему елейностью и одновременно звонкостью, проникал сквозь любые преграды и был отчетливо различим даже из коридора.

– Братья, – возгласил он, – полагаю, я обязан постучать. Наш блаженный настоятель слишком уж усердствует в умерщвлении плоти. Его духовным чадам надлежит приступить к нему с подобающими вопросами о состоянии его здоровья.

Подобно многим тяжелым формам крайнего истощения, состояние, в котором пребывал теперь отец Франческо, по-видимому, сопровождалось таинственным обострением всех скрытых способностей, в том числе животного магнетизма и интуиции. Он явственно ощутил в этих словах лицемерие, и они показались ему приглушенным шипением ядовитой змеи. Он всегда подозревал, что этот человек испытывает к нему смертельную ненависть, а сейчас почувствовал, что брат Иоганнес, с его неслышной походкой, почти сверхъестественной проницательностью и способностью подмечать малейшие детали, подкрался, дабы выведать самые сокровенные тайны его сердца. Он знал, что этот монах ничего так не жаждет, как свергнуть его и занять его место, и инстинкт самосохранения заставил его прийти в себя. Он стряхнул с себя оцепенение, словно пробужденный ото сна шепотом, раздавшимся прямо у него над ухом, и, приподнявшись на локте, устремил взгляд на дверь.

Послышался осторожный стук, а затем наступила тишина. Отец Франческо с горечью и скорбью улыбнулся. Вновь раздался стук, теперь уже громче, энергичнее, и наконец кто-то заколотил в дверь, в перерывах между ударами громко выкрикивая его имя.

Отец Франческо встал, поправил рясу, провел ладонью по лбу и, с усилием заставив себя принять выражение величественное и мрачное, распахнул дверь и предстал перед братией.

– Святой отец, – промолвил отец Иоганнес, – сердца чад ваших преисполнились печали. На целый день удалились вы к себе, отказавшись от участия во всех обрядах. Мы опасались, что вы лишились чувств, ведь ваш аскетизм так часто превосходит силы, отпущенные человеку природой.

– Скорблю о том, что опечалил сердца столь преданных чад, – отвечал настоятель, не сводя испытующего взора с отца Иоганнеса, – но я возносил молитву за душу, подвергающуюся смертельной опасности, и был столь поглощен богоугодным обрядом, что не слышал ничего вокруг. Братья, среди нас есть душа, – добавил он, – которая в эту самую минуту столь приблизилась к краю бездны, что даже блаженная Матерь Божия пребывает в сомнении, можно ли спасти ее, – это ведомо одному Богу.

Эти слова, вознесенные из глубины его души могучей донной волной подавленного чувства, были проникнуты столь пугающей, почти сверхъестественной торжественностью, что собравшиеся монахи невольно затрепетали. Большинство из них осознавали, что ведут жизнь недостойную, низменную, исполненную притворства и обмана, всячески избегая тех усилий, которых требовал от них суровый настоятель, тщась возвысить их строгим воспитанием до истинного благочестия и добродетели, неотъемлемых составляющих их духовного поприща, и потому, услышав эти слова, поразившие их, точно удар грома, все принялись мысленно искать ключ от воображаемых личных шкафов, где хранились их личные скелеты, и гадать, какой из страшных обитателей этих «жилищ» будет сейчас явлен миру.

Один лишь отец Иоганнес выслушал эту тираду без содрогания, ведь он давным-давно распрощался с совестью. Ее укоры уже много лет тому назад перестали волновать его холодную, закоренелую во зле душу. Он принадлежал к числу тех истинных, искренних, циничных безбожников, отвергающих любые религии, любую веру и любые проявления духовной жизни, неверие которых принимает постепенно только тем более бесчувственные и грубые формы, оттого что они постоянно соприкасались с предметами возвышенными и священными. Движущей силой его существования было честолюбие, и все его способности под воздействием честолюбия усилились и изощрились настолько, что проницательность его по временам казалась почти сверхъестественной.

Стоя с опущенными долу глазами и сложенными на груди руками, внимая пламенным речам, исторгнутым из сердца настоятеля раскаянием и отчаянием, он спокойно и осторожно прикидывал, какую пользу можно извлечь из той борьбы противоречивых чувств, которую отец Франческо явно и мучительно переживал. Уж не совершил ли он какой-нибудь тайный грех? Уж не столкнулось ли наконец его благочестие с соблазном, которому не в силах оказалось противостоять? И если да, то что же это было за искушение?

Для натуры, наделенной воинственным духом, нет средства более укрепляющего, нежели существование тайного могущественного врага, и украдкой бросаемые коварные взгляды отца Иоганнеса вернули отцу Франческо самообладание в куда большей степени, чем любые борения совести. Он обрел спокойствие, решимость и невозмутимость. Он высоко ценил чувство собственного достоинства и в неменьшей мере то отношение, которое вызывает у окружающих человек, чувством собственного достоинства наделенный. Он ни за что не посрамил бы своего монастыря, не запятнал бы честь своего ордена и менее всего согласился бы выставить себя на посмешище торжествующему врагу, выведавшему его тайну. Именно такие побуждения помогли ему совладать с собой, хотя он втайне и восставал всем своим существом против мысли о том, что должен вырвать с корнем и уничтожить любовь, всецело овладевшую его душой. «Нет! – мысленно поклялся он в яростном, гневном возмущении. – Я никогда не отрекусь от нее! Праведна эта любовь или греховна, ожидает меня теперь рай или ад, я не смогу разлюбить Агнессу! И если я обрекаю себя на гибель, что ж, да будет так!» И пока он был преисполнен этой решимости, молитва представлялась ему издевательством над его обетами. Теперь, более всего нуждаясь в молитве, он не осмелился молиться в одиночестве, но с достоинством направился в монастырскую часовню, дабы отслужить вечерню с братией. Внешне он сохранял спокойствие и невозмутимость, уподобившись хладной статуе, но проповедь его отличалась серьезностью, торжественностью и величественностью, которые потрясли даже наиболее сонных и тупых из его паствы. Удивительно, как бессловесная, беспомощная, заключенная в косном земном теле душа иногда способна придать человеческому голосу небывалую убедительность, пока сам говорящий охвачен величайшими муками. Его воздействие на слушателей бывает совершенно непроизвольным, они зачастую яростно ему сопротивляются, однако иногда слышат, как кто-то читает или повторяет некие слова вдохновенно, с неукротимой энергией, вкладывая в них все жизненные силы, свидетельствующие о переживаемой говорящим некой внутренней борьбе или муке, на которые в его речах нет и намека.

Никогда еще напевные, протяжные речитативы церковных песнопений и молитв не произносились с таким ужасным, безудержным пылом и страстью, с какими прозвучали они из уст настоятеля теперь. В них слышались плач, мольба, борение, угроза; голос отца Франческо то понижался едва ли не до шепота, в бессильном отчаянии принимая муки, то возвышался едва ли не до рокота морских валов, в неукротимом, дерзком стремлении противостоять любым ударам судьбы, и монахи содрогались и трепетали, сами не ведая почему, предощущая грядущий гнев Господень и Страшный суд.

В проповеди, которую настоятель, по своему обыкновению, присовокупил к вечерним молитвам, он с особенно грозным и пламенным красноречием сосредоточился на гибели души.

– Братья, – произнес он, – поверьте мне, первый же час, что про́клятая душа проведет в аду, затмит собой все радости земного процветания. Если вы приобретете весь мир, один этот час в аду затмит собой все ваши блаженства; тем более не возместят пребывания в аду жалкие, ничтожные, убогие частицы этого мира, что приобретают те, кто ради земных низменных наслаждений пренебрегают долгом, налагаемым святым призванием! Братья, широкая дорога в ад проложена через монастырь, куда уходят жалкие трусы, не имеющие ни смелости открыто служить дьяволу, ни терпения служить Богу; немало найдется грешников с выбритыми тонзурами, что нынче ночью скрежещут зубами в аду, на многих грешниках ярким пламенем пылает нынче в аду монашеская ряса, и бесы бранят их дураками за то, что они избрали столь тяжкий и мучительный путь в пекло. «Разве не могли вы отправиться в ад торной дорогой, не проложенной через монастырь? – вопрошают они. – Если уж решили вы продать свою душу, то почему не могли получить хоть что-то взамен?» Братья, некоторых из нас уже поджидают бесы; они насмехаются над вашими жалкими уловками и увертками, над вашими усилиями жить в холе и довольстве, ибо они ведают, чем все это в конце концов завершится. Стряхните с себя морок! Пробудитесь! Спасение обрести нелегко, его не удостоиться в вечной полудреме, меж сном и бодрствованием. Бдите, молитесь, умерщвляйте плоть, поститесь, плачьте, бейте поклоны, облачитесь во власяницу, посыпайте хлеб свой пеплом, дабы возыметь хоть слабую надежду избежать адского огня!

– Батюшки! – пробормотал отец Ансельмо, когда служба завершилась, бросая испуганный взгляд на удаляющуюся фигуру настоятеля, уходящего из часовни, и испуская долгий вздох. – Послушаешь его, когда он так разглагольствует, и прямо пот прошибает. Что это на него нашло? Так или иначе, нынче же ночью я предамся самобичеванию и дам себе сто плетей.

– Что ж, – произнес другой, – признаюсь, в последний постный день я и вправду спрятал в рукаве рясы холодное куриное крылышко. Его дала мне моя старая тетушка, и я не мог отказать престарелой родственнице, но более так не поступлю, жалкий грешник. В том я нынче же ночью принесу покаяние.

Отец Иоганнес стоял под одной из арок, выходивших в мрачный сад, и, скрестив руки на груди и украдкой переводя хладный, коварный взор с одного своего собрата на другого, с почти нескрываемой насмешкой вслушивался в поспешные признания, вырванные страхом и угрызениями совести у монахов, заполнивших коридор по пути к себе в кельи. Внезапно он повернулся к молодому монаху, совсем недавно вступившему в монастырь, и сказал:

– А как поживает хорошенькая Клариче, брат мой?

Густой румянец выступил на бледных щеках молодого монаха, он содрогнулся всем телом и кратко отвечал:

– Она поправляется.

– И она посылала за тобой, чтобы ты ее исповедовал?

– Боже мой! – воскликнул молодой человек, и в глазах его появилось затравленное, умоляющее выражение. – Да, посылала, но я не хотел идти.

– Значит, природа еще не побеждена, – заметил отец Иоганнес, безжалостно разглядывая юношу.

– Когда же природа наконец сдастся и испустит дух? – в отчаянии взмахнув рукой, проговорил юноша. – Она не разбирает ни рая, ни ада.

– Имей терпение, мальчик! Если ты утратил земную невесту, то обрел небесную. Церковь – наша нареченная, стоящая в белых одеждах. Неустанно благодари Господа за то, что тебе было дозволено поменять одну на другую.

В тоне, каким это было произнесено, сквозила невыразимая, издевательская ирония, и юноша, наделенный тонкой натурой и глубиной чувств, не мог ее не ощутить, хотя для большинства присутствующих эта фраза была просто частью привычной, разрешенной уставом благочестивой беседы, каковые велись во всех религиозных учреждениях.

Никто не подозревал, какое злобное коварство и язвительная насмешливость заставили отца Иоганнеса коснуться этого болезненного предмета в разговоре с бедным юношей, однако он, со своим вкрадчивым голосом и лицемерными улыбками, обладал неповторимой способностью вонзать раскаленные докрасна иглы в любые раны, какие только, по его мнению или предположению, могли кровоточить под грубыми шерстяными рясами его собратьев. По-видимому, он уязвлял их совершенно хладнокровно, ради некоего психологического эксперимента.

Когда юноша зашагал прочь, отец Иоганнес улыбнулся и внезапно вздрогнул, словно пораженный удивительной догадкой.

– Так вот в чем дело! – сказал он самому себе, – Что, если виной тому смятению, что охватило нашего святого отца, стала женщина? Ведь что-то потрясло его до глубины души. Не напрасно же я много лет изучал человеческую природу. Отец Франческо подавал духовное наставление многим и многим женщинам. Его проповеди производили на них неизгладимое впечатление, и что, если среди них… Вот в чем дело! Я попытаюсь провести над ним эксперимент!

Глава 15

Эксперимент коварного змея

Отец Франческо сидел у окна своей кельи, облокотившись на руку и глядя на вздымающееся и опадающее море, в котором отражались быстро высыпающие на небо звезды, точно сверкающие на темном бархате драгоценные камни. Вечернее солнце почти погасло, но слабый, дрожащий свет луны и другой, ясный, порожденный отражениями, играющими на гигантской водной глади, вместе вполне позволяли различить предметы в его келье.

Обличая, предостерегая, грозя ужасными карами во время вечерни, он проповедовал самому себе, тщетно ища силу, которая позволила бы обуздать и смирить бурю чувств, восставших в его душе. Но увы! Разве любовь когда-нибудь удавалось изгнать страхом? Он пока не знал, что для исцеления от такой скорби существует единственное средство – любовь небесная и Божественная, и что любовь земная, даже самая чистая и целомудренная, – лишь священный символ и бледная тень такой любви.

В эту минуту отец Франческо испытывал полное изнеможение, упадок сил, которые обыкновенно являются следствием смертельных душевных борений. Утомленный и беспомощный, он оперся на подоконник.

Внезапно его охватил некий обман чувств, нередко переживаемый утонченными натурами в решительный момент душевных потрясений. Ему показалось, будто он слышит пение Агнессы, как бывало прежде, когда он приходил с пастырским визитом в маленький садик и, случалось, останавливался за оградой послушать, пока она не допоет любимый гимн, который, подобно робкой птичке, она пела тем более нежно и сладостно, что воображала себя в одиночестве.

Так, будто они раздавались у него над ухом, пропетые ее собственным голосом, он расслышал слова святого Бернарда, которые мы уже приводили выше:

Jesu dulcis memoria,

Dans vera cordi gaudia;

Sed super mel et omnia

Ejus dulcis praesentia.

Jesu, spes poenitentibus,

Quam pius es petentibus,

Quam bonus te quaerentibus,

Sed qius invientibus![53]

Эта иллюзия, нежная, торжественная и сладостная, пленяла его, словно некий дух излил эту мелодию в его больное, истерзанное сердце, и он, зарыдав, распростерся пред распятием:

– Иисусе, где же Ты, ответь мне, молю? За что ниспосланы мне такие муки? Ведь не она – единственное воплощение красоты и благости, сие есть Ты – Создатель ее и мой! Так почему же, почему не могу я обрести Тебя? О, изгони из сердца моего всякую любовь, кроме любви к Тебе!

Однако даже эта молитва, даже этот гимн были неразрывно связаны для него с воспоминаниями об Агнессе, ибо разве не она первой научила его любви небесной? Разве не она первой научила его видеть в Иисусе Бога милосердия, а не Бога отмщений и не Судию Земли?[54] Микеланджело воплотил в ужасной фреске, оскверняющей ныне стены Сикстинской капеллы, этот образ яростного мстителя, которым религия, опозорившая себя грубой силой и страхом, заменила нежного, доброго пастыря первых дней христианства. Христос предстал взору монаха лишь в сердце простой девицы, подобно тому как в древности явил себя миру через Деву. И как же он мог забыть или разлюбить ее, если каждая молитва и каждый гимн, каждая священная ступень лестницы, по которой предстояло ему взойти, были овеяны памятью о ней?

Преклоняя колени перед распятием, он изо всех сил пытался подавить в себе греховное чувство. Внезапно из тягостной задумчивости его вывел стук в дверь. Когда-то он взял себе за правило ни днем ни ночью не отказывать ни одному брату в духовной помощи, сколь бы ни противен был ему сам этот монах и сколь бы неразумной ни казалась ему цель его прихода. Поэтому он поднялся, отпер дверь, и ему предстал отец Иоганнес, со сложенными на груди руками и опущенной головой, в позе кроткого смирения.

– Зачем ты пришел ко мне, брат мой? – тихим голосом спросил настоятель.

– Отец мой, мне не дает покоя судьба одного из наших братьев, и я пришел к вам о ней поведать.

– Входи, брат мой, – пригласил настоятель.

Одновременно он зажег маленький железный светильник старинного образца, из тех, каковыми до сих пор пользуются в Южной Италии, и, сев на топчан, служивший ему постелью, жестом предложил сесть и отцу Иоганнесу.

Тот опустился на голые доски, незаметно разглядывая убранство кельи, насколько это позволял слабый, тусклый свет.

– Что ж, сын мой, – спросил отец Франческо, – в чем дело?

– Боюсь, брату Бернарду грозит опасность, он может не удостоиться спасения.

– Почему? – только и спросил настоятель.

– Святой отец, вам ведома история этого брата и те мирские беды, что заставили его искать нашего блаженного поприща?

– Да, – с прежней краткостью откликнулся отец Франческо.

– Он поведал мне ее, ничего не утаив, – продолжал отец Иоганнес. – Девицу, с которой он был помолвлен, выдали за другого во время его долгого отсутствия, пока он странствовал в чужих краях: ее обманом уверили, что жениха ее более нет в живых.

– Повторяю, мне известны все эти обстоятельства, – промолвил настоятель.

– Я припомнил их только потому, что, несомненно взволнованный вашей проповедью, он обронил в разговоре со мной несколько слов, и они навели меня на мысль, что он не окончательно искоренил эту земную, грешную любовь в душе своей. Недавно бывшая невеста его занедужила и, находясь при смерти, послала за ним…

– Но он же не пошел? – перебил отца Иоганнеса настоятель.

– Да, не пошел, Господь сподобил его уберечься от соблазна, но он обмолвился в беседе со мной, что втайне еще питает любовь к этой женщине, а внимая вашей сегодняшней проповеди, с ее предостережениями от ужасного греха, я преисполнился страха за душу сего юноши, которая в какой-то степени вверена мне как старшему его брату, и потому пришел к вам за советом, нельзя ли подать ему помощь.

Отец Франческо на мгновение отвернулся и замолчал, а потом произнес голосом, в котором звучали сдерживаемые рыдания и тщательно скрываемая душевная мука:

– Да поможет ему Господь!

– Аминь! – откликнулся отец Иоганнес, зорко подмечая охватившее настоятеля смятение.

– Вероятно, у вас есть опыт в подобных делах, отец мой, – продолжал он после некоторого молчания, – ведь столько прихожан изливало перед вами душу. Позвольте спросить, какое средство от любви к женщине, если она завладела вашим сердцем, считаете вы самым действенным и надежным?

– Смерть! – ответствовал отец Франческо после долгой торжественной паузы.

– Не понимаю вас, – проговорил отец Иоганнес.

– Сын мой, – промолвил отец Франческо, с властным видом поднимаясь с ложа, – ты не понимаешь, ибо не испытал тех чувств и тех ударов судьбы, что позволили бы тебе меня понять. Этот несчастный брат открыл мне душу, и я поделился с ним всем, что знаю, посоветовав неустанно молиться, поститься, бдеть и умерщвлять плоть. Пусть, не оставляя стараний, усердно продолжает в том же духе, а если все это окажется тщетным, Господь в свое время ниспошлет ему единственно верное средство к спасению. Всему на свете приходит конец, непременно придет конец и его страданиям. Вели ему упорствовать в духовных упражнениях и надеяться на избавление от мук. А теперь, брат мой, – с достоинством добавил настоятель, – если нет у тебя ко мне иных вопросов, помни, что время пролетает быстро и близится вечность, – ступай же, бди и молись, и предоставь меня моим молитвам.

Он воздел длань в благословляющем жесте, и отец Иоганнес, невольно испытывая благоговейный трепет, принужден был уйти из кельи настоятеля.

«Разгадал я его тайну или нет? – спросил он самого себя. – Не могу понять. Он как будто и вправду отвернулся и содрогнулся, стоило мне упомянуть о сути моего визита, но в конце концов всецело овладел собой. Не знаю, возымел я над ним какую-то власть или нет. Впрочем, терпение! Скоро все выяснится».

Глава 16

Эльза настойчиво осуществляет задуманное

Добрый отец Антонио вернулся после беседы с кавалером, узнав многое, о чем предстояло ему тягостно и мучительно размышлять. Он заключил, что этот человек отнюдь не был врагом церкви или государства, но, напротив, во многих отношениях походил на его почитаемого настоятеля, насколько вообще положение мирянина могло напоминать участь духовного лица. Он отвергал церковь зримую, представленную папой и кардиналами, но не кощунствуя, а руководствуясь христианским благочестием. Принять их как наместников Христа и столпов христианской веры означало одновременно богохульствовать и предать Христа и христианство, и потому истинным христианином мог быть признан лишь тот, кто совершенно отрицал папу и его присных как в духовной, так и в материальной сфере.

Его по-отечески доброе сердце прониклось состраданием к смелому молодому аристократу. Он всецело сочувствовал ему в его несчастьях и даже желал ему успеха в любви; но как помочь ему добиться благосклонности Агнессы и, прежде всего, как смягчить ее бабушку, не взяв на себя одновременно ужасной задачи – обличить и разоблачить лицо, облеченное высочайшей духовной властью, перед которым всю церковь на протяжении многих лет учили преклоняться как перед священным, непогрешимым, боговдохновенным носителем высшей истины? Подлинно благочестивые чада церкви, воспринявшие проповеди Савонаролы, уже давно подозревали, что чем искреннее они будут следовать учению Христа, тем решительнее станут отрицать папу и кардиналов, однако они до сих пор опасались призывать народ к открытому мятежу.

Отца Антонио до глубины души взволновало известие о том, что его святого настоятеля отлучили от церкви; лежа ночью без сна и непрестанно ворочаясь с боку на бок, он все ломал голову, как пережить грядущую бурю. Он легко нашел бы ответ, если бы увидел состоявшееся во Флоренции примерно в это же время собрание, на котором неустрашимый монах так встретил весть о своем отлучении: «Из Рима пришли папские указы, не так ли? В них я объявлен сыном лжи и неисправимым грешником. Что ж, на это вы можете ответить так: „Тот, кого нарекаете вы этими позорными именами, не имеет ни фаворитов, ни наложниц, но отдает всего себя единственно проповедованию веры Христовой. Его духовные сыновья и дочери, отверзшие слух свой его учению, не проводят время, предаваясь порокам. Они исповедуются, они причащаются, они живут честно. Этот человек жертвует всем, дабы возвеличить церковь Христову, вы же разрушаете ее“. Близится час, когда мы отопрем дверь тайной комнаты: достаточно будет нам повернуть ключ, и оттуда хлынет невыносимое чумное зловоние, смрад, испускаемый городом Римом, и мерзкий дух этот распространится по всем христианским странам, и весь мир оттого занедужит».

Отец Антонио по своему характеру совершенно не в силах был столь мужественно бросить вызов презренной, погрязшей в пороках церковной власти, хотя без колебаний пошел бы на смерть вслед за своим настоятелем, указавшим ему дорогу. Он был наделен истинно творческой природой и не более способен применять грубую силу против злого, жестокого врага в человеческом обличье, чем летающая по воздуху птичка – вступить в бой с облаченным в доспехи войском. Таким творческим натурам присуща определенная сила. Производились любопытные подсчеты той мускульной энергии, которую требуется затратить ласточке, чтобы беззаботно скользить в поднебесье, и она оказалась огромна, однако эту силу нельзя направить на низменные земные цели, а для своего проявления она нуждается в эфире. Отец Антонио мог создавать прекрасные произведения искусства, он мог согреть, возвысить душу, мог утешить, а когда более сильная натура подавала ему пример, мог следовать за нею с безусловной нежностью истинной преданности, однако ему недоставало решительности и прямоты ума, чтобы отбросить отжившие предрассудки прошлого, когда его установления устаревают и, говоря иносказательно, превращаются из удобных жилищ в отвратительные темницы. А потом, у настоящего художника всегда есть собственный зачарованный остров, и если мир печалит и утомляет его, он может уплыть туда, чтобы отдохнуть душой, подобно тому как спящего Юла Киферея унесла вдаль от звона мечей на ложе из цветов, окутанное фимиамом сотни алтарей, воздвигнутых во славу Красоты[55].

Поэтому, проведя бессонную ночь, добрый монах встал с первыми лучами рассвета и безотчетно принялся пересматривать наброски убранства часовни, пытаясь забыть о своих тревогах. В утренних сумерках он поднял свой рисунок, изображающий Мадонну с Младенцем, и, глядя на него, предался благочестивым размышлениям, а облака, обрамляющие горизонт, тем временем, по мере приближения дня, все ярче наливались розово-пурпурным и фиолетовым.

– Гляди! – сказал он себе. – Вон там плывут облака в точности того розово-пурпурного оттенка, что бывает у цикламена и что так любит моя малютка; да, я выберу цвет цикламена для того облака, на котором запечатлею Богоматерь. А вот там звезда, совсем такая же, как зажглась на небе вчера вечером, когда я в задумчивости смотрел на Агнессу. Мне казалось, я узрел в ее свете ясное чело Богоматери, сияние лика Ее, и взмолился, чтобы мне было ниспослано хоть сколько-то сил, дабы я смог показать людям то, что приводит меня в Божественный восторг.

И монах взялся за карандаш и принялся поправлять рисунок, отчетливо обводя контуры и напевая:

Ave, Maris Stella,

Dei mater alma,

Atque simper virgo,

Felix coeli porta!

Virgo singularis,

Inter omnes mitis,

Nos culpis solutos,

Mites fac et castos!

Vitam praesta purem,

Iter para tutum,

Ut videntes Jesum

Semper collaetemur![56]

Пока монах пел, в дверях появилась Агнесса.

– А, вот и ты, моя птичка! – сказал он, отрываясь от работы.

– Да, – откликнулась Агнесса, подходя ближе, заглядывая ему через плечо и пытаясь рассмотреть рисунок. – Ты разыскал того молодого ваятеля?

– Разыскал; он славный мальчик, сказал, что знает место на берегу, где остались руины древнего языческого храма, и съездит туда за мрамором, а мы этот мрамор освятим во имя Христа и Пресвятой Девы.

– Пьетро всегда был добрым, – проговорила Агнесса.

– Постой, – молвил монах, заходя в маленький чуланчик, служивший ему спальней. – Он послал тебе эту лилию, – видишь, она всю ночь простояла у меня в воде.

– Бедняжка Пьетро, как это мило с его стороны! – воскликнула Агнесса. – Я бы поблагодарила его, если бы могла. Но, дядюшка, – помедлив, добавила Агнесса, – не виделся ли ты с этим… С другим?

– Виделся, дитя мое, и долго с ним беседовал.

– Ах, дядя, есть ли надежда на его спасение?

– Есть, и даже немалая. Более того, он пообещал вновь встретиться со мною, и я чаю привести его на таинство исповеди, а после того…

– Тогда папа простит его! – радостно воскликнула Агнесса.

Лицо монаха внезапно омрачилось, он замолчал и принялся вновь поправлять свой рисунок.

– Разве ты не уверен в том, что папа дарует ему прощение? – со всей серьезностью настаивала Агнесса. – Разве ты не говорил мне, что церковь всегда готова принять в лоно свое раскаявшегося?

– Истинная церковь примет его, – уклончиво отвечал монах. – В этом нет сомнения, малютка моя.

– Выходит, он не предводитель шайки разбойников, укрывшейся в горах? – спросила Агнесса. – Можно мне сказать отцу Франческо, что он не разбойник?

– Дитя мое, этот молодой человек претерпел ужасные обиды и несправедливость; он носитель древнего имени и владелец издавна принадлежавших его семье обширных поместий, откуда был изгнан злобой величайшего, порочнейшего грешника, герцога Валентинуа[57], который погубил его братьев и сестер, опустошил огнем и мечом его земли и вынудил его укрыться вместе с его слугами в горной крепости.

– Но почему же, почему, – густо покраснев, проговорила Агнесса, – почему наш блаженный отец не отлучит этого злодея-герцога от церкви? Разумеется, этот рыцарь совершил ошибку: вместо того чтобы укрыться в горах, ему со свитой следовало бы бежать в Рим, где наш великий отец дает приют всем гонимым и терпящим притеснения. Как, должно быть, сладостно быть отцом всем христианам, принимать и утешать всех несчастных и обиженных, восстанавливать справедливость и защищать всех слабых и беспомощных!

Монах взглянул на светлое, зардевшееся лицо Агнессы с удивлением и жалостью.

– Милая малютка моя, – произнес он, – существует небесный Иерусалим, и он – матерь всем нам[58], и там надлежит нам искать утешения.

Coelestis urbs Jerusalem,

Beata pacis visio,

Quae celsa de viventibus

Saxis ad astra tolleris,

Sponsaeque ritu cingeris

Mille angelorum millibus![59]

Повторяя эти строки древнего церковного гимна[60], монах засиял, словно воспоминание о торжествующем соборе и церкви первенцев[61] утешило его в горе.

Агнесса растерялась, с озадаченным видом взглянула на дядю, склонившегося над рисунком, и заметила, что на его челе, обыкновенно ясном и безмятежном, пролегли глубокие морщины, прочерченные тревогой и беспокойством, как это бывает с теми, кто снедаем какой-то тайной, невыразимой заботой.

– Дядя, – нерешительно промолвила она, – могу ли я передать отцу Франческо то, что ты рассказал мне об этом молодом человеке?

– Нет, малютка, не стоит. На самом деле, дорогое дитя мое, многое в его судьбе невозможно объяснить, даже тебе. Но он не столь безнадежен, как тебе казалось; по правде говоря, я связываю с ним большие надежды. Я предупредил его, чтобы он больше не приходил сюда, но увижусь с ним сегодня вечером.

При словах доброго старого дядюшки о том, что кавалер более не появится здесь, Агнесса с удивлением ощутила тяжесть на сердце. Совсем недавно она ожидала его прихода с ужасом, словно самого страшного искушения, думая, что он может явиться всякую минуту; теперь же она была уверена, что он никогда не придет, и, пораженная, чувствовала скорбь и горечь.

«Почему я не ощущаю благодарности? – мысленно спросила она себя. – Почему не радуюсь? К чему мне хотеть увидеться с ним, если это грозит мне только соблазном и грешными помыслами и если мой дорогой дядя, который многое может для него сделать, заботится о душе его? И что странного в его судьбе? Наверное, какая-то тайна, и мне не надобно о ней знать».

Задумавшись, Агнесса не заметила, как монах уронил карандаш и, закрыв лицо рясой, горячо предался молитве, явно тайно мучимый чем-то.

«Пастырь Израиля, – вопрошал он, – для чего отринул Ты виноградную лозу, которую сам насадил? Для чего разрушил Ты ограды виноградной лозы, так что ее обрывают все, проходящие мимо? Лесной вепрь подрывает ее, и полевой зверь объедает ее[62]. Псы окружили любимое насаждение Твое; скопище злых обступило его[63]. Боже сил, обратись же, призри с неба, и воззри, и посети виноград сей; охрани то, что насадила десница Твоя![64] Доколе, Владыка Святый и Истинный, не судишь и не мстишь?[65]»

– В самом деле, братец, – внезапно прервала его благочестивые размышления Эльза, направляясь к нему со своим обычным деловитым, хлопотливым видом, однако говоря вполголоса, чтобы Агнесса не могла ее услышать, – хочу, чтобы ты помог мне устроить судьбу дитяти разумно, как у простых людей полагается, без всяких высокоумных рассуждений об ангелах да святых, а со здравым, трезвым внушением. Дело в том, братец, что пора выдать девицу замуж. Я давеча вечером наведалась к матери Антонио все обсудить и, могу сказать, все отменно подготовила: лучшего и желать нельзя. Антонио немного нерасторопен и медлителен, и дерзкие девицы, которые уж очень о себе воображают, считают его глупцом, но мать его говорит, лучшего сына и на свете не было, он слушается ее приказов беспрекословно, как в три года. А еще она отложила для него много всякого добра, да и звонкой монеты скопила немало: она позволила мне самой все перечесть; а потом я показала ей, что сумела наскрести, а она пересчитала, и мы сошлись на том, что детям, которые родятся от их брака, бедствовать не придется. Видишь ли, братец, Агнесса тебя любит, вот ты бы и поговорил с ней. Потому как, если я приступлю к ней с разговорами о замужестве, она тотчас обнимет меня за шею и примется то плакать, то целовать меня, так что я сию минуту растаю. Если бы дитя бунтовало, не слушалось да артачилось, тогда бы пришлось ее приструнить, но от такой любви и нежности просто растрогаешься да отступишь, а она все повторяет, что замуж не хочет и что готова со мной всю жизнь прожить. Святым ведомо, что это не ради себя самой я, старуха, хочу с ней расстаться, но я же не вечна и с каждым годом слабею, а вот Антонио силой не обижен, уж он-то защитит ее от всяких распутников, что не имеют страха ни Божьего, ни человеческого и так и норовят похитить девицу, ни дать ни взять коршун – цыплят. А потом, он кроток нравом и послушен, как годовалый телок; Агнесса сумеет вести его за рога и управлять им, ведь он сызмальства приучен повиноваться женщинам.

– Что ж, сестрица, – промолвил монах, – а знакома ли наша девочка с ним хоть сколько-то? Они хоть раз говорили друг с другом?

– Почти нет. Близко я их не знакомила, это все впереди. Антонио – человек молчаливый; по правде говоря, он в делах любовных так же неискушен, как наша Агнесса, и двух слов связать не сумеет. Но назначение мужчины – не произносить сладкие речи, а трудиться, чтобы прокормить семью.

– Выходит, Агнесса даже ни разу его не видела?

– Почему, я несколько раз приказывала ей на него взглянуть и говорила: «Вот достойный человек и добрый христианин, трудолюбивый и послушный своей старой матери – как же посчастливится девице, которой он достанется в мужья».

– А замечала ли ты, чтобы она с радостью провожала его глазами?

– Нет, никогда, ни его, ни другого мужчину, ведь моя малютка Агнесса о таком и не помышляет, но, как выйдет замуж, не сомневаюсь, быстро к нему привяжется. Я только хочу, чтобы ты начал с нею этот разговор и хоть немного приучил ее к этой мысли.

Отец Антонио и сам не знал, чем ответить на прямоту и настойчивость сестры. Он не мог объяснить ей, почему он лично убежден, что любые подобные попытки окажутся тщетны и только напрасно опечалят его маленькую любимицу. Поэтому он сказал:

– Добрая сестрица, от таких мирских помыслов мы, монахи, столь далеки, что, поручив мне поговорить с Агнессой, ты выбрала самое неподходящее лицо. Я никогда ничего не обсуждал с нашей девочкой, кроме прекрасной, светлой стороны моего искусства, гимнов, молитв и чудесного мира святых и ангелов, где не женятся и не выходят замуж[66], и потому своим неловким вмешательством я только бы обрек твое начинание на провал.

– Как бы там ни было, ты не одобряешь мой план? – спросила Эльза.

– Я готов одобрить все, что спасет нашу малютку от бед и сделает ее счастливой, но я никогда не принудил бы ее выйти замуж против воли. Если ты без нужды заставишь ее пролить хоть одну слезу, то всегда будешь жалеть об этом. А потом, сестрица, к чему спешить? Она еще совсем юная птичка. К чему выталкивать ее из гнезда? Улетит она, и ты ее больше не вернешь. Пусть малютка насладится свободой, поиграет, да попоет, да порадуется. Разве не превращает она своими невинными играми и сладкими речами этот маленький садик в подобие рая? Конечно, сестрица, решать тебе: выдашь ее замуж, а что дальше – кто знает. Можешь быть уверена только в одном: чудной поре, когда весь день она рядом с тобой, а всю ночь почивает у тебя на груди, придет конец, она уж будет принадлежать не тебе, а чужому мужчине, который не трудился ради нее, отказывая себе во всем[67], и будет повиноваться и угождать ему, услаждать и радовать его.

– Знаю, знаю, – в запальчивости подхватила Эльза, уязвленная внезапной ревностью, столь свойственной сильным, страстным натурам. – Ведь не ради себя настаиваю я на этом браке. Мне жаль отдавать ему девицу. В конце концов, он только тупица, и ничего больше. Да и чем он заслужил такое счастье, которое само нежданно-негаданно идет ему в руки? Пусть бы упал на колени и целовал прах, что я отряхаю с ног своих, за то, что я преподношу ему такой дар, но я сомневаюсь, что он догадается когда-нибудь меня поблагодарить. Все эти мужчины убеждены, что достойны лучшего. Думаю, если бы в жены им предложили какую-нибудь увенчанную святую с небес, они подумали бы, что так и надо, что именно такой супруги они и заслуживают.

– Ну, сестрица, – примирительно произнес монах, – к чему такая спешка? К чему торопить ее с замужеством? Бедная девочка еще юна; пусть поиграет да позабавится, как агнец, пусть попляшет, потанцует, как бабочка, да попоет гимны, как птичка. Не случайно же апостол изрек: «Выдающий замуж свою девицу поступает хорошо; а не выдающий поступает лучше»[68].

– Но я уже начала обсуждать сватовство со старухой Метой, – возразила Эльза, – и если теперь отступлюсь, она вообразит, будто к сыну ее отнеслись с пренебреженьем, и тут уж точно она заупрямится, и шанс хорошо пристроить Агнессу уплывет у меня из рук. А в общем, ежели подумать, какое у него состояние да каков он сам, то уж и не знаю, за кем девице будет лучше.

– Что ж, сестра, я ведь уже говорил тебе, – продолжал монах, – я и слов не знаю настолько красноречивых, чтобы уговорить юную девицу принять сватовство или что-нибудь в этом духе. Я непременно смешаюсь, запутаюсь и все испорчу. Уж лучше тебе самой с ней все обсудить.

– Я бы и не взялась выдавать ее столь поспешно, если бы меня не напугал до полусмерти этот кавалер, что кружил тут да высматривал что-то, ни дать ни взять ястреб, норовящий упасть с неба на птенца, – пояснила Эльза. – Мы две одинокие женщины, защиты нам ждать неоткуда, а времена ныне неспокойные: есть у тебя такая чудесная красавица, а тут – батюшки! – ее уж у тебя и похитили, и конец, никто тебе ничего не возместит.

– Если ты согласишься, ее могли бы приютить в монастыре, – предложил монах.

– Так-то оно так, но потом оглянуться не успеешь, и ее навсегда у меня отберут. До сих пор я была довольна, что она много времени проводит у сестер, потому что это уберегало ее от глупых, суетных разговоров, что ведут девицы с поклонниками, а такой цветок, как она, уж точно привлекал бы к себе полчища ос и пчел. Но теперь, когда пришла пора выдавать ее замуж, я сомневаюсь, что эти монахини оказывают на нее благое влияние. Например, старуха Джокунда – разумная, ничего не скажешь, она-то повидала мир, прежде чем уйти в монастырь. Но мать настоятельница Тереза беспомощна и невинна, как младенец, и вот возьмут они Агнессу к себе, и исхудает она у них да побледнеет, вроде той прозрачной луны, что сейчас, когда солнце взошло, вот-вот исчезнет на небе. А мне от ее ухода в монастырь добра ждать нечего, я-то за нею туда последовать не смогу, меня тамошняя жизнь за неделю убьет. Нет, больше я ее в монастырь пока не пущу. Уж лучше рискну и буду сама приглядывать за нею. Как этот воздыхатель ни старался, а, пожалуй, повидаться больше с ней не сумел. Но сегодня я, может быть, рискну и возьму ее с собой вниз, в долину.

Внимая этим торжествующим заверениям Эльзы, отец Антонио ощущал некоторые угрызения совести, ведь он знал, какую бурю обрушит на него разгневанная сестра, если узнает, что из-за его отлучки наводящий такой ужас посягатель сумел дважды увидеться и поговорить с Агнессой, вверенной его попечению, в том самом месте, что представлялось Эльзе неприступной крепостью; однако он мудро предпочел промолчать, веря в вечную, непреходящую ценность безмолвия. На самом-то деле кроткий и смиренный монах столь прочно обосновался в нереальном, небесном мире Красоты, что отнюдь не мог служить искусным проводником по горным перевалам, ущельям и вершинам обычной жизни. Ни о какой иной любви, кроме небесной, возвышенной, неземной, жаждущей достичь рая, он и не помышлял, и он постоянно заблуждался, приписывая другим нрав и намерения, столь же духовные и возвышенные, как его собственные. Так он в крайнем своем простодушии взял на себя обязанности посредника, скрыв под сенью монашеской рясы воздыхания юного влюбленного, и, к небывалой своей неловкости, осознал, что, если бы Эльза узнала правду, он не сумел бы убедить ее, что все участники этого «заговора» руководствовались не коварством, а самыми невинными, наивными соображениями.

Эльза повела Агнессу с собой вниз, в ущелье, к своему старинному прилавку у ворот города. По дороге, как, вероятно, и было условлено, им попался кузнец Антонио. Может быть, мы уже и представили его читателю, но тот, скорее всего, успел забыть нарисованный нами портрет, поэтому мы повторим, что избранному Эльзой для внучки жениху уже исполнилось тридцать, он был высок, прям, хорошо сложен, даже одарен стройными руками и ногами, как и большинство крестьян в этих благословенных краях. Зубы у него были белоснежные, как морской жемчуг, на щеках, хотя и смуглых, играл яркий, здоровый румянец, а глаза, большие, бархатные и черные, как у прекрасного итальянского быка, глядели из-под длинных шелковистых ресниц с томной, неизменной безмятежностью и спокойствием, свидетельствующим о хорошем пищеварении, довольстве и животном добродушии. Он напоминал такого быка, вскормленного сладкими травами и взращенного на обильных пастбищах, овеваемых нежными ветрами под благодетельными лучами солнца; такой бык, если потребуется, будет терпеливо ходить под ярмом, не спрашивая себя, как он сюда попал, а завершив труды, потягиваться всем телом, и отправляться жевать жвачку, и отдыхать, наслаждаясь беззаботным, даже бездумным покоем.

Этим утром мать преподала ему должный урок о том, как прилично начать ухаживание, и теперь он шел им навстречу с букетом в руках.

– Смотри-ка, – сказала Эльза, – вот идет наш молодой сосед Антонио. С этим юношей я разрешаю тебе разговаривать: он ведь не из тех любезников, что творят всяческий разбой и бесчинства, а степенный, усердный и работящий, как бык, идущий за плугом, а еще добрый и смирный, как бык у яслей. Счастлива будет та девица, которой он достанется в мужья!

Этим утром Агнесса была несколько взволнована, опечалена и поглощена заботами и тревогами, о которых совсем недавно ничего не знала, но, будучи по натуре благожелательной, сердечной и общительной, да к тому же воспитанной бабушкой в строгости и привыкшей к множеству запретов, она радовалась встрече с каждым, кому могла выказать свое дружелюбие. Поэтому, когда молодой человек остановился и робко протянул ей букет алых маков, яркого душистого горошка и голубого дикого шпорника, она взяла его с благодарностью и, сияя искренней улыбкой, промолвила:

– Спасибо тебе, мой милый Антонио!

А потом, приколов цветы к корсажу, подняла на него глаза с безыскусной, детской радостью и добавила:

– Они очень-очень красивые!

– Им не сравниться с тобой, – сказал молодой крестьянин. – Тебя все любят.

– Спасибо, ты очень добр, – откликнулась Агнесса. – Я тоже стараюсь всех любить, если бабушка не возражает.

– Приятно это слышать, – отвечал Антонио, – потому что тогда я надеюсь, что ты и меня полюбишь.

– О да, конечно; бабушка говорит, что ты очень добр, а я люблю всех добрых людей.

– Что ж, тогда, пригожая Агнесса, позволь мне нести твою корзину, – предложил молодой человек.

– Нет, что ты, ни к чему, она нетяжелая.

– Но я хочу что-нибудь для тебя сделать, – проговорил Антонио, густо покраснев.

– Ну хорошо, возьми, – согласилась Агнесса, которая наконец начала удивляться, почему это бабушка позволяет ей вести беседу столь долго, не перебивая, ведь обыкновенно она не разрешала ей даже словом перемолвиться ни с одним молодым человеком. К немалому изумлению Агнессы, ее достойная родственница, вместо того чтобы следовать за ней неотступно, как тень, быстро шагала вперед, ни разу даже не оглянувшись.

«Матерь Божия, – мысленно взмолилась почтенная матрона, – помоги этому молодому человеку довести до конца задуманное сватовство и ниспошли бедной старухе, которая всю жизнь не знала ничего, кроме забот и хлопот, под конец хоть сколько-то покоя!»

Поэтому Агнесса и оказалась в совершенно новом для себя положении, в обществе красивого молодого человека, явно с одобрения бабушки. Некоторые девушки на ее месте могли бы смутиться или даже встревожиться, но благочестивое одиночество и уединение, в котором Агнесса была воспитана, взрастило в ней доверчивость и бесстрашие, наподобие тех, что поражают воображение путешественников в птицах, встречающихся им на волшебных заморских островах, где никогда прежде не ступала нога человека. Она глядела на Антонио с довольной, восторженной улыбкой, какой одарила бы статного красивого оленя или другого обитателя чащи, если бы тот вышел из лесу и дружески посмотрел на нее большими влажными глазами. Казалось, она в своей невинности и детской искренности испытывала удовольствие оттого, что он идет рядом, и благодарила его за то, что он несет ее корзину, хотя, как она сказала ему, в том не было нужды: корзина была нетяжелая.

– Да и мне нести нетяжело, – заверил он ее, застенчиво улыбнувшись. – Гляди, какой я высокий и сильный! Гляди, я могу согнуть руками железный прут! Я силен как бык! И я хотел бы своей силой всегда помогать тебе.

– Правда? Какое добродетельное желание! Очень по-христиански помогать другим своей силой, как святой Христофор.

– Но я хочу служить тебе, потому что люблю тебя, милая Агнесса!

– Это тоже правильно, – одобрила Агнесса. – Все мы должны любить друг друга, добрый Антонио.

– Но ты же, наверное, догадываешься, к чему я клоню, – произнес молодой человек. – Я хочу на тебе жениться.

– Сожалею, Антонио, – со всей серьезностью ответила Агнесса, – но я не хочу за тебя выходить. Я вообще не собираюсь выходить замуж.

– Матушка предупреждала меня, что так всегда говорят все девицы, но никто никогда не слышал о девице, которая бы не хотела замуж, не может такого быть! – простодушно возразил Антонио.

– Думаю, так обычно и бывает, Антонио. Но я не такова: мое желание – удалиться в монастырь.

– В монастырь, хорошенькая Агнесса? Но тебе-то зачем уходить в монастырь? Тебя не постигли никакие удары судьбы. Ты молода, пригожа и здорова, и едва ли не все мои приятели сочли бы за счастье взять тебя в жены.

– Я бы ушла в монастырь, чтобы пребывать с Господом и молиться за всех людей, – сказала Агнесса.

– Но бабушка никогда тебя не отпустит, она намерена выдать тебя за меня замуж. Я слышал, как они обсуждали это давеча вечером с моей матушкой, и та велела мне настаивать, потому что, дескать, все уже решено.

– Никогда об этом не слышала, – проговорила Агнесса, впервые ощутив тревогу. – Но, милый мой Антонио, если ты и вправду любишь меня и желаешь мне добра, ты же не захочешь меня огорчить?

– Конечно нет.

– Но, видишь ли, я и вправду очень-очень огорчусь, если ты и дальше будешь настаивать на своем и если снова заговоришь со мной о свадьбе.

– Неужели? – пораженно вымолвил Антонио, не сводя с нее честного взгляда больших бархатных глаз.

– Да, именно так, Антонио, не сомневайся.

– Но послушай, Агнесса, ты совершенно уверена? Матушка говорит, что девицы вечно не знают, чего хотят.

– Но я точно знаю, чего хочу, Антонио. А вот ты очень огорчишь и встревожишь меня, если и дальше будешь докучать мне разговорами о свадьбе.

– Пожалуйста, прости меня, – взмолился молодой человек. – Послушай, Агнесса, сегодня утром я еще не был влюблен в тебя так сильно, как сейчас. Матушка уже давно твердила, что мне надобно жениться, что она стареет и что ей трудно вести хозяйство, а сегодня утром велела мне поговорить с тобой. Я-то думал, ты сразу согласишься, – вот не солгу.

– Мой добрый Антонио, думаю, найдется много красивых девушек, которые с радостью вышли бы за тебя замуж. Однако мало кто из них имеет такую склонность к духовной жизни, как я. Джульетта часто надо мной смеялась и повторяла, что уж очень я набожна.

– Джульетта была красавица, ничего не скажешь, – протянул Антонио. – Она вечно строила мне глазки и изо всех сил завлекала, чтобы я стал за ней бегать, как дурак, но матушка не хотела о ней и слышать. А теперь она сбежала с каким-то отчаянным парнем в горы.

– Джульетта сбежала?

– Да, разве ты не слышала? Вместе с одним из людей этого лихого молодого предводителя разбойничьей шайки, которого последнее время так часто видели у нас в городе. Все девицы сохнут по этим отчаянным храбрецам. На доброго, честного малого вроде меня, который только и знает, что стучит молотом да усердно работает, они и не взглянут, а стоит только одному такому удальцу с пером на шляпе пальцем поманить, они так и летят ему в объятия.

Антонио, сам того не подозревая, смутил Агнессу, и щеки ее окрасились густым румянцем, однако какое-то время она шла с выражением мрачной серьезности на лице.

Наконец они добрались до городской улицы, где их несколько поодаль уже дожидалась старуха Эльза.

– Что ж, Агнесса, значит, ты и вправду не хочешь выходить за меня?

– Я не солгала ни единым словом.

– Что ж, тогда, по крайней мере, будем друзьями, – предложил молодой человек.

– О да, конечно, – промолвила Агнесса, сияя улыбкой. – Ты добрый, достойный человек, и я люблю тебя как брата. Я всегда буду вспоминать о тебе тепло и сердечно.

– Что ж, тогда прощай, – проговорил Антонио, протягивая ей руку.

– Прощай, – произнесла Агнесса, в свою очередь протягивая руку ему.

Эльза, издали наблюдая за этим сердечным прощанием, утешила себя тем, что все хорошо, и заметно приободрилась, преисполнившись самодовольства и гордости, как это обыкновенно бывает с матронами, чьи семейные планы осуществляются, как задумано.

«В конце концов, – сказала она себе, – братец не ошибся: лучше предоставить молодым самим договариваться о сватовстве и браке. А сейчас поглядите, вот преимущества того воспитания, что я дала Агнессе! Вместо того чтобы обручиться с добрым, честным, рачительным малым, она могла влюбиться в какого-нибудь принца, князя или светского любезника, из тех, что бросают девицу с той же легкостью, с какой выкидывают высосанный апельсин. Кто знает, какое бесчинство совершил бы этот кавалер, если бы я бдительно и неусыпно за ней не приглядывала? А сейчас пусть шныряет здесь да шпионит сколько душе угодно: скоро у нее будет муж, который сумеет ее защитить. А уж молот в руке кузнеца куда лучше, чем веретено в руке женщины».

Агнесса уселась на положенном месте со своим всегдашним серьезным и задумчивым видом, судя по всему, глубоко погруженная в свои мысли, и бабушка, хотя втайне и восхищаясь удачным исходом дела, послужившим, как она считала, причиной такой задумчивости, решила не расспрашивать ее ни о чем, пока они не вернутся домой или ночью не останутся одни.

«А потом, мне еще придется защищаться от отца Франческо, – мысленно продолжила она, – ведь я поспешила обручить ее вопреки его совету, но с этими священниками все надобно брать в свои руки, а иногда даже солгать чуть-чуть, прости меня Господь! Иногда мне и вправду кажется: оттого что сами они жениться не могут, они и норовят послать всякую хорошенькую девицу в монастырь, а не выдать замуж. Да это и вполне естественно. Но в конце концов отец Франческо, думаю, смирится: поняв, что ничего уже не изменить, он увидит в этом волю Божию».

Так Эльзе показалось, будто судьба к ней благоволит, и она стала упиваться мнимым успехом своего начинания. Тем временем, пока она отвернулась, став на колени перед корзиной и перебирая лимоны, Агнесса случайно подняла глаза, и прямо под аркой ворот, там же, где она увидела его впервые, восседал на великолепном коне кавалер, а его темные кудри и белое перо на шляпе развевались по ветру.

Отвесив низкий поклон, он послал ей воздушный поцелуй, и не успела она опомниться, как встретилась с ним глазами и заметила в его устремленном на нее взгляде столь небывалый, теплый, солнечный свет, что он тотчас же словно охватил все ее существо, и тут кавалер повернул коня и уехал прочь, скрывшись под аркой ворот, пока она, предавшись угрызениям совести, укоряла свое маленькое сердечко за то, что оно позволило себе на мгновение ощутить дрожь счастья, охватившую ее при виде молодого человека. Она не отвернулась и не прочитала молитву, как велел ей отец Франческо, потому что все произошедшее заняло времени не больше, чем вспышка молнии, но теперь, когда видение рассеялось, она принялась молиться: «Боже мой, помоги мне забыть о нем – посели в сердце моем любовь к одному Тебе!» Но часто на протяжении того дня, теребя лен, задумывалась она о том, куда он уехал. Может быть, он действительно ускакал в ту волшебную заоблачную страну, на древних пурпурных Апеннинах, куда хотел унести ее, и, может быть, никогда больше не вернется? Это было бы лучше всего. Но примирился ли он с церковью? Точно ли благородная, возвышенная душа, отражавшаяся в этих прекрасных глазах, погибнет безвозвратно, или благочестивые увещевания ее дяди возымеют действие? А потом она вспоминала, как он сказал ей, что, если она уйдет с ним, он исповедуется, и причастится, и примирится с церковью – и тогда душа его будет спасена.

Агнесса преисполнилась решимости рассказать об этом отцу Франческо. Может быть, он захочет… Нет, она содрогнулась, когда на память ей пришел тот суровый, испепеляющий взгляд, тот гневный вид, с которым святой отец заговорил о нем, та внушающая трепет манера, – нет, он никогда не согласится. А потом, ее бабушка… Нет, это невозможно.

Тем временем добрый старый дядюшка Агнессы сидел под сенью апельсиновых деревьев и усердно поправлял свои наброски, но в мыслях был далеко и не мог как должно сосредоточиться на работе и потому то и дело вставал и, оставив свои рисунки, принимался ходить туда-сюда по маленькому садику, погруженный в истовую молитву. Ему не давала покоя и час от часу все более угнетала мрачная мыль об участи, ожидающей его любимого учителя и настоятеля. Реальный мир с его хищным, яростным приливом с каждым часом обрушивал на чудесные берега его волшебного острова все более и более высокие волны, унося жемчужины и причудливые перламутровые раковины в соленую мутную морскую бездну.

– О, мой наставник, мой отец! – повторял он. – Неужели тебя и вправду ожидает мученический огненный венец? Неужели Господь оставит чад своих? Но разве не был распят Христос? А ученик не выше учителя своего, и слуга не выше господина своего[69]. Но разумеется, Флоренция не потерпит. Весь город поднимется на его защиту, жители готовы, если понадобится, вырвать себе глаза и отдать ему. Но почему уповаю я на человека? Только у Господа правда и сила[70].

И старый монах запел псалом «Quare fremunt gentes»[71], и звуки его гулким эхом огласили утопающие в цветах укромные уголки и влажные гроты древнего ущелья, печальные и торжественные, словно это возвысили голос свой против несметных ратей сильных мира сего малочисленные и слабые чада Господни. Однако, пока он пел, мужество и благочестивая надежда с каждой минутой все прибывали в его душе, вдохновленные священными словами, подобно тому как будут они впоследствии укреплять Лютера и пуритан.

Глава 17

Уход монаха

Трое обитателей маленького домика сидели после ужина в саду, наслаждаясь вечерней прохладой и легким ветерком. Воздух был напоен ароматом апельсиновых цветков, особенно явственно ощущавшимся после тихих дождей, которые прошли днем, и все трое чувствовали, как успокаивает душу благоухающий вечерний воздух. Монах сидел, склонившись над своими рисунками и пристроив на поросшей мхом стене доску, на которой они лежали, чтобы успеть поймать последний яркий золотистый свет сумерек, еще брезживший на небе. Агнесса расположилась рядом с ним на той же стене, то заглядывая ему через плечо и стараясь рассмотреть его работу, то задумчиво опираясь на локоть и печально устремляя взгляд попеременно в глубокие тени ущелья и вдаль, туда, где поток золотистого закатного света, струясь под арками древнеримского моста, уходил за горизонт, растворяясь в бескрайнем, ярко-синем море.

Старуха Эльза хлопотала по хозяйству с непривычно довольным выражением лица, проницательного и морщинистого. Она уже мысленно прикидывала, как обставить новобрачным дом и в какой подвенечный наряд облачить невесту. Она отперла старинный сундук – судя по украшавшей его причудливой деревянной резьбе, оставшийся от лучших времен, когда ей сопутствовали удача и преуспеяние, – и, вынув из тайника нитку чудесного серебристого жемчуга, принялась восхищенно разглядывать его в последних лучах солнца. Из того же ларчика она извлекла великолепные жемчужные серьги.

Сначала она вздохнула, рассматривая эти драгоценности, а потом улыбнулась с почти торжествующим видом и, подойдя к устроившейся на стене Агнессе, играючи потрясла перед нею этими украшениями.

– Гляди-ка, малютка, что у меня есть! – сказала она.

– Какие хорошенькие! Откуда они взялись? – невинно спросила та.

– Откуда взялись? Ни ты, ни кто другой и ведать не ведали, что у Эльзы есть такая красота! Но она все сделает, чтобы ее малютка Агнесса никому не уступала. Ни у одной невесты в Сорренто не будет такого подвенечного убора!

– Подвенечного убора, бабушка? – слабым голосом повторила Агнесса. – О чем это вы?

– Как это «о чем», плутовка? Тебе ли не знать! О чем же вы с Антонио проворковали все утро? Разве он не просил тебя выйти за него?

– Да, бабушка, но я ответила, что не хочу замуж. Вы обещали мне, бабушка, прямо здесь, на этом самом месте, давеча вечером, что не станете выдавать меня, пока я сама не пожелаю; вот я и сказала Антонио, что не хочу.

– Девица поступила правильно, сестра, – вмешался монах. – Ты же помнишь, ты дала слово не выдавать ее против воли.

– Но, Агнесса, чем же он тебе не угодил? – принялась бабушка улещивать внучку. – Где ты найдешь молодца трудолюбивее, да честнее, да добрее? А еще он собой хорош, и дом у тебя будет полная чаша, все девицы умрут от зависти.

– Бабушка, вспомните, вы мне обещали, вы мне и вправду обещали, – взмолилась Агнесса с огорченным видом.

– Хорошо-хорошо, дитя. Но неужели если уж пообещала, то не могу задать тебе вежливый вопрос: чем тебе Антонио пришелся не по нраву?

– Ничем, просто я не хочу замуж.

– Послушай, дитя, – снова принялась уговаривать Эльза, – я ни за что не соглашусь, чтобы ты ушла в монастырь. Уж лучше зарежь меня на этом самом месте, чем убивать такими речами. А если не в монастырь, то должна же ты выйти за кого-нибудь замуж, а кто лучше Антонио?

– Ах, бабушка, разве я плохо себя веду? Что же я сделала такого, что вы стремитесь от меня избавиться? – пожаловалась Агнесса. – Я по-христиански люблю Антонио, но вас люблю в тысячу раз крепче. Почему мы и дальше не можем жить как прежде? Я сильная. Я могу работать много больше, чем сейчас. Позвольте мне работать больше, и тогда вам не придется трудиться так много и так сильно уставать, позвольте мне носить тяжелую корзину и вскапывать деревья.

– Опять ты за свое! – воскликнула Эльза. – Мы две одинокие женщины, а времена ныне неспокойные; вокруг бродят разбойники и лихие люди, и защитник нам не помешает.

– А разве Господь нас не защищает? Разве Он не оберегал нас всегда, бабушка? – спросила Агнесса.

– Да, хорошо, не спорю, но не стоит только на Господа полагаться, куда надежнее уповать на Него, имея рядом сильного мужчину, вроде Антонио например. Хотела бы я поглядеть на того, кто осмелится позволить себе вольности с его женой. Впрочем, поступай как знаешь: к чему всю жизнь трудиться, гнуть спину ради детей, которые в конце концов и пальцем для тебя не пошевелят?

– Нет-нет, милая бабушка, – возразила Агнесса, – разве я не сказала, что готова сделать для вас все и трудиться изо всех сил? Требуйте от меня всего, что хотите, бабушка, я сделаю все, лишь бы вам угодить, вот только не выдавайте меня за Антонио, я этого не вынесу.

– А это единственное, чего я от тебя требую. Что ж, пожалуй, запру-ка эту красоту опять под замок: вижу, мои дары никому не по вкусу.

С этими словами старуха отвернулась и в раздражении ушла в дом, оставив глубоко опечаленную Агнессу вместе с дядей.

– Не плачь, малютка, – принялся увещевать ее добрый старый монах, заметив, как по щекам ее катятся безмолвные слезы. – Не забудь, бабушка любит тебя и постепенно свыкнется с этой мыслью, если только мы будем держать язык за зубами и постараемся ее не прогневить.

– Мир так прекрасен. Кто бы мог подумать, что в этом мире будет так трудно жить! Что всюду будут царить войны, и распри, и ссоры! – посетовала Агнесса.

– Ты права, сердечко мое, но нынешние временные страдания ничего не стоят в сравнении с тою славою, которая откроется в нас[72], так что будем мужественны.

– Милый дядюшка, не слыхал ли ты недавно дурных вестей? – спросила Агнесса. – Я заметила, что утром вид у тебя был огорченный, а сегодня ты какой-то усталый и грустный.

– Да, дитя мое, я и вправду получил сегодня печальные известия. Моему дорогому настоятелю во Флоренции не дают покоя злодеи, он в великой опасности и может в своем священном рвении принять мученичество во имя Господа нашего и Святой церкви.

– Но разве наш святой отец, папа, не может защитить его? Отправляйся немедля в Рим и изложи ему суть дела.

– Папа не всегда может защитить гонимых, – отвечал отец Антонио уклончиво. – Однако я очень скорблю, дитя мое, оттого, что не могу более оставаться с тобой. Мне надобно перепоясать чресла и отправиться во Флоренцию, увидеть собственными глазами, как верующие сражаются за моего святого наставника.

– Ах, неужели я должна расстаться с тобой, мой милый, дорогой друг? – опечалилась Агнесса. – Что же мне делать?

– Когда я уйду, с тобой по-прежнему останутся Господь наш Иисус Христос и Богоматерь. Положись на Господа и не переставай молиться за Святую церковь и за меня тоже.

– Конечно, с радостью, дорогой дядюшка! Я буду молиться за тебя больше, чем раньше, ведь молитва теперь станет для меня единственным утешением.

– Но, дядя, – помедлив, добавила она, – ты пообещал навестить его!

– Не тревожься, малютка Агнесса, я это сделаю. Я пойду к нему сегодня же вечером, прямо сейчас, тем более что и свет уже слишком слабый, и работать я больше не могу.

– Но ты вернешься и сегодня еще побудешь с нами, дядя?

– Да, но завтра мне придется встать и уйти поутру, с рассветом, и я весь день усердно работал, торопясь закончить рисунки в помощь камнерезу, который обещал выполнить изваяния для часовни: пусть займется ими в мое отсутствие.

– Значит, ты вернешься?

– Конечно, сердечко мое, вернусь, не сомневайся. И с Божьей помощью оставлю вас ненадолго.

С этими словами добрый монах накинул на голову куколь, взял под мышку папку с рисунками и отправился в Старый город.

Агнесса глядела ему вслед, ощущая в душе странный трепет, вызванный одновременно нетерпением и тревогой. Каких ужасных бед опасался ее добрый дядя? Кто были те враги церкви, что преследовали святого наставника, которого ее дядя столь высоко ценил? И почему беззаконному насилию дозволяется бесчинствовать в Италии, как свидетельствует случай несчастного кавалера? Предаваясь таким размышлениям, она почувствовала, как ее охватывает тайное желание самой сделать что-то, дабы избавить несчастных от страданий.

«Я не рыцарь, – думала она, – и не могу сражаться за правое дело. Я не священник и не могу убеждать мирян в его правоте. Я не могу проповедовать и обращать грешников. Так что же мне остается? Молиться. А что, если мне отправиться в паломничество? Да, это будет достойный поступок, я так и сделаю. Я пешком отправлюсь в Рим, молясь у каждой часовни, у каждой божницы, у каждой святыни, а когда дойду до Священного города, где самая пыль драгоценна, ибо на нее некогда пролилась кровь святых мучеников, разыщу дом нашего дорогого отца папы и стану молить его даровать прощение этой заблудшей душе. Он не отринет меня, ведь он наместник блаженного Иисуса, и знатнейшая принцесса и простая девица равны в глазах его. Ах, это будет прекрасно!»

– Пресвятая Дева! – произнесла она, упав на колени перед божницей. – Приношу торжественный обет с молитвой дойти до Священного города. Призри на меня, споспешествуй мне!

И в блеске мерцающей лампады, освещавшей изображение Богоматери, Агнесса словно различила, как безмятежный лик Ее озарился нежной материнской улыбкой, и восторженное воображение девушки увидело в этом предвестие успеха.

Старуха Эльза в этот вечер угрюмо молчала, рассерженная крушением своих планов. Ей впервые пришло на ум, что ее послушная, покорная, покладистая внучка может долго и упрямо противиться ее воле, ей было даже трудно поверить, что такое неповиновение возможно. До сей поры она управляла жизнью Агнессы с такой же легкостью, как лепила пирожки, и все у нее шло как по маслу. Сила и решимость, которых прежде она во внучке и не подозревала, поразили и потрясли ее.

Но Эльза отнюдь не намеревалась признать свое поражение. Она мысленно перебирала все детали разговора, раздумывая, что еще можно сделать.

Разговор о сватовстве был начат благоприятным образом, как подобает. Агнесса выслушала все, что сказал Антонио, и рассталась с ним по-дружески. Теперь предстояло утешать и умиротворять его старую матушку, а его самого убеждать не отступаться от задуманного.

«Многого ли стоит девица, которую легко завоевать первым же приступом? – размышляла Эльза. – Будьте уверены, она начнет о нем думать, а в следующую встречу поглядит на него повнимательнее. У моей девочки никогда еще не было воздыхателя. Неудивительно, что поначалу его ухаживания ее оттолкнули. А причина тому – ее строгое воспитание, совсем не такое, как у других девиц. Смелее, Эльза! Всему свое время, природа еще должным образом заявит о себе».

Ведя такие мысленные монологи, она приготовилась уйти ненадолго из дому к Мете и Антонио, жилище которых располагалось неподалеку.

«Никто не подумает заглянуть сюда в эту позднюю пору, – решила она, – а девочка проведет за молитвами по крайней мере еще целый час, так что, думаю, я рискну. Не хотелось бы мне оставлять ее одну, но это всего-то в двух шагах, и я за минутку обернусь. Мне только шепнуть пару слов на ушко старухе Мете, пусть научит Антонио, как себя вести».

Тут почтенная матрона взяла свою пряжу и отправилась к соседке, оставив Агнессу погруженной в молитвы.

Величественная звездная ночь пристально взирала на маленький садик. Безмолвие нарушали только шелест апельсиновых деревьев, листьями которых слегка поигрывал вечерний ветер, да плеск фонтана, воды которого, струясь с камня на камень, оглашали уединенное ущелье тихим, печальным напевом.

Первым вернулся из отлучки монах; те же, кому знакомы обычаи пожилых кумушек, собравшихся обсудить домашние дела хоть сколько-нибудь важные, не удивятся, узнав, что «минутка» Эльзы незаметно превратилась в несколько часов.

Агнесса с тревогой вышла навстречу дяде. Вид у него был измученный и утомленный, он как будто дрожал, еще не до конца поборов какое-то внутреннее потрясение.

– Что с тобой, милый дядюшка? – спросила она. – Случилось что-нибудь?

– Ничего, дитя мое, ничего. Я лишь беседовал о делах печальных, скорбных и запутанных, из которых я не нахожу выхода. Ах, Боже мой, если бы кончилась эта темная ночь, если бы я увидел лучи рассвета над горами!

– Дядюшка, выходит, тебе не удалось вернуть этого молодого человека в лоно истинной Церкви?

– Дитя, путь туда тернист и едва ли не заказан ему, а все из-за трудностей, о которых ты и не ведаешь. Я не могу открыть их тебе; они столь мрачны, что могут лишить веры даже избранных.

Сердце упало в груди Агнессы, а монах, опустившись на садовую стену, обхватил руками колено и уставился в пустоту.

Вид дяди, обыкновенно столь бодрого, столь неунывающего, столь жизнерадостного, одаренного столь чудесным даром слова, а сейчас столь огорченного, столь угнетенного, озадачивал и ужасал Агнессу.

– О дядя, – взмолилась она, – как трудно мне пребывать в неведении и бездействии, когда я готова умереть за правое дело! Что есть одна маленькая жизнь? Ах, если бы я могла отдать за него тысячу жизней! Не печалься, милый дядюшка! Разве Господь наш и Спаситель уже не царствует в небесах?[73]

– Ах, маленький мой соловушка! – промолвил монах, протягивая ей руку. – Не случайно учитель мой говорил, что обретает силу и укрепляется духом, беседуя с малыми чадами Христовыми!

– А все эти сонмы ангелов и святых, они ведь тоже не мертвы и не праздны, – произнесла Агнесса. – Они трудятся вокруг нас. Не знаю, о какой беде ты говоришь, но не забудем, что сонмы ангелов во славе и святых мужей и жен не оставляют нас своей заботой.

– Хорошо сказано, дитя мое, хорошо сказано! Слава Богу, жива еще Церковь Торжествующая, венчанная царица, невеста во славе, и восстанет, придя ей на помощь, Церковь Воинствующая, бедная, борющаяся изо всех сил с врагами Христовыми! Так надобно ли нам убояться темницы и цепей, огня и меча, если только чрез испытания лежит для нас путь к истинной славе?

– Дядя, неужели тебя и вправду ожидает такая страшная кара?

– Возможно, дитя мое. О своем святом учителе я говорю словами апостола: «Пойдем и мы умрем с ним»[74]. Беды и гонения обступают меня со всех сторон. Но я не должен смущать тебя, дитя. Рано утром, с рассветом, я пробужусь и уйду. А уйду я вместе с этим юношей: мне некоторое время будет с ним по пути, и мое общество, надеюсь, послужит ему на пользу, а его – мне на забаву.

– Ты уйдешь вместе с ним? – спросила Агнесса, потрясенная до глубины души.

– Да, его горное прибежище располагается на полпути между Сорренто и Римом, и он любезно предложил мне проехать часть дороги с ним и с его людьми, ведь так будет быстрее, чем пешком, а я хочу как можно скорее увидеть нашу красавицу Флоренцию. О Флоренция, Флоренция! Лилия Италии! Неужели ты не спасешь от гибели своего пророка?

– Но, дядя, если он умрет за веру, то сделается блаженным мучеником. За этот венец стоит принять смерть, – проговорила Агнесса.

– Хорошо сказано, дитя мое! Ex oribus parvulorum[75]. Однако, радостно приветствуя собственную злую судьбу, замираешь от страха, воображая, что такая участь может постигнуть твоего друга. О, блаженный крест! Он всегда внушает ужас плоти, и, однако, сколь радостно может склониться под тяжестью его дух!

– Дорогой дядюшка, сегодня вечером пред ликом Богоматери я принесла священный обет совершить паломничество в Рим, – промолвила Агнесса, – молясь у каждой часовни, у каждой божницы, у каждой святыни, дабы миновали тебя все великие беды, которые ты претерпеваешь сейчас.

– Что же ты наделала, сердечко мое? Неужели ты забыла о небезопасных дорогах, о жестоких, лихих людях, не знающих удержу, о разбойниках, от которых житья нет в горах?

– Все они – чада Христовы и мои братья, – проговорила Агнесса, – и Спаситель проливал святую кровь свою не только за меня, но и за них. Они не причинят вреда тому, кто молится за них.

– Но, сердечко мое, эти злобные нечестивцы и не помышляют о молитве, и твое прекрасное, невинное лицо лишь только разожжет в них нечистые, порочные желания и подвигнет на самые чудовищные преступления.

– Но святая Агнесса жива, дорогой дядюшка, как и Тот, Кто уберег ее в тягчайших испытаниях. Я пройду их, оставшись чистой, как снег, я уверена, что так и будет. Меня будет направлять та же звезда, что некогда привела волхвов к колыбели Младенца и к его Матери.

– А как же твоя бабушка?

– Господь вразумит ее, она смягчится и отправится в паломничество вместе со мной. Милый дядя, не пристало дитяти судить старших, но я вижу, что бабушка слишком привязана к этому бренному миру и ко мне, и душе ее это не может не повредить. Это странствие к святым местам навеки исцелит ее душу от мирских устремлений, и на нее снизойдет покой.

– Что ж, милая моя, я не могу дать тебе совет. Спроси совета у своего исповедника, и да пребудут с тобою Господь наш и Пресвятая Дева! Но полно, я хотел бы успокоиться перед сном, ведь мне надобно как следует выспаться перед долгой дорогой. Давай-ка пропоем вместе «Гимн о Кресте» моего блаженного учителя.

И монах и его племянница возвысили голос, прославляя Господа:

Iesù, sommo conforto,

Tu sei tutto il mio amore

E’l moi besto porto,

E santo Redentore.

O gran bontà,

Dolce pietà,

Felice quel che teco unito sta!

Deh, quante volte offeso

T’ ha l’ alma e ’l cor meschino,

E tu sei in croce steso

Per salvar me, tapino!

Iesù, fuss’ io confitto

Sopra quel duro ligno,

Dove ti vedo afflitto,

Iesù, Signor benigno!

O croce, fammi loco,

E le mie membra prendi,

Che del tuo dolce foco

Il cor e l’alma accendi!

Infiamma il moi cor tanto

Dell‘ amor tuo divino,

Ch’ io arda tutto quanto,

Che paia un serafino!

La croce e ‘l Crocifisso

Sia nel mio cor scolpito,

Ed io sia sempre affisso

In gloria ov’ egli è ito![76]

Монах пел с естественным изяществом и грацией, свойственной итальянскому народу, и душа его словно растворялась в чудесном чувстве, которым был проникнут гимн.

Мягкость и страстная нежность итальянских стихов поневоле исчезает в переводе, но даже он дает представление о том, что гимны, которыми Савонарола вдохновлял верующих на религиозное возрождение, часто отличались неповторимостью и энергией в духе Моравских братьев и вместе с тем чистотой и кротостью, присущей последователям Уэсли[77]. Одним из тех способов, коими чаял Савонарола исправить широкие слои общества, было изгнание непристойных и развратных песен, пятнавших в ту пору умы юных, и распространение вместо них религиозных гимнов. Детям и молодым людям, воспитанным под влиянием Савонаролы, тщательно прививали любовь к сокровищам христианской музыки, видя в них вернейшего спутника часов досуга и надежнейшего стража, уберегающего от искушений.

– Довольно, малютка моя, – произнес монах, возлагая руку на голову Агнессы. – Теперь я укрепился духом и знаю, как поступить. А ты, малютка, одна из чад Креста Господня, вдохновленных моим учителем. Пока я буду странствовать вдали от дома, каждый день пой гимны нашего дорогого наставника, которым я научил тебя. Гимн есть поющий ангел, что шествует по земле, рассеивая перед собою бесов. Посему тот, кто слагает гимны, подражает самым чудесным, великолепным творениям Господним, ибо не кто иной, как Он, создал ангелов. Эти гимны стерегут вход в наше жилище, склоняются над нашим ложем, пробуждают нас ото сна своими сладостными напевами, и потому учитель наш преисполнился решимости привить любовь к ним молодым людям, взрастив в их душах прекрасные, яркие цветы, подобные тем, что украшают поля и луга нашей дорогой Италии. Часто радовался я всем сердцем, трудясь над своими рисунками во Флоренции и внимая голосам малых деток, распевающих гимны об Иисусе и Марии, и юношей, чарующих слух девиц не пустыми, льстивыми славословиями их красоте, а хвалой Единственно Прекрасной, от улыбки которой звезды расцветают на небе, словно цветы! Ах, поистине мне довелось узреть во Флоренции блаженные времена! Поистине ее по праву величали Лилией Италии! Ибо она отныне только к тому и стремилась, чтобы облачиться в белые одеяния и встретить Своего Жениха и Повелителя. Да, хотя Флоренция много грешила, она, как Мария Магдалина, и любила много, подобно ей. Она омыла ноги Его своими слезами и отерла своими волосами[78]. О моя прекрасная Флоренция, сохрани верность своим обетам, сохрани верность своему Повелителю и Князю, Иисусу Христу, и пребудет с тобою навеки благо!

– Аминь, дорогой дядюшка! – промолвила Агнесса. – Я буду неустанно молиться, денно и нощно. А теперь, если утром тебе предстоит долгий путь, тебе надобно лечь спать. Бабушка уже давно ушла на покой. Я заметила, как она проскользнула мимо, пока мы пели.

– А не хочет ли моя малютка Агнесса передать какое-нибудь послание этому молодому человеку? – спросил монах.

– Да. Скажи ему, что Агнесса каждый день молится о том, чтобы он стал достойным сыном и воином Христовым.

– Аминь, сердечко мое! Да благословят тебя Иисус и Пресвятая Дева!

Глава 18

Покаяние

Ход нашего повествования требует вернуться в монастырь капуцинов и вновь сделаться свидетелями внутренней борьбы и испытаний, выпавших на долю настоятеля, ибо именно в его руках сосредоточена непреодолимая власть, от которой зависит все будущее Агнессы.

Он полюбил ее не потому, что выказал непростительную податливость или опрометчиво поддался греховному искушению. Соблазн подстерег его на прямом пути долга; он вдохнул яд вместе со сладким благоуханием прекраснейших, животворных цветов: он не мог ни избежать искушения, ни перестать вдыхать этот смертоносный аромат, не признав себя побежденным в той битве, где, по его мнению, сдаться означало погибнуть. Визит в его келью коварного притворщика отца Иоганнеса заставил его прийти в себя, ясно осознав опасность, которой он подвергается, и необходимость тотчас же совершенно собраться с силами, призвать на помощь всю свою волю, весь ум и сообразительность, дабы вынести нынешние удары судьбы. Ибо, наделенный небывалой проницательностью, он почувствовал, что за ним уже следят, что его уже в чем-то подозревают, что любой неверный шаг, любое проявление нерешительности, любая непривычная мягкость и снисходительность к кающимся грешницам будет замечена и воспринята с торжествующим злорадством. В юности его готовили к военному поприщу, он до сих пор не забыл взращенные воспитателями смелость и чувство чести, и потому счел трусостью предпочесть бегство борьбе, и, приняв холодно-невозмутимый вид, приготовился сражаться до конца.

Впрочем, тщательно и беспристрастно исследовав свой внутренний мир и оценив предстоящие ему труды, он ощутил нечто вроде того раздвоения личности, что часто и необычайно живо испытывают натуры, наделенные сильной волей и сильными же страстями. Ему казалось, будто внутри у него живут два разных человека: один – неистовый, страстный, едва ли не безумный, другой же – тщетно пытающийся подчинить себе мятежника, употребляя власть и призывая его образумиться и усовеститься. Строжайшая дисциплина, предписываемая монастырским уставом, необычайно суровый образ жизни, на который он сам обрек себя, монотонность, однообразие и одиночество его существования – все это вкупе склонно было усиливать живость и восприимчивость нервной системы, и без того чрезмерно развитых в итальянском характере; а когда эти таинственные и странные нервы вдруг расшатываются, точно лопнувшие струны арфы, возникает яростная, неистовая какофония чувств, способная смутить самое испытанное самообладание.

Однако он отдавал себе отчет в том, что должен действовать, и немедленно, ведь через несколько дней ему предстоит новая встреча с Агнессой в исповедальне. Он обязан предстать перед нею, не обнаруживая слабости, не трепеща, не замирая от любви и страха, но невозмутимым, как Судьба, и беспощадным, как Судный день. Он должен принять ее исповедь не как смертный, но как Бог. Он должен проникнуть в заветные тайники ее сердца, тщательно обыскав их, найти крохотные ростки чувства, слепо тянущиеся к свету земной любви, и без всякого сожаления вырвать их с корнем. Он вполне мог предостеречь ее от коварства и вероломства любых земных привязанностей; лучше, чем кто-либо, мог он показать ей, как имя, которое столь часто горячо повторяла она в молитвах, столь часто самозабвенно шептала пред священным образом в часы уединения и благочестивых обрядов, могло занять в ее сердце неподобающее место, вытеснив помыслы о духовном.

Отец Франческо ясно видел свою задачу. Но прежде, чем приступить к ее осуществлению, ему надлежало смирить себя, обрести спокойствие и безжизненность, смертельную, мертвенную решимость. А какая молитва, какое покаяние поможет ему в этом? Если все, к чему он уже прибегал, столь жалким образом показало свою негодность, на что же ему уповать теперь? Он вознамерился на время оставить общество людей, прервав все земные связи, и уйти в строжайший затвор, избегая всякого общения с людьми и избрав отшельничество, хорошо известное в анналах христианского служения как верная стезя к духовному торжеству.

В соответствии со своим планом, на следующее же утро после беседы с отцом Иоганнесом он удивил монахов, объявив, что оставит их на несколько дней.

– Братья, – произнес он, – на меня возложено бремя ужаснейшего покаяния, и я должен принести его в одиночестве. Покидаю вас сегодня и наказываю не пытаться следовать за мною, но подобно тому, как надеетесь вы избежать ада, бдите и молитесь за меня и за самих себя все то время, что я буду пребывать в затворе. Вскоре я чаю возвратиться к вам, обретя новые духовные силы.

В тот вечер, когда Агнесса и ее дядя сидели вместе под сенью апельсиновых деревьев, поочередно то молясь, то оглашая сад сладостными гимнами, отца Франческо окружал совсем иной пейзаж.

Тот, перед кем раскинулись цветущие поля и голубое море этого волшебного края, полагает, что нет на свете земли, более точно соответствующей описанию Островов блаженных, но не может и помыслить, пока не увидит собственными глазами, что в непосредственной близости от этих красот простирается зловещая, печальная и мрачная местность, как нельзя более напоминающая преисподнюю, где страждут, претерпевая самые жуткие муки, про́клятые души.

У подножия Везувия располагаются прекрасные деревни и виллы, утопающие в розах и виноградной лозе, отягощенной сверкающими на солнце гроздьями, сок которых напитывается теплом вулканических подземных огней, но прямо над этими селеньями возвышается область бесплодная, дикая и выжженная, жертва опустошения, учинить каковое не под силу ни человеку, ни обыкновенным, привычным стихиям. Там отлого поднимаются ввысь огромные участки местности, где царит запустение столь странное, столь непохожее на любую другую глушь, встречающуюся в природе, что путника, забредшего в эту пустыню, поневоле охватывает дрожь, как от всякого сверхъестественного, жуткого зрелища. Повсюду извиваются гигантскими змеями потоки черной лавы, напоминая своими изгибами корчащихся в конвульсиях чудовищных гадов, которые, погибая в пламени, бились в агонии, клубились и свивались кольцами, а потом застыли навечно в причудливых, устрашающих позах, хладные и черные. Безотрадность этого мертвенного пейзажа не оживляют ни единая травинка, ни единый цветок, ни единый, даже самый неприхотливый, лишайник. Взгляд скользит от одного бесформенного кома черной массы к другому, и путнику постоянно кажется, будто вот-вот перед ним предстанет какое-то ужасное чудовище: оживет ли демон, давным-давно замерший неподвижно, или бес, корчившийся в странных муках. Даже шаги его отдаются от опаленной земли неестественным, металлическим звоном, а край одежд, задевающий шероховатую, шершавую ее поверхность, рвется и треплется от ее беспощадного, грубого прикосновения, словно сама эта выжженная, бесплодная местность столь безжалостна и жестока по своей природе, что готова обрушить бедствия на любого, кто посмеет к ней приблизиться.

Солнце как раз садилось над прекрасным Неаполитанским заливом, его зачарованными островами, его сияющим огнями городом, его приветными селеньями в цветах. Чудесный вид этот в сумерках являл собою причудливую игру отраженного света и тени, то выступая из полутьмы, то исчезая на фоне неба и моря, точно волшебная страна, где вечно длятся празднества и вечно звучит сладостное пение. Тем временем отец Франческо как раз прервал свое утомительное восхождение на гору и, присев на ребристый край потока застывшей лавы, устремил взор вниз, на мирный пейзаж.

Сзади над его головой вздымался черный пик горы, над самой вершиной которого лениво проплывали полупрозрачные белые облачка дыма, окрашенные лучами заката, вокруг него простиралась мертвая, безлюдная, безобразная пустыня, зловещая и противоестественно мрачная, а внизу словно царил чудесный сон: там раскинулся прекрасный залив, там сверкали в глубокой бархатной тени белые виллы и башни, там виднелись живописные острова, там скользили по волнам лодки с белыми парусами, которые на закате казались то фиолетовыми, то розовыми, то пурпурными. Тоненький серп молодого месяца и одна поблескивающая звезда дрожали на цикламеновом небе.

Монах отер со лба пот, выступивший после торопливого подъема в гору, и стал внимать звону колоколов, которые возвещали «Аве Мария» в разных церквях Неаполя и наполняли самый воздух мягким трепетом торжественных, размеренных звуков, словно блаженные духи подхватили и повторяют снова и снова ангельское приветствие, произносимое тысячами смертных уст. Механически присоединился он к пению гимна, в котором в этот миг слились сердца всех христиан, и, машинально изрекая слова священного напева, с грустью и беспомощной тоской думал о смертном часе, о котором и гласил этот гимн.

«Смерть должна прийти рано или поздно, – размышлял он. – Жизнь есть одно мгновение. Почему же я так боюсь? Почему мне столь претит самая мысль о борьбе и страданиях? Как могу я быть воином Христовым и при этом избегать ратного труда и втайне жаждать придворной праздности, не успев даже заслужить ее? Почему нас так манит счастье? И да, Боже мой, почему этот мир, представший передо мною, сотворен столь чудесным, столь радостным, исполненным такой красоты и очарования, если нам навеки заказано им наслаждаться? Если покаяние и тяжелый труд – это все, ради чего мы были посланы сюда, то почему бы не сотворить земной мир мрачной, зловещей пустыней, вроде той, что сейчас меня окружает? Тогда ничто бы не соблазнило нас. Но на пути к Господу мы вынуждены непрестанно сражаться; природа создана лишь для того, чтобы мы сопротивлялись ей; к спасению мы можем прийти лишь по острому лезвию меча, перекинутого над огненной бездной. Так вперед же! Без колебаний! И я отвернусь от всего, что было мне дорого и что я мнил прекрасным, как сейчас отворачиваюсь от этого изумительного пейзажа!»

Он поднялся и начал восхождение по почти отвесному склону, поминутно оступаясь и перебираясь через огромные неустойчивые глыбы застывшей лавы, которая скрипела и похрустывала у него под ногами, издавая резкий металлический звон. Иногда осколок-другой, позвякивая, срывался на неровную, бугристую тропу у него за спиной, а иногда казалось, будто вся черная масса лавы вот-вот придет в движение, соскользнет сверху ему на голову и погребет его под собой, подобно камнепаду, и он едва ли не надеялся на такую гибель. Иногда он поневоле останавливался, утомленный восхождением, на миг присаживался на осколок окаменелой лавы и окидывал взглядом широкую панораму безмятежного залива внизу. Он представлялся самому себе мухой, примостившейся на какой-то крохотной выпуклости на шершавой отвесной стене, и ощущал странное, головокружительное удовольствие оттого, что замер так между небом и землей. Его охватывало чувство облегчения, радости и покоя, словно он, невесомый и бесплотный, и вправду воспарил над миром, отрешившись от всех земных обязанностей, и слился с тем гармоничным, прекрасным миром, что широко раскинулся у его ног; но в следующий миг он, вздрогнув, пробуждался от грез и вновь отправлялся в путь – угрюмый, усталый и упорный.

Наконец он добрался до вершины горы, до той странной, жуткой, зловещей местности, где под ногами ощущалась не привычная, честная мать-земля, изобильная и плодородная, а рыхлая, раскаленная почва, осыпающаяся при каждом шаге и состоящая из смеси едкого пепла и вредных, ядовитых минералов. Мышьяк, сера и множество едких, горьких солей содержались во всем, чего бы он ни коснулся, каждая трещина в земле с шипением испускала пар, а несшиеся по небу темные, мрачные облака дыма и раскатистый, глухой рокот, напоминавший гул исполинского горнила, свидетельствовали о том, что он приближается к кратеру. Он проник в это вместилище мрачного пламени и остановился на самом краю огромной впадины, образованной стеной из скал вокруг площадки, посреди которой возвышался черный конус подземного горнила, потрескивающего, завывающего, время от времени извергающего раскаленные камни и пепел и сочащегося потоками жидкого огня, медленно стекающего извилистыми струями по камням.

Сернистые утесы окрашивала самыми яркими оттенками коричневого и оранжевого примесь разных руд, однако самая пестрота их представлялась странной и неестественной, а кружащиеся, словно в водовороте, клубы пара, то заволакивающие и скрывающие от глаз всю эту сцену, то рассеивающиеся там и сям, будто увеличивали эту унылую впадину до неопределенных размеров. По временам самое жерло вулкана издавало глухой звук, напоминающий судорожное рыдание, и земля содрогалась под ногами, и осколки лавы с близлежащих утесов обрушивались с оглушительными раскатами вниз, в бездну. В такие мгновения казалось, будто гора вот-вот низвергнется и похоронит его под грудой камней.

Отец Франческо, хотя его и ослеплял дым и душил ядовитый пар, не успокоился, пока не спустился в пропасть и не исследовал святая святых таинственных ее недр. Держась за веревку, которую привязал он к выступу прочного утеса, он начал медленное и мучительное нисхождение. Ветер, пролетающий над зловонной бездной, дул ему в спину, унося смрадные пары, а не то он неминуемо задохнулся бы. Впрочем, на спуск ему все равно потребовалось немало времени; но наконец он чудесным образом невредимым опустился на темное дно мрачной впадины.

Длинные, кромешно черные струи лавы, извиваясь, словно змеи, стекали там и сям из зияющих, раскаленных докрасна трещин и щелей, отчего казалось, будто только этот тонкий слой расплавленной породы отделяет отца Франческо от неизмеримой бездны жаркого пламени, откуда долетали его стоны и клокотанье. Когда монах ступал на черные вздыбившиеся валы застывшей лавы, они скрипели и прогибались у него под ногами, обжигая его ступни через подошвы грубых сандалий, однако он неутомимо пробирался вперед. По временам там, где лава образовала корку потоньше, нога его проваливалась сквозь слой породы, и он поспешно отшатывался от обнаруживавшейся под ним клубящейся, пылающей, раскаленной докрасна металлической массы. Посох, на который он опирался, то и дело вспыхивал, уходя в какую-нибудь особенно жаркую яму, и тогда ему приходилось сбивать пламя о более прохладный камень. И все же он шел и шел вперед, полузадушенный горячим, едким паром, однако влекомый тем мучительным, неестественным любопытством, которое часто овладевает нами в кошмарах. Великий пик, возвышавшийся посреди впадины, был целью, которой он стремился достичь, одновременно приблизившись к вечной тайне огня настолько, насколько это вообще в человеческих силах. Вулканический пламень трепетал, порождая непрестанную дрожь, глухой, подземный рокот, походивший на гул вздымающихся и опадающих перед штормом волн, а лава, изливавшаяся через край, медленно стекала по склонам со странным потрескиванием; казалось, здесь затаилась, до предела сосредоточенная и усиленная, самая сущность и наиболее полное воплощение вечного адского огня, неустанно подымающегося из какого-то неистощимого подземного источника.

Отец Франческо приблизился, насколько это позволял удушающий жар и едкие пары, и, опираясь на посох, замер, пристально вглядываясь в пламя. Пронзительно-яркое, оно отбрасывало неземной, резкий отсвет на его бледное исхудалое лицо, впалые щеки, заострившиеся черты, запавшие, лихорадочно блещущие глаза, на его разорванные, пришедшие в беспорядок одеяния. В бескрайней пустоте и неизмеримом безмолвии ночи ему показалось, что сердце его остановилось, словно он и вправду дотронулся собственной рукой до тех врат, за которыми царствует вечная мука, и ощутил на своем челе ее огненное дыхание. В какой-то странной, горячечной грезе ему представилось, что трещины и щели, отчетливыми, раскаленными, светящимися линиями проложенные меж темных глыб лавы, вот-вот разверзнутся еще шире и в их зияющих провалах предстанут губительные тайны преисподней с ее вечным пламенным отчаянием. Отовсюду ему слышался издевательский хохот бесов и тот неумолчный шум, где, по словам Данте, сливаются вскрики и жалобы, оглашая сумеречные подступы к роковому пределу, входя в который надобно оставить всякую надежду.

– Ах, Господи! – воскликнул он. – Сколь суетна жизнь человеческая! Люди едят, пьют, пляшут, поют, женятся и выходят замуж, владеют замками, садами и виллами и наслаждаются царящей вокруг красотой, едва ли не райской, и, однако, сколь близко пылает и ревет адский огонь! Мы глупцы, в этой жизни мы жаждем только потворствовать собственным желаниям да наслаждаться, а должны бы всеми силами пытаться избежать вечного пламени! Если я так трепещу, ступив лишь во внешний двор гнева и суда Господня, то каково же оказаться в адском огне? Здесь горит пламя земное, оно может поглотить только плоть, тот же огнь сотворен поглощать душу, и он столь же вечен, сколь и сама душа. Каково же это – быть увлекаемым все глубже, глубже, глубже в бездну, где в вечности пылает пожирающий душу огнь, превосходящий своим жаром любые огни земные? Это пламя рано или поздно милосердно окончит твои страдания; то пламя горит бесконечно.

Монах упал на колени и с жаром, с отчаянием взмолился к Господу. Страстно, мучительно, всем существом своим отдавался он молитве. Он был вдохновляем не жаждой чистоты и покоя, не кротким желанием прощения, не сыновним раскаянием во грехе, нет: в словах его молитвы звучал ужас обреченного, который кричит в преддверии неотвратимой и невыносимой пытки. Это был вскрик подвешенного на дыбе, отчаянный вопль погибающего в рушащемся, охваченном огнем доме. Именно таким ужасом проникнута знаменитая ария Страделлы «Помилуй меня, Господи» с ее явственно слышащимися безумными стонами и жалобными криками[79], в которой отчетливо запечатлелись религиозные представления того времени, ибо нет ни единого периода развития итальянской мысли, не отразившегося в итальянской музыке.

Когда выносить жар и зловонные сернистые пары долее сделалось невозможно, монах направился в обратный путь и с трудом взобрался по отвесному склону кратера наверх, на пик вулкана, где сравнительно свежий воздух несколько оживил его. Всю ночь он бродил в окрестностях вулкана, зловещих и мрачных, то внимая скорбному рокоту и гулу огня, то возвышая голос в покаянных псалмах или гимне «Dies Irae»[80], самом полном воплощении того невыносимого страха и ужаса, в который средневековая вера облекала идею конца света, неизбежно ожидавшего человечество. Иногда он падал ниц, простираясь на зловонной горячей земле, и принимался ревностно, пылко, самозабвенно молиться, пока природа не вступала в свои права и он, утомленный, не лишался чувств и поневоле не погружался в сон.

Так прошли мрачные часы ночи, и вот наконец на востоке забрезжил рассвет, голубая переливчатая гладь моря окрасилась ярким пурпуром, поднялся легкий бриз, затем послышались утренний лай собак, мычание коров, берег залива огласили песни крестьян и лодочников, веселых, бодрых и посвежевших после безмятежного ночного сна.

Отец Франческо различил шум шагов, приближающихся снизу по лавовой тропе, и вздрогнул, охваченный нервическим трепетом. Вскоре он узнал жившего по соседству бедного крестьянина, чье дитя он исцелил от опасного недуга. Поселянин этот нес в маленькой корзинке яйца, дыню и листья свежего зеленого салата.

– Доброе утро, святой отец, – произнес он, почтительно поклонившись. – Я увидел давеча, как вы сюда направляетесь, и всю ночь промучился, думая о вас, а моя добрая женушка, Терезина, настояла, чтобы я сходил сюда да посмотрел, все ли у вас благополучно. Я позволил себе принести вам кое-что, – это лучшие припасы из того, что у нас есть.

– Благодарю, сын мой, – отвечал монах, задумчиво глядя на свежее, честное лицо крестьянина. – Ты слишком хлопочешь о бедном грешнике вроде меня. Я не должен вкушать такие яства, предаваясь чревоугодию.

– Но должны же вы как-то жить, ваше преподобие, – взмолился крестьянин. – Ну хоть яйцо извольте скушать.

– Глядите, как ловко я сейчас сварю вам одно, – добавил он, ткнув палкой в маленькую ямку на утесе, откуда тотчас же, словно из выпускного клапана, с шипением поднялась струйка горячего пара. – Вот глядите, я положу яйцо в эту выемку, и оно сварится в мгновение ока. Добрый Господь дает нам здесь огонь даром.

Во всех поступках поселянина, в его речах, в самом выражении его лица было что-то добродушное, бодрое и участливое, рассеявшее тревожные мысли и смягчившее болезненное утомление монаха, как солнечные лучи – страшный сон. Честное, доброе сердце видит любовь повсюду; даже огонь для него – заботливый помощник, а не мстительный враг.

Отец Франческо взял яйцо, поблагодарив безмолвным кивком.

– Осмелюсь сказать, – молвил крестьянин, приободрившись, – надобно вашему преподобию поберечься. Если человек сам себя не накормит, Господь его кормить не будет, а у бедняков друзей и защитников и без того не много, чтобы они дали умереть такому, как вы. У вас дрожат руки и вид изможденный. Пожалуйста, кушайте побольше, ради нас, сирых и убогих.

– Сын мой, я обязан совершить покаяние в тяжких грехах, пережив внутреннюю борьбу, и выйти из нее духовно обновленным. Благодарю тебя за твою доброту, которую я ничем не заслужил. А теперь оставь меня и не отвлекай более от моих молитв. Ступай же, и да благословит тебя Господь!

– Что ж, – проговорил крестьянин, опуская наземь корзинку и дыню, – как вам будет угодно. Оставляю вам эти припасы, и пусть ваше преподобие побережет себя. Терезина всю ночь тревожилась: вдруг с вами что-нибудь случится? Bambino[81], которого вы исцелили, теперь здоровенький крепкий малыш, ест за двоих, и все это благодаря вам, вот она и не может забыть о вашей помощи и участии. Терезина – хлопотливая кумушка, и ежели заберет себе что в голову, то мысль эта не дает ей покоя, жужжит и жужжит, вроде мухи в бутылке, и она убедила себя, что ваше преподобие медленно морит себя голодом, вот она мне и сказала: «Что же станется со всеми нами, бедняками, когда его не будет?» Так что уж простите нас, ваше преподобие. Мы хотели как лучше.

С этими словами поселянин повернулся и, скользя и прокатываясь по отвесным, запорошенным пеплом склонам горы, стал ловко спускаться, оказавшись внизу всего через несколько мгновений, а по пути оглашал эту мрачную местность веселой мелодией, припев которой до наших дней можно услышать в этих краях. Несколько слов этой радостной песенки достигли слуха монаха:

– Tutta gioja, tutta festa[82].

Неунывающая и беззаботная, лилась эта звонкая мелодия, словно смех самих безоблачных небес, порхала над мрачной, безжизненной, окутанной дымом вершиной, словно невидимая бабочка, залетевшая из волшебной страны. Печального, удрученного монаха она потрясла так же, как посвистывание малиновки могло бы поразить хладного обитателя могилы, если бы ему на миг было дано услышать ее пение. Однако если простой напев исторг у отца Франческо полный сожаления вздох и ненароком привлек его блуждающий взор к чудесному райскому виду, раскинувшемуся у подножия горы, то он тотчас же подавил в себе это непростительное чувство, и лицо его застыло в холодном, мертвенном безучастье.

Глава 19

Тучи сгущаются

После того как дядя ее отправился во Флоренцию, жизнь Агнессы омрачили тревоги и горести, которым имелись самые разные причины.

Во-первых, ее бабушка непрерывно пребывала в угрюмом, хмуром настроении и, хотя никак не упоминала о неудавшемся, но столь дорогом ее сердцу замысле, каждым своим взглядом и каждым жестом давала ей понять, что она самое неблагодарное, упрямое и непослушное дитя, какое только есть на свете. Кроме того, Агнесса переживала постоянную внутреннюю борьбу, бесконечные сомнения и бесконечное недоверие к себе, муки чувствительной души, которая вечно вопрошает себя, не впадает ли она в грех. Отсутствие доброго дядюшки, на которого привыкла она полагаться во всех невзгодах, лишало ее помощи и поддержки. Бодрый, веселый и неунывающий, неизменно искрящийся выдумками и переполняемый творческими идеями, как итальянская долина – цветами, обаятельный старый монах, гостя у сестры, словно приоткрывал для Агнессы дверь в новый, более светлый мир, где она могла наслаждаться солнцем и привольем и найти выражение множеству мыслей и чувств, которые в остальное время подавляла и хранила в тайниках своего сердца, не смея высказать. Он неизменно давал ей столь здравые и чуткие советы, неизменно без колебаний столь искренне сочувствовал ей, неизменно был столь горячо предан ей, что в его обществе Агнессе казалось, будто ее жизненное бремя незаметно принимает на себя и несет вместо нее ее ангел-хранитель.

Но сейчас все беды, заботы и невзгоды, все грустные мысли снова легли на ее плечи в тысячу раз тяжелее, чем прежде. Никогда еще не нуждалась она так остро в совете и духовном наставлении, никогда еще не требовалось ей столь неотложно разобраться в себе, однако она испытывала смутный трепет при одной мысли о грядущем визите к своему духовнику. Как она могла открыть самые заветные тайны своего сердца этому суровому, внушающему благоговейный страх, беспощадному аскету, который возвысился даже над малейшими помыслами о любой человеческой слабости, особенно если ей предстояло признаться в том, что она ослушалась его самых строгих приказов? Ведь она еще раз встретилась и разговаривала с этим сыном дьявола, всякое общение с которым было ей заказано, сама не зная, как это случилось. Как это могло произойти? Вместо того чтобы закрыть глаза, отвернуться и приняться читать молитвы, она внимала страстному признанию в любви, а в последних своих словах он назвал ее своей женой. Сердце ее трепетало при мысли об этом, и она не была уверена, что так выражалось раскаяние. Все произошедшее казалось ей каким-то странным сном, а иногда она глядела на свои маленькие смуглые руки, не в силах поверить, что он и вправду целовал их, он, блестящий красавец, сказочный принц из волшебной страны! Да, Агнесса никогда не читала рыцарских романов, но была воспитана на житиях святых, а в них о каких только чудесах ни повествовалось, мыслимых и немыслимых. Принцы прибывали из Китая, Магриба, Абиссинии и других далеких чужеземных краев, дабы преклонить колени пред не желающими и знать их, надменными, прекрасными святыми, даже не поворачивающими голову в их сторону. Но она-то поступала сознательно, как это свойственно большинству земных женщин, и полностью отдавала себе отчет в своих деяниях, а значит, должна исповедаться в своих грехах и принести покаяние. С другой стороны, она не помышляла нарушать данное духовнику слово; кавалер возник перед нею внезапно, неожиданно, и почему-то он настоял, что должен поговорить с нею, и не ушел, когда она умоляла его уйти, и она вспомнила, каков он был, когда, стоя прямо перед нею на пороге, просил выслушать его: как окрасились румянцем его щеки, как засверкали его большие, пламенные, темные глаза, как лицо его омрачилось, словно он задумал некое отчаянное деяние… Даже сейчас, когда она вспоминала эту сцену, у нее перехватывало дыхание.

«Эти принцы и князья, – размышляла она, – столь привыкли повелевать, что нет ничего удивительного в том, что мы не смеем их ослушаться. Бабушка вечно честит их волками и стервятниками, говорит, что они готовы разорвать нас, бедняков, на части, но мне он представляется добрым и кротким. Мне кажется, нет ничего порочного или безнравственного в его желании взять меня в жены, и, разумеется, он и не ведал, почему ему негоже просить моей руки, но, по-моему, его любовь ко мне прекрасна. О, если бы я только была принцессой, а он любил бы меня вот так, с какой радостью я отдала бы все и последовала бы за ним! А потом мы молились бы вместе, и я уверена, что так будет куда лучше, чем молиться в одиночестве… Пресвятая Дева, смилуйся над ним, спаси его душу!»

Вот каким размышлениям предавалась Агнесса в тот день, когда готовилась идти на исповедь, и всю дорогу в церковь неясные эти мысли не давали ей покоя, то обретая смутный облик в ее сознании, то ускользая, то появляясь в несколько ином образе, словно те серебристые облака дыма, что непрестанно плывут и кружатся вокруг Везувия.

В одном только решение ее было твердо и неизменно, а именно она намеревалась все честно поведать своему духовному наставнику. Преклонив колени у исповедальни, закрыв глаза и шепотом признаваясь в проступках и прегрешениях, она старалась убедить себя, будто обращается к одному лишь Богу, чей дух, как ее учили, нисходит во время исповеди на Его служителя, от которого не могла она утаить ни единого, самого сокровенного чувства, ни единой, самой сокровенной мысли.

Тот, кто внимал ей в стенах исповедальни, только что вернулся из своего затвора в состоянии умственного и нервного напряжения, выражавшегося в экстатической ясности и спокойствии, которое он ошибочно принимал за духовную победу и умиротворенность.

Человеческой природе свойственны сложность и глубина, которую не измерить никаким отвесом: найдутся те, кому знакомы безумные, одинокие радости фанатического восторга, совершенно неутолимая жажда самоистязания, способная со временем полностью изменить изначальный душевный склад человека и превратить ад в рай. Как иначе воспринимать излагаемые и в индуистском, и в христианском предании истории тех мужчин и женщин, что испытывали странный восторг, подвергая себя медленным пыткам и год от года продлевая их, пока тело и дух не привыкали к боли? Говорят, что, претерпев пытку на дыбе, выдержавшие непосильную нагрузку ощущают небывалую нервную реакцию – невероятное облегчение и покой; точно так же, когда дух и плоть измучены и истерзаны до последней степени изнеможения, наступают сладостное волнение и восторг, удивительное состояние небесного ясновидения, которое мистик приветствует как нисхождение в свою душу Небесного Иерусалима[83].

Когда отец Франческо спустился с горы, ему показалось, что он оставил там свое тело, и даже не только свое тело: оставил землю и отрешился от всего земного; самые ноги его ступали словно бы не по грубой, твердой земле, а по упругим, мягким облакам. Преувеличенно прекрасным представлялся ему каждый придорожный лютик или ромашка, каждый листик, волны, играющие на голубой глади моря, красные, испещренные гротами скалы, нависшие над берегом, с их густым, пестрым – пурпурным, зеленым, оранжевым, желтым – травянистым цветущим ковром. Несравненное очарование обрели вдруг для него песни рыбаков, занятых своим трудом на прибрежной полосе, и крестьянских девиц, срезающих цветущие травы на корм скоту. Подобно тому, кто, глядя сквозь оптическую призму, видит на каждом предмете разноцветную радужную кайму, он зрел мир преображенным. Ему казалось, что со своим прежним «я» он расстался навсегда, оставив его где-то далеко-далеко. Он смотрел на себя как на другого человека, который грешил и страдал, а теперь наслаждается блаженным покоем, он наивно полагал, что все это есть неподдельная реальность, и верил, что теперь защищен от всех земных впечатлений и в силах внимать миру и судить обо всем с бесстрастным спокойствием бестелесного, бесплотного духа.

Когда Агнесса начала исповедоваться, от звуков ее голоса он, казалось, затрепетал всем своим существом; он словно бы ощущал ее живое присутствие сквозь деревянную стенку исповедальни. Чувство это поразило и глубоко встревожило его. Но когда она стала рассказывать о встрече с кавалером, его всецело охватила дрожь неудержимой страсти. Долго подавляемая природа властно и яростно заявила о себе. Он снова и снова осенял себя крестным знамением, пытался молиться и благословлял ту густую тень, что таила его смятение от ничего не подозревающей Агнессы. Однако он стиснул зубы, намереваясь выдержать испытание или погибнуть, а голос его, когда он принялся допрашивать ее, звучал резко и холодно, как могли бы звучать кристаллы льда, если бы им был ниспослан дар речи.

– Почему ты согласилась выслушать хоть одно его слово?

– Отец мой, это произошло так внезапно. Он разбудил меня ото сна. Я не успела одуматься, как уже отвечала ему.

– Тебе не следовало спать. Это было проявление греховной лености.

– Да, отец мой.

– Смотри, к чему это привело. Враг души твоей, вечно подстерегающий тебя, воспользовался этим мгновением, дабы подвергнуть тебя соблазну.

– Да, отец мой.

– Загляни себе в душу, – произнес отец Франческо тоном столь непреклонно суровым, что Агнесса невольно затрепетала. – Разве не испытала ты тайное удовольствие от его слов?

– Отец мой, боюсь, все так и было, – дрожащим голосом пролепетала она.

– Я так и знал! Я так и знал! – чуть слышно пробормотал священник, и на челе у него от невыносимого внутреннего напряжения выступила испарина.

Агнесса же решила, что священник на мгновение замолчал от ужаса, сраженный греховностью ее признания.

– Выходит, в сердце своем ты не желала искренне и честно, чтобы он ушел? – продолжал доносившийся из-за занавеса холодный, суровый голос.

– Желала, отец мой. Я всей душой желала, чтобы он ушел.

– Однако ты сказала, что тебе приятно было в его обществе, – проскрежетал отец Франческо, вполне отдавая себе отчет в том, что всем своим существом, даже в этот страшный час, наслаждался звуками ее голоса.

– Ах, – вздохнула Агнесса, – это верно, отец мой, воистину горе мне! Пожалуйста, скажите, как я могла этого избежать. Я и ахнуть не успела, как уже радовалась тому, что вижу его.

– И с тех пор ты с радостью вспоминала о том, что он тебе говорил? – неумолимо продолжал ее духовник, с каждой минутой все суровее и строже.

– Я действительно вспоминала об этом, – слабым голосом пролепетала Агнесса.

– Берегись, не вздумай шутить со святым таинством! Отвечай честно. Ты вспоминала об этом с радостью, признайся!

– Я сама себя не понимаю, – произнесла Агнесса. – Я вспоминала о нашей встрече и с радостью и с печалью.

– Но ты хотела бы уйти с ним и стать его женой, как он предлагал?

– Если бы смогла сделать это честно, не иначе, отец мой.

– О глупое дитя! Ослепленная душа! Вообразить, что честно было бы связать себя узами брака с безбожником и еретиком! Неужели ты не видишь, что все это – уловки Сатаны? Он способен преобразиться в ангела света. Неужели ты думаешь, что этого еретика может вернуть в лоно церкви глупенькая девочка? Неужели ты думаешь, что ему нужны от тебя молитвы? Почему не просит он молиться за него церковь и святых отцов, угодных Господу? Дьявол нанизал на крючок соблазнительную приманку, чтобы тем вернее уловить тебя. Ты веришь мне?

– Я обязана верить вам, отец мой.

– Но не веришь. Ты всем сердцем устремляешься вслед этому злодею.

– Ах, отец мой, как хотела бы я себя удержать! Я не желаю видеть его больше и не надеюсь на встречу с ним. Я лишь молюсь за спасение его души, и только.

– Так, значит, он ушел?

– Да, отец мой. И ушел вместе с моим дядей, благочестивым монахом, который взял на себя труд спасти его душу.

– Что ж, хорошо. А теперь, дочь моя, послушай меня. Ты должна искоренить всякую мысль, изгнать всякое воспоминание о той грешной земной любви, которой он пытался обольстить тебя. Подобная любовь навеки ввергла бы твою душу в неугасимое адское пламя. Если ты вырвешь с корнем всякое помышление о ней из собственного сердца, если через пост, молитву и покаяние ты удостоишься стать избранной невестой Христовой, тогда твои молитвы, быть может, обретут силу и будут услышаны, и, может быть, тебе удастся спасти его для жизни вечной. Но внемли же мне, дочь моя, внемли и вострепещи! Если ты уступишь ему, предашься этой земной любви и отвергнешь назначенный тебе небесный брак, дабы последовать за ним, то обречешь и его, и себя на вечное проклятие. Всю вечность будет он проклинать тебя и тот час, когда впервые тебя увидел, а тем временем его будет пожирать бушующее адское пламя.

Эти слова были произнесены с отчаянной страстностью, едва ли не сверхъестественной. Агнесса задрожала и затрепетала, ее охватило смутное чувство вины, которое привело ее в совершенное уныние; ей показалось, будто она – самое несчастное и жалкое существо на свете.

– Отец мой, я согласна принести сколь угодно суровое покаяние, лишь бы очистить душу от этого греха. Я уже дала обет Пресвятой Деве отправиться пешком в паломничество в Рим, останавливаясь и молясь у каждой часовни, у каждой божницы, у каждой святыни, и смиренно прошу вас одобрить мое намерение.

Не успела она объявить об этом, как монах испытал невероятное облегчение, ему показалось, что он спасен. Переживая в душе ужасную бурю чувств, вызванную ее признанием, он уже понимал, что ему не удалось покорить природу и что если раньше цель его усилий – победа хладного бесстрастия над желаниями – была труднодостижима, то теперь он и вовсе бесконечно далек от ее осуществления. Он так и остался человеком – раздираемым страстями, мучимым любовью, которую должен был скрывать, и ревностью, сжигавшей и терзавшей его при каждом слове, которое вырывал он у ничего не подозревающего предмета своей страсти. Совесть уже начала нашептывать ему на ухо, что он подвергает себя опасности, продолжая подчинять своей беспрекословной духовной власти ту, одно слово которой способно привести его в смятение и лишить воли, что он постоянно предается соблазну, который в приступе некоего нравственного ослепления, помрачения рассудка и торжества греха может толкнуть его на ужасное, чудовищное святотатство, и он вновь ощутил тот безумный, безудержный внутренний бунт всех чувств, который так измучил его до ухода из монастыря.

Намерение Агнессы представилось ему компромиссом. Паломничество разлучит ее с ним всего на несколько месяцев, она отправится в странствие, следуя его руководству и наставлениям, и в ее отсутствие он постепенно вновь обретет покой и самообладание. Ее паломничество к святым местам самым уместным и благопристойным образом подготовит ее к торжественной церемонии заключения того брака, который навеки разорвет для нее все земные узы и сделает ее неуязвимой для земной любви. Поэтому, помолчав, он ответил:

– Дочь моя, я одобряю твое намерение. Подобные паломничества церковь всегда полагала достойными деяниями и особо благословляла их.

– Отец мой, – промолвила Агнесса, – я с детства всем сердцем стремилась сделаться Христовой невестой, но моя бабушка, которая воспитала меня и которой я обязана повиноваться с дочерним послушанием, строго-настрого запретила мне: она даже слышать об этом не хочет. Вот только в прошлый понедельник она сказала мне, что уж лучше бы я вонзила кинжал ей в сердце, чем говорила с ней об этом.

– А ты, дочь моя, неужели ты ставишь чувства к земному другу превыше любви к нашему Господу и Создателю Иисусу Христу, который отдал за тебя жизнь? Вспомни, что говорил Он: «Кто любит отца или мать более, нежели Меня, не достоин Меня»[84].

– Но у моей бедной бабушки, кроме меня, нет никого на свете, и она ни одной ночи не проспала без меня; она стареет, а она всю жизнь трудилась ради меня – ей будет тяжело навсегда со мною расстаться.

– Ах, лживое дитя, зачем ты ищешь себе оправдания! Так неужели же Господь не трудился и не страдал ради тебя, не заботился о тебе всю твою жизнь? И неужели ты теперь ставишь любовь к смертному превыше любви к Нему?

– Все так, – отвечала Агнесса с очаровательной убежденностью, – но Господь мой не нуждается так во мне, как моя бабушка. Он пребывает во славе, и Ему не грозит старость и дряхлость. Я не могу трудиться ради Него и ухаживать за Ним так же, как за ней. Пока очертания моей судьбы скрыты от меня; но когда бабушки не станет или если святые подвигнут ее дать согласие, я буду принадлежать одному лишь Господу.

– Дочь моя, твои слова не лишены смысла, и если Господь примет тебя, то склонит сердце ее смириться с твоим выбором. Она отправится вместе с тобой в паломничество?

– Я молилась, чтобы она пошла со мной, отец мой, чтобы душа ее пробудилась, ибо я опасаюсь, что любовь ко мне ослепила мою бабушку: она слишком озабочена моим земным благополучием и пренебрегает попечением о собственной душе, бедняжка!

– Что ж, дитя, тогда я велю ей отправиться в паломничество в качестве покаяния.

– Недавно я нанесла ей тяжкую обиду, отказавшись выходить за человека, которого она выбрала мне в мужья, и потому она сейчас не прислушивается ко мне так, как раньше.

– Ты правильно поступила, отказавшись вступать в брак, дочь моя. Я поговорю с ней об этом и объясню ей, сколь великий грех совершает тот, кто препятствует святому призванию души, избранной Господом, и велю ей искупить вину, сопроводив тебя в паломничестве.

Агнесса удалилась из исповедальни, даже не взглянув в лицо своему духовному наставнику, который, сидя внутри кабины, с упоением внимал шороху ее платья, раздавшемуся, когда она поднялась с колен, и тихому звуку ее удаляющихся шагов, и молился о ниспослании благодати сдержаться и не посмотреть ей вслед, и сумел совладать с собою, хотя ему казалось, будто жизнь покидает его вместе с его духовным чадом.

Агнесса быстро обошла придел и направилась в маленькую боковую часовню, где всегда следила за неугасимой лампадой перед образом святой Агнессы, и, преклонив колени, произнесла:

– Ах, милая святая Агнесса, сжалься надо мною! Я бедная, невежественная девица и была введена в тяжкий грех, хотя и против своей воли. Я изо всех сил старалась поступать достойно; помолись за меня, дабы я, как и ты, преодолела все соблазны. Попроси доброго нашего Господа отпустить тебя со мною в это паломничество и избавь нас от всех злодеев и нечестивцев, что жаждут причинить нам зло. Попроси Господа уберечь меня от греха, подобно тому как уберег Он твое тело и душу в тягчайших испытаниях, сохранив их в чистоте, словно лилию! Я люблю тебя всем сердцем, взгляни на меня, веди меня!

В те дни подобные обращения верующих к прославленным святым были приняты в Христианской церкви. Они не причислялись к церковным обрядам, как не считается церковным обрядом сходное доверительное признание любимому и уважаемому другу, еще пребывающему в посюстороннем мире. Среди гимнов, сочиненных Савонаролой, есть один, обращенный к Марии Магдалине, которую почитал он особо пылко и ревностно. Великая истина, заключающаяся в том, что Бог не есть Бог мертвых, но живых[85], что все живы для Него, в те дни представлялась искренне верующим непреложной и являлась краеугольным камнем их религиозного сознания. По мнению верующих, святые Церкви Торжествующей, слившиеся с Христом, подобно тому как слился Он с Отцом Своим[86], были наделены частью его Божественной природы и могли выступать заботливыми, попечительными посредниками, через которых осуществлялась Его власть на земле, и точно так же, по мнению верующих, благочестивому сердцу под силу было привлечь их излиянием своей искренней преданности, и потому святые часто сопровождали своего подопечного в обыденной жизни, словно окружая его облаком целительной, уберегающей от зла благости.

Если религиозный восторг, вызываемый этими невидимыми друзьями, принял преувеличенные формы и нашел воплощение в славословиях, которые пристали одному лишь Богу, то в подобном чрезмерном почитании можно увидеть всего-навсего свойственный пылкой итальянской натуре энтузиазм, душевный подъем, порождаемый видимыми предметами любви. Итальянцы всегда склонны превращать любовь в религиозное поклонение, а экзальтированные поэтические хвалы, которыми осыпали своих земных возлюбленных стихотворцы, обретают подчеркнутую силу и глубину, по праву положенные лишь Единственной, Абсолютной, Вечной Красоте. Даже сочинения Цицерона свидетельствуют о том, что эта страстная, граничащая с религиозным поклонением любовь – отнюдь не отличительная особенность нынешнего времени. Потеряв дочь, которую безгранично обожал, он не находит себе иного утешения, кроме как воздвигнуть храм, посвященный ее памяти, и тем самым едва ли не обожествить ее, подобно тому как ныне это происходит с экстатически почитаемыми святыми.

Агнесса встала с колен и, опустив глаза долу и продолжая шептать молитвы, направилась к чаше со святой водой, установленной в полутемном углу, куда свет проникал через витраж на окне, играя золотистыми и фиолетовыми отблесками. Внезапно в сумраке послышался шорох одежд, и рука в перстнях поднялась над чашей, протягивая ей святую воду на кончике пальца. Этот общепринятый в ту пору жест христианского братания Агнесса приняла едва ли механически, дотронувшись своим тоненьким пальчиком до протянутого ей перста и сотворив крестное знамение, и тут только подняла глаза на любезного прихожанина. Постепенно она очнулась от благочестивых грез, пришла в себя и обнаружила, что перед нею стоял кавалер! Он сделал было шаг в ее сторону, с сияющей улыбкой на лице, однако она побледнела, словно увидела призрак, и, обеими руками отталкивая от себя наваждение, слабым голосом произнесла: «Уходите, уходите!»; повернулась и безмолвно, подобно солнечному лучу, проскользнула по приделу, присоединившись к бабушке, которая как раз выходила из исповедальни с угрюмым и хмурым видом.

Старухе Эльзе велено было отправиться в паломничество вместе с внучкой, и она приняла эту епитимью с таким же тщательно сдерживаемым негодованием, с каким всячески демонстрирующий свою набожность процветающий финансист с Уолл-стрит принимает приглашение на продолжительную церковную службу на пике делового сезона. Само собой, паломничества – деяния благочестивые и богоугодные – она была доброй христианкой и не могла этого отрицать, – но ей-то зачем навязывать эти благочестивые и богоугодные деяния? Немало нашлось святых, которым такие странствия приходились по вкусу, а люди могли войти в Царствие Небесное и без всяких паломничеств, ну, пусть без особой торжественности, скромно, но Эльза не слишком-то стремилась снискать славу на небесах.

– Ну что, теперь ты довольна? – напустилась она на Агнессу, без особой нежности хватая ее за руку и увлекая за собой. – Из-за тебя меня послали в паломничество. Придется мне теперь растрясти мои старые кости по всем холмам между Сорренто и Римом, а кто присмотрит за апельсинами? Их же воры оборвут без остатка.

– Бабушка… – начала было Агнесса умоляющим тоном.

– Ах, замолчи! Я уже знаю, что ты хочешь сказать: «Добрый Господь за ними присмотрит». Ах, если бы так! Но у Него и без меня полным-полно забот, станет Он еще приглядывать за всякими бездельниками, которые во все горло распевают псалмы, а о делах-то и не вспомнят – пусть, мол, Господь позаботится!

Агнесса шла за бабушкой с безутешным видом, и по лицу ее одна за другой катились крупные слезы.

– Правда, за садом может приглядеть Антонио, – не унималась Эльза. – Он добрый малый и вот только вчера спрашивал меня, чем он может нам помочь. Это он ради тебя старается, но тебе-то до тех, кто тебя любит и на все ради тебя готов, и дела нет!

В эту минуту они столкнулись со старухой Джокундой, которую мы уже представили читателю как монастырскую привратницу. На руке у нее висела большая квадратная корзина, без которой она никогда не покидала обители, по причине ее вместительности и практичности.

– А, хвала святой Агнессе, наконец-то я вас нашла! – воскликнула она. – Я хотела поговорить с вами: не продадите ли вы нам апельсинов-корольков на варенье? Наша всемилостивая госпожа королева приказала сварить варенья для ее собственного стола, да побольше, и будьте уверены, я и не думала ни у кого покупать, кроме как у вас. Но что это, сердечко мое, агнец мой? Плачешь? Слезки на глазах? Неужели что-то страшное стряслось?

– Еще как стряслось, мне точно досталось, – отвечала Эльза. – В каком же беспокойном мире мы живем! Хлопоты и заботы так и подстерегают на каждом шагу. Если воспитать девицу так, то все юнцы начинают за ней бегать, и ты лишишься покоя, а воспитаешь совсем иначе, и она невесть что о себе вообразит, и ничем ей не угодить. А сейчас взгляни на эту девицу, разве все не твердят в один голос, что ей пора замуж? Но она об этом и слышать не хочет! Вбила себе в голову, что надобно нам отправиться в паломничество в Рим, а какая от этого польза, скажите на милость? Если ради того, чтобы там помолиться, то всем святым ведомо, что молится она с утра до ночи, а в последнее время взяла себе за правило вставать и молиться по три-четыре раза за ночь.

– Надо же, – откликнулась Джокунда, – а кому первому пришла мысль о паломничестве?

– Это они выдумали вместе с отцом Франческо, и, само собой, без меня им не обойтись.

– Ну, скажу я тебе, милая моя, – заворковала Джокунда, – знаешь, я тоже однажды совершила паломничество, и не так уж оно мне показалось и дурно. Самое главное, в паломничестве можно кое-чем разжиться. Все встречные и поперечные тебе что-нибудь да жертвуют, обращаются с тобой так, будто ты не простая крестьянка, а кое-что получше, а в Риме найдется какая-нибудь принцесса, или герцогиня, или знатная дама, которая омоет тебе ноги и угостит тебя роскошным ужином, а то подарит новый наряд, и все такое прочее, и почти наверняка за это время ты скопишь немного денег, если все рассчитаешь правильно. А по пути увидишь много всяких красот, каждый день – новые!

– А кто без нас будет присматривать за садом и подрезать деревья?

– Ну как же, Антонио с матерью, старухой Метой, – сказала Джокунда, многозначительно подмигнув Агнессе. – Думаю, найдутся друзья, которые приглядят, чтобы все было в исправности, пока малютка не вернется домой. Паломничество, совершенное перед свадьбой, приносит семье счастье. Все святые благоволят к тому, кто отправляется в столь далекий путь, чтобы повидать их, и уж сослужат добрую службу паломнику, когда понадобится. Блаженные святые – такие же, как все, любят, когда им выказывают почтение.

Подобный взгляд на паломничество, земной и практичный, возымел на Эльзу воздействие куда большее, чем все красноречивые призывы отца Франческо. Она стала сдаваться, пускай и неохотно.

Джокунда, заметив, что ее речи произвели некоторое впечатление, принялась убеждать Эльзу далее, теперь уже прибегая к духовным аргументам.

– Само собой, – добавила она, – не знаю, как у тебя, а у меня, так уж сложилось, грехов на совести предостаточно. Я со своим стариком исходила вслед за войском всю страну, то там замок осаждали, то сям лагерем стояли, и, бывало, не скрою, когда брали какой-нибудь город или деревню, поневоле натворишь такое, в чем потом раскаиваешься. Конечно, священник позднее отпускает тебе грехи, но все равно паломничество на всякий случай никак не повредит, если твои добрые дела не искупят твои грехи. Уверяю тебя, паломничество – хорошая полновесная монета, которую можно бросить на весы, а ежели будет решаться твоя судьба, в рай тебе назначено попасть или в ад, лишняя предосторожность не помешает.

– Что ж, может быть, и так, – отвечала Эльза, – хотя, когда доходит до грехов, я всю жизнь старалась, чтобы мои добрые дела их уравновешивали. Я никогда не пропускала исповеди, никогда не утаивала грехов и всегда выполняла то, что велит мне духовник. Впрочем, может быть, ты отчасти и права, кто знает; коротко говоря, я растрясу свои старые кости по дорогам к святым местам.

Вечером, на закате, когда Агнесса сидела в саду, а ее бабушка тем временем суетилась, бегая из дома во двор и обратно, непрерывно сетуя, причитая и хлопоча, стараясь поскорее завершить приготовления к предстоящему, внушающему трепет путешествию, в ветвях над головой Агнессы внезапно раздался шелест, и к ногам ее упал букет полураскрывшихся роз. Агнесса подняла его и увидела записку, обернутую вокруг цветочных стеблей. Тотчас же вспомнив, как утром в церкви ей явился призрак кавалера, она поняла, откуда взялся букет. Сцена в исповедальне произвела на нее столь тягостное впечатление, что отныне самая мысль о близости возлюбленного приводила ее в ужас. Она побледнела; руки у нее задрожали. Она закрыла глаза и взмолилась, чтобы не впасть в искушение и не прочитать послание, а потом собрала всю свою решимость и, размахнувшись, швырнула букет в пропасть. Он полетел вниз, в темную, мрачную бездну, и исчез в сырых пещерах на дне ущелья.

Кавалер стоял под стеной, ожидая какого-нибудь знака в ответ на свое послание. Ему не приходило в голову, что Агнесса даже не прочитает его письмо, и он замер в удивлении, увидев, как букет выбросили со столь явной грубостью. Он вспомнил, как она побледнела и ужаснулась, встретившись с ним утром. На ее лице отразилось тогда не равнодушие и не отвращение, а овладевший ею смертельный страх.

– Эти негодяи вводят ее в заблуждение, – в гневе произнес он, – забивают ей голову всякими страхами, лицемерно взывают к ее совести и являют ее чувствительному воображению картины адских мук, пока грех не начнет видеться ей даже в самых естественных и невинных чувствах.

Узнав от отца Антонио о намерении Агнессы отправиться в паломничество, он страстно возжелал увидеться и поговорить с нею, дабы предложить ей защиту от опасностей, которые были ведомы ему куда лучше, чем ей. Он даже не предполагал, что дверь перед ним захлопнется и всякое общение его с Агнессой будет прервано.

– Хорошо же, – сказал он себе, помрачнев, – будь по-вашему: пока я отступлюсь. Однако по дороге в Рим она будет проходить по землям, над которыми я властвую, и я найду место, где смогу поговорить с ней, и никто – ни священник, ни ее бабушка – мне не помешают. Она принадлежит мне, и я позабочусь о ней.

Однако бедной Агнессе пришлось претерпеть те страдания, что обыкновенно выпадают в любви на долю женщин, то есть страх, угрызения совести и грусть. Невольный восторг, который она испытала, увидев возлюбленного и получив от него тайное послание, мучительную внутреннюю борьбу, которую она пережила, отвергнув его дар, ее неподкупная, осуждающая совесть сочла греховными. На следующий день она снова явилась к своему духовнику и ступила на куда более темную и зловещую стезю покаяния, пройти по которой, по мнению того времени, надлежало всем, особо избранным Господом, дабы наилучшим образом подготовиться к своему духовному поприщу. До сих пор ее вера была радостным и естественным выражением ее нежной, благочестивой натуры и вполне соответствовала самым прекрасным и привлекательным принципам и обычаям, которые проповедовала ее церковь. В тот год, когда ее исповедник, сам того не подозревая, был ведом ею, вместо того чтобы подавать ей наставление, духовной пищей ее сделались чудесные старинные гимны и молитвы, которые она без устали повторяла. Но ныне в сердце ее разгорелась странная, неестественная борьба, пламень которой раздул ее наставник, а в его душе всякое естественное, невинное чувство вытеснила череда мрачных, болезненных впечатлений прошлого. С того дня Агнесса носила на груди одно из тех острых орудий пытки, которая в те дни отождествлялась со способом обретения духовной благодати, – крест с семью стальными остриями, символизирующими семь скорбей Девы Марии. Кроме того, Агнесса стала поститься столь сурово, что встревожила бабушку, которая втайне прокляла тот день, когда открыла для Агнессы мир святости и благочестия.

– Кончится тем, что от ее красоты и следа не останется, – сетовала Эльза, – эти посты превратят ее в тень. А прежде-то она была куда как хороша…

Но красота Агнессы не исчезла, она лишь приняла иной облик. Округлость форм и румянец и вправду растаяли, зато все черты ее обрели некую торжественную прозрачность и ясность линий, духовный свет и сияние, которое в старину флорентийские живописцы придавали своим Мадоннам.

Удивительно, как любые религиозные обряды и предметы культа меняют самый свой характер в зависимости от того, кто совершает их и кто прибегает к ним. Муки и покаяние, которые столь многие в те дни претерпевали, трусливо видя в них некую уловку, помогающую отвратить гнев Божий, в ее глазах превращались в смиренный способ ощутить страдания Искупителя и слиться с Ним. «Jesu dulcis memoria»[87], «самая мысль об Иисусе», стократно вознаграждала за любую вынесенную муку и наполняла душу сладостным блаженством. А что, если она, страдая вместе со своим Господом, подобно Ему обретет силу спасать заблудших и избавит от зла душу того, кто так дорог ей и кому грозит такая опасность!? «Ах, – думала она, – я бы отдала по капле всю кровь свою, лишь бы спасти его!»

Глава 20

Флоренция и ее пророк

День уже клонился к вечеру, когда двое странников, приближавшихся к Флоренции с юга, ненадолго остановились на вершине одного из холмов той гряды, откуда открывается вид на город, и, должно быть, с восхищением устремили взгляд на чудесное зрелище. Одним из странников был наш старый друг отец Антонио, а другим – кавалер. Первый ехал верхом на муле-иноходце, ровная поступь которого хорошо сочеталась с задумчивостью и созерцательным характером ездока, а второй осадил горячего скакуна, который, хотя и несколько утомленный долгим путешествием, живо прядая ушами, помахивая хвостом и нетерпеливо роя копытами землю, демонстрировал неистощимую бодрость духа, неотъемлемое свойство чистокровного коня.

– Вот она, моя Флоренция, – возгласил монах, с восторгом простирая руки. – Разве воистину не прекрасная лилия она, растущая втайне в горных ущельях? Быть может, она и мала, по сравнению с древним Римом, но она подлинная жемчужина, каждый камень, каждая песчинка на дорогах ее драгоценна!

И действительно, раскинувшийся перед путниками пейзаж был достоин восторгов художника. Все высокие холмы, кольцом объемлющие город, с их серебристыми оливковыми рощами и жемчужно-белоснежными виллами, сейчас утопали в вечернем свете. Старые серые стены монастырей Сан-Миньято и Монте-Оливето позолотили лучи заката, и даже черные обелиски кипарисов на прилегающих к ним кладбищах поблескивали на солнце, их мрачная крона то там, то тут словно вспыхивала и начинала переливаться, как будто на их ветви опускалась стайка сверкающих райских птиц. Далекие заснеженные вершины Апеннин, даже весной долго сохраняющие свой ледяной покров, мерцали, словно изменчивый опал, попеременно представая то фиолетовыми, то зелеными, то голубыми, то розовыми и обретая невыразимую нежность очертаний в той мечтательной дымке, что составляет отличительную особенность итальянского неба.

Город покоился в любовных объятиях гор, разделенный розовой переливчатой лентой реки Арно, на которой, словно полосы, выделялись изящные арки мостов. Посреди моря дворцов, шпилей и башен возвышался великий собор, не столь давно увенчанный тем великолепным куполом, который считался невиданным новшеством и зодческим чудом и о котором с ностальгической тоской вспоминал Микеланджело, направляясь в Рим, дабы воздвигнуть там еще более удивительный храм Святого Петра. Рядом с собором, белая и величественная, устремлялась ввысь стройная, воздушная башня колокольни, а оттого, что весь город окутывала, словно размывая его очертания и придавая им особую нежность, розово-фиолетовая дымка, два этих поразительных сооружения, далеко превосходящих своими размерами все вокруг, вздымаясь высоко над городскими крышами, казалось, царили в небе в полном одиночестве.

А теперь звонили к вечерне церковные колокола, и самый воздух точно трепетал, переполняемый сладостными, торжественными звуками, как если бы ангелы шествовали по облакам, играя на арфах, а время от времени в эту гармонию вливался звон главного городского колокола, столь отличный от своих малых собратьев, столь размеренный и гулкий, что внимающие ему невольно замирали, затаив дыхание. Казалось, так может оглашать мироздание голос одного из тех царственных архангелов, что изображены на полотнах старинных флорентийских живописцев, создателей картин на религиозные сюжеты, – голос торжественный и загадочный, в котором иногда слышится скорбь познавшего Божественную тайну.

Монах и кавалер, сидя в седле, низко склонили голову, творя благочестивый обряд этого часа вместе с флорентийцами.

Не следует удивляться восторгу, с которым странник в те времена возвращался в свою любимую Флоренцию, ведь ее очарование живо ощущается и в наши дни. Не было на свете места, к которому сердце незаметно привязывалось бы сильнее, ощущая себя здесь как дома, и в котором каждый камень не освящало бы живительное прикосновение гения.

История средневековой Флоренции, республики, окруженной со всех сторон врагами, свидетельствовала о том, как пышно могли бы расцвести природные свойства итальянского характера на плодородной почве свободы. Флоренция была городом поэтов и живописцев. Ее политики, ее купцы, обычные ее ремесленники и даже монахи ее обителей были проникнуты одним духом. Флорентийцы на пике могущества своего города были людьми серьезными, несуетными, склонными к размышлениям о возвышенных предметах. То, что пуритане Новой Англии осуществили сурово и непреклонно в своем учении и в самой своей жизни, эти изначальные пуритане Италии воплотили в поэзии, живописи и ваянии. Они построили свой собор и свою колокольню, подобно тому как иудеи во время оно возвели храм с благоговением и страхом Божиим, дабы в этих прочных, величественных сооружениях увековечить Божественную славу и величие. Нынешний путешественник, посещающий церкви и монастыри Флоренции, а также музеи, где хранятся немногие дошедшие до наших дней блекнущие и увядающие образцы раннего религиозного искусства, если он хотя бы в малой степени наделен эстетической чувствительностью, поневоле ощутит свойственную им глубокую серьезность, торжественность и пронизывающее их религиозное рвение. Они представляются не столько картинами, предназначенными украшать жизнь земную, сколько красноречивыми живописными повествованиями, посредством которых вдохновляемые пламенной верой души старались проповедать истины невидимого мира глазам неученого большинства. Несмотря на все недостатки перспективы, палитры и рисунка, присущие детству и отрочеству искусства, нельзя не почувствовать, глядя на эти полотна, владевшую их благородными создателями страстную жажду выразить идеи терпения, смирения, самоотверженности, а также выйти за пределы низменного земного существования, достигнув того, что не по силам смертным.

Ангелы и небожители на этих старинных, исполненных величия и торжественности картинах столь же отличаются от розовеньких пухленьких купидонов или прелестных смеющихся детей Тициана и Корреджо, сколь проповеди Джонатана Эдвардса – от любовных песен Тома Мура[88]. Эти пророки кисти и карандаша некогда создавали образы сияющих, царственных созданий, по-мужски сильных и по-женски нежных, устремляющихся с небес к смертным, облаченных в колеблемые ветром прекрасные одеяния и, судя по той легкости, с которой они целыми сонмами парят в воздухе, неподвластных силе земного притяжения, неумолимо влекущей вниз все материальные тела. Венчает ли их чело утренняя звезда, держат ли они в длани своей лилию или меч, – все они без исключения наделены могуществом и таинственностью, всем им свойственно то достоинство и душевный покой, что говорят о происхождении куда более благородном, чем наше собственное. Вполне можно вообразить, как такое создание, безмятежное, величественное, спокойное, размеренным шагом проходит сквозь стену грубого земного жилища, не потревожив даже изящно ниспадающих складок своего одеяния и не разнимая рук, тихо сложенных на груди. Не случайно блестящий современный искусствовед и писатель сказал об этих старинных художниках: «Многие картины – это нарочитые, показные живописные излияния автора, очевидные, перенесенные на холст сильные и энергичные высказывания, в действительности лишенные смысла и пользы, тогда как ранние опыты Джотто и Чимабуэ – это пламенные пророческие послания, исходящие из уст лепечущих младенцев»[89].

Однако в описываемое нами время Флоренция уже миновала периоды изначальной религиозной и республиканской простоты и быстро приближалась к своему падению. Гений, энергия и пророческий энтузиазм Савонаролы действительно отчаянно пытались удержать ее на грани пропасти, но одному человеку не под силу остановить целое поколение, самозабвенно стремящееся к краю бездны.

Уезжая из Сорренто вместе с кавалером, отец Антонио намеревался сопровождать его ровно столько, сколько им будет по пути. Отряд, которым командовал Агостино, стоял лагерем в разрушенной крепости в одном из тех старинных городков, что располагаются высоко в горах, чуть не в поднебесье, и составляют характерную живописную черту итальянского пейзажа. Однако, прежде чем они достигли развилки, простодушный, поэтичный, бесхитростный монах столь полюбился своему спутнику, что их объединила самая восторженная, пылкая дружба и Агостино не нашел в себе смелости тотчас же расстаться с ним. Испытавший на себе ужасные удары судьбы, изгнанный из дома, мучимый сознанием причиненной ему несправедливости, отвергнувший религию своих отцов по причинам интеллектуального и нравственного свойства, но не способный до конца порвать с нею благодаря усилиям памяти и воображения, он обрел в кроткой вере и смиренном рвении монаха некую примиряющую и целительную силу. Кроме того, он в значительной мере разделял почтение, которое его спутник испытывал к великому реформатору, поставившему себе возвышенную цель возродить церковь Италии, вернув ей изначальную апостольскую простоту и бедность. Агостино жаждал видеть Савонаролу и внимать его красноречивым проповедям, о которых он столько слышал. А потом, его посещали какие-то неопределенные, смутные мысли. Что, если этому благородному человеку, столь смелому и мужественному, на самую жизнь которого злоумышляют жестокие тираны, потребуется защитник – воин с верным своим мечом? Он вспомнил также, что у него есть дядя, пользующийся большой благосклонностью французского короля, и что он уже подробно писал ему о постигших его несчастьях. Почему бы не написать ему снова и не попросить ходатайствовать перед королем, дабы тот предоставил Савонароле убежище и защиту, способную укрыть его точно щитом? Так или иначе, в тот вечер он вступил во Флоренцию, охваченный пылким рвением молодого неофита, чающего лично внести вклад в славное, священное дело, воплощением которого служит внушающий глубокое почтение духовный вождь и наставник.

– Сын мой, – произнес отец Антонио, когда они подняли голову после вечерней молитвы, – я сам себе напоминаю человека, который, возвращаясь домой после долгого отсутствия, опасается, что услышит какие-то горестные вести о тех, кого покинул. Я жажду, но одновременно боюсь отправиться к моему дорогому отцу Джироламо и к возлюбленным братьям моего ордена. Сердце мое томит тягостное предчувствие, и я не в силах избавиться от страха.

– Смелее, друг мой! – ободрил его Агостино. – Флоренция ни за что не потерпит, чтобы ее гордость и славу попирали и втаптывали в грязь! Поторопимся же, ведь тьма сгущается, скоро наступит ночь, а с ваших снежных вершин дует сильный ветер.

Поэтому вскоре они уже вступили в лабиринт темных узеньких улочек и длинным извилистым путем двигались к монастырю.

Наконец они остановились перед мрачной стеной, и отец Антонио позвонил в колокольчик.

Дверь тотчас же отворилась, в проеме появилась голова в куколе, и привратник осторожно спросил:

– Кто это?

– Ах, это ты, добрый брат Анджело? – весело откликнулся отец Антонио.

– А, это ты, дорогой брат Антонио? Входи! Входи! – последовал сердечный ответ, когда путешественники вошли во двор монастыря. – Воистину сердца наших братьев возрадуются при вести о том, что ты вернулся!

– А как чувствует себя наш дорогой настоятель? Я так тревожился о нем!

– О, не бойся! Господь не оставляет его, а он не оставляет нас своим попечением и участием.

– Но выступят ли в его защиту жители города и синьория?

– У него до сих пор есть могущественные друзья, однако враги его – аки волки хищные, рыщущие. Папа натравил на него францисканцев, и те охотятся на него, словно свора гончих псов – на прекрасного оленя.

– Но кого ты привел с собой? – добавил монах, воздев факел и разглядывая при его свете кавалера.

– Не беспокойся: это храбрый рыцарь и добрый христианин, он пришел предложить свой меч нашему отцу и просить его совета.

– Пусть пожалует, – радостно отвечал привратник. – Мы немедля отведем вас в трапезную, ведь вы, верно, проголодались.

Молодой кавалер, следуя за мерцающим факелом своего провожатого, лишь смутно различал длинные монастырские коридоры, где время от времени в ярком свете проносимого мимо факела на миг вспыхивала золотом то одна, то другая удивительная старинная картина, на которой замерли в торжественном благоговении вечно юные, чистые, бессмертные ангелы фра Беато Анджелико или склонялась, как лилия, в ожидании вести небесной Мадонна, но когда они вошли в трапезную, кто-то весело окликнул их, и отца Антонио заключил в объятия его столь любимый духовный отец.

– Добро пожаловать, добро пожаловать, мой дорогой сын! – произнес звучный голос, восхищавший тысячи итальянских сердец своей неповторимой музыкой. – Вот ты и вернулся в отчий дом. Как продвигается труд во славу Господа?

– Хорошо повсюду, где бы я ни был, – отвечал отец Антонио, а потом, вспомнив о своем молодом друге, внезапно обернулся и промолвил: – Позвольте мне представить вам духовного сына, который пришел к вам за советом и наставлением, – молодого синьора Агостино из знатного семейства Сарелли.

Настоятель быстро повернулся к Агостино с видом открытым и великодушным и дружески протянул ему руку, одновременно устремив на него гипнотический взгляд больших темно-синих глаз, которые на миг могли показаться поверхностному наблюдателю и черными – столь глубоки и полны блеска они были.

Агостино воззрился на своего нового знакомого с искренним уважением и вместе с тем с любопытством, которое не мог не вызывать у наделенного пылким воображением, увлекающегося молодого человека самый выдающийся властитель дум своего времени, и чувствовал исходящее от него живое, деятельное, сердечное тепло, ощутить которое легче, чем описать.

– Вы проделали сегодня долгий путь и, вероятно, устали, – любезно сказал настоятель, – но будьте здесь как дома; располагайте нами, и мы сделаем для вас все, что сможем. Братья подадут вам ужин, потребный после столь утомительного путешествия, а когда вы подкрепитесь и отдохнете, сможем, надеюсь, поговорить более подробно и обстоятельно.

С этими словами он знаком поручил странников заботам нескольких монахов из числа стоявших рядом и вышел из трапезной.

Через несколько мгновений явился накрытый стол с простыми, здоровыми кушаньями, за которые путешественники принялись с аппетитом, разыгравшимся после долгой, трудной дороги.

Во время ужина монахи, всегда любившие отца Антонио, столпились вокруг него и стали возбужденно, наперебой сообщать последние новости.

– Жаль, что тебя не было здесь на прошлой неделе, – сказал один. – Мы пережили такие потрясения, что страх берет!

– Да, – подхватил другой, – а все потому, что папа напустил на нас францисканцев: они ведь, сам знаешь, готовы ухватиться за любой предлог, лишь бы навредить нашему ордену, а они уже давно преследовали нашего отца, как свора злобных псов.

– Повсюду, то здесь, то там, стали стихийно произносить против нас проповеди, – вставил третий, – то в соборе, то в церкви Санта-Кроче, то в Сан-Лоренцо. Время от времени францисканцы поднимали возмущение, подстрекая против нас народ.

– Расскажи ему про то, что случилось вчера, про испытание Судом Божиим! – крикнул кто-то, перебивая говорившего.

Двое или трое монахов тотчас же послушались и приступили к рассказу, в то время как все остальные принялись поправлять, возражать, добавлять все новые и новые подробности. Из разрозненных обрывков их сумбурных, сбивчивых речей Агостино сделал вывод, что накануне на главной площади Флоренции при великом стечении народа должен был состояться судебный процесс, которому суеверный средневековый ум придал облик испытания: фра Джироламо и его противникам предлагалось доказать свою правоту, пройдя невредимыми сквозь огонь; что для проведения ордалий были воздвигнуты две огромные поленницы дров, обложенных хворостом, с узким проходом посредине; что на площади собрались все судейские чиновники и множество горожан, жаждущих увидеть необычайное зрелище; что день этот прошел в обсуждениях, сомнениях, колебаниях и приготовлениях и что ближе к вечеру на Флоренцию обрушился сильнейший ливень, который рассеял толпу и положил конец суду.

– Однако народ не удовлетворен, – заключил отец Анджело, – а среди простолюдинов найдется немало смутьянов, готовых возложить вину за случившееся на нашего отца.

– Да, – вторил ему один из его собратьев, – они говорят, будто он хотел сжечь святые дары, потому что он собирался взять их с собою в огонь.

– Как будто они могли сгореть! – вставил другой.

– Для взора смертного они, конечно, сгорели бы! – вмешался третий.

– В любом случае, – добавил четвертый, – замышляется какое-то злодеяние, ведь только что навестил нас друг наш Просперо Рондинелли и передал, что, проходя мимо собора, видел скопление людей и слышал, как они нам угрожают; он решил, что было их не менее двухсот.

– Мы должны известить отца Джироламо! – воскликнуло сразу несколько голосов.

– Нет, он просил не беспокоить его! – возразил отец Анджело. – С тех пор как в городе начались беспорядки, он молится в зале капитула перед «Распятием» фра Беато Анджелико. А когда мы хотим поговорить с ним о грозящих нам бедах, он только машет рукой, веля нам уйти, и повторяет: «Я устал; ступайте скажите Иисусу».

– Он приказал мне прийти к нему после ужина, – молвил отец Антонио. – Я поговорю с ним.

– Хорошо, конечно иди, – одобрительно зашумели монахи, когда отец Антонио и Агостино, завершив свою трапезу, поднялись из-за стола и были препровождены к настоятелю.

Глава 21

Нападение на монастырь Сан-Марко

Савонарола принял их в просторном, слабо освещенном покое, сидя в глубокой, созерцательной задумчивости перед «Распятием» фра Беато Анджелико, которое, несмотря на все свои наивные недостатки рисунка и перспективы, было проникнуто столь напряженным и искренним чувством, что и теперь, утратившее яркость красок и потускневшее за несколько столетий, может вызвать смутное волнение в душах даже искушенных любителей искусства.

От лика Распятого, исполненного величественного смирения, казалось, исходит благословение святым всех веков, собравшимся у подножия креста и представляющим разные исторические эпохи. Святой Доминик, святой Амвросий, святой Августин, святой Иероним, святой Франциск и святой Бенедикт были изображены в сцене Распятия вместе с двенадцатью апостолами, двумя Мариями, лишающейся чувств Богоматерью – и все они вместе воплощали единство церкви соборной в великой победе, скорбной и славной. Сверху картину окаймлял полукруглый фриз, украшенный медальонами с головами пророков, а снизу – подобный же фриз с изображениями наиболее почитаемых святых и глав Доминиканского ордена. В наши дни посмотреть на такие картины являются праздные туристы с красными книжечками-путеводителями в руках, разглядывающие их в промежутках между пустыми досужими разговорами, но создавал их простодушный художник, стоя на коленях, с плачем и молитвой, а таким же бесхитростным зрителям-христианам они представлялись небесным зрелищем, вечным таинством, открывшимся их глазам, посредством которого они могли душой своей приобщиться к Христу.

Настоятель был столь поглощен благоговейным созерцанием картины, что не расслышал приближающихся шагов рыцаря и монаха. Когда они наконец подошли почти вплотную, он внезапно поднял взгляд, и стало ясно, что глаза его полны слез.

Он встал и, указав на картину, промолвил:

– Она более одухотворенная, чем все, что на сегодняшний день создал Микеланджело Буонарроти, хотя он и богобоязненный юноша, и чем все языческие мраморы, украшающие сады Лоренцо[90]. Но посидите со мной немного. Я часто прихожу сюда, дабы почерпнуть мужества в этом зрелище.

Монах и рыцарь сели, и последний устремил пристальный взгляд на знаменитого человека, которого видел перед собою. Черты лица и весь облик Савонаролы известны нам по многим портретам и медальонам, которые, однако, не в силах передать то впечатление, какое оказывал он на верующих, привлекая к себе сердца. Перед рыцарем сидел человек средних лет, гибкий и хорошо сложенный, с грациозными, размеренными жестами и движениями, в которых сказывалась удивительная жизненная сила, одухотворявшая все его тело, вплоть до кончиков перстов. Выбритая тонзура и простая белая доминиканская ряса придавали суровость и величественную простоту всему очерку его фигуры. Его голова и лицо, подобно облику большинства итальянских гениев Нового времени, столь напоминала бюсты знаменитых римлян, что не оставалось никаких сомнений: в жилах современных итальянцев течет благородная кровь их древних предков. В его низком широком челе, крупном римском носе, изящно очерченных полных губах и упрямом, выдающемся подбородке ощущались свойственные древним римлянам сила и энергия, а кроткое выражение лица и плавные движения придавали необычайную привлекательность всему его облику. Любое чувство, любая мимолетная мысль тотчас же отражалась на его лице, точно тень листьев, играющих в солнечный день на водной глади. Глаза у него были неизменно широко открыты, и, когда он приходил в волнение, казалось, метали искры, а голос обладал удивительным диапазоном и способен был передать тончайшие оттенки эмоций, от нежных и веселых до ужасных, вызывающих трепет обличений. Однако, отдыхая в кругу друзей, он обнаруживал почти детскую простоту и безыскусность, неудержимо влекшую к нему сердца.

– Что ж, поведай мне о добрых деяниях Господних у нас, в Италии, брат мой, – начал он с улыбкой почти шутливой в искреннем своем веселье. – Ты же обошел все бедные селенья страны, подавая простым людям пищу духовную и поправляя и украшая часовни, божницы и алтари силой ниспосланного тебе дара.

– Да, отец мой, – сказал монах, – и обнаружил, что найдется множество агнцев Господних, которые мирно пасутся в горах Италии и ничего так не любят, как внимать своему дорогому Пастырю.

– Все так, все так, – с готовностью согласился настоятель, оживившись. – Именно мысль об этих нежных сердцах и утешает меня, когда я чувствую себя, словно во рву львином.

– А еще ободряет и вдохновляет, – продолжал отец Антонио, – когда зришь пыл и рвение бедняков, отдающих последний грош на алтарь Господень и сбегающихся послушать слово Господне и причаститься. Я подолгу проповедовал и исповедовал в разных местах, и пребывал в совершенном блаженстве много дней, поновляя и украшая святые картины и статуи, в коих могут обрести утешение малые сии. Наша бедная Италия раздираема распрями правителей, междоусобными войнами и беспорядками, так что многие терпят нужду, а то и вовсе лишаются земного имущества, и потому им не остается никакого прибежища, кроме как припасть к алтарю Господа нашего Иисуса и уповать на Его защиту и покровительство.

– Брат мой, – произнес настоятель, – существует тысяча цветов более прекрасных, чем доводилось видеть человеку, и растут они в глуши, в глубоких ущельях и под сенью гор, но Господь заключил все их в сердце Свое и в тиши наслаждается ими; точно так же радуется Он этим бедным, бесхитростным, наивным душам. Истинная церковь – не похваляющаяся драгоценными одеяниями и уборами царица, что смело выходит на люди, гордясь своею красотой, а окутанная покрывалом невеста, голубица в ущелье скалы под покровом утеса[91], голос которой знает лишь Возлюбленный ее. Ах, когда же состоится великий брачный пир, когда все узрят ее во славе? Я чаял дожить до дня этого здесь, в Италии, но теперь…

Настоятель умолк и, казалось, погрузился в какие-то безотчетные размышления… Глаза его, устремленные в пустоту, словно прозревали нечто невидимое и таинственное.

– Братья поведали мне кое-что о постигших вас испытаниях, – промолвил отец Антонио, увидевший в этой паузе удобный повод заговорить о том, что было особенно близко его сердцу.

– Ни слова более об этом, ни слова! – перебил его настоятель, поворачиваясь к нему с выражением муки и утомления на лице. – Давайте лучше посмотрим на этих святых. Как ты думаешь, брат мой, что сейчас с ними происходит? – спросил он, указывая на святых на картине. – Все они живы и невредимы, и взор их ясно прозревает нашу тьму.

А потом, поднявшись с места, торжественно добавил:

– Что бы ни говорили и ни делали люди, мне довольно чувствовать, что мой дорогой Господь, и блаженная Пресвятая Дева, и все святые архангелы, и мученики, и пророки, и апостолы пребывают со мной. Конец близится.

– Но, дражайший отче, – промолвил Антонио, – неужели вы думаете, что Господь попустит злодеям победить?

– Возможно, они и восторжествуют на время, – откликнулся Савонарола. – Я же лишь орудие в руке Его. Он кузнец и бьет молотом по наковальне, а когда завершит работу, отбрасывает молот. Так поступил Он с Иеремией, которого попустил побить камнями, когда тот исполнил проповедническую свою задачу, и такую же судьбу может избрать этому молоту, когда исчезнет необходимость в нем.

В этот миг в покой вбежал монах, на лице которого застыло выражение ужаса, и воскликнул:

– Отец мой, что нам делать? Толпа окружает монастырь! Слышишь, как она неистовствует у дверей?

И действительно, в открытую дверь покоя донесся дикий, бессвязный вой, вопли, крики, звук ударов, а затем – шум приближающихся шагов, напоминающий стук дождевых капель по монастырской крыше во время ливня.

– Это мессир Николо де Лапи, а с ним Франческо Валори![92] – прокричал кто-то.

Вскоре покой заполнили взволнованные сторонники настоятеля: почтенные флорентийские граждане, которые вошли в монастырь через потайной ход, и сопровождавшие их смятенные послушники и монахи.

– Улицы возле монастыря затопило полчище смутьянов! – выкрикнул один из горожан. – Они выставили повсюду караулы, чтобы не пустить к нам наших друзей, которые могут броситься нам на помощь!

– Я видел, как они схватили молодого человека, который тихо проходил мимо, напевая псалмы, и убили его прямо на ступенях Воспитательного дома, – простонал другой. – А толпа кричала и улюлюкала: «Попробуйте только еще попеть псалмы!»

– А еще Арнольфо Батиста, – подхватил третий. – Он вышел к ним, хотел усовестить их, а они убили и его тоже, зарубили мечами!

– Скорее! Скорее! Загородим двери! Скорее к оружию! – прозвучало со всех сторон несколько голосов.

– Надлежит ли нам сражаться, отец? Надлежит ли защищаться? – вскричали другие, столпившись вокруг настоятеля.

В первое мгновение после того, как в покой ворвались его адепты, настоятель покраснел, и на лице его, казалось, отразилось удивление, но он тотчас же овладел собой, пробормотал: «Я ожидал этого, но не так скоро» – и, по-видимому, мысленно предался молитве.

На взволнованные вопросы своей паствы он отвечал:

– Нет, братья. Монахам полагается сражаться не плотским, а духовным оружием.

А потом, воздев распятие, изрек:

– Идите же со мной, пойдем торжественной процессией к алтарю и будем петь хвалу Господу.

Монахи, следуя безотчетной привычке повиноваться, выстроились за главой своего ордена, который возвысил голос, сильный и отчетливый, и запел псалом: «Quare fremunt gentes»[93]:

– «Зачем мятутся народы и племена замышляют тщетное? Восстают цари земли, и князья совещаются вместе против Господа и против Помазанника Его: „Расторгнем узы их, и свергнем с себя оковы их“. Живущий на небесах посмеется, Господь поругается им»[94].

По мере того как один голос за другим подхватывал мелодию, рос и укреплялся торжественный восторг, и все присутствующие, клирики и миряне, присоединялись к процессии и затягивали гимн. Посреди безумного воя, гула и грохота, стука топоров, грома таранов, пробивающих каменные стены и ворота, вздымалась и опадала эта протяжная волна величественного, торжественного звука, то заглушаемая воплями толпы, то доносящаяся ясно и отчетливо, подобно голосам избранников Божьих в море жестокой, суетной, посюсторонней, конечной жизни.

Облаченная в белое, торжественная процессия проследовала далее, под взглядами запечатленных на картинах святых и ангелов, казалось улыбавшихся им со стен в золотистых сумерках. Они вошли в ризницу, где величественно и спокойно, сохраняя самообладание, в последний раз облачили своего отца и настоятеля в требуемые обрядом священнические одеяния, а потом, по-прежнему с пением псалмов, двинулись вслед за ним к главному алтарю, где склонились в молитве. И каждый раз, когда адские вопли и взрывы шума на мгновение смолкали, слышалось возвышенное, отчетливое, печальное пение, в котором сливались голоса, возвещающие: «Спаси народ Твой и благослови наследие Твое»[95].

Ни к чему повторять в подробностях то, что сообщает нам история о событиях этой трагической ночи: как наконец были выломаны двери, как ворвалась в монастырь обезумевшая толпа, как горожане, и друзья, и даже, когда боевой дух и воинственность превозмогли в их душе религиозные убеждения, многие монахи стали доблестно сражаться, используя факелы и распятия с целью, для которой они вовсе не предназначались изначально.

Яростнее всех среди сражающихся бился Агостино, трижды отбрасывавший толпу, когда она пыталась прорваться к клиросу, где до сих пор молились Савонарола и его ближайшие друзья. Отец Антонио также выхватил меч из рук убитого и принялся наносить нападающим удары с отвагой и пылом, непостижимыми для того, кто не подозревает, какая сила пробуждается в нежных натурах, когда опасность угрожает предмету их любви и преданности. Монах-живописец сражался за своего учителя с тем же слепым отчаянием, с которым женщина защищает колыбель своего дитяти.

Все тщетно! Уже за полночь приходит весть о том, что вокруг монастыря выставили пушки, готовясь обрушить стены обители, и городские чиновники, до сих пор и пальцем не пошевелившие, чтобы остановить беспорядки, посылают Савонароле приказ сдаться вместе с двумя наиболее деятельными и энергичными его сторонниками, фра Доменико Пешией и фра Сильвестро Маруффи, ибо это якобы единственное средство предотвратить уничтожение всего ордена. Власти ручаются, что жизнь его не подвергнется опасности и что он беспрепятственно сможет вернуться в монастырь, чему он, разумеется, не верит: тем не менее он чувствует, что пробил его час, и сдается.

Свою судьбу он готовился принять с торжественной, размеренной и методичной величавостью, свидетельствующей о том, что он ощущал приближение последнего акта своей жизненной драмы. Он созвал свою несчастную паству, которая вот-вот будет рассеяна, и обратился к ней с последним отеческим советом, ободрением и утешением, закончив речь свою любопытными словами: «Смысл жизни христианина – в том, чтобы творить добро и претерпевать зло». «С радостью иду я на этот брачный пир», – произнес он, уходя из церкви, дабы завершить последние дела перед принятием скорбной участи. Он и его обреченные друзья исповедались и причастились, а после отдались в руки тех, кто, как он ясно ощущал своей пророческой душой, пришли увести его на пытки и казнь.

Сдаваясь на милость врагов, он промолвил: «Поручаю заботам вашим сию паству мою и этих добрых граждан Флоренции, что поддерживали нас», – а потом, еще раз обратившись к монахам, добавил: «Ничего не бойтесь, братья. Господь непременно усовершенствует дело рук Своих. Останусь я в живых или умру, Он призрит на вас и утешит вас».

В этот миг в задних рядах собравшихся раздался шум борьбы и послышался голос отца Антонио, жалобно выкрикнувший:

– Не удерживайте меня! Я пойду вместе с ним! Я должен пойти вместе с ним!

– Сын мой, – отвечал Савонарола, – напоминаю о принесенном тобой обете послушания и приказываю не ходить со мной. Ради любви Христовой суждено умереть мне и брату Доменико.

С этими словами в девятом часу вечера он переступил порог монастыря Сан-Марко.

Когда его уводили, раздался скорбный, печальный голос молодого послушника, которого Савонарола особенно любил и который теперь протянул к нему руки, плача и крича:

– Отец мой! Отец! Не оставляйте нас в беде!

Тут настоятель на мгновение снова повернулся и промолвил:

– Помощь подаст вам Господь. Если мы не увидимся в этом мире, то, несомненно, встретимся на небесах.

Когда Савонарола со стражниками двинулись вперед, монахи и миряне беспомощно воззрились друг на друга, с отчаянием внимая диким, безумным воплям разъяренной толпы, окружавшей удаляющегося пленника.

– Что же нам делать? – вскричали множество голосов одновременно.

– Я знаю, что делать, – отозвался Агостино. – Если кто-нибудь из вас найдет мне быстроногого коня, я тотчас поскачу в Милан, ведь туда прибыл с визитом мой дядя, а он приближенный французского короля и занимает при дворе высокий пост; мы будем ходатайствовать перед королем, прося его вмешаться.

– Хорошо! Хорошо! Хорошо! – раздались сотни голосов.

– Я поеду с тобой, – сказал отец Антонио. – И не успокоюсь, пока не предприму хоть что-нибудь.

– А я, – добавил Якопо Никколини, – немедля оседлаю для вас двух коней, в жилах которых течет кровь арабских скакунов, быстроногих и послушных; они готовы лететь без устали день и ночь.

Глава 22

Собор

Лучи заходящего солнца придавали шумным, оживленным улицам Милана особое, непривычное даже для этого веселого города, светлое, радостное настроение. Повсюду царила столь свойственная Милану хлопотливая суета и суматоха, а богатые и знатные словно соперничали, тщеславясь друг перед другом яркостью нарядов и великолепием украшений, весьма уместных в столице герцогства, в ту пору задававшей тон в Европе во всем, что касалось изящества и вкуса, подобно тому как сегодня выступает законодателем мод Париж. Возможно, именно репутации этого города с его пристрастием к показной роскоши обязано своим появлением наше английское слово «milliner», «модистка», и в это нетрудно было поверить, увидев проносившийся мимо герцогский кортеж, с помпой возвращавшийся в эту минуту с вечерней прогулки. Такой блеск расшитых золотом плащей, такое буйство красок, такое сияние драгоценных камней на шляпах, рукоятях кинжалов и перстнях и даже на уздечках и стременах свидетельствовало, что итальянские мужчины в ту пору нисколько не уступали дочерям Евы в стремлении украшать собственную персону, которое в наши дни мы склонны приписывать исключительно женскому полу. Действительно, взгляду обычного прохожего, созерцающего эту пышную кавалькаду, представали одни мужчины, хотя никто не сомневался, что за расшитыми золотом занавесями паланкинов, которые скрывали придворных дам, могли таиться чудеса еще более ослепительные. По временам белоснежная, унизанная перстнями ручка отводила в сторону пеструю ткань, и из полумрака на мир устремляли взор очи ярче любых изумрудов и сапфиров; тотчас же среди блистающих драгоценностями кавалеров в шляпах с пышными перьями воцарялось заметное волнение, один молодой повеса многозначительно кивал другому, раздавались шутки и каламбуры, знатные всадники обменивались шутливыми поклонами, смешили друг друга всевозможными забавными выходками, картинно гарцевали и поднимали горячих коней на дыбы. Короче говоря, они веселились, как только способны веселиться молодые люди, если им благоволит судьба, если они наслаждаются каждым мгновением своего существования и мнят, будто весь мир не сводит с них восторженного взгляда.

Тем временем безмолвные, подобострастные простолюдины считали подобные зрелища своим ежедневным развлечением. Смиренные обитатели сырых, зловонных нор, не имеющих ни окон, ни дверей, кроме той, что выходит на улицу, но гордо именующихся в Италии «жилищами», они, добродушные и безропотные, влачили жалкое существование, спокойно растили детей на грубом хлебе и воде, капустных кочерыжках и тому подобных объедках, а тем временем все, что они могли заработать, без стеснения присваивали те безудержно расточительные высшие классы, на которые они взирали с таким слепым и невежественным обожанием.

Они полагали, что нужда и невзгоды уготованы им неотвратимой судьбой, а окормлявшие их священники учили, что такова воля Господня, которую надлежит принимать со смирением. Разумеется, женщины, как всегда и везде, сохраняли верность своей природе и выбирались из своих сырых, зловонных, темных жилищ, вдев в уши крупные серьги из чистого золота и убрав иссиня-черные блестящие кудри множеством сверкающих стальных заколок, а то и уложив локоны в еще более сложную прическу. Это было не лишено смысла, ведь разве сами герцоги Миланские не снисходили весьма любезно до очаровательных женщин низших классов и разве не рождались от таких союзов внебрачные сыновья и дочери, занимавшие впоследствии место среди принцев и принцесс? Неужели сыскался бы отец или муж, не воспринявший такой выбор властителя как великую честь? Неужели сыскался бы священник, не отпустивший с готовностью такой грех? Потому нередко можно было заметить какую-нибудь пригожую темноглазую женщину, облаченную в яркий, соперничающий с пестрым оперением райских птиц, крестьянский наряд, которая кокетливо поднимала взоры на знатных и могущественных, в ответ удостаиваясь покровительственного кивка, а матери и отцы тем временем с торжеством глядели на происходящее. В те дни высшие классы господствовали безраздельно: церковь лелеяла их, словно нежная мать, и относилась ко всем их шалостям и мелким грешкам, словно снисходительная бабушка, а мир, в свою очередь, с глубоким почтением склонялся перед церковью, и лишь изредка появлялся какой-нибудь суровый Иоанн Креститель во власянице и, подобно Савонароле, осмеливался без всяких околичностей тревожить слух властей предержащих Словом истины Божьей, но у Ирода и Иродиады всегда были наготове старые добрые средства положить конец возмущению и заставить замолчать смутьяна. Иоанн Креститель был обезглавлен в темнице, и весь мир, все книжники и фарисеи ликовали, приветствуя его казнь, и нашлась лишь горстка бедных его учеников, что погребли его тело и сообщили о том Иисусу.

Вся площадь вокруг великого собора заполнена в этот миг блестящей кавалькадой герцогского двора, в лучах заката сходной своею яркостью с полем маков, васильков и клевера в Сорренто, и здесь, возвышаясь над суетой и спешкой, флиртами и интригами, придворными сплетнями и светским злоречием, смехом, остротами и колкостями, мишурным блеском и ослепительным сиянием, воздвигнут чудесный собор, безмолвный свидетель человеческого величия и человеческих горестей, странный, чистейший, непорочный горный пик, исполненный воздушного, неземного очарования, наиболее поразительный символ величия и одновременно кротости Божьей, который человеческому сердцу дано было вообразить, а человеческим рукам – воплотить. В большом, тщеславном, суетном, порочном городе, одержимом похотью, завистью и гордыней, он вздымался над людским морем один, в совершенном, безраздельном одиночестве, словно посреди глухой, заброшенной Римской Кампаньи или безбрежной африканской пустыни, – столь мало соприкасался он с миром земным и столь отрешился от судеб и дел его, столь величественно и равнодушно взирал он на разбивающиеся у подножия его волны легкомысленной, пустой, вздорной толпы, которая под сенью его белых сверкающих шпилей представлялась не более чем скопищем жалких, крохотных, ползающих муравьев. Те, кто в силах были оторвать взор от низменной мирской жизни, царящей на земле, зрели высоко-высоко над головой, в голубом итальянском небе, множество облеченных славой святых, словно парящих на сияющих белоснежных башнях и навечно воздевших длани в благословляющем жесте. Мрамор, внизу несколько потускневший и запятнанный уличной пылью, выше, отрываясь от земли, постепенно возвращал себе изначальную сверкающую белизну и неповторимый блеск, пока наконец тысяча мерцающих шпилей не обретали воздушную прозрачность морозных узоров, оставляемых инеем на замерзшем стекле. Теперь же они озарялись фиолетовыми и розовыми отблесками закатных лучей, представая глазам в торжественном величии.

Герцогский кортеж пронесся мимо, а мы поднялись по темной винтовой лестнице, ведущей на крышу, где, вдали от городского шума и суеты, располагалось место для одиноких, тихих, утешительных прогулок. Городской шум долетает сюда лишь приглушенно, словно далекий рокот морского прибоя, а тем временем вокруг, отчетливо различимый, открывается широко раскинувшийся вид, подобного или равного которому не сыскать на земле. В мельчайших деталях внизу предстают взору созерцателя ломбардские равнины, а с севера мерцает линия горизонта, обрамленная Альпами. Восхищение вызывают являющиеся длинной чередой Монблан, озаренная каким-то неземным светом Монте-Роза[96], вершина Юнгфрау[97], необычайные, таинственные горные пики, братство которых возвышается над Оберландом, а вдалеке растворяются в голубом небе горы Тироля. С другой стороны замыкают панораму Апеннины с их живописными очертаниями и окутанными облаками склонами. Повсюду, куда падает взгляд, вздымаются плотно сомкнутым строем, словно стойкие воины, высокие горы, и этот храм с множеством статуй исполненных религиозного восторга святых, замерших в экстатических молитвенных позах, представляется достойным алтарем и святилищем для прекрасной равнины, которую объемлют эти горы.

Эти изваяния, воздвигнутые высоко в чистом, прозрачном небе, на фоне торжественного, величественного пейзажа производят удивительное, несравненное впечатление. Для этой Божественной выси они самые уместные спутники. Они словно замерли в вечном ликовании на своих шпилях, удерживаясь в воздухе с легкостью бестелесных, небесных созданий, обитателей чистейших заоблачных высот. Кажется, они навсегда покинули землю, и облаченные в белое цари и священники вечно творят благочестивые обряды в этом великом храме, стенами которого смиренно служат Альпы и Апеннины, а сердцем и средоточием – сам собор. Никогда еще Искусство и Природу, совершив столь величественное таинство, не венчала Религия в столь достойном храме.

Поблизости, на плоском участке крыши, можно было различить человека, восторженно и самозабвенно взирающего на этот раскинувшийся вдали пейзаж. Он был облачен в грубую белую рясу доминиканских монахов и, казалось, всецело погружен в благоговейное созерцание открывшейся перед ним сцены, которая, по-видимому, глубоко растрогала его, ибо он, сложив ладони, стал вслух повторять слова апостола, содержащиеся в латинской Библии: «Accessistis ad Sion montem et civitatem Dei viventis, Ierusalem caelestem, et multorum millium angelorum frequentiam, ecclesiam primitivorum, qui inscripti sunt in caelis»[98].

В этот миг в стенах собора началась вечерняя служба, и все здание словно завибрировало, вторя мощным аккордам большого органа, а его своды огласили величественные, протяжные звуки Амвросианского обряда[99], то усиливающиеся, то умолкающие, словно попеременно вздымающиеся и опадающие волны прибоя, разбивающиеся о далекий океанский берег. Монах отвлекся от созерцания окрестностей и приблизился к середине площадки, чтобы лучше расслышать службу, и тут стало понятно, что это не кто иной, как отец Антонио.

Достигнув Милана, он, исхудалый, измученный и утомленный долгой дорогой, тотчас ощутил непреодолимое желание броситься к этому вожделенному жилищу Господа, подобно ласточке из псалма, находящей гнездо свое у алтарей Господних[100]. Будучи столь же художником, сколь и монахом, он обрел в этой удивительной святыне красоты отдохновение, которого алкал и творческой, и религиозной своей природой, и, ожидая, когда Агостино Сарелли разыщет резиденцию своего дяди, решил провести это время в священном уединении в стенах собора. Много часов бродил он один по длинным прогулочным площадкам белого мрамора, проложенным везде между целым лесом сияющих шпилей и легкими, воздушными контрфорсами. Но вот он остановился в напряженном ожидании, прислонился к стене над клиросом и ощутил, как камень пульсирует в такт аккордам священной музыки, словно в средоточии этого прекрасного мраморного чуда бьется большое теплое сердце, согревая его, таинственным образом вдыхая в него жизнь и способность сострадать.

– Ах, если бы мальчик смог сейчас помолиться вместе со мной, – произнес он. – Неудивительно, что вера его угасает: дабы преисполниться надежды, надобны сооружения, подобные этому, воздвигнутые в прежние дни церковного величия. Ах, горе тому, через кого приходят соблазны![101]

В эту минуту он заметил Агостино, поднимавшегося к нему по мраморной лестнице.

При виде приближающегося друга глаза монаха засияли. Он с радостью протянул ему одну руку, а другую воздел властным жестом, веля Агостино молчать.

– Оглянись и прислушайся! – приказал он. – Разве это не шум от множества вод и звук сильного грома?[102]

Агостино на мгновение замер в благоговейном безмолвии, пораженный величественным зрелищем и столь же величественным пением, ибо по мере того, как солнце опускалось все ниже и ниже, далекие сияющие горы с каждой минутой принимали облик все более и более неземной, – и, созерцая длинную гряду этих вершин, окутанных алмазной дымкой и утопающих вдали на горизонте в трепетных, полупрозрачных облаках, нетрудно было вообразить, что это воистину Небесный Иерусалим, со стеной из двенадцати оснований, сложенный из ясписа, жемчуга и чистого золота, как прозрачное стекло, чудный град, представший в видении апостолу[103], и что голоса хора, то взмывающие ввысь, то ниспадающие вниз, от которых словно подрагивают мраморные стены, – воистину тот самый «шум от множества вод», каковым показалась апостолу песнь, пропетая на небесах Церковью Торжествующей.

Несколько мгновений отец Антонио и молодой человек безмолвствовали, пока наконец монах не нарушил молчание:

– Ты говорил мне, сын мой, будто в сердце твоем поселилась тревога оттого, что ты ощущаешь себя скорее римлянином, чем христианином, и по временам сомневаешься, точно ли церковь земная есть нечто иное, нежели химера и дым. Но воззри окрест. Кто те люди, кто те великие множества, что возносят хвалу Господу и непрерывно молятся в этом храме, возвысившемся в небесах, над суетой мирской? Это люди, которые пришли от великой скорби; они омыли одежды свои и убелили одежды свои Кровию Агнца[104]. Они не вели войны, не разоряли, не грабили, не опустошали, не запечатлели повесть о своих триумфах кровью и избиением невинных. Однако они давали приют бедным, кормили и поили сирот и продавали себя в рабство, дабы выкупить своих братьев во Христе. Среди них много сыщется чистых жен, что укрывали святых, взращивали детей, вели жизнь благочестивую и молитвенную. Среди них много сыщется мучеников, отдавших жизнь свою ради свидетельства о Христе. А в древнем Риме не было ни таких церквей, ни таких святых.

– Что ж, верно одно, – отвечал Агостино. – Если такова Истинная Церковь, то ни папа, ни кардиналы наших дней никак к ней не причастны, ибо это именно они ведут войны, грабят и разоряют, притесняют вдовиц и сирот и лицемерно, лишь для вида, творят молитвы. Неужели хоть один из них продаст себя в рабство из христианской любви к ближним?! Напротив, они тщатся поработить весь мир!

– Здесь мы наблюдаем печальный упадок веры Христовой, который оплакивал наш учитель, – вздохнул монах. – Ах, если бы епископы церкви нашей походили на смелого святого Амвросия, уповавшего единственно на веру и молитву и выказывавшего нераскаявшемуся императору почтения не больше, чем последнему рабу, то церковь обрела бы свое подлинное основание и воссияла бы во славе! А именно таков мой наставник. Ни разу не убоялся он ни короля, ни принца, когда рек истинное слово Божие. Если бы ты слышал, какую прямоту и бесстрашие проявил он, отказавшись отпустить грехи Лоренцо Медичи на смертном одре, пока тот не возместит ущерб бедным и не вернет Флоренции отобранные права и свободы!

– А я-то думал, – саркастически заметил молодой человек, – что отпущение грехов могло обойтись Лоренцо Великолепному куда дешевле. Куда же делись все епископы в подвластных ему землях, если ему пришлось послать за Джироламо Савонаролой?

– Ничего удивительного, сын мой, – отвечал монах. – Если есть на свете человек, не страшащийся ни герцога, ни императора, но одного лишь Бога, то герцоги и императоры, чтобы услышать хотя бы одно доброе слово из его уст, готовы будут отдать больше, чем за молитвы десятка обычных священников.

– Полагаю, для сильных мира сего это что-то вроде редкостной рукописи или единственной в своем роде драгоценности: эти virtuosi[105] не успокоятся, пока его не заполучат. Они всегда страстно жаждут того, что от них ускользает.

– Лоренцо всегда пытался добиться расположения нашего настоятеля, – проговорил монах. – Часто приходил он погулять в наших садах, разумеется ожидая, что тот поспешит ему навстречу с приветственными льстивыми речами, и братья, запыхавшись, бросались к нему в келью, наперебой крича: «Отец, Лоренцо прохаживается в саду!» – «Пусть пожалует», – отвечал настоятель с любезной улыбкой. «Но, отец, вы не спуститесь к нему?» – «А он спрашивал обо мне?» – «Нет». – «Что ж, тогда не будем прерывать его размышления», – неизменно отвечал он и углублялся в чтение, ибо пуще всего на свете опасался преисполниться подобострастия к князьям и принцам, а не страха Божьего, то есть уподобиться всему остальному миру.

– А оттого, что не пожелал заискивать перед князьями и принцами, он теперь будет растоптан и убит. Защитит ли его Господь, на которого возлагает он единственное свое упование?

Монах подчеркнутым жестом воздел руку, указывая вверх, на статуи славных святых, возвышавшихся высоко над ними и до сих пор словно излучающих розовое сияние, хотя на весь город, раскинувшийся внизу, уже пали тени сумерек.

– Сын мой, – промолвил монах, – Истинная Церковь одерживает победы не во времени, но в вечности. Сколь многие из наших братьев по вере были побеждены на земле, чтобы восторжествовать на небесах! Что говорит апостол? «Иные же замучены были, не приняв освобождения, дабы получить лучшее воскресение»[106].

– Но увы, – сокрушался Агостино, – неужели нам не суждено увидеть истинное торжество веры здесь, на земле? Боюсь, его благородное имя будет вписано кровью в мартиролог, как и имена многих других, слишком добродетельных для этого презренного мира. Неужели мы не можем спасти его?

– Но как? Ты слышал какие-нибудь новости? – с жаром откликнулся монах. – Ты виделся со своим дядей?

– Пока нет: он уехал в свою загородную виллу, как сказали его слуги. Когда мимо проезжал герцогский двор, я заметил в его свите своего кузена и успел перемолвиться с ним несколькими словами, и он, если я подожду его здесь, обещал мне прийти, как только повелитель соблаговолит отпустить его. Когда он явится, нам лучше поговорить с ним с глазу на глаз.

– Я удалюсь на южную сторону, – сказал монах, – и там буду ожидать конца вашей беседы.

С этими словами он пересек площадку, на которой они стояли, и, спустившись по белым мраморным ступеням, вскоре потерялся из виду в обильных «зарослях» причудливой резьбы, напоминающей узоры инея на зимнем окне.

Не успел он исчезнуть, как послышались шаги, приближающиеся по мраморной лестнице с другой стороны, и чей-то голос, напевающий модную придворную песенку.

На площадке показался молодой человек лет двадцати пяти, одетый со всей роскошью, пышностью и яркостью, какую тогдашняя мода дозволяла юному щеголю. Его короткий плащ пурпурного бархата был лихо накинут на одно плечо, открывая колет янтарного атласа, богато расшитый золотом и речным жемчугом. Длинные белые перья, ниспадающие со шляпы, удерживались большим брильянтовым аграфом, сверкающим, словно звезда, в вечерних сумерках. Изящные его пальцы унизывали перстни, а запястья охватывали манжеты самого изысканного венецианского кружева. Поверх этих одеяний он надел длинную темную накидку с остроконечным капюшоном, обычный вечерний наряд в Италии, но, поднявшись на верхнюю ступеньку площадки, небрежно сорвал ее и весело протянул кавалеру руку:

– Добрый вечер, милый кузен! Видишь, я явился, верный своему слову, словно ты и не Агостино, а какая-нибудь Леонора или Камилла. Как твои дела? Я хотел поговорить с тобою внизу, но понял, что лучше нам побеседовать без свидетелей. А наши друзья святые слишком благочестивы и высоки духом, чтобы из озорства нас подслушивать.

– Спасибо тебе, кузен Карлос, за то, что откликнулся без промедления. А сейчас перейдем к делу. Получил ли твой отец, мой дядя, то письмо, что я написал ему примерно месяц тому назад?

– Получил и велел мне обсудить с тобой его содержание. Враги коварно опутали тебя своими сетями, ничего не скажешь. Мой отец говорит, что лучше всего тебе было бы приехать прямо к нему во Францию и подождать там, пока дела не пойдут на лад. Мой отец пользуется расположением короля и может найти тебе недурное местечко при дворе, а со временем обязуется примирить тебя с папой. Между нами говоря, старый папа не таит на тебя особой злобы, он всего-навсего хочет отобрать твои земли для своего сына, и пока ты рыщешь поблизости и предъявляешь на них права, – ничего не поделаешь, будет длиться твое отлучение от церкви; но стоит тебе исчезнуть и без боя отдать свои имения папе, как он вернет тебя в лоно Истинной Церкви, а мой отец озаботится твоим благополучием. Папы не вечны, а по временам у них случается размолвка с королем Франции, и, так или иначе, у тебя появится шанс восстановить свои права, а пока подумай, молодой человек может выбрать себе участь куда хуже, чем занять достойное место при дворе.

Во время этого длинного монолога, который молодой аристократ произнес с дерзкой и легкомысленной самоуверенностью светского человека, привыкшего, что судьба к нему благоволит, на лице кавалера, который внимательно слушал, сменилось много сильных, противоречивых эмоций.

– Ты говоришь так, словно единственная жизненная цель человека – собственный покой, богатство и удовольствие. Однако душу мою более всего гнетет не то, что у меня отняли мои имения и что мое семейство уничтожено, но что мой прекрасный Рим, город моих предков, ныне – пленник под пятой тирана. А еще меня терзает, что прославленная религия Христова, та святая вера, в которой умерла моя мать, вера, достоинство которой провозгласили всему миру святые, чьи статуи окружают нас, превращена в орудие такого порока и жестокости, что возникает соблазн пожалеть, почему мы не рождены язычниками во времена древнеримской республики, да простит меня Господь за то, что я смею помыслить такое! Ведомо ли христианнейшему королю Франции, что человек, притворяющийся наместником Христовым на земле, не исповедует христианскую религию, да и вообще не верит ни в какого бога, что он занял Святой престол, прибегнув к гнусной симонии[107], что он использует свою власть, дабы обогатить выводок своих развратных детей, ведущих жизнь столь позорную, что человек скромный стыдится даже упомянуть об их деяниях?

– Разумеется, французскому королю известно обо всем этом, – откликнулся его собеседник. – Знаешь, прежний король Франции Карл[108], когда прошел маршем по всей Италии, не встречая сопротивления, по слухам, испытывал сильное желание свергнуть папу и вполне мог осуществить задуманное. Мой отец находился в то время в его свите и говорил, что папа был сильно напуган. Но в конце концов они как-то примирились и поделили между собой спорные земли, а это так или иначе самое главное. Нынешний же наш король, полагаю, не хочет с ним связываться; между нами говоря, он замыслил здесь совсем другое. Этот веселый город как нельзя более ему подходит, и он считает, что сможет управлять им не хуже, чем до сих пор – прежние властители. Уверяю тебя, мой отец прибыл сюда неспроста: он все подмечает, от его внимания ничто не укроется. Но что касается папы… Знаешь, с ним надобно проявлять осторожность. В конце концов, дорогой мой Агостино, мы же не священники, мы вершим дела мирские, и потом, не важно, как бы они им ни достались, в руках у пап – ключи от царствия небесного, и мы не можем позволить себе повздорить с ними, иначе нас не допустят к причастию, и что станется с нашими душами? Неужели ты думаешь, что я буду и дальше жить столь же весело и беззаботно, сколь сейчас, если усомнюсь в том, что мне уготовано спасение? Нам, грешникам, Господь явил милосердие, установив, что грехи священников не могут запятнать таинств, иначе бы нам пришлось ой как несладко, а так получается, что если священники ведут жизнь недостойную, то им за это отвечать, а не нам!

– Но неужели доброму христианину, который принес священные рыцарские обеты, надлежит закрывать глаза на то, что его веру позорят, бесчестят, что над ней насмехаются и глумятся? – возразил Агостино. – Неужели не пошла вся Европа в поход спасать священный Гроб Господень от неверных, норовивших попрать и осквернить его? Неужели мы бестрепетно отдадим неверным самый дом Господень и позволим им беспрепятственно царствовать в самом граде Его? В Италии появился святой пророк, величайший со времен святого Франциска, и проповеди его тронули все сердца, подвигнув христиан жить строже и чище, в соответствии с нашей святой верой, а теперь он за свои благие дела и добродетельную, беспорочную жизнь отлучен папой от церкви, его схватили, и бросили в темницу, и злоумышляют на жизнь его.

– Ах, ты о Савонароле? – проговорил другой. – Да, мы слышали о нем: чрезвычайно неосторожный, неосмотрительный малый, не слушает ничьих советов и отвергает всякое руководство. Кажется, мой отец был некогда о нем высокого мнения и полагал, что в нынешней, раздираемой противоречиями, обезумевшей Италии он может помочь нам в осуществлении некоторых наших планов, однако он полностью поглощен своими идеями нравственного преображения и ведом лишь собственной волей.

– А ты ничего не слышал о письме, которое он недавно послал королю Франции, подвигая его созвать Вселенский собор, дабы рассмотреть все злодеяния, чинимые в Риме? – спросил Агостино.

– Выходит, он и вправду написал такое послание? – переспросил его кузен. – Значит, слухи, которые до меня доходили, верны. Некий человек, посвященный во все детали этого дела, поведал мне третьего дня, что герцог перехватил гонца с подобным письмом, и переслал это письмо папе. Судя по всему, это правда, ведь герцог ненавидит Савонаролу. А если так, его ожидает незавидная судьба, ибо папа злопамятен и руки у него длинные.

– Получается, – пробормотал Агостино с глубоко встревоженным видом, – что письмо, которым добрый человек чаял достичь столь многого и в котором он высказался о папе и его клевретах столь недвусмысленно, лишь ввергнет его в еще большую опасность!

– Ну и дурак! Он мог бы догадаться, что писать такие письма ни к чему. Кто же поддержит его в борьбе с папой?

– Вся Флоренция стояла за него до недавнего времени, – возразил Агостино. – И снова станет на его сторону – ей нужно лишь немного помочь!

– Ах, забудь об этом, мой добрый Агостино! Будь уверен, все закончится как обычно, и этот человек – безумец, если погряз в раздорах с папой. Послушай, кузен, тебе-то что до него? Почему ты принимаешь сторону тех, кто точно потерпит неудачу? Никак не возьму в толк, зачем тебе это. Так ты своих дел не поправишь. Приходи сегодня вечером во дворец к моему отцу: герцог отвел нам поистине царские покои и оказывает нам величайшие знаки гостеприимства, а мой отец знает, как добиться твоего возвышения. Говоря между нами, у него есть пригожая юная воспитанница, благородного происхождения, с большими именьями, и он предназначает ее тебе в жены. Так что смотри, если ты послушаешь нашего совета, то сможешь упрочить семейное состояние, а это позволит тебе продержаться до тех пор, пока папа не умрет или не ввяжется в войну с каким-нибудь принцем, каковые войны случаются постоянно, и тогда мы сможем для тебя что-то предпринять. Уверяю тебя, отец мой очень проницателен, он всегда замечает, где у врага слабое место, и держит меч наготове, чтобы тем вернее нанести удар, когда придет время. Разумеется, он намерен добиться, чтобы справедливость по отношению к тебе была восстановлена, он принимает близко к сердцу интересы семьи и несказанно негодует из-за тех несправедливостей, что ты претерпел. Но я не сомневаюсь, он скажет тебе, что нельзя открыто выступать против папы и присоединяться к партии фанатиков.

Агостино безмолвно внимал этим речам с меланхолическим видом человека, который многое мог бы возразить и которого глубоко волнуют те чувства, что, по его убеждению, совершенно бесполезно и неуместно открывать собеседнику. Если незамысловатые богословские взгляды его друга и вправду верны, если сокровища Царствия Небесного: честь, слава и бессмертие – действительно вверены безбожнику и злодею, если их точно продают, покупают и превращают в предмет торга, если святость помыслов, и святость жизни, и все благодеяния, и подвиги, и жертвы тех святых, статуи которых его сейчас окружают, ничего не значат по сравнению с земной, жестокой и суетной борьбой за власть, земли и богатство, – то что же остается человеку с возвышенными устремлениями и благородными порывами?

Агостино сложил на груди руки и глубоко вздохнул, а потом отвечал механически, как тот, кто мыслями своими пребывает далеко-далеко.

– Засвидетельствуй мое почтение дяде, – произнес он, – и передай ему, что я непременно навещу его сегодня вечером.

– Что ж, хотя бы так, – отвечал его кузен, накидывая на себя плащ и элегантно распределяя складки. – А сейчас мне пора. Не унывай, приободрись, увидишь, что значит иметь могущественных друзей, которые могут тебя поддержать; все еще наладится. Ну что, пойдешь вместе со мной?

– Спасибо, – промолвил Агостино, – но мне хочется немного побыть одному. Я в смятении, голова идет кругом, и мне не помешало бы остаться ненадолго наедине со своими мыслями.

– Ну, тогда au revoir. Пусть святые составят тебе компанию. Но смотри, приходи пораньше.

С этими словами он перебросил край плаща через плечо и неспешно, с непринужденным видом стал спускаться вниз по мраморным ступеням, напевая ту же веселую песенку, с которой по ним поднялся.

Оставшись один, Агостино еще раз окинул взглядом необычайно торжественную и величественную сцену, которая перед ним открывалась. Он стоял на площадке центральной башни, возвышавшейся над всем зданием собора. Круглая, полная луна уже взошла на горизонте, сменив своим сверкающим блеском неяркий свет сумерек, и лучи ее отражались от изящной узорной резьбы, украшавшей мириады шпилей, поразительный лабиринт которых поднимался у его ног. Казалось, он перенесен в причудливый заколдованный сад в волшебной стране, где роскошная, буйная природа внезапно неподвижно застыла навеки, словно от ледяного дыхания мороза. У подножия собора, в тени, точно охватив его кольцом, мерцали, плясали, кружились и порхали огни большого веселого города, как светлячки во влажной, росистой сени какого-нибудь летнего луга. Дробный стук копыт и громыханье колес, звон гитар и веселые голоса, распевавшие модные песенки, доносились откуда-то снизу, из тьмы, далекие и печальные, словно последнее напоминание о давно ушедшем прошлом. Огромный собор представлялся целым миром; длинные ряды украшенных статуями шпилей с их настилами чистейшего белоснежного мрамора напоминали проходы, проложенные в небесах, а мраморные же святые в венцах, со скипетрами, в белых брачных ризах, казалось, вот-вот сойдут с пьедесталов и станут прогуливаться здесь, даже не запятнав земным прахом своих непорочно-белых одеяний.

Через несколько мгновений рядом с молодым человеком бесшумно вырос отец Антонио и обнаружил его погруженным в глубокую задумчивость, от которой он очнулся, лишь когда монах дотронулся до его плеча.

– Ах, это вы, отец мой? – вздрогнув, произнес Агостино.

– Да, сын мой. Что ваша беседа? Ты узнал что-нибудь?

– Отец мой, я узнал куда больше, чем мне по нраву.

– В чем дело, сын мой? Говори немедля.

– Боюсь, что письмо нашего святого отца королю Франции было перехвачено здесь, в Милане, и послано папе.

– Почему ты так думаешь? – спросил монах с жаром, свидетельствовавшим, как поразило его это известие.

– Мой кузен сказал мне, что об этом сообщило ему некое важное лицо, приближенное к герцогу, занимающее высокое положение и в силу того посвященное во все подробности дела.

Агостино почувствовал, как пальцы монаха, до сего лишь слегка касавшиеся, судорожно впились ему в руку, и ощутил, как они дрожат от неописуемого волнения.

– «Ей, Отче! Ибо таково было благоволение Твое»![109] – произнес монах, немного помолчав.

– Огорчительно видеть, сколь равнодушны эти принцы к истинной вере и ее потребностям и к служению Господу, сколь мало преданы они Иисусу Христу.

– Да, – согласился монах, – все ищут собственного блага, забывая о Христе. Правильно сказано: «Не надейтесь на князей»[110].

– А какая участь, по-вашему, его ожидает? Есть ли для него надежда? – спросил Агостино. – Не дрогнет ли Флоренция?

– Прежде я думал, что нет, – отозвался монах. – В те дни я видел, как члены городского совета, аристократы и самые высокородные дамы смиренно внимают Слову Божьему, исходящему из уст его, и, казалось, жаждут лишь очистить жилища свои, длани и сердца свои, дабы стать достойными гражданами той республики, что избрала своим гонфалоньером[111] Господа нашего Иисуса Христа. Я видел, как даже дети теснятся, спеша облобызать самый край одежд его, когда он шел по улицам. Но, увы, друг мой, разве народ не встречал Спасителя радостно в Иерусалиме, полагая перед ним на дорогу пальмовые ветви и одежды[112] всего за четыре дня до того, как он был распят?

Голос монаха дрогнул. Он отвернулся, пытаясь удержаться от сотрясающих его рыданий. Спустя мгновение он воздел длань, устремил взор в небеса и, указывая наверх, улыбнулся:

– Сын мой, ты спрашиваешь, есть ли для него надежда. Отвечаю: есть надежда удостоиться такого же венца, как те, кто пришли от великой скорби, и за это они пребывают ныне перед престолом Бога[113].

Глава 23

Паломничество

Утреннее солнце, ясное, чудесное, освещало древние рыжие утесы Сорренто и плясало тысячами золотистых чешуек и дорожками подрагивающей ряби на волнах широко раскинувшегося Средиземного моря. Тенистую бездну ущелья пронзали золотистые стрелы света, падая на влажную купу фиолетовых цикламенов, озаряя колеблющийся под ветром куст гладиолусов или сильнее подчеркивая пышную, яркую желтизну бахромчатого ракитника. Старинный, поросший бархатистым мхом мост, перекинутый далеко внизу, в глубокой тени, на самом дне ущелья, освещенный случайно забредшим лучом, вдруг превращался в некий уголок волшебной страны.

Ранним утром в маленькой хижине, похожей на голубятню, поднялась суматоха, обитатели ее захлопотали, засуетились, ведь на следующий день им предстояло отправиться в долгое, опасное путешествие.

У старухи Эльзы грядущее паломничество в Рим, город, некогда сделавшийся свидетелем ее процветания, пробуждения ее честолюбивых надежд, ее позора и падения, вызывало неловкие, мучительные чувства. В памяти ее со всей отчетливостью, в живописных деталях, вставали те величественные залы, с их блестящими, холодными мозаичными полами, с их длинными галереями, наполненными статуями и картинами, с их зачарованными садами, оглашаемыми лепетом фонтанов, струи которых стекали в поросшие зеленым мхом бассейны, благоухающие розами и жасмином, – те залы и сады, где провела юность мать Агнессы и где расцвела мимолетно ее красота. Эльза словно видела, как она порхает по величественным аллеям, обсаженным остролистом, напоминая то ли веселую певчую птичку, которую держат в золотой клетке, непрерывно ласкают и балуют сластями, то ли цветы на замковых клумбах, которые распускаются и увядают, являя собой только изящные украшения, призванные еще более возвеличить старинную княжескую семью.

Мысленно она сравнивала уединенное, замкнутое существование, которое вела Агнесса, с той блестящей, гибельной роскошью, что стала уделом ее матери, сравнивала простое крестьянское платье внучки с усыпанными драгоценными камнями, расшитыми золотом шелковыми нарядами, в которые облачали бедную Изеллу капризное, взбалмошное покровительство герцогини и мимолетная страсть ее сына, и в душе ее постепенно просыпалось волнующее, мятежное, бурное негодование, которое она много лет подавляла, таила от себя самой со всей силой ненависти и уязвленной гордости. Пускай Агнесса и вела жизнь крестьянки, однако в жилах ее текла кровь надменного древнего аристократического рода, ведь мать ее вступила с молодым герцогом в законный брак, – Эльза сама была тому свидетельницей.

«Вот уж воистину, – думала она, – если бы все свершилось по справедливости, она была бы принцессой, и не один знатный синьор в наших краях счастлив был бы взять ее в жены, а я-то хочу всего-навсего выдать ее за честного кузнеца, я, видевшая собственными глазами, как принц преклоняет колени, чтобы поцеловать руку ее матери, я, слышавшая собственными ушами, как он на коленях умоляет ее выйти за него замуж, да, я клянусь, все так и было! Но чем же это кончилось? Жил ли на свете хоть один знатный синьор, который исполнил бы обещание или клятву, данную кому-нибудь из нас, простых людей, или не забыл о нас тотчас же, как только мы доставили ему мимолетное удовольствие? Старуха Эльза, ты поступила мудро! Держи свою голубку подальше от орлиного гнезда: оно обагрено кровью невинных жертв, которых растерзал орел в своей жестокой, безумной гордыне!»

Вот каким нерадостным мыслям безмолвно предавалась Эльза, суетясь, хлопоча по хозяйству и стараясь вовремя завершить тысячу и одно приготовление из тех, что знакомы любой хозяйке дома, богатой или бедной, которой предстоит долгое путешествие.

К Агнессе она на первый взгляд проявляла большую, чем когда бы то ни было, суровость и строгость, однако не было, пожалуй, такой поры, когда она испытывала бы к внучке большую нежность и когда с большей горячностью принимала бы к сердцу ее судьбу. Не так-то легко быть единственным предметом забот, привязанности и попечения сильного, предприимчивого и упрямого друга, как убедилась Агнесса на собственном опыте. Не собирают с терновника виноград или с репейника – смоквы[114], а преданность натур резких и колючих, вроде терновника или репейника, зачастую напоминает ягоды дикого крыжовника: такая же едкая на вкус и с такими же длинными шипами, но что ж поделать, они любят, как умеют, их надо принимать такими, какие они есть.

Агнесса несколько раз пробовала было предложить бабушке помощь, но получала отказ столь грубый, что больше не возобновляла попыток, и потому удалилась на свое излюбленное место у садовой ограды, откуда могла увидеть, что творится выше и ниже в ущелье, а также за арками поросшего мхом древнеримского моста, перекинутого на самом его дне, возле городской стены. Ко всему, что ее окружало, к этому маленькому миру, она привязалась за годы безмолвного общения с ним. Небольшой садик, с его древним, украшенным мраморными изваяниями фонтаном, с убаюкивающим лепетом непрерывно струящейся воды, с подрагивающими листьями папоротника-адиантума, на которых вечно переливаются сверкающие капли влаги, старинная божница с изображением Мадонны, с лампадой и вазой для цветов, высокие, тенистые апельсиновые деревья, утопающие в благоуханных цветах и отягощенные обильными золотистыми плодами, с гладкой, блестящей здоровой корой, – все они представлялись ей добрыми друзьями, которых она должна вот-вот покинуть, быть может навсегда.

Как будет выглядеть это паломничество, она почти не догадывалась: возможно, ее ожидают дни и недели долгого, утомительного пути, проложенного в том числе через горные перевалы, по глубоким, уединенным горным долинам, как и много лет тому назад, когда бабушка принесла ее, крохотную девочку, сюда из Рима.

Агнессе казалось, что за последние несколько недель она совершенно изменилась. Тихо и незаметно она перешагнула порог, отделяющий зачарованную страну детства от женской зрелости, навсегда оставив позади сладостные, наивные радости первого, младенческого рая. До сих пор жизнь представлялась ей волшебным сном, грезой, полной блаженных видений, вдохновляемых житиями святых, полной гимнов и молитв, чередующихся со сбором цветов в ущелье и нетрудной домашней работой.

А теперь в душе ее зародились новые, неведомые прежде порывы и устремления, теперь она впервые ощутила страсти, внутренние противоречия и внутреннюю борьбу. В сердце ее проснулась странная и удивительная любовь к тому, о чьем существовании она еще несколько недель тому назад не подозревала, к тому, кто никогда не трудился ради нее, не заботился о ней, не пригревал ее так, как ее бабушка, но кто за несколько кратких бесед, успев бросить на нее всего несколько взглядов, промолвить ей всего несколько слов, стал ей дороже и ближе, чем старые, испытанные друзья детства. Напрасно признавалась она себе в том, что чувство ее греховно, напрасно боролась она с этим чувством – оно возвращалось к ней с каждым пропетым гимном, с каждой произнесенной молитвой. Тогда она прижимала к груди крест, вонзая острия, пока боль тысячью жал не впивалась в ее полудетское тело, бледные щеки не окрашивались румянцем страдания, а нежные губы не искажала мука, которой она упорно подвергала себя по своей собственной воле, и с этих нежных губ не срывалась молитва о спасении его души ценой любого покаяния, любых терзаний.

Она говорила себе, что для спасения одной столь славной души не жаль отдать и одну столь малую, жалкую жизнь. Она приготовилась провести весь свой век, умерщвляя плоть и претерпевая боль ради него, пускай он даже никогда этого не увидит, никогда об этом не узнает, лишь бы в конце концов для него отверзлись врата рая, который воображала она столь живо. Разумеется, там она встретит его, сияющего, словно ангел ее грез, и тогда откроет ему, что именно ради его спасения она отказалась тогда говорить с ним в саду. А эту греховную тоску по нему, желание увидеться с ним еще раз, эти безотчетные стремления души обрести земного спутника она сумеет обуздать, она найдет в себе силы забыть во время паломничества. Она должна пойти в Рим, тот самый город, где святой Павел пролил кровь свою за Господа Иисуса Христа, где Петр окормлял паству свою, пока и ему не пришел черед последовать за Христом и принять смерть на кресте. Она словно бы приблизится к своему блаженному Искупителю, словно бы взойдет, на коленях, по тем самым ступеням, ведущим в покои Пилата, где Он стоял, окровавленный, увенчанный терновым венцом, возможно обагряя кровью Своей камни. Неужели какая-нибудь земная привязанность может отвлечь ее от возвышенной цели, что ожидает ее в Риме? Неужели в Риме душа ее не освободится от всех смертных уз, дабы всецело отдаться любви к Господу, как отдавалась она любви к Нему во дни ее наивного, простодушного детства, только в тысячу раз горячее и глубже?

– Доброе утро, голубка! – донесся голос из-за садовой стены, и Агнесса, выведенная из задумчивости, увидела перед собой старуху Джокунду.

– Я пришла помочь вам собраться в дорогу, – объявила она, входя в сад. – Да что это с тобой, маленькая моя святая! Ты побелела как полотно и вся в слезах! Из-за чего ты плачешь, дитятко?

– Ах, Джокунда! Бабушка теперь все время на меня сердится. Если бы она позволила мне сходить в монастырь поговорить с матерью Терезой! Но стоит мне только упомянуть об этом, как она начинает гневаться, а еще она не дает мне ей помогать, вот я и не знаю, что мне делать.

– Для начала – не плачь, солнышко мое! Твою бабушку гнетут тягостные мысли. Все мы, старики, кривые, да корявые, да согнутые, да узловатые от бед и разочарований, ни дать ни взять та кособокая шелковица, что оставляют как подпорку для виноградной лозы. Но я поговорю с ней, мне ли ее не знать; она позволит тебе сходить в монастырь, уж я ее как-нибудь улещу да упрошу.

– Эгей, сестрица! – окликнула приятельницу старуха, подковыляв к двери и заглядывая внутрь: Эльза сидела прямо на каменном полу хижины, разбирая разложенный вокруг лен. Ее строгий римский профиль выделялся на фоне глубоких теней, царивших в комнатке, а пронзительный взгляд черных глаз, серебристо-белые волосы, сурово сжатые губы и самый вид, с которым она работала и одновременно боролась с призраками прошлого, превращали ее в весьма убедительное подобие одной из парок, осматривавшей лен, прежде чем приступить к пряденью очередной судьбы.

– Доброго утра, сестрица! – сказала Джокунда. – Прослышала я, что завтра ты отправляешься в дорогу, и вот зашла спросить, не нужна ли тебе какая помощь.

– Мне уже ничем не поможешь, вот разве что меня убьешь, – отвечала Эльза. – Жизнь стала мне в тягость.

– Что ты, что ты! Взбодрись да встряхни игральные кости в стаканчике, как говаривал мой старик, упокой Господь его душу! По произволению святой Агнессы, ты еще славное паломничество совершишь!

– К черту святую Агнессу! – огрызнулась Эльза. – Я зареклась с ней связываться. Это она заморочила голову моей девочке. Сама-то она замуж не вышла, вот и другим не дает. Она о других совсем не думает. Я с нею порвала: утром я ей так и сказала. Сколько я ей свечей не возжигала и молитв не читала, прося у нее помощи в одном-единственном деле! И все это обратилось против меня. Чтобы эта дерзкая девчонка от меня еще увидела хоть грош, – да ни за что! Это я тебе прямо и честно говорю!

Подобную хулу на святых, а также на иконы, молитвы и священные предметы можно услышать в Италии до наших дней, она составляет обычный признак идолопоклонства во всех странах, ведь, как бы ни оживляла пламенная вера образы святых в сердцах немногих глубоко религиозных людей, нет никакого сомнения, что для основной массы простонародья эта вера перерождалась в самое низменное языческое беснование и служение кумирам, неизменно сопровождающееся самым неистовым богохульством. То чувство, что искушает просвещенного христианина в минуты горького разочарования и досады взбунтоваться против мудрого Провидения, в детском, сумеречном сознании не затронутых культурой обретает непристойную разнузданность, не сдерживаемую ни благоговением, ни страхом.

– Ах, замолчи сейчас же! – всполошилась Джокунда. – К чему гневить ее, собираясь прямехонько в Рим, где она наделена наибольшим могуществом и властью? Гляди, падут на твою голову всяческие злосчастья. Примирись с нею еще до того, как отправишься в путь, а то еще подхватишь малярию в болотах и умрешь, и что тогда станется с бедняжкой Агнессой?

– Пусть святая Агнесса о ней печется; девчонка любит ее больше, чем всех нас смертных, вместе взятых, – ворчливо отвечала Эльза. – Если бы она хоть чуточку обо мне думала, то вышла бы замуж и зажила своим домом, как я прошу.

– А вот тут ты ошибаешься, – возразила Джокунда. – Брак-то, он что трапеза на столе: вроде и есть не всегда хочется, к тому же что одному здорово, то другому смерть. И потом, кто знает, что, если после этого паломничества девочка одумается? Я видела собственными глазами, как люди излечивались от чрезмерного благочестия после паломничества в Рим. Ты же знаешь, дела там обстоят не так, как мнится нашей благочестивой овечке. Да что говорить, священники сами потешаются над теми, кто проделывает такой далекий путь без всякой пользы. Постыдились бы, между нами говоря, но нам, простым людям, не следует слишком уж пристально смотреть на такие вещи. А теперь приободрись – и сама увидишь, как девочка вернется домой, устав бесконечно шагать по дорогам, и рада будет зажить своим домом с подходящим муженьком. У меня есть брат в Неаполе, который неплохо зарабатывает рыбной ловлей; я пошлю тебя к нему; жена его – добрая христианка, и если малютка утомится к тому времени, как вы туда доберетесь, то вам не помешает отдохнуть у них денек-другой. Неаполь – славный город, будто нарочно создан для веселья. Ну, не сердись, разреши ей сбегать в монастырь, попрощаться с матерью Терезой и с сестрами.

– Мне все равно, пусть идет, куда хочет, – сварливо отозвалась Эльза.

– Ну вот, – проговорила Джокунда, выходя из дому. – Агнесса, бабушка велит тебе сходить в монастырь попрощаться с сестрами, так что беги, будь умницей. Мать Тереза, с тех пор как узнала о твоем благочестивом намерении, только о тебе и говорит, а еще она разломила пополам свою собственную частицу Истинного Креста, которую носила в украшенном жемчугом золотом медальоне, присланном ей королевой, и хочет подарить половину тебе. Просто так столь великими дарами не делятся, это подарок от всего сердца.

– Дорогая матушка, – воскликнула Агнесса, – я принесу ей цветов и апельсинов в последний раз перед уходом. А знаешь ли, Джокунда, меня не покидает чувство, что я никогда больше не вернусь в этот домик, где была так счастлива. Все вокруг кажется мне таким мрачным! А я ведь так любила свой маленький мир!

– Ах, дитя мое, не предавайся печальным фантазиям, а лучше соберись с духом. Тебе наверняка везде будет сопутствовать удача, особенно когда наша мать настоятельница подарит тебе эту святую реликвию. Я сама носила в кожаном мешочке на шее частицу ногтя большого пальца Иоанна Крестителя и не расставалась с ней ни днем ни ночью много лет, пока ходила по стране с войском за своим стариком. Но когда он умер, я похоронила ее вместе с ним, ради спасения его души. Ведь знаешь, душенька, он был вояка, жизнь вел самую разгульную и беспорядочную, да еще и исповедовался кое-как, а значит, ему, бедняге, надобна была всевозможная помощь и поддержка! Утешительно думать, что я ему хоть чем-то помогла!

– Ах, Джокунда, мне кажется, лучше было бы положиться на любовь к нам нашего Господа Иисуса Христа, который принял смерть за нас, и непрерывно молиться Ему за упокой души твоего мужа.

– Может быть, и так, горлица моя, но, с другой стороны, осторожность тут лишней не будет. А я нисколько не сомневаюсь, что то была подлинная святая реликвия, ведь я заполучила ее при взятии города Вольтерры, из личной шкатулки одной знатной дамы, вместе со множеством драгоценностей и иных безделушек, и для нас это было целое состояние! Ах, как вспомню, что за время было, когда мы разграбили этот город… Ад на земле длился три дня, и все наши солдаты бесчинствовали, словно дьяволы во плоти, однако при взятии города так всегда бывает. Но иди, куда собиралась, душенька, а я побуду с твоей бабушкой; Бог даст, завтра встанешь с рассветом!

Агнесса торопливо собрала небольшую корзинку плодов и цветов и стала спускаться вниз по ущелью, под римским мостом, потом прошла через апельсиновый сад, наконец вышла на берег моря и там двинулась по песку вдоль утесов, на которых выстроен Старый город Сорренто.

Столь обманчиво и непостоянно человеческое сердце, особенно если оно бьется в груди женщины, что ей представился не один случай попенять себе за тот восторг, с которым она так недавно прошла в этой апельсиновой роще мимо кавалера, и за смутную надежду, с которой она стала ожидать его появления где-то на дороге.

«Какая же я, наверное, порочная и развратная, – сказала она себе, – с такой радостью думать о том, кого мне надлежит забыть, моля Господа, чтобы избавил Он меня от встреч с ним навсегда!»

И так малютка продолжала осуждать себя в весьма преувеличенных выражениях, которые религиозный словарь монастырской жизни в избытке поставлял в готовом виде для кающихся грешников всех мастей, пока наконец не добралась до обители, столь подавленная сознанием собственной греховности, как если бы убила бабушку и бежала с кавалером.

Войдя в монастырский двор, она ощутила, что тамошняя мирная, безмятежная тишина являет разительный контраст с пышной яркостью погожего дня за его стенами. Сияющий солнечный свет, переливчатая гладь моря, песни рыбаков, быстро скользящие по волнам парусники, пестрые оттенки цветов, осыпающих скалы, – все это создавало впечатление, будто земля облачилась в необычайный, драгоценный наряд для какого-то небывалого празднества. Но в тот самый миг, когда она через монастырские ворота вступила в безмолвный, поросший мхом двор, с его бледной мраморной нимфой, с лепетом фонтанных струй, с газоном, усеянным снежинками маргариток и благоуханными звездочками сине-белых фиалок, с окружающими его со всех сторон аркадами, украшенными евангельскими сценами, как на душу ее снизошли печаль и умиротворение.

Монахини, прослышавшие о ее благочестивом намерении и увидевшие в планируемом паломничестве начало того праведного поприща, которое они всегда ей предрекали, собрались вокруг нее, целуя ее руки и ее платье и умоляя помолиться за них в различных святых местах, которые предстояло ей посетить.

Мать Тереза увела ее к себе в келью и надела ей на шею медальон на золотой цепочке, содержавший частицу Истинного Креста, которую предназначила ей в дар и в подлинности которой, по-видимому, нисколько не сомневалась.

– Но сколь ты бледна, милое дитя мое! – проговорила она. – Отчего ты так изменилась? У тебя запали щеки, а под глазами залегли темные круги.

– Ах, матушка, это все из-за моих грехов.

– Из-за твоих грехов, малютка моя? Какие же грехи ты могла совершить?

– Ах, матушка, я отреклась от Господа и впустила в свое сердце любовь к земному созданию.

– Кого ты имеешь в виду? – спросила настоятельница.

– Увы, дорогая матушка, того кавалера, что прислал мне перстень! – пролепетала Агнесса, закрывая лицо руками.

Дело в том, что настоятельница никогда не покидала стен монастыря с тех пор, как ей исполнилось десять лет, никогда не видела других мужчин, кроме своего отца и дяди, раз или два навестивших ее в обители, да старого горбуна, который ухаживал за монастырским садом, защищенный, словно доспехами, собственным уродством. Поэтому ее представление о мужской привлекательности было столь же неопределенно, сколь суждение незрячих рыб, обитающих в подземной Мамонтовой пещере в Кентукки, о цветах и фруктах, растущих на земле. Та часть женской ее природы, которая могла бы трепетать, томиться и восторгаться, пребывала в мертвенном покое. И все же она ощутила легкий приступ любопытства и настояла на том, чтобы Агнесса поведала свою историю, и та, то и дело умолкая, разражаясь рыданиями и заливаясь румянцем, повиновалась.

– И он так хорош собой, сердечко мое? – спросила она, выслушав Агнессу. – Почему ты столь сильно полюбила его, едва узнав?

– Да, он красив, как ангел.

– На самом деле я никогда не видела молодых людей, – промолвила матушка Тереза. – Дядя Анджело был хром и седовлас, а батюшка очень толст и краснолиц. Возможно, кавалер твой похож на святого Себастьяна, изображенного на нашей картине: я всегда опасалась влюбиться в молодого человека, сходного с ним обликом.

– О, он еще лучше этой картины или любых других картин! – с жаром возразила Агнесса. – И, матушка, хотя он и отлучен от церкви, я уверена, что он столь же добр, сколь и прекрасен. Мой дядя весьма надеется, что сможет вернуть его в лоно Истинной Церкви, и я для того и отправляюсь в паломничество, чтобы молиться за его душу. Отец Франческо говорит, что, если я вырву эту любовь из своего сердца и истреблю, я сумею столь возвыситься в глазах Господа, что силой своих молитв смогу спасти его душу. Обещайте мне, дорогая матушка, что вы и все сестры тоже поможете мне, творя молитвы: помогите мне искупить его, спасти его, и тогда я с радостью вернусь сюда и проведу в молитве всю жизнь!

Глава 24

Горная крепость

Итак, ясным весенним утром наши паломницы двинулись в путь. Любой, кому случалось идти дорогой, проложенной от Сорренто до Неаполя в чудесной местности, вдоль высоких скалистых берегов Средиземного моря, запомнит ее как волнующий зачарованный сон. С одной стороны раскинулось море, под дуновением легкого ветерка мерцающее и переливающееся всеми цветами радуги, от голубого до фиолетового и зеленого, каковая волшебная игра тонов, изменчивая пестрота составляет неотъемлемое свойство здешних вод. Ближе к берегу волны кажутся бледно-зелеными, как прозрачный изумруд, а дальше принимают более глубокие оттенки, от голубого и синего до фиолетового и пурпурного, которые на линии горизонта снова тускнеют, растворяясь в жемчужной дымке. Дикие берега круто обрываются над морем, усеянные множеством фантастических пещер, за тысячелетия промытых в толще камня волнами, и поражают взор причудливыми, неповторимыми формами. Пока путник шагает по тропе, петляющей по живописным скалистым мысам, которые венчают белые деревни и серебристые оливковые рощи, ему открываются то здесь, то там восхитительные виды на море, на Неаполь, тускло поблескивающий вдали сквозь туман, на пурпурные склоны Везувия, опутанного лентами вечно изменчивых, отбрасываемых облаками теней и уходящего своей величественной вершиной в клубы серебристого дыма. Крутые холмы над дорогой вздымаются, словно теряясь в небесах, и каждая пядь земли на них возделана под крохотные поля и густо засажена какими-нибудь овощами или злаками, а дикие, неприрученные, неукрощенные скалы утопают в буйных зарослях золотистого ракитника, фиолетовых левкоев и других ярких, пестрых цветов. Иногда дорога проходит по деревням, где самый воздух напитан благоуханием апельсиновых и иных фруктовых садов, а с живых изгородей настоящим пышно цветущим каскадом порой низвергаются розы, распространяя вокруг сладкий аромат.

Наши путешественницы начали свое паломничество ранним прохладным росистым утром, предвещавшим один из тех восхитительных дней, когда весь мир словно преображается, купаясь в ясном солнечном свете. Даже обычно суровые черты Эльзы несколько смягчились под благотворным влиянием безоблачного неба и ласкового солнца, а юное, бледное лицо Агнессы залил румянец более яркий, чем на протяжении многих дней до того. Их странствие по этой прекрасной земле протекало без особых приключений. Утром и вечером они шли, а около полудня устраивали привал, по нескольку часов отдыхая и часто пользуясь щедростью почтительных крестьян, которые с радостью предлагали им угощения и просили помолиться за них в тех святых местах, куда они направлялись.

Спустя несколько дней они достигли Неаполя, где ненадолго остановились у гостеприимной семьи, к которой послала их Джокунда. Из Неаполя их путь пролегал по Понтинским болотам, и хотя свирепствующая там малярия превращает их в настоящий жупел, одно упоминание которого внушает ужас этому краю, все же им свойственна странная, печальная, нежная прелесть. Широко раскинувшиеся, словно море, поросшие обильной мягкой густой травой, расцвеченные золотистыми лентами ярко-желтых цветов, они простираются до пурпурной громады величественных и прекрасных гор, романтические очертания которых выделяются на фоне неба, каждый раз заново поражая воображение. Возвышенность у подножия этих гор оживляют купы деревьев, и контраст между приглушенным пурпуром далеких покатых холмов и сияющим золотом и изумрудом широких лугов можно счесть удивительной, неповторимой чертой здешнего ландшафта. Стада серебристо-серых коров с большими мечтательными темными глазами и блестящими черными рогами безмятежно паслись по колено в сочной пышной траве, а вдалеке так же кормились или отдыхали буйволы, неуклюжие, но безобидные. По обеим сторонам дороги волновались под ветром заросли желтых и белых ирисов, с изящными геральдическими соцветиями и узкими, стрельчатыми листьями. Повсюду простирались луга столь обильные и пышные, царило уединение и тишина столь мечтательная, столь чудная, что можно было легко забыть о моровом поветрии, подстерегающем в этих краях.

Эльзе малярия внушала такой ужас, что она сторговалась с честным крестьянином, которого наняли перегнать назад в Рим лошадей, доставивших в Неаполь свиту какого-то аристократа: Эльза надеялась, что верхом они пересекут опасное место быстрее, чем пешком. По правде говоря, это решение шло вразрез с желаниями Агнессы, которая полагала, что в пути они должны испытать как можно более тягот и невзгод, упражняясь в самоотречении и умерщвлении плоти, и что, дабы отвратить вредоносные испарения, им надлежит уповать лишь на молитву и на Господа.

Напрасно повторяла она псалом:

– «Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем, язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень»[115], – и приводила примеры из житий святых, которые невредимыми преодолели множество всевозможных опасностей.

– Не пытайся меня переубедить, – возражала Эльза. – Я старше тебя и уж каких только злодеев на своем веку не повидала! и что бы там святые ни делали в стародавние времена, сейчас они не очень-то пекутся о тех, кто сам о себе не думает. Коротко говоря, мы должны проехать эти болота верхом, да побыстрее, а не то попадем в рай куда раньше, чем хотели.

Как и большинство исповедующих христианство, Эльза, выбирая одно из двух: влачить и далее существование в этой юдоли скорбей или попасть в рай, – без колебаний предпочла бы первое и постаралась бы как можно дольше отсрочить второе.

Спустя много дней паломницы, весьма устав и сбив до мозолей ноги, примерно за час до заката забрели в мрачную, уединенную горную долину. Косо падающие лучи солнца окрасили серебристым блеском пепельно-серую листву узловатых старых олив, тощих, корявых и бугристых, изо всех сил вцепившихся длинными спутанными корнями в скудную почву горного склона. Перед ними, каменистая и отвесная, извивалась тропа, уходя ввысь, и не предвиделось никакого приюта, где можно было бы остановиться на ночлег, разве что показавшийся вдалеке горный городок, который наподобие орлиного гнезда прилепился на самой вершине: на фоне неба выделялись только купол его церкви, поблескивавший сквозь туманную дымку в золотистом свете заката, да его полуразрушенная старинная крепость. На вечернюю молитву призывали ленивые, усыпляющие удары колокола, которые далеко разносились над пустынными пурпурными горами причудливых очертаний, высившимися окрест.

– Ты устала, сердечко мое, – проговорила старуха Эльза, обращаясь к Агнессе, совсем поникшей после особенно долгого перехода.

– Нет, бабушка, – отвечала та, опускаясь на колени, чтобы произнести «Аве Мария», и прочитала молитву, закрыв лицо руками.

Старуха Эльза тоже преклонила колени, однако, наученная за долгую жизнь горьким опытом, не сомкнула глаз и во время молитвы, а принялась прикидывать, сколько времени понадобится им, чтобы добраться по крутой горной тропе до селения, примостившегося на самой вершине. В этот самый миг она заметила маленькую группу всадников, которые украдкой наблюдали за ними, затаившись в тени высоких скал.

Завершив молитвы, она стала торопить внучку, повторяя:

– Пойдем, душенька! Надобно нам поскорее найти приют!

Всадники теперь подъехали к ним сзади.

– Добрый вечер, матушка! – поприветствовал Эльзу один, чье лицо скрывали низко опущенные поля шляпы.

Эльза, не отвечая, ускорила шаги.

– Добрый вечер, красавица! – окликнул тот же всадник Агнессу, подъезжая еще ближе.

– Отправляйтесь себе с Богом восвояси, – отрезала Эльза. – Мы паломницы, идем в Рим спасать свои души, а кто нам помешает, навлечет на себя немилость святых.

– Никто вам не мешает, матушка! – отвечал другой. – Напротив, мы нарочно для того и прискакали сюда, чтобы вас немного подвезти.

– Обойдемся и без вашей помощи, – проворчала Эльза.

– Какие глупости! – возразил всадник. – Разве ты не видишь, что до городка добрых семь миль, и, пока вы туда не доберетесь, ни о ночлеге, ни об ужине даже не мечтайте, а солнце скоро совсем зайдет! Так что садись ко мне за спину, а малютка поскачет вот на этой лошадке!

Действительно, в это мгновение всадники расступились, развернув коней, и глазам паломниц предстала небольшая скаковая лошадь под дамским седлом, в богатой сбруе, приготовленная словно бы для знатной госпожи. Внезапно двое верховых спешились, подступили к странницам, и тот, что был у них за главного, приблизился к Агнессе и произнес весьма властным тоном:

– Не противься, юная барышня, нашему предводителю угодно, чтобы твои маленькие ножки немного отдохнули.

И прежде чем Агнесса успела возразить, он легко, как перышко, поднял ее и усадил в седло, а потом, обратившись к Эльзе, сказал:

– А тебе, матушка, если не хочешь от нас отстать, придется удовольствоваться местом у меня за спиной.

– Кто вы такие? И как вы смеете? – негодуя, воскликнула Эльза.

– Матушка, – отвечал начальник маленького отряда, – ты сама видишь, Господу угодно, чтобы вы покорились, ведь нас четверо против вас двух, а на мой призыв, если потребуется, тотчас явятся еще полсотни молодцов. Так что не упрямься, садись на коня без всяких возражений, и, клянусь Пресвятой Девой, никто не причинит вам вреда.

Эльза заметила, что Агнесса, лошадь которой вел под уздцы один из всадников, едущий рядом с нею, уже несколько обогнала их, и потому, не упорствуя более, приняла помощь верхового и, поставив ногу на носок его кавалерийского сапога, уселась на круп коня у него за спиной.

– Вот и славно, – заключил тот. – А сейчас держись за меня крепче и ничего не бойся.

И тут весь отряд с быстротой, какую позволяла крутая каменистая тропа, двинулся по направлению к горной деревушке.

Несмотря на потрясение и тревогу, вызванную этим неожиданным приключением, Агнесса, едва ли не терявшая сознание от усталости, оказавшись в удобном седле, невольно испытала облегчение и покой. Во время подъема горный воздух остудил и успокоил ее разгоряченное чело, а у ног ее открылась картина столь чудесная, что тревога ее скоро сменилась восторгом. Горы, вздымавшиеся повсюду вокруг них, словно плыли в прозрачных волнах сияющего тумана, оливковые сады и ухоженные поля остались далеко внизу, окутанные какой-то смутной дымкой, а на горизонте постепенно сливались отдельные серебристые проблески, являя взору широко раскинувшееся Средиземное море. Воспрянувшая духом, освеженная горным воздухом, охваченная восхищением при виде таких чудесных красот, она отдалась на волю судьбы со спокойным, торжественным чувством, как подобает глубоко религиозному человеку. Отряд двигался безмолвно, поднимаясь все выше и выше над тенистыми, сумрачными долинами, а их вожатый хранил молчание, не посвящая их более ни в какие подробности, но, видимо, заботясь об их благополучии.

В небесах еще догорали алые сумерки, озаряя торжественными огнями поросшие мхом стены крохотного городка, когда они, ступив под глубокую и мрачную арку старинных ворот, выехали на улицу сырую и темную, как погреб, которая тотчас же взметнулась почти отвесно ввысь меж высоких, черных каменных стен, сложенных, по-видимому, без окон и дверей. Агнессе смутно запомнилось, как они взбирались вверх, внезапно поворачивали, объезжая какие-то углы, скакали вниз по крутым каменным ступеням, проезжали под низкими арками, по узеньким, зловонным улочкам, куда почти не пробивался свет, столь ярко светивший за городскими стенами, и где оттого царила почти полная тьма.

Наконец они въехали в сырой двор, окруженный огромными, необычной постройки каменными зданиями. Здесь всадники внезапно остановились, и тот, что вел в поводу лошадь Агнессы, спешился и, подойдя, молча снял ее с седла, сказав лишь:

– Пожалуй сюда.

Эльза проворно соскочила с лошади и бросилась к своему дитяти.

– Нет, матушка, – проговорил тот, что привез ее сюда, и, с силой схватив за плечи, развернул ее.

– Это что же? – в ярости вскрикнула Эльза. – Ты разлучаешь меня с моим собственным ребенком?

– Терпение! – отвечал он. – Смирись и положись во всем на волю Господа, и никто не причинит тебе никакого вреда.

Агнесса оглянулась на бабушку.

– Не бойся, блаженные ангелы защитят нас, – молвила она.

С этими словами она двинулась за своим провожатым по длинным, сырым, пахнущим плесенью коридорам, вверх по каменным ступеням, потом опять по длинным переходам, опять-таки сырым и пропахшим плесенью, пока наконец он не отворил дверь в комнату, откуда хлынул поток света столь ослепительного, что поначалу Агнесса не могла ничего различить в ее стенах.

Как только зрение ее прояснилось, она обнаружила, что пребывает в покое, убранном, как показалось ей в ее простоте и наивности, с неслыханной роскошью. Стены его были расписаны фресками и украшены позолотой, а люстра венецианского стекла освещала разноцветный, пестрый ковер, разостланный на мраморном полу. Отделанные позолотой кресла и кушетки, обтянутые мягчайшим генуэзским бархатом, так и приглашали присесть и отдохнуть, а на расставленных там и сям столах, выложенных изысканными мозаиками, красовались редкостные вазы, музыкальные инструменты и множество воздушных, причудливых безделушек, без которых в те дни не обходились покои знатной дамы. В одном конце комнаты виднелся альков, отгороженный пышным бархатным занавесом: тяжелые складки его подбирали золоченые шнуры с кистями, а внутри виднелась постель под фиолетовым атласным пологом, также расшитым золотом.

Агнесса замерла от удивления, прижала руку ко лбу, словно желая посредством этого прикосновения убедиться, что не спит и что это не сон, а потом, не в силах противиться любопытству, принялась осматривать комнату. Богатая мебель и многочисленные изящные вещицы, хотя и были в ту пору совершенно обычной деталью убранства богатых домов, казались ей, наивной и простодушной, чудесным, невероятным виденьем. Она прикасалась к бархату едва ли не со страхом и переходила от предмета к предмету потрясенная, словно завороженная. Дойдя до алькова, она словно бы различила тихое шуршанье и приглушенный смех. Сердце у нее учащенно забилось, она замерла и стала прислушиваться. До нее донеслось хихиканье, а потом шорох, как если бы кто-то отодвинул занавес, и наконец перед нею предстала Джульетта.

Какое-то мгновение Агнесса глядела на нее, не веря своим глазам. Но нет, это и вправду была Джульетта, разодетая нарядно и щеголевато, с блестящими пышными черными кудрями, кокетливо выставляющая напоказ крупные серьги из чистого золота и монисто из золотых монет.

При взгляде на удивленное лицо Агнессы она громко рассмеялась.

– Ах, вот и ты! – воскликнула она. – Ну разве я тебе не говорила? Теперь ты понимаешь, что он в тебя влюблен и, если ты не пойдешь к нему по доброй воле, он тебя похитит? Так все и вышло!

– О, Джульетта! – пролепетала Агнесса, бросаясь к ней и беря ее за руки. – Что все это значит? И куда они отвели мою бедную бабушку?

– Ах, не тревожься! Ты пользуешься расположением нашего предводителя, и всем твоим близким отведены лучшие покои. Не сомневаюсь, твоя бабушка сейчас ужинает вместе с моей матерью, и, думаю, они немало повеселятся, посудачат да поболтают.

– Выходит, и твоя матушка здесь?

– А как же, глупышка! Жизнь здесь показалась мне настолько легче, чем в городе, что я послала за ней, чтобы она хоть в старости пожила в покое и довольстве. Но как тебе нравится твоя комната? Ты не удивилась, что она такая красивая? Могу тебе сказать, что все это убранство появилось здесь благодаря храбрости нашего отряда. Ведь, видишь ли, кое-кто в Риме (не скажу, кто именно) отдал земли, дворцы и виллы нашего предводителя тем, кто не имел на них никакого права, а одна хорошенькая вилла в горах неподалеку отсюда досталась одному толстому старому кардиналу. Так что же делают наши молодцы? Однажды ночью нападают на старика в красной шапочке, связывают его и как следует обыскивают его дом, унося все, что им заблагорассудится! Разумеется, дом они унести не могли, но сколько притащили богатой мебели, утвари и всяких безделушек, а его так припугнули, что он благодарил святых, что жив остался. Потому-то мы и смогли обставить твои комнаты достойно, думая угодить нашему капитану, когда он вернется. Если ты недовольна, значит ты неблагодарна, вот и все.

– Джульетта, – взмолилась Агнесса, которая, кажется, почти и не слушала болтовню приятельницы, так хотелось ей попросить о том, что было для нее всего важнее, – пожалуйста, дай мне увидеться с бабушкой. Ты не можешь привести ее ко мне?

– Нет, маленькая моя принцесса, не могу. А знаешь ли ты, что ты теперь моя госпожа? Да, все так: но есть тот, кто господин над нами обеими, и он запретил кому бы то ни было говорить с тобой, пока сам он с тобой не увидится.

– И он здесь?

– Нет, он некоторое время тому назад ускакал на север и пока не вернулся, хотя мы ожидаем его сегодня вечером. Так что успокойся и проси чего хочешь, но только не встречи с бабушкой, а тем временем располагай мной, твоей покорной служанкой.

С этими словами Джульетта, приняв лукавый вид, сделала реверанс и рассмеялась, показав в улыбке белоснежные, сияющие, жемчужные зубы.

Агнесса опустилась на одну из бархатных кушеток и оперлась лбом на руку.

– Не горюй, лучше я принесу тебе ужин, – предложила Джульетта. – Есть добрая жареная куропатка и бутылка вина: что скажешь?

– Как ты можешь помышлять о таких яствах во время Великого поста? – возмутилась Агнесса.

– Ах, пустяки! Наш священник, отец Стефано, в мгновение ока отпускает такие грехи всем нам, а уж тебе-то дарует прощение немедля!

– Ах, Джульетта, мне ничего не нужно. Я не смогла бы съесть ни кусочка, даже если бы попробовала.

– Ты сначала понюхай, а потом решишь, – укоризненно цокнув языком, сказала Джульетта, выходя из комнаты. – Я скоро вернусь.

И вышла, замкнув за собой дверь на ключ.

Через несколько минут она возвратилась, неся на тяжелом серебряном подносе закрытое крышкой блюдо, источавшее соблазнительный аромат, белую булочку и небольшой стеклянный графин тонкого, изысканного вина.

Уступив настойчивым мольбам и уговорам подруги, Агнесса отломила кусочек хлеба, ровно столько, чтобы подкрепить угасающие после трудного дня силы, а потом, немного успокоенная давно знакомым, привычным присутствием Джульетты, принялась раздеваться, а ее подруга – усердно помогать ей.

– Вижу, вы устали, моя госпожа, моя принцесса, – проворковала она. – Я расшнурую вам корсет. Скоро вы облачитесь в шелковые платья, богато расшитые золотом и жемчугом.

– Ах, Джульетта! Не надо! – воспротивилась Агнесса. – Лучше я сама, не надо мне помогать.

– Ц-ц-ц! Тебе придется привыкнуть к тому, что за тобой ухаживают прислужницы, – по-прежнему упорствовала Джульетта. – Но что это? Пресвятая Дева! О, Агнесса, что это ты над собой учинила?

– Я взяла на себя покаяние, – проговорила Агнесса, густо покраснев.

– Что ж, я так и думала! Отцу Франческо должно быть стыдно, он просто мясник!

– Он наложил на меня епитимью ради моего же спасения. Крест этот ранит мою плоть, дабы исцелить смертельную рану в моей душе.

Втайне Джульетта питала некое благоговение к столь суровому аскетизму, ибо и полученное ею воспитание, и самый дух, царивший в ту пору в Италии, учили ее видеть в нем проявление особой святости. Люди, склонные жить скорее чувствами, нежели размышлениями, явственно ощущают силу подобных эффектных жестов. Джульетта перекрестилась и на несколько минут приняла вид серьезный и торжественный.

– Бедная голубка! – наконец произнесла она. – Если тебе приходится так искупать грехи, то что же станется со мною? Разве что ты хочешь наперед запастись заслугами перед Господом, ведь, разумеется, тебе так каяться ни к чему. Агнесса, ты когда-нибудь станешь святой, как твоя тезка в монастыре, я правда в это верю.

– Нет-нет, Джульетта, не говори так! Господу ведомо, что я непрестанно борюсь с запретными помыслами. Я не святая, я главная грешница.

– Все святые так говорят, – возразила Джульетта. – Но, маленькая моя принцесса, когда он сюда прибудет, то запретит это; он ведь горделивый и надменный, как все знатные господа, и не потерпит, чтобы его женушка…

– Джульетта, не надо! Я не могу это слышать! Я не должна выходить за него! Я принесла обет стать невестой Христовой.

– И все же ты любишь нашего прекрасного принца, – перебила ее Джульетта, – из-за этого-то греха ты так и сокрушаешься. А виноват во всех твоих скорбях этот вечно всем недовольный, брюзгливый сухарь отец Франческо. Я его всегда терпеть не могла, он вечно поднимает такой шум из-за какого-нибудь мелкого грешка. Старый отец Джироламо был в тысячу раз лучше. Если ты только поговоришь с нашим добрым отцом Стефано, он в мгновение ока тебя успокоит, и тебе не придется больше тревожиться из-за обетов, а потом так или иначе, а надо тебе от них освободиться, ведь наш предводитель рожден повелевать, а когда принцы снисходят до нас, простых крестьянок, то отказать мы не можем. Он уподобился самому святому Михаилу, благородно предложив тебе священные узы брака. Уверяю тебя, в Риме мало найдется вельможных кардиналов, которые повели бы себя столь щепетильно, а если говорить о принцах, то он один из тысячи, благочестивый и добродетельный рыцарь, иначе он поступил бы как другие, когда они наделены властью.

Агнесса, смятенная и взволнованная, отвернулась и, словно ища прибежища, легла в постель, робко глядя на непривычное великолепие и роскошь, а потом, спрятав лицо в подушку, начала читать молитву.

Джульетта несколько минут просидела рядом с нею, пока не почувствовала, как разжалась маленькая ручка, и не поняла, что усталость и нервное возбуждение начали брать свое. Природа вступила в свои права, и тяжелый покров сна опустился на чело измученной маленькой странницы. Тихо потушив все свечи, Джульетта вышла из комнаты и заперла за собою дверь.

Глава 25

Перелом

Агнесса столь утомилась телесно и душевно, пережила столь глубокое потрясение и столь взволновалась накануне, что крепко проспала до тех пор, пока ее не разбудили лучи утреннего солнца. Едва открыв глаза, она увидела над собой расшитый золотом полог постели и тотчас же несказанно удивилась – приподнялась и огляделась, медленно приходя в себя и постепенно вспоминая то странное событие, которое перенесло ее в этот роскошный покой. Она поспешно встала и подошла к окну посмотреть, что творится за стенами крепости. Покой ее располагался в некоей круглой башне, выступающей из боковой стены здания, как часто можно увидеть в старой романской архитектуре: башня эта нависала не только над стеной головокружительной высоты, но и над отвесно обрывавшейся пропастью глубиной в несколько тысяч футов, а далеко внизу, словно расстеленная географическая карта, раскинулся пейзаж невиданной прелести. Радовали глаз серебрящиеся под ветром оливковые сады, уходившие вдаль ряды шелковичных деревьев с обвивающей их виноградной лозой, только что выпустившей первые нежно-зеленые весенние листочки, поля алого клевера и маленькие участки, где над бурой землей показались колеблемые ветром длинные нежные ростки пшеницы. Здесь и там вздымались купы пиний с темными раскидистыми кронами, возвышавшихся над всей прочей листвой, а далеко-далеко, в голубой дымке, протянулась серебристая, сплошь из мерцающих блесток лента – это море замыкало линию горизонта. Столь высоко над землей было прорезано ее окно, столь далекий и призрачный вид открывался ей оттуда, что у Агнессы закружилась голова, словно она парила в воздухе, не чувствуя почвы под ногами, и потому она отвернулась от окна и принялась рассматривать удивительно, неслыханно роскошное убранство своего покоя. Вот лежало на изысканной бархатной кушетке ее простое крестьянское платье, являя собою странное зрелище посреди всего этого великолепия. Одевшись без посторонней помощи, она села и, закрыв лицо руками, попыталась спокойно обдумать свое положение.

Полученное ею воспитание поневоле заставляло ее видеть в этой странной заминке на паломническом пути только оскорбление ее веры, нарочно совершенное богохульниками, которых подстрекают те злые духи, что вечно вредят праведникам. Подобные испытания выпадали на долю святых, о которых она читала. Им внезапно являлись видения безмятежности, роскошного покоя и мирских наслаждений, ради которых нечистые духи соблазняли их отречься от веры и продать душу дьяволу. А если это тяжкое испытание ниспослано ей в наказание за то, что она впустила в душу любовь к отлученному от церкви еретику? А если она не устоит? Она содрогнулась, вспомнив, с какой непреклонной суровостью, в каких страшных, внушающих ужас выражениях предостерегал ее отец Франческо от соблазнов и обольщений земной любви. Ей показалось, будто этому праведнику было даровано предвидеть ее нынешние беды и предупредить ее об опасности. Мысленно она снова внимала устрашающим угрозам, доносившимся из тени исповедальни и произносимым голосом словно бы некоего неумолимого духа: «Если ты уступишь ему, предашься этой земной любви и отвергнешь назначенный тебе небесный брак, дабы последовать за ним, то обречешь и его, и себя на вечное проклятие».

Страшась предать свою искреннюю веру, Агнесса затрепетала, охваченная ужасом перед теми картинами потустороннего мира, что рисовало ей во всех подробностях живое воображение, ибо, как и весь простой народ, была воспитана, согласно религиозным учениям того времени, в страхе перед своей посмертной судьбой. Неужели она и вправду подвергнет его душу столь ужасной опасности? Неужели достаточно будет одного неверного шага, одного проявления нерешительности, простой человеческой слабости, чтобы его душа, столь дорогая ей, низверглась в неизмеримую огненную бездну? Неужели она обречена будет вечно внимать крикам, исторгаемым у него мукой и отчаянием, и проклятиям, с которыми он будет поминать тот час, когда на свою беду впервые встретил ее? Кровь застыла у нее в жилах, она бросилась на колени и принялась молиться с жаром, и молитва ее вознеслась высоко-высоко, и Господь услышал ее.

Агнесса поднялась с колен, пережив религиозное просветление, знакомое любому, кто принадлежит к истинной невидимой церкви, будь то католик, православный или протестант. Ее не покидало то отчетливое ощущение почти осязаемого присутствия, поддержки и сочувствия Всемогущего Спасителя, в душе ее воцарился мир, словно она была самой пылкой, самой искренней пуританкой, которая когда-либо пела псалмы в молельном доме где-нибудь в Новой Англии.

Она стояла у окна, погруженная в свои мысли, как вдруг вошла Джульетта, свежая и сияющая, с яствами на подносе.

– Вот и я, моя маленькая принцесса, – проворковала она, – принесла тебе завтрак! Хорошо ли ты спала?

Агнесса подошла к ней.

– Батюшки, какие мы мрачные да хмурые! – удивилась Джульетта. – Что это на нас нашло?

– Джульетта, ты виделась сегодня утром с моей бедной бабушкой?

– «С бедной бабушкой»! – комически грустным тоном повторила Джульетта, передразнивая подругу. – Само собой, как же иначе! Когда я уходила к тебе, она уписывала плотный завтрак. Так что бери с нее пример и принимайся за еду, а то ты ведь не знаешь, кто может прийти навестить тебя сегодня утром.

– Джульетта, он здесь?

– «Он»! – смеясь, воскликнула Джульетта. – Только послушайте маленькую птичку! Она уже щебечет! Нет, он пока еще не прибыл, но Пьетро говорит, что он вернется совсем скоро, а куда бы он ни поехал, Пьетро всегда знает.

– Пьетро – твой муж? – с любопытством спросила Агнесса.

– А как же! И такого мужа еще поискать, днем с огнем не найдешь! – торжествующе заключила Джульетта. – Большинство мужчин – не подарок, даже лучшие. Но тебе, если только правильно разыграешь карты, достанется муженек всем на зависть. Ты слышала, что король Неаполя и король Франции направили тайные послания нашему капитану? Наши люди заняли все горные перевалы между Римом и Неаполем, и потому все видят смысл подружиться с нашим капитаном. Но ешь, малютка, а я пока схожу посмотреть, как там Пьетро и наши молодцы.

С этими словами она выпорхнула из комнаты, замкнув за собою дверь.

Агнесса съела чуть-чуть хлеба и выпила несколько глотков воды, решив поститься и молиться, ибо только в посте и молитве видела защиту от угрожавшей ей опасности.

Позавтракав, она удалилась в альков, открыла окно, села рядом и, глядя на открывшийся перед нею прекрасный вид, тихо запела написанный Савонаролой гимн, которому научил ее дядя. Он был озаглавлен «Призыв Христа к душе» и проникнут нежным духом мистического благочестия, обыкновенно свойственным подобным образцам религиозной поэзии:

Душа христианина, устыдись!

Воспомни чистоту свою былую!

Взор устреми к Престолу Божью, ввысь,

У коего стою я одесную.

Усовестись, душа, слезами смой

Грехи, что запятнали облик твой.

Отринь порок, прильни к груди моей, —

И содрогнутся легионы ада,

И над юдолью воспаришь скорбей,

И чудной удостоишься награды.

Пред тем, кто в муках вновь обрел Христа,

Да отворятся райские врата!

Я для тебя страдание познал,

Не убоялся гибели и зла.

Теперь я сам к тебе, душа, воззвал,

Чтоб робость ты и боль превозмогла.

И с именем Христовым на устах

Ты сможешь все, поборешь смерть и страх.

Пока Агнесса напевала, дверь внешней комнаты тихо отворилась и вошел Агостино Сарелли. Он только что вернулся из Флоренции, скача денно и нощно без отдыха, ибо торопился встретиться с той, кого ожидал найти в стенах своей крепости.

Он перешагнул порог столь бесшумно, что Агнесса не расслышала его приближения и, пока он внимал ей, продолжала петь. Он возвратился, горя негодованием против папы и всей верховной власти Рима, однако после беседы с отцом Антонио и сцен, свидетелем которых он стал в монастыре Сан-Марко, терзавшее его слепое чувство личной обиды превратилось в ясное осознание их неправедности и необходимости борьбы с ними. Он обнаружил, что его более не сдерживают религиозные воспоминания детства и отрочества, прежде умолявшие его остановиться, ибо теперь он обрел наставника, в личности и характере которого воплотились взгляды тех первых апостолов и святых епископов, что некогда окормляли паству Господню в Италии. Из уст его Агостино слышал бесстрашные слова: «Если Рим ненавидит и гонит меня, то знай же, что он на самом деле хулит Христа и отрекается от Бога: не сомневайся, что Бог одержит победу», – и стал на сторону его со всем воодушевлением патриота и рыцаря. По мнению Агостино, величайшую христианскую святыню захватил разбойник, который стал править именем Христовым лишь для того, чтобы обесчестить это имя, и он чувствовал, что обязан бороться с ним, и готов был поклясться в этом своим мечом, своей жизнью, своей рыцарской честью. В Милане он убеждал своего дядю пробудить в душе французского короля сочувствие к судьбе Савонаролы, но тот, с изворотливостью и хитроумием дипломата, считавшимися тогда неотъемлемой и главной составляющей государственного мышления, лишь притворялся, что разделяет его взгляды. В действительности он дал согласие вмешаться лишь для вида и намеревался тем самым только избавить своего племянника от опасностей, которым тот подвергался в Италии, распространить на него свое воздействие, вовлечь в свою орбиту и взять его под крыло при французском дворе. Однако лукавый и коварный дипломат расстался с Агостино Сарелли, внушив ему, что употребит все свое влияние при дворе короля французского и императора германского, дабы способствовать скорейшему разрешению нынешнего религиозного кризиса в Италии.

Агостино решил, что пришло время развеять чары, опутывавшие Агнессу, и показать ей истинное лицо тех, кого она привыкла безоговорочно чтить в своей простодушной, детской невинности, невольно предаваясь самообману. Весь день на обратном пути из Флоренции он гнал коня, торопясь встретиться с нею, поведать ей свои мысли и чувства, предъявить на нее свои права и вознести ее в ту область света и свободы, куда вступил он сам. Он не сомневался, что с легкостью сумеет открыть ей глаза, лишь только поговорит с нею свободно, не опасаясь, что его прервут. Он полагал, что душа ее слишком добра и чиста, чтобы и далее пребывать в оковах рабского неведения. Когда она умолкла, он тихо позвал ее из внешнего покоя: «Агнесса!»

Он произнес ее имя едва слышно, однако она тотчас содрогнулась и затрепетала, словно внемля трубам Страшного суда. Все поплыло у нее перед глазами, взор на миг застлала тьма, но усилием воли, мысленно произнеся молитву, она укрепилась духом и подошла к нему.

Агостино воображал ее такой же, какой оставил совсем недавно: по-детски свежей, цветущей и невинной, чудесным маленьким ангелом, печальными, наивными глазами взирающим на мир, грехи и скорби, сложную и зачастую противоречивую любовь и ненависть которого она едва ли в силах постичь, – такой, какую он мог бы нежно заключить в объятия, оберегая от всех невзгод и мягко уговаривая забыть прежние страхи и предрассужденья, но при виде девы, представшей ему в занавешенном алькове: с лицом торжественно-величавым, исполненным прозрачной бледности, с большими, казавшимися особенно темными глазами, оживляемыми сейчас какой-то таинственной, непреклонной решимостью, – он едва ли не похолодел. Полно, Агнесса ли это или бесплотный дух? Несколько мгновений они безмолвствовали, как это бывает с людьми, охваченными каким-то глубоким, невыразимым чувством и оттого пребывающими словно бы под властью чар.

– Агнесса! Агнесса! Ты ли это? – наконец произнес рыцарь тихим, прерывающимся голосом. – О любовь моя, почему ты так изменилась? Говори! Говори же! Ты сердишься на меня? Ты сердишься за то, что я привез тебя сюда?

– Синьор, я не сержусь, – проговорила Агнесса холодным, грустным тоном, – но вы совершили тяжкий грех, заставив отклониться от избранного пути тех, кто дал обет отправиться в паломничество к святым местам, и вы искушаете меня грехом, заставив вступить в эту беседу, вести которую нам не пристало.

– Почему же нет? – спросил Агостино. – Ты не хотела видеться со мной в Сорренто. Я пытался предостеречь тебя от опасностей, грозящих тебе в этом паломничестве, сказать, что Рим – не таков, каким ты его воображаешь, что это не престол наместника Христова, а мерзкая клетка, полная смрадных стервятников, гнездо порока, что тот, кого величают папой, – в действительности злодей, обманом занявший…

– Синьор, – прервала его Агнесса отчасти даже властным тоном, – возможно, вы знаете что-то, мне неизвестное, однако вам не следует пользоваться своим преимуществом и пытаться погубить мою душу, кощунственно хуля святыни.

А потом добавила с невыразимой грустью:

– Увы, неужели столь благородная и чистая душа восстала против единственной Истинной Церкви! Разве вы забыли о своей доброй матушке, о которой вы мне рассказывали? Что бы она почувствовала, узнав, что сын ее – еретик?

– Я не еретик, Агнесса, я верный рыцарь нашего Господа и Спасителя Иисуса Христа и верую во единую, истинную, святую церковь.

– Как это возможно? – пораженно спросила Агнесса. – Ах, не пытайтесь обмануть меня! Синьор, бедная девица вроде меня не стоит таких усилий!

– Клянусь Святой Девой, Агнесса, клянусь Святым Крестом, я нисколько не пытаюсь обмануть тебя, ручаюсь честью рыцаря и дворянина! Я люблю тебя преданной, чистой любовью, именно в тебе из множества женщин я вижу свою будущую супругу, добродетельную и безупречную! И ты думаешь, что я стану лгать тебе?

– Синьор, вы произнесли слова, которые мне грех слушать, а вам грех говорить, ибо так вы губите свою душу, но даже если бы вы не произнесли их, вы все равно не должны просить моей руки. Я дала святые обеты. Я не должна выходить замуж ни за одного смертного; для меня грех даже думать об этом.

– Не может быть, Агнесса! – затрепетав, воскликнул Агостино. – Неужели ты уже постриглась в монахини? Если так…

– Нет, синьор, нет. Я лишь принесла в сердце своем обет удалиться в монастырь, как только Господь укажет мне путь.

– Но, милая Агнесса, от таких обетов можно освободиться! Священник может разрешить тебя от них. А теперь выслушай меня, только выслушай. Я верую так же, как верует твой дядя, добрый, благочестивый дядя, которого ты любишь всей душой. Я причастился у него, он благословил меня, как сына. Я верю так же, как верит Джироламо Савонарола. Именно он, этот святой пророк, объявил папу и его присных злодеями и грешниками, обманом захватившими Святой престол и обманом же правящими от имени Христа.

– Синьор! Синьор! Я не могу вас больше слушать! Я не должна, я не могу, я не хочу! – вскричала Агнесса в неописуемом волнении, поняв, что зачарованно внимает мольбам возлюбленного.

– Ах, Агнесса, что же так настроило тебя против меня? Разве ты не пообещала любить меня хоть немного?

– Ах, молю вас, не надо! Не просите меня об этом! – пролепетала она испуганно, с расширенными от ужаса глазами.

Он шагнул было к ней, но тут она подбежала к нему и бросилась к его ногам:

– Синьор, ради Бога, помилосердствуйте, отпустите меня! Позвольте нам продолжить наше странствие! Мы всегда будем молиться за вас, обещаю, всегда!

И она устремила на него взгляд, исполненный смиренной мольбы.

– Выходит, я столь отвратителен тебе, Агнесса?

– Отвратителен? О, нет, нет! Господу ведомо, вы… Я… Да, я слишком сильно люблю вас, и вы имеете надо мной слишком большую власть, но прошу вас, не прибегайте к ней! Если я вниму вашему голосу, вашим речам, то уступлю вам, клянусь, я не выдержу, и оба мы погибнем безвозвратно! О Боже мой! Из-за меня вы будете обречены на вечное проклятие!

– Агнесса!

– Все верно, все так и есть! О, не говорите со мною, но обещайте, обещайте отпустить нас, или я умру! Сжальтесь надо мною! Сжальтесь над самим собой!

Ее охватило раскаяние столь мучительное, что она почти перешла на крик, а ее потрясенное, испуганное лицо залила смертельная бледность; казалось, она вот-вот расстанется с жизнью. Агостино несказанно взволновался и поспешил успокоить ее, пообещав все, что она просит.

– Агнесса, милая Агнесса, я покоряюсь, только успокойся. Обещаю тебе все, что бы ты ни попросила, я готов на все.

– Вы меня отпустите?

– Да.

– И вы отпустите вместе со мною мою бедную бабушку?

– Да.

– И вы больше не станете говорить со мною?

– Не стану, если ты этого не хочешь. А теперь, когда я принял все эти тяжкие условия, – сказал он, – ты позволишь мне поднять тебя?

Он взял ее за руки и поднял; ладони у нее были холодные как лед, она дрожала с головы до ног. Какое-то мгновение он держал ее руки в своих; потом она попыталась освободиться, и он отпустил ее.

– Прощай, Агнесса, – промолвил он. – Я ухожу.

Обеими руками она вонзила в грудь острия креста, но не произнесла ни слова.

– Я подчиняюсь твоей воле, – продолжал он. – Как только я покину тебя, к тебе придет твоя бабушка, а мои слуги, что привезли вас сюда, проводят вас до большой дороги. Я же, уступая твоему желанию, удаляюсь. Прощай, Агнесса!

Он протянул ей руку, но она не шелохнулась, бледная и безмолвная, и стояла как прежде, прижав ладони к груди.

– Твои обеты не дозволяют тебе попрощаться с бедным, смиренным другом? – тихо спросил рыцарь.

– Я не должна, – с трудом, прерывающимся голосом, словно задыхаясь, произнесла Агнесса. – Я не должна, ради вас же! Я терплю эту муку ради вас, – ради вас! О, покайтесь – и встретитесь со мною в небесах!

Она подала ему руку; он преклонил колени, поцеловал ее руку, прижал к своему челу, а потом встал и вышел из покоя.

Какое-то мгновение после ухода кавалера Агнесса ощущала острую боль, неизменно пронзающую сердце всякого, кто впервые понимает, что расстается с другом навсегда, а затем, со вздохом стряхнув с себя тягостное оцепенение, поспешила в альков и, упав на колени, принялась благодарить Господа за то, что испытание ее завершилось и что Он не оставил ее, укрепив дух ее и не дав уступить соблазну.

Через несколько минут из внешнего покоя донесся голос ее бабушки, и почтенная матрона заключила внучку в объятия, и разрыдалась страстно и неудержимо, забыв обо всем на свете и называя ее тысячами нежных, ласкательных имен, какие обыкновенно матери дают своим младенцам.

– В конце концов, – сказала Эльза, – они недурные люди и принимали меня совсем неплохо. Они такие же, как мы, они не грабят бедняков, а нападают лишь на наших врагов, принцев и знатных господ, которые смотрят на нас как на овец, годящихся лишь на то, чтобы стричь их на шерсть да забивать на мясо. Эти же разбойники – совсем другие: они жалеют бедных крестьян и старых вдов, и кормят, и одевают их, уделяя им часть добычи, отнятой у богатых. А их предводитель – веришь ли? – это тот самый красивый синьор, что когда-то подарил тебе перстень, ты, может быть, забыла о нем, ведь ты никогда не помышляешь о земном, но я его тотчас узнала, а потом, он так благочестив, что, едва узнав, что мы паломницы и идем к святым местам, распорядился отпустить нас с честью и велел нескольким из лучших своих людей проводить нас через горы, а жители городка весьма растроганы, и приходят изъявить нам почтение, и приносят гирлянды и букеты цветов, и просят молиться за них. Так что двинемся в путь не мешкая!

Агнесса следом за бабушкой прошла по длинным коридорам и вниз по темным, пахнущим плесенью лестницам во двор, где им были приготовлены две оседланные лошади. Несколько мужчин в шляпах с перьями и с высокой тульей, одетых в плащи, также садились на коней, а вокруг них теснилась толпа женщин и детей. При появлении Агнессы раздались восторженные крики: «Viva Jesù! Viva Maria! Viva! viva Jesù! nostro Rè!»[116] – и паломниц стали осыпать миртовыми ветками и гирляндами. «Молитесь за нас! Молитесь за нас, добрые паломницы!» – с жаром наперебой восклицали собравшиеся. Матери выше поднимали детей, а нищие и калеки, старые и больные, без которых не обходится ни один итальянский город, громко крича, разделили всеобщий энтузиазм. Агнесса стояла посреди этого шума и суеты бледная и безмятежная. Ей казалось, что последние узы, привязывавшие ее к земному миру, распались и что отныне она всецело принадлежит миру горнему. Она почти не видела и не слышала того, что происходит вокруг, мысленно погруженная в самозабвенную молитву.

«Поглядите на нее! Она прекрасна, как Мадонна!» – говорил в толпе то один, то другой. «Она похожа на святую Екатерину!» – восхищались иные. «Она могла выйти за нашего предводителя, знатного синьора древнейшего рода, но она предпочла стать невестой Христовой», – судачили третьи, ибо Джульетта, с истинно женской любовью к романтическим историям, не преминула во всех подробностях изобразить своим новым товарищам и их подругам любовные приключения, выпавшие на долю Агнессы.

Тем временем Агнессу усадили на лошадь, и вся кавалькада выехала со двора на сумрачную узкую улицу, а мужчины, женщины и дети последовали за нею. Добравшись до городской площади, они на несколько мгновений остановились у старинного фонтана напоить коней. Окружавшие их в эти минуты местные жители были столь ярки и живописны, что любой художник запечатлел бы их с восхищением. Женщины и девицы этого глухого, ничем не примечательного горного городка обладали той особой стройностью и изяществом, которая поражает нас в античных скульптурах и барельефах, а когда они шли, держа на голове медные кувшины для воды древнего этрусского образца, то казались бы бронзовыми статуями, если бы их классический облик не оживляли яркий румянец на щеках, блеск больших глаз и яркие, причудливые наряды. Не менее впечатляющей внешностью были наделены присутствовавшие там же мужчины, хорошо сложенные, прямые, сильные и гибкие, с размеренными движениями, облаченные в эффектные костюмы, выгодно подчеркивавшие их осанистость и статность. Среди этой пестрой толпы сидела верхом на лошади Агнесса, ожидая, когда они двинутся дальше, едва ли замечая бурный восторг столпившихся вокруг нее местных жителей. Какой-то восхищенный поклонник вложил ей в руку большую ветку цветущего боярышника, которую она взяла почти бессознательно, лишь поворачиваясь в детской наивности то направо, то налево, обещая молиться то за того, то за другого или кивая в знак признательности за благословение то одному, то другому в толпе.

Завершив наконец все приготовления, маленький верховой отряд, сопровождаемый нестройной толпой, проскакал по улицам к городским воротам, распевая по пути гимн крестоносцев, который сохранился в народной памяти с тех давних времен, когда рыцари отправлялись в Святую землю освобождать Гроб Господень:

Иисусе прекрасный,

Царь Мирозданья,

Сын Божий и человеческий Сын!

Тебя превознесу я,

Тебя возлюблю я,

Ты слава души моей, радость моя, венец мне один!

Прекрасней луга,

Прекрасней леса,

Где по весне поет соловей:

Иисус сияет прекрасней,

Иисус является чище,

Иисус исцеляет сердце от скорбей!

Прекрасней свет солнца,

Прекрасней свет луны

И звезд, что украшают небосвод:

Иисус сияет прекрасней,

Иисус является чище,

Иисус, покров наш и оплот!

Они как раз пели второй куплет, когда внезапно, явившись из-под арки темных старинных городских ворот, их взору открылся широко раскинувшийся пейзаж с серебристыми оливковыми садами, пурпурными полями клевера, миндальными и фиговыми деревьями и виноградниками, только-только одевшимися первой нежной зеленой листвой. Между высокой гористой возвышенностью, по которой проезжала Агнесса, и различимым вдалеке сияющим, ярким морем простирался бесконечно прекрасным видением чудесный край, а религиозный восторг, охвативший всех вокруг, имел в ее глазах ценность и значимость самой прочной и разумной веры. Мы, взирающие на подобную экзальтацию более холодно и отстраненно, по праву можем усомниться в том, что наивная восприимчивость к религиозным влияниям, страстное самозабвение, с которым он выражался, обладали хоть каким-то практическим смыслом. Наши сомнения вполне оправдывал тот факт, что некоторые или даже все участники этой сцены еще до наступления ночи могли ограбить кого-нибудь, ударить ножом или солгать столь же спокойно, будто вовсе и не предавались недавно бурному религиозному восторгу. В любом случае подобный феномен характерен не для одной Италии и не для одной средневековой веры, с ним можно столкнуться и в наши дни во многих молельных домах и на многих проповедях и богослужениях, совершаемых на открытом воздухе.

Агостино Сарелли не принимал никакого участия в этой радостной суете. Он лишь отдал приказ сопроводить Агнессу, оберегая ото всех опасностей, и удалился в свой покой. Однако из окна он стал смотреть, как маленький отряд проскакал за городские ворота, и тотчас же принял решение тайным путем двинуться за ним следом, до того места на большой дороге, куда должны были выехать паломницы.

Он был вынужден отпустить Агнессу, ибо осознал собственную беспомощность, не сумев ни убедить ее, ни доказать ей, что между ними на самом деле не существует тех преград, что воздвигало ее воображение, взращенное и подкрепляемое самой живой и пламенной религиозной верой. В ее исполненном ужаса взгляде, в мертвенной бледности ее лица он различил неподдельную и непритворную боль, причиненную его речами; он понял, что осознание своей любви к нему породило в душе ее чувство слабости, она восприняла это чувство как грех и в ужасе отвергла все его просьбы и мольбы хотя бы выслушать его.

«Ничего не поделаешь, – решил он, – пусть отправится в Рим и увидит собственными глазами, сколь ложный, ни в чем не отвечающий действительности образ папы и его присных нарисовало ей ее собственное чистое, невинное воображение. Какой христианин не пожелал бы, чтобы эти чудные грезы воплотились в реальности? Однако нельзя допустить, чтобы эта нежная голубка без всякой защиты летела в грязное, смрадное гнездо стервятников и гарпий. Какую бы смертельную угрозу ни таил для меня самый воздух Рима, я отправляюсь следом и незаметно стану оберегать ее».

Глава 26

Рим

Перед нашим взором является видение из страны теней. Перед нами простирается широкая равнина, раскинувшаяся на много миль, покрытая зелеными, волнующимися под ветром лугами и окруженная со всех сторон голубыми горами, серебристые вершины которых, поблескивающие в лучах заката, свидетельствуют о том, что там все еще длится зима, хотя на равнине уже вступила в свои права весна. Столь безмолвен, столь уединен, столь прекрасен этот колеблемый ветром простор с его хранительницами-горами, что можно принять его за дикую, глухую местность, американскую прерию или азиатскую степь, однако посреди него, на мягких, покатых холмах, мы различаем город, мрачный, причудливый и древний, город мечтаний и тайн, город живых и мертвых. И это Рим, фантастический, чудесный, незапамятный, как само время, Рим, исполненный могущества, притом что некогда оно зиждилось на физической силе, власти и величии, а сейчас, переживая период физической слабости и упадка, он черпает его из обладающих непреодолимой притягательностью моральных принципов.

По мере того как солнце движется к западу, самый воздух вокруг, кажется, наполняется свечением, которое словно бы неудержимо заливает все уголки города, оживляя и расцвечивая даже самые древние, поросшие мхом руины. Воздух трепещет от серебристого перезвона сотен колоколов, зовущих к вечерне, преображающих мир силой мягких, ангельских звуков. Обрушившиеся колонны Форума словно парят в золотистой дымке, а потоки света наводняют Колизей, взирающий на город тысячью арок, точно древний череп – тысячью пустых глазниц. Нежный свет струится по улицам, сырым и плохо мощенным, заполняет зловонные и темные, как пещеры, логова, именуемые здесь домами, где сегодняшняя чернь влачит жалкое существование в совершенном довольстве и подобострастии. Свет озаряет множество грязных, пыльных дворов, где стены покрывает зеленый мох, а вода лепечущих фонтанов низвергается в украшенные античными изваяниями мраморные бассейны. В лучах этого света сияют роскошные дворцы нынешней римской знати, возведенные из камня, добытого в древних руинах. Свет окутывает целый лес церквей, каждая со своим, особым колоколом, наделенным своим, особым голосом, и украдкой проникает сквозь украшенные витражами окна внутрь, мерцая на блестящем, ослепительном убранстве, поражающем позолотой, росписями и лепниной от потолка до пола. А дальше этот свет устремляется на другой берег Тибра, в мерзкое, смрадное гетто, где, таясь во мраке, под сенью робкого пугливого суеверия сыны Израиля растут, почти не видя белого дня, точно чахлые белые травы в глубоком погребе, и обрамляет торжественным сияющим гало черные траурные обелиски кипарисов, окружающие близлежащие виллы. Замок Святого Ангела в лучах света превращается в огромную прозрачную сверкающую сферу, а статуи святых и апостолов, украшающие церковь Сан-Джованни ин Латерано, горят, словно изваянные из живого огня, и точно простирают руки, благословляя паломников, приближающихся к священному городу по мягкому, волнуемому ветром зеленому морю, раскинувшемуся вокруг этого города туманной вуалью.

В ту пору, как и сейчас, Рим, с его сыростью, грязью и плесенью, с его зачастую голодающими, живущими в лачугах обитателями, с его лежащими в руинах некогда прекрасными монументами и зданиями, возвышающимися, точно мрачные призраки, на фоне пышных дворцов, мог показаться могущественным волшебником и магом. Со всеми своими страшными тайнами алчности, жестокости, честолюбия, несправедливости, со всеми своими гнусными оргиями и противоестественными преступлениями, со всем развратом и нечестием давно погребенной Римской империи, проникающими, словно ядовитые испарения из склепа, в нынешнюю жизнь и повсеместно пятнающими ее смертельными в своей нечистоте миазмами, Рим все же обладал тем странным, удивительным обаянием меланхолического величия и славы, которое привлекало к нему сердца и взоры путешественников со всех концов света. Возвышенные, благочестивые души жаждали узреть обитель веры и наивно полагали, что там они обретут покой, тот самый покой, который на протяжении томительной, безрадостной жизни вечно ускользает, как мираж в пустыне; там им будут отпущены грехи, которые не простит ни один обычный священник; там чьей-то непогрешимой мудростью будет снято с их души тяжкое бремя вины; там душе, погруженной в молитву, будет явлена суть вещей желанных и предъявлено свидетельство существования вещей незримых. Даже могучий дух Лютера жаждал прильнуть к груди Рима, в котором заочно видел и почитал отца, и потому будущий великий реформатор смиренно прибыл сюда искать покоя и безмятежности, которые впоследствии обрел в Иисусе.

В этот час, когда над городом воцарились золотистые сумерки, наши паломницы идут по Аппиевой дороге с молитвами и слезами благодарности. Агнесса вглядывается и замечает статуи святых на фасаде церкви Сан-Джованни ин Латерано, окутанные облаком золотистого света и благословляющим, оберегающим жестом простирающие к ней руки.

– Гляди, гляди, бабушка! – воскликнула она. – Вон там – дом отца нашего, и все святые призывают нас домой! Да будет славен Господь, который привел нас сюда!

В стенах церкви совершается вечерня, и в мягком закатном свете, проникающем внутрь, взору открывается поразительное сочетание пышности и яркости, которым чувственное, любящее всяческую пестроту итальянское воображение любит окружать Божественное Величие. Созданные гением живописцев, ангелы, стоя на пухлых облаках, улыбаются верующим с украшенных золотой резьбой крыш или круглых, изящных арок, а пол кажется внезапно застывшим прозрачным морем из великолепного мрамора и драгоценных камней, и по морю этому бегут блестки и расходится рябь, смутно отражая неясные очертания скульптур и золоченых фигур в вышине. Алтарь, окутанный сейчас покровом того насыщенно-фиолетового оттенка, что избран церковью в качестве траурного, и фиолетовые одеяния, в которые священники облачились вместо роскошных риз, свидетельствуют о приближении проникнутой скорбью Страстной седмицы.

Уходящие вдаль церковные приделы сейчас, кажется, переполняют мощные раскаты тех неземных, таинственных песнопений, что в эту торжественную и скорбную неделю можно услышать только в Риме. Звуки хоралов то вздымаются огромной волной и затопляют пространство храма стремительным, неудержимым потоком, в котором явственно слышатся вопли, громкие сетования и неотступные жалобные мольбы, то удаляются, затихают, превращаясь едва ли не в стоны, и наконец смолкают в глухих уголках церковных приделов, словно последний слабый вздох уныния и отчаяния. В следующий миг эти звуки будто взрывают церковный зал, устремляясь прочь из него могучим потоком, и, сливаясь воедино, порождают странную гармонию то усиливающихся, то затихающих жалобных воплей и криков боли. Такая музыка порождает в душе слушателя не мир и покой, но лишь томительную тоску и неутолимую жажду, поэтому нет ничего удивительного, что поодаль, на «зеркальном» полу, у подножия распятия, распростерся какой-то несчастный смертный, рыдая и содрогаясь, ощущая на себе ее безжалостную власть, словно эта музыка пробудила в нем самые мучительные воспоминания и овладела всем его существом, а под звуки ее в его душе открылись все еще не зажившие раны.

Когда хорал стихает, он медленно, пошатываясь, поднимается с пола, и в слабом, сумеречном свете перед нами предстает хорошо знакомое изможденное лицо отца Франческо. Доведенный до отчаяния безумной, безудержной силой своей несчастной любви, уставший бороться, подавленный бременем ощущаемой все острее и острее вины, решивший, что все безнадежно, он пришел в Рим сложить к ногам Всевышнего ту ношу, которую не мог более нести в одиночестве, и теперь, встав на ноги, неуверенным шагом направляется в исповедальню, где совершает таинство его преосвященство кардинал, на которого возложена обязанность выслушивать и судить те грехи, что не вправе отпускать ни один священник низкого ранга.

Отец Франческо бросается на колени резким, порывистым движением, выдающим взволнованность и трепет того, кто после долгой и мучительной борьбы, кажется, нашел хотя бы призрачный выход, а церковник в исповедальне преклоняет ухо к перегородке, готовясь выслушать признания.

Если бы мы обладали даром ясновидения, то нам стоило бы ненадолго задержаться и заметить разительное несходство двух этих лиц, разделенных только тоненькой перегородкой исповедальни, в сущности отражающее несходство двух душ, разделенных неизмеримой, как вечность, бездной, преодолеть которую они никогда не смогут, ибо между ними нет ничего общего.

С одной стороны прильнул ухом к решетке церковный иерарх с круглой, довольно благородных очертаний, что весьма свойственно итальянцам, головой, но с лицом несколько одутловатым и расплывшимся, как часто бывает с римлянами, достигшими средних лет, когда беззаботность и привычка потворствовать собственным слабостям начинает сказываться на внешнем облике, тело – жиреть и распухать, а лицо – утрачивать прежние точеные, чеканные черты, которыми они могли гордиться в юности. Очевидно, перед нами – голова сибарита и бонвивана, раздобревшего от спокойной, уютной и сытой жизни и исполняющего положенные обязанности с тем елейным и вкрадчивым видом, с каким полагается приступать к занятиям почтенным и благопристойным. Судя по всему, он озадачен услышанными признаниями, которые доносятся из-за перегородки, он преисполнился презрения к тому, с чьих тонких дрожащих губ срываются они, произнесенные хриплым шепотом. Другой же, на челе которого от душевных мук выступила испарина, исхудалые щеки которого залила смертельная бледность, сбивчивым, лихорадочным шепотом задает духовному наставнику, скрытому в исповедальне, вопрос за вопросом, представляющиеся кардиналу бессвязным бредом безумца, однако его просьба о помощи исполнена столь гибельного отчаяния, произнесена столь серьезным, умоляющим тоном, что исповедник невольно проникается к нему безотчетным сочувствием, ибо смутно ощущает, что для кающегося речь идет о жизни и смерти.

Исповедник обращается к нему с самыми общими и банальными словами духовного утешения и дает полное отпущение грехов. Монах-капуцин поднимается с колен, становится чуть поодаль, смиренно отирая испарину со лба, кардинал выходит из исповедальни, они сталкиваются лицом к лицу, и оба вздрагивают, ибо каждый потрясенно узнал в другом призрак прошлого, внезапно явившийся из прежней жизни.

– Лоренцо Сфорца? Неужели? – воскликнул церковник. – Кто бы мог подумать! Ты меня не помнишь?

– Лоренцо Сфорцы нет более на свете, – отвечал капуцин, и его бледные щеки покрыл лихорадочный румянец. – Это имя погребено в склепе его предков. Тот, с кем ты говоришь, навсегда забыл его. Перед тобою недостойный брат Франческо, не заслуживший ни Божьего прощения, ни человеческого сочувствия.

– Ах, полно, полно! – перебил его кардинал, хватая за руку, несмотря на сопротивление. – Предавайся самоуничижению, когда это уместно. Но здесь, среди друзей, к чему притворяться? Какая удача, что ты прибыл в Рим: нам нужно послать представителя твоей семьи во Флоренцию с поручением – вразумить хоть сколько-то граждан и синьорию. Пойдем тотчас же со мною к папе.

– Брат, оставь меня ради всего святого! Я разорвал все связи с сильными мира сего, я забыл, когда меня последний раз называли моим прежним именем, и не могу приветствовать родственника или знакомца по плоти[117], не нарушив своих обетов.

– Вздор, вздор, брат мой! Ты измучен и подавлен, у тебя расстроены нервы, ты не понимаешь всех тонкостей церковной политики. Неужели тебе не ясно, что сейчас ты попал туда, где обеты можно давать, но где от них столь же легко можно и разрешать? Пойдем со мною, мы быстро исцелим тебя от твоих кошмарных видений. Столько беспокойства из-за какой-то хорошенькой крестьянки! И это при твоем-то высоком сане и утонченном вкусе! Уверяю тебя, маленькая грешница лукаво завлекала тебя в исповедальне! Мне ли не знать назубок все их уловки, но ты предаешься из-за нее такой скорби, что даже уму непостижимо! Если ты слегка оступился: сделал ей комплимент или позволил себе небольшую вольность, – это было бы совершенно естественно, но отчаяние, с которым ты противился искушению, словно святой Антоний, свидетельствует, что нервы твои расстроены и что тебе нужна смена обстановки.

– Ради Бога, брат мой, не соблазняй меня! – простонал отец Франческо, вырываясь с дикой, безумной яростью, совершенно ошеломившей кардинала, и, надвинув на лицо куколь, быстро проскользнул по проходу к двери и исчез.

Церковный иерарх был слишком ленив и добродушен, чтобы подвергать себя риску и ввязываться в потасовку с человеком, которого считал буйнопомешанным, однако украдкой, осторожно двинулся за ним и заметил, как тот вышел из храма.

– Слушай меня, – приказал он служителю в фиолетовом одеянии, исполнявшему обязанности привратника. – Отправляйся за тем капуцином и проследи, где он остановился.

«Быть может, он и рехнулся, – сказал себе кардинал, – но человека столь высокого происхождения можно попробовать исцелить; вдруг он окажется нам полезен во Флоренции или в Милане? Надобно перевести его в какой-нибудь местный монастырь, где он будет у нас под рукой, когда потребуется».

Тем временем отец Франческо по лабиринту извилистых, темных и грязных узких улочек держит путь в старинный капуцинский монастырь, где братья дают ему прибежище. Его усталость и отчаяние невозможно описать словами, ибо ему кажется, что сам Господь отринул его у Своего алтаря. Он попросил хлеба, а ему подали камень, он попросил рыбы, а ему подали змею[118]. Снова и снова светский, почти насмешливый тон высшего церковного сановника, которому он исповедовался, звучит у него в ушах шипением мерзкого гада.

Однако за ним спешно посылают, приглашая к одру настоятеля, уже давно слабевшего и недужившего и обрадованного возможностью исповедоваться в последний раз священнослужителю, столь известному в своем ордене благочестием, как отец Франческо. Дело в том, что хитроумный и проницательный интриган отец Иоганнес, лихорадочно ища способ сместить соррентийского настоятеля и в перспективе занять его место, но отчаявшись обнаружить за ним хоть какую-то вину, чтобы оклеветать, прибегнул к другой тактике: он стал писать в Рим послания, в которых столь неумеренно превозносил смирение, святость настоятеля и совершаемые им подвиги покаяния, что все братья-капуцины потребовали немедленно перевести сей светоч христианства из глухой провинции в Рим, поближе к не менее блистательным церковным иерархам, дабы там он озарял сиянием своей добродетели верующих со всего мира. Так две разные нити вполне земных интриг невольно сплелись с целью вознести отрешенного и далекого от земных суетных устремлений человека и даровать ему сан более высокий, чем он когда-либо тщился или желал обрести.

Если в душе человека есть чувствительное или больное место, причиняющее ему такую муку, от которой он готов бежать на край света, то удивительно, сколько произойдет с ним всяческих случайностей, которые на каждом шагу, словно сговорившись, будут бередить его рану. Как ни странно, умирающий настоятель капуцинского монастыря в своей исповеди едва ли не сразу упомянул об Агнессе, в общих чертах изложив следующую историю. Много лет тому назад некий молодой человек, потомок знатного и могущественного рода, убедил капуцина соединить его священными узами брака с протеже своей матери, но, когда факт венчания открылся, молодой аристократ объявил, что никогда не вступал в брак, и отрекся от своей законной супруги, после чего она вместе со своей матерью была с позором изгнана и умерла, несчастная и покинутая. Умирающий монах считал себя соучастником совершившегося греха и, часто испытывая оттого угрызения совести, старался не терять из виду дитя, которое она родила незадолго до смерти. Он добавил, что девочка эта жила в Сорренто, в совершенном уединении, под опекой старой своей бабушки, – и тут капуцин осведомился, не знает ли отец Франческо в тех краях молодой девицы, чья внешность отвечает описанию, которое он привел.

Отец Франческо без труда узнал в нем Агнессу и заверил кающегося умирающего, что, судя по всему, она пребывает сейчас в Риме. Монах подтвердил на святом кресте, что соединил ее мать и молодого аристократа узами законного брака, и умолял отца Франческо передать весть о том одной из родственниц Агнессы, имя которой назвал. Кроме того, он сообщил о том, что это семейство, попав в немилость папе и его сыну, Чезаре Борджиа, было изгнано из города, а имения его отняты, и потому в Риме не осталось ни одного представителя этого рода, кроме пожилой вдовы, сестры означенного молодого аристократа; вдове же этой, породнившейся некогда с семейством, которое пользовалось благоволением папы, позволили сохранить свою собственность и остаться на вилле в окрестностях Рима, где она жила весьма уединенно, всецело посвятив себя благотворительности. Поэтому старик умолял отца Франческо, не теряя времени, известить эту набожную даму о существовании у нее близкой родственницы и попросить ее взять эту юную деву под свое покровительство. И вот отец Франческо странным образом обнаружил, что обязан вновь взять в руки ту волшебную нить, которая завела его в роковой лабиринт, навсегда лишивший его покоя и безмятежности.

Глава 27

Отдохновение святой

Агнесса ступила на камни Рима едва ли не с экстатическим восторгом, вероятно весьма напоминавшим тот, с которым душа может входить в Небесный Иерусалим. Приближаясь к стенам города, она в своем экзальтированном воодушевлении воображала, что впереди ее ожидает не только земля, омытая пролитой кровью святых и мучеников, не только гробницы истинных христиан, но и «торжествующий собор и церковь первенцев, написанных на небесах»[119]. Здесь правил наместник Иисуса Христа на земле, и ей виделся образ доброго, милостивого, благожелательного главы Святого престола, воплощения чести и славы, одновременно спасителя от бед, врачевателя болящих душ, восстановителя справедливости, друга и помощника бедных и нуждающихся, и она укрепилась в своем тайном намерении отправиться к нему, великому и милосердному отцу всех христиан, и на коленях умолять его простить грехи ее возлюбленному, сняв с него отлучение от церкви, угрожающее в любую минуту обречь его душу на вечное проклятие. Она боялась даже подумать о том, что он может погибнуть от несчастного случая, удара кинжалом, падения с коня, и навсегда утратить шанс на раскаяние, и умереть непрощенным и навеки низринуться в адское пламя.

Если кого-нибудь удивит, что христианская душа могла столь наивно и простодушно воображать высших духовных властителей Рима чистыми, возвышенными и неподкупными в тот век, когда обмирщение, разврат и нечестивость папского престола на каждом шагу бросались в глаза и сделались предметом пересудов простого народа, который, глядя на подобных «духовных наставников», терялся, не зная, с кого брать пример в повседневной жизни, то необходимо вспомнить природу полученного Агнессой религиозного воспитания. Оно полностью исключало сомнения и запрещало полагаться на собственный разум, – так вести себя Агнессу учили с раннего детства, абсолютная покорность и абсолютное упование на наставников едва ли не с младенчества преподносились как первое и неотъемлемое условие духовного совершенствования. Верить, верить слепо и безоговорочно, не только не требуя никаких доказательств, но и вопреки любым доказательствам, отвергать свидетельства даже собственных чувств, если так без всяких объяснений велели старшие по возрасту и положению, – вот к чему в сущности сводилось ее религиозное воспитание. Если когда-либо в душе ее зарождалось сомнение, ее учили отрешаться от всего и мысленно читать молитву, и так она постепенно развила в себе привычку столь же быстро отвращать духовный взор от любых предметов, которые могли бы поколебать ее веру, сколь стремительно она отворачивалась бы, уберегая свои телесные глаза от грозящего удара. К тому же, будучи поэтической натурой, совершенно отличающейся от своего окружения, она приучила себя отстраняться от внешней жизни и погружаться в мечты, тем самым отказываясь слышать и понимать многое из того, что происходило вокруг. Беседы, которые обычно велись в ее присутствии, столь мало ее интересовали, что она их почти не замечала. Она жила в некоем идеализированном, бесконечно возвышенном мире, куда, конечно, проникали образы мира реального, однако принимали там облик столь же отличный от своего подлинного, сколь несхожи рушащиеся римские руины в свете дня с Римом, преображенным теплым, прозрачным светом заката.

Потому-то она смиренно, безмолвно лелеяла светлую надежду обрести в Риме земное подобие небесного дома своего Спасителя, а в главе церкви – истинного наместника своего Искупителя, друга, которому самые бедные и жалкие могут излить душу так же свободно, как самые богатые и знатные. Духовные наставники, повлиявшие на мировоззрение Агнессы во дни ее детства и отрочества, принадлежали к числу людей, которых в свое время приучили точно так же возноситься в идеальный мир веры. Мать настоятельница Тереза была безмерно далека от реальной жизни, и для нее церковь на земле воплощала самые чудесные, возвышенные видения, о которых могли лишь мечтать самые восторженные ее адепты. Старуха Джокунда не могла поделиться с Агнессой своим жестоким и горьким жизненным опытом, не могла поразить ее воображение своей откровенной, неприкрытой, свойственной солдатской жене манерой говорить о вещах приземленных и грубых цинично, без обиняков, ибо ей это запрещалось, а на ее беседы с Агнессой о мирском неизменно смотрели косо, считая ее слишком поглощенной суетными заботами и еще нетвердой в вере. Поэтому Агнесса и далее пребывала в мире своих сладких, блаженных, никем не развеянных грез. Точно так же Лоренцо Сфорца, сделавшись отцом Франческо, изо всех сил, с горячей молитвой на устах тщился похоронить великий дар – способность самостоятельно мыслить – вместе со своим прежним именем и светским прошлым в склепе своих предков. Любые тревожные вести, доходившие из реального мира, он упорно отказывался замечать и неизменно обходил молчанием; интриги пап и кардиналов, которые он ясно видел прежде, он старался забыть, как кошмарный сон; а предприняв невероятные усилия религиозного воображения и прибегнув к некоему отвлеченному и сложному абстрагированию, он мысленно отменил существующие церковные власти, поставив вместо них самого Господа Бога, и приучил себя смиренно, безоговорочно принимать все, что от них исходит, как из источника непогрешимой мудрости. Хотя толчком к его обращению послужили проповеди Савонаролы, он столь замкнулся в стенах монастыря, столь отделил себя от внешнего мира и проникавших оттуда известий, что даже не узнал о борьбе этого выдающегося церковного деятеля с папой и его клевретами. Он изо всех сил тщился уподобить свою душу душе умершего, которая возносит молитвы и совершает обряды в идеальном мире, навеки забыв о земной жизни с ее земными привязанностями, и столь долго видел в Риме неколебимую опору и оплот своей веры, что, хотя и был до глубины души потрясен своей первой исповедью на его земле, его убеждений она не сокрушила. Он счел, что, если вместо успокоения и утешения ему был ниспослан только внутренний раздор и борьба, значит на то воля Божия, и склонился перед неисповедимой волей Его, и слепо вознес хвалу за это таинственное откровение. Если так послушно смирялся перед Господом и так беспрекословно верил сильный, повидавший жизнь мужчина, то стоит ли удивляться восторженным иллюзиям невинной, доверчивой девочки?

Агнесса и ее бабушка достигли Рима, как раз когда сумерки угасали и воцарялась ночь, и хотя Агнесса, охваченная религиозным воодушевлением, жаждала немедля отправиться к святыням и припасть к алтарям и гробницам, старуха Эльза запретила ей и думать об этом до наступления утра. Поэтому вместе с несколькими другими паломниками, пришедшими в город, они проследовали в церковь, нарочно устроенную, дабы дать им приют: при церкви этой паломникам отводились большие опочивальни и состояли члены особого религиозного ордена, которым вменялось в обязанность прислуживать странникам и обеспечивать всем необходимым. Это религиозное установление принадлежит к числу древнейших в Риме, а среди римских граждан считается особо достойным и благочестивым деянием участвовать в приеме паломников на Страстной седмице. Сюда приходят даже принцы и принцессы, смиренные и умалившиеся, взявшие на себя послушание угождать верующим странникам, они вливаются в ряды простолюдинов, величают друг друга братьями и сестрами и соперничают друг с другом, наперебой предлагая свои услуги этим гостям церкви.

Когда Агнесса с бабушкой явились в означенный храм, несколько этих добровольных помощников уже поджидали их. Все заметили Агнессу, выделявшуюся в толпе паломников своей нежной красотой и восторженным выражением лица.

Как только они вошли в общую приемную, отведенную в церкви для набожных странников, на них обратила внимание высокая дама в глубоком трауре, которую сопровождала служанка: госпожа и прислужница беседовали доверительным тоном, свидетельствовавшим, что их связывали довольно тесные, скорее дружеские отношения.

– Взгляни-ка, Мона, что за небесные черты! Это чудесное дитя словно озаряет свет Господней благодати! Как посмотрю на нее, на сердце делается теплее.

– Воистину, – подтвердила старая служанка, вглядываясь в паломницу на другом конце покоя. – И не удивительно, что вы так ей сочувствуете: бедная овечка проделала далекий путь! Но, Пресвятая Дева, что-то у меня закружилась голова! Как странно! Это дитя кого-то мне напоминает. Госпожа, поглядите, может быть, вам придет на ум, кого именно?

– Мона, ты права. У меня такое же впечатление; как ни странно, мне кажется, я видела где-то похожее лицо, но кто это был или где это было – не припомню.

– А что бы сказала моя госпожа, если бы я осмелилась утверждать, что она похожа на нашего дорогого принца, упокой Господь его душу?

– Мона, и вправду, все так и есть, – откликнулась госпожа, пристальнее вглядываясь в лицо юной паломницы. – Как странно! Да, это черты нашего княжеского рода, а ведь она крестьянка! Она из Сорренто, судя по платью, весьма нарядному! А эта старуха, наверное, ее мать. Я сама буду о ней заботиться, а ты, Мона, прислуживай ее матери.

С этими словами принцесса Полина прошла по залу и, с любезным видом наклонившись к Агнессе, взяла ее за руку, поцеловала и проговорила:

– Добро пожаловать в дом Отца нашего, дорогая моя сестрица!

Агнесса подняла большие задумчивые глаза на женщину, что остановилась перед ней. Лицо у этой римлянки было изжелта-бледное и исхудалое, недуги и горести провели на ее челе глубокие морщины, но все черты ее отличались благородством, и в них еще читались следы былой красоты; все поведение, голос и манеры ее говорили о достоинстве и значительности. Инстинктивно Агнесса почувствовала, что эта дама по своему происхождению и воспитанию превосходила всех, с кем до сих пор ее сводила жизнь.

– Пойдем со мною, – пригласила дама, – а о ней… О твоей матери…

– Это моя бабушка, – вставила Агнесса.

– Что ж, значит, о твоей бабушке, милое дитя мое, позаботится моя добрая сестрица Мона, вот она.

Принцесса Полина, с нежностью взяв ладонь Агнессы, положила ее на сгиб своей подставленной руки, и так, держа ее под руку, ласково, с улыбкой поглядела на нее сверху вниз.

– Ты очень устала, милая моя?

– О, нет-нет! – воскликнула Агнесса. – Я так счастлива, так несказанно рада быть здесь!

– Но ты прошла такой долгий путь!

– Да, из Сорренто, но я привыкла много ходить пешком! Дорога не показалась мне такой долгой, ведь моя вера укрепляла меня! Мне так хотелось поскорее прийти домой!

– Домой? – переспросила принцесса.

– Да, ведь в Риме – дом души моей, обитель дорогого отца нашего папы.

Принцесса вздрогнула, на миг с удивлением воззрившись на свою подопечную, однако, заметив безмятежное, доверчивое выражение ее лица, вздохнула и предпочла промолчать.

– Поднимись со мною наверх, – предложила она, – позволь мне поухаживать за тобой.

– Как вы добры, моя госпожа! – умилилась Агнесса.

– Я не добра, дитя мое, я всего лишь недостойная сестра твоя во Христе. – И с этими словами дама отворила дверь в покой, где вдоль стен уже сидели несколько паломниц, каждая вверившись заботам своей особой попечительницы.

У ног каждой паломницы стояла умывальница[120], и, когда они заняли все места, в зал вступил кардинал в богослужебном облачении и стал произносить молитвы. Все благородные дамы опустились на колени у ног избранных ими паломниц, осторожно сняли с них изношенные и запыленные башмаки и чулки и принялись омывать им ноги. Это был не пустой жест вежливости, а настоящее, тщательное мытье ног тем, кто очень и очень в этом нуждался. Пока длился этот обряд, кардинал читал из Евангелия о том, как более Великий, чем все они, мыл ноги ученикам своим, говоря: «Если Я, Господь и Учитель, умыл ноги вам, то и вы должны умывать ноги друг другу»[121]. Затем все хором повторили «Отче наш», и каждая знатная госпожа облобызала ноги, что только что омыла, а потом облачила их взамен рваных и запачканных в крепкие, прочные чулки и башмаки, дар христианской любви. Каждая дама проводила свою подопечную в трапезную, где их поджидали накрытые столы, уставленные угощениями, которые дозволялось вкушать в Великий пост. Каждая дама посадила свою протеже за стол и стала прислуживать ей за ужином, выполняя все ее желания, а потом, когда настало время сна, паломниц пригласили в опочивальни.

Принцесса Полина оказывала все эти услуги Агнессе со столь проникновенной серьезностью, что быстро расположила ее к себе. Юная девица и вправду вообразила, будто попала в ту блаженную христианскую общину, о которой мечтала и в которой и богатые и высокородные через посредство любви Христовой делались слугами бедных и незнатных, и на протяжении всех этих обрядов она пребывала в состоянии едва ли не экстатического восторга. Как чудно принимают ее в священном городе! Как сладостно прийти в любящие объятия великой христианской семьи, объединенной милосердием и благотворительностью, истинными узами совершенства!

– Пожалуйста, скажите мне, добрая госпожа, – попросила после ужина Агнесса, – кто этот достойный священнослужитель, что молился с нами вместе?

– Ах, это… Это кардинал Капелло, – отвечала принцесса.

– Я бы хотела поговорить с ним, – сказала Агнесса.

– О чем, дитя мое?

– Я хотела спросить у него, когда и как я могла бы быть допущена к нашему дорогому отцу папе, ибо меня тревожит нечто такое, что я могу открыть ему одному.

– Бедная моя сестрица, – произнесла принцесса, весьма растерянно и недоуменно, – тебе неведомо, как устроен мир. То, о чем ты говоришь, невозможно. Папа – великий вельможа, светский правитель и царь над всеми нами.

– Мне это известно, – отвечала Агнесса, – но ведь и Христос – царь над всеми нами, а любая душа может приникнуть к нему.

– Я не могу объяснить этого тебе, – промолвила принцесса, – сейчас нет времени. Но я еще увижусь с тобой. Я пошлю за тобой и приглашу к себе, и у меня мы поговорим о многом таком, что тебе надобно бы знать. А еще обещай мне, милое дитя, не пытаться делать ничего подобного, пока я не поговорю с тобой.

– Хорошо, обещаю, – произнесла Агнесса, устремив на принцессу взгляд покорный и любящий и целуя ее руку.

Ее порыв был столь умилителен, ее большие, ласковые и темные, как у лани, глаза – столь доверчивы в своей невинной нежности, что знатная госпожа была невольно тронута.

– Да благословит тебя Богоматерь, дитя мое! – проговорила она, возлагая руку на ее голову и склоняясь поцеловать ее чело.

Принцесса рассталась с ней на пороге опочивальни.

Знатная госпожа и ее служительница вышли из церковных дверей и направились к ожидавшему их поблизости паланкину. Они уселись совершенно безмолвно и столь же безмолвно двинулись по улицам древнего, слабо освещенного города и выехали из главных ворот на широкую равнину Кампаньи, раскинувшуюся за городскими стенами. Вилла принцессы располагалась на холме, на некотором расстоянии от города, и ночной путь туда проходил по местности величественной и уединенной. Они ехали по древней Аппиевой дороге, вымощенной плитами, по которым некогда с грохотом проносились еще колесницы императоров и патрициев, а по обеим ее сторонам на фоне ясного неба выделялись мрачные, призрачные громады – гробницы уже других эпох. Заброшенные руины, поросшие густым кустарником, окутанные диким виноградом, в котором вздыхал и шелестел ночной ветер, они могли показаться обиталищем неупокоенных духов, и, проезжая мимо, принцесса содрогнулась и, перекрестившись, мысленно повторила молитву, что защищает от демонов, ходящих по безводным местам, ища покоя и не находящих[122].

Робкая и боязливая, эта высокородная дама страдала от тщательно таимого в душе страха и одиночества. Бездетная вдова слабого здоровья, происходившая из семьи, большинство представителей которой были самым жестоким образом разорены, изгнаны или уничтожены папой и его алчными детьми, она чувствовала, что на нее, беззащитную и беспомощную, в любой миг может обрушиться удар и что она постоянно подвергается незримой опасности, ведь будет довольно малейшего повода, чтобы навлечь на нее немилость завистливых и гневных Борджиа, которая уже погубила большинство ее родственников. В жизни у нее не осталось иного утешения, кроме религии, к таинствам и обрядам которой она была привязана всем сердцем, одиноким и истерзанным; но даже ее веру омрачало знание о темной стороне церкви, на которую она не могла закрывать глаза. Ее собственное семейство было слишком приближено к Святому престолу, чтобы не замечать низкие интриги, посредством которых священный и возвышенный сан главы христианской церкви покупали и продавали, словно рыночный товар. Гордыня, разврат и жестокость тех, кто правил в Риме от имени Христа, внезапно вспомнились ей, являя разительный контраст с безыскусной, простодушной верой крестьянки, с которой она только что рассталась. Духовные наставники столь основательно приучили ее не рассуждать, не полагаться на собственный разум и не подвергать сомнению суждения старших, что она даже не осмеливалась задумываться о фактах столь очевидных и столь возмутительных: она, скорее, содрогалась при виде того, что не могло укрыться от ее взора, и при мысли о том, что не могло ее не встревожить, и лишь боялась, что это знание может стоить ей спасения души, и ехала домой в паланкине, трепеща и молясь, словно испуганное дитя.

– Моей госпоже дурно? – с беспокойством осведомилась старая служанка.

– Нет, Мона, нет, я стражду душой.

– А что угнетает мою госпожу?

– Ах, Мона, то же, что и всегда. Завтра Вербное воскресенье, и мне предстоит узреть в святых местах убийц и разорителей моих близких. Ах, Мона, что же делать христианам, если святыни сейчас в руках подобных злодеев? Каким утешением для меня было омыть ноги этих бедных, незнатных паломниц, которые прошли тем же путем, что и в древности святые, но что я почувствовала, когда это бедное дитя заговорило об аудиенции у папы!

– Да, – согласилась Мона, – это все равно что послать овечку за духовным наставлением к волку.

– Ах, какой же искренней, простодушной веры исполнено это бедное дитя! Разве глава Христианской церкви не должен быть таким, каким она его видит? Ах, в старину, когда Римская церковь была неимущей и преследуемой, папы и вправду были для верующих любящими отцами, а не надменными властителями.

– Дорогая моя госпожа, – вмешалась служанка, – молю вас, вспомните: и у стен есть уши. В любой миг нас без разговоров могут выгнать на улицу, чтобы освободить ваш дом для кого-нибудь из присных Борджиа.

– Что ж, Мона, – не без запальчивости откликнулась дама, – я уверена, что распускала язык не больше тебя.

– Матерь Божья! Воистину все так, но в чужих устах самые невинные слова кажутся опаснее. Она и вправду хорошенькая, как вы сказали, а вот ее бабушке палец в рот не клади. Она римлянка и жила здесь в молодости. Она сказала, что малютка родилась где-то поблизости, но больше я ничего у нее не выведала: она упрямо молчала, и хоть клещами из нее что-нибудь вытащи.

– Мона, я завтра останусь дома, а ты сходи в странноприимный дом, найди девицу и ее бабушку и привези их ко мне. Я объясню малютке, как себя вести.

– Будьте уверены, – проговорила Мона, – ее бабушка знает, что на самом деле творится в Риме, не хуже нас с вами, не зря же она научилась держать язык за зубами.

– Так или иначе, привези ее ко мне, мне очень любопытно было бы с нею поговорить.

– Все сделаю, как прикажете, – отвечала Мона.

Глава 28

Вербное воскресенье

На следующее утро после прихода в Рим Агнессу пробудили ото сна торжественные, глубокие раскаты колокола, от которых, казалось, трепетал самый воздух и которые чередовались с протяжными, печальными звуками песнопений. Спала она крепко, утомленная долгим путешествием и убаюканная тем ощущением тишины и безмятежности, что нередко охватывает нас, когда после долгих, тягостных трудов мы наконец достигаем желанной цели. Она пришла в Рим, и была принята с распростертыми объятиями в обители святых, и стала свидетельницей того, как даже люди высочайшего происхождения, уподобляясь простотой и смирением Христу, служат бедным. Разумеется, она попала в дом Божий и приблизилась к вратам небесным, а колокольный звон и напевы гимнов, проникавшие в ее сны, естественным образом представлялись ей игрою ангелов на арфах и далеким эхом вечных славословий, провозглашаемых хорами блаженных. Она поднялась с постели и оделась, трепеща от радости. Она преисполнилась надежды, что каким-то удивительным образом это многообещающее начало завершится полным осуществлением всех ее желаний и что все ее молитвы будут услышаны.

– Что ж, дитя, – сказала старуха Эльза, – ты, кажется, неплохо выспалась: вид у тебя свежий, ни дать ни взять маргаритка.

– Самый воздух этого святого места вселяет в меня силы, – с восторгом отвечала Агнесса.

– Не то со мной, – пожаловалась Эльза. – У меня до сих пор кости ломит от всех этих хождений, но, думаю, нам ничего не остается, кроме как обойти все эти святыни и там побывать, и сям, и на те холмы взобраться, и на эти, и на всех богослужениях побывать. А уж не я ли такого вдоволь нагляделась, пока жила здесь.

– Дорогая бабушка, если вы устали, то почему бы вам не отдохнуть? Я и одна могу выйти в город. Со мной не случится ничего плохого. Я могу присоединиться к любым паломникам, которые пойдут к тем святым местам, где мне хотелось бы поклониться.

– Еще чего выдумала! – воскликнула Эльза. – Уж о Риме-то я знаю побольше тебя, и не за что не пущу тебя одну, и не отлучусь от тебя ни на минуту; так что, если непременно хочешь идти к святыням, я пойду с тобой, и, возможно, это послужит к моему душевному здравию.

– По крайней мере, мне так кажется, – добавила она, глубокомысленно помолчав.

– А какой чудесный прием оказали нам вчера вечером! – восхитилась Агнесса. – Знатная госпожа была так добра ко мне!

– Да уж, с этим не поспоришь, – согласилась Эльза, кивая головой. – Но в самой своей доброте знать неискренна, не забывай. Аристократы оказывают нам благодеяния не из любви, но потому, что чают войти в Царствие Небесное, омывая нам ноги и уделяя малую толику от своего богатства.

– Ах, бабушка! Как ты можешь так говорить? – возразила Агнесса. – Если кто и говорил с нами ласково, если кто и обращался с нами, как с равными, то это та самая знатная госпожа.

– Да, а потом она укатила в своей роскошной карете, весьма довольная собой, а тебе оставила в подарок пару чулок да башмаков, – это тебе-то, а ведь ты могла бы точно так же жить во дворце и разъезжать в карете.

– Нет, бабушка: она сказала, что пошлет за мной, потому что хочет со мной поговорить.

– Она сказала, что пошлет за тобой? – повторила Эльза. – Что ж, право, это странно, это удивительно! – задумчиво добавила она. – Но поспеши, дитя, нам надобно поскорее позавтракать и помолиться, а потом пойти поглядеть на папу и всех важных птиц, что составляют его свиту.

– Да, конечно! – с радостью подхватила Агнесса. – Ах, бабушка, какое же это будет благословенное зрелище!

– Да, дитя, а уж какое величественное и торжественное, и словами не описать: он ведь предстанет перед народом под пышным балдахином, да со всеми регалиями, да со служителями в разноцветных ливреях и в страусовых перьях, да под звуки труб и фанфар, – во всем христианском мире не найти короля, который выступал бы так горделиво и так кичился своей властью.

– Ни один король во всем христианском мире не достоин пышности и великолепия больше, чем он! – объявила Агнесса. – Через него правит Господь!

– Много ты знаешь, – сквозь зубы процедила Эльза, и они отправились в путь.

Римские улицы, по которым они шли, были сырыми и темными, словно погреб, грязными и плохо мощенными, но Агнесса не замечала этого и не ощущала никаких неудобств: даже если бы они, подобно Небесному Иерусалиму, были выложены чистым, как прозрачное стекло, золотом[123], она не могла бы преисполниться веры более пылкой и ревностной.

Рим в любую эпоху являет собой пеструю смесь самых причудливых одеяний, пантомиму изменчивых сценических эффектов, из которых состоят религиозные церемонии. Впрочем, ни один обряд, ни одно облачение, ни один гимн не кажутся странными, непонятными и неожиданными, поскольку никто точно не знает, какой религиозный орден они представляют, исполнению какого личного обета служат и для чего в принципе предназначены. Поэтому ни Агнесса, ни Эльза не удивились, когда, выходя со двора странноприимного дома на улицу, столкнулись с похожим на призрак человеком, облаченным с головы до ног в белую саржевую рясу, с остроконечным куколем из той же материи, полностью скрывавшим голову и лицо. Сквозь два круглых отверстия, прорезанных в этом жутковатом капюшоне, виднелись лишь черные глаза, сверкающие тем демоническим блеском, который производит столь зловещее, сверхъестественное впечатление, если не видно самого лица. Когда они выходили, человек в белом балахоне с грохотом потряс коробом, на котором были изображены страдания несчастных, воздевающих руки из охватывающих их алых языков пламени, тем самым давая понять, что он собирает милостыню для душ, томящихся в чистилище. Агнесса и ее бабушка опустили в прорезь короба по мелкой монетке и пошли своей дорогой, но человек в белом балахоне, немного отстав, двинулся за ними, стараясь не потерять их из виду.

Энергично толкаясь и протискиваясь между зеваками, Эльза сумела занять себе и внучке места на площади перед церковью, в первом ряду, мимо которого как раз и должна была пройти торжественная процессия. На папский выход собралась посмотреть толпа самая пестрая, в которой мелькали люди всевозможного звания и состояния, облаченные в самые разные одежды, в том числе предписываемые религиозными орденами и священническими обязанностями: то тут, то там виднелись куколи и капюшоны францисканцев и доминиканцев, живописные головные уборы крестьянок из различных областей Италии, плюмажи и брыжи более утонченной знати; среди собравшихся выделялись и странные причудливые наряды чужеземцев, прибывших со всех концов света, ибо на Святую седмицу, как на древнееврейскую Пасху, стекались во множестве парфяне, мидяне, еламитяне, обитатели Месопотамии, критяне, арабы, которые сливались в одном всеобщем поминальном обряде.

В числе этих многочисленных странных паломников, теснившихся вокруг, Эльза заметила человека в белом балахоне, который последовал за ними и остановился у них за спиной, однако она решила, что это случайное совпадение.

Но вот на площадь с достоинством ступила великолепная, пышная процессия, в пурпуре, сияющем золоте, страусовых перьях и сверкающих самоцветах: казалось, будто самые недра земные были опустошены, а человеческое искусство и воображение дошли до предела своей изобретательности, выдумывая все, что только возможно блистательного и поразительного, дабы украсить сокровищами наместника Христова и его свиту, – и, с шелестом, напоминающим о колеблемых ветром спелых колосьях, вся эта толпа опустилась на колени, когда папский кортеж прошествовал мимо. Агнесса тоже преклонила колени, сжав руки и с благочестивым восторгом взирая на главу церкви Христовой, образ которого бережно хранила в душе, и так, стоя на коленях, возведя очи горе, зарумянившись от воодушевления, привлекла своей красотой внимание не одного участника процессии.

– Вот такую натурщицу искал наш учитель, – сказал красивый молодой человек в богатом одеянии черного бархата, судя по его облачению, занимавший при папском дворе должность первого камергера.

Молодой человек, к которому он обращался, без стеснения бросил взгляд на Агнессу и отвечал:

– Да, хорошенькая малютка, до чего к лицу ей благочестие!

– А потом, если ее соответствующим образом нарядить, из нее выйдет не только недурная святая, но и славная нимфа, – добавил первый.

– Скажем, Дафна, – со смехом подхватил его товарищ.

– Да и лавром она не обратится, – заключил первый. – Надобно не упускать ее из виду.

И, проходя через церковные врата, он поманил придворного служителя, прошептал ему что-то на ухо и указал на Агнессу, небрежно махнув через плечо рукой.

После этого служитель принялся неусыпно и неотступно следить за нею, держась поблизости, чтобы не потерять ее из виду, когда толпа верующих, желающих поучаствовать в богослужении, внесла ее в церковь.

Последовала долгая и ослепительная церемония, во время которой папа Александр Шестой, подобно некоему восседающему на престоле языческому богу, принимал почести от посланников всех христианских народов, от глав всевозможных духовных орденов, от полководцев, правителей, принцев и аристократов, облаченных в самые яркие и богатые одеяния, усыпанные самыми роскошными драгоценностями, в уборах, украшенных самыми пышными страусовыми перьями, какие только могла даровать земля, преклоняли колени и смиренно лобызали ногу папы, а в награду получали от него пальмовую ветвь. Тем временем сладостные голоса невидимых певчих прославляли простое, незаметное событие, которое увековечивали вся эта роскошь и великолепие, – вход в Иерусалим Иисуса Христа: в те времена он въехал в город верхом на осле, смиренный и скромный, Его ученики полагали на дорогу перед ним одежду, и множество людей приветствовали и величали Его с пальмовыми ветвями в руках; а затем Он был схвачен, судим, осужден на жестокую казнь. Впрочем, ослепленная блеском, завороженная толпа, неотрывно следившая благоговейным взглядом за великолепным, пышным обрядом, мало задумывалась о том, сколь великий и горестный контраст являет он истинному входу Христову в Иерусалим и сколь непохоже пришествие этого Малого и Сирого, обреченного на муки и смерть, на торжествующее, ликующее, горделивое и надменное, поражающее роскошью и богатством явление того, кто провозгласил себя Его наместником на земле.

Но для чистых все чисто[124], и потому Агнесса видела в этом величественном ритуале только воплощение всех добродетелей, небесного милосердия и неземной доброты и всей душой жаждала приблизиться к папе и прикоснуться к краю его блистающих риз. Ее восторженному воображению представлялось, будто отворились небесные врата и она услышала чудесную музыку и узрела царей и первосвященников вечного, неземного храма, шествующих под сводами разноцветной радуги, среди розовеющих в лучах заката облаков. От зрелища этого великолепного, пышного обряда, от торжественных звуков хоралов все ее существо пришло в состояние радостного волнения, словно загорелось и засияло, как алтарный уголек, грудь ее вздымалась, глубокие глаза ее широко распахнулись и увлажнились, засверкав звездным блеском, щеки залил яркий румянец; она не замечала, сколь часто обращаются к ней чужие взоры, не слышала, как незнакомцы восхищенно перешептываются, провожая глазами каждое ее бессознательное, безотчетное движение. «Ecco! Eccola!»[125] – повторяли окружающие ее верующие, однако их восторженный шепот точно не долетал до нее, оставляя безучастной.

Когда наконец обряд завершился, толпа хлынула из церкви, чтобы посмотреть, как удаляются прелаты и сановники. На площади закружился настоящий водоворот ослепительных карет, лакеев в сияющих ливреях, гарцующих коней под золотыми, алыми, пурпурными чепраками, свит кардиналов, принцев, аристократов и посланников, всколыхнулось настоящее море шумных, суетящихся, торопливых зевак, пилигримов, плебеев.

Внезапно до плеча Агнессы дотронулся слуга в роскошной алой ливрее и властным тоном потребовал:

– Девица, ступай со мной!

– Куда это? – возмутилась Эльза, с силой хватая внучку за руку.

– Ты с ума сошла? – хором прошептали Эльзе две-три женщины низкого звания. – Разве ты не знаешь, кто это? Молчи, если не хочешь расстаться с жизнью!

– Я пойду с тобой, Агнесса, – решительно объявила Эльза.

– Нет, не пойдешь, – дерзко возразил ливрейный слуга. – Мне велено привести только девицу, и никого больше.

– Это служитель папского племянника, – прошептал Эльзе на ухо чей-то голос. – Скажешь еще хоть слово – и тебе вырвут язык!

И тотчас же несколько дюжих простолюдинок подхватили Эльзу и буквально отнесли в задние ряды.

Агнесса оглянулась и улыбнулась ей доверчивой, невинной улыбкой, а потом двинулась вслед за слугой к самому роскошному экипажу и скрылась из глаз.

Эльза почти обезумела от страха и бессильной ярости, но тут кто-то зашептал ей в самое ухо чуть слышно, но убедительно. Это был тот же самый человек в белом балахоне, что шел за ними с самого утра.

– Тихо, молчи и не оборачивайся, но слушай внимательно, что я тебе скажу, – произнес он. – За твоей внучкой следят люди, которые спасут ее. Ступай восвояси. Дождись вечерни, а потом приходи к воротам Сан-Себастьяно; сделай, как я сказал, и все будет хорошо.

Обернувшись, Эльза никого не увидела, но заметила вдалеке белую фигуру, тотчас же смешавшуюся с толпой.

Она вернулась в свой странноприимный дом, потрясенная и безутешная, и первой, кто встретил ее там, оказалась старуха Мона.

– Доброе утро, сестрица! – поздоровалась она. – Знаешь ли, а ведь меня послали сюда со странным поручением. Ты с внучкой так полюбилась принцессе, что она настояла, чтобы я привезла вас к ней на виллу. Я всю церковь обыскала утром, но так вас и не нашла. Куда же вы запропали?

– Мы были там, на службе, – в смущении проговорила Эльза, не решаясь упомянуть о том, что произошло с ними на самом деле.

– Хорошо, а где же твоя малютка? Собирай ее: кони ждут. До виллы надо еще добраться, она довольно далеко от города.

– Увы! – отвечала Эльза. – Я не знаю, где она.

– Пресвятая Дева! Как же так? – потрясенно спросила Мона.

Эльза, движимая потребностью открыться кому-то и так облегчить душу, села на ступени церкви и, ничего не утаивая, поведала все сострадательной Моне.

– Подумать только! – поразилась старая служанка. – Конечно, в наши дни ничему не приходится удивляться, никто, отходя ко сну, не знает, что случится наутро, но это уже уму непостижимо!

– Как ты думаешь, – спросила Эльза, – могу я надеяться, что этот странный человек сдержит свое обещание и спасет ее?

– Нам только и остается, что уповать на это, – отвечала Мона.

– Если бы ты тоже могла прийти вечером к воротам Сан-Себастьяно и отвезти нас к своей госпоже! – вздохнула Эльза.

– Что ж, я подожду, ведь моя госпожа привязалась к твоей малютке, а с сегодняшнего утра только о ней и говорит. и все после визита монаха-капуцина, тот пришел к ней и долго беседовал с нею с глазу на глаз, а когда он удалился, я нашла госпожу чуть не в обмороке, и она принялась настаивать, чтобы я немедленно привезла малютку к ней, и мне потребовалось немало времени, чтобы убедить ее, что малютку можно доставить к ней и после службы. Сколько сил я потратила, разыскивая вас в толпе!

Тут старухи отвлеклись от печальных тем и углубились в приятные сердцу сплетни, сидя на старых, поросших мхом и травой ступенях и глядя в раскинувшееся над пожелтевшими от лишайника крышами голубое весеннее небо, где взмывали в вышину и кружились в нежном, теплом солнечном свете стаи голубей. Такая чудная погода навевала мысли только о солнце, тепле и цветах, и Эльза, сколь ни опечалено было ее сердце, сколь ни терзали ее мрачные предчувствия, невольно ощутила ее благотворное влияние. Рим, столь роковым образом лишивший ее покоя, все же обладал сильнейшими чарами, способными утешать и убаюкивать любого, в том числе и ее. Существует ли горе или тревога, которой под силу противиться волшебству солнечного и ясного весеннего римского дня?

Глава 29

Ночная скачка

Вилла принцессы Полины принадлежала к числу тех идиллических, безмятежных, поистине райских мест, которых много можно найти в уединенных, пленительных окрестностях Рима. Они столь прекрасны, столь нетронуты, столь тихи, эти виллы! Природа там пребывает в столь совершенной гармонии с искусством, что созерцателю они представляются скорее не делом рук человеческих, а некоей частицей Аркадии, чудесным образом сохранившейся в неприкосновенности до наших дней. Там посетителя встречают причудливые террасы, затененные подстриженным остролистом, под ветвями которого даже в самые знойные полдни царят сумерки; там взору созерцателя открываются длинные дорожки, проложенные сквозь заросли, где среди обломков мраморных статуй, за столетия позеленевших от мха, цветут фиолетовые облака цикламенов и мирт с его блестящими листьями и бледно-голубыми звездочками соцветий-созвездий, выделяющихся в густой тени. Повсюду слышится голос воды, вечно лепечущей, вечно убаюкивающей, наученной искусством стекать по множеству затейливых каскадов, то стремительно несясь вниз по мраморным ступеням, скользким от зеленой осоки, то взметаясь фонтаном серебристых брызг, то вливаясь в прохладное тихое озерцо, словно зеркало отражающее деревья и цветы где-то глубоко внизу, в каком-то волшебном подводном мире. Есть там и широкие лужайки, где траву весной покрывает настоящая радуга анемонов, белых, розовых, фиолетовых, пурпурных, пестрых, полосатых, крапчатых, повторяющих все изменчивые оттенки закатных облаков. Есть там и мягкие покатые холмы, усыпанные сиреневыми и белыми фиалками, крупными и яркими, и деревья, увитые плющом, который всюду разбрасывает свои извилистые побеги, сплетая свои темные изящные листья и ярко-зеленые молодые веточки с цветами и листьями других растений во всех тенистых местах.

В наши дни эти прелестные виллы сделались обителью не только красоты и безмятежности, но и незримого страшного зла: под сенью их, подобно коварному демону, затаилась малярия, вечно простирающая над ними свои невидимые, смертоносные крылья. А в описываемые времена на чудесах виллы, где жила принцесса, лежало проклятие не менее ужасное: их поражала малярия страха.

С усыпанной гравием террасы перед парадным входом сквозь арки подстриженного остролиста открывался вид на Кампанью с ее плавно колеблющимися под легким ветром мягкими лугами, напоминающими ленты всех оттенков зеленого, и на далекий Рим, колокола которого, казалось, вечно наполняли трепетом самый воздух. Здесь на протяжении всего долгого солнечного полдня, пока Эльза и Мона ворковали на церковных ступенях, принцесса Полина беспокойно расхаживала взад-вперед, то и дело поглядывая на ведущую в город дорогу, где должны были появиться ожидаемые ею гости.

Этим утром у нее побывал отец Франческо и передал ей послание умирающего престарелого капуцина, из которого явствовало, что юная девица, столь приглянувшаяся ей, приходится ей близкой родственницей. Возможно, если бы ее семейство по-прежнему пребывало на вершине могущества и славы, она бы с негодованием отвергла самую мысль о существовании родственницы, появившейся на свет в результате мезальянса, но теперь она, представительница изгнанного и разоренного рода, обретающая утешение только в религии, увидела в этом событии возможность искупить вину за один из тяжких грехов, совершенных ее близкими. Красота и обаяние ее юной родственницы тоже сыграли немалую роль в том, что ее одинокое сердце, лишенное поддержки естественных уз, потянулось к этой девочке. Принцесса жаждала полюбить кого-нибудь, а обнаружив законный предмет семейной привязанности, словно прервала скучную, монотонную череду своих дней, и потому послеполуденные часы, проведенные на террасе, показались ей невыносимо долгими, и потому она неотрывно глядела в сторону Рима, вслушиваясь в звон его колоколов и гадая, почему никто не появляется на дороге.

Солнце зашло, и вся широко раскинувшаяся равнина предстала морем, каким оно бывает в сумерках, простирающимся чередой розовых, лиловых и пурпурных, смутно видимых полос, а над этим призрачным «морем» воздвигся древний город, величавый, уединенный и печальный, как зачарованный остров в волшебной стране, и вокруг его громады, обрамленной сиянием последних, угасающих солнечных лучей, бились, как волны иного, уже воздушного океана, звуки далеких колоколов. Сейчас сюда долетает из сотен римских церквей благовест к вечерне, и принцесса присоединяет свои молитвы к тем, что возносят где-то далеко римские верующие, и тщится утишить свою тревогу, шепча благочестивые слова. Сумерки постепенно угасают, и вот уже Кампанья превращается в море кромешно-черное, и далекий город возвышается темной скалой на фоне мерцающего неба, и принцесса скрывается во дворце, и беспокойно ходит по просторным залам, останавливаясь то у одного окна, то у другого послушать, не донесется ли чаемый стук копыт. Под ногами ее расстилается прохладный мозаичный пол, изображающий пляску смеющихся амуров. Сверху, с потолка, взирают покоящиеся на ярких, разноцветных облаках Аврора и горы[126]. Журчание фонтанов в напряженной тишине доносится из парка столь отчетливо, что можно угадать особый голос каждого. Вот шум мощной, высоко взлетающий струи, что вздымается из мраморной раковины и низвергается в широкий бассейн, где серебристые лебеди плавают и плавают непрестанно по кругу, точно зачарованные; другой звук, потоньше, издает струя послабее, брызги которой увлажняют фиалковые бордюры на аллее из кустарника; а вот и еще один, лепет мелкого ручейка, стекающего по мраморным ступеням каскада в озерцо. Каким завороженным, печальным кажется говор их струй в ночной тишине! В тенистых зарослях свистит и щелкает соловей, из сада время от времени приплывает мускусный аромат цикламена, окутывая обитателей виллы благовонным облаком и странным образом мгновенно рассеиваясь, как это обычно бывает с запахами цветов ночной порой.

Наконец принцессе кажется, будто она слышит далекий стук копыт, сердце у нее начинает бешено биться, и она приходит в неописуемое смятение: она то улавливает заветный звук, то тщетно силится его различить, – это поднимающийся ветер, пролетающий над равниной Кампаньи, со стоном уносит его прочь. Она подходит к двери и устремляет взгляд во тьму. Да, теперь она отчетливо слышит конский топот, быстрый и мерный, перестук копыт множества лошадей, стремительно скачущих по дороге. Но не могут же поднять такой шум несколько слуг, которых она отправила в Рим? И она содрогается от смутного страха. Что, если это посланцы тирана везут известие, грозящее ей темницей и казнью? Она зовет служанку и велит ей принести в гостиную свечи. Еще несколько мгновений – и вот к дому приближается теперь уже нестройный конский топот, и до нее доносятся голоса ее служителей. Она выбегает на веранду, и на глазах у нее спешивается рыцарь, держа на руках Агнессу, бледную и едва ли не лишившуюся чувств. Старуха Эльза и Мона тоже слезают с коней вместе со слугами принцессы, но, как ни удивительно, их сопровождает отряд из нескольких сотен всадников.

Робкая и боязливая принцесса была столь потрясена и столь взволнована увиденным, что совершенно утратила присутствие духа и замерла, ничего не постигая и несказанно дивясь, а Мона тем временем, без церемоний расталкивая своих спутников, властно устремилась в дом и поманила за собой рыцаря, веля ему принести Агнессу в комнату и положить на диван, и они с Эльзой захлопотали вокруг девицы, всячески приводя ее в чувство.

Госпожа Полина, едва к ней хоть сколько-то вернулось самообладание, узнала в Агостино принца-изгнанника из семейства Сарелли, аристократического рода, который, как и ее близкие, пал жертвой ненависти и жестокости папы и его присных, а он в свою очередь узнал в ней дочь семейства Колонна.

Он отвел ее в комнатку по соседству с гостиной.

– Высокородная госпожа, – промолвил он, – мы товарищи по несчастью, и потому, полагаю, вы простите меня за то, что я нарушил ваше уединение, вторгшись сюда со своими людьми. Мы прибыли в Рим инкогнито, чтобы охранять и защищать эту бедную невинную девицу, которая нашла у вас приют.

– Синьор, – проговорила принцесса, – я вижу во всех этих событиях удивительный Промысел Господень. Я только что узнала, что эта девица – моя близкая родственница; не далее как сегодня утром это подтвердил на предсмертной исповеди монах-капуцин, некогда тайно соединивший узами брака моего брата с ее матерью. Он был совсем юн и поступил неблагоразумно, женившись на девице, которая была ему не ровней; однако впоследствии он совершил куда более тяжкий грех, отринув святое таинство и отвергнув жену, которая после того умерла от горя и позора, и, быть может, за эту вину и постигла его столь суровая Господня кара. Я бы хотела, насколько возможно, искупить его грех, сделавшись этой юной девице приемной матерью.

– Времена ныне столь неспокойные, смутные, – произнес Агостино, – что ей требуется защита куда более надежная, чем может дать ей любая женщина. Она по природе своей благочестива и добродетельна, но о грехе ей ведомо не более чем ангелу, никогда не покидавшему небес, и потому Борджиа завлекли ее в свое нечистое логово, откуда, с Господней помощью, мне удалось ее вызволить. Я, как мог, уговаривал ее не совершать паломничество в Рим и повторял, что здесь царят злоба и порок, но бедная малютка не верила мне и считала меня еретиком только потому, что я предупреждал ее; зато теперь она на собственном опыте убедилась, что я был прав.

Госпожа Полина вздрогнула от страха:

– Неужели вы и вправду дали отпор Борджиа? Какой ужас! Что же с нами станется?!

– Я тайно привел в Рим сотню воинов под чужой личиной, – отвечал он, – и нам удалось привлечь на свою сторону одного домашнего слугу Борджиа: с его помощью я проник к ним во дворец и увез ее. Клевреты Борджиа преследовали нас, между нами завязалась схватка на улицах, но тогда мы превосходили их числом. Некоторые из них долго гнались за нами. Однако оставаться здесь мы не можем. Как только она достаточно придет в себя, мы отступим в одну из наших горных крепостей, откуда, отдохнув, отправимся на север, во Флоренцию, и там у меня есть могущественные друзья, а у нее – дядя, монах святой жизни, на духовные наставления которого она очень полагается.

– Возьмите с собою меня, – взмолилась принцесса, затрепетав от ужаса. – Если станет известно, что вы нашли прибежище в этом месте, мне нельзя будет оставаться здесь ни минуты. Их шпионы уже давно следят за мною, они лишь дожидаются удобного повода отобрать у меня виллу, подобно тому как лишили всего имущества моих близких. Позвольте мне уйти вместе с вами. У меня есть во Флоренции свойственник, который давно убеждал меня бежать к нему, пока тучи не рассеются, ведь, конечно же, Господь не позволит злу властвовать вечно.

– Высокородная госпожа, я с готовностью предоставлю вам сопровождающих из своих людей, тем более что в таком случае у этой бедной девицы будет спутница и покровительница, как пристало ей по рождению, по отцовской линии. Она получила воспитание в монастыре, и душа ее – цветок чудесной красоты. Я должен объявить вам, что честно ухаживал за нею, надеясь взять ее в жены, и она согласилась бы, если бы ее не удержали от этого некоторые сомнения и колебания, а не избрать ли ей лучше духовную стезю, и я чаял рассеять их, прибегнув к помощи святого отца, ее дяди.

– Было бы в высшей степени уместно и достойно таким образом упрочить союз между нашими домами, – сказала принцесса, – в надежде, что когда-нибудь мы вернем себе былое могущество и богатство. Разумеется, какой-нибудь священнослужитель должен разобрать, точно ли так непреодолимы препятствия к браку, которые ставит перед нею ее духовное поприще, но я не сомневаюсь, что церковь окажется снисходительной матерью, когда благоприятный исход дела столь желателен.

– Если бы я женился на ней, – произнес Агостино, – то мог бы увезти ее подальше от сотрясающих сейчас Италию междоусобиц, раздоров и волнений во Францию, где у меня есть дядя, пользующийся расположением короля: он употребит все свое влияние, чтобы замирить нашу страну и обеспечить ей лучшее будущее.

Во время этой беседы всем прибывшим было предложено обильное угощение, а служителям принцессы – приказано собрать все ее украшения и ценные вещи и готовиться к внезапному отъезду.

Завершив поспешные сборы, Агостино, его воины и его спутницы покинули виллу принцессы, направляясь в уединенное убежище в Альбанских горах, которое Агостино и его люди избрали одним из мест встречи. Принцессу сопровождали в изгнание только несколько доверенных служанок и двое-трое слуг. Серебряную посуду и другие ценности зарыли в саду. После этого ключи от дома вручили седобородому дворецкому, который вместе со своей женой состарился на службе у этой знатной семьи.

Когда все было готово, уже настала полночь. Серебристые отблески луны играли между ветвями остролиста на аллеях и превращали струю большого фонтана в колеблющийся столп, словно сотканный из некоего облачного вещества, когда принцесса вывела свою племянницу на веранду. Их уже поджидали две небольшие смирные, но бойкие лошадки из конюшен принцессы, и Агостино посадил их в седло.

– Ничего не бойтесь, синьора, – сказал он, заметив, как дрожат руки пожилой аристократки. – Через несколько часов мы будем в полной безопасности, а я никуда не отлучусь от вас.

Потом, подняв Агнессу в седло, он вложил ей в руки поводья.

– Ты отдохнула? – спросил он.

Он обратился к Агнессе впервые с тех пор, как вырвал ее из рук Борджиа и их клевретов. Слова его были совсем просты и кратки, но никакие самые ласковые и нежные речи не могли бы выразить его преданность и заботу лучше, чем тон, которым эти слова были произнесены.

– Да, сударь, – твердо и решительно отвечала Агнесса. – Я отдохнула.

– Как по-твоему, ты выдержишь скачку?

– Я вынесу все, лишь бы бежать отсюда, – сказала она.

Весь отряд уже сел на коней и выстроился в определенном порядке. Впереди ехали несколько вооруженных воинов, далее Агнесса и ее тетушка, между ними – Агостино, а по бокам еще двое или трое его людей; Эльза, Мона и слуги принцессы скакали чуть отстав, а замыкали эту кавалькаду еще несколько вооруженных всадников.

Сначала путь их петлял по садам и паркам, прилегающим к вилле, переходя из света в тень и обратно, мимо величавых сосновых рощ, с пиниями, подобно пальмам, возвышавшимися над вершинами других деревьев, террасами, статуями и фонтанами, – и все это казалось таким прелестным в полночной тишине.

– Возможно, я покидаю эти места навсегда, – проговорила принцесса.

– Будем надеяться на лучшее, – произнес Агостино. – Господь не допустит, чтобы Апостольский престол и дальше оскверняла такая низость, бесстыдство и позор. Я потрясен тем, что ни один христианский государь до сих пор не вступился за честь христианской веры. Я слышал из надежных источников, что король Неаполитанский разрыдался, узнав об избрании папой этого мерзавца. Он сказал, что это возмутительно и угрожает самому существованию христианства. Он неоднократно отправлял мне тайные послания, полные сочувствия, но сам по себе он недостаточно силен, чтобы противостоять Борджиа. Мы должны возлагать надежды либо на короля Франции, либо на императора германского: может быть, на наш призыв откликнутся оба. Во Флоренции появился монах святой жизни, который удивительным образом вдохновляет сердца. Говорят, что в нем возродился присущий апостолам дар творить чудеса и пророчествовать и что он прилагает все усилия, чтобы созвать Церковный собор, дабы расследовать преступления Борджиа и их присных. Недавно, когда я уезжал из Флоренции, партия его противников ворвалась в монастырь и увела его. Я сам был тому свидетелем.

– Как?! – воскликнула Агнесса. – Неужели они ворвались в монастырь Сан-Марко? Мой дядя – тамошний монах.

– Да, и мы с ним плечом к плечу сражались с разъяренной толпой, когда она пыталась штурмом взять обитель.

– Дядя Антонио сражался! – изумленно повторила Агнесса.

– И женщины станут сражаться, если тому, что более всего им дорого, угрожает опасность, – сказал рыцарь.

С этими словами он обернулся к ней и в лунном свете увидел, как глаза ее засверкали, а на лице появилось смелое, решительное выражение, которое ему не приходилось видеть никогда прежде; однако она не произнесла ни слова. С глаз ее была грубо сорвана пелена, она с ужасом узрела посрамление и поругание того, чему простодушно, наивно поклонялась в святых местах земли, и это откровение, по-видимому, изменило все ее существо.

– Даже ты могла бы сражаться, Агнесса, – сказал рыцарь, – дабы спасти свою веру от позора.

– Нет, – возразила она, но тут же, собрав все свое мужество, добавила: – Но за веру я могла бы умереть. Я бы с радостью умерла вместе со святыми отцами и ради святых отцов, которые жаждут спасти честь христианской веры. Я должна поехать во Флоренцию, к дяде. Если он умрет за веру, я должна умереть вместе с ним.

– Ах, лучше останься в живых и научи меня веровать так! – произнес рыцарь, склоняясь к ней, словно бы поправить уздечку, и обращаясь к ней чуть слышно, едва ли не шепотом. В следующее мгновение он снова обернулся к принцессе и стал внимательно ее слушать.

– Мне кажется, – сказала она, – во Флоренции идет настоящая война и мы попадем в самое пекло.

– Да, но мой дядя заверил меня, что король Франции непременно вмешается и защитит святого отца. Надеюсь, что-то делается для него прямо сейчас. Возможно, я внесу свою лепту в его спасение.

Агостино говорил с бодростью и храбростью, столь свойственной юным. Агнесса робко подняла на него глаза. Какая перемена произошла в ее взглядах! Отныне она видела в нем не отбившуюся от стада овцу, не врага церкви Христовой, а покровителя святых отцов, защитника веры и христианских святынь, охраняющего их от поругания. Как же несправедливо она поступила с ним и как смиренно он воспринял эту несправедливость! Разве он не пытался предупредить ее об опасности, которая на каждом шагу будет подстерегать ее в этом растленном городе? Его предостережения, которые столь потрясли ее и которые она столь упорно не желала слушать, оказались правдой; она сама убедилась в этом; больше она не могла в этом сомневаться. Однако он последовал за нею и спас ее, рискуя собственной жизнью. Как же ей не любить того, кто так сильно любил ее, кто так поражал благородством и героизмом? Неужели полюбить такого, как он, – грех? Она припомнила зловещие предупреждения отца Франческо, мысленно сравнив их с радостным, светлым благочестием своего старого дяди. Каким же теплым, нежным, жизнеутверждающим было всегда его присутствие! Как вдохновляли ее на молитву, как вселяли в ее душу радость и уверенность, как побуждали обращать взор к небесам его наставления! И ведь это за него, и вместе с ним, и ради спасения его учителя сражался Агостино Сарелли, выступая одновременно против главы Христианской церкви, злодея и самозванца. Существовало и другое обстоятельство, которое хотелось ей обдумать во время этого ночного путешествия. Принцесса открыла ей тайну ее рождения, объявив ее своей близкой родственницей. Поначалу Агнесса не поверила своим ушам, ей показалось, будто она попала в какую-то чудесную грезу, сказку, но постепенно свыклась с этой мыслью. Она, по рождению и по крови, оказалась ровней своему возлюбленному, и отныне ее не будут окружать простые люди, в обществе которых она вращалась до сих пор. Она вспомнила о маленьком апельсиновом садике в Сорренто, об ущелье со старым мостом, об обители и сестрах и изумленно ощутила нежную, томительную печаль. Может быть, она никогда больше их не увидит. В этом новом, непривычном для нее состоянии ей снова мучительно захотелось встретиться и поговорить со своим старым дядей, чтобы он разъяснил ей, в чем заключаются ее обязанности.

Вскоре дорога пошла в гору, сделалась петляющей, трудной и каменистой, то тут, то там огибала скалы, время от времени терялась в тени оливковых рощ, призрачно-серых, шелестящих, со старыми, узловатыми деревьями, корни которых, точно змеи, извивались вокруг больших валунов, а листья серебрились в лунном свете всякий раз, когда их волновал ветер. Какие бы трудности и неудобства ни подстерегали в пути, ее рыцарь неизменно вел ее коня под уздцы, направлял и поддерживал ее, подхватывал, стоило ей покачнуться в седле, когда конь, оступаясь и оскальзываясь, преодолевал крутые, отвесные, внезапно появлявшиеся на дороге спуски, и окутывал ее своим плащом, уберегая от холодного горного воздуха. Едва заря заалела в небесах, как отряд неожиданно остановился у квадратной каменной башни, по-видимому некогда бывшей частью разрушенного здания, и здесь несколько воинов спешились и постучались в арочную дверь. Тотчас же отворила женщина с лампой в руке, в свете которой выделялись ее иссиня-черные волосы, черные глаза и тяжелые золотые серьги.

– Мои указания выполнены? – властным тоном осведомился Агостино. – Готовы ли опочивальни для этих дам?

– Да, синьор, – подобострастно отвечала женщина, – все подготовлено наилучшим образом, насколько это возможно за такое короткое время.

Агостино подошел к принцессе.

– Высокородная госпожа, – произнес он, – вы наверняка цените безопасность выше всего остального; без сомнения, все, что мы можем предложить вам, бедно и убого, однако здесь вы сможете несколько часов отдохнуть, пребывая в совершенной безопасности.

С этими словами он помог ей и Агнессе сойти с коней, а когда спешились Эльза с Моной, они последовали за женщиной с лампой по темному, выложенному камнем коридору, а потом наверх, по грубой каменной лестнице. Наконец она распахнула дверь в комнату с кирпичным полом, где стояли постели, по-видимому поспешно застланные. Никакой иной мебели, кроме кроватей, там не было. Стены были пыльные, сплошь в паутине. Дверь из этой комнаты вела в другую, поменьше, предназначавшуюся для Эльзы и Моны.

Впрочем, путешественницы были столь измучены ночной скачкой, что все принимали с благодарностью: они быстро разоблачились с помощью гостеприимной хозяйки и приготовились ко сну, и менее чем через час все уже спали, пока Агостино отдавал последние распоряжения перед скорым отъездом во Флоренцию.

Глава 30

«Пойдем и мы умрем с ним»[127]

Отец Антонио в одиночестве сидел в своей келье в Сан-Марко, глубоко несчастный и отчаявшийся. Из окна открывался вид на монастырский сад, откуда лились чудные ароматы фиалок, жасмина и роз, и солнечный свет играл за стенами обители. На столе рядом с ним в беспорядке лежало немалое число эскизов, а незавершенная страница требника, над которым он работал, поражающая причудливыми узорами и затейливыми инициалами, золотой каймой и арабесками, казалось, недавно привлекала его внимание, ибо его палитра еще не успела высохнуть, а поблизости было разбросано множество кистей. Тут же на столе стояла венецианская ваза с узким горлышком и круглым туловом, из стекла прозрачного и тонкого, как стенки мыльного пузыря, с листьями виноградной лозы и цветами страстоцвета, которую отец Антонио, судя по всему, зарисовывал.

На странице, которую он украшал, помещался пророческий псалом, повествующий о позоре и муках, претерпленных Спасителем. Его обрамляла витая кайма из переплетенных терновых ветвей и соцветий и побегов страстоцвета, а начальным буквам первых двух слов был придан облик молота, гвоздей, копья, тернового венца, креста и других орудий Страстей, и тут же ярко выделялись начертанные красными чернилами, сияющие слова, удивительные и таинственные, освященные памятью о чем-то более глубоком, нежели страх, испытываемый смертным: «Боже Мой, Боже Мой! – для чего Ты Меня оставил?»[128]

Монах-живописец взялся за палитру, видя в ней последнее утешение и надеясь усмирить душевную боль, подобно тому как скорбящая мать склоняется над колыбелью умершего дитяти, но даже здесь горе, кажется, овладело им с новой силой, ибо рисунки лежали перед ним так, словно он отбросил их, охваченный вновь нахлынувшими мучительными, тягостными воспоминаниями. Он подался вперед, закрыв лицо руками, и судорожно зарыдал.

Тут отворилась дверь, в келью неслышно вошел человек, приблизился к монаху сзади и, сочувствующе положив руку ему на плечо, мягко проговорил:

– Тише, тише, не кручинься так, брат мой!

Отец Антонио вскинул голову и, поспешно отирая глаза, порывисто схватил вошедшего за руку, воскликнул только:

– О Баччо! Баччо! – и снова скрыл лицо ладонями.

Глаза его товарища наполнились слезами, и он тихо ответил:

– Не надо, брат мой, ты себя губишь. Говорят, ты ничего не ел три дня и не спал несколько недель – ты умрешь от горя.

– Ах, если бы я мог умереть от горя! Почему я не могу погибнуть вместе с ним и с отцом Доменико? О учитель! О мой дорогой учитель!

– Воистину настал самый горестный день для всех нас, – проговорил Баччо делла Порта, дружелюбный и благочестивый художник, известный нам сегодня под монашеским именем фра Бартоломео. – Никогда не было среди нас такого человека, и если брезжит хоть слабый свет благодати в моей душе, то впервые зажгли этот свет его проповеди. Я хочу только дождаться того мига, когда он вступит в рай, и после этого навсегда удалюсь от мира. Я собираюсь в Прато, дабы там принять монашеский постриг в доминиканском монастыре и повторить его судьбу, насколько достанет у меня смелости.

– Хорошо, Баччо, хорошо, – проговорил отец Антонио, – но не скрывай свет своего таланта в этих тенях, ты должен творить во славу Господню.

– У меня сейчас нет сил творить, – откликнулся Баччо удрученно. – Он вдохновлял меня, он учил меня обращать взор мой к небесам, а теперь его нет.

В этот миг их беседу прервал стук в дверь, и в келью вошел Агостино Сарелли, бледный, растрепанный и запыленный.

– Как такое возможно? – резко спросил он. – Что же это за адский карнавал учинился здесь, во Флоренции? Добро скрылось и затаилось, а злобные бесы, словно змеи и скорпионы, шипя, ползают невозбранно и так и норовят ужалить! Почему европейские государи дозволяют подобное?

– Старая история, – отвечал отец Антонио. – Principes convenerunt in unum adversus Dominum, adversus Christum ejus[129].

Все трое были столь погружены в свои мысли, что даже не обменялись приветствиями и не обратились друг к другу с обычными изъявлениями вежливости, как это принято после разлуки. Уста их глаголили от избытка сердца[130], словно изливался некий источник горечи.

– Неужели не нашлось никого, кто возвысил бы голос в его защиту, никого, кто стал бы бороться за гордость Италии, лучшего человека своего времени? – спросил Агостино.

– Лишь один голос в его защиту прозвучал на совете, – отвечал Антонио. – За него вступился Аньоло Никколини, человек серьезный, степенный и здравомыслящий, имеющий большой опыт в политике, и говорил он смело и откровенно. Он сказал им напрямик, что если посмотреть на нынешнее время или на прошлое, то не сыщется человек столь честный и благородный, как он, и что если мы прольем кровь этого праведника, равного которому не появится на свете еще много веков, то совершим самое позорное и низменное деяние, какое только можно вообразить. Уверяю вас, при этих словах присутствующие начали встревоженно перешептываться, а папский легат, старик Ромалино, пробормотал что-то и нахмурился. Однако Аньоло – стойкий боец: если он взялся за дело, он так просто не отступит, он не обратил внимания на папского легата и продолжал. Насколько припомню, он сказал, что мы не имеем права погасить такой светоч, способный укрепить нашу веру и сообщить ей новый блеск, даже если она и потускнела в других частях света, и не одну лишь веру, но и все искусства и науки, с нею связанные. Если и вправду необходимо заключить его под стражу, то почему бы не посадить его в какую-нибудь крепость, дать ему просторные покои, обширную библиотеку, перо, чернила и бумагу, чтобы он писал книги во славу Господа и для возвеличения святой веры? Он сказал им, что такое решение принесет благо и пользу всему миру, тогда как от смертного приговора Савонароле не только никто не выиграет, но напротив, утвердив его, республика покроет себя несмываемым позором.

– Хорошо сказано! – пылко воскликнул Баччо. – Но уверяю, он с таким же успехом мог проповедовать мартовскому северному ветру, ведь враги Савонаролы злобствуют и неистовствуют.

– Да-да, – подтвердил Антонио. – Все так же, как происходило встарь: первосвященники, книжники и фарисеи немедленно возопили, требуя предать его смерти, а слабый Пилат, опасаясь беспорядков, умыл руки.

– А сейчас, – объявил Агостино, – они устанавливают большую виселицу в виде креста на городской площади, где повесят троих самых добродетельных и благочестивых людей во Флоренции!

– Я проходил там нынче утром, – сказал Баччо. – Там бесновались юнцы и мальчишки, кричали, завывали, распевали непристойные песни, показывали непристойные картины, вроде тех, против которых он проповедовал. Вся мерзость выбралась из нор и логовищ своих и ликует оттого, что человек, который нагонял на нее страх, теперь посрамлен и унижен. А по городу, в каждом доме, ходят о нем самые ужасные сплетни, якобы собственные его признания в совершенных грехах.

– Признания! – повторил отец Антонио. – Им мало того, что семь раз они подвергали его пыткам и рвали его тело раскаленными щипцами, теперь они еще искажают и коверкают каждое слово, произнесенное им в муках, на допросе с пристрастием! В судебном разбирательстве по его делу, которое они обнародовали, – что ни слово, то ложь, что ни слово, то подлог, ведь я сам читал первый вариант его истинных показаний, которые синьор Чекконе записывал прямо за ним во время пытки. Мне вручил их Якопо Манелли, каноник здешнего собора, а ему передала их жена Чекконе. Приспешники Борджиа не только терзают и убивают его тело, они терзают и убивают самую память о нем, распространяя чудовищную ложь.

– Если бы мне была ниспослана хоть на сутки Божественная власть! – сквозь зубы произнес Агостино. – Да простит меня Господь за это!

– Мы слишком запальчивы и склонны предаваться гневу, – молвил отец Антонио, – так и жаждем совлечь огнь с небес на головы тех, кто нам не угодил, но разве не сказано в Писании: «Господь царствует: да радуется земля»?[131] «Во тьме восходит свет правым»[132]. Наш дорогой отец тверд духом и исполнен любви. Даже когда его сняли с дыбы, он упал на колени, молясь за своих мучителей.

– Боже мой! Я не в силах этого понять! – воскликнул Агостино, ударив о ладонь кулаком. – О, зачем даны сильному человеку руки, ноги и меч, если он должен безучастно смотреть, как совершаются столь чудовищные деяния? Если бы только со мной была сотня моих горцев, я бы сегодня же освободил его одним набегом!

– Если бы я только мог хоть что-то сделать! – добавил он, нетерпеливо расхаживая взад-вперед по келье и сжимая кулаки. – И неужели никто не стал ходатайствовать о его помиловании?

– О его помиловании – никто, – проговорил отец Антонио. – Вчера в городе ходили слухи, будто пощадят фра Доменико; на самом деле Ромалино склонен был помиловать его, но вмешался Баттиста Альберти и стал яростно тому сопротивляться, вот Ромалино и сказал: «Одним монахом больше, одним меньше – какая разница?» – и с этими словами подписал ему смертный приговор вместе с остальными. Приказ о его казни подписали оба папских легата, а также некий фра Туриано, глава нашего ордена, человек мягкий и милосердный, но не решившийся выступить против папы.

– Людей мягких и милосердных ни к чему назначать на такие должности, – поспешно перебил его Агостино, – в наши времена требуются иные качества.

– Среди тех, кто отрекся от него, нашлось даже немало монахов нашего монастыря, – вздохнул отец Антонио, – точно так же, как случилось с нашим блаженным Господом, когда ученики покинули Его и бежали. А многие только о том и помышляют, как бы теперь примириться с папой.

– Так, значит, они поспешат разделаться с ним сегодня, – сказал Агостино, – а когда все кончится, готов поклясться, найдутся короли и императоры, которые будут утверждать, что тщились спасти его. В каком же злом, порочном мире мы живем: честный человек жаждет увидеть его гибель.

– Но у меня к вам личное послание, – добавил он, подходя к отцу Антонио и обращаясь к нему.

– Я ненадолго отлучусь, – произнес Баччо, любезно встав с места и удаляясь, – но не падай духом, брат мой.

С этими словами добросердечный художник вышел из кельи, а Агостино произнес:

– Я принес вам вести от ваших близких. Ваша племянница и ваша сестра здесь, во Флоренции, и очень хотят увидеться с вами. Они ожидают вас в доме некоего Джерардо Росселли, богатого знатного гражданина.

– Зачем они сюда явились? – потрясенно спросил монах.

– Знайте же, что в Риме вашей племяннице сообщили удивительную весть. Сестра ее отца, дама из княжеского рода Колонна, получила неопровержимые доказательства ее законного происхождения от священника, некогда обвенчавшего ее отца с ее матерью, и теперь, гонимые из Рима страхом перед Борджиа, тетя и племянница прибыли сюда в сопровождении моего отряда и хотят увидеться с вами. Потому, если вы согласны, я провожу вас к ним.

– Идемте же, – произнес священник.

Глава 31

Мученичество

На следующее утро в полутемном уединенном покое, выходящем на великолепную городскую площадь Флоренции, собрались некоторые из главных персонажей нашей истории. Это были отец Антонио, Баччо делла Порта, Агостино Сарелли, принцесса Полина, Агнесса и ее бабушка, а также группа флорентийских граждан и духовных лиц, и все они переговаривались негромко, приглушенно, дрожащим тоном, как перешептываются обыкновенно скорбящие на похоронах. Великий, таинственный колокол соборной колокольни мерно раскачивался, издавая печальный, душераздирающий звон, напоминающий могучий голос из потустороннего мира, а откликались ему все городские колокола, его собратья, от гула которых самый воздух, казалось, трепетал и содрогался так, будто невидимые духи незримо вступили над городом в схватку за превосходство.

Бей же, бей, великий колокол прекрасной флорентийской колокольни! Ибо сегодня на жертвенную смерть будет послан благороднейший из всех прекрасных сыновей Флоренции! Бей, колокол! Ибо сегодня завершается целая эра – эра ее художников, ее государственных деятелей, ее поэтов, ее ученых. Бей, колокол! Ибо ты возвещаешь наступление другой эры – эры ее позора, ее порабощения, ее несчастья!

Шаги огромной толпы, переступающей на площади, доносились как стук дождевых капель при грозовом дожде, а гул ее голосов вздымался как шум могучего океана, но в описываемой комнате царила такая тишина, что можно было бы услышать, как падает булавка.

Под балконом этой комнаты восседали в пышности, блеске и великолепии папские посланники, облаченные в золото и пурпур, величавые и торжественные, воплощавшие почтенность и благоприличие, а Пилат и Ирод, в полном дружеском согласии, вновь приготовились сыграть ту же роль, что и тысяча четыреста лет тому назад.

Отец Антонио, Агостино и Баччо стояли на балконе в первых рядах и, затаив дыхание, смотрели, как внизу этих троих героев и мучеников, бледных и изможденных после темницы и пыток, вывели на площадь под улюлюканье и непристойные шутки собравшейся черни. Савонарола первым предстал перед трибуналом и там чрезвычайно тщательно и неспешно был облачен в свои священнические ризы, которые затем вновь совлекли с него, совершив отдельный обряд порицания и посрамления. Весь этот позор, все эти унижения он перенес столь же безмятежно, сколь и его Учитель, когда с Него срывали одежды на Голгофе. Внезапно все голоса смолкают. Папский легат берет его за руку и произносит:

– Джироламо Савонарола, я извергаю тебя из Церкви Воинствующей и Церкви Торжествующей.

Мученик силится сказать что-то.

– Что он говорит? – спросил Агостино, склонившись над перилами балкона.

В ответ прозвучал, торжественно и ясно, тот выразительный, волнующий голос, что так часто приводил в трепет толпу на этой самой площади:

– Из Церкви Воинствующей вы можете извергнуть меня, но из Церкви Торжествующей извергнуть меня не в вашей власти!

И тут лицо его озарилось небывалым светом, точно сам Христос улыбнулся ему с небес.

– Аминь! – провозгласил отец Антонио. – Он засвидетельствовал перед Понтием Пилатом доброе исповедание[133].

И, отвернувшись, ушел с балкона, закрыв лицо руками и безмолвно молясь.

Когда подобные обряды были совершены над другими, троих мучеников передали в руки палачу, обыкновенно предававшему смерти мирян, и, осыпаемые насмешками и издевательствами грубых зевак, они обратили лица свои к виселице.

– Братья, споемте «Тебя, Бога, хвалим», – произнес Савонарола.

– Не гневите толпу, – предупредил палач, – а не то будет хуже.

– Тогда хотя бы повторим гимн вместе, чтобы не забыть, – промолвил Савонарола.

И так они пошли на казнь, радостно поминая исполненных величия и славы апостолов, возвышенное братство пророков, небесное воинство мучеников и громко благодаря Господа словами этого великого торжествующего гимна Вселенской церкви.

Когда были зажжены зловещие, грозные костры, пламя которых вспыхнуло и запылало, залив страшным багровым светом темную громаду толпы, все в этом безмолвном покое упали на колени, и отец Антонио вновь помолился за покидающие этот мир души.

До последнего десница, так часто указывавшая праведный путь этому безбожному городу, простиралась над толпой благословляющим жестом, исполненным истинной доброты; и так, в любви, а не в ненависти, восторженно молясь и воздавая благословением за проклятие, души мучеников вознеслись в великое облако свидетелей на небеса.

Глава 32

Заключение

Однажды утром, спустя несколько дней после казни Савонаролы, у отца Антонио состоялась важная беседа с Агнессой.

Принцесса Полина, взяв на себя обязанности ее старшей родственницы, желала выдать ее замуж за Агостино Сарелли, и разговор касался тех сомнений, что до сих пор мучили глубоко религиозную Агнессу, не решавшуюся отдаться земной любви.

– Скажи мне, малютка, искренне и честно, как на духу, – спросил отец Антонио, – любишь ли ты этого человека всем сердцем?

– Да, отец мой, люблю, – отвечала Агнесса, – но разве я не должна отринуть эту любовь ради любви к моему Спасителю?

– Не знаю, зачем бы это, – произнес монах. – Брак – такое же таинство, как и принятие пострига, оно столь же свято и почетно, брак воплощает Божественную тайну, соединяющую души блаженных с Господом. Я не разделяю мнения святого Бернарда, который, пламенно возревновав о жизни монашеской, не узрел иного способа служить Богу, кроме как принять постриг всем мужчинам и женщинам. Постриг действительно душеполезен для тех, кто ясно и недвусмысленно видит свое духовное призвание, как, например, я; но кто испытывает любовь сильную и добродетельную к достойному предмету, должен поставить на первое место именно свое призвание к супружеской жизни.

– Вот так, Агнесса, – промолвил кавалер, незаметно проскользнувший в комнату и теперь смело завладевший рукой Агнессы.

– Отец Антонио разрешил все ее сомнения, – добавил он, обращаясь к принцессе и Эльзе, которые вошли вслед за ним, – а поскольку все уже готово к моему отъезду во Францию, венчание должно состояться завтра. Учитывая же, что мы глубоко скорбим, церемония должна быть возможно более закрытой, частной.

И потому наутро состоялось венчание, и новобрачные отправились во Францию, где их ожидал прием, соответствующий их положению.

Присутствовавшие на церемонии слышали, как старуха Эльза говорила Моне, что паломничества все-таки не лишены пользы: вот, скажем, в это, к римским святыням, она поначалу отправлялась неохотно, а глядите, как оно удачно обернулось!

В правление папы Юлия Второго изгнанные семейства, разоренные Борджиа, были восстановлены Римом в правах и вернули себе доброе имя, а особенно прославилась принцесса из рода Сарелли, добродетели и все поведение которой, по мнению многих, напоминали жития первых христиан, и потому она удостоилась почитания не только в силу своей знатности и красоты, но доброты.

А еще в те дни Рафаэль, друг фра Бартоломео, изобразил в одном из великолепнейших залов Ватикана среди апостолов и святых преданного и презренного мученика, пепел которого был развеян по ветру и рассыпан по воде во Флоренции. Память о нем не умерла в Италии, и утверждали даже, будто во имя его и при заступничестве совершаются чудеса. Но нельзя отрицать, что живые слова его были семенами, из которых взошли бессмертные цветы, распустившиеся в уединенных долинах и под сенью приветных рощ его прекрасной Италии.

1862

Примечания

1

Радуйся, Мария, молись за нас, ныне и… (лат.) – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Геспериды – в греческой мифологии нимфы, обитавшие на Островах блаженных, далеко на западе, посреди сада, в котором росли волшебные золотые яблоки.

3

Фра Беато Анджелико (Гвидо ди Пьетро; 1400–1455) – итальянский художник, доминиканский монах; причислен к лику святых.

4

Парфянские конные лучники часто применяли такой прием: спасаясь бегством, они внезапно разворачивались в седле и выпускали стрелу в преследователей. Отсюда выражение «парфянский выстрел».

5

Монте-Роза – горный массив на территории Италии и Швейцарии, часть так называемых Пеннинских Альп.

6

Возможно, отсылка к Евангелию от Матфея (Мф. 18: 3–6), где Христос призывает своих учеников «быть как дети» и говорит о том, что дети достойны первыми войти в Царствие Небесное.

7

«Устами младенцев» (лат.).

8

Имеется в виду Данте Алигьери, автор «Божественной комедии».

9

Bella – красивая, прекрасная (ит.).

10

Часослов (фр.).

11

Находчивость, умение выходить из затруднительного положения, ловкость (фр.).

12

Иисус, украшение девственниц, / Рожденный матерью / Единственно девственной на свете, / Прими милосердно молитвы наши. / Ты, вкушающий аромат лилий, / В окружении хора девственниц, / Жених, венчанный славой, / Вознаграждающий невест своих. / Куда бы ни пошел ты, девственницы / Следуют за тобою, / И спешат за тобою с молитвами и пением, / Оглашая райские кущи сладостными гимнами (лат.).

13

Духам умерших (лат.).

14

Видимо, приводится искаженная цитата «Aut beatus aut nullus est» («Или блажен, или ничто») из книги древнеримского философа-стоика Луция Аннея Сенеки «Утешение к Полибию» (44 н. э.), где автор размышляет о посмертной судьбе души. Ср.: «Зачем я мучаюсь тоской по тому, кто или блажен, или ничто? Оплакивать блаженного – зависть, оплакивать несуществующего – безумие». Перевод Н. Керасиди.

15

Евр. 12: 1.

16

Евр. 12: 22–25.

17

Здесь и ниже автор опирается на данные френологии, популярной в первой половине XIX в. лженауки, согласно которой о характере, душевном складе, склонностях человека можно судить по форме его черепа.

18

Лк. 1: 38.

19

Рим. 12: 5.

20

Не могу удержаться, чтобы не процитировать прекрасный перевод мистера Нортона, опубликованный в журнале «Атлантик Мансли» за февраль 1859 года. – Примечание автора. (В нашем издании сонет из книги Данте Алигьери «Новая жизнь» приводится в переводе И. Голенищева-Кутузова.)

Приветствие владычицы благой

Столь величаво, что никто не смеет

Поднять очей. Язык людской немеет,

Дрожа, и все покорно ей одной.

Сопровождаемая похвалой,

Она идет; смиренья ветер веет.

Узрев небесное, благоговеет,

Как перед чудом, этот мир земной.

Для всех взирающих – виденье рая

И сладости источник несравненный.

Тот не поймет, кто сам не испытал.

И с уст ее, мне виделось, слетал

Любвеобильный дух благословенный

И говорил душе: «Живи, вздыхая!»

21

Песн. 2: 16.

22

Речь идет о легендарном римском герое Гае Муции Сцеволе. По преданию, он проник в лагерь осадивших Рим этрусков с намерением убить их царя Ларса Порсену. Схваченный и приведенный к царю, заявил, что, как истинный римлянин, не побоится пыток, и в доказательство своих слов положил в огонь правую руку. Пораженный его храбростью, Ларс Порсена снял осаду и примирился с Римом. Герою было дано почетное прозвище Сцевола (Левша).

23

Тарпейская скала – памятное место в Риме, возле Капитолийского холма; в античную эпоху с Тарпейской скалы сбрасывали осужденных на казнь преступников.

24

Пс. 72: 13.

25

Пс. 57: 12.

26

Слава и величие Отца Небесного, / Приводящего в мир радостные лучи света, / Свет, озаряющий мироздание, ярчайшая лампада, / День, освещающий собой день! / В молитвах своих нарекаем мы тебя Отцом, / Отцом вечной славы, / Отцом неиссякающей благодати, / Мы умоляем Тебя, прости нам вину нашу! / Укрепи сердца наши, / Сломи власть враждебных духов, / Помоги нам, Господи, в невзгодах, ниспошли нам / Благодать перенести ради Тебя любые страдания! / Питать нас будет Христос, / Вера в Христа напоит нас, / Исполнившись радости и надежды, приникнем же / к источнику невинного, неопьяняющего восторга! / День свой мы проведем в радости, / С рассветом забрезжит для нас чистота, / Вера воссияет для нас полуденным солнцем, / А ночь никогда для нас не наступит! (лат.)

27

Мф. 18: 5–6, 10.

28

Откр. 14: 4.

29

Мф. 4: 18–22.

30

Еф. 5: 12.

31

Мф. 12: 43–45.

32

Наш архангел Михаил / Бесов страшных сокрушил (лат.).

33

Ин. 15: 5.

34

Иак. 5: 16.

35

Упомянуты французский священник, богослов, писатель Франсуа де Салиньяк де Ла Мот-Фенелон (1651–1715) и католический святой, богослов, учитель церкви Франциск Сальский (1567–1622).

36

Откр. 5: 12. Целиком предложение выглядит так: «Достоин Агнец закланный принять силу, и богатство, и премудрость, и крепость, и честь, и славу, и благословение».

37

Святой Бернард Клервоский (ок. 1091–1153) – средневековый французский богослов, мистик, Учитель Церкви, проповедник, настоятель монастыря в Клерво, вдохновитель крестовых походов.

38

Иисусе, самая мысль о тебе / Переполняет блаженством мое сердце; / Но еще сладостнее узреть лик Твой / И возрадоваться пред ним. / Нет пения упоительнее, / Нет воспоминания светлее, / Нет чувства блаженнее, / чем то, что охватывает меня при звуке Твоего имени. / О надежда кающегося сердца, / О радость всех смиренных, / Сколь снисходителен Ты к оступившимся, / Сколь добр к ищущим Тебя! / Но что же с теми, кто обретает Тебя? / Ах, этого невозможно ни изречь, ни описать пером! / Что такое любовь Иисуса, / Ведомо лишь тем, кого он удостоил своей любви (лат.).

39

Иисусе сладчайший, с престола Своего, где царишь Ты во славе, / Сошел Ты искать заблудшую овцу Свою! / Иисусе, надежнейший пастырь, нежнейший, / Привлеки меня к себе, дабы я мог следовать за Тобой во веки веков! (лат.)

40

Мафорий – большое покрывало на голову или наплечный плат, который носили женщины в странах Ближнего Востока.

41

Рим. 8: 22.

42

Быт. 32: 22–32.

43

Пс. 89: 5.

44

Пс. 49: 3.

45

Пс. 79: 13–16.

46

Ин. 6: 26.

47

Анакреонт (VI в. до н. э.) – древнегреческий поэт, воспевавший мирские наслаждения: вино, пиры, чувственную любовь. Некоторые его стихи представляют собой поэтические сетования на старость и недуги, в них звучит страх смерти.

48

Сладостное безделье, сладостное ничегонеделанье (ит.).

49

Ин. 2: 17.

50

Изречение, приписываемое раннехристианскому богослову Тертуллиану (ок. 160–220).

51

В Книге пророка Даниила (Дан. 1: 5–16) упомянуто, что иудейские отроки, доставленные ко двору завоевателя, вавилонского царя Навуходоносора, не желая нарушить свои религиозные заповеди, вкушали одни овощи и пили одну воду, но при этом не утратили румянца и дородности, в чем окружающие увидели знак богоизбранности.

52

Согласно Новому Завету, на Пятидесятницу (в день Пресвятой Троицы) апостолам был ниспослан дар понимать любые языки и говорить на них, некоторыми маловерами воспринятый глумливо («А иные, насмехаясь, говорили: они напились сладкого вина». Деян. 2: 13).

53

Иисусе, самая мысль о тебе / Переполняет блаженством мое сердце; / Но еще сладостнее узреть лик Твой / И возрадоваться пред ним. / О надежда кающегося сердца, / О радость всех смиренных, / Сколь снисходителен Ты к оступившимся, / Сколь добр к ищущим Тебя! (лат.)

54

Пс. 93: 1–2.

55

Этот сюжет рассказан в поэме Вергилия «Энеида».

56

О Звезда над зыбью, / Матерь Бога-Слова, / Ты вовеки Дева, / Дщерь небес благая! / Дева без порока, / Меж благих благая, / Дай и нашим душам / Чистоту и благость! / Разреши от скверны, / Сбереги от ада, / Даруй светлость сердца, / Даруй радость в Боге! (лат.) Перевод С. Аверинцева.

57

Титул герцога Валентинуа даровал Чезаре Борджиа французский король Людовик XII. – Примечание автора.

58

См.: Гал. 4: 26: «А вышний Иерусалим свободен: он – матерь всем нам».

59

Блаженный град, небесный Иерусалим, / Драгоценное воплощение мира и любви, / Воздвигнутый из самоцветных камней, / Ты – радость вышних небес. / Тебя окружают сонмы ангелов, / Подобно невесте, встречающей жениха! (лат.)

60

Этот древний гимн – источник живой воды, излившейся струями множества похожих гимнов на разных языках мира. В частности, на его основе написаны такие гимны о Граде Небесном, как «Jerusalem, my happy home!» («Иерусалим, блаженный дом!») и «O mother dear, Jerusalem!» («О мать моя, Иерусалим!») Кворлса. – Примечание автора.

61

См.: Евр. 12: 22–23: «Но вы приступили к горе Сиону и ко граду Бога живого, к небесному Иерусалиму и тьмам Ангелов, к торжествующему собору и церкви первенцев…»

62

Пс. 79: 13–14.

63

Пс. 21: 17.

64

Пс. 79: 15–16.

65

Откр. 6: 10.

66

Мф. 22: 30: «Ибо в воскресении ни женятся, ни выходят замуж, но пребывают как ангелы Божии на небесах».

67

Ин. 4: 38: «Другие трудились, а вы вошли в труд их».

68

1 Кор. 7: 38.

69

Мф. 10: 24.

70

Ис. 45: 24.

71

Почему мятутся народы? (лат.; Пс. 2: 1)

72

Рим. 8: 18.

73

Еф. 1: 20–22.

74

Ин. 11: 16.

75

Устами младенцев (лат.).

76

Моя надежда, Иисус, / Покров, оплот мой и удел, / Я за Тебя не убоюсь / Плетей, меча и стрел. / Пускай я робок и не смел, / С Тобой душой сольюсь! / Грехами часто удручал / Я Твой пречистый взор, / Однако принял за меня / Ты крестных мук позор! / Но ныне с радостью готов / Я сам на крест взойти, / Все страсти разделив с Тобой / На горестном пути! / Тебе вослед на древе том / Я дам себя распять, / Но буду, заново родясь, / Душою воспарять! / Возжжен Тобой в душе моей, / Да будет он пылать – / Святой огонь, – и я вступлю / В архангельскую рать! / Отрину я навек тогда / Земную суету, / С слезами счастия припав / К Христу и ко Кресту! (ит.)

77

Упомянуты два направления протестантизма: соответственно, учение Моравских братьев (Чешских братьев), возникшее в XV в., и методизм, основателем которого считается английский богослов и проповедник XVIII в. Джон Уэсли. Оба религиозных течения выступали за возврат к евангельским ценностям, простой образ жизни, ограничение роли церкви как института власти.

78

Лк. 7: 37–38.

79

Упомянута ария «Помилуй меня, Господи», приписываемая итальянскому композитору XVII в. Алессандро Страделле.

80

«День гнева» (лат. «Судный день») – один из распевов католической литургии, который широко использовался на протяжении столетий множеством композиторов. В заключительных строках описывается восхождение душ к Божественному трону, где праведники будут избраны для наследования рая, а грешники низвергнуты в геенну огненную.

81

Дитя (ит.).

82

Всем здесь праздник, всем веселье (ит.).

83

Откр. 21: 2–3.

84

Мф. 10: 37.

85

Лк. 20: 38.

86

Рим. 6: 5.

87

См. с. 240.

88

Упомянуты, соответственно, видный американский протестантский богослов, проповедник, религиозный философ, президент Принстонского университета Джонатан Эдвардс (1703–1758) и ирландский поэт-романтик Томас Мур (1779–1852).

89

Цитата из книги шотландского художественного критика Джона Брауна (1810–1882) «Современные художники» (1846).

90

Речь идет о садах Лоренцо Медичи, где были установлены в том числе первые скульптурные работы Микеланджело на античные сюжеты.

91

Песн. 2: 14.

92

Здесь и далее упоминаются флорентийские вельможи, сторонники Савонаролы.

93

См. с. 268.

94

Пс. 2: 1–4.

95

Пс. 27: 9.

96

См. сноску на с. 34.

97

Юнгфрау – живописная гора на территории Швейцарии, одна из самых высоких вершин Бернских Альп.

98

Но вы приступили к горе Сиону и ко граду Бога живого, к небесному Иерусалиму и тьмам ангелов, к торжествующему собору и церкви первенцев, написанных на небесах (лат.; Евр. 12: 22–23).

99

Амвросианский обряд – католическая литургическая последовательность, названная в честь учителя церкви, богослова, реформатора католической обрядности Амвросия Медиоланского (Миланского) (IV в.). Большое внимание уделяет церковному пению.

100

Пс. 83: 2–4.

101

Лк. 17: 1.

102

Откр. 14: 2.

103

Откр. 21: 18–21.

104

Откр. 7: 14.

105

Здесь: ценители искусства, коллекционеры древностей, ученые-дилетанты (ит.).

106

Евр. 11: 35.

107

Симония (по имени библейского волхва Симона, просившего апостолов продать ему дар творить чудеса) – продажа церковных должностей, практиковавшаяся католической церковью.

108

Французский король Карл VIII, претендовавший на королевство Неаполитанское и враждовавший с папами, в особенности с Александром VI Борджиа, в 1494 году вторгся в Италию с большим войском и с легкостью прошел Апеннинский полуостров, захватив на некоторое время Пизу, Флоренцию и многие города Италии. Ряд верующих, в том числе Савонарола, приветствовали завоевательный поход Карла VIII, видя в нем кару за грехи итальянцев, а также возможность избавления от запятнавшего себя развратом и алчностью папы и возрождения католицизма.

109

Мф. 11: 26.

110

Пс. 145: 3.

111

Гонфалоньер – в Средневековье и в эпоху Возрождения глава синьории (городского управления) во Флоренции.

112

Мф. 21: 1–7.

113

Откр. 7: 14–15.

114

См.: Мф. 7: 16.

115

Пс. 90: 5.

116

Да здравствует Иисус! Да здравствует Мария! Да здравствует! Да здравствует Иисус! Он – царь наш! (ит.)

117

2 Кор. 5: 16.

118

Мф. 7: 9–10.

119

См.: Евр. 12: 22–23: «Но вы приступили к горе Сиону и ко граду Бога живого, к небесному Иерусалиму и тьмам Ангелов, к торжествующему собору и церкви первенцев, написанных на небесах…»

120

Ин. 13.

121

Ин. 13: 14.

122

Мф. 12: 43.

123

Откр. 21: 18–21.

124

Тит. 1: 15.

125

Вот! Вот она! (ит.)

126

Горы (оры, хоры) – древнегреческие богини, олицетворяющие времена года и гармонию в природе; благожелательны к людям; традиционно изображались в облике молодых прекрасных женщин.

127

Ин. 11: 16.

128

Мф. 27: 46.

129

Князья объединились против Господа и Христа Его (лат.; Пс. 2: 2).

130

Лк. 6: 45.

131

Пс. 96: 1.

132

Пс. 111: 4.

133

1 Тим. 6: 13.

Content

Гарриет Бичер-Стоу
Агнесса из Сорренто

Глава 1 Старый город

Глава 2 Голубятня

Глава 3 Ущелье

Глава 4 Кто и почему

Глава 5 Отец Франческо

Глава 6 Дорога в монастырь

Глава 7 День в монастыре

Глава 8 Кавалер

Глава 9 Монах-художник

Глава 10 Разговор

Глава 11 Тайны исповеди

Глава 12 Недоумение и растерянность

Глава 13 Монах и кавалер

Глава 14 Борьба в душе монаха

Глава 15 Эксперимент коварного змея

Глава 16 Эльза настойчиво осуществляет задуманное

Глава 17 Уход монаха

Глава 18 Покаяние

Глава 19 Тучи сгущаются

Глава 20 Флоренция и ее пророк

Глава 21 Нападение на монастырь Сан-Марко

Глава 22 Собор

Глава 23 Паломничество

Глава 24 Горная крепость

Глава 25 Перелом

Глава 26 Рим

Глава 27 Отдохновение святой

Глава 28 Вербное воскресенье

Глава 29 Ночная скачка

Глава 30 «Пойдем и мы умрем с ним»

Глава 31 Мученичество

Глава 32 Заключение

Примечания