Даха Тараторина

Йага

© Даха Тараторина, 2024

© ООО «Клевер-Медиа-Групп», 2024

Изображение на обложке и иллюстрации в книге © Miorin

Иллюстрация в тексте использована по лицензии © Shutterstock

Плейлист

1. Кукрыниксы – «Отрекаюсь скандалить»

2. Princesse Angine – «Не потянешь»

3. Сны Саламандры – «Лихо»

4. Jorunnr – «Ведьма»

5. Артемизия – «Ведьмина дочь»

6. Те100стерон – «Это не женщина»

7. Дмитрий Чеботарёв – «Вверх»

8. Rozgi – «Заблуди»

9. Король и Шут – «Дагон»

10. The Dartz – «Холодные камни»

11. Канцлер Ги – «Демоница»

12. Канцлер Ги – «Ведьма-II»

13. Мельница – «Приворотное зелье»

14. Хелависа – «Дорога в огонь»

15. Peyton Parrish – «My Mother Told Me»

16. Мельница – «Ведьма»

17. Дом Ветров – «Сага о наёмниках»

18. День Кси – «Парни с Железных Островов»

19. Peyton Parrish – «My Mother Told Me»

20. Chagunava – «Золотой домик»

21. Ежовы Рукавицы – «Колыбельная Яги»

22. polnalyubvi – «Девочка и Море»

23. Green Apelsin – «Северный ветер»

24. Дмитрий Колдун – «Царевна»

25. Калевала – «Ярило»

26. Баба Яга (Baba Yaga) – «Secret Combination»

27. Черемша – «Ведьма»

Пролог

– Прости, серденько мое! И жена-то из меня вышла никудышная, и мать не лучше…

Дочка глядела на нее внимательными желтыми глазами, будто все понимала. А куда ей понять, младенцу невинному? Мать и сама-то не ведала, что творит. Она брела по лесу, качаясь. Сколько уже времени кусок в горло не лезет, сколько во рту ни капли не было? Уже и молоко давно пропало – нечем дочь кормить. А дочь и не жаловалась. Не плакала. Молчала и смотрела. И так смотрела этими своими колдовскими глазищами, что лучше бы вовсе сгинула! Она, а не любимый…

Желана родила поздно, ни отец, ни мать, рано ушедшие в Тень, внуков не дождались. Да и, сказать по правде, не сильно-то кляла за это судьбу. К чему ей, красавице, дитя? Рядом ведь милый был! Души в ней не чаял, на руках носил, белые ручки работой мозолить не дозволял! Но все же не хватало ему чего-то. Нет-нет, а спрашивал, заведут ли ребеночка. Желана и сдалась, да боги посмеялись: столько она молилась, чтобы чрево ненароком не отяжелело, что теперь одаривать ее чадом не собирались.

Где-то совсем рядом завыл волк, и Желана вздрогнула. В ночной тишине далеко разносился скрип деревьев, шептались о чем-то, ей неведомом, листья. Далеко будет слышен и крик несчастной женщины, выскочившей в лес в одной рубахе с младенцем в объятиях.

– Прости меня, кровиночка…

Дочь глядела неотрывно, точно и не живая вовсе. Оттого становилось страшнее, чем когда волк скулил. От этого взгляда Желана ночей не спала, от него кошмарами мучалась, от него же, видно, и умом повредилась. Да и кто бы осудил вдову? Она прикрыла личико младенца краем одеяла.

Пуще Желаны о ребенке молился муженек. Тризны приносил, к бабкам ходил, спать ложился ногами к печи – все, как деды учили, чтобы жена понесла. Никак. Совсем милый ополоумел. Пошел в чащу, упал на колени перед вековым дубом, коснулся теменем бурого, выступающего над землею корня.

– Все возьми, хозяин тонколистный! Все возьми! Ты кормишь зверей и птиц, ты силу родишь невиданную, ты тайны хранишь неслыханные. Все возьми, но одари меня наследником!

И лес взял. Взял все, что предлагал ему проситель, а после взял и еще больше. Не стало хозяйства, сгорел овин, полегли коровы. Не стало и самого Огонька. Сгорел, как лучина. А на другой день после того, как заколотили смертный короб, Желана ощутила под сердцем ношу.

Она брела, не разбирая дороги. Не шарахалась от ночных хищников, притаившихся в зарослях. Не чуяла холода и голода. Да и ничего уже не чувствовала, с самого рождения дочери. С того страшного дня, как увидела лес в ее глазах вместо бесконечной синевы мужниных очей. Дуб стоял на прежнем месте. Что ему, дубу? Он стоял здесь раньше, чем родился прадед Желаны, останется стоять и когда она сама по земле ходить перестанет. Быть может, случится то совсем уже скоро.

Она развернула одеяльце. Дочь не поежилась – ей ночная прохлада была что платок шерстяной. Коснулась губами лба младенчика и опустила в густую траву. Припала на колени, прильнула теменем к выступающему над землей дубовому корню.

– Забери! Забери свой дар! – Казалось, все слезы Желана выплакала, ан нет – покатились по щекам, горючие. – Забери, что дал, и верни мне милого! Не жить мне без него, не радоваться солнышку!

Но дуб ничего не ответил. Молчал и лес, только, кажется, темнота, обступившая женщину, стала гуще. Она до боли закусила себе руку, чтобы не закричать. Потянулась к дочери… отдернула пальцы. Повернулась и пошла, не оглядываясь. Оттого не увидала, как мягкая чернота укутала сверток, как зашевелились, выпутываясь из корней, лохматые нечистики, как устроилась на груди у девочки и завела песнь старая жаба.

Желана брела по лесу, шатаясь, и не чаяла выбраться.

Глава 1

Лесная хозяйка

Семнадцать лет спустя

Лес не то чтобы считался гиблым местом, но ходить в него без надобности все ж опасались. А уж в такой час, когда мертвый лунный свет обливает нагие деревья, когда поганки мерцают ядовитыми слезами, когда всякий скрип ветки чудится плачем русалки…

Вот только бредущая в чаще девица леса не страшилась. Не страшилась она и ползучих гадов, что пока не успели спрятаться на зиму в норы. Шла босиком. Голодные волчьи глаза, наблюдавшие за ней из-за облезлого орешника, девица приметила, но даже с тропы не свернула. Лишь ответила зверю прямым чистым взглядом, и тот склонил голову, приветствуя молодую госпожу леса.

Следом ползли тени. Черные, тягучие. Лунный свет не мог прогнать их, серебряные лучи захлебывались во мраке. Они следовали по пятам, готовые вцепиться в босые ступни, лишь только девица замедлится. Цап! – и нет беспечной красавицы. Запачкает чернотой загорелую кожу, зальет пышные волосы, спадающие на открытые плечи.

Девица остановилась, поправила ворот рубахи не по размеру, что все норовил сползти на плечи. Подумала и подвязала подол юбки к поясу – не запачкать. Тени позади нее замерли тоже. Почтительно подождали и вновь потекли за госпожой, когда та свернула к трясине.

Босые ноги мягко ступали по мокрому мху, болотце чавкало, неохотно выпуская добычу, но все же подставляло под каждый шаг кочку, чтобы девица ненароком не угодила в бочаг.

– А вот ты где!

Позабыв, что не хотела портить одежу, девица плюхнулась на колени и протянула руки к жирной бородавчатой жабе. Та деловито надула щеки и переступила лапками, не думая убегать от человека. Да и не человеком вовсе была девка, кому как не болотной обитательнице это знать!

– Ну, иди ко мне!

И жаба послушалась. Сцапала длинным языком комара да и сиганула длинным прыжком в подставленные ладони.

– Угостишь, хозяюшка?

Жаба покрутилась, устраиваясь удобнее, повернулась к девице задом.

– Ну не жадничай, милая! Я матушке обещала!

Девица рассмеялась и чмокнула зеленую бородавчатую спину. Ну кто бы устоял?! Не устояла и хозяюшка: скрипуче квакнула, спрыгнула наземь и повела просительницу к ведьминому кругу, к волшебным грибам с алыми шляпками, кои при полной луне несут в себе чудодейственную силу. Вот только наполнить кожаную суму девке не довелось: едва срезала первый гриб маленьким серпом, как следующие за ней тени заволновались. И раздался крик.

Так не кричат от радости, да и заплутавшие путники не кричат так тоже. Так может лишь тот, кого жестоко бьют, да и сам он бьется не на жизнь, а на смерть.

Лесная жительница нахмурилась: кому это дома не сидится в поздний час? Негоже тревожить темноту чащи! Знай она людей получше, затаилась бы. Куда девке в драку?! Но девка звалась Йагой, что на древнем забытом языке означало «дар леса». И лес она знала куда лучше, чем тех, кто у леса жил.

Йага поспешила на крик. Тени – за ней. Свистели у висков ветви, путались в пышных волосах листья, расползалась под ногами влажная холодная земля. Так бы и вывалилась Йага из зарослей в редкий березнячок, кабы не вцепился в юбку стерегущий колдовку волк: поберегись! Девка с разбегу упала на живот и потому только оставалась не видна тем, кто посмел потревожить ночь. Пряный лиственный дух щекотал ноздри. Йага вытерла измазанные грязью щеки и подняла голову.

В роще шла битва. Да не битва даже, а побоище. Как иначе-то назвать, коли шестеро против одного? К тому же шестеро были на редкость крепки: приземисты, широкоплечи. А тот один… дрался, ровно зверь загнанный. И кричал не он вовсе, а тот из шестерых, кто подначивал друзей, стоя за их спинами. Стоял он шатко, приподняв одну ногу. Йага из своего укрытия чуяла его горячую боль в голени.

– А будто мы тебя спрашивать станем! – продолжили мужики прерванную ругань. – Как надо, так и деремся! Не заслужил ты честного боя!

Рыжий, что защищался, дивно отличался от всех, кого прежде лесная госпожа встречала. Был он худощав и высок, светлокож, ровно не жаркое лето толь ко что минуло, а суровая зима. В ушах его поблескивали украшения, кои Йага разве что у мельничихи, приходившей к ним в избу за зельями, видала. Серьги видели и мужики, оттого раззадорились пуще прежнего.

– Ишь, разрядился как баба! Да ты сам баба!

Рыжий сплюнул кровь разбитыми губами и улыбнулся:

– Что-то жена твоя иное говорила, когда я ее в конюшне обжимал!

Мужик заревел и кинулся на наглеца. Тот, хотя и качался от усталости, пригнулся и подставил ножку. Враг пробежал мимо. Но остальные-то не делись никуда! От тяжелого кулака рыжий еще увернулся, зато ногой в живот ему попали. Он и звука не проронил, только согнулся, хватая ртом воздух, да и этого было достаточно. Сыновья молочника – их Йага знала, не раз разряжала поставленные ими силки в лесу – скрутили молодцу руки. Еще один добавил в челюсть и, заикаясь, пригрозил:

– К-коли уви-и-идим еще раз, пе-е-е-еняй на себя!

– Че-че-чего ба-ба-балакаешь? – передразнил пленник. – Не-не-не понимаю!

За наглость и поплатился. Били рыжего крепко. В живот, в лицо, по спине. Молча и зло. Он же только вздрагивал от ударов.

Нутро лесной госпожи вскипело от злости. Вшестером на одного? Да так и зверь дикий в ее лесу не посмеет, а тут люди! Она приподнялась на локтях и показала зубы. Зарычала, подзывая волка. Тот с готовностью подполз на брюхе.

– Чего встал? Помощь нужна! – вполголоса приказала она.

И волк немедля перемахнул через кусты. Шестеро мужиков навряд испугались бы одного тощего волка. Да волк был не один. С ним на поляну вытекли черные тени. Как живые, расползлись у серых лап и потянулись к драчунам.

– Щур, протри мне глаза!

– А я говорил, нечего ночью в лес соваться!

– Мужики, мужики, меня подождите!

– Сто-о-о-ойте!

Буяны сначала попятились, а там и вовсе бросились наутек. Волк почесал задней лапой ухо и вопросительно оглянулся на Йагу: угодил?

– Угодил, дружок!

Ведьма потрепала его по загривку и пошла к избитому, что скрючился под березой. Осторожно перевернула на спину, ощупала ребра, ища переломы. Странным был этот пришлец. Рыжих в их краях вовсе не водилось, кожа белая, алое пятно на щеке, ровно головешкой приложили. И походил на местных не больше, чем лис на жирного зайца: рук-ног вроде столько же, а зверь другой. Побитый вздрогнул под чуткими пальцами и пробормотал:

– Где ж ты, когда надо… Всегда… Не к месту…

– Да здесь я, здесь.

Йага обтерла ему измазанный кровью подбородок, проверила, чтобы горлом не шла руда. Ничего, жить будет. Не так его потрепали, как думалось. Али отбивался хорошо. Задрала рубаху – и ахнула!

– Краси-и-иво… – протянула девица.

По коже бежал черный узор. Петли цеплялись друг за друга, текли по телу. Однако ж рассмотреть не довелось: молодец зашевелился, принялся отталкивать лекарку:

– Не тронь сказал! Лучше сдохну, чем…

Руки пришлось отнять. Да оно и к лучшему: ребра целы, только синяками белую кожу разукрасило. Йага достала из сумы единственный сорванный на болоте гриб, сдавила в кулаке. Белый сок, что у несведущего лекаря будет лишь ядом, собрался в мутные капли. Ведьма запрокинула голову, собирая их языком. Для незнающего человека яд. А знающему – средство волшебное.

Она склонилась над молодцем, осторожно разомкнула избитые губы и припала к ним ртом. Уста молодца горчили, видно немало довелось ему горя хлебнуть. И холодны были, как лед! Словно не ранен он, а помер давно.

Яд смешался с кровью, побежал по жилам. Губы раненого едва дрогнули в ответ, от чего у лесной хозяйки замерло что-то внутри. Она оторопела, вскочила. Странный этот пришлец… Волк подкрался тихо-тихо, как только зверь и может. Ткнулся лбом под колено и просительно заскулил.

– Знаю, – ответила ему ведьма, опуская ладонь на загривок. – Но я же не совсем в рощу вышла! Я же по краешку! Ты матушке не скажешь?

Серый захныкал: ничего от старухи не утаить, то всем известно.

– И то правда, – вздохнула девка. – Пойдем.

Прежде чем скрыться в чаще, она обернулась лишь единый раз. Убедиться, помогло ли зелье. Рыжий уже повернулся на бок и поджал под себя ноги. Что ж, умирающий ко сну поудобнее не устраивается. Жаль только, что навряд Йага встретит его снова. Так и не узнает, что за чудны́е рисунки украшали тело молодца. А быть может, оно и к лучшему.

Глава 2

Гиблое место

Лес не звался запретным, да и худого с теми, кто в нем бывал, особливо не случалось. Но местные все же старались не частить. Если ходили, то только по делу. И была в том немалая толика заслуги старухи. Имя старухи местные произносили шепоточком, да лучше только при свете дня. Боялись ли? Верно, и боялись тоже. Но почитали. А вот тот, кто широким шагом пересек рощу да лез в самую чащу, не боялся. Али боялся чего-то куда сильнее, чем лесную ведьму. Как знать.

Крепкие молодые ноги несли его легко и быстро. Перескакивали через коряги, обходили топи. Чего бояться молодцу? Что ему, всеми страхами пуганому, ведьма? Если приглядеться, можно было заметить, что двигался он все же с осторожностью, точно недавно ему ребра помяли. Берегся. Но вокруг только деревья стояли, так что сказать наверняка было нельзя.

И вот Рьян шел. Шел и не замечал, что солнце, рыжее, как и его лохматые космы, все сильнее путается в черных ветвях, что тени становятся глубже, что меняется, перетекает в новое и страшное сам лес. Заблудишься – не выберешься. Не после заката…

Оттого никто не совался за ворота по темноте. А уж в чащобу, туда, куда направлялся молодец, и днем не рисковали, коли нужда не заставит. Нужда… Что ж, она и гнала Рьяна вперед. Да такая нужда, что лучше уж пусть старуха посадит его в печь да запечет, как стращал усмарь. Что с него взять? Дурень необразованный. Небось больше враку рассказывал, чем правду.

– Ишь! Сожрет! Придумал тоже! Подавится, – бормотал Рьян.

Люди вообще сочинять горазды – знай слушай. Рьян и не стал бы, кабы сам не видел такое, от чего у иного вовсе язык бы отнялся. Так что догнивающий труп леса с растопыренными в небо черными перстами деревьев не пугал его. Ну или, сказать по правде, пугал меньше, чем стоило бы.

Рьян и не вскрикнул, когда аккурат перед ним выкатилось нечто. Не то заяц, не то лис – поди разберись по темноте. Метнулось вправо-влево, пискнуло, ровно хвост прищемило, и скрылось с другой стороны тропки. Рьян смежил веки и замедлил дыхание. Глядеть вслед твари и уж подавно разворачиваться и бежать к людям он не станет. Хоть и родным отцом готов был поклясться, что вместо морды у гадины было человеческое лицо. Да и тем лучше, что человеческое. Перебеги дорогу заяц, можно было бы сказать, что недобрая примета, а так… Да и не дорогу он вовсе перебегал. Название одно. Небось тропа волчья, да и только. Стало быть, можно дальше идти. Рьян лишь пожалел, что флягу с собой не взял – в горле пересохло маленько. Открыл глаза, провернулся трижды вокруг себя, чтобы духов лесных запутать, и двинулся дальше.

Ох, путник, не тревожил бы ты дремлющую темноту! Не волновал бы пичуг на мокрых ветвях, не нарушал бы покой змей, устраивающихся в норах перед холодами, не сбивал бы, рисуясь, кровавые кляксы мухоморов – не к добру. Как не к добру продираться через колючие заросли и бессильно ругаться на молчаливую громаду леса. Не ровен час, отзовется… И ведь отозвался! Да не так, как думалось.

Рьян лишь на миг упустил тропку из виду. Ступил неловко, оскользнулся – глядь! А от тропки ни следа. Откуда пришел, куда возвращаться – неведомо. Только мерцает в кружеве облезлых ветвей что-то. Вспыхнет огоньком да сразу погаснет. Заманивает.

– Чтоб вас всех Тенью накрыло!

На родине Рьяна сказали бы иначе. Там пожелали бы, чтоб всех духов нечистых замкнуло вечным холодом, как уже случалось на заре времен. Их боги однажды побороли все зло и заморозили на Севере. Так бы и стояли пленники там, недвижимые, и поныне, кабы не нашелся доверчивый дурачок, ударивший по ледяной глыбе рукоятью меча.

Но то родные боги Рьяна. Те, кого почитали здесь, были слабы. Они не умели замкнуть нечисть. Они лишь разделили Свет и Тень, дабы те, в ком течет горячая кровь, могли спрятаться от зла. Спрятаться, а не сражаться. Так поступают тут, в Срединных землях.

Рьян пнул посмевший преградить ему дорогу пузатый боровик, и тот, завизжав, улетел в темноту. Только бессильно плюнуть ему вослед и оставалось. Ох как же не любил Рьян колдунов! Но делать нечего. От зла, сотворенного детьми Тени, иначе не спастись, только к ним же идти договариваться.

Словно мало молодцу невзгод, тут еще и дождь зарядил. Холодный и липкий, он не задерживал ся боле в листве – вся она, скукожившись, шуршала под сапогами. Путник втянул голову в плечи. Ни плаща, ни добротного тулупа у него не было. Что удалось правдами и неправдами скопить, отдал кожевнику за новую обувку. Вот тебе и почетный гость Посадника, вот тебе и наследник. Оборванец нищий, у которого всего богатства – рыжая голова. Да и ту покамест не проломили лишь по счастливой случайности.

А вот огонек впереди от дождя не померк. Пуще прежнего разгорелся, отражаясь в несчетном числе божьих слез, падающих с неба. Колдовской, стало быть, огонек. Рьян уверенно двинулся к нему.

Ох не зря не велят матери чадам забредать в темный лес! Увидишь единый раз то, что творит в нем нечистая сила, и навек рассудка лишишься! Поляна горела золотым огнем. Да не добрым жарким пламенем, питающимся деревом. Горела она силой неведомой, чуждой людям. Листва кружила хороводом, взвивалась в воздух. Каждый расписанный осенью лист пылал, каждая жилка светилась и переливалась. И кружились в этой сумасшедшей пляске существа, коими пугают враки. Не вообразить и не описать таких, как они. Заросших мхом, покрытых корою. Иные махонькие – с ежа размером. Иные по колено рослому мужу. А в центре поляны, в самом безумии, кружилась ведьма.

– Щур, протри мне глаза… – прошептал Рьян, позабыв, что лучше б призывать в защитники своих родных богов, а не тех, в чьей вотчине прожил вот уже дюжину лет.

Местные лгали, али сами правды не ведали. Не жила в лесу никакая старуха. Жила девка. Молодая, гибкая, быстрая, как лисица. Красивая, как бесовка… Она плясала, как пляшет пламя костра. Извивалась, вспыхивала, взрывалась искрами. Цветные юбки задрались, обнажая колени, рубаха сползла с загорелого плеча. Глаза – желтые, звериные. Волосы… как пышный лес! Целая копна, грива лошадиная. Немудрено, что путались в ней ветви да колдовские листья. И не скручивала их ведьма в тугой жгут, как принято у срединных женщин, коли никакого праздника не случилось. Волосы цвета дубового корня шевелились, как живые, невесомо взмывали в воздух. Она отбрасывала их ладонями от потного лба, утиралась рукавом и кружилась, кружилась, кружилась… Падала наземь, вскакивала и снова падала, корчась в вихре огней не то от боли, не то от наслаждения.

Завороженный, Рьян шагнул вперед. Коснуться смуглой кожи хоть единый раз, навеки застрять в переплетении волос, задохнуться от восторга. Здесь бы и кончить враку про про́клятого наследника. Да Лихо иной раз с собой приносит подарки.

Проклятье ожгло Рьяну щеку головешкой, протрезвило буйную голову. Молодец рыкнул от неожиданности, и наваждение развеялось. Остановила танец девка с безумными желтыми глазами, опала к ногам золотая листва, превратившись в прелую падь, расползлись существа, названия которым северянин не ведал. Щека саднила, как от пощечины, так и тянуло приложить к ней холода. А бесовка по-звериному припала грудью к земле, напрягла острые локти и уставилась прямо на него. Нехорошо глядела, не по-человечьи.

– Ты, что ли, ведьма? – начал Рьян, как и задумывал.

Ох, не с тем ты пришел договариваться, молодец! Ох, не с того начал!

Ведьма извернулась и кинулась на него. Быстры были ее движения, смертоносны. Но проклятье оказалось быстрее. Оно вскипело в животе, туманом поднялось к голове, затмевая рассудок, забурлило в глотке и вырвалось острыми зубами, в который раз вспарывая нежные человеческие губы. Зубы лязгнули – девка завизжала, откатилась в сторону, баюкая прокушенную руку. А молодец уже сам на себя не походил. Хребет пророс шерстью и выгнулся, в клочья разорвав последнюю рубаху, рыжие вихры сделались жесткой щетиной. И несдобровать бы ведьме, да наперерез Рьяну кинулись духи, что плясали с нею в хороводе. Обернули на спину, удержали за изломанные руки-лапы. А когда проклятье отступило, плясуньи уже и след простыл. Только лохмотья его насквозь промокли да новая обувка пропала.

* * *

Нити дождя тронули хитрый туесок на шнурке, привешенный к шее, обогнули синяки на ребрах, пощекотали черные рисунки на бледной коже. Последние Рьян получил еще мальчишкой: знак рода, защитная петля северных богов, клеймо первой охоты. Останься он дома, сейчас подобные этим узоры украшали бы все его тело, но то – дома. В Срединных землях на телах достойных меток не оставляли.

Рыжие волосы потемнели от влаги – теперь он малость походил на местных чернявых. Златовласых в Срединных землях не водилось, и Рьян не раз и не два ввязывался в драку за свою непохожесть.

«Мало ему, что уродцем уродился, так еще и рядится, как девка! Ишь, серьги нацепил!» – плевались, не таясь, как зажиточные, так и холопы.

Спину тянуло холодом. Кто ж в здравом уме осенью голышом на поляне валяется?! Про́клятый лязгнул зубами и обхватил себя за плечи, силясь согреться.

– Вот тебе и познакомился с ведьмой, – выругал он сам себя. – Ну, колдовка!

А ведь в этом городишке все клялись, что старуха просителей обыкновенно не гонит! Что надобно только цену ей по нраву предложить. Вот тебе и помощница!

Рьян потянулся, разминая затекшее тело, сгреб в кучу остатки одежды – хоть срам прикрыть. Делать нечего. Не обратно же с позором возвращаться! Может, и в самом деле не стоило соваться в лес в темноте, но что уж… Подумаешь, знакомство не задалось! Со всяким случается. Из-за такой безделицы отступать не след.

Кое-как прикрывшись, молодец пошел дальше. Быть может, в своей избе старуха окажется посговорчивее. А может, он попросту подопрет ей дверь и пригрозит поджечь, если бабка… девка снова свихнется.

Дождь из мороси вырос в ливень. В эдакую непогодь селяне вовсе старались из дому не выходить, Рьяну же было лишь слегка прохладно. Все ж северная осень куда зубастее местной. Дома не всякое лето случалось такое, как здесь месяц после сбора урожая. Однако приятного тоже немного: из носу капало, кожа покрылась мурашками. На грязные ноги и глядеть противно.

– Насле-е-е-едничек, – горько протянул проклятый. – Видел бы отец…

Вот только отец не увидит. Ему навряд доложат, что сын сбежал из дому Посадника. Не ровен час, на том мирные времена и закончатся. А кому это надо? Ну, да нет худа без добра: терять зато Рьяну нечего. И, стоило так подумать, как изба выросла будто из-под земли. Ровно такая, как говорил усмарь: маленькая, покосившаяся, на высоких курах от лесной сырости. И входом смотрела, знамо дело, в самую непроходимую чащу, а не во двор. Окружал избу частокол. Оградой назвать язык бы не повернулся. От кого ж оградят редкие колья, кое-как воткнутые в мох? А на кольях тех – протри, Щур, глаза! – черепа. Молва слыла, что человечьи, но Рьян был не из робких. Присмотрелся: коровьи да козьи. Один лисий. У страха глаза велики, как известно. Вот и выдумывают.

Молодец залихватски подмигнул пустой коровьей глазнице и вошел во двор.

– Избушка-избушка, впусти, сделай милость!

Кланяться он не привык, но все же согнул спину. Пришел миром договариваться, так с мира и начинай. А кто кого там на поляне сожрать пытался, то дело прошлое.

Рябая неясыть свистнула, вспорхнула с облезлой елки и нацелилась острыми когтями аккурат в затылок. Рьян едва увернуться успел. Когда же вновь поднял взгляд, изба уже стояла иначе – рассохшейся дверью к нему.

– Добро пожаловать, стало быть, – хмыкнул молодец.

Но не успел подняться по крыльцу, как дверь с грохотом отворилась. Вот теперь пред ним и впрямь предстала старуха! Как и балакали: тощая, седая, изрезанная морщинами. Белесые старческие глаза смотрели прямо на гостя, словно темнота не была им помехой.

– Кого это леший посередь ночи ко мне привел?! – забрюзжала она, не спеша звать гостя в дом.

Рьян сдержанно процедил в ответ:

– И тебе не хворать, хозяюшка. Молва ходит, ты с нечистой силой водишься. Не пустишь ли в дом? Дело есть.

Старуха заворчала:

– Мне весь лес дом родной, ты ужо явился без приглашения. А теперь, стало быть, дозволения просишь?

– Стало быть, прошу. Не сердись, бабушка. Кабы моя воля, в твой лес я бы не ступил.

«Да и вовсе в царствие это ваше поганое не поехал бы», – добавил Рьян про себя.

Ведьма же будто мысли его прочла. Пошевелила губами, показав единственный желтый зуб, внимательно оглядела просителя. Ясно, от нее не укрылось, что гость явился не в праздничной одеже. Но и Рьян был не из робких. Выставил ногу вперед, упер руки в боки: нравится – любуйся.

– Это кто ж тебя так потрепал, милай? – захихикала ведьма. – Милости-то я не подаю.

– А ты, бабушка, не знаешь? Никак за дурака меня держишь али сама дура? – не выдержал Рьян.

Ну точно ведьма! Сама девкою обернулась, а теперь еще и насмехается! Ее черная фигура в золотом проеме двери словно бы съежилась. Старуха недовольно поцокала языком.

– Дерзишь? Вот что, милай, убирайся-ка ты подобру-поздорову. Не по нраву мне дерзкие. А не то в печь засуну и…

Рьян взлетел по ступенькам птицею. Уж чем-чем, а ловкостью он богами был оделен сполна. Бабка и отшатнуться не успела, как он ее сцапал за плечо.

– Вот что, ведьма, я к тебе с добром пришел. Не угрожать, а торговаться. И покуда своего не выторгую, не уйду. А печь и впрямь растопить стоило бы. Не видишь, молодец замерз и оголодал.

– Сказала, не пущу! Пшел отседова, негодник!

Вот же карга упрямая! Недолго думая, Рьян закинул бабку на плечо да и вошел в избу с нею вместе. И оторопел. Потому что навстречу ему выбежала девка с копной волос цвета дубового корня, с желтыми звериными глазами и с повязкой на прокушенной руке. В лесу жила не одна, а две ведьмы.

– Матушка, а не сожрать ли нам гостя незваного?

Голосок был ей под стать: звонкий, со смешинкою. Девка хитро оглядела молодца, ничуть не смутившись его наготы.

– Али лучше наперво откормить? – хихикнула она.

Глядела странно и хитро. Так глядят малые дети, когда попадутся на какой урезине, но нипочем в том не сознаются: хоть кричи, хоть лупи – не я кота смолой измазал! Рьян и сам так, бывало, смотрел на отца.

– Лучше бы откормить, – не стал противиться Рьян.

Он поставил старуху на скрипучие доски, оправил ее передник и игриво шлепнул пониже спины, словно молодку. – А то кожа да кости, разве что на холодец пойду.

– Ну, дерзкий, сам напросился!

Ногти старухи почернели и заострились, как у птицы хищной, в избе потемнело – тусклой лучины недоставало разогнать сгустившуюся тьму. Рьян изготовился защищаться, да не пришлось. Девка повисла на локте у старухи.

– Матушка, ну что ты, в самом деле! Видно, горе у человека случилось. Неужто иначе явился бы к тебе в такой час?

– Да я б ни в какой не явился, кабы не нужда, – вставил проклятый.

Ведьма по-змеиному зашипела, вскинула руку, вырвала из рыжего чуба несколько волос. И сунула их в рот, вдумчиво пережевывая деснами. Рьян ажно за живот схватился – замутило. А девке хоть бы хны!

– Ну? – поторопила она бабку.

– Ладно уж. Пущай говорит, – согласилась наконец та. – А ты брысь отседова!

– Вот еще!

– Брысь, сказала!

– Ну матушка!

– Баньку растопи. Не видишь, гость околел вконец! Да и грязное есть не хочется…

Девка прыснула, пихнула Рьяна бедром и выскочила из избы.

Матушка! Гляди-ка! Да старуха ей в бабки годилась, а то и в пращуры! Но не для того наследник явился к лесной ведьме, чтоб судить. Пусть ей.

Едва дочь скрылась в ночи, старуха мертвой хваткой вцепилась в рыжие волосы.

– Слушай, ты, ащеул, коли болтать о Йаге станешь, я тебя не в печь посажу, а заживо сожру, уразумел?

– Как не уразуметь?

– А коли уразумел, выкладывай, зачем явился.

Вот же старуха безумная! Не зря люди к ней без крайней надобности не обращались. Небось свихнулась тут вместе с дочкой своей. Ну да делать нечего.

Рьян молча ткнул пальцем в алое пятно на щеке. Пятно было большое, с ладонь размером. Оно рас ползлось почти на пол-лица, тронуло левый глаз и черкануло по подбородку. Краше молодца оно не делало, да ведь и не с такими родимыми отметинами люди живут. Вот только отметины той у молодца с рождения не было. Появилась она лишь недавно, в тот злосчастный день, когда жизнь его рухнула.

Старуха выпустила чуб, плюнула на ладонь и поднесла ее к пятну. И сразу отдернула руку, брезгливо отерев о передник.

– За дело получил? – только и спросила она.

– За несговорчивость.

Бабка хмыкнула: видала она несговорчивых, одну такую вон воспитывает.

– Ты хоть понял, кого разозлил, малец?

Рьян передернул плечами. Понять-то он понял, что ведьм сердить не стоит, да только слишком поздно.

– Сможешь снять проклятье?

Старуха пожевала беззубым ртом.

– Снять проклятье того, кого уже и в живых нет… Непростое дело.

– Я заплачу́.

Вот уж кто не выглядел богачом! Из дорогого у Рьяна имелась только новая обувка, да и та пропала. А в лохмотьях кошеля не спрячешь… Он сжал маленький туесок, привешенный к шнурку на шее, – свое единственное богатство. Вынул крышку и вытряхнул сверток с алой печатью. Развернул, не выпуская из рук.

Бабка сощурилась, разбирая письмена. Навряд она вообще была грамотной, но печать Посадника ни с чем не спутать. И всякому известно, что та печать дозволяла.

– Я и без посаднического спросу почти век колдую, – фыркнула она. Но пальцы мелко задрожали, готовые вцепиться в бумагу.

– Так, стало быть, грамота тебе не нужна?

Рьян медленно свернул цидулку[1], обернул веревочкой и сунул обратно в туес. Старуха проводила ее хищным взглядом.

– Стой, милай! – Шумно, с усилием проглотила слюну. – Проклятье тяжкое. Сложное. Но помочь табе способ есть. Рассказывай, как прокляли.

Рыжие брови ехидно изломились. Правду говорят люди: на всякий товар найдется цена. Он невозмутимо закрыл туесок крышкой и расправил шнурок на груди – не потеряется, даже если вновь случится обернуться чудищем. Протянутая ладонь старой ведьмы так и осталась пустой.

– Ну разве гостя на ночь глядя пытают расспросами? Ты б сначала меня в баньку отвела, накормила-напоила, спать уложила. А на заре и поговорить можно.

Рьян лучезарно улыбнулся ведьме, чье имя боялись произносить по темноте. Рьяну бояться уже было нечего.

Глава 3

Ведьма

Йага и прежде встречала людей, не совсем же она дикой была! Приходили старики, просили зелья от хворей. Девки захаживали, вздыхали, краснели и шептались с матушкой. Йага наблюдала за ними из девичьего угла али с полатей. Странные они, люди. Сами у леса живут, а с лесом не знаются. Лес ведь без всяких просьб помогает! А они – к ведьме.

Мо́лодцы ходили редко. Йага видала, как охотники ставят силки, как пахари пережидают в роще жару. Но такой, как этот, явился впервые. И уж не зря мудрые боги третий раз за седмицу свели ее с пришлецом. Сказать что-то хотят, играют!

Поэтому Йага не просто истопила баню да притащила бадейку с водой. Когда рыжий поговорил с матушкой и отправился мыться, она прокралась по двору, подставила чурбанчик к дымовому оконцу под самой крышей и заглянула.

Белокожий, поджарый, с рисунками на теле – он. С другим не спутать. Синяки почти зажили, только губы разбитые остались. Интересно, вкус у них такой же, как и тогда, в березнячке?

Потолок в бане был низенький. Йаге хоть прыгай, а гостю приходилось гнуть шею. Выходило, будто чужак заперт в комнатушке, аки зверь в клетке. Как ни повернись – то нагретого камня докоснется, то бадейку обернет. Ровно медведь косолапый. Умора, да и только!

– Долго подсматривать будешь? – Рыжий плеснул в лицо холодной воды, довольно фыркнул и уселся на скамью, широко расставив ноги. – Интересно, что ли?

Йага отозвалась из-за стены:

– Ага. Я сейчас!

Спрыгнула наземь, обернув чурбачок, помчалась по двору обратно в дом, сгребла тряпок из сундука – и летом к бане. Матушка только выругаться и успела. Йага широко и резко распахнула дверь, ничуть не страшась нагого молодца за нею.

– Вот!

Пришлец так и замер с занесенным над головой ковшом.

– Чего тебе, болезная?

– Одежу тебе принесла! Вот.

– Это что, мои сапоги?

Желтые звериные глаза сверкнули в темноте.

– Нет. Это мои сапоги. В лесу нашла. Но оказались не по размеру, так что носи.

– Нашла, значит?

– Ну да. Лежали без дела. А мне сгодятся. Ну бери уже! – Она нетерпеливо шагнула к молодцу, предплечьем утирая со лба пот. – Порты большие, должны налезть. И рубаха. А что у тебя тут?

Едва Рьян успел принять обновки, как палец ведьмы уперся ему в живот, в самую середку знака рода. Рыжий смущенно кашлянул:

– Дай хоть прикрыться, ненормальная…

Йага только рукой махнула.

– Ой, да ну! Расскажи про рисунки! Я таких прежде не видела!

– А что, много голых мужиков повидала, чтобы судить?

Йага рассмеялась:

– Может, и повидала. Тебе-то что?

Молодец насупился, отпихнул колдовку с дороги и вышел в предбанник. Повернулся спиной, наскоро обтерся руками и натянул порты.

– Это знак рода. Всех в семье таким в младенчестве метят.

Снова повернулся к девке, а та нахально присела пред ним на корточки, рассматривая рисунок. Проследила пальцем петлю до пупа.

– Красиво! Он как будто под кожей вьется! Ай, ты чего?!

Рьян и сам не понял, зачем шлепнул по горячей ладони. Просто вдруг показалось, что жар от нее куда сильнее, чем от раскаленных камней в бане.

– А нечего! Ведьма…

Девка растерянно захлопала ресницами, небрежно отбросила волосы со лба и резво вышла из бани.

– Меня Рьяном величают! – зачем-то крикнул ей вслед молодец.

Йага выскочила из бани, словно полночи в ней парилась. Жар прилил к щекам. Да ее матушка ни разу не била, а тут этот… Явился невесть откуда весь такой… Какой? Непонятный! Неправильный!

– У-у-ух! – погрозила она елкам, любопытно склонившимся над двором.

Елки понимающе покачали вершинами. Кому как не ведьме лесной знать, что с богами спорить негоже. Коли привели они этого… Рьяна к ней в третий раз, стало быть, надо так. Но разве не могли они привести кого-то не такого противного?!

Рябая неясыть спустилась на плечо, проткнув когтями платье. Потерлась о висок, заворчала. Йага погладила птицу, вслушиваясь в ее говор.

– Что-что? Запереть дверь да оставить в бане до утра?

Неясыть завертела головой: она такого не сказывала!

– Ну ладно-ладно, – рассмеялась колдовка. – Пусть ему. Но помогать не стану! Будет с него и одного раза!

Неясыть визгливо засмеялась: она-то точно знала, что любопытство не оставит лесную госпожу и что ее еще отговаривать придется. Не знала этого покамест только сама Йага.

Оттого, наверное, она и спряталась за занавеской в женском уголке и не стала ничем угощать гостя, когда тот вернулся в избу. Крынку простокваши, хоть и нехотя, выставила ему матушка. Рьян не побрезговал и хлеба не попросил. А ведь могло и на это наглости хватить.

– Благодарствую, хозяюшка!

Отвесил поклон, как следует доброму гостю, и примерился было спать на лавке, но матушка зашикала:

– Куды?! У меня тут девка немужняя, а ты, незнамо чей и откель, с нею в одной избе спать собрался? Марш в предбанник! Там нынче тепло.

Рыжий пожал плечами, подхватил одеяло, которого ему, надо сказать, никто и не предлагал, и был таков. Йага же той ночью долго уснуть не могла. Не то потому, что матушка на полатях бормотала и ворочалась, не то еще почему. Когда же под утро старая ведьма спустилась, взяла корзину и покинула избу, Йага решилась высунуться из своей спаленки. Как была, босая, пошла во двор. Мокрая земля холодила пятки, но никакие хвори лесовку сызмальства не брали, что ей сырость осенняя?

Ливень едва утих, мутные лужи еще малость рябили в предрассветной темноте. Йага пошлепала прямо по ним. Нагнулась к щелочке в предбаннике – не видать ни зги. Тихонько отворила дверь, юркнула внутрь. Гость мерно посапывал, свернувшись калачиком. Девка на цыпочках подкралась к нему, наклонилась, разглядывая. Гол как сокол. Ни кошеля при нем, ни сумы со снедью, которой часто пришлецы с ведьмами расплачивались. Чем же он матушке обещал отдарить за помощь? Да что за нужда привела в поздний час в глухой лес?

Девка и не заметила, как слишком сильно приблизилась к молодцу. И как тот сопеть перестал – тоже. А рыжий – хвать! – и стиснул пальцы на ее запястье. Йага не испугалась. Не было такого, чтобы в лесу ее кто-то обидел. Везде друзья-помощники. За нее и мыши, шуршащие в углу, встанут, и неясыть, следящая с елки, прилетит.

– Чего хватаешься? – шепотом спросила девка.

– А чего крадешься? – в тон ей ответил Рьян.

– Удушить тебя хотела, да ты проснулся не вовремя.

– Врешь.

– Вру. И что с того?

Молодец отпустил ее, сел и хорошенько, до хруста в членах, потянулся. Похлопал по месту рядом с собой – пригласил. Йага осталась стоять.

– Зачем к матушке явился?

Рьян мотнул головой, отбрасывая от лица спутавшиеся волосы. Маленькие золотые кольца в ушах дрогнули.

– А тебе что? Думаешь, я душегуб какой?

– Коли так, то земля тебе пухом, – спокойно ответила ведьма. – Чего просить собрался? И чем платить?

Молодец упер локти в колени, положил подбородок на сцепленные ладони. Долго снизу-вверх смотрел на девку и наконец признался:

– Проклят я. Ведьма твоя обещала помочь.

– Матушка Зорка. Коли помощи просишь, так зови ее с почтением.

– Ну Зорка, – не стал спорить Рьян. – А чем платить ей стану, – он тронул маленький деревянный туесок, висящий на шнурке на шее, спрятал под рубаху и похлопал рукой, – то не твоего ума дело.

Неужто думал, девка любопытная выпытывать станет? Посулит награду, если скажет. Йаге и впрямь любопытно было – сил нет. Но в темноте не видать, как у нее нос сморщился от расстройства. Она сказала:

– Проклят, стало быть. Что ж, знаю, что матушка поутру сделает. Пойдем.

Она не глядела, послушался ли гость. Коли богам он люб настолько, что наново с Йагой свели, то и разума они ему дадут, чтоб не перечил.

Когда Рьян вошел в избу, Йага уже вовсю топила печь. И, хоть рыжий и делал вид, будто не по велению зашел, а так, гулял просто, ухмыльнулась. Огонек хитро подмигивал из глубины устья, знай дровишек подкидывай. Веселый дым сначала занавесил кухоньку, но быстро нашел выход и послушно потек в трубу.

– Возьми горшок, – велела ведьма. – Воды налей да ставь в печь.

– А сама что? Невмоготу? Придумала тоже! Мужику кашеварить!

Йага медленно облизала губы, ни слова не говоря. А то так бы и дала хворостиной промеж лопаток! Молодец скрипнул зубами и начерпал из бочонка воды, поднял горшок, и впрямь тяжеловатый для бабы.

– Куда ставить-то?

Лесовка мотнула головой – копна волос так и заплясала, ровно то пламя.

– Да смотри к огню поближе!

Огонек поманил Рьяна из самой глубины печи – поди еще дотянись.

– А ухват где?

Девка вскинула густые брови. И так хороша она была в этой осенней сырой темноте, так ее загорелую кожу целовали отблески пламени, что Рьян в кои-то веки передумал препираться. Быть может, молчи он почаще, больше бы друзей себе нажил и меньше врагов.

Он поставил горшок в печь и подвинул, насколько хватало руки.

– Глубже.

Подвинул еще маленько.

– Вода так до вечера не закипит. Ставь куда положено.

Проклятый зыркнул сердито, но ведьме хоть бы хны. И не так на нее зыркали. Он сильно выдохнул через ноздри, лег на живот, пачкая рубаху сажей, и как мог растянулся по устью, ажно ступни от пола оторвались!

Печь была хорошая, просторная. Такая, какая устоит, когда от избы ни бревнышка не уцелеет. В ней и помыться можно, коли баню не истопишь, и еды на большую семью за раз сготовить. Рьяну печи не нравились. Ему больше был по нутру открытый очаг да котел над ним, как дома. Но даже северянин подивился, каким заботливым теплом обволокли его глиняные стены.

И только хотел выползти назад, как хитрая ведьма схватила его за ноги, и без того висящие в воздухе, да толкнула вперед. Рьян только что лицом в угли не угодил.

– Ты что удумала, ведьма?!

– Тебе, дурню, помогаю! – крикнула она и приладила к печи заслонку.

Вот тебе и на! Неужто правду усмарь врал?! Сготовит да сожрет? Такова лекарка? Рьян быстро перевернулся на спину, подтянул колени к груди и с силой лягнул – улетит до стены от такого удара и заслонка, и девка с ней вместе.

Вот только невдомек северному наследнику, что ведьма прислонилась к заслонке всем телом с той стороны, распластала по греющемуся железу руки да шептала тайные слова. И слова те крепче любого силача заслонку держали. Раз Рьян ударил, второй… И смекнул, что не шутит колдовка. Не приведи боги, правда запечет!

– Ты что творишь?! Выпусти немедля!

– Как готов будешь, так и выпущу! – был ответ.

Проклятый зарычал от бессилия: на мякине провели! Доверился бабе! Пора было вбить в бестолковую голову, что одни беды от них! Раз обжегся, так снова полез в самое пекло! Ну да ничего! Вот только выберется! Он эту поганку так оттреплет, что лес станет не мил! И пусть старая ведьма хоть всеми карами Света и Тени его стращает!

Рьян схватился за горшок и плеснул воды на дрова. Вот сейчас зашипят, заволокут все едким дымом… А огонь, ровно живой, возьми да и увернись! Молодец протер глаза. Вылил остатки – и снова без толку! Алые угли расползлись в стороны, как мошки вспугнутые! Неужто уже дыму наглотался?! Натянул рукав на ладонь, попытался прибить язычки пламени, что водили вокруг него хороводы. Куда там! Угли ползли по стенам, золотыми звездами свисали с потолка. Рьян колотил по ним, но никак не мог погасить. Неужто так вот бесславно жизнь его и закончится?!

– Выпусти, дура! – заорал он. – Сгорю ведь!

А ведьма знай шепчет. Шепот ее, как шелест листьев осенних, как скрип древесных стволов в ночи – далеко разносился, до самого нутра пробирал.

– Выпусти, не то пожалеешь!

Он зажмурился. Ну же, ну! Где то проклятье, когда оно так нужно?! Хоть раз же должно вовремя явиться и отодвинуть черным крылом человечий разум! Нет. Проклятье молчало. Справляйся сам.

Золотые мушки носились взад-вперед. Точно издеваясь, цапали за нос, касались кожи. Рьян отмахивался, ругался, колотился в заслонку, будто намертво вросшую в глину. А ведьма все шептала. Слова ее убаюкивали. Неведомый язык, чужой, колдовской. Он стелился, как туман. Успокаивал, как песня материнская. Приглашал живые угли в пляс, как праздничная музыка. Угли повиновались. Они менялись местами, извивались языками пламени, разгорались. Скоро темного угла в печи не осталось. От яркого света тянуло зажмуриться. И не погасить было тот огонь, не спрятаться от него. Рьян свернулся клубком и закрыл глаза. Бесславный конец, глупый. А и сам дурак, что бабе доверился.

Посветлело до того, что опущенные веки не спасали. Стало тесно и больно. И свет уже не вокруг был, а от заслонки. Не то железо раскалилось добела, не то ведьма наконец сжалилась и открыла выход. И так стало Рьяну страшно! Так не по себе! Век бы лежал в тепле да слушал колыбельную, век бы плавал в бесконечном забвении. Но неведомая сила тянула его к свету.

– Нет! Нет, не надо! – заорал молодец, ногтями цепляясь за покрытые копотью стены. – Не хочу!

И вдруг вывалился прямо на пол. Лишь дымная пуповина соединяла его с горячей печью, но и ту Йага безжалостно перерезала серпом.

Ведьма заботливо коснулась его лба, и на мгновение будто бы вернулся материнский печной жар, но рука исчезла, и жар, такой желанный, с нею вместе.

– Тепло ли тебе, молодец? – задорно спросила колдовка.

Тут Рьян разом вспомнил, что случилось. Вскочил, оттолкнул ведьму.

– Ты что это удумала?! Убить меня решила?

Ресницы дрогнули, но хитрого взгляда желтых звериных глаз не спрятали.

– А разве ты мертвый?

– Мог бы и быть!

– Коли я захотела, был бы, – спокойно кивнула Йага. – Но я тебя перепекла.

– Что сделала?

– Перепекла. – Йага отряхнула одежу молодца, и зола, въевшаяся в ткань, отстала, будто ее и не было. – Ровно дите хворое. Издревле так делали, чтобы нечисть не привязывалась. Знаю я, как ма тушка проклятья снимает. Отправит тебя в чащу, где темная сила великую власть имеет. И лучше бы тебе от нее хоть так защититься.

– Ты… Что же? Помогла мне, выходит?

– Выходит, помогла.

– А сказать, что задумала, никак нельзя было?

– А что, – Йага сощурилась, – ты б по своей воле в печь полез?

– Я б тебя туда сунул…

Она фыркнула: вот бы на такое поглядеть! Да рыжий тогда нипочем из лесу живым бы не выбрался! Однако ж вслух того не сказала. Села за стол, молча отрезала краюху хлеба, подала гостю. Тот помедлил, но хлеб принял. Присолил, укусил и наконец спросил:

– Для чего помогла-то? Если твоя ве… Зорка худое задумала, так скажи сразу.

Девка ажно простоквашей поперхнулась. Выдумал тоже! Матушка – и худое!

– Коли матушка помочь обещала, поможет. В лесу никто не лжет – себе дороже. А я всего-навсего оберег тебе на шею повесила.

– Зачем?! Я никто тебе. Человек пришлый, может еще и злой! Зачем помогла?!

Йага глядела на него поверх чашки. На рыжие кудри, на золотые кольца в ушах, на диковинные рисунки, виднеющиеся в вырезе рубахи. Задумалась. Нет, нет ответа!

– Того пока сама не ведаю. Как узнаю – скажу.

Глава 4

Дымом пахнет!

Задала старуха задачку! едва они с Йагой перекусить успели, ввалилась в избу, обругала обоих, швырнула на сундук пучок свежесрезанных трав и заявила:

– Иди-ка, милай, хоть водицы принеси для мого зелья. А то, ишь, умный выискался! Бабушка, стало быть, ни свет ни заря поднялась, все ноги сбила, а этот… сидит!

Рьян быстро смекнул, что злилась она не на него вовсе. И даже не на то, что пришлось по сырости да мокроте травы собирать. Злилась она на дочь, что та без ее ведома колдовала над пришлецом.

Зорка втиснулась на скамью меж молодыми, еще и пихнула Рьяна острым локтем, поторапливая.

– Что тебе, старая, воды в избе мало?

Проклятый кивнул на бочонок, из которого по велению Йаги наливал в горшок.

– А может, и мало! Явился, гость незваный! Баню ему, пожрать ему тоже, зелье свари… Хорошо устроился, царевич!

Рьян горько фыркнул. Царевич… Вот скажет бабка, так скажет! Ударил ладонями по столу, поднимаясь, взял ведро и совсем было уже вышел…

– Постой!

– Ну чего еще?

– Не из колодца набирай. К роднику иди!

Рьян едва не швырнул ведерко оземь:

– Где я тебе тут родник найду?!

– Коли захочешь…

Но Йага перебила старуху:

– А вот! – Метнулась к печи, достала метлу, походя смахнув в углу паутину, вырвала один прутик. – Куда он укажет, там и родник.

– Ты никак смеяться вздумала?

Но Йага смотрела серьезно. И смешинок в ее желтых звериных глазах было не боле обычного. Рьян взял прутик, коснувшись горячих загорелых пальцев. И девка смутилась. Довольный собою, молодец издевательски поклонился старухе и хлопнул дверью.

– Карга старая! – бормотал он, сбивая прутом остатки листьев с ветвей. – Вода ей не такая…

Но хочешь не хочешь, а дело надобно делать. Раз ведьма зелье обязательно на родниковой воде варить хочет, значит, и впрямь стоит ее принести. Рьян только крепко сомневался, что ведьма не соврала. Может, попросту спровадить решила. Не зря ж она ажно сбледнула, когда его рядом с дочкой за столом застала!

– И эта еще издевается! Прутик дала! Тьфу!

Хотелось зашвырнуть его подальше со злости. Рьян хлестнул веткой воздух, представляя, как учит уму-разуму вредных баб, и едва не упал навзничь. Прут ожил да так рванул его в сторону, что попробуй удержись!

– Ах ты погань колдовская!

Молодец вцепился в хворостину двумя руками – не выронить бы! А та все тянула в колючие заросли шиповника. Шагнешь не в том направлении – извивается и жалит, ровно змея!

– Да что ты?! Я только обойду!

Но обойти прут тоже не давал – вел в самые колючки.

– Стой ты! Стой, скотина упрямая!

Ветка оплела запястье и уколола нежную кожу у локтя. Рьян зашипел, принялся растирать больное место, а прут – прыг! – и уже на земле! Ползет, точно живой, меж сухих трав, тревожит рыжие листья! Тут уже колючки – не колючки, не потерять бы из виду!

Рьян с треском ломанулся в заросли. Бегал он хорошо, но поди поспей за ведьмовским оберегом. Тут уже не уследишь, куда ступаешь и чем пачкаешься. Вспугнутая шумом лосиха проводила молодца задумчивым взглядом, он и удивиться не успел. Так и вывалился из кустов. Потный, грязный, тяжело дышащий, злой, как шатун! Каблуком втоптал мигом ставший безжизненным прут в грязь. Однако ж к роднику вышел. И право слово, если и варить зелья на какой водице, так только на такой! Чистейшей, переливающейся, словно на дворе жаркое лето, а на небе ни облачка. Источник брал начало в поросших мхом валунах, оглаживал их изгибы и с веселым звоном падал вниз, в каменную чашу, как в подставленные ладони. Рьян замер, не решаясь приблизиться к чудесному месту – едва ведро из рук не выпало. Впрочем, восхищения хватило ненадолго. Сбросив наваждение, он вспрыгнул на ближайший камень, прошелся по нему и наклонился напиться. Умылся, довольно крякая, а когда отнял ладони от лица, понял, что не один отыскал родник.

Напротив сидела девка. Да как сидела! Рубашонка мокрая все тело облепила – видать каждый изгиб, каждую складочку. Девка запрокинула голову, показывая шею, провела ногтем по ключице.

– Извиняй, славница, что помешал. Водицы наберу и пойду.

Рьян не смутился и не покраснел. Видал он девок. И одетых, и голых. И таких вот, призывно грудями покачивающих, на локти откидывающихся, видал тоже. Обыкновенно, правда, не спешил с ними распрощаться.

– Что ж ты стоишь, молодец? Неужто я не хороша?

Рьян с сожалением цокнул:

– Хороша, хороша. Не обессудь, не до тебя нынче.

И только подставил ведро источнику, как девка вдруг завизжала и кинулась на него. Проклятый не удержался на скользком, упал, выронив ведерко. Полетели брызги. И кто бы знал, что хиленький родничок так глубок! Вроде ручей ручьем, а молодца целиком укрыл!

Девка мигом запрыгнула на него верхом и придавила грудь:

– А коли хороша, то ты тут со мною и останешься!

Острые ногти прорезали рубашку, вода исказила лик. Теперь не красавица приманивала Рьяна, а бледная тетка с перекошенным зубастым ртом топила его.

Ледяная водица сковала руки-ноги, вместо воздуха в нос полилась погибель. Но и Рьян не первый день на свете жил. Всю силу духа приложил, чтобы не дать себе трепыхаться. Замер, расслабился. Девка ослабила хватку, а он – ап! – и высвободился. Но вылезти из родника нечисть ему не дала. Пальцы ее скрючились, шея вытянулась, глаза замерли, как у рыбы дохлой. Так она и пошла на него – мертвянка.

Недолго думая, парень подхватил ведерко, размахнулся и шарахнул ей по уху. Девка не увернулась. Шея жутко захрустела, голова склонилась набок так сильно, как не бывает у живых. Но нечисть того и не заметила.

– Мой будешь! Здесь останешься! Ласкать тебя стану!

– Прости, славница! Мне как-то больше живые по вкусу.

Рьян нахлобучил ведро ей на голову и пнул в живот – уродина раскинула руки и упала. Но прежде чем коснуться воды, сама стала водою и осыпалась вниз уже каплями. Только ведро осталось в каменной чаше. Выловить бы его да убраться поскорее… Но стоило молодцу наклониться, как утопница выросла у него за спиной. Обхватила за пояс, коснулась губами шеи – точно ледышку за шиворот кинули!

– Куда же ты, лю́бый?

Зубы коснулись кожи, запах сырой земли обдал Рьяна… Все? Вот еще! Видно, этот рыжий богам мил. Мертвянка отшатнулась от него, заскулила, на четвереньках побежала к камням прятаться.

– Тьфу! Тьфу! Дымом пахнет! Поди прочь, дымный! Тьфу на тебя!

Рьян сглотнул слюну пересохшим ртом. Не отводя от утопницы взгляда, достал ведро, зачерпнул воды и медленно попятился от источника. Когда звон воды стих, а мокрая рубаха начала вновь ощущаться на теле, дрожащей рукой пригладил волосы.

– Вот тебе и перепекла, как хворого младенца, – пробормотал он.

* * *

На том указания старухи не закончились. Для колдовского зелья ей требовались и водица особая, и коренья, которые Рьян непременно сам должен был собрать, и времени куда больше, чем хотелось бы. Но молодец оказался не прочь лишний раз зайти в избу к ведьмам. Хотя бы и для того, чтобы отблагодарить лесную госпожу за спасение. А что нарочно подгадал для того время, когда Зорка из избы уйдет, так то просто чтобы не злить бабку лишний раз.

Денек, когда он снова наведался в чащу, выдался погожий. Самое то по ельничку прогуляться. Солнце ярко прощально сияло сквозь облезлые ветки, даже мошкара какая-то сновала, точно невдомек ей, что вот-вот снег выпадет. Сухие травы шуршали под ногами, так и тянуло прилечь да понежиться, вдыхая их пряный дух, а там и ко сну можно готовиться. Рьян помотал головой: не его это желание! Он Срединный лес с самого детства не любил, а уж в траве кататься и вовсе никогда не думал. Проклятье росло… Не ровен час от того, кем молодец родился, и вовсе ничего не останется…

С такими невеселыми думами и зашел он во двор. Показалось, что в черных глазницах коровьих черепов мелькнул огонек, царапнул внимательным, пытливым взглядом. Показалось. Наверное.

– Избушка, впусти, сделай милость! – привычно обратился он к слепой стене хаты.

В ответ раздался задорный смех.

– Не впускай, не впускай! Мне матушка велела пришлых молодцев в избу не приглашать! – В окошко выглянула Йага. Она подперла ладонью подбородок и хитро подмигнула. – Поэтому так говори. Чего пришел?

Рьян залюбовался. В рамке почерневших от времени резных наличников, под медовыми солнечными лучами, в ярком красном сарафане сидела истинная дочь леса. На подоконник она поставила корзинку с мухоморами и принялась чистить их маленьким ножичком, дескать, я тут делом занята. Ловкие пальцы споро убирали листья, обрезали корешки, скидывали слизней, где попадались. Горячие пальцы – Рьян то хорошо помнил.

– Да вот… Два слова молвить зашел.

Слова давались нелегко. Не привык северянин спасибо говорить, как не привык и к тому, что ему помогали за просто так.

– Что же?

Вот колдовка! Еще допытывается! Рыжий процедил:

– Я когда за водицей ходил…

– Купаться-то? – не преминула поддеть его ведьма.

– Не купаться. Чуть не потоп я. Там… нечисть была.

– И что же?

Говорила девка вроде от сердца, а глаза поблескивали хитро: сама ведь все знаешь, что мучаешь?!

– Ну и сожрала бы, кабы ты меня прежде в печь не сунула! – рявкнул северянин.

– А-а-а-а. Ну да, сожрала бы. Я ж тебя от нелюдьев и перепекла. Так сказать-то что?

Сказать хотелось много чего, да все не для девкиных ушей. А она еще и издевалась, ресницами хлопала! Что же, поклоны бить ей теперь? Пока Рьян думал, ведьма подвязала волосы шнурком, чтобы не мешали, открыла уши.

– А это у тебя что?

В ушах покачивались два птичьих черепа. Йага не на шутку смутилась.

– Это… серьги.

– Это ж черепа!

– Ага, вороньи. В лесу нашла и… – Девка запнулась. А как не запнешься, когда на тебя глядят ошалело и рот разевают. Она неуверенно докончила: – Думала, как у тебя будут.

Молодец с трудом отвел взгляд от белеющих костей. Ведьма она и есть ведьма. Ну черепа. Подумаешь! У всякого народа свои украшения. Зато теперича ясно, как спасибо сказать да не унизиться при этом! Он подпрыгнул, цепляясь кончиками пальцев за подоконник, легко подтянулся и сел в оконном проеме. Йага потеснилась, но не отпрянула.

– Вот что, – сказал рыжий, – собирайся-ка ты да пойдем на торг.

– Куда?

– На торг. Нормальные серьги тебе купим.

И вот теперь-то ведьма отстранилась. Рассеянно коснулась своего чудно́го украшения, потупилась.

– Не могу.

– Отчего же? Подарок тебе будет. Разве вам с бабкой подарков за колдовство не приносят?

– Приносят, – едва слышно прошептала она. – То-то и оно. Сами приносят…

– Так вам, бабам, не угодишь! Принесу, скажешь, не то…

Рьян сам себя оборвал. Йага надулась, отошла от окошка, отвернулась, перебирая пучки сухих травок, развешанные на стенах. И так плечи ее опустились, так вся ладная фигурка занемела, что и до мужика дойдет.

– Ты никогда не была в селении?

Йага спрятала лицо в ладонях: не то стыдилась, не то горевала. Рьян хотел было подойти утешить, но не решился.

– Матушка не велит, – тихонько призналась девка.

– Так ты что, у нее взаперти?

– Нет! – горячо замахала. – Нет! Матушка ничего мне не воспрещает! Просто… просит. От людей беды одни…

– Не от людей, а от баб, – поправил молодец. – И что же ты ни разу ее наказ не нарушала?

– Что ты! Я в роще бываю. Часто. На охотников смотрю. И девки по весне ходят песни петь, а я из зарослей подпеваю!

Рьян пальцами зачесал назад волосы, едва не выдрав их от досады. Вот же связался! Теперь просто откупиться от ведьмы не получится. Не бросишь же эту дуреху у бабки под поневой!

– И что, до старости тут сидеть будешь?

Лохматая нитка не выдержала, оборвалась. В руках у Йаги остался пучок сухой крапивы.

– Матушка любит меня. Беспокоится. Как ее расстроить?

– А как тебя расстраивать, так можно? Неужто тебе по сердцу без людей, без подружек в глуши?

– Есть у меня подружки… Белки, жабы, зайцы…

– Угу, подружки есть, а ума нет. Собирайся, говорю. Хоть раз поглядишь, как люди живут. Ничего твоя старуха не дознается.

Ведьма замахнулась на него крапивой:

– Это так-то ты ей платишь за доброту и за то, что она зелье тебе сварить обещала?

– Это так я тебе плачу. Присмотрел бы, чтоб ничего не случилось. Ты ж все одно рано или поздно пойдешь к селу, не утерпишь. А под охраной оно всяко спокойнее. – Рьян плутовски сощурился. – Но коли не хочешь, силком не потащу. Бывай, Йага!

Примерился уже спрыгнуть наземь, но девка метнулась к нему и вцепилась в рубашку. Мухоморы так и покатились с подоконника на пол.

– А точно присмотришь?

Рьян взял ведьму за горячие пальцы и пообещал:

– Зубы выбью тому, кто обидеть помыслит.

Глава 5

Девичьи радости

Дочь леса и подумать не смела, чтобы матушку ослушаться! Нет, за нею не следили, за ногу к избе не привязывали. Но раз, загулявшись в роще, она застала Зорку напуганной и заплаканной: та решила, что увели кровиночку злые люди. Тогда-то матушка и рассказала, что от больших селений не жди добра, что ведьм не слишком-то жалуют, пока помощь не понадобится, что всякий обидеть может. Йага не верила. Она-то видела, как славно девки водят по березнячку танки́[2], как малые дети играют, как милуются возлюбленные, прячась от чужих глаз. Но видела она также и охотников, ставящих капканы, и озленных теток, умоляющих ведьму дать такое средство, чтобы недруг дух испустил. И пообещала из лесу не выходить. Глупая была, юная совсем… А давши слово – держи. И далее чем до опушки Йага не забредала ни разу.

Но вот пришел этот рыжий, и забылся зарок. И вот уже, ругая себя последними словами, Йага че сала спутанные волосы, искала тулупчик, завязывала покрасивше фартук. Право, ну с ним же лучше, чем одной! А любопытство из года в год меньше не становится…

Поначалу шло гладко. Оставались позади знакомые елки, желали доброго пути осины, кланялись голые березки. Но едва чаща начала редеть, дочь леса повернула вспять.

– Нет, все ж я лучше ворочусь… Матушка напугается…

– Матушки вечно пугаются, что ж теперь, вечно у них под юбками сидеть?

– Расстроится…

– Для того детей и рожают, им положено матерей расстраивать.

Йага позволила взять себя под руку и повести дальше, но через версту вновь остановилась.

– Нет, нехорошо. Давай мы до опушки только, и будет.

– До опушки дойдем, а там сама скажешь, – пообещал Рьян.

– А носят такие фартуки в городе-то?

Фартук и в самом деле был диковинный. Черный, с алой нарядной вышивкой. Да только руны на нем были не те, что знакомы каждому срединнику сызмальства, а какие-то странные, самую малость с буквицами схожие. Но грамотных тут днем с огнем не сыщешь, так что примут за обычный узор. Да что фартук! На него и глядеть никто не станет, когда у девки, на которую он надеван, в волосы вплетены перья да бусины, когда рукава рубахи широки, ровно крылья птичьи, а тулупчик, наброшенный на плечи, не прячет ни смородинового сарафана, ни стати лесной госпожи.

– В городе – нет, а у вас носят, – отрезал северянин, походя запахивая тулуп на девке. Нечего…

Рьяну смешно было, когда селение звали городом. Звалось оно Чернобором, видно, потому, что с одной стороны сразу за ним начинался непроходимый лес, где и жили ведьмы. И впрямь было крупным: не всякого соседа по имени знаешь. Но чтоб город… Знавал Рьян города, знавал, как бывает, когда на ярмарках не протолкнуться. Такие города отгораживались от пустырей высокими каменными стенами, а не деревянным плетнем, как здесь. В таких городах детей грамоте учат, монеты свои чеканят, законы пишут собственные. А Чернобор что? Тьфу! Плюнуть и растереть!

Но Йага всего этого не знала. Йага робела от предстоящего, страшилась и с тем вместе страстно желала наконец поглядеть, как живут люди в селении, которого так не любила матушка Зорка.

Рощицу она еще прошла спокойно, но на опушке встала как вкопанная. Молодец не упорствовал. Уселся на траву, подставил бледное лицо солнцу. Осеннее светило играло на его золотых серьгах, гладило рыжие кудри.

– Ну что, обратно?

Она прислонила ко лбу козырек ладони. В прозрачном холодном воздухе далеко было видать, аж до самой селянской стены. Ворота были распахнуты, туда-сюда сновали маленькие точки на ножках. А там, за стеной, поднимался к небу ровными столбиками дымок. Ветер донес петушиный крик, и от него внутри что-то перевернулось.

– Матушке донесешь, волков на тебя натравлю! – пообещала ведьма, и только тем, кто хорошо знал дочь леса, стало бы ясно: не шутит.

Рыжий легко согласился:

– Да хоть белок!

Плавно перетек на ноги, стиснул руку Йаги своей и пошел с холма вниз. И, кабы не держал ее крепко, ведьма точно стремглав кинулась бы назад, до того сердечко трепетало!

По утоптанной широкой дороге шагать было странно: не пружинил мягкий мох, не ловили за щиколотки травы. Да и попутчики странные. Шумят, песни горланят. В лесу такой гомон только весной стоит. Йага с любопытством рассматривала всех, кто входил в ворота, кто выходил. Иные на лошадях ехали, и колдовка нутром чуяла усталую гордость животных. Она ждала, что их со Рьяном остановят, спросят, кто такие, но никому до путников дела не было. Идут себе и идут, не мешают же никому.

Ведьма и не заметила, что уже сама со всей силы вцепилась в руку северянина. А как тут не вцепишься, когда столько народу вокруг! Она столько за всю жизнь не встречала. Зазеваешься – мигом заплутаешь. Тут же все дома одинаковые, повороты один с другим схож. Не то что в лесу, где каждое деревце особенное. Да еще и улицу – вот же невидаль! – бревнами мостили. Стучали по ним весело каблучки, падала и со звоном билась посуда. Со всех сторон крики, смех да ругань. Люди вокруг нарядные, веселые! Неужто в селе всегда так?

– Ой, ты что это?

Девка испуганно шарахнулась от мальца с лотком пряников, спряталась за спину Рьяна. Но малец обежал рыжего кругом и снова полез к девице. Был он долговяз и сив, одет по-простому, в небеленую рубаху с заплатами. Оттопыренные уши того и гля ди затрепыхались бы, как крылья, поднимая в воздух тощее тельце.

– Купи гостинец, красавица! Себе не хочешь, так ребеночку возьми!

– Нету у меня ребеночка, – растерялась Йага. – А что, надо?

– Ну как же? – Малец выпятил грудь и расправил острые плечи, изо всех сил стараясь выглядеть крупнее. – Как это такая красавица да без ребеночка? Неужто замуж никто не берет?

– Да я как-то…

Рьян, не мудрствуя, дал пареньку подзатыльник. Он такую шпану знал куда лучше лесной жительницы: сделают вид, что продают что-то, а сами кошель срежут. Но мальчишка ловко увернулся – привычен был.

– А ты что, господин, руки распускаешь? Лучше купи девице гостинец, авось она тогда и замуж за тебя пойдет!

– Мне такого счастья даром не надо, – прыснул Рьян.

Йага заливисто рассмеялась:

– Да ну его! Замуж еще…

Мальчишка победоносно вскинул брови.

– Не замужем, стало быть, красавица? Ну тогда бери так. – Протянул самый румяный пряник. – От меня гостинец будет. – И нырнул обратно в людской поток, тут же в нем и потонув.

Дочь леса бережно подняла лакомство к глазам, проследила пальцем сахарный узор, надкусила. Вкусно! И едва не выронила пряник, потому что рыжий нахал вонзил в него зубы с другой стороны.

– Эй!

– А фто, тефе фалко?

Вообще-то и впрямь было жалко. Это ж ей подарили, не Рьяну! Но Йага смолчала. Только аккуратно завернула в платок угощение да спрятала в карман передника. Проклятый того вроде и не заметил, уже тянул ее куда-то.

– Туда пошли.

Послушалась. Ну ровно козочка на привязи! Не потеряться бы, и то хорошо. А прохожие, словно нарочно, задевали ее кто плечом, кто корзиной – всем места не хватало.

Вырвалась да отстала Йага только раз – увидала диво. И вот какое. Мощеная улочка была в городке главной. Сору на ней почти не водилось, а участки перед входами в лавки еще и мели сами хозяева. Мел и усатый харчевник. Лесовка знала его, частенько к матушке захаживал за отваром от кишечной хвори. Едва усач вычистил порог, как у дверей встали двое – приземистый рябой паренек да девка в высоком кокошнике. И принялись грызть орехи, бросая скорлупки под ноги.

– Уважаемый! Уважаемый! – Парень то ли не сразу смекнул, что усач обращается к нему, то ли нарочно глухим притворялся. – Уважаемый! Вы, когда орехи грызете, шкорлупки в сорную кучу кидайте. Вон туда.

Рябой окинул харчевника брезгливым взглядом, но все же нехотя согласился:

– Ладно.

И отвернулся. Но харчевнику того показалось мало.

– Не ладно, а прямо сейчас, ты! Подыми да выкинь!

– А ежели не подымет? – влезла девка, уперев руки в бока.

– Так я ж и заставить могу!

– А ты заставь!

Ой, что началось! Лаялись, точно старухи! И родню приплетали, и до самого Посадника клялись дойти. Вот этой-то распри Йага и не стерпела. Высвободила осторожно руку из ладони Рьяна, тихонько подошла, взяла у порога метелку и все прибрала. Опосля, так же молча, повернулась и побежала обратно, тут же выбросив случившееся из головы. И только харчевник с рябым молодцем долго смотрели ей вослед и, сказать по правде, еще и весь следующий день думали…

Вел ее Рьян к ряду столов, выстроившихся вдоль мостовой. Да только на столах тех не угощения разложили, а девкину радость – кольца, бусы, платки, вязаные копытца. Йага никогда столько богатств разом не видала!

– Что встала? Сюда иди!

– И верно, ходи, ходи сюда, красавица! – засуетилась толстая торговка, оттесняя ведьму от товарок. – Выбирай что глянется!

– Нет, спасибо…

Своих денег у Йаги отродясь не водилось, а брать из матушкиного сундука она нипочем бы не стала. Поэтому могла только любоваться. Но Рьян подтянул ее поближе:

– Выбирай. Отдарок тебе будет.

Выбирать?! Вот прямо так?!

– За что отдарок-то?

– Ну как? Ты ж диво какая мастерица у печи, – приподнял брови молодец. – А мне за твое мастерство отплатить надобно.

Такое ведьма понимала. И правда, ее чародейство рыжего от утопницы спасло. Можно и принять бла годарность. Она осторожно коснулась мизинцем самого махонького невзрачного колечка, но Рьян на него и не взглянул. Цокнул языком и взял серьги с алыми каменьями.

– На.

Йага рот разинула. Дорогие же наверняка – вон как сверкают! Она на них не наколдовала!

Торговка же свою выгоду быстрее всех смекнула:

– Ах, как хороша в них девка будет! В целом свете другой такой чаровницы не сыскать! За эдакую драгоценность никаких денег не жалко! Пять серебрух!

Ждала, верно, что торг начнется. Кто ж за стекляшки серебром платит? Сама она за них медь отдала, так что на рынке две серебрухи – красная цена. Но Рьян молча развязал кошель и отсчитал монеты. Соседки купчихи загомонили, подзывая парочку к себе: такой покупатель щедрый! Но рыжий их не слушал, ведь уже купил, за чем пришел. Отныне за ним долга перед ведьмой нету.

– Как же, – опешила Йага, – откуда деньги-то? Ты же в лохмотьях к нам приходил!

– Заработал, – процедил Рьян.

Гордости в том было немного, но и стыдиться нечего. А о том, что потраченные серебрухи – это и все, что удалось скопить, колдовке знать не след.

Торговки обступили их, пихали в лица обрезы ткани, очелья, рубахи… Не вырваться из такого окружения! Хуже волков голодных! А Йага стояла растерянная, держала в чашечках ладоней серьги с алыми каменьями и счастью своему не верила! Но счастье, как водится, надолго в одном месте не задерживается. Мигом мудрые боги отправляют его к кому-то другому. Вспорхнуло невесомое наважде ние и на этот раз, растворяясь в голубом небе. А теснящихся баб грозным криком распугал возница.

В селении все ходили пешком. Некуда так спешить было, чтобы седлать коня. Но один гордец нашелся: ехал не просто на лошадях, а сразу на тройке, с трудом умещающейся на улочке. Оглобли то и дело чиркали по стенам домов. Хомуты ярко выкрашены, расписаны дорогой краской, колокольчики привешены, чтоб издали слыхали – важный человек едет! Однако ж нерасторопные все равно были. Возница то и дело освистывал зазевавшихся прохожих, угрожающе щелкал кнутом. Кинулись врассыпную и торговки, одна Йага не двинулась с места.

А наперерез тройке выскочил малец-лоточник. Пряники посыпались с поддона, превратились в крошево, лошади забили копытами, суровый возница едва удержал их. Свистнул хлыст, малец закричал…

– Уби-и-и-ил! – завизжали бабы, особливо те, что стояли подальше и не застали произошедшего.

Йага же, не думая, подскочила к лоточнику. Тот лежал ни жив ни мертв, закатив глаза. Но ведьма сразу поняла – с испугу, а не от боли. Хлыст ударил рядом, всего-навсего отгоняя лопоухого, но тот на всякий случай уже успел со светом проститься и стонал как умирающий.

– Выживешь! – весело пообещала ему Йага и поцеловала в лоб для убедительности.

Малец разом сел. С такой наградой взаправду умирать грешно!

Но ведьма на второй поцелуй размениваться не стала. Она припустила за повозкой и грозно гаркнула:

– Ты что же это, скотина, делаешь?!

Прежде дочь леса ни на кого не кричала. Не ругалась и подавно. С кем ссориться, когда все звери друзья? Но тут злость вскипела в ней подобно бурлящему на огне отвару.

– Стой, кому сказала! Стой!

Возница, а тем паче тот, что ехал в повозке, укрывшись меховым, не по погоде, одеялом, и не обернулись. А Йага, вне себя от ярости, помчалась следом. Выбежала она на площадь, в которую упиралась деревянная мостовая, – тулупчик расстегнут, грудь высоко вздымается, волосы растрепаны. И глаза… Глазища желтые сверкают по-звериному! Невольно Щура в защитники призовешь!

Ведьма схватила главную лошадь за сбрую, и та, хоть прежде слыла на диво норовистой с чужими, послушно встала. Возница замахнулся плетью:

– Куда лезешь, дура?

– Я куда лезу?! А разве не ты добрых людей мало не задавил! Кто тебе такое право дал, отвечай!

– Пошла вон, оборванка! Да батюшка Боров всего города кормилец, Посадников побратим! Нашла на кого вякать!

Имена, как известно, никому зазря не дают. Не зазря получил его и тот, кто сидел в повозке. Он поднялся, и иначе как Боровом никто его назвать не решился бы. Толстощекий, лоснящийся, с туго натянувшим камзол пузом. Он не спеша вытащил из кошеля гребешок и пригладил им редкие волоски на плешивой башке. Убрал на место и тогда только заговорил:

– Пропусти-ка ее, Бдарь.

Возница задохнулся от возмущения. Вцепился в седую бороду, едва не выдрав.

– Да где ж это видано, батюшка?! Неужто к тебе всякая неумойка по первому же требованию…

– Пропусти, сказал.

Сказал вроде негромко, а старик сразу втянул голову в плечи и спорить поостерегся. Боров между тем поставил красный сапог с загнутым носком на приступку и тяжело вывалился из повозки.

– Ну иди сюда, что встала, – поманил он толстым пальцем с тремя перстнями.

Зеваки вокруг ахнули – не к добру. Так запросто батюшка Боров ни с кем не балакает, к нему в особый день очередь стоять надо! Йага же сощурилась и бесстрашно подошла.

– Ты что же это, – сказала она, – как у себя дома тут ездишь? Людей пугаешь, мальца едва не убил!

Холоп все же вырвал клок из бороды: вот сейчас ка-а-а-ак даст батюшка девке затрещину! Но Боров повернулся к нему:

– И верно, Бдарь. Что это ты расшумелся? Хлыстом так и хлещешь. Сам хлыста захотел?

Возница взмолился:

– Помилуй, батюшка!

– Цыц! – И обратился уже к Йаге: – Что еще?

Больше ничего от важного человека Йаге было не надобно, но она подумала и добавила:

– И мог бы не в повозке гоголем ехать, а ногами дойти. Небось не развалился бы!

Боров захохотал, точно в бочку, пузо затряслось в такт.

– Ладно, отныне стану пешком ходить. Еще чего хочешь?

Йага развела руками, с удивлением обнаружив в стиснутом кулаке серьги. Убрала их в передник к прянику и докончила:

– И вообще добрее к людям надо быть. Вот.

– Ну как прикажешь, горлица. Вот с тебя и начну. Полезай в повозку, отвезу в хоромы, угощу сладким медом.

– Нет, спасибо, – мотнула головой девка и собралась уже уйти, да не пустили.

Пальцы Борова были хоть и толсты, а сила в них скрывалась недюжинная. Эти-то пальцы и стиснули загорелое запястье ведьмы.

– Сама вылезла, хвостом повертела, так теперь и ответ держи. Залазь, кому сказал!

– Не перечь, девонька! Слушайся! – зачастил Бдарь. Он-то точно знал, на ком Боров сорвет злость, чуть что.

– Да не полезу я. Вот еще!

– Полезешь, еще как полезешь, – пообещал батюшка. – А я тебе опосля перстенек дам, не обижу.

Бдарь соскочил с козел, подбежал, уперся ей в спину, подталкивая.

– Полезай, полезай, дочка! Никого еще батюшка не обделил!

– Да вы никак белены объелись? Пустите! – Йага рванулась раз, другой – крепко держат. – Пустите! – потребовала она уже всерьез.

Да не станут же ее неволить? День белый на дворе, людей вон сколько вокруг… Станут. И люди стыдливо отворачивались, и Боров хватку не ослаблял. Кто-то из старух посоветовал:

– Не противься, дочка! Поехала бы…

– Отстаньте!

Йага пустила в ход зубы. Боров разжал одну руку, но тут же вцепился другой – уже в лиф сарафана.

– Давненько я таких норовистых кобылок не объезжал! – ухмыльнулся он. – Добре!

Слюнявый рот, растянувшийся в улыбке, был совсем рядом. Крошки пирогов собрались в уголках толстых губ. Девку замутило. Земля поплыла из-под ног, но почти сразу знакомый звенящий от ярости голос вернул ее на место.

– А по зубам ли лакомство, друг? Точно прожуешь все, что откусил? – И кулак ударил аккурат в те самые зубы. Выбил. Как и обещал.

Боров заорал, плюясь кровью, а Рьян отдернул от него Йагу, завел себе за спину и добавил батюшке Борову промеж ног. Холоп попытался было вступиться за хозяина, но к нему подоспел давешний лоточник, ударил под коленом и был таков.

– Вот тебе! – крикнула Йага, точно это она отлупила нахала, а не добрый молодец.

– Молчала бы лучше, – процедил Рьян. Был он еще бледнее обычного, словно не победителем в драке вышел, а сам получил на орехи. Крепко зажмурился, втянул голову в плечи. – Пошли отсюда. Живо.

Девка вцепилась в его локоть, но и двух шагов не прошла, как проклятый почти повис на ней, тяжело дыша.

– Уведи меня. Скорее.

Запахло зверем. Что-то страшное поднималось из живота молодца, что-то, с чем он никак сам не мог справиться. Не чаяла Йага еще раз увидеть, как проклятье Рьяна выползает наружу, ан пришлось. Она перекинула его руку через шею, поднатужилась… Нет, никак им не поспеть из города выйти. Еще и шум позади нарастал – кто лез выслужиться перед Боровом и тянул ему подобранный с мостовой зуб, кто, напротив, злорадствовал.

Йага сумела только нырнуть в закоулок позади торга, куда заметали всякий сор. Почти доволокла Рьяна до кучи прелых листьев, и проклятье хлынуло из берегов.

Глава 6

Зверь

Чернота… она хлынула в глотку, в глаза, в самый рассудок. Рьян кашлял, захлебывался, пытался вдохнуть, но вокруг была только темная, вязкая, липкая… Она смолой налипала на кожу, жгла раскаленным железом. Он срывал ее вместе с мясом, обнажая кости, но она заливала его снова.

«Не хочу! Не могу больше!»

Он пытался вынырнуть из этой полноводной кипящей реки, но проклятье тянуло на дно. Оно отнимало воздух и давило на голову: подчинись! Растворись! Забудься! Нет тебя! Нет и не было никогда! Был только зверь!

«Я здесь! Я настоящий! Я жил! Я буду жить!»

Но в горле клокотала одна лишь тьма. Не слова, а рык рвался из нутра. Уже и не понять, о чем кричит молодец… Да и некому понимать. Он один в этом бурлящем потоке, нет ни острова, ни корабля. Никого рядом нет, да и не было с самого его детства. Один. Всегда один. И только проклятье следует за ним по пятам. Искру разума захлестнуло волною. Зашипело, угасая, сознание. Боль прорезала губы, изломила суставы. Не спрятаться от нее, не скрыться. Лучше уж и вовсе не противиться, пусть скорее все кончится.

Вспыхнувший огонек помстился насмешкой. Нет в этой реке света, Рьян то точно знал. Но огонек не пропадал. Он держался совсем близко – руку протяни и коснешься. Молодец барахтался в проклятье, снова и снова терял пламень из виду, но тот ждал. Оставался рядом.

«Помоги мне!»

Черная жижа морщилась, отступала от света.

«Вытащи!»

Крошечный пламень… нет, не пламень. Листок дубовый. Сияющий каждой жилкой, плывущий по неспокойной смоляной реке супротив течения, он не тонул. И показался вдруг не листом – настоящей лодкой, плотом спасительным!

Рьян потянулся к нему, а проклятье, почуяв, что добыча вот-вот вырвется, схватило его за ноги. Еще маленько! Еще самую капельку! Когда кончики пальцев коснулись пламени, стало невыносимо светло. Черная река вскипела, силясь выплюнуть жертву.

И Рьян открыл глаза. Голова покоилась на коленях у лесной ведьмы. Та тихонько что-то напевала и перебирала его волосы. А потом улыбнулась, и улыбка ее будто бы ослепила молодца.

– Что не сбежала? – первым делом спросил Рьян.

– Отчего бы?

– Ты же видела.

Йага пожала плечами:

– Я много чего повидала. И бегать приходилось нечасто.

Молодец осторожно сел. Тело возмущалось, ныло. Как и всегда, когда проклятье брало верх. Рубаху изорвало в клочья, но что-то из одежды ведьма вроде успела с него стянуть – вон, лежит рядом, аккуратно свернутая.

Пятно на щеке жглось уже от подбородка до брови. Плохо… До их темного закуточка доносился шум с площади. Болтали люди, зазывали к себе торговцы, глашатай перекрикивал гомон. Но никто не спасался в ужасе, не голосил как резаный. Пахло прелыми листьями и гнилыми яблоками – не кровью. Неужто зверь сжалился и не учинил расправу? Да и как сама ведьма уцелела?

Рьян натянул на себя уцелевшую одежду. Порадовался, что сапоги колдовка вновь сберегла – новые все-таки. Хотел было объясниться. Перепугал же небось девку. Но та не требовала, вопросов не задавала. Когда же молодец устало опустился на землю и прислонился спиной к стене, коснулась его колена и сказала:

– Такое, значит, у тебя проклятье.

Не спрашивала, говорила спокойно и уверенно.

– Такое…

Теперь начнет пытать: как угораздило, убивал ли, отчего в глухом лесу не схоронился, чтоб ненароком кому не навредить?

– Больно?

Рьян вздрогнул. Давно ему таких вопросов не задавали. Придумала тоже! Мамку, что ли, изображать станет?! Он досадливо дернул коленом, скидывая руку ведьмы.

– Не твоего ума дело.

– А зверем ты посговорчивее, чем человеком. – Злой румянец вспыхнул на загорелых щеках, и Рьян лишь теперь заметил темные пятна веснушек на них. – И поприятнее.

Она вскочила, и молодец за ней.

– А я к тебе в друзья и не набивался!

– А я и не взяла бы!

– Зато серьги ничего, взяла. Бабы!

Йага открыла рот ответить что-то обидное, но захлопнула его. Не глядя залезла в карман передника, достала подарок – серьги с алыми каменьями – и швырнула Рьяну. Тот поймал на лету, а прежде того успел пожалеть, что ляпнул. Но сказанного не воротишь, а дочь леса уже выскочила из переулка на освещенную солнцем площадь, точно кипятком ее облили.

А на площади начиналось действо. Отец Небо успел перекатить огненное колесо к западу, и теперь оно обнимало красноватыми лучами лоточников, столы с товарами и толпу зевак, ставшую теснее прежнего. И только небольшое возвышение, обложенное хворостом, словно бы темнело в круге света.

Рьян мысленно застонал. Это надо же было именно сегодня вытянуть дикую девку из леса! Прислушайся он к усмарю, в доме которого жил, маленько лучше, понял бы, что за праздник готовят в Черноборе! А он услышал про торг, а дальше разбираться не стал. Вот дурень!

Йага, как назло, не отправилась восвояси – полюбопытствовала, для чего народ собирается. И позволила толпе отнести себя ближе к возвышению, откуда продолжал вещать охрипший глашатай.

– Пожалуйте, гости дорогие, пожалуйте! Поклонимся отцу Небу за богатый урожай, накормим мать Землю за дары, коими она поделилась со своими чадами!

Рьян ломанулся вперед, но не тут-то было! К подножию подходил старый-престарый дед. Борода его подметала землю. Но не оттого, что была длинна, а оттого, что сам старик согнулся в поясе и едва двигался. За обе руки его поддерживали молодые нарядные парни – честь великая!

Каждый пытался хоть одежды старца коснуться, хоть на тень наступить. И до того плотно стояли, что не протолкнуться!

– Куда прешь, рыжий?!

– Понаехали тут! Звал их кто…

Вслед северянину сыпались ругательства. И верно, не любили в Срединных землях таких, как он. Живы еще были те, кто застал немирные времена между соседними царствиями. Да и, что греха таить, Рьян и сам любви к срединникам не питал по той же самой причине. Вот только его жизнь сломал мир между странами, а не немирье.

Жрец между тем влез к глашатаю. Где-то рядом мелькнула копна волос цвета дубового корня. Близко… Слишком близко! Не поспеть вытащить ведьму до обряда!

А обряды у срединников были, Рьян ведал какие. Не всякий раз подобное случалось, но коль урожай собрали добрый, коль лето минуло жаркое да с дождями, коль есть, за что богов благодарить… Ох!

По мостовой ехала повозка. Запряжены в нее были дюжие молодцы, волокли – чуть не глаза из орбит вылезали! А как иначе-то, когда волокли не воз на колесах, а лодчонку, доверху заполненную снопами золотого зерна. На снопах сверху сидела девка. Такие в Срединных землях писаными красавицами зовутся. Крепенькая, сытая, коса до пояса, румянец на щеках алый, лихорадочный. Вот только глаза… Глаза смотрели не перед собой. Не на везущих ее молодцев, не на жреца. Смотрели они ку да-то, куда смертным смотреть не дозволено. Но то смертным. Девка же сегодня – божий дар. Глазами всевидящих и глядела.

И сказал бы Рьян, что девица красива, да рот ее был приоткрыт, а из уголков губ тянулись ниточки слюны. Видно, по своей воле на снопах бы не усидела… А народ вокруг радовался! Потрясал пучками колосьев, славил отца Небо и мать Землю, славил Ладушку – так звали хорошуху, вызвавшуюся возглавить праздник Урожая. Дурной обычай – играть в веселье, когда впору лить слезы…

Вот подволокли лодчонку. Жрец кивнул, и молодцы выпряглись, дождались подмоги и все разом подняли дар богам на руки, переставили на хворост. Девка только качнулась, но боле не двигалась.

Старец мазнул бородой по деревянным доскам, взобрался по приступке на край лодки – сам, без помощников! – и встал. Разом поясницу разогнул, как молоденький. Не глядя протянул руку, и один из провожатых вложил в нее широкий нож.

Рьян рванулся вперед. Пусть уж ругают, пусть поносят последними словами и плюют в спину, но ведьму надо уводить. Негоже, чтобы так ее селение встретило…

– Светлый отец Небо! – Жрец осекся, голос его стал болезненно высок, но быстро окреп. – Черная мать Земля! Вашей волею согрет урожай, вашей волею собраны плоды! – Старик коснулся щеки опоенной девицы, но та, словно на миг очнувшись, оттолкнула морщинистую ладонь.

Йага стояла совсем близко к жрецу, прижатая напирающими людьми. Те так и лезли – всем хотелось кинуть в воз, ожидающий дороги в небо, и свои колосья тоже. Ведь с ними вместе отправятся в мир иной беды и горести, грехи, что успели за год отяготить жителей Чернобора!

Рьян распихивал празднующих, но те пихались так же старательно. Нет, не поспеть!

– Вашими заботами не случится в нашем краю хворей, отступят… – голос вновь дрогнул, – отступят болезни, не сгниет урожай, не поляжет скот! Вашими заботами солнышко взойдет, а дождь умоет нас! Примите же, Боги, жертву добровольную! Отправляем в ваши объятия первую красавицу. Пусть напоит она вас, пусть накормит нашим угощением, пусть согреет постель отца Небо, пока мать Земля станет почивать под белым пологом!

Еще не договорив, жрец собрал в кулак волосы Лады на затылке, запрокинул ей голову. Всхлипнул, точно с девкой вместе затухала часть его собственной души, и ножом чиркнул по горлу. Хорош был нож, остер. Девка и не вскрикнула. Закричала другая. Йага закрыла ладонями вмиг побледневшее лицо, но даже так было видать несколько брызг, попавших на него.

Рьян успел только теперь. Преградившего ему путь мужика попросту снес, схватил ведьму, силой повернул к себе и обнял. Ну и что тут скажешь?! Плюнул на помост, одарив жреца таким взглядом, от которого у иных людей мороз по коже бежит. Но старику до того дела не было – его собственные глаза оказались пусты и безжизненны. Он взял протянутое огниво, высек искры… Хорошо занялась пшеница! Так хорошо, что сразу потонуло в дыму недвижимое тело девки, при жизни звавшейся Ладой.

Уйти с площади им никто не мешал. Люди все больше стремились, наоборот, застать действо. Они пели и кричали, спеша закинуть в разгорающийся костер колосья вместе со своими бедами. И ведать не ведали, что, избавляясь от старых грехов, повесили на себя новый, куда как страшнее.

* * *

Лесная ведьма походила на мертвянку. Ноги переставляла, сворачивала послушно, где надо, не противилась, когда Рьян ее под локти придерживал. И не молвила ни слова. До тех самых пор, пока не показалась в чаще изба на курах и коровьи черепа на шестах, охраняющие ее. Тогда Йага открыла рот:

– Права была матушка. В городе и правда ничего хорошего. – Она высвободилась и пошла к дому. Тихо закончила: – Да и в людях тоже.

И так вдруг стало горько молодцу! Так не по себе!

– Постой!

Йага встала, но не обернулась. Ну что тут скажешь?! Правда ведь лучше вовсе из леса носу не казать, чем на такое вот гулянье забрести! Он догнал ведьму и протянул ей сжатый кулак. Раскрыл пальцы.

– Вот, возьми. Я их тебе покупал.

Серьги сверкали алыми брызгами, почти такими же, как попали на лицо ведьме. Она покачала головой.

– Возьми!

Рьян сдвинул брови, упрямо подал серьги вдругорядь, а девка возьми да и хлопни его по ладони! Так и полетели сверкающие каменья в жухлую траву, там и сгинули.

– Уходи, – велела она.

– Вот еще! Сам решу, когда приходить, а когда восвояси собираться!

С Йагой он бы, может, еще поспорил. Авось и доспорился б до чего. Но перед избушкой вдруг возникла Зорка. Прямо из ниоткуда: только что пустой пятачок двора был, и вдруг глядь – стоит! И смотрела она поверх плеча дочери на проклятого. Так смотрела, что хоть вешайся! Поняла…

– Ходи в избу, доченька, – ласково позвала она, и Йага послушалась.

Зорка ободряюще погладила ее по волосам, когда та проходила мимо. Когда же закрылась за Йагой дверь, вновь повернулась к молодцу. И у того ажно во рту пересохло. Воздух сгустился, потемнел. Старуха плыла по нему, как неотвратимая тень. Седые взъерошенные космы торчали в стороны, ровно ветром их подняло, глаза смотрели не мигая. Черные глаза, нечеловеческие, с золотым зрачком, какой встречается у диких зверей.

Рьян не попятился. Не привык он пятиться. Грудью готовился встретить беду. И беда себя ждать не заставила.

Р-р-р-раз! Свистнуло над ухом, мелькнуло что-то перед самым носом – и по лицу расплылась кровь. Три алые полосы разукрасили бледную кожу северянина. Рука Зорки, нечеловеческая рука, но и не звериная, осталась поднятой. Пальцы ее были темны, словно бы перьями покрыты, когти остры, как у птицы хищной.

Рьян руду не стал утирать. Так и побежали горячие ручейки.

– Я оплошал, – процедил он сквозь зубы.

Что уж, взаправду он дел натворил, напугал девку. Но разве то его вина?! Нет уж, гнуть спину, кланяться, прощения просить, а тем паче пощады, он не станет!

– Оплошал? Оплошал?!

Она не кричала даже. Рычала так, что слов не разобрать. Опустила руку еще раз, готовая располосовать поганую рожу северянина. Но дважды Рьян себя задеть не дал: увернулся.

– Оплошал, – повторил он. – Но зла не желал.

Зорка не то оскалилась, не то улыбнулась. Заместо единственного желтого пенька во рту выросло два ряда острых белых зубов.

– Не желал он зла, добрые боги! Он зла не желал! А принес в наш дом Лихо! Приволок на закорках и на печь посадил!

– Я за ваши обычаи не в ответе. В ваших краях богам жертвы приносят, не в моих!

Седые тонкие волосы стояли дыбом, точно саван похоронный из тончайшей невесомой ткани.

– Нету твоих и чужих краев, чужак! Есть Людье и есть Безлюдье. И одно с другим мешать не след! Йаге не место в городе! Не место среди таких, как ты!

Она кинулась, но Рьян ловко кувыркнулся и ударил ведьму по ноге. Помнит еще тело, как сражаться! Не все из него выбили, как ни старались! Старуха припала на колено, тяжело дыша. Не тот у нее возраст, да и сила не та, чтобы одним своим видом изгонять чужаков из леса.

– А может, рядом с тобой ей не место? Может, старая ведьма, ее взаперти держишь, потому что сама боишься? Может, и не дочь она тебе вовсе, а младенец похищенный?!

Малым детям вечно враки перед сном сказывают. И что за беда, коли чадо нелюбимое, чужое? Все одно уложить в кровать надобно. Сказывали Рьяну и такие враки, в которых нечистая сила, не умея свой род продолжить по воле богов, выбирала себе ребенка из людей. И ежели не было на том защитного коловорота, ежели мать с отцом не принесли требу и не возложили венец на младенца, не было у него силы противиться зову нелюдей. Утаскивали они его в темноту: в тень у печи, в колодец, в чащу лесную… Утаскивали и внушали, что там он и уродился на свет. И младенец взрослел, не зная родных, да и вовсе не ведая, какой он крови.

Угадал. Зорка уперла ладони в землю. Когти втянулись, черные перья опали. Седые космы легли на плечи вдовьим платком. Глядела она на собственные морщинистые пальцы и, как знать, себя ли убеждала или Рьяна.

– Йага – дар леса. Наше дитя, безлюдное! Лес ее мне принес, и только лес забрать сможет. А не ты.

Ох и тяжко далось ей это, ажно костки захрустели! Но ведьма взвилась в воздух, превращаясь мало не в черную тучу, нависла над Рьяном.

– Убирайся, чужак! Не будет тебе помощи! И прощения не будет! Убирайся и не смей возвращаться в мой лес, не то пожалеешь!

И упала в траву перекошенным комком тряпок.

Молодец зарычал. Проклятье вспенилось в животе, подступило к глотке… Но выстрелило закатными лучами солнышко, осветило двор. Вспыхнули красные каменья серег в траве. Рьян проглотил комок в горле да и пошел обратно в город. Людье, Безлюдье… Нигде-то ему места нет.

Глава 7

Безлюдье

Желтые звериные глаза слепо глядели в потолок. Пред ними стоял согбенный старостью жрец. Одна рука его держала девку за волосы, вторая, с ножом, чиркала по горлу. Снова и снова. Раз за разом багряный зев раскрывался и зарастал, чтобы снова расцвести смертельным бутоном.

Вот каковы люди… Те, что приходят за помощью, приносят свежий творог и масло, благодарят… Те же самые, что кидали колосья в жертвенный костер. Те, что поили мать Землю кровью и кормили едким дымом отца Небо. Не бывать ей среди них. И им не бывать в ее лесу! Отныне и впредь. Йага села, ступила на холодный пол. Матушка подняла глаза от работы, плотнее запахнула вязаный платок – с вечера все сильнее зябла. Но слова не сказала. Не остановить ведьму, когда колдовство уже зреет в жилах.

Крыльцо скрипнуло, и жабы, живущие под ним, выскочили проверить, кто потревожил их в поздний час. Свои! Лесная госпожа не обидит. Самая толстая и бородавчатая скакнула к девке, а та и не вздрогнула от холодного прикосновения. Спусти лась по ступенькам в мягкую перину тумана, тот верным псом прильнул к голым ногам. Йага пошла в темноту. Вроде та же самая темнота, какой малых детей во враках пугают, а для нее – друг любезный. Мать и отец, брат и любимый. Тьма ласково обняла ведьму за плечи. Дочь леса не заметила валяющихся в грязи серег, прошла мимо. Не испугалась, когда вылезли из-под коряг гадюки, когда вдогон увязались лохматые нечистики без рук и ног. Она плыла в тумане, и дорога сама стелилась пред нею, подставляла мягкий мох под ступни, отводила мокрые ветки, чтобы ненароком по лицу не хлестнули. И тени ползли позади, заливая следы чернотой.

Не замедлилась и когда пред нею задрожало болото. Туман накрыл его одеялом – не разглядеть, где топь, где кочки. А ведьма и не глядела. Она знала. Прошла по скользкой коряге, вслепую переступила бочаг. Любопытные вороны спустились с рассохшегося дуба пониже: посторожить, как станет девка скидывать рубашонку. Девка и скинула, оставшись укутанная одним лишь туманом. И принялась танцевать. Нагое тело плыло в белесых нитях влаги, пальцы рисовали чародейский узор, и он не пропадал из воздуха, а повисал черным густым дымом. Ведьма падала на колени и плавно поднималась; изгибалась, крутила головой. Густые волосы падали на лоб, ладони скользили по бедрам и груди – ведьма!

Змеи и жабы, нечистики и черные птицы, сам туман и тени – все закручивалось вьюгой, стягивалось тугим узлом. Станет он крепок, как слово колдовское, нерушим, как сама чаща. И тогда ни единый живой человек боле не войдет в их лес. Тогда навеки разделятся Людье и Безлюдье. Тогда сбережет ведьма свое царство от тех, кто забыл, как разговаривать с богами!

Лес плясал вместе с Йагой, отзывался на каждое движение, на поворот и вздох… Но не весь. Что-то чужое было рядом, недвижимое. Ведьма остановилась, вытянула вперед руки с сомкнутыми ладонями и развела их в стороны, будто бы воду загребла. Туман повиновался, разделился надвое. И открыл взору молодца, что стоял под дубом. Кулаки сжаты, руки по швам… Упрямый!

Какая иная девка кинулась бы прятать свою наготу. Йага же гордо вскинула подбородок. Рьян стоял, стиснув челюсти так сильно, что скулы проступили, и не думал уходить!

– Убирайся, пока жив.

– Нет, – спокойно отозвался проклятый.

– Мы не станем тебе помогать. Ни я. Ни матушка. Ни наш лес. Убирайся.

Он поднял на нее глаза. Голубые, светлые – такие не встречаются в Срединных землях! И пошел вперед.

– Убирайся!

По велению ведьмы на него кинулись нечистики, но северянин раскидал их, как собак бездомных.

– Пошел прочь!

А он не отступал. Вот уже совсем близко. Что сделает с нагой беззащитной девкой? Вот только Йага беззащитной не была. Весь лес за нее! Туман удавкой захлестнул молодца, тени налетели голодной стаей. А он шел, как супротив бури, шел и не останавливался! Вороны норовили выклевать бесстыжие глаза, водяницы высунули из болота прозрачные руки, вцепились в сапоги. Рьян упал… от толкнул жадные длани мертвянок, пошел дальше. Молвил бы хоть слово! Молвил бы… Кабы знал какое! Старый жрец шел так к помосту. Не глядя по сторонам, едва передвигая ноги. Шел к цели, не сворачивая.

Йаге помстился нож в кулаке проклятого. Схватит одной рукой за волосы, а второй, с ножом…

– Ни один человек больше не ступит в мой лес! – закричала она. – Ни один!

– Пусть так, – с трудом вытолкнул он из горла. – Пусть не ступит. Но я и не человек вроде.

Ведьма взмахнула руками, к которым приросла тень крыльев, страшный ветер свалил Рьяна, обернул на спину. Утопницы вцепились в рыжие вихры, потянули в трясину. Болото ожило, чавкнуло, норовя заглотить добычу. Черное, голодное! Как проклятье… Не вырваться человеку из ловушки. Человеку не вырваться, а тому, кто нынче зверь боле, чем человек, можно.

Рьян зажмурился, впервые призывая проклятье добровольно, и то с готовностью наделило мышцы силой, рвануло молодца вверх, повело к ведьме.

– Йага!

– Уйди! Уйди, пожалуйста!

Ох и страшно ей было! Никогда ведовица не хлебала большой ложкой такой ужас! Только там, на площади, возле жреца. Лес не мог справиться с непокорным северянином! Рьян стиснул ее плечи. Больно, синяки останутся. И рявкнул:

– Прости! Прости меня, слышишь?! Прости, ведьма!

А что еще сказать, когда в разуме царствует зверь? Он прижал ее к себе, тесно-тесно! Горячее тело, нагое, гибкое, желанное!

Собрал в пригоршню ее волосы, заставил запрокинуть голову и впился губами в губы. Горько! Жарко! В голове дурно, и ноги словно бы опору теряют. Йага ударила его, пнула, пихнула… А он только сильнее прижимает! Оторвался на мгновение. Не разжимая рук, не выпуская волос, до боли оттягивая пряди назад… Хотел молвить что-то. Открыл рот, вдохнул и не выдержал – снова прильнул к горячим губам.

Затрещала рубаха под вцепившимися в нее девичьими пальцами, застонал Рьян. Проклятье полилось сплошным потоком: забрать, завладеть! Мое, мое, мое! Клыки выросли заместо зубов, рыжая шерсть проступила вдоль хребта, кости затрещали… Он упал на колени, Йага едва отпрыгнуть успела, спешно попятилась. Проклятый сгорбился, вывернул суставы. И встал перед лесной госпожой не рыжий северянин, а медведь. Огромный, ревущий. Только шерсть осталась медной. Да на половину морды разрослась проплешина, словно бы горящей головней приложили. И – вот диво! – золотые кольца из ушей никуда не делись, так и висели, утопая в шерсти. Зверь поднялся на задние лапы, развернул широкую грудь, открыл пасть. Жутким был его рык! Не то рык, не то стон, не то плач. Свистящее дыхание вырывалось из ноздрей, сверкали кинжалами когти. Порвет!

Видала Йага зверя и прежде. Дважды уже довелось с ним встретиться, оба раза уцелев. Но тогда проклятье не вошло в полную силу. Тогда оставался северянин изломанным, звероподобным, но все же человеком. Пусть и с вытянутой страшной харей да когтями. Теперь Рьян сменил облик целиком. И осталась ли в нем хоть толика рассудка, того Йага не ведала. Бежать бы… На дерево влезть, нечистиков да мертвянок призвать в помощники. Но ведьма раскрыла объятия и молвила:

– Ходи сюда!

Медведь встал как вкопанный. Зарычал недоверчиво, попятился.

– Ходи, не обижу!

Глупая ведьма! Да разве можно обидеть эдакую зверюгу! Неужто голая девка опасней чудища? Зверь наклонил морду, принюхался.

– Ну же!

Осторожно переступил с лапы на лапу, оскалился и кинулся. Не дрогнула ведьма, не шелохнулась. И глазом не моргнула! А оборотень остановился в двух локтях, упал на брюхо и горестно заревел! Подполз к ней, уложил страшную харю на колени, и лесная госпожа безбоязненно запустила пальцы в рыжую шерсть.

– Больно. Знаю, милый, знаю. Не горюй, не брошу тебя.

Туман спрятал их седыми космами от хитрых ворон. Нечистики выкатились из-под прелой листвы, ткнулись влажными носами в горячий медвежий бок. Зверь закрыл глаза и боялся глубоко вдохнуть, чтобы ведьма не отняла горячих рук. Пусть продолжает перебирать шерсть, пусть чешет за ухом. Пусть хоть вечность так…

Ох не след лезть не в свое дело! За просто так эдакой бедой никого не наградят. И сила, что сделала с Рьяном подобное, так и витала вокруг него тучей. Большая сила, редкая! Не совладать… Но Йага чуяла му́ку проклятого, страх и тоску. Чуяла одиночество. Такое, что только выть и остается. Человека она, быть может, и сумела бы бросить. Знала же теперь, каковы люди. Но не зверя.

– Пойдем, милый, – ласково позвала она. – Пойдем со мной.

Медведь заворчал: хорошо ему, тепло. К чему двигаться? Так вот до весны можно и лежать. Но девка упорствовала, пришлось подчиниться. Нечистики с писком прыснули в стороны, когда он поднялся и отряхнулся. Мертвянки нырнули в трясину, когда глухо рыкнул на них: ишь, подглядывают! И только ведьма бесстрашно положила ладонь медведю на загривок и повела его туда, где в тугой клубок завивался туман.

Густая дымка висела над трясиной. Подрагивала, словно живое сердце, а в самой середке темнела. К ней дочь леса и направлялась. И не было ей дела, что под босыми стопами булькает болото, что не видать ни зги, что торчат окрест кривые коряги, ровно кости обугленные. Она шла твердо и не боялась. Она была дома. А медведь шел за нею, потому что всем своим существом знал, что на любую погибель согласен, что последний вдох отдаст и пушистым ковром ляжет, лишь бы у ее ног.

Йага остановилась и низко поклонилась, мазнув ногтями по сырому мху.

– Впусти нас, господине.

Коряги зашевелились. Медведь вздыбил шерсть, зарычал, но ведьма удержала его за ухо.

– Спокойно, милый.

Ветки поползли из трясины, сплетаясь одна с другой. До коленей поднялись, до пояса, а там и выше роста стали. Зверь озирался, но с места не двигался: не велено. Когда же черные кривые пальцы сплелись в купол, туман загустел так, что собственного носа не разглядишь. И только девичьи пальцы успокаивающе сжимали шерсть на лохматом загривке. А потом захрустел, натужно раскрываясь, бутон из черных побегов, и от яркого света нестерпимо стало глазам.

Сказывают, тот свет немногим показывается. И ежели доведется раз на нем побывать, уже не выбросишь из головы образ. Верно сказывают. Еще балакают, что реки там из парного молока, а берега – чистый кисель. Тут врут, конечно, но все ж любая врака из чего-то да родится.

Река и впрямь была. И серебрилась она так, что немудрено назвать белым молоком. Бурлил и пенился поток! Не то чистый туман бежал по руслу, не то диковинная вода, не то попросту небо отражалось. А небо – загляденье! Светлое-светлое! Летним днем такое не всегда случается. Солнца только на нем не было, светил сам небесный свод. Берега же… кисель не кисель, а мягкие. Столько сочных трав, пушистых кочек – ковер зеленый! Медведь неуверенно переступил с лапы на лапу. Поднял одну, принюхался, лизнул. Въяве ли?

А вокруг дремал, перешептываясь листьями, весенний лес. Пьяняще пахло черемухой, и птицы щебетали – ажно уши закладывало. Прятались за березами русалки, хихикали из кустов лесовички, мохнатые нечистики носились по опушке. Не было только людей. Да и откуда бы людям в Безлюдье взяться?

Йага нырнула в заросли орешника.

– Ну где ты там? Рьян!

Медведь, может, и не уразумел, что его зовут, но двинулся на голос. В лесу же стоял дуб. Высоченный-высоченный! Макушкой небо подпирал, корня ми в подземную огненную реку врос. Ветвями же соединял Людье с Безлюдьем.

Ведьма почтительно опустилась пред ним на колени, коснулась теменем узловатых корней, выступающих из травы.

– Здрав будь, батюшка! Помоги, не оставь!

Зеленые листья зашелестели, приветствуя дар леса, веселая русалка скинула вниз желудь, аккурат в лоб медведю попала.

– Ты справедлив и мудр, батюшка. Тебе ведомы все пути-дороги, все судьбы известны. Ты один над ними властен. Смилуйся, дай средство другу проклятье связать.

Ветви недобро заскрипели. Высок дуб, могуч. Отзовется ли? Прежде чем Йага о том задумалась, из травы показалось навершие ножа. Оно поднималось, как цветок, – вот-вот созреет. Когда же рукоять высунулась целиком, Йага схватилась за нее и дернула.

– Благодарствую, батюшка!

Отбежала несколько шагов, огляделась. Приметила старый пень: тронь – на труху рассыплется. Вонзила в него лезвие, поманила медведя. Тот недоверчиво бочком подошел, но девка ждать не стала – схватила его за ухо и потянула.

– Прыгай, – велела она.

Медведь обнажил зубы. Не любил он колдовства что человеком, что зверем.

Ведьма нахмурилась:

– Прыгай немедля! Вот же бестолочь! Прыгай, не то так зверем и оставлю!

Покорился ли рыжий или ведьма уж очень сильно дернула, но медведь сиганул прямо через пень, через нож колдовской, кувыркнулся… и в траву упал добрым молодцем. Распластал руки крестом, глядя в слепяще-светлое небо, и как заругается! Срамные слова говорил, которые честной девке и слышать не след. А Йага знай хохочет!

– Все ж таки медведем ты мне больше по нраву! – отсмеявшись, призналась она.

* * *

Они сидели под зеленым дубом плечо в плечо, стараясь не глядеть один на другого. Нагие, растерянные. Йага плела венок из полевых трав, а Рьян крутил чародейский нож и никак не мог взять в толк, спасло его поганое колдовство или все же хуже прежнего сделало. Нож был самый что ни на есть обыкновенный. Не резной кинжал с каменьями, какие дарят большим людям на праздники, не тусклый с затертой рукоятью, многажды хлебнувший крови. Этот был таким, каким хозяйки морковку режут. Стыдоба одна, а не средство волшебное!

Рьян с размаху вонзил его в землю.

– И что теперь, расколдовала ты меня? Не нужно оказалось никакое зелье?

Щека горела огнем. Пекло уже до середины лба. Выходит, что не расколдовала…

Девка приложила цветочную косу ко лбу, но та оказалась коротковата. Потянулась сорвать нахально синеющий василек, ничуть не смущаясь вида ни своего, ни Рьянова. Молодец скрипнул зубами и с усилием отвернулся.

– Вот еще. Твое проклятье сильное, сразу и не разберешь. Матушка вон сколько времени думает, никак не разгадает.

Рьян выдернул нож, взялся за острие двумя пальцами и кинул вдругорядь. Лезвие вонзилось ровнешенько так же и в то же место.

– Старухе до меня и дела нет.

– Что говоришь такое?! Матушка помочь хочет!

– Помочь? – Он искривил угол рта и тронул привешенный к шее туесок. – Вот что она хочет, а не помочь! Сама небось не знает что делает, а плату упускать не желает. Никто за просто так никому не помогает…

– А я? – Венок покорно сплетался затейливым узлом в смуглых пальцах. – Ты теперь, когда пожелаешь, перекидываться можешь, а не на удачу! Я, скажешь, тоже плату с тебя взять хочу за помощь?

– Да такая помощь хуже немощи! – повысил голос Рьян. – Ты не избавила меня от проклятья, а колдуном поганым сделала! Как мамка твоя. Как… ты! Было у меня одно проклятье, а теперь целых два!

Йага закусила губу, чтобы не выпустить обидных слов. А слова рвались, ох как рвались!

– Тебе страшно, – как могла спокойно прошептала она. – Со всяким беда случиться может. Ты мне зверем доверился, так доверься и человеком.

И, что уж скрывать, сама она к нему наклонилась. К синим, как васильки, глазам, к бледной коже, к губам… Легонько погладила по уху, как того медведя.

А Рьян как вскочит! Как зарычит! Ну чисто оборотень!

– Не тронь!

– Ты что?!

– Не тронь! Ведьма! Бессловесного зверя ты околдовала так, что я и не думал ослушаться! Но все ж во мне пока осталось что-то настоящее! Мало я от вашей сестры натерпелся, так теперь еще и ты?!

Йага ответила спокойно, хотя пламень злости удалось лишь спрятать, а не погасить.

– От меня ты лиха не видел. Но, коли не уймешься, это и поправить можно!

Рьян вдруг мигом остыл. Улыбнулся, кивнул сам себе, ровно нашел давно искомое.

– Вот так-то, – сказал он, ни к кому не обращаясь. – Так-то.

Глава 8

Людье

О том, как Рьян в Чернобор возвращался, и вспомнить стыдно. Как выпускала его Йага обратно в лес из Безлюдья, как он старался не глядеть на нее. Как голый пробирался по ельнику, как отбивался от невесть откуда взявшегося в холод комарья. А уж как задворками да чужими огородами лез до дома усмаря, так хоть смейся! Но смеяться молодцу, прямо скажем, хотелось всего меньше. Особливо когда он ввалился в избу, а добродушный кожевник как давай хохотать!

– Что, неужто снова кому-то из ревнивых мужей попался? Ну ты одежу к себе хоть ремнем привязывай, коли снова и снова на одни грабли…

Усмаря величали Радом. Хороший был мужик. Он-то уже две седмицы как и приютил северянина. «А что, – сказал, – работника я так и эдак искал, а ты парень неплохой. Жаловаться, смотрю, не привык. Только гляди, работа нелегкая!»

Вот так и стала случайная встреча в харчевне, где Рьян на последние медяки поесть собирался, судьбоносной. Дал Рад новому знакомцу не только работу, но и кров. И одежу на первое время. Ведь, как был уверен усмарь, за рыжим лишь один грех водился – ходил к мужним бабам. И многажды попадался, раз возвращался домой в чем мать родила. Рьян, ясно, не спорил.

Работа в самом деле была нелегкая. Шкуры требовалось выскоблить, замочить да пропитать. А уж выделка и вовсе сплошное наказание! Надобно также было дров наколоть, мелкий ремонт, коли случалась такая необходимость, сделать, товары отнести на торг да принести с торга. Жил Рад бобылем, иных помощников у него не водилось. Ну да и Рьян от тяжкого труда не бегал. Только к вони никак не умел притерпеться, ведь с малых лет привык к чистоте и порядку. Ну да не беда. Прежде чем до Чернобора добраться, он и в лесах успел попрятаться, и в стогах поночевать. Теперь его вонью не проймешь.

Вот и на этот раз он пожал плечами и привычно пошел в спаленку – натянуть что на голое замызганное тело. Рад продолжил подшучивать над парнем в пышные усы. Кому другому Рьян бы не спустил, но с ним в драку не лез. Наперво потому, что отплатить за добро собирался, чтоб в долгу не оставаться. А еще оттого, что кожевник был широкоплеч и силен, и еще неизвестно, кто бы из той драки победителем вышел.

– Там в чугунке каша осталась, – буркнул Рад, склоняясь над столом. Становился он малость подслеповат, и тонкая работа давалась ему все тяжелее. Однако плести затейливые узоры из кожаных тесемок не переставал. – И пирога возьми под полотенцем, сосед принес. Опосля дров наколешь и шкуры в бочках проверишь. Ежели рано еще вытаскивать, отдохнешь.

Рьян смолчал. С тем, что им распоряжается какой-то усмарь, он смириться никак не мог да и не собирался. Не приснились же времена, когда он сам раздавал холопам команды… Ну да что о былом.

Наскоро умывшись, он поел и пошел во двор. Двор у Рада был под стать хозяину – большой, заваленный где стружками, где обрезками кож. И отгороженный от улицы высоким забором, сделанным на совесть, чтоб ни ворье не залезло, не подглядело секретов выделки, ни собаки. Здесь Рьян любил трудиться всего больше: никто не мешается, под руку не лезет. Здесь же изредка упражнялся с палкой, представляя ее мечом. На настоящее оружие он покамест не заработал, но и забывать, за какой конец его держать, не хотелось.

Нынче же Рьян взялся за инструмент неохотно. Зудело что-то под сердцем, тревожило. Всюду мерещились желтые чародейские глаза, лишающие воли. У медведя-то умишка немного, потому ведьма легко его зачаровала. И слушался ее могучий зверь, как щеня доверчивая. А бабам доверять не след, что уж тут непонятного? Но как все-таки легко и дурно сделалось, когда лесовка над ним колдовала! Разом обида забылась и все годы, что Рьян провел добровольным пленником в чужой стране! Не страшна стала липкая чернота проклятья и даже сестра…

Рьян так вдарил по чурбачку, что тот разом развалился на две равных щепочки. Нет, уж сестру он не забудет. Молодец плечом почесал красное пятно на щеке. Пятно день ото дня росло. Сестра все сделала, чтобы он ее не забыл… Снова и снова поднимал он топор и опускал его с немереной силой. Выбить бы из памяти спокойное забытье, которого с лихвой хлебнул в Безлюдье! Все они от одного семени. Ни от кого добра не жди. Насмехается над ним хозяйка леса. Так же насмехается, как насмехалась та, другая. Пот собирался каплями, стекал по вискам, по торсу. Рубаху Рьян давно снял – без того достаточно одежи хозяину попортил. И все махал и махал топором, тщась вернуть рассудку ясность. Уже и солнце перекатилось за середину дня. И только подумалось, что усталости в мышцах накопилось довольно, чтобы доползти до лавки и забыться, во двор выглянул Рад.

– Эй, Ржавый! – Ржавым он прозвал Рьяна с первой встречи. Больше рыжих в Черноборе не жило, так что сразу ясно, о ком речь. – К тебе пришли, что ли. Глянь!

– Кого принесла нелегкая? Гони в шею, не жду я никого!

Рад и отвечать не стал, и гнать поленился. Его вовсе от ремесла было не оторвать. Есть-пить забывал, когда увлекался. Бегать же гостей выпроваживать он не собирался, хотя для эдакого дела одного его вида хватило бы.

Хотел уже Рьян вернуться к дровам, да не тут-то было. Над забором мелькнула и тут же пропала светлая макушка. Раздался грохот – упал кто-то. Звонко выругался и полез снова. Наконец забор оседлал тощий сивый мальчишка с синяком под глазом. Одежда его была вся в заплатах, а ноги грязные-грязные. Он вытер нос рукавом рубахи, слишком длинной для него, с чужого плеча, и доложил кому-то с улицы:

– Здесь он!

Рьян стиснул челюсти: навряд его разыскивают по старой дружбе. Не водилось у него друзей в Срединных землях. Зато в достатке было тех, кто дер жал на него обиду, и крепкую. Рыжий перехватил поудобнее топор.

– Чего надо?

Малец спрыгнул во двор, подбежал к калитке и распахнул. У калитки ожидала Йага. Она непрестанно озиралась, ведь в прошлый раз добром ее визит в город не кончился. Комкала передник, нервно кусала губы. Глаза же ее были красны, и Рьян не помнил, чтобы ведьма плакала из-за него. Что же такого случилось за полдня?

– Я же говорил, у усмаря он!

Сивый мальчишка заискивающе дернул ведьму за юбку. Не то награды ожидал, не то благодарности. Теперь, рядом с нею, Рьян узнал пацана: тот самый, что торговал черствыми пряниками у площади, а под шумок облегчал кошели зевак. Йага улыбнулась через силу, и у Рьяна от этой улыбки сердце дрогнуло.

– Спасибо, друг любезный. – Пацан ажно зарделся, когда загорелая тонкая рука пригладила ему вихры. – Без тебя нипочем бы не нашла.

– Я и город знаю хорошо! – похвастался лоточник, отклоняясь назад и упираясь пятками в землю. Еще малость – и затрещал бы у ведьмы подол, который он до сих пор не выпустил. – Все тайные лазы, даже через стену! Могу показать!

Девка спешно отказалась:

– Нет, спасибо! Будет с меня одного раза…

Рьян смотрел на ведьму, гадая, к добру или к худу заявилась она к нему после ссоры. По всему выходило, что к худу.

– Ну?

Что ж, бить его не будут. Не нынче, по крайней мере. Уразумев это, молодец кинул топор в стену сарая. Оно можно было и в колоду воткнуть, а то и просто положить рядом. Но отчего-то рука сама потянулась порисоваться. Рот в восторге открылся, правда, не у Йаги, а у мальчишки. Он выпустил подол и помчался проверить, глубоко ли засело лезвие. Схватился за рукоять, потянул… Глубоко.

Ведьме же было не до молодцев, что умеют метать оружие точно в цель. Она поджала губы, собираясь заговорить, но те вдруг задрожали, а по щекам потекли слезы.

Рьян потом корил себя последними словами. Клялся же, что ни одна ведьма, ни одна баба слезами его не облапошит! Но все это потом. А тогда он уже стоял рядом с дочерью леса и гладил ее вздрагивающие плечи. Горячие слезы падали на обнаженную грудь северянина и обжигали сильнее, чем угли.

– Помоги мне, Рьян! Пожалуйста! – взмолилась девка.

Молодец неловко похлопал ее по спине.

– Ну чего воешь? Обидел кто?

И подумал: «Ведьму поди обидь! Она сама кого хошь!»

Но это он мыслил так. Тело же реагировало по-своему. Кипятком поднялось из нутра проклятье, тянуло разом и разорвать первого, кто попадется, и лечь у ног лесовки, успокаивая мягким прикосновением. Ладонь метнулась к поясу – нащупать волшебный нож. Колдовства Рьян, конечно, страх как не любил, но нож держал при себе: мало ли что?

Йага же прильнула к нему и помалу затихла. Наконец стало можно разобрать слова:

– Матушка… Захворала она… Все зябла, зябла… А потом…

Мигом вспомнились черные пальцы старухи, седые космы, встающие дыбом. Не прошло просто так для Зорки колдовство.

– Это все я виновата. Не надо было в город ходить… Напугала ее…

Оно вроде и стоило бы рассказать, что бабка не от волнения слегла, а потому что силу свою темную не сдержала и напала на кого не надо. Но Рьян отчего-то молвил иное:

– Чем подсобить-то?

Пожалеет! Как пить дать пожалеет! Но если хорошо подумать, не мешало бы отдарить дочери леса за чародейский нож. Негоже в долгу у Безлюдья оставаться.

– Медуницы.

– Что такое?

– Медуницы, селение на той стороне леса. Меня одну они нипочем не пустят. Никак без тебя! А у них огонь-трава. Я росу с нее соберу на рассвете, отнесу матушке, нашепчу…

– Знать не желаю! – Еще и в колдовстве их поганом разбираться! – Я тебя провожу, а там сама делай, что надобно.

Йага так и просветлела! Вскинулась, и Рьян уж было решил, поцелует. Он бы ее оттолкнул, конечно. До сих пор корил себя, что сам не удержался. Ночью, когда он прильнул к ее губам, то не он вовсе был. То вело его проклятье, оно жарко кипело внутри и рвалось наружу. Теперь Рьян такого не позволит! Однако ж не отпустил. Так и стоял, закаменев, держа ведьму в объятиях. Прервал их грохот и тонкий мальчишеский вой, торопливо сменившийся взрослой руганью: не дело плакать девчонкой! Надобно встречать боль, как мужчина, – матом!

А случилось вот что: сивый лоточник раскачивал топорище, чая вытащить из стены, да каши мало ел, и силенок не хватало. Когда же наконец выдернул, не удержал и угодил обухом по пальцу на ноге. Катался в пыли, постанывал и поминал недобрым словом и того, кто топор в стену кинул, и того, кто вообще его придумал.

Йага поспешила к раненому. Нагнулась, убрала челку с чумазого лба.

– А еще б и добавить, чтоб не лез, куда не просили! – хмыкнул Рьян, вразвалочку приближаясь и подбирая злополучный топор.

Ему отчего-то не нравилось, что ведьма положила голову пацана себе на колени и что-то шептала. Опять беду накликает! Мальчишка же смотрел волчонком. Кабы не сдерживал недостойные мужа всхлипывания, может, еще и отбрехался бы. Рьян ухмыльнулся: сам таким был, еще и похуже. Только одежда дороже да нос выше держал.

– Он палец зашиб!

– Сам вижу. Ничего, до свадьбы заживет. Пусть домой топает.

Рьян запустил топор в прежнее место и попал метко, а лоточник шмыгнул сопливым носом.

– Вот еще! Не пойду я домой, мне еще торговать!

– Нельзя ему идти, – согласилась Йага. – Палец кривым останется. Надобно примочку сделать и полежать. Ты где живешь, друже?

Мальчишка насупился:

– У коровников… Тебе-то что?

– Рьян! Отнесем его!

– Вот еще! Еще чего! – разом возмутились парни.

– Нечего меня, как ребенка… Сам пойду!

– Видишь, он сам пойдет, – кивнул Рьян. – Вот пусть на все четыре стороны и…

Спорить-то он спорил, но уже натягивал на потное тело рубашку. Что-то подсказывало, что с ведьмой ничего и никогда добром не кончается.

– Он меня к тебе привел! Кабы не узнал да не помог, до завтра бы искала!

– И я б о том не печалился!

– А то и вовсе заплутала бы в этом вашем городище!

Вот умора! Нормальный человек страшится в лесу заблудиться, а эта – в городе. И взаправду ведь боится, не врет! Натерпелась страху, пока искала северянина. Небось, из-за каждого угла ждала кровожадного жреца.

Зря ждала – старый хрыч только по праздникам из своих хором выбирается, не удостаивает простых людей вниманием. Рьян свирепо выдохнул через ноздри и поднял пацана на руки.

– Не хочу! Пусти!

Может, лоточник чего и поломал, но брыкаться это ему не мешало.

– Не надо!

Йага ласково погладила его по щеке.

– Ну что ты, что ты? Я помогу!

Тот и унялся. И не понять: ворожба это али горячие загорелые пальцы не с одного Рьяна спесь сбивали. Так они и несли пацана: Рьян – на руках, а Йага за локоть придерживала и шептала, что все хорошо будет. А маленький воришка слушал да верил.

Жил лоточник худо. За коровниками стояла не изба, а развалюха. Крыша просела, ступеньки по косились, двор зарос бурьяном. Рьян сразу решил, что живет мальчишка беспризорником. Нашел пустой домишко и поселился. Но когда вошел, низко пригнувшись, наперво заметил вялый мешок, свисающий с грязного стола. Пригляделся: не мешок вовсе, а человек! Женщина. Волосы светлые, как у их пострела, только еще грязнее, лицом похожа. Мать! И тут только в нос ударило дешевой брагой.

Йага наперво распахнула ставни, впуская тусклый осенний свет и свежий воздух. Потом кинулась проверить лежащую, но Рьян и без того мог сказать, что та не мертва, а всего-навсего мертвецки пьяна.

Огляделся в поисках какого-никакого ложа, не нашел и устроил лоточника на сундуке, верно, служащем кроватью. Тот сразу отвернулся к стене, ковырнул пальцем заусенчатое бревно.

– Не надо было домой… – пробормотал он.

Между тем ведьма убедилась, что женщина в Тень не собирается. Рьян ожидал, что начнет ее будить, ласково уговаривать, как только что сивого. Но вместо того девка размахнулась да влепила бабе такую затрещину, что та свалилась на пол. А потом еще и выплеснула ей в лицо холодную воду из кружки, кем-то заботливо поставленной рядом.

– Отстань! Поколочу! – Баба попыталась уползти, но Йага поймала ее за ногу, притянула обратно и хлестнула по щеке.

– Ты что это удумала?! У тебя сын маленький, а ты жизнь ему и себе гробишь?! Ну-ка вставай!

– Не встанет она, – тихо сказал мальчишка. – Разве только вы еще бутыль предложите.

Йага выскочила из избы, но не за бутылью, а еще воды приволочь. От второго умывания женщина крупно задрожала и села. Ведьма поймала ее взгляд, уже почти осмысленный, и повторила:

– Что творишь?! У тебя сын!

Живой огонек мелькнул и почти сразу потух. Хозяйка пожала плечами и легла прямо на пол. Сын – не сын… Ей уже все едино.

Лоточник попытался встать, но Рьян упер ему в лоб ладонь, не давая двинуться.

– Вы не думайте, мамка хорошая, – стыдливо оправдывался он. – Это она сейчас… А раньше! Просто как папка ушел, так и… Ну…

Рьян сжал зубы. Вот же принесла нелегкая! Теперь они нипочем не сумеют отсюда убраться. Йага заупрямится, да у него и самого кулаки чесались кого-нибудь отлупить. Только покамест неясно, нерадивого отца или пьяницу-мать.

– Разожги очаг. – Ведьма глянула на женщину так, что хоть в погреб прячься. – Рьян! Тебе говорю!

– Раскомандовалась, лекарка!

Очаг тем не менее затеплил, хоть и пришлось для того хорошенько поискать остатки дров по избе. Йага тем временем ползала по двору на четвереньках – только округлый зад в бурьяне мелькал! Набрала каких-то травок, скинула в погнутый котелок, закипятила. Рьян смотрел и не верил, что сейчас ведьма колдовством невинного ребенка отметит, а он не помешает. Да и, если уж по-честному, вовсе не ведьма замарала судьбу лоточнику. Родные отец и мать, не колдуны поганые. Люди!

– Как звать-то тебя?

Пацан шумно сопел и старался не шевелиться, чтобы не потревожить больную ногу. Он отозвался:

– Иванькой…

– Так что, Иванька, ты теперь заместо мужика в доме?

– Что это заместо? – Мальчишка возмущенно вскинулся, но застонал и повыше поднял ногу, чтоб больше не задеть. – Я взрослый муж, уж как-нибудь семью прокормлю!

Да уж. Малый, а норова на десятерых. Рьян одобрительно потрепал Иваньку по пепельной макушке.

– По шее бы твоему папаше. Неужто никак не помогает?

Иванька потупился.

– Ему не до нас нынче. Ходит вон мимо с этой своей… Даже не взглянет.

– Так что же, рядом живет и не знается? Я уж подумал, помер он.

– Да лучше бы помер! – Злые слезы наполнили глаза, но пролиться им Иванька не дал – отвык плакать. – К доярке ушел! Через улицу! И как не было нас! Ровно околдовали его… – Все-таки всхлипнул, но Рьян нарочно отвернулся, чтобы не унижать юного мужа жалостью.

– Да уж. Правда, ровно околдовали, – согласился он, чтоб не молчать.

Тут и Йага подоспела. Смочила в отваре тряпочку и не глядела, что кипяток. Остудила у окна и принялась врачевать.

– А что, – спросила она как бы между делом, – любили друг друга твои отец и мать?

Иванька расправил впалую грудь.

– Конечно! Как иначе-то дети родятся?!

Северянин прыснул, пихнул ведьму локтем, призывая вместе посмеяться, но та глянула в ответ непонимающе.

– И верно, как иначе? – сказала она. – Небось доярка та страсть как завидовала!

– Да нет. – Иванька с интересом наблюдал за перевязкой. Боль отступала, становилось лестно, что лесная красавица с ним возится. – Она хорошая тетка была. В гости часто ходила, с мамкой водила дружбу. Гостинцы приносила. Только, как нарочно, я никогда на них не поспевал – все папке скармливала.

– Как нарочно, – хмыкнул Рьян, и Йага согласно кивнула.

– Что ж, случается и такое. А скажи-ка, Иванька, – ведьма завязала примочку на узел, – отчего у вас возле порога бурьян не растет? Везде растет, а у порога плешь.

– А я почем знаю? Земля не родит, наверное…

– Наверное. Где у тебя лопата?

Мальчишка ошарашенно ткнул пальцем под скамью. Лопатой, конечно, называть эдакую утварь добрый человек постыдился бы. Но для дела сгодится. Йага вцепилась в кривой черенок, как волк в добычу, и выскочила наружу. Рьян едва нагнать успел.

– Где копать? – спросил он деловито.

А и сам мог бы догадаться: возле крылечка, у нижней сломанной ступеньки в самом деле оставался пятачок чистой утоптанной земли. Будто на весь двор рукой махнули, а здесь подчистую каждую травинку выпололи. Земля была плотная, тяжелая. Тяжелее, чем следовало быть. Ржавчина сыпалась с лопаты, трещал черенок. Ведьма пособляла: стояла рядом на коленях и отгребала выкопанное, не заботясь, что ногти поломает али платье запачкает.

Иванька прискакал следом, опираясь на стену. И как раз вовремя! Потому что металл наткнулся на что-то и переломился. Йага продолжила рыть руками. Рьян взял обломок и опустился на корточки.

– Щур, протри мне глаза! – первым закричал малец.

В яме лежал платок в красных маках. Не потускнел от времени, только земля намертво въелась в ткань. Йага плюнула поочередно на ладони, потерла их друг об друга и приблизила к свертку, точно боялась ошпариться. А ведь только что в кипятке возилась – и ничего!

Достала осторожно, стараясь не коснуться содержимого. А в платке белел кошачий скелет.

– Гадина.

Иванька едва не сверзился с крыльца от любопытства: какому мальчишке не интересна всякая дрянь, пусть даже мальчишка этот мнит себя взрослым мужем?

– Где она… живет? Доярка эта?

Рьян не узнавал задорный смешливый голос ведьмы. Хриплый, тяжелый. Слова едва не камнями падают – берегись, не то зашибет!

– Где живет, спрашиваю?!

Лоточник растерянно попятился. Кричали на него частенько, и он точно знал, что после криков жди тумаков. Но рыжий успокоил: присел на крыльцо, хлопнул по колену, приманивая мальчонку.

– Надобно нам переговорить с этой бабой, – как мог равнодушно сказал он. – Проведи к ее двору.

Иванька доверился, позволил снова взять себя в охапку.

– Вон туда, – показал он.

А дальше оставалось только бежать, потому что припустила Йага так, будто ее нечистики за пятки кусали. Яростная, задыхающаяся от скорости и злости – истинная ведьма! Ох и страшна! Недалеко от коровников налетела на какую-то нищенку. Та взглянула дочери леса в глаза, да как заорет! И немудрено! Сверкали те глаза ровно звериные, настоящее пламя в них бушевало!

Нетрудно догадаться, отчего так взбеленилась ведьма. По большой дружбе требы Тени не приносят, жертвенное зверье под чужим порогом не зарывают. Не просто так отец Иваньки ушел из семьи, а с ним вместе и счастье. Увели. Нарочно увели, черным колдовством!

Наконец нашли. Дом у доярки был – загляденье. Чистый, ухоженный, со свежим заборчиком. И побогаче соседних. Честным трудом такое хозяйство не наживешь!

Йага не стала стучаться и докладываться. С разбегу налетела на калитку, снесла щеколду. Навстречу кинулись два здоровенных лохматых пса, но ведьма рыкнула, и охранники нетерпеливо заскулили, завиляли хвостами, кинулись лизаться.

На скамеечке у дома сидели двое. Баба – кровь с молоком! – большегрудая, румяная. Платок повязан узлом вперед, как у мужней. А рядышком притулился мужичонка. Странный то был муж… Вроде и плечи широкие, и руки большие. А сидел ровно колом подпертый: голову опустил низко-низко, рубашка да и сам он весь повис на собственном хребте. Казалось, вот-вот завалится на бок, но все никак: придерживала незримая сила. Красивый был мужик когда-то, сильный. Ныне же усох. И червь, что глодал его изнутри, сидел рядышком, румяный да круглый, и лузгал семечки.

– Вы еще кто таковы?! Ну-ка я на вас собак…

Договорить доярка не успела, потому что Йага уже встала перед нею и швырнула наземь платок в маках. Кошачья голова отвалилась от скелета, выкатилась. Доярка ажно на скамью вскочила, чтобы ненароком не коснуться, а злющие псы запищали и забились в будки.

– Ты! – Лесная ведьма диким зверем рычала. – Ты! Как посмела?! Так-то ты благодаришь богов за силу, что тебе выпала?!

Баба затравленно озиралась, но ни Иванька, ни тем более рыжий северянин спасать ее не собирались. А ведь чуяла, поганка, что спасать придется! Столько лет помаленьку ворожила, то участок на общинном поле себе побольше вытаскивая, то отнимая у соседской коровы молоко, чтобы своя лучше доилась, то привораживая приглянувшегося мужика… И большая ли беда, если тот мужик усохнет за какую-то декаду и уйдет в Тень? Мужиков красивых в округе полно!

Иванька шмыгнул носом и спрятал лицо на груди у Рьяна. Тот, кто дал ему жизнь, кто учил из дерева лошадок вырезать, сидел на скамейке, глядел перед собой пустым рыбьим взглядом и сына не узнавал.

Доярка зашипела:

– Прочь пошла, ведьма! И выродка мелкого забирай! Прочь, прочь!

Она замахала на Йагу, и Рьян поклялся бы, что черные мушки вылетели прямиком из рукавов. Вылетели и направились к лесной хозяйке, но та не шелохнулась. Мелкие твари роились и премерзко пищали, еще миг – и облепили бы лицо. Рьян дернулся защитить девку, но мошки повисли в воздухе и зашуршали вниз семечковой шелухой.

У доярки ажно волосы дыбом встали, приподнимая платок.

– Сгинь! Сгинь, пропади! – заверещала она. – Прокляну! Прокляну-у-у!

Но куда тягаться злобной бабе с дочерью леса? Пусть желчи ей и достало в чужую семью влезть, а все ж истинного колдовства эта ведьма не знала. Она только начала шептать себе под нос (не то взаправду проклинала, не то попросту ругалась), а Йага уже безбоязненно приблизилась и сдернула доярку со скамьи. И не останавливали ее ни угрозы, ни плевки. Да что уж, и боги бы не остановили!

С доярки же разом пропала вся красота. Румянец оказался всего-навсего свекольным соком, и он стекал вместе с холодным потом. Круглые щеки, что казались наливными яблочками, обрюзгли, посерели. Вся она стала ровно тесто перебродившее.

– Сама, – холодно приказала Йага. – Сама жри свое проклятье, не то я его тебе в глотку запихаю.

Баба вконец обезумела. Узорный платок с узлом вперед съехал набок, из-под него выбивались тонкие безжизненные пряди, от пота потемнела рубаха.

– Убью!

Она ринулась, готовая вцепиться девке в волосы, глаза выцарапать. Но та вдруг наклонилась, подхватила останки кошачьей тушки. От ладоней повалил дым, запахло паленым… А затем Йага грудью на грудь встретила городскую ведьму, обняла, как подруженьку, и отступила. В руках у доярки остался платок в маках, а в нем треба темным богам. И что платок, что сами кости на глазах тлели, превращаясь в пепел.

Баба заголосила, отбросила от себя сверток, но тот словно прилип. Пепел осыпался крупными хлопьями, а ведьма кашляла, вдыхая их. Темные боги зорко следят за теми, кому помогли. Они не допускают ошибок.

– Ты! – Ошалевшим взглядом доярка наткнулась на напуганного Иваньку, которого баюкал в объятиях северянин. – Ты ее привел!

Она кинулась к мальчонке. Разорвала бы на части, зубами бы грызла! Но Иванька покамест был под защитой Рьяна. И тот излишней добротой никогда оделен не был. Поганую ведьму он встретил кулаком. Та упала навзничь, закаталась по земле.

– Лю-у-у-у-ди! Помоги-и-и-и-ите! Уби-и-и-или! – жалобно заскулила она и закрутилась волчком.

И до того быстро закрутилась, что подняла целое облако пыли. Облако загустело, паутиной окутывая колдовку, съежилось… И наконец вместо полной жизни доярки осталась лежать плешивая старая крыса. Она показала мелкие зубы, прыгнула, но Рьян топнул, и крыса, запищав, скрылась в доме.

– Крысе и жизнь крысиная. – Йага спрятала руки за спину и смачно плюнула на порог.

А мужик, до того сидевший как кол проглотивши, вдруг встрепенулся. Упал на четвереньки, содрогнулся от спазма и изверг из себя вонючее черное месиво. Опосля вытер заслезившиеся глаза, поднял голову…

– Иванька, ты?!

– Батька? – Маленький лоточник недоверчиво сощурился. – Узнал никак?

– Иванька!

О том, как отец и сын плакали да обнимались, и говорить не след: не мужское это дело – слезы. Рьян так и вовсе от эдакого зрелища весь закаменел и напрягся. Взял за локоть свою ведьму и повел со двора.

– Стойте! Стойте!

Иванька вырвался из отцовских объятий и неуклюже, на одной ножке, поскакал за ними. Прижался к бедрам Йаги и сказал:

– Ты только приходи еще, ладно? Я добра маленько наживу и отблагодарю тебя как следует!

И густо покраснел.

Глава 9

Медуницы

Руки Йага пыталась прятать от Рьяна. Были они в ожогах, красны. Кожа слезала клочьями, а местами так и вовсе покрылась кровяными волдырями.

Но ведьма так спешила попасть в Медуницы, покуда строптивый молодец не передумал, что останавливаться да лечиться не решалась. Ну ожоги, велика беда! Там матушка хворает куда как страшнее, а они без того в городе задержались! Надобно торопиться…

Потому рыжий заметил неладное, только когда они покинули Чернобор, минули поля и опушку и уже пересекли рощицу.

– Что там у тебя? – спросил он.

Йага скорее сунула ладони под передник.

– Ничего. Так, маленько поранилась.

Рыжий не ответил и будто бы вовсе не заинтересовался, но, стоило Йаге зазеваться, поймал ее за запястье.

– Щур, протри мне глаза! Что это такое?!

Ведьма попробовала стыдливо отдернуть искалеченные руки – не выпустил.

– Не удержалась, схватилась за проклятый прах… Вот, ожглась. Ты не бойся, это пройдет! Сейчас просто недосуг…

– Бояться? Вот еще! – фыркнул Рьян.

Фыркнуть-то фыркнул, но на предплечье у Йаги словно клещи сомкнулись.

– Болит небось?

– Не очень, – соврала девка.

Ну и подумаешь, что болит! Стерпится. В горле у проклятого зародился рык. Он подтащил ведьму к ближайшему пеньку и велел:

– Сядь.

– Некогда рассиживаться! Там матушка!

– Не помрет твоя ведьма!

Тут он, правду молвить, угадал. Заморить Зорку надо было еще постараться, иначе Йага вовсе не оставила бы ее под присмотром одного лишь домового. Но разве ж можно ее, хворую, заставлять ждать? Колдовка поднялась, но Рьян надавил ей на плечи. Потом еще раз и снова.

– Сядь! Иначе одна пойдешь! Вот и сиди.

Он прошелся из стороны в сторону, что-то выискивая в жухлой осенней траве, дважды наклонялся, срывал и совал за щеку. Наконец вернулся и сплюнул в пригоршню жеваную подорожную зелень. Показал знак, мол, дай руку, и Йага послушалась. О чудесных свойствах этой травки она, конечно, и сама знала. Знала также и о том, что она не лечит, а только унимает боль. Но объяснять это Рьяну не стала. Девка покорно ждала, пока северянин размажет кашицу по ожогам, опосля позволила ему оторвать тесьму от передника на перевязку. Но смотрела она все это время не на больные руки, а на него. Бледный, сосредоточенный. Золотые серьги подрагивали в ушах, между бровей залегла глубокая морщинка. И ожог на щеке навроде того, который она сама по глупости заработала, только вроде больше стал…

– Откуда знаешь про траву?

Рьян ухмыльнулся половиной рта, той, которую уродовал колдовской шрам. И сразу стало ясно, какую боль ему самому пришлось унимать чудесным снадобьем.

– Я, когда проклятье свое заработал, по лесам долго прятался. А метка огнем горела. Увидел, как зверье эту травку жует, ну и тоже… Полегчало?

– Полегчало, – кивнула девка и не стала уточнять, что не от лекарства даже, а от ледяных прикосновений.

Он погладил розовый шрам, который сам же невольно и оставил, когда впервые обратился в лесу, и помрачнел. Укус ведьма залечила тем же вечером и думать о нем забыла. А Рьян вот помнил.

– Так-то.

С этими словами рыжий поднес ее ладони к губам и поочередно поцеловал. А после округлил глаза, сам ошалев от содеянного.

– Это я… Случайно! – Гордый Рьян покраснел, как тот Иванька. – Мама в детстве так, если ссадина… Ну и я… Задумался…

Он дернулся вскочить, и стало ясно: выпусти – побежит до самого края бора, а то и дальше, спасаясь от мнимого позора. Потому Йага покрепче вцепилась в руки Рьяна.

– Добрая у тебя матушка, – спокойно и тихо проговорила она.

– Добрая… была.

Как так вышло, что пальцы зарылись в рыжие волосы, лесовка и сама не поняла. Разобрала давно нечесаные вихры, убрала за уши, любуясь блеском серег. А Рьян весь задеревенел.

– Верно, крепко тебя любила.

Рьян едва заметно шевельнул непослушными губами:

– Крепко…

Ожог лежал на его щеке мрачной тенью. Так и тянуло позвать солнышко, чтобы прогнать ее. Но одним лишь солнцем проклятье не истребишь…

– А что отец?

Краткий миг, когда казалось, что рыжий вот-вот признается в чем-то важном, минул.

– А отцу и без меня было кого любить, – жестко отрезал он и встал. – Ну, пойдем, что ли. Куда дальше?

Медуницы стояли по другую сторону леса. Пешком идти – замаешься. А уж если тщишься поспеть до заката, чтобы уже с первыми лучами утра собрать волшебную росу…

– Туда, – мотнула ведьма головой. – Но мы не своими ногами пойдем.

– А чьими же? Лошади-то меня не шибко любят.

– И не лошадиными, – лукаво улыбнулась Йага.

Встала, повернулась к чаще и залихватски свистнула в два пальца. Сначала стало тихо. Оно по осени в лесу и без того нешумно, но тут будто листва шуршать перестала, а ветер не решался тревожить голые ветви. И когда стало совсем уже невмоготу ждать, раздался треск. Далекий, оттого более грозный. Рьян сначала недоверчиво вскинул брови, потом взялся за девичий пояс и потянул назад.

– Пойдем-ка…

Треск приближался, а с ним вместе угрюмое ворчание крупного зверя. Ведьма стояла довольная и знать не знала, чего это рыжий уже присматривает деревце, на которое можно забраться.

– Куда, стой!

Она захохотала и ломанулась аккурат в заросли, из которых неотвратимо катился на них грохот. И навстречу ведьме вышел… здоровенный вепрь. Рыжий до белых костяшек стиснул рукоять колдовского ножа и кинулся наперерез, но ведьма вовремя перехватила молодца:

– Это друг!

Друг был страшен! На такого не с кухонным ножом надо, а с самострелом и рогатиной, и лучше вдесятером. Был он до того огромен, что боками раздвигал молодые деревца. Копыта глубоко врезались в остывающую землю, а клыками впору было не добычу искать, а нерадивых охотников нанизывать. К тому ж был он вонюч, грязен и волосат, каким и полагается быть дикому зверю. Но лесовку это не остановило: она пала на колени перед кабаном и звонко чмокнула здоровенный подвижный пятачок, запачкав землею собственный нос.

– Ну что стоишь? Садись! Я же обещала, что своими ногами не пойдем!

Пятачок ходил ходуном, втягивая запах незнакомца, а хрюкал вепрь столь грозно, что навряд кто-то решился бы к нему приблизиться. Кто-то, но не Рьян. Этот хмыкнул и вразвалочку подошел. Дал обнюхать сжатый кулак и примерился влезть верхом.

– Умом ты, верно, повредилась, – буркнул он и докончил, хватаясь за жесткую шерсть: – Да и я с тобой вместе.

Но первой подсадить пришлось Йагу: зверь ни в какую не желал брать всадника, покуда не почуял на спине ведьму. И надо признать, девка нарочно лезла дольше нужного. Рыжий северянин сначала вроде случайно, а там уже и нахально придерживал ее под ягодицы, и неприятного в том не было ни крохи. Когда же Рьян сел позади и прильнул к ней всем телом, Йага и вовсе онемела. Вроде и тощим был северянин, и вредным, и кожа его ледяная… Но как вцепился в холку, прижав Йагу локтями с боков, как задышал в шею… Да и ехать удобнее: не сползаешь ни вправо, ни влево, а когда заваливаешься назад, молодец только шипит недовольно, но все одно удерживает обоих.

Так и смазался лес в одно бурое пятно. Не было ни болотца, ни оврагов, ни круглого озерца. Был только Рьян позади, крепко прижимающий ее к себе, дыхание его было и жилистые руки. И все хотелось, чтобы руки те стиснули ее еще крепче, так, чтобы косточки затрещали. И чего-то еще хотелось, а чего – поди разбери… Когда впереди замерцала река, ведьма не захотела слезать. Утешало лишь то, что обратно им тоже предстояло добираться верхом. Рьян спрыгнул первым и вроде уже осматривался, а все одно помог Йаге спуститься, как бы по привычке. Потом опомнился и скривился, видно, сам себя ругая.

Кабан на прощание пожевал его штанину, но требовать платы за услугу не стал, пошел обратно в чащу. Йага же потянула северянина к берегу. Там, в камышах, покачивалась лодка не лодка, но все ж какой-то плот, и при нем единственное весло.

– Медуницы на том берегу.

Рьян вздохнул, но не заставил себя упрашивать. Выволок из зарослей лодчонку, примерился к тяже сти весла. Бортов у лодчонки не было – доска и доска, только что широкая и формой схожая с ладьей.

Ведьма уже успела скинуть обувку. Ее не брали хвори, не страшила холодная вода – задрала повыше юбки – и прямо в реку. Северянин же предпочел ступить на борт аккуратно, не замочив портов.

– Куда?

Йага показала. Устроилась она у его ног и старалась особенно не шевелиться, чтобы не раскачивать суденышко. А Рьян стоял в полный рост и правил, и челюсть его отчего-то сжималась все сильнее, очерчивая скулы и подбородок.

Она наблюдала за ним из-под лохматой челки и гадала, откуда бы мог явиться в их края проклятый. Ясно, что ни друзей, ни семьи у него в Черноборе нет, да и на соседей он смотрел так же неприязненно, как они на него. Хотя навряд Рьян попал в жернова немирья Севера и срединников: был он ненамного старше самой лесовки, а она о вражде царствий только в самом детстве слыхала. Стало быть, не война закинула молодца в чужие земли, маловат он был для сражений. Однако ж топор метал ровно в цель, не промахиваясь, правил лодчонку так, словно на воде рос, а вел себя, будто все вокруг холопы какие. Тайна…

Солнышко потихоньку катилось к горизонту, разливая по реке алое зарево. Весло неслышно загребало то с одного борта, то с другого, и только темные щупальца водорослей щекотали деревянное дно. Из тумана на другом берегу едва заметно проступали домики, но над водой далеко разносился далекий хор живого селения: жаловались козы, ругались петухи, перекрикивались соседи. Одуряюще пахло медом – не зря селение носило свое название.

Йага прислонилась спиной к коленям проклятого.

– Правишь, словно у воды рос.

– Я и рос. – Рьян без плеска опустил весло и докончил: – До двенадцатой зимы.

– А потом? – подсказала Йага, когда поняла, что по своей воле молодец больше ничего не расскажет.

И слепой бы заметил, что северянин ответил без охоты. Но бежать было некуда, а ведьма продолжала испытующе глядеть, ожидая ответа.

– А после не жил, – проворчал он.

– К нам приехал?

Рьян стиснул зубы так крепко, что Йага с трудом разобрала:

– Привезли.

– А родичи что?

Рыжий сморщился, не ровен час, прыгнет в воду и отправится обратно вплавь. Но от расспросов его спасло иное. Весло, до того неслышно взрыхляющее неспокойную поверхность реки, царапнуло по чему-то, и плот покачнулся. Не расставь молодец ноги шире да не смести вес, точно перевернулись бы.

– Твою ж… бабушку!

Рьян бы заорал, да голос от ужаса отнялся: прямо под их хилым суденышком темнело гладкое тело. Пятно расплывалось под плотом и продолжалось дальше во все четыре стороны. А у камышей, в изобилии росших по берегам, виднелся чешуйчатый горб.

Гигантская рыбина шевельнулась, и река пришла в движение. Перекатывались волны, кипели отблески заката. А чудовище высунуло огромную голову с выпученными черными глазищами, открыло вытянутую пасть, схожую с клювом, и изда ло звук, от которого даже ведьме поплохело. Вроде и неслышный, а ввинчивался в уши иглами. Плот вдруг перестал казаться надежным. Он ходил ходуном, и удержаться на нем не было никакой возможности. Вода и небо поменялись местами, запахло железом… Рьян поймал лесовку за волосы, иначе она точно свалилась бы, и боль малость привела в чувство. Из носа у северянина капала кровь, но он не утирал ее, да и заметил ли? Он поднял весло подобно мечу и обрушил удар на скользкий черный бок.

Весло разломилось надвое, а Йага вцепилась в штанину.

– Стой-стой! Не бей его!

Рьян сплюнул затекшую в рот кровь.

– Что, этот тоже тебе друг?!

– Нет, это речной хозяин! Его не след злить!

Эту простую истину и без совета кто угодно уразумел бы. Рыбина подняла длинный хвост и ударила им по поверхности реки. Огромная волна метнулась к суденышку, легко вскинула его на гребень, и лодочку понесло аккурат к раззявленной пасти.

Сильна лесная ведьма, всякое зверье знает, со всяким нечистиком водится. Но тут завизжала, ровно обычная девка, и обхватила ногу Рьяна. А северянин, между тем, стиснул обломок весла с острым краем, согнул колени, не пытаясь ни спрыгнуть, ни увернуться от чудища, и, когда казалось, что вот-вот страшный клюв оторвет одному из чужаков какую-нибудь съедобную часть тела (а для чудища таковыми частями были все), размахнулся и ткнул обломком в черный глаз. Всем весом он надавил на остатки рукояти, направляя плот в сторону от лобастой башки, и суденышку этого хватило, что бы скользнуть мимо и врезаться в илистый берег. Йага и Рьян не удержались, плашмя рухнули рядом, а рыбища вдругорядь обиженно шлепнула хвостом и скрылась.

На берег высыпали привлеченные шумом жители. Низкорослые и кряжистые, как большинство срединников, они все же отличались от тех, кто обыкновенно обращался к лесным ведьмам за помощью. Наперво – одеждой, почти все обрядились в шкуры, да к тому ж не выделанные толком, а сохранившие форму зверей, с которых были сняты. Иные и вовсе привешивали беличьи и ласковые шкурки к поясам как украшения. Словно маленькие засохшие трупики… Йага спешно отвела взгляд. В Черноборе все больше носили лен, а если и красовались мехами да кожами, то красили их и убирали всякое сходство с живыми существами. Оттого встретившие гостей обитатели Медуниц походили на дикарей.

Но всех страшнее был рослый мужик с проседью в бурой бороде. На его плечах висела самая настоящая медвежья шуба, хотя и видно было, что надетая впопыхах. Мужик шел сквозь толпу легко, раздвигая зевак широкими плечами, как давешний кабан – деревья, и на ходу поправлял оскаленную морду, призванную служить капюшоном. Голос у бородача оказался не хуже.

– Кто таковы? – спросил он, горой возвышаясь над пришлецами.

Рьян все еще тяжело дышал после пережитого. Он перевернулся на спину, снизу вверх посмотрел на мужика и, видно, не впечатлился, потому что пихнул Йагу и велел:

– Ну, говори.

Ведьма же проявила куда больше почтения к вождю. Она встала, отряхнула юбку, поправила передник, после чего отвесила поясной поклон.

– Не гневайся, отче, что явились без спросу. Нужда великая нас к тебе привела. Матушка моя хворает, надобно добыть ей лекарство. И хворь то не обычная, от нее только роса с медуничной поляны и поможет.

Вождь сдвинул брови и едва не оскалился, как медвежья харя, обрамляющая его лицо.

– Идите-ка вы отсюда подобру-поздорову. Мы в Медуницах чужакам не рады.

И не врал: чужаков здесь и правда не жаловали. Настолько не жаловали, что и жениться от века предпочитали на своих, знакомых. И уж не это ли привело к тому, что порода вырождалась – рост у местных был на добрую голову меньше, чем у черноборцев, подбородки тяжелее, брови ниже, а некоторые из детей, цепляющихся за материнские юбки, уродились с изъянами. Йага точно приметила двух кривеньких мальчишек.

Из Медуниц к ним с Зоркой за лекарствами не ходили. Из Медуниц предпочитали не уходить вовсе: ведь что там страшное может делаться за рекой? Йага с трудом проглотила ком в горле и молвила:

– Мы не чужаки вам. Дозволь доказать и войти в Медуницы гостями.

Вождь обернулся на своих, но те совета не дали. Зареченские же казались безобидными, только что очень уж непохожими на нормальных людей. У паренька имелся при себе нож, девка совсем безоружная. А что спаслись от водного стража, так свезло просто. Вождь махнул рукой:

– Доказывайте.

Ведьма широко улыбнулась и повернулась к Рьяну:

– Обратись.

Тот побледнел сильнее обычного, аж кровь от губ отлила.

– Что?

– Обратись, – повторила девка, продолжая улыбаться.

Рьян медленно поднялся. Ноги не слушались.

– Ты хочешь, чтобы я перекинулся? – тихо спросил он.

– Ну да! – Йага вцепилась в ворот его рубахи и горячо быстро заговорила: – Они тут зверью поклоняются, видишь шкуры? А всего больше медведю. Считают, что от его рода и пошли, потому из леса не выходят. Мне матушка сказывала, я сама к ним ни разу не ездила…

Рьян негнущимися пальцами отстранил ее руки.

– Так для того я был тебе тут нужен? Для того вела? Чтобы я по приказу зверем вокруг тебя бегал, как на ярмарке?!

Откуда взялась его бессильная ярость? И тоска в глазах, от которой ведьме самой взвыть захотелось?

– Ну я же… – Она растерянно взялась за рукоять колдовского ножа. – Вот же… Ты теперь, когда хочешь, можешь, и не больно совсем…

Рьян запрокинул голову, словно ожидая ответа на немой вопрос от неба. Но по небу растекалась багровая клякса заката, оно было немо.

– Когда хочу, – горько согласился Рьян. – И не больно.

Он вынул из-за пояса нож и вонзил в топкий берег. Отступил малость и принялся раздеваться под внимательными взглядами медувинчан. Не беспоко или его ни смешки девок, ни недовольное шипение мужиков. И даже румянец на щеках Йаги не порадовал. Он снял и аккуратно сложил рубаху, за нею сапоги и порты. И кувыркнулся через нож.

Вот и стал молодец зверем. Медведь сурово оглядел теснящихся вокруг людей и величаво двинулся к ведьме. Ткнулся носом в ее ладонь. Медведю, в отличие от Рьяна, лесовка нравилась.

Дальше случилось то, чему и следовало: вождь первым пал на колени перед проклятым:

– Прости, господине, не признал! Проходите, гостями дорогими будете!

Йага отжала край намокшего в реке передника и задумчиво протянула:

– Вот так просто? Страж речной не шибко нам радовался…

– Так то он нас от чужаков защищал! Тоже не признал, кто явился.

Ведьме подумалось, что рыбина, дай ей волю, утопила бы что медведя, что человека, что хозяйку леса. И вздрогнула, представив, как чудище потащило бы ее ко дну.

– Сами-то не боитесь такого соседства?

– А чего бояться? Страж нам защита, а не помеха! Да и не дураки мы к реке после заката соваться… Но вы проходите, проходите, гости дорогие! Господине, не откажи! И ты, и женка твоя!

Йага почесала густой мех на холке и хмыкнула:

– Слышал? Женка!

Медведь, конечно, слышал, но равнодушно встряхнулся. Ему все было едино, пока ведьма довольна.

Перекинувшись обратно, молодец остался молчалив и хмур.

– Рьян?

Йага вложила свою ладонь в его, хоть ожог и болезненно вспыхнул от касания, но рыжий резко дернул подбородком и вырвался. Ничего не говорил медувинчанам, каждый из которых постарался по дороге ему поклониться, а кто посмелее, так и за плечо тронуть. Дал вождю обмести невидимую смертным паршу, что могли они, по неразумению, принести из-за реки. Маленькая метелка из малиновых веток пробежалась вдоль хребта и обмахнула ступни. И безразлично позволил ввести себя под низкую крышу общинного дома, усадить под алтарем. На Йагу он не глядел.

Зато Йага, напротив, глядела только на него, забывая дивиться странному, слишком большому строению. В Черноборе селились малыми семьями в домишках на комнатушку-другую. Здесь же предпочитали не разделять род: занавесь делила общинный дом на мужскую и женскую половины, а все постройки, которые издали девка приняла за жилые, служили для хозяйственных нужд. Стол тоже был один на всех. Длинный и низкий, садились за него на пятки, а не на скамьи.

Женщины торопливо несли снедь, сготовленную для вечери. Расставляли тарелки, аккуратно, чашечкой вверх, раскладывали ложки.

Под алтарем стояло единственное высокое место для вождя. Ныне его уступили Рьяну. Северянин взошел по ступенькам и невозмутимо устроился, словно полжизни провел, презрительно взирая на простых людей, что вечеряли на высоте его колен.

Вождь налил из большого чана приторно пахнувшего питья и поднес прародителю:

– Не побрезгуй, господине!

Северянин чашу благосклонно принял, но пить не захотел, мало ли? Упер дном в бедро и продолжил сидеть. Однако же, пока не пригубил, медувинчане не осмеливались приступить к трапезе. Глядели на него выжидательно, да и здоровенный бородатый вождь будто уменьшился размерами и неловко переминался с ноги на ногу. Йага ждала, чтоб Рьян поймал ее взгляд. Она бы кивнула ему, подсказывая, что не отрава какая в чаше, а обычная медовуха. Но проклятый в ее одобрении не нуждался. Криво ухмыльнулся и отпил.

Вождь, звавшийся просто Медвежьим сыном, с благодарностью забрал плошку и позволил односельчанам взяться за еду. Йаге страсть как хотелось переговорить с Рьяном, расспросить, отчего он озлился, но ее усадили на женскую половину, а когда пыталась выйти из-за стола, шикали. Так что пришлось слушать жалобы медувинчанок. А жалоб у них имелось на любой вкус: у кого дитя грудь брать не желало, у кого меньшой братишка мучался кашлем, кто от молока животом страдал. Забот хватало.

– Так пошли б к Чернобору, спросили б лекаря, – не выдержала ведьма.

Женщины только что прочь не побежали. Уйти не решились, но шарахнулись, образовав возле пришлой девки пустые места.

– За реку?! – в ужасе ахнули они.

– Ну за реку. Что такого-то, коли нужда?

Седая бабка плюнула в Йагу. Кто помоложе, кинулись успокаивать старуху: негоже обижать супругу господина! Но ведьма не обиделась, спокойно вытерлась рукавом.

– А как еще-то?

– Как предки завещали! – пробухтела бабка. Она запоздало сообразила, что хватила лишку, и теперь опасалась, как бы девка не пожаловалась мужу. – Испокон веку тута жили, скот держали, кормились своим трудом. Только потому до сих пор и не заразились заречной скверной!

Йага поперхнулась суховатой лепешкой, которые здесь подавали заместо хлеба.

– Это ж какая за рекой скверна?

– А такая! Брат на брата войной идет, отец сына рабом продает, мать дитя родное бросает! Скверна там, как есть скверна! Неужто сама не разумеешь?! И как это тебя, глупую такую, господине выбрал женой?!

– Да он не…

И запнулась. Ну как старуха правду говорит? Это ведь там, в Черноборе, живет страшный жрец и люди, готовые девицу живота лишить ради собственного достатка? И теперь скверна и в лесную хозяйку проникла, когда та в город сунулась! Уж не потому ли матушка заказывала из лесу выходить? А заболела не потому ли?!

Да еще и рыжий этот, величественно принимающий почести и возлагающий длань на просителей! Последней каплей стала совсем юная девка… Хотя какая ж она девка, коли с округлым беременным чревом и глубокими тенями под глазами? Она подошла тихохонько, стараясь не привлекать к себе внимания, и, недолго думая, пала на колени перед Йагой.

– Матушка, не изволь злиться! Дозволь просить тебя…

Лесовка помимо воли зыркнула на старуху, что в нее плюнула. Вот, де, как надо уважение выказы вать! Потянула девицу присесть рядом, но та испуганно замотала головой:

– Матушка, не серчай! Беда у меня! Попроси, чтобы господине благословил! Уже который день маюсь, никто помочь не может, а дитя…

– Да что у тебя?! – нетерпеливо прервала ведьма сбивчивый шепот.

– Кричит, мается… Не спит, не ест… Жар… Спасу нет!

И давай биться лбом об пол, так просто и не удержишь!

– Сколько дитю?

– Зимний он… Скоро год как родила.

– А от Рья… господина чего хочешь? Да встань ты, болезная!

– Пусть хоть на лобик ему подует… Хоть посмотрит! Одна надежда у меня!

Йага представила, куда северянин пошлет напуганную мать, если та попросит подуть на ребенка. Навряд бедняжка слова-то такие знает. А то и вовсе за проклятие сочтут, с местным-то страхом перед всем чужим.

– Веди, – коротко велела ведьма.

– Но господине…

– Сначала я проверю, что там у вас. Ты же не хочешь отца рода тревожить по пустякам?

Женщина торопливо осенила себя защитным знаком:

– Что ты! Что ты! Туда, матушка…

За женщинами особенно никто не следил, так что и исчезновения Йаги не заметили. Куда там! Надо же северянину колено поцеловать, поднести очередную чашу медовухи, тронуть носки его сапог…

Так и скрылись они на бабской половине, и потом еще долго шли в глубину дома. Окон тут не делали, так что света едва хватало угадать направление.

– Что ж ты ребенка в темноте и пыли держишь? – Йага запнулась обо что-то и упала. – Ему б воздуха свежего…

Девчушка подскочила, помогла встать и виновато отряхнула юбку ведьме.

– Кричит же… Мужчинам мешает. Негоже…

– А что, те мужчины сами не кричали, когда малыми детьми были? Тоже мне…

Девчушка и не поняла, за что ей пеняют.

– Ну как? Мешает же…

Колыбелька нашлась в самом дальнем углу, еще и завешанная дубовыми шкурами, оттого, верно, и крик малыша казался писком котенка. Первым делом Йага сдернула шкуры да развернула слои пеленок, не дававшие ребенку толком дышать.

– Где ставни у вас? Распахни.

– Нету ставен… Мы светцы жжем…

– Тогда окошко дымовое! Что там у вас?

Девчушка мало не плакала от бессилия и растерянности. Но с ведьмой поди поспорь, и вскоре под потолком засветилось несколько отверстий. Тогда стало ясно, что ребенку и впрямь худо. Мало того что его мучал жар, так еще и челюсть отекла. Впрочем, замученная мать выглядела немногим лучше.

Йага кинула шкуру под пятно света, положила ребенка и принялась осматривать, вытягивая ручки и ножки. Малыш был на удивление крепенький, может, даже крепче, чем полагается годовалому. Чудо, что мать выжила при родах, сама-то худенькая тростинка! Но страннее всего был не вес малыша, и не горячка. Ведьма только что не осквернила дите бранными словами.

– Дурни вы! Неужто никто не заметил?!

– Чего, матушка!

– У тебя сын годовалый?

– Да…

– А зубки где?

Девчушка хотела ответить, но заместо того густо покраснела. Ни один зуб у годовалого малыша и впрямь не прорезался, зато десны распухли и покраснели так, что ажно рот не закрывался. Оттого и жар, оттого и бессонница.

– Чем лечили-то?

Девчушка бегом побежала прочь и так же бегом вернулась, вывалив перед Йагой охапку травок и чашек с отварами.

– Сын Медведя сам приходил, дул ему на лоб… И…

– Руки бы вам поотрывать! Няньки…

Ведьма хмуро перебрала примочки, половину откинула за ненадобностью, за веничек из желтых цветов отвесила молодой матери оплеуху.

– Вот эти две смешаешь и закипятишь. Будешь мазать ему десны, поняла?

– Поняла…

– Пить не давай, но если проглотит, не страшно. А вот это… – Йага вытащила из ступки деревянный пестик и вручила малышу, тот сразу зажал рукоять маленькой крепкой ручонкой. – Это тебе.

Ребенок оказался поумнее взрослых. Сразу зажевал новую игрушку.

– Почаще на воздух выноси, что ты его, как нечисть какую, в темноте держишь? И упаси боги лечить дитенка у того, кто все это добро, – ведь ма кивнула на травы, – тебе дал. До Чернобора недалече, там врачеватели поумнее есть. А боитесь, так к лесным ведьмам идите. Живет в чаще одна молодая, сказывают, не по годам умна. – Лесовка собралась уже уходить, но задержалась и строго наказала: – И поспи. А не то… – подумала-подумала и припугнула: – Не то малый снова сляжет.

– Благословенна будь, матушка…

Но благодарностей Йага уже не слушала. Ее распирало от досады, хотелось уткнуться в чью-нибудь грудь и сказать, какие дурни обитают в Медуницах! И она точно знала, кто кивнет и согласится. Скажет, мол, не только в Медуницах, а и вообще везде.

Но Рьяна вместе с пирующими не оказалось. Зато сын Медведя, склонившись в три погибели, наблюдал за чем-то в щель единственной двери в доме.

Аккурат под алтарем, за местом вождя, медувинчане обустроили божью ложницу. Ее-то и сторожил вождь, ажно приплясывая от нетерпения.

Когда Йага подошла, никто не решился остановить матушку.

– Чего это вы?

Сын Медведя и не подумал испугаться. Он счастливо доложил:

– Господине благословит нас своим семенем!

– Что сделает?!

Едва не задохнувшись от бешенства, ведьма оттолкнула мужика и распахнула дверь.

Вот уж не думала, что то, что предстало ее взору, заставит колени подогнуться в бессилии. Рьян лежал на огромном ковре, сшитом из звериных шуб всех мастей. А седлала его девка, и длинные волосы были единственным, что прикрывало ее наго ту. И, словно того мало, по краям шкуры сидели, ожидая своей очереди, еще две девицы. На щеках их пылал румянец, тонкие руки пытались прикрыть угловатые, едва сформировавшиеся в женские тела. Йага хотела молвить что-то. Что-то обидное и злое, что больно укололо бы северянина. Но язык отнялся. Она попятилась, свалила глиняный светец у двери. Светец разбился вдребезги на мелкие осколки, и только тогда Рьян заметил ведьму.

Глава 10

Пламень

Справедливо будет рассказать, что не от большой охоты Рьян пошел в комнатушку под алтарем. Медвежий сын раскланивался перед ним весь вечер, так и эдак намекая, что ночь господине может провести в божьей ложнице и то станет для них великой честью и дорогим подарком.

Подозрительный северянин вначале ожидал подвоха. Мало ли какие у них тут обычаи? Вождь вон в медвежьей шкуре ходит, так что, может, для них самой большой честью станет вспороть ему брюхо. Но, когда лесная ведьма закончила трапезу и убежала на женскую половину дома, отчего-то стало все равно.

Ей-то, лесовке, нет дела до того, чем закончится ночь для проклятого. Он ее в селение провел, а дальше будь что будет. Знал ведь, что не след доверять колдовскому отродью! Знал, а снова купился на девичьи слезы и уговоры! На лбу бы себе написать, что одни беды от баб… И ничуть Йага не краше, чем, например, вот эта, с русой косой, что знай подливала ему медовуху. Или другой, что подсаживалась ближе и ближе, с обожанием смотрела и трепетала ресницами. Нет, ну ежели по правде, то волосы у местных девок не так густы, и загар ложил ся неровно, пятнами. И, когда как бы случайно девка с косой трогала кончиками пальцев его ладонь, кожа ее не обжигала, как уголь…

Рьян и не заметил, как чашу за чашей опрокидывал в себя медовуху. Он ведь здесь навроде скомороха. А и не только здесь. Что с двенадцатой зимы для названого отца был дорогим развлечением, что для медувинчан сейчас. И для Йаги тоже! Подумаешь, сжигает проклятье в нем все человеческое! Подумаешь, каждое утро Рьян боится глаза открыть и не вспомнить собственного имени! Для ведьмы он лишь тварь доверчивая и бессловесная. Хочешь в зверином обличье, хочешь в человечьем. И менять одно на другое можно сколь угодно. Приворожила ведь. Рьян вдруг со всей ясностью понял: приворожила. Быть не может, чтобы все мысли у молодца о лесовке были по доброй воле. И потому он не в силах противиться, когда она просит, потому медведь ее не порвал до сих пор, а щенком послушным ноги обнюхивает! Ну да ничего! Одна уже его приворожить пыталась, да слезла там же, где и села. И эту он вытравит из памяти, дайте только срок!

Потому ли он позволил Медвежьему сыну заболтать себя и отвести в ложницу? Или потому, что медовуха оказалась крепче обычного? Или попросту не надо было заливать пустоту под сердцем хмельным? Так или иначе, а под алтарь Рьян взошел по своей воле. И отчего-то совсем не удивился, когда вождь сказал:

– Ты богами нам послан, господине! Семя твое взрастит новых сильных медувинчан, что станут славить тебя! Одари же наш род своею благодатью!

Бородатый мужик согнулся в земном поклоне и спиной вперед вышел, а вместо него в божницу вплыли три девки. Одна с косой, что подливала брагу. Только волосы успела расплести и разложить по плечам. Две другие, что сидели рядом и глядели в рот северянину. Девки выстроились перед ним в ряд и по очереди скинули одежду.

«Семя… Ну я дура-а-а-ак…» – запоздало догадался Рьян.

– Будь милостив, господине! Подари нам сыновей.

Первая девка двинулась к нему, хоть и сразу видать, что с мужиком прежде не была ни разу. Но то с обычным мужиком, а здесь – сам отец рода! Честь!

Прелестница беспомощно замерла перед ним: сама не знала, что делать. Ждала, пока господине протянет когтистую лапу и сотворит нечто такое, о чем мечтает и чего страшится каждая. Но северянин… засмеялся. И только ему одному было ведомо почему. Потому что он, многажды возлежавший с женщиной, он, иным плативший, а иных бравший просто от скуки, он, давно научившийся отделять чувства от движения тела, пялился на голую молодую бабу и… не хотел не то что потискать, а и смотреть на нее. Красавицей, может, ни одна из вошедших не была, но девицы сияли очарованием молодости, которого ни у одной из женщин не отнять. И вот он глядел на них, а видел совсем другую. Гибкую, как лоза, до бронзы зацелованную жарким летним солнцем, со спутанными густыми волосами, в которых сам теряешься.

Девка подалась к нему, Рьян же отступил, запнулся о шкуру на полу и упал, продолжая смеяться и хватая ртом воздух. И горечи в том смехе было хоть отбавляй, но кто ж ее распробует?

– Господине?

Она неловко присела на корточки, потом, осмелев, оседлала мужчину. А тот задыхался от веселья. И надо же было именно тогда отвориться двери! Стоило их взглядам встретиться, как Йага развернулась и стремглав бросилась бежать. И Рьян, только что готовый вовсе никогда не вспоминать ее имени, одним движением скинул нагую девку и кинулся следом.

Ни испуганно отпрянувшего сына Медведя, ни пирующих медувинчан он уже не видел. Только гибкую фигурку, выскочившую во двор. Успело стемнеть, и здесь, за рекой, темнота была в разы гуще, чем в Черноборе, но проклятье сослужило добрую службу. Зрение и нюх обострились, запах лесовки повис в воздухе, и пойти по нему было не просто легко, а необходимо. Нагнал он ее на берегу. Ведьма стояла на краю мостков, таращась в густой надречный туман, а в белесой пелене не то плескал хвостом речной страж, не то игрались русалки. В голове мелькнуло страшное: вот сейчас сиганет в воду и поминай как звали, но Рьян тут же отбросил глупую мысль. Не станет ведьма топиться из-за какого-то мужика. Из-за него не станет.

Холодный сырой воздух пьянил похлеще медовухи. Потому ли стало так важно подойти, обнять, утешить? Мостки скрипнули под его весом, и ведьма резко развернулась. Очи ее пылали желтым пламенем.

Рьян неловко остановился и почесал в затылке.

– Ты что это? – глупо спросил он.

Знал он, что обыкновенно следует за такой вот картиной. Сейчас заплачет, закричит, начнет обвинять во всех грехах разом, реальных и надуманных. Но, против ожидания, Йага спокойно спросила:

– А ты что?

И только огонь в глазах бушевал так, что молодец кожей его ощущал.

– Ты побежала. Испугалась чего?

– Может, и так.

Она стиснула кулаки, напряглась всем телом. И вместо того чтобы уйти да развлечься с тремя молодыми девками, Рьян двинулся к ней. Не дошел одного локтя и сказал:

– Я не знал.

– Что у девок под рубахой бывает? Решил проверить?

– Не знал, что меня попросят… детей им настрогать.

Ведьма стояла ровно, не позволяя плечам опуститься, и только богам известно, каких усилий ей то стоило.

– А что, дети – дело хорошее. Медувинчанам взаправду свежая кровь не помешает. Да и ты, как я погляжу, не против был.

– Был. Только…

Да что он, в самом деле, оправдывается?! Ровно без жены женатый! Ничем он лесной ведьме больше не обязан, а что она его приворожила, так никто не заставлял!

А она сделала шаг к нему. Подняла голову, испытующе глянула в глаза.

– Только… что?

Во рту у Рьяна пересохло.

– Только не с ними, – хрипло прошептал он.

Загорелая ладонь легла на его грудь. Вдвоем они стояли посреди тумана. Нет, посреди целого мира! Непроглядная пелена вокруг, тихая река, холодная промозглая осень, а у него кровь – чистый пламень!

– Почему?

Рьян не знал, что ответить. Почему лесная ведьма не шла у него из головы? Почему красивые бабы становятся безобразны с нею рядом? Почему хочется, как тот медведь, лечь у ее ног и вечно вдыхать пряный запах тела?!

– Потому что ты меня приворожила.

Ведьма челюсть уронила.

– Что сделала?

– Приворожила!

Хотелось оттолкнуть, а то и ударить, но вместо того Рьян крепко сжал ее талию.

– Ты приворожила меня, ведьма проклятая! Не могу думать ни о чем, сна лишился! Ты, ты виновата! Ненавижу! На костре бы тебя сжег, на части разрубил и закопал в разных частях света! Своими руками бы утопил…

Многое еще хотелось ему сделать. Порвать, сожрать, кровь выпить. Но вместо того он жадно поцеловал ее, и Йага не попыталась отстраниться. Когда же он оторвался от горячих губ, тихо сказала:

– Не привораживала. Сам виноват.

– Врешь. Ненавижу вас. Все проклятое колдовство. Тебя ненавижу. – И, против сказанного, впился губами в девичью шею и вдыхал, вдыхал, вдыхал… – Одни беды от вас…

– Не мы людей во славу богов убиваем.

– Зато путников в чащу заманиваете. Скольких мертвянки задрали? Скольких утопил тот же речной страж?

– Волка, что зайца от голода съел, ты тоже винишь? Что ж ему, от сути своей, по рождению данной, отказаться?

Она уперлась в его грудь, но Рьян не разомкнул объятий. Только сильнее прижал. Пощекотал дыханием кожу возле ключицы.

– Вот и ты тоже.

– Я тебе обиды не чинила.

– Нет. Ты хуже сделала. Той, что меня прокляла, я уже не доверял. А тебе… Ты заставила меня обратиться.

Ведьма прильнула к его плечу и со всей силы укусила. Рьян зашипел, наглаживая больное место.

– За что?!

– А ты меня за что винишь?! Волк виновен, что он волк? Я виновна, что частью леса уродилась? Я не чинила тебе обиды! Так за что?..

– За что? – Он поймал ее за подбородок и заставил вглядеться в колдовской шрам. – Видишь? Видишь? Смотри! Пятно все больше. С каждым оборотом, каждый раз, когда проклятье берет верх, оно растет!

Пятно и верно занимало уже не щеку от глаза до подбородка, оно теперь закрывало всю половину лица. От середины лба и почти до шеи – сплошь уродливый ожог, малость схожий формой с ладонью.

– И что с того?

– Сама не понимаешь?!

От его взгляда кто угодно втянул бы голову в плечи. Кто угодно, но не Йага. Эта выстояла, как так и надо.

– А ты скажи, я и пойму. Мысли читать не обучена.

– Это ты так говоришь. На деле кто знает, – фыркнул Рьян. – Ты думала, мое проклятье – в зверя обращаться?! Тоже мне беда! И похуже видали. Мое проклятье – не обращаться в зверя, а становиться им. Его разум… или безумие… оно сильнее. Оно застилает меня, топит в темноте. Медведь становится главным, а я себя забываю.

Он сжал ее плечи и встряхнул, чтоб лучше дошло. Но ведьма и тут не ужаснулась.

– С каждым оборотом меня все меньше! – горько крикнул он. – Еще раз, другой – и меня вообще не останется! Я превращусь в зверя!

Она погладила его по щеке, по красному колдовскому ожогу.

– Тебя не становится меньше. Ты становишься собой, настоящим. Смелым и сильным. Тем, кто не боится ни врагов, ни… себя самого. Потому я так нравлюсь медведю. Потому он верит мне. Где-то в глубине души ты ведь тоже…

– Это неважно. Проклятье становится больше, а я… От меня скоро ничего не останется.

Йага обвела пальцем границу ожога. Та извивалась змеей, норовила то уползти, то укусить.

– Кто сделал это с тобой?

– А не все ли равно?

– Мне – нет. Расскажи – полегчает.

– Мне уже не полегчает…

Рьян запрокинул голову, тщетно пытаясь рассмотреть за туманом звезды. Но небо срединников висело куда ниже, чем дома, оно прятало светила от недостойных людей. Рьян очень давно не смотрел на звезды.

– Женщина.

– Матушка сказала, той, кто тебя проклял, уже нет в живых. Оттого и заклятье такое сильное, сразу не снять.

Рьян стиснул пальцами переносицу и отчего-то вдруг улыбнулся, хоть и больной была его улыбка.

– Да уж. И верно, среди живых она больше не ходит.

– Она была дорога тебе?

– Я любил ее, – просто ответил Рьян. – Она была мне сестрой. Не по крови, но… Она одна в целом мире была мне дорога. С тех пор как меня привезли в Срединные земли. Но она хотела… больше.

Горько, наверное, желать того, кто всем сердцем тебя любит, но не той любовью. Йага попробовала представить и ужаснулась. Разве бывает так, чтобы любовь приносила страдания вместо радости?

– Она предложила мне себя. Нет, не так. Она потребовала, чтобы я любил ее, как мужчина женщину. Ты знаешь, как это, ведьма?

Йага не зарделась. Ей, в лесу выросшей, нечего было стесняться, она сызмальства знала, что творится меж зверями, а то и людьми, укрывшимися в зарослях по весне. И, в отличие от городских девок, ничего зазорного в том углядеть не могла. Любовь, она и есть любовь, ее боги завещали.

– А ты не стал? – угадала она.

Рьян развел руками.

– А как?! Я знал ее сестрой. Не смог. Да и не хотел. Но она… требовала. Ругалась. Грозила. И в конце концов… Я не знал, что она была ведьмой. Нынче думаю, что один такой наивный был. Отец ее, няньки… все знали. Но не я. Она сказала, что, раз не желаю ее любви, буду проклят. И ударила по щеке. Вот по этой самой. Тогда я стал зверем в первый раз. Хотя, наверное, и до проклятья им был.

Йага тоскливо посмотрела в сторону селения.

– Может, зверем и лучше, – задумчиво протянула она. – Не хочу туда возвращаться. Давай у поляны заночуем?

– Окоченеем до утра.

Холодало и впрямь быстро. К зябкости добавилась пронизывающая сырость, тело мигом забыло гостеприимное тепло очага и запросилось обратно в избу.

– Я тоже не хочу, – согласился Рьян.

По мокрой траве они пошли вместе. Не говорили ни слова, а все казалось, что протянулась меж ними невидимая нить, связывающая людей куда крепче бессмысленных разговоров. Луг потонул в густом тумане, не разобрать, луг ли вообще или озеро. Только торчащие из белой пелены стога сена давали понять, что идут они правильно.

– Может, хоть костер развести? Замерзнешь ведь.

– Ничего, не впервой! – Йага задорно подмигнула и с разбегу прыгнула в сено. Пошуршала там, поворочалась и устроила нору – не нору, а какое-то укрытие. – Залезай!

Рьян крепко задумался. Тесная темнота манила его, потому он и медлил. Ну как не сдержит зверя и вновь обратится? Или натворит нечто того хуже?

– Не боишься?

– С чего бы?

И верно, с чего? Рьян скинул сапоги и присоединился к ведьме. И такая она была искренняя, наивная, доверчивая, что сердце сжалось. Разве можно обидеть такую? Язык захотелось проглотить за все те злые слова, что наговорил ей. Но Йага будто и вовсе о них не думала. Лежала рядом, касаясь парня горячим бедром, и два слоя ткани, что разделяли их, казались недостаточной преградой, все одно обжигало!

Сено пряно дышало горьковатым травяным духом, кололо сквозь одежду. Рьян бездумно вынул из густых волос ведьмы увядший колосок, но почему-то не отнял ладони, а так и оставил. Теперь он и сам, как тот колосок, запутался и, самое страшное, выпутываться не желал. А и как не потеряться в этом одуряющем запахе?! Как не обжечься о загорелую кожу?! Он повернулся на бок, всего только чтобы устроиться поудобнее, но губы сами нашли покатое плечо. Ее кожа пахла лугом. Свежескошенной травой, вспаханной пашней, сеном. И была горячей… нет, раскаленной! Он вдохнул этот запах и пропал окончательно. Пальцы скользнули по рукаву, обнажая плечо.

– Ты что делаешь? – прошептала колдовка.

Не шарахнулась, не отстранилась. Просто спросила, широко, любопытно распахнув глаза.

– А разве не ясно? – Рьян привстал на локте, сноровисто распутал узел и распустил тесьму на ее вороте, раскрыл полы и прильнул к ключице. – Целую, – выдохнул он, глотая густой запах тела.

– Зачем? – все так же шепотом недоумевала она.

И ведь даже не дернулась, чертовка, когда рубашка совсем уж соскользнула на грудь. А Рьян захлебывался ее запахом, задыхался, дурел и все не мог остановиться, словно разум зверя вновь вытеснил его собственный. Ласкал гладкую кожу, скользил по ней ладонями, пил доверие, смешанное с огнем.

– Потому что хорошо, – коротко ответил он. – Разве нет?

Йага выгнулась ему навстречу, и Рьян едва слышно застонал. Проклятая лесовка крутила им как хотела, а он и рад! Изо всех сил втянул запах ее обнажившейся груди, подался вперед, нависая над ведьмой, стиснул бедра, собирая пальцами юбку в складки.

– Испугайся, – попросил он. – Испугайся и прогони.

Попросил… Потому что сам уже остановиться был не в силах.

– Зачем? – Она зарылась пальцами в его волосы, притянула ближе, открыла рот, впуская внутрь. Когда Рьян, задыхающийся, прервал поцелуй, опалила дыханием ухо: – Хорошо же.

Кто не обезумел бы после таких слов? Кто не развел бы в стороны мягкие бедра и не провалился бы в сладкое безумие?! Он впервые так ласкал женщину. Впервые пил ее удовольствие, как собственное, впервые тонул и не чаял спастись. Не было других. Не было тех, кем он овладевал быстро в хмельном угаре, не было тех, кто приходил к нему по своей воле, не было тех, кто брал деньги. Была только она. Извивающаяся, словно в бесстыдном танце, горячая, как уголек, гибкая, загорелая, вкусная. Капли пота стекали по коже, и он ловил их губами как драгоценный нектар, запахи смешались, плыли перед глазами, такие густые, что Рьян мог их видеть. И стоны ее – как песня. Единственная песня, которую он хотел бы слушать, покуда тьма не вернется на земли и не укроет их ледяным пологом.

Когда она, обессиленная, упала на колючее сено и даже не попыталась поправить взмокшую одежду, Рьян впервые за долгие годы почувствовал счастье. Не одинокую холодную радость, знакомую северянину, не гордость, не злорадство. Счастье, от которого кровь вскипает в жилах, а глаза застилает поволокой. И после всего содеянного Йага не покраснела, не спрятала лица и не взвыла, как обесчещенная девка, не сумевшая удержать животной страсти. Она повернулась к проклятому и широко улыбнулась.

– Я и не знала, что так хорошо бывает.

И Рьян погиб.

– Бывает еще лучше. Я покажу, – пообещал он.

Во сне медведь сидел с ним рядом, положив морду на лапы, и не скалился.

* * *

Проснулся Рьян оттого, что рядом никого не было. Пропало живительное тепло, дарящее сладкое забытье, и он встрепенулся, готовый бежать в покамест неведомые дали. Бежать пришлось недалече: Йага плыла по утреннему туману, собирая в пригоршни росу, и аккуратно сливала ее в кожаный бурдюк.

Солнце еще не встало, но первые лучи уже пронзали белесую мглу и плескались в крошечных серебряных каплях на траве. Луг оказался непростым: почти весь засох, но над жухлым ковылем возвышались зеленые стебли, которым холод оказался не страшен. За ними-то ведьма и явилась из своего леса. Всего больше хотелось окликнуть Йагу да поманить обратно. Зацеловать до припухлых губ, прильнуть к груди, снова заставить извиваться в бесстыдном наслаждении. Но Рьян не стал. Он просто смотрел, как легко ведьма движется в слоистой утренней дымке, наблюдал за уверенными руками, ждал, не мелькнет ли колено под заткнутой за пояс юбкой. Наверное, потому он и заметил их первым.

Медувинчане шли к ним единой волной. Молчаливой и оттого более грозной. Первым, пощипывая изрядно заплешивевшую бороду, шагал Медвежий сын. И верно: кому первым, если не вождю? Следом мужики, безоружные, но суровые. И последними, суетясь сильнее прочих, женщины. Одну то и дело дергали за рукава – старуха норовила поднять крик.

Господину и его жене селяне не удивились. Еще с вечера отправили мальчишку проверить, куда задевались дорогие гости. Найти нашли, но тревожить не посмели. Все-таки отец рода! Может, если повезет, таки благословит одну из девок сыном? Йага приложила ладонь ко лбу козырьком, но тоже не нашла, от чего тревожиться, и вернулась к своему занятию. Рьян же вышел навстречу. Так, на всякий случай. Пусть ведьма пока наполнит свой бурдюк.

– Доброго утречка, господине! Хорошо ли спалось? Отчего не изволил под крышей остаться? – Сын Медведя поклонился, но старуха пихнула его локтем в бок, и мужик поспешно выпрямился. – Ты не думай, господине, что пытаем тебя! Просто спросить хотели… – Новый тычок заставил быстрее перейти к сути. – Тут вчерась дельце случилось…

– Ну?

Рьян с наслаждением потянулся, рубашка задралась, открывая живот, разрисованный чужеземными письменами. Что там еще придумали эти деревенщины? Помолиться прародителю с ними вместе? Лично перемешать поставленную брагу? Пересчитать пчел в ульях?

– Не изволь гневаться, господине…

Мужик робел, и старуха, бранящаяся вполголоса, не выдержала. Выскочила вперед и заголосила:

– Женка твоя что удумала! Где ж это видано?! Жили, как предки завещали, горя не знали! Вся скверна от пришлецов, впустили себе на беду!

Рьян ждал, чтобы сумасшедшую бабку снова кто-нибудь заткнул, но селяне теснее становились подле нее, вокруг вождя же народу оставалось все меньше. И старухе никто не перечил. Чутье подсказало, что сапоги стоит надеть сразу.

– Так, – он лениво нагнулся за обувкой, – а по делу что?

– А вот что! – Старуха топнула ногой, заслужив всеобщее одобрение. – Женка твоя что вчерась учудила! Знаешь небось?

Рьян не сомневался, что Йага могла натворить такого, от чего потом не отмоешься. И, хоть не догадывался, что именно, невозмутимо кивнул:

– Мне все известно. Я ж как-никак отец рода!

– А коли известно, так скажи, господине, отчего дитю, которое она лечила чужим ведовством, сегодня хуже стало? Сглазила, как есть сглазила! Заразила заречной скверной и не пыталась того скрыть! Сама сказала! Ну? – Бабка подтянула к себе девчушку со спеленутым ребенком в охапке. – Повтори!

Девчушка чуть не плакала, но подчинилась.

– Матушка сказала… Коли я немедля не усну, дитя снова сляжет… И сын… Сын… Вы поглядите!

Не сказать, что дитя выглядело плохо. Малыш крепко спал, засунув в рот деревянный пестик от ступки, но кожа его покрылась мелкой красной сыпью.

– О, потная мошка!

Йага подоспела вовремя или, если уж честно, совсем некстати. Ее сыпь не напугала нисколько, зато медувинчан название неведомой им болячки привело в ужас. Осела наземь напуганная мать, не зная, то ли отбросить от себя заразное дите, то ли крепче прижать к груди. Завизжала, впившись ногтями в щеки, бабка. Даже вождь, и тот предпочел отступить в сторону от ребенка.

– Мы вот что решили… – Сын Медведя затравленно глянул на бабку, но та кивнула: продолжай, мол. – Ты, господине, справедлив и велик. Но вот женка тебя обманула. Скверной она заражена и малого тоже заразила. Ты ее нам отдай, на том и сойдемся.

Рьян упер руки в боки.

– Отдай! Вот так сразу? А если она мне самому по нраву?

Йага хихикнула, пока еще не понимая, во что их втянула.

– А я ж говорила, поспать тебе надо. Коли мать отдохнувшая, так и дитенку легче, – пошутила она.

Старуха вцепилась в вождя.

– Вот! Вот! Сама созналась! В реку ее, сторожу! Авось он защитит нас от скверны, как всегда защищал!

Лесовка доброжелательно улыбнулась:

– В реку? За обычную потницу-то? Да она к вечеру сама пройдет на свежем воздухе! В Черноборе ее и за болезнь не считают!

Если и можно было окончательно убедить селян в своей виновности, ведьма то сделала. Вождь попытался схватить Йагу за руку, но Рьян, не задумываясь, хорошенько его по той руке ударил. И по всему было видать, что Медвежий сын после эдакой чести до весны ее мыть не будет.

– Уважь детей своих, господине. Эту мы потопим от греха подальше, а тебе взамен другую женку дадим. У нас гляди какие! Еще и краше! Выбирай любую!

Рьян искривил бровь: девки-то и правда принарядились для встречи. Неужто в самом деле на что-то надеялись? Он проглотил ком в горле, изобразил усилие мысли и сказал:

– Вот что, вождь. Мне, вашему прародителю, – неловко кашлянул, – все дети одинаково любы. Но вы не по нраву. Велел я женке вас испытать, а вы то испытание провалили. Теперь не желаю в Медуницах оставаться, а в следующий раз явлюсь еще очень-очень не скоро.

Вдохновенно врать у северянина никогда не получалось, но тут он расстарался. Обнял Йагу за плечи и величаво пошел сквозь толпу. И когда уже решил, что боги миловали, проклятая бабка заголосила:

– Держи-и-и-и!

– Прости, господине. – Медвежий сын достал спрятанную под рубашкой веревку. – Как нам тебя отпустить? Коли по своей воле оставаться не хочешь, так придется…

Дожидаться, что там им придется, Рьян не стал. Порадовался, что обувку натянуть успел, покрепче перехватил ведьму и как побежит! Йага споткнулась от неожиданности, пришлось грубо вздернуть ее с земли и нестись дальше.

– Вот тебе и прародитель! Вот тебе и дорогой гость! – на бегу ругался Рьян.

Они мчали легко и привычно, перескакивая ямы и обгоняя рассветное солнце. Но селяне не отставали. Божество явилось в Медуницы! Как с ним расстаться? Если понадобится, так и силой удержать можно… И, ясное дело, на всякий случай не помешает уволочь подальше плот, на котором то божество прибыло. Рьян понял, что суденышко пропало, только когда по колено очутился в воде.

– Господине, не дури! – издалека крикнул вождь. – Оставляй женку и возвращайся к нам! Речной страж все одно вас не выпустит!

Одно радовало: медувинчане тоже не решались соваться в реку, пока солнце не взойдет достаточно высоко, чтобы спугнуть рыбину. Рьян прикинул количество разгневанных деревенщин, размеры речного стража… и предпочел последнее.

– Переплывешь? – коротко спросил он у Йаги.

– Проверим, – деловито кивнула та.

Вождь кричал что-то еще, спускался к реке и снова взбирался вверх по берегу, не решаясь нарушить древний запрет. А Рьян взял в зубы бурдюк с драгоценной росой и поплыл. Ведьма плыла хуже, но старательно широко загребала: ей в Медуницах тоже не слишком понравилось.

Течение сносило их в сторону, и казалось, что другой берег никак не приблизится. От ледяной черной воды невыносимо ломило кости, а проклятые водоросли цеплялись за ступни и норовили затянуть на дно.

Скоро ведьма начала слабеть. Оно и для северянина приятного было мало, а для девки, выросшей в лесу, испытание оказалось непосильным. Одежда намокла и отяжелела, волосы облепили ей спину и плечи, на лбу залегла глубокая морщина. Йага тяжело дышала сквозь зубы, но течение было сильнее. Медувинчане же успели сбегать до лодочных сараев и теперь лишь ждали, пока солнце окончательно поднимется над горизонтом, а речной страж отправится в свое укрытие до заката.

– Эй!

Приходилось крепко сжимать зубами ремень бурдюка, так что Рьян толком окликнуть колдовку не мог. В конце концов лег на спину, поддерживая ее снизу. И тогда-то случилось то, чего проклятый опасался всего больше. По лопаткам мазнул тугой чешуйчатый бок. Он крепче стиснул челюсти и, кажется, впервые в жизни начал молиться. Уже почти рассвело. Вряд ли речной страж поднимется на поверхность только ради них. Поднимется. Клыков у твари не было, но пасть сомкнулась на бедре с такой силой, что, право слово, лучше бы уж зубами. Жерновами и то не так дробило бы кости! Рассвет вдруг показался невыносимо далеким, а вода накрыла его с головой.

Глава 11

Ложь на гнилых ногах

Вода заливала уши, рот и нос. Невыносимо пекло в груди, и темно было так, что хоть глаз выколи. Йага забарахталась и почти сразу оказалась на поверхности. Одна. Только кожаный бурдюк плавал рядом.

– Рьян!

Не отозвался. Да и с чего бы? Ведьма не ведала, что речной страж успел утащить с собой жертву, чтобы не скучать, коротая в укрытии светлый день. Однако и раздумывать долго она не привыкла: вдохнула поглубже и нырнула. В мутной воде поди еще что-то разгляди! Взбаламученный ил, обрывки водорослей, песок… Тут в пяди человека пропустишь! Поэтому ведьма вытянула руки и поплыла вслепую. «Батюшка, обереги! Помоги, не оставь!» – беззвучно молила она. Родной лес близехонько, не бросит ее Безлюдье! Не притворится немым батюшка-дуб, не струсят водяные!

Темно и страшно, жутко и нет спасения. Не так ли описывал северянин проклятье? Но он против своей беды стоял один, а с дочерью леса – несметное войско! Только бы докричаться, только бы услышали милостивые боги… Склизкие травы опутывали ноги, пальцы раз за разом находили лишь грязную воду, и тут… Нет, у Рьяна кожа мягкая, ее хочется касаться, поцелуями повторять чужеземные рисунки на коже. То, что наугад схватили пальцы, было скользким и твердым. Речной страж легко вывернулся и поплыл вниз, вниз, вниз. Скорее закопаться в вязкий ил. Самому закопаться и добычу спрятать.

Грудь распирало от боли. Один бы глоточек воздуха, хоть и один – и можно нырнуть снова! Но Йага поплыла на глубину вслед за рыбиной. «Батюшка! Его не спасешь, так и меня не береги!» Не мог лес оставить свое чудо. Вспороли корни деревьев берег, разорвали мутное полотно реки. Живыми перстами потянулись к ведьме, а с нею вместе и к чудищу, тащившему на дно человека. Оплели сетью – рыбина бессильно затрепыхалась и выпустила жертву.

Как удалось прижать к груди молодца и как достало мочи подняться на поверхность, колдовка нипочем не сказала бы. Не иначе сам лес выволок их на берег, еще и бурдюк с целебной росой не забыл.

Вепрь без зова вышел к ним и увез прежде, чем успели переправиться медувинчане. Ясность рассудка вернулась к Йаге, лишь когда кабан стряхнул их со спины прямо перед избой. Тогда-то ведьма вскинулась: нет времени пугаться да сетовать. Нога у Рьяна распухла, но кровь не сочилась. Сам же он был бледен, как утопник, и только едва слышное биение сердца давало понять, что не мертвец перед нею.

Без подмоги лесного зверья девка не заволокла бы проклятого в баню. Но дальше справляться предстояло самой. Затеплила огонь, чтобы согреть молодца, да и самой перестать дрожать. Осторожно стянула с больного одежду. Бедро выглядело худо. По всему видать, что кость повреждена. И наверняка знатно порвана мышца, иначе не появился бы так скоро отек. В ход шло все: примочки, зелья, целебный дым, заговоры. Пришлось даже руду пустить, и только тогда мало-помалу синюшная нога стала походить на человеческую.

Ведьма сцепила зубы и вытащила пробку из бурдюка. Матушка все еще болела, но в Тень не спешила, а вот Рьян… Ему целебная роса нужнее. Но стоило первой капле налиться у горлышка, Рьян пришел в себя и отстранил сосуд.

– Не для меня собирала, – прохрипел он и закашлялся.

– Ничего, еще раз схожу. Небось ног не сотру.

Но рыжая голова отрицательно мотнулась из стороны в сторону.

– Зорке отдай. Я… не помру. Не дождешься.

Пришлось наново браться за зелья да мази, молить светлых богов о милости. И те отозвались. Не то Йага была им люба, не то северянин. Отек пошел на спад. Лекарка взяла раненую ногу в лубок, а целебное пламя возвращало краску щекам больного. Удалось даже выторговать время, чтобы сбегать к матушке и умыть ее волшебной росой.

Зорка лежала у печи и зябла, хоть и укуталась теплым одеялом, а еще перед уходом дочка натянула на нее вязаные копытца. Но стоило серебристым каплям омыть морщинистые щеки, раскрылась. Йага напоила ее из бурдюка – теперь-то быстро исцелится! – и вновь помчалась к Рьяну. Тот распластался на скамье, как она его и оставила. На спине, тяжело и часто вздымая живот, абсолютно нагой. Но, главное, дышал! Дышал! Ведьма встала рядом на колени, прощупала жилистое тело, но больше ушибов не отыскала. Положила голову на сцепленные ладони, а как банный жар ее сморил, и не заметила.

Очнулась от того, что кто-то гладил ее по сырым волосам. Рьян повернул голову, но боле шевелиться не решался, чтобы не скинуть руки ведьмы, покоившиеся поперек его живота.

– Сказал же, не помру.

Йага растянула потрескавшиеся губы в улыбке.

– Но пытался же…

Молодец приподнялся, пальцы его скользнули по щеке, обрисовали контур рта и замерли под подбородком.

– Не дождешься.

Йага сама потянулась его поцеловать. И как же сладок оказался тот поцелуй! Даже обессиленно откинувшись на скамью, Рьян продолжил хитро коситься. Ведьма провела ногтем по черным дугам на его груди, схожим с крыльями птицы.

– Что они значат?

Северянин прикрыл глаза, упиваясь лаской.

– Первая охота. Я убил селезня. Его крылья достались мне.

Поддавшись порыву, колдовка коснулась узора губами. Рьян распахнул рот и чуть было не застонал в голос, и отчего-то это позабавило Йагу всего больше. Загорелые пальцы скользнули ниже, проследив витой рисунок до живота.

– А этот?

– Это, – прерывисто ответил он, – залив, где я родился.

Горячие губы проследили течение залива до пупа, и молодец не сдержался, стиснул ее волосы, неосознанно толкая ниже.

– А здесь? – выдохнула коварная ведьма, глядя на него исподлобья.

– Знак… рода… Имя первого конунга Севера…

И знак рода тоже был покрыт влажными поцелуями. Но узор продолжался ниже, туда, куда манил жар. И жар этот пек сильнее, чем камни в бане. По обнаженному телу капельками стекал пот, напряженные мышцы проступали под кожей. Йага помедлила, не решаясь коснуться последнего рисунка, теряющегося в волосках под животом.

– А там, – едва слышно прошептал Рьян, – символ мужской силы…

– Да? – невинно переспросила чаровница, прижимаясь к нему губами.

– Да-а-а…

От увиденного у Зорки дыбом встали седые космы. А рассмотрела она все ох как хорошо! Потому что как раз изгнала болезнь и согрелась настолько, чтобы взволноваться за дочь. Старая ведьма кликнула Йагу, а когда та не отозвалась, выглянула из избы. Пошла к топящейся бане, а там…

– Ты!

На месте прокляла бы проклятого! Да не так, как ему досталось, а так, чтобы уже никого и никогда не полапал! Ее доченька, свет очей, единственная отрада, стояла на коленях над нагим северянином, а он крепко сжимал пятерней волосы на ее затылке и… и…

– Убью! – И мигом исполнила бы обещание, да вот беда: к старости колдовство ослабело, а после хвори так и вовсе почти пропало. Зорка за шкирку оттащила от распутника Йагу. – Ты! Ты!

А нахалка словно и не понимала, что натворила! Сначала не удержалась и упала на локти, а потом поднялась и, нет бы зареветь, спокойно села на скамью подле рыжего!

– Матушка, да что с тобой?

– Со мной что?! Да ты… Да он… тебя…

И вот Лихо дернуло Рьяна за язык. Он ляпнул:

– Пока нет, но как раз собирался.

Ведьма взвыла. Попыталась расцарапать поганую харю, но Йага не пустила. Старуха бессильно вцепилась в собственные космы и вырвала несколько пучков.

– Я берегла тебя! Защищала от… от… от таких вот! Немедля иди в избу, немедля! Век за порог не пущу! В печь засуну!

– Нет.

– Что?!

Йага встала в полный рост. Выросла девчушка. Ажно на две головы выше стоптавшейся за десятилетия матери.

– Нет. Я тебе не раба, а живой человек. Ты меня из лесу не выпускала, так теперь еще и дома запереть хочешь?

– И запру! Как есть запру! Птенец неразумный!

Ведьма попыталась насильно уволочь своевольницу, но не сдюжила.

– Я люблю тебя, матушка. Но всякому птенцу когда-то из гнезда улетать приходится.

– Куда?! Куда тебе улетать?! Ничего хорошего за нашим лесом и нету! Ты повидала людей в Черноборе, мало? Хочешь, чтобы в следующий раз и тебя в жертву богам принесли?

– А сегодня я видала, что бывает с теми, кто дальше своего порога идти не решается, – тихо ответила ведьма. – И это мне тоже не по нраву.

Рыжий осторожно, оберегая ногу, поднялся со скамьи и прикрылся подсохшей одеждой, чтобы вконец не свести с ума старуху. Замер за плечом Йаги, и стало ясно: попытайся Зорка увести дочь против воли, сначала придется его на части порвать.

– И что же? Ты с ним хочешь? К ним?! К людям?!

Тьма крыльями сгущалась за спиной древней ведовицы. Но колдовство не могло ее ни в воздух поднять, ни чудищем обратить. Только пальцы скрючились птичьими когтями и почернели.

– А если и к ним, – бесстрашно вздернула подбородок Йага.

– К тем, кто раз от тебя уже отказался? Кто выкинул и диким зверям на съедение оставил?! – крикнула Зорка.

Крикнула и осеклась.

– Что сделал?

Йага покачнулась, но Рьян придержал ее под локти, и лесовка устояла.

– Умишка у тебя мало! Делай, что сказано!

– Меня… отнесли в лес… люди? Я не рождена лесом?

Глубже пролегли морщины на щеках Зорки, запали глаза.

– Ты дар леса. Мой дар. Лес тебя мне принес.

Рьян неловко придвинулся к Йаге. Пусть уткнется в его грудь, пусть выплачет недобрую весть. Но она не заплакала. Только желтые звериные глаза потускнели.

– Кто моя мать? Настоящая мать, – помедлив, спросила она.

Руки Зорки по-старчески задрожали. Она плотнее запахнула вязаный платок на плечах.

– Не ведаю.

– Не ведаешь, – повторила лесная госпожа. – И хотела, чтобы я не ведала тоже.

– Хотела…

– Значит, и правда мне место среди людей.

Из дома Йага уходила гордо. И так же гордо, не позволяя себе больше причитаний, смотрела ей вслед Зорка. Только сухие губы зашевелились, когда северянин оглянулся. И с губ тех черными горошинами сыпались проклятья. Рьян ковылял, опираясь на костыль, чтобы не тревожить больную ногу, а лесовка шагала с ним рядом, низко опустив плечи. Если бы матушка сказала что-то еще… хоть что-нибудь… она бы нипочем не покинула родной лес. Но матушка молчала.

Глава 12

Другая сторона

На опушке леса Рьян остановился. Остановилась и Йага. Он притянул ее к себе, положил подбородок на темя и долго стоял так. Наконец сказал:

– Со мной пойдешь.

Ведьма хмыкнула. Лучше хмыкать, чем слезы лить.

– Просишь или спрашиваешь?

– Ни то, ни это. Просто говорю. Со мной пойдешь. Я Рада попрошу, у него дом большой. А потом… потом и у меня большой дом будет.

– Нет. Я сама от матушки ушла и то… то, из-за чего ушла, тоже сама делала. Никто не неволил. Так что и устроюсь без подмоги, не стану тебе обузой.

Рьян закатил глаза и закрыл ей рот. Наперво ладонью, а там и поцелуем. Прежде только одна девка с ним спорила. И, надо признать, спор выиграла, если судить по колдовской метке на щеке. Но теперь он точно знал, как убедить ведьму в своей правоте, и крепче поцеловал упрямицу. Йага застонала в поцелуй и попыталась вырваться, но он не пустил. Со сломанной ногой или с целой, а северянин всяко сильнее. Ведьма забилась, как рыбешка на берегу, но с каждым мгновением трепыхалась меньше и наконец сама обняла его за шею.

– Со мной пойдешь, – повторил Рьян, оторвавшись от ее губ. – Поняла?

– Поняла, – слабо кивнула лесовка.

На скулах ее горел лихорадочный румянец, уста блестели от влаги, и северянин не вытерпел, снова накрыл их своими.

* * *

Как ни было унизительно Рьяну просить усмаря Рада об услуге, а делать нечего. Он наказал Йаге не вмешиваться и оставил ждать во дворе, а проситься на постой пошел один. И готов был как к простому отказу, так и к драке. Ишь, нашелся постоялец! Сам невесть откуда, так еще и ведьму приволок! Ребятишки пойдут, тоже у кожевника жить станут?

Не готов Рьян оказался лишь к одному. Что Рад деловито выглянет в окно, посмотрит на лесовку, играющую с драчливым петухом, и скажет:

– А что бы и нет? – Усмехнется и добавит: – Тебя я бы еще подумал выкинуть, а красивой девке отказывать негоже.

И так сказал, подкручивая усы, что Рьян чуть было не послал Рада туда, куда своим ходом не отправляются. Но делать нечего… Однако ж последующие дни северянин следил за Йагой зорко. Чтобы и наедине с усмарем не оставалась, чтобы на торг одна не ходила. Но поди уследи за молодой любопытной девкой! За ней и со здоровой ногой не угонишься, не то что с лубком! Так и вышло, что меньше чем через седмицу Рьян вернулся от купца, которому отволок добрую охапку кож, и колдовки не застал.

Обыкновенно лесовка хлопотала по дому: готовила, чему несказанно радовался бобыль Рад, мела пол, вышивала. Нынче же уголок в кухне, где она любила сидеть, поджав под себя ноги, пустовал.

– Где? – только и спросил рыжий.

Рад по обыкновению низко склонился над станком и близоруко щурился. Не сразу понял, о чем спрашивают. А когда понял, уставился на пустующее место в недоумении. Лишь спустя четыре удара сердца припомнил:

– А! Сказала, оладьи поставить хочет. К коровнику… За простоквашей… Не мешай!

И снова уткнулся в работу. Северянина же ровно ужалили. Подумаешь, отправилась девка к молочнику! Тоже дело! Но отправилась одна, по селению, в котором некогда напугалась мало не до полусмерти. И ведь наверняка найдет беду, в которую можно ввязаться! Как пить дать найдет! И глаза-то у нее звериные, колдовские. Ну, как кто-то приглядится и доложит Посаднику? Он ведь колдовства не любит еще сильнее, чем Рьян, не задумываясь, велит голову отрубить!

О том, до чего же глупо переживать за дочь леса и следить за каждым ее шагом, Рьян рассуждал уже по пути. И, хромый, спешил так, словно за пятки его кусали, аж налетел на какую-то нищенку возле дома и с усмешкой отмахнулся от последовавшей ругани. Вот только норовистый северянин и подумать не мог, что беда поджидала вовсе не легкомысленную ведьму, а его самого. Да еще и от того, о ком он думать давно забыл.

Дни становились мрачнее, и уже к обеду низкие плотные тучи окончательно прятали светило. Мелкая ледяная морось все чаще чередовалась с колю чими снежинками, а дороги под копытами лошадей превращались в сплошную кашу. Все, кроме главной улицы с мостками, разумеется. Но ее жрец велел лишний раз не топтать и не пачкать. Приходилось неуклюже скакать через лужи и плясать по скользкой грязи, чтобы не упасть навзничь на радость мальчишкам. Вот смеху-то будет! Потому Рьян и не обратил внимания на того, кто ежился от холода возле пекарни. А вот тот или, точнее сказать, та заметила его издали. Заметила и бросилась наперерез, разбрызгивая лужи.

– Ах ты вредитель! Рожа твоя бесстыжая! Чтоб тебе пусто было, чтоб браги в праздник не выпить, чтоб клопы заели, чтоб чирьи одолели!

Увернуться от бабы означало бы прыгнуть в сточную канаву, поэтому Рьян остался стоять, опираясь на костыль. Тетка была дородная и низкорослая. По меркам черноборцев, прямо-таки красавица с соболиными бровями, крупными ладонями и высокой грудью. Северянин даже подумал, что раньше вполне мог бы улыбнуться бабе. Наверняка та была хороша, когда не орала, как бесчестная торговка, а трепетала ресницами и перекладывала косу с плеча на плечо. Нынче же он лишь рассеянно отметил, что баба ничего такая, и собрался уходить. Но крикунья вцепилась в палку, что заменяла северянину больную ногу.

– Куда?! Да я глазья твои нахальные выцарапаю! Язык твой болтливый вырву!

Пришлось до боли стиснуть теткино запястье, чтобы не содеяла обещанного. И спокойно спросить:

– Тебе чего, болезная?

Тетка показалась северянину смутно знакомой, но Чернобор город маленький, а к Раду за кожа ми ходил каждый первый. Небось, там и виделись. А баба завизжала пуще прежнего:

– Мне чего?! Мне! Ты глаза-то разуй, харя поганая! Вот и не стыдно!

Стыдно Рьяну не было, если уж по-честному, вообще никогда. И виниться перед скандалисткой он не собирался. Однако присмотрелся и вроде припомнил.

– Ты, что ли, эта… Как тебя?

Память упрямо не желала выдавать имя, зато обнаженную грудь и округлые бедра подкидывала услужливо. Надо сказать, выглядели телеса без одежды не хуже, чем в ней.

Тетка всплеснула руками.

– Забыл?! Забыл меня, лживая твоя рожа?! А как в конюшне тискать, так хорошо помнил! И ладушкой звал, и любушкой!

Рьян смущенно кашлянул. Теперь-то он сообразил, что за тетка его выследила! Но тогда, в конюшне, он тоже знать не знал ее имени. Потому и звал ладушкой.

– Запамятовал, – честно признался он. – Прости, красавица. Чего надобно?

– А то ты не знаешь!

– Вот уж не ведаю.

Ладушка-любушка сорвала с головы платок и кинула под ноги. Платок, как успел подметить Рьян, завязан был узлом вперед – мужняя.

– Ты, дурья твоя башка, мужу моему все рассказал!

– И в мыслях не было!

То была чистейшая правда: северянин болтлив не был, а уж до любушки и ее рогоносца ему и вовсе дела не было.

– Что, похвалился, ащеул? А мне теперь хоть в петлю!

– Да больно надо. Знать я твоего мужа…

И вот тут Рьян вспомнил. И шестерых мужиков, что хорошенько отмудохали его в лесу. Он тогда уцелел чудом, думал, все нутро отбили. И то, что один из них был мужем любушки. И что Рьян в порыве гнева действительно ляпнул лишнего. Он виновато кашлянул. Кривая ручка костыля вдруг показалась донельзя любопытным зрелищем, век бы рассматривал.

– Он же меня колотит теперь! На, погляди!

Ладушка закатала рукав и сунула Рьяну под нос руку. На предплечье темнело четыре синяка от пальцев. Северянину стало еще гаже.

– Помнится, на конюшню не я тебя, а ты меня потащила.

– То дело прошлое, – отрезала тетка. – А нынче меня муж того гляди убьет!

– Ну а от меня ты чего хочешь?!

– Так ты мужик! Иди разберись!

Северянин неосознанно приложил ладонь к животу, по которому его рогатый муж с друзьями били всего больше.

– Угу, разобрался уже один раз…

Смекнув, что криком да угрозами делу не поможет, любушка пустила слезу и заканючила жалостливо-жалостливо:

– Колотит он меня что ни день! Единый раз Лихо попутало, оступилась, а теперь он мне этого никогда не забудет! В могилу сведет! По твоей вине!

– Ну нет!

Будь при северянине две здоровых ноги, он бы развернулся да и ушел. Но нынче здоровая нога при нем была одна, скакать на ней прочь – только позориться, а в костыль вцепилась ладушка.

– И думать не моги! Меня слезами не проймешь!

Сказал, а сам понял: проймет, еще как проймет! Потому что теперь каждую беду Рьян примерял на свою лесовку и понимал, что, подними кто на нее руку, он бы ту руку ему мигом и оторвал. А что, если эта дородная тетка кому-то так же мила, как ему Йага? Подумал – и ужаснулся! Неужто Йага ему и правда мила? Неужто он хвостом за нею ходит и следит, чтобы Раду не улыбалась, не просто так? А что, если он сам ей не мил?

Любушка же продолжала рыдать:

– Жизни не даст! Колотит! Убьет, как есть убьет!

– Не реви! Не реви, сказал! – Рьян стиснул зубы. – Веди. Поговорю с твоим мужем.

«Знать бы еще, что ему сказать», – мысленно добавил он.

Слезы на румяных щеках мигом высохли, ладушка взяла защитника под локоть и потащила. А жили они с мужем недурно. Дом был ухоженный и чистый, по двору бегала едва ощенившаяся сука, возле крыльца играло шестеро писклявых комочков. Хозяин бережно брал их по очереди, проверял уши и лапы и клал обратно. Сука следила за ним, но не мешала. Зато Рьяна встретила грозным рыком.

– Иди ты!

Любушка топнула на собаку, но та и не подумала отступить. Напротив, лязгнула зубами: не подходи! Зато, когда хозяин поднял голову и окликнул, радостно завиляла хвостом.

– Добронравушка, любонька, ты с кем это? – Но почти сразу мужик узнал Рьяна и заревел: – Ты!

Почуяв беспокойство, псица тоже залаяла, только не на северянина, а на хозяйку.

– Я с миром пришел! Не пори горячку, друг, – начал Рьян, но докончить не успел.

Мужик набычился и кинулся на него, Добронрава едва в сторонку отойти успела. Тело среагировало быстрее рассудка. Рьян заслонился палкой и ею же подправил направление, в котором двигался рогоносец. Окажись забор менее добротным, хозяин снес бы его на раз.

– Я не драться пришел! Поговорить надобно!

– Мало я с тобой поговорил? Еще хочешь?! Да я тебя…

Но одноногий северянин играючи ушел от удара. Мужик был ровно пенек: приземистый, крепкий, но неповоротливый. Даже растеряв всю ловкость до капли, Рьян уложил бы его. И надо признать, соблазн был. Соскучившееся по хорошему поединку тело так и просило размяться, проклятье заклубилось в глотке.

– Поговорить надобно! – с усилием повторил Рьян.

Тут влезла Добронрава. И нрав ее оказался не так добр, как стоило бы ожидать от имени.

– Да что тут говорить?! Бей! По харе ему!

Рьян опешил:

– Тетка, ты никак сдурела?

– А что, меня колотить можно, а его нельзя? Дай-ка ему по роже!

Мужик так и сел, не довершив замаха.

– Добронравушка, ты что же?! Когда это я тебя бил?

– А вчера! – Она и не задумалась. – Мало не до смерти забил и обещал вовсе со свету сжить! Как есть обещал, клянусь! Бей его, рыжий, бей!

Как ни был вспыльчив муж любушки, а тут его ровно ледяной водой окатили. Он ощупал утоптанную землю вокруг себя, точно она собиралась убежать. Растерянная сука подбежала к нему и лизнула в щеку, успокаивая.

Нутро кричало Рьяну, что, если он хочет проучить врага, то для нападения лучше времени и не придумать. Раньше он бы поддался зову, а проклятье подлило бы в пламя ярости масла. Но нынче отчего-то медлил.

– Слышь… как там тебя? Любушка. А не за нос ли ты меня водишь? И меня, и мужа своего?

Добронрава взвизгнула, перепугав щенят. Половина из них забилась под крыльцо, половина, напротив, принялась лаять. Зарычала и псица.

– Инвар! Ну что ты сидишь?! Этот рыжий меня на конюшне совратил! Твою любушку лапал! Неужто стерпишь?!

Инвар горячился быстро. Слов жены хватило, чтобы глаза его налились кровью. Он с места рванул к нахалу, посмевшему покуситься на возлюбленную, обнял его колени и завалил.

– Ну что ты разлегся, северянин! Он же тебя убьет! Он тебя или ты его!

Здоровенный кулак и впрямь мог бы превратить лицо в месиво, но Рьян успел отвести его, и удар пришелся в землю.

– Мужик, успокойся! Охолони! Дай слово молвить!

Однако Инвар уже не способен был к разговорам. Ненависть потопила его разум, и проклятому то было знакомо. Он и сам не раз поддавался такой же слепой злости, тонул в ней и позволял принимать решения за себя. И не только… не столько проклятье являлось тому виной. Он всегда прежде лез в драку, а опосля уже рассуждал. Он ударил противника здоровой ногой в пах. Больная отозвалась резкой болью, но проверять ее было недосуг. Боднул в подбородок, уложил на лопатки и навис сверху. Костыль сам лег в ладонь. Один замах – и дело с концом.

– Убей! – взревела любушка.

И когда верная сука вместо того, чтобы напасть на Рьяна, кинулась к Добронраве и сомкнула челюсти на ее голени, Рьян окончательно все понял. Дом у Добронравы был хороший, богатый. Его она любила всей душой. А вот мужа терпеть не могла! Оттого и закрутила шашни с первым встречным. Да нет, не с первым встречным. С тем, кто был так же вспыльчив, как ее муж, с тем, кто вполне мог превратить ее в безутешную, но очень богатую вдову. И костыль выскользнул из ладони.

– Ах ты лживая гадина! – в сердцах рявкнул Рьян.

Добронрава упала, закрылась руками от нависшего над нею страшного оскала, слюна капала с зубов псицы ей на чело, мощные лапы упирались в грудь, не пуская встать.

– Инвар! Инва-а-ар! Отзови свою суку!

Заслышав плач жены, Инвар сразу успокоился, Рьяну и держать его не пришлось.

– Верная! Верная, ко мне!

Сука неохотно подчинилась и вопросительно заскулила. Рьян почти дружески пихнул рогоносца в бок и спросил:

– Ну что, мужик, понял ли, что случилось?

Инвар растерянно погладил любимицу по ушам. Нет, он решительно ничего не понимал.

– Тебя жена в Тень отправить хотела! С моей помощью! И я, дурень, чуть не повелся!

«И повелся бы, – добавил он мысленно, – случись драка седмицей-другой раньше».

– Добронравушка?

Брови любушки искривились жалостливо, подбородок задрожал: ни дать ни взять невинную девку в разврате обвинили!

– Но-но, – одернул ее северянин. – Ты сопли-то подбери.

Еще мгновение казалось, что она вот-вот разрыдается, но Инвар, как это всегда случалось, не кинулся ее утешать, и представление пришлось прекратить.

– Да чтоб вы оба подохли! – крикнула Добронрава, впервые за долгое время искренне. – Что один слюнтяй, что другой! Наказали же меня боги муженьком! Инвар, что расселся?! Живо в дом!

Мужик будто бы собрался послушаться. Закряхтел, приподнялся. Верная псица осторожно прикусила его за плечо, пытаясь остановить, но Рьяну то удалось лучше.

– Погоди, мужик. Ты головушкой-то подумай.

Он положил ладонь на второе плечо Инвара. Тот глянул направо, на Верную, налево, на северянина…

– Это… как же? – пролепетал он.

– А вот так. Она надеялась, что мы друг друга прибьем.

– Ничего подобного! – возмутилась Добронрава. – Я надеялась, что ты муженька моего порешишь, а тебя потом Посадник приговорит.

– Сказала, что ты ее колотишь почем зря.

Инвар едва не задохнулся:

– Кто?! Я?!

– Ты, ты. Что в могилу свести обещался.

– Добронравушка, любая моя, да как же?!

– А ты больше этого враля слушай! Пошли в дом! А ты, рыжий, проваливай! Чтобы духу твоего… – Добронрава осеклась, видя, что муж не спешит выполнять приказ. Тогда любушка засюсюкала: – Ну что же ты, сердце мое? Кому веришь, пришлому человеку или своей зазнобушке? Врет он все! Захотел тебя убить, а меня себе силой взять!

– Да нам такого счастья и даром не надо… – пробормотал Рьян.

– Инварушка!

– Погоди, жена.

Инвар уставился перед собой, стараясь не смотреть на супружницу. Сколько раз уже он верил в безумные россказни, когда она надувала пухлые губки и гладила пышную косу! Сколько раз прощал, как, например, тогда, когда она закрутила с северянином. Не ее ведь поколотил, хотя никто не осудил бы. Собрал друзей и рыжего бить отправился, а жену… жену через день извинил. Еще и новый платок ей купил, чтоб на сторону не смотрела.

– Погоди, – решил он.

– Чего годить-то? Гони рыжего в шею и…

– Ну-ка цыц! – Инвар ажно голову в плечи вжал – сам обалдел от своего же твердого голоса. – Иди-ка ты в дом.

– Инварушка, любый!

– В дом иди! Без тебя разберемся!

Добронрава очень убедительно всхлипнула, но муж не пошевелился. Только Верная басисто зарычала. Когда за женщиной захлопнулась дверь, Инвар подтянул колени к подбородку, обнял ноги и запла кал. Северянин опешил. Он и женских-то слез не выносил, а что делать, если в плач пустился мужик, и представить не мог.

– Эй, му… Инвар! Ну ты чего, в самом деле?

– Отстань! Убирайся восвояси! Не трону. И Борову не доложу про драку. Уходи.

Пусть бы сами разбирались. Милые бранятся – только тешатся, небось уладят все! Но Рьян почему-то не ушел.

– Ты это… Давай сырость-то не разводи. Не баба.

Инвар поднял лицо. На коленях остались мокрые следы.

– А что мне делать-то? Думаешь, ты первый у нее? Думаешь, я не знаю?

И бросился северянину на грудь. Что-то бормотал невнятно, всхлипывал, жаловался. Верная легла рядом, уткнувшись носом в бедро хозяину, щенки подбежали за молоком. И куда этот дурень смотрит? Любят же его. Эта вот псица и любит. Куда сильнее жены. А он…

– Гони ты ее, – посоветовал Рьян, успокаивающе похлопывая мужика по спине. – Вот нужна тебе эта дура лживая?

– Так люблюу-у-у-у! – Инвар взвыл пуще прежнего.

Любит, вишь ты! Рьян подумал, что покойная сестра, верно, так же его любила. И прогнать надо, и отпустить сил нет. Подумал и, кажется, впервые после своего проклятья ее пожалел. Быть может, ей тоже непросто далась эта погибельная страсть.

У Рьяна и без странных супругов дел хватало. Он беспокоился за Йагу, был голоден, не привык лезть не в свое дело и уж подавно кому-то помогать. Он тяжело вздохнул и встал, опираясь на костыль. Сделал два шага и обернулся:

– Ну чего расселся? Где в вашем захудалом городишке сносное питье подают? Веди. Поговорим. Я ж вроде как за этим пришел.

Глава 13

Тоска не водица

Благо никто не слышал, что Йага плакала ночами. А как не плакать? Ровно землю из-под ног выбили, забрали то единственное, во что оставалось верить в этом странном мире. Пусть жители Чернобора пугали ее, пусть и медувинчане, следующие заветам предков, оказались совсем не так счастливы, как думалось. Но матушка… Матушка никогда не обманула бы! Так раньше думала Йага. А что думать теперь, она и ведать не ведала. Потому ночь за ночью долго лежала без сна и тихонько всхлипывала. И только маленькая любопытная мышь вылезала из норки утешить колдовку.

Знай Рьян, какие думы мучают ведьму, на стену бы полез. Хлестать острым словом или кулаками махать он был горазд, но тут… Что сделал бы? Бессилия северянин не терпел. А в горе, что постигло лесовку, он был бессилен. Он был, а Йага – нет. Наверное, потому она отправилась к окраине Чернобора одна. На обратном пути девка и впрямь собиралась зайти к молочнику за простоквашей. На обратном…

Спрятаться бы в Безлюдье. Припасть теменем к корням батюшки-дуба… Да впустит ли теперь? Столько лет Йага прикидывалась дочерью леса, столько лет пользовалась силой, что ей не принадлежала. Как быть? Девица шагала по слякотным улочкам, и непривычно было ногам в новеньких кожаных сапожках. Обувку только вчера подарил ей Рад. Просто так подарил, без платы. Северянин ажно зубами заскрипел, когда увидал. И хоть было тепло и удобно, все ж не хватало мягкого мха под пятками, пружинистых кочек, шуршащих листьев. Но нынче ей в лес путь заказан. Сама ведь спиною повернулась, ушла в селение. А прижиться все одно не могла. Может, рано еще…

Вот и решилась ведьма свершить задуманное на пограничье. В чащу соваться не рисковала: серденько ведь не выдержит, потянется к родной избе. Но и в городе всей силы у колдовки не было. А вот под холмом между Чернобором и лесом, где звенел серебристый ручей… Йага привычно опускала взгляд, чтобы не побуждать черноборцев к пересудам. Пригожую девицу рассматривали многие, особливо мужики, и пугать их желтыми глазами не хотелось. Поди тут заподозри, что за тобою кто-то следует! Вот ведьма и заметила тогда только, когда вышла из городских ворот.

– А ты здесь чего?

Сивый тощий мальчишка маленько смутился, но подбежал к ней и уткнулся лицом в живот. Йага растерянно потрепала его по вихрам. Нынче они были не слипшимися от грязи, а чисто вымытыми и расчесанными. Да и рубашка на Иваньке, хоть и залатанная, а чистая.

– Я здесь… гуляю, – буркнул маленький лоточник и густо покраснел.

– И я гуляю.

Иванька неподдельно обрадовался:

– Можно мы вместе погуляем?

Ведьма облизала губы, прикидывая, как бы не обидеть пацана.

– Я недалече. До ручья. Дело есть одно… – Спрятала за спину небольшую суму, но Иванька вцепился в ремень и потянул.

– Я помогу!

– Да она не тяжелая…

Но поди переубеди неугомонного мальчишку! Йага вздохнула. Если уж по правде, то с компанией оно как-то спокойнее. Она подпустила в голос строгости:

– А не испугаешься?

Иванька быстро-быстро замотал головой, оттопыренные уши малость не захлопали.

– Ну смотри! Только дело у нас тайное. Никому о нем не сказывай!

Испугать маленького лоточника не удалось. Он хотел было взять Йагу под руку, но не вышел ростом, поэтому просто стиснул ее ладонь и, помахивая сумой, направился к холму. По дороге мальчишка без умолку болтал. Рассказывал про мать, которую от браги ажно отворотило, про батьку, что день ото дня то чинил утварь по дому, то играл с сыном.

– Говорит, провинился. Теперь до самой старости будет прощения просить. Но я-то знаю, что он не сам… Это все та… поганая. Эх, знал бы, пошел бы к Борову на поклон! Небось, и до Посадника бы слух дошел, и отрубили бы гадине голову!

Йага неосознанно стиснула хилую ладошку Иваньки, и тот осекся: не сразу сообразил, что лесовка такая же ведьма, как и та, что его отца свела из семьи. И уж кто-кто, а Посадник не стал бы разби раться, которая из баб колдует во благо, а которая – для своей выгоды. Лоточник поскорее сменил тему:

– А ты вот могла бы себе золота наколдовать?

Дочь леса равнодушно пожала плечами:

– А зачем?

– Ну как… Чтобы крендельки покупать, там… Серьги новые…

– Я тебе и так крендельков куплю, – пообещала ведьма. – Ни к чему ради такого Безлюдье тревожить.

Иванька отчего-то насупился.

– Не надо… Это я тебе покупать должен…

Траву на холме щекотала мелкая морось, и низ портов у Иваньки почти сразу намок. Он замешкался, чтобы скинуть обувку и подвернуть штанины, подхватил суму и бросился догонять ведьму. Та странно и печально глядела на черный росчерк леса. Потом решительно отвернулась и принялась спускаться по склону.

Однако заводь у ручья оказалась занята. Укромное местечко, закрытое холмом от города, приглянулось не только колдовке. У воды сгрудились трое мальчишек. Они, согнувшись, разглядывали что-то на земле и по очереди тыкали палками. Йага не стала бы им мешать. Поискала бы другое место или вернулась позже. Ради себя не стала бы. Но до нее донесся крик, ровно кто-то котенка мучает. И такого ведьма стерпеть не могла. Она сбежала на берег.

– Вы что это здесь творите?!

Мальчишки сначала шарахнулись, привычно ожидая от взрослого тумаков. На мгновение стало видно жабенка, которого они пытали. Бедняга силился сбежать, но раз за разом натыкался на чью-то ногу и получал за это болезненный тычок прутом. Однако же быстро стало ясно, что ругается совсем молодая девка, лишь немногим старше самого взрослого из них. Девку никто из мальчишек не знал, а стало быть, и слушаться не собирался.

– Тебе какое дело? Что хотим, то и творим! – Подбоченился тот, у которого уже помаленьку пробивались над губой жиденькие усики.

– Разве можно животину мучать?! А если вас кто-то так же палкой?

– Это кто? Ты, что ли?

Подпевалы с готовностью захохотали. А заметив Иваньку, жмущегося к Йаге, и вовсе приобрели вид унюхавших добычу хорей.

– А ты чего? Пшел прочь, покуда не оттрепали!

Иванька задиристо вскинул нос:

– Еще от вас я не бегал!

От этой троицы он и правда не бегал: попросту убежать не мог. Зато насколько крепкий кулак у каждого из них, знал не понаслышке. Лоточник потянулся прикрыть только-только начавший заживать фингал под глазом, но вовремя отдернул руку – засмеют. Отдернул, правда, поздно. Заметили.

– Что, старый синяк зажил, так ты за новыми явился? У нас есть! Отсыпать? – гнусаво предложил младший из троицы, с курносым носом.

У среднего веснушки по всему лицу были с добрую монету.

– Отсыплем! – согласился он.

– Я вам сейчас сама отсыплю, – как могла спокойно проговорила Йага. Ни разу она никого не проклинала, а вот же! Пришел срок – захотелось! – Пустите жабенка!

Веснушчатый метко плюнул в воду и уточнил:

– Этого-то? Сейчас пустим! – И поднял ногу, готовый опустить ее на крошечное тельце.

Йага по-звериному зарычала и ринулась вперед. Повалила задиру, напрочь забыв, что умеет колдовать, и принялась колошматить. Тот от неожиданности заревел, как девчонка.

Чего у троицы было не отнять, так это верности. Двое других не бросились наутек, а поспешили оттащить ведьму от друга. Младший замахнулся палкой, которой до того бил жабенка. Убить не убил бы, но приложить мог хорошо. А этого уже никак не допустил бы Иванька. Маленький лоточник кинулся на врага с боевым кличем, достойным заморского воина из враки. Дрался он, может, и плохо, зато отчаянно, словно защищал самую большую ценность на свете. Да так оно, собственно, и было.

Слабые кулаки десятилетки никак не могли противостоять сразу двум противникам. Старший с легкостью увернулся, младший вместо Йаги огрел палкой Иваньку. Только веснушчатый проигрывал разъяренной ведьме.

– Что, думаешь, батька тебя защитит? Да он к первой же доярке от тебя сбежал! – издевался усатый. – И мамка за тебя не вступится!

– Не вступится! – подпевал курносый.

И не забывали сыпать ударами.

– Заткнись! Да я и без батьки вас… Заткнитесь!

Иванька проигрывал этот бой. С достоинством, стоически. Но все же проигрывал. Под глазом наливался свежий синяк, из носа текла кровь. А мальчишки и думать не думали прекращать. Когда Иванька упал рядом с недвижимым от ужаса жабенком, старший примерился садануть в живот. И тогда-то сила, текущая по жилам лесовки, выплеснулась наружу.

Она не успела нашептать сглаз, не обрамила колдовство словами. Просто выпростала вперед руку, как бы пытаясь остановить удар. Сверкнули желтые звериные глаза, сузились до тоненьких щелочек зрачки. Пальцы словно бы покрылись черными перьями, скрючились, как когти, а из-под ногтей заструился дым.

Курносый заметил произошедшее первым и завизжал. Но дым криком не остановишь. Он петлей захлестнул старшему шею, походя тронул курносого. Веснушчатый, лежавший подле ведьмы на траве, и вовсе захлебнулся колдовством. Мальчишки закашлялись, пытаясь отмахнуться от ворожбы, но та липла к ним вязкой осенней грязью.

У старшего сразу вылезли чирья по всей самодовольной роже. Здоровенные и воспаленные, они покрыли щеки сплошной коркой так, что родная мать не узнает. Младшего проклятье одарило ячменем на обоих глазах. Веснушчатый же, едва не убивший жабенка, зарос густыми волосами, на зависть любой девке. Вот только зарос целиком, вместе с руками, шеей и лицом.

– Ведьма! Ведьма!

Троица бросилась бежать. Благо хоть своих не бросали: когда младший, почти ничего не видевший через заплывшие щелочки глаз, падал, ему помогали подняться. Иванька вытер рукавом кровь из носа, посадив пятно на рубашку, и плюнул им вослед.

– Так-то! – буркнул он, стараясь не смотреть на дочь леса: все-таки сам тоже знатно испугался.

– Так, – согласилась Йага.

Она собой была недовольна. Не сумела мирно договориться, призвала ворожбу ради неправого дела. Кого прокляла, главное? Детей несмышленых… Эх! Однако жабенок уцелел. Ведьма бережно взяла его в чашечку ладоней, поцеловала и выпустила в воду. Дело она, конечно, сотворила неправое, но что, если иной раз только так и можно воззвать к чужой человечности? Пусть уж лучше ее злой ведьмой считают, раз так.

– Дай суму.

Иванька сцепил зубы и послушался. Его тоже подмывало припустить в Чернобор, но коли уж кого-то полюбил, так люби со всеми недостатками. Вместе с черным колдовством и страшными птичьими пальцами. Он подал вещи и сел рядом: будь что будет.

Девки в Черноборе, как и во многих других селах, обыкновенно гадали на зеркалах. Ставили свечу, шептали запретные слова и ждали, кто мелькнет в таинственной темноте. Мало кто из них знал, что прежде, когда зеркал знать не знали, гляделись в воду. Гладкая поверхность открывала тайны ничуть не хуже, однако и утаскивали любопытных несмышлех в Безлюдье тоже куда чаще. Йага Безлюдья не боялась, как и темноту. А гадать умела получше многих. Не было у нее только верных подруг, что сидели бы рядышком, затаив дыхание. Впрочем, одна подруга у лесовки имелась. И не белка или трясинница, а почти что самая настоящая девка. Уж она поможет. Кто, если не она?

Лесовка достала из сумы два огарка свечи и осторожно затеплила фитили. Ветра под холмом не было, и пламя держалось гордо и спокойно. Добро́. Присев на колени у воды, поставила свечи справа и слева. Склонилась к заводи и провела по поверхности ладонью, словно блюдце протирая. И – вот диво! – рябь унялась, хоть мелкий противный дождик никуда не делся. Следом из сумы вытащила наливное яблочко. Иванька вопросы задавать опасался, только глядел круглыми от восторга и страха глазами, да все ближе сам клонился к ручью.

– Ну здравствуй, подруженька. Здравствуй, милая. Слышишь ли меня?

Подруженька жила далеко-далеко, в чужом лесу. Да и забот ей хватало: утопниц пересчитать, лягушек на зиму спать уложить, мужа, опять же, построить. Но водица текла всюду, и подземные токи несли зов в далекие дали. Быть может, и до хозяйки озера докричаться получится.

Тучи теснились все ниже, отчего дневной свет сгущался в сумерки. А может, Иваньке то просто показалось, однако он мог матерью поклясться, что огоньки на свечах стали ярче и словно бы не желтым теплым светом горели, а болотной зеленцой.

Йага опустила угощение в воду. Яблоко величаво сделало круг и камнем ушло на дно, словно дернул его кто-то.

– Катись, катись, яблочко! Покажи мне подруженьку! Отзовись, милая. Некого мне больше спрашивать. Водица всюду течет, все видит, все знает. И ты знаешь. Так расскажи!

Иванька старался ни звука не издать, аж губу закусил. Ему казалось, что водная гладь закаменела, а мелкая морось превратилась в грохочущий ливень. Но это, конечно же, показалось. Иначе стена дождя не только загасила бы светцы, но и до нитки промочила бы их с ведовицей. Вода в заводи почернела, и отражение огоньков в ней стало особенно четким. И, вот уж точно, огоньки те стали зелеными, а потом и вовсе заплясали.

– Глаза… – почти беззвучно шевельнул Иванька губами.

И верно, зеленые искры в ручье встали рядышком. Словно кто-то глядел из глубины. И глаза те завораживали, как колдовские болотные огни. Маленький лоточник потянулся к ним… А навстречу из глубины вынырнул силуэт, навроде как человеческий. Весь черный, и только глаза сверкают зеленью.

– Вижу, ведьма, ты мне жертву привела! – произнес он, хватая Иваньку.

Мальчишка заорал. Йага же и не подумала испугаться, замахала руками на страшное существо, да еще и выговорила ему:

– Ну что ты как дите?! Нашел с кем шутить! Ты мне мальчонку мало заикой не сделал!

Нечисть покорно выпустила лоточника.

– Ничего, небось, не сделал бы. Гляди, какой норовистый!

Иванька и впрямь оказался не из робких: подхватил палку, оставленную троицей на берегу, и собирался ею приложить тварь из ручья.

– Ну все, все, вояка! Не трону.

Прежде чем положить оружие, Иванька вопросительно глянул на ведьму, и та подтвердила:

– Не тронет.

Тогда только лоточник послушался и сел ждать, что будет дальше. А дальше темная тварь вытащила откуда-то жертвенное яблоко и надкусила.

– Мне бы Ивушку, – вежливо попросила Йага. – Не серчай, хозяин озерный. Не тебя звала.

Хозяин фыркнул:

– Ну еще бы! Эх, бабы…

И стек в воду кляксой. Но клякса не растворилась, а вновь мигнула зеленью, сгустилась в силуэт – и вот уже поднялась из воды девка. Таких в Черноборе красавицами не считали: тощая, светлокожая. И волосы – зеленые, точно ряской облитые. Рядом с Йагой, загорелой, полной жизни, мягкой и горячей, она была мавкою. А впрочем, кем еще могла быть девица из ручья?

– Здравствуй, – тепло улыбнулась ей лесовка.

– Здравствуй, подруженька, – ответила зеленоволосая. – Что за беда тебя привела?

Йага погрустнела.

– И правда беда, – призналась она. – Вода везде бывает, все ведает. А ты лучше прочих ее слышишь. Помоги мне, Ивушка! Дозволь спросить у водицы, не видала ли она… того, кто мне дорог.

Мавка прищурилась:

– Никак влюбилась?

Ожидая ответа, Иванька ажно весь напрягся. Но Йага сказала честно:

– Того пока не ведаю. Но спросить хотела о другом… человеке.

Мавка препираться не стала.

– Что ж, спрашивай.

Йага оперлась ладонями о берег и погрузила голову под воду. Время замерло. Замер дождь где-то далеко-далеко, замер маленький лоточник. Не стало звуков города, звона ручья и даже дыхание словно остановилось. Дочь леса видела перед собою сплошь черноту, из которой предстояло выловить что-то очень важное.

– Матушка…

Вязкая чернота неохотно расставалась с секретами. Она запугивала, щелкала клыками над ухом, гнала прочь. Но ведьма убираться не желала.

– Матушка! – позвала она вдругорядь.

И чернота сдалась. Сначала в ней зажглись желтые звериные глаза. Йага наперво решила, что это отражение, но ошиблась. Глаза были выше. И тот, на чьем лике они сияли, лишь немногим походил на дочь леса. Да и то поди пойми, чем именно? Жестами ли, плавными и тягучими, поворотом головы, хитрым взглядом?

Потом проступила комнатушка. Простая, но чистая спаленка, мягкая перина и силуэт женщины, распластавшейся на ней. Женщина извивалась от наслаждения, а человек… нет, не человек. Тот, кто лишь притворялся человеком. Он ласкал и нашептывал слова, от которых женщина пьянела.

– Огонек! Огонек!

Женщина видела над собою кого-то другого. Кого-то, кого звала Огоньком, любимого и знакомого. Женщина не ведала, что за существо одаривает ее своим семенем. Йага кинулась к ним – разнять. «Это не он!» – хотела закричать она. Вздрогнула… и оказалась совсем в другом месте.

Мужчина стоял на коленях подле дуба, который Йага знала сызмальства. Волосы его были цвета рыжих осенних листьев, редкого для здешних мест цвета, темя касалось выступающих из земли корней, а по щекам текли слезы.

«Огонек, – поняла Йага. – Это Огонек!»

Мужчина молил древнее божество, не зная толком, как к нему взывать. Но молил его, а не своих богов.

– Все, что пожелаешь, бери! Все возьми, хозяин тонколистный! Все возьми! Ты кормишь зверей и птиц, ты силу родишь невиданную, ты тайны хранишь неслыханные. Все возьми, но одари меня наследником!

Огонек не видел того, кто жил под броней коры. Да и если бы увидал, не узнал бы. А вот Йага узнала. На мужчину взирал звериными желтыми глазами сам Лес. Взирал спокойно и бесстрастно. Что ему жизнь? Взять, подарить или сменить одну на другую? Уж кому, как не ему разуметь, что все жизни суть одна-единственная. Он ответил на молитву. Он помог женщине зачать.

И снова зарябило перед взором. Пропал дуб, пропал Огонек. Остался только лес. Но другим он стал теперь. Полным скорби и горя. По нему брела, покачиваясь, женщина, а к груди она прижимала тихого младенца. Девочку с глазами Леса.

– Мама?

Подбежать бы! Хлопнуть по плечу, остановить… Но как ни старалась, догнать женщину Йага не могла.

– Мама!

Хоть повернулась бы, хоть бы раз дозволила взглянуть! Но женщина не оборачивалась. Она брела к старому дубу, и колдовка уже знала зачем.

– Забери! Забери свой дар! Забери, что дал, и верни мне милого! Не жить мне без него, не радоваться солнышку!

Ведьма что есть мочи тянулась к матери, но дуб не приближался.

– Мама! Матушка! Не бросай меня!

Но прошлого не воротишь, как ни проси. Девочке суждено было остаться в траве, а старой Зорке – найти ее и назвать дочерью.

– Мама!

Женщина отдалялась, а Йага так и не сумела разглядеть ее лица. Пролила ли хоть слезинку? Обернулась ли хотя бы единый раз? Силуэт таял в темноте, а лесовка бежала и бежала за ним, но никак не могла нагнать. Кочки, всегда сами прыгающие под ноги, нынче убегали из-под сапог, травы опутывали щиколотки, ветви хватали за волосы. А ночь сгущалась, стирая деревья вокруг, тропку и женщину, которую так важно было увидеть. Неужто желанное чадо стало нелюбым? Неужто дочь чем-то не угодила матери? За что? За что? За что?! Йага запнулась и упала, но почему-то взметнула целый сноп брызг. Кто-то обхватил ее поперек груди и потянул, а в следующий миг ведьма лежала на берегу ручья. Волосы и рубаха были темны от воды, а рядом стоял злой Иванька.

– Ты никак топиться вздумала?! – заорал он. – Да я! Да тебя… Я все северянину расскажу!

Йага молча отвернулась и поджала под себя ноги.

Глава 14

Не отдам!

Когда продрогшая лесовка перешагнула порог избы, никто и не подумал спросить, отчего не принесла простоквашу. Ливень зарядил нешуточный, опасались, что потечет крыша сарайчика, где хранились кожи, и об оладьях мужчины беспокоились всего меньше.

Рьян возвратился от Инвара давненько, но ведьмы дома не было. Потому он ходил бледнее обычного и, когда наконец дождался Йагу, перво-наперво хотел всыпать ей хорошенько. Он уже открыл рот, чтобы высказать, какая ведьма дуреха, и запретить шастать где ни попадя, но глянул на мокрые волосы, на опущенные плечи… И вместо того чтобы наорать, как собирался, крепко прижал к груди. А Йага доверчиво прильнула к нему и стояла так долго-долго, пока уже Рад не попенял:

– Вход перегородили! Вы уж либо сюда, либо отсюда!

Тогда только девка спохватилась и торопливо бросилась переодеваться. Рьян пошел за ней: перетаскивал кожи со двора под крышу, и теперь ему тоже не помешало бы сменить мокрую рубаху. Ну и еще не мешало бы последить, как лесовка будет скидывать одежу. Мало ли, кто там в щелку подглядывать станет…

– Отвернись, – велела ведьма.

Рьян разочарованно присвистнул. Прежде дочь леса своей наготы не смущалась и, что греха таить, северянин от этого млел.

– Может, я рассмотреть хочу, – воспротивился он, но ведьма уперла руки в бедра.

– Отвернись, сказала! Я тебе не зверь из леса, а обычная девка! Нечего!

Насчет обычной Рьян бы поспорил, но послушался. И глядеть стал не прямо, а через плечо.

– Куда ходила?

Йага не то резко выдохнула, не то шмыгнула носом.

– По делу.

Вот же ведьма зловредная! Неужто невдомек, что беда могла приключиться?!

– По какому делу?

Она затянула пояс на яркой юбке, оправила пышные рукава рубахи.

– Я же просила отвернуться!

Рьян стиснул челюсти.

– По какому делу? – повторил он.

Кожу покалывало, как если бы на ней шерсть встала дыбом. А колдовка издевалась! Она подошла, привстала на цыпочки и легонько коснулась щеки губами.

– Не пытай. По своей заботе ходила.

А Рьяна словно по носу щелкнули! Как щенка неразумного! Так и захотелось показать зубы! Но пока подбирал слова, Йага уже вышла в кухню.

Ливень часто-часто молотил по стенам. И то была не свежая сила весенней грозы, когда хочется выскочить под теплые струи и плясать под грохот грома. Нет, ливень был самый что ни на есть осенний. Ледяной, с тугими струями, грозящими проломить крышу. Такой без труда найдет лазейку, чтобы пробраться в теплую избу или пустить плесень по овину. Оставалось лишь радоваться, что дом у Рада был на зависть многим, такой не каждый ураган снесет. Так что кожевник сидел себе возле плотно закрытых ставен и лишь слегка беспокоился, чтобы сыростью не попортило покамест не обработанные кожи.

Йага сноровисто управилась с делами, налила две кружки горячего киселя и подсела к усмарю. Тот по обыкновению что-то мастерил из тонких полосок кожи, но ради лакомства прервался. Рьяну же угощения не поднесли, а раз так, сам он брать тоже побрезговал. Ну и пусть намедни он сказал, что такую гадость только детям да старикам хлебать, предложить-то могла!

Рад, как назло, уплетал за обе щеки да нахваливал. Надавать бы ему по этим самым щекам! А того лучше, под дых, чтоб не говорил Йаге ласковых слов. Дескать, и хозяюшка она, и умница. А эта уши и развесила! Проклятье так вскипело под сердцем, что Рьян даже нашел ощупью успокаивающе прохладную рукоять ножа: пока через него не скакнет, не обратится. Не должен… Ведьма обещала.

– Вот так скреплю, и тут завязочки…

Кожевник объяснял, что за диковинку мастерит из кожи, Йага хлопала ресницами и расспрашивала дальше. Когда Рад примерил очелье к челу лесовки, Рьян хлопнул по столу ладонью.

– Пойду проверю, не потекла ли крыша в сарае, – виновато кашлянул он.

Следом понадобилось убедиться, что все куры спрятались в хлеву, потом показалось, что кто-то колотит в ворота. И всякий раз, возвращаясь, проклятый видел, как его ведьма щебечет с Радом, а тот крутит усы и как бы нехотя отвечает. Да что она прилипла к нему, ровно медом намазано!

Йага хвалила работы кожевника:

– И наверняка ведь хоть раз, а каждый черноборец у тебя отоварился!

– Ну, каждый не каждый, а через одного точно, – степенно отвечал Рад.

– Да уж, тут, небось, всех не упомнишь…

– Отчего же? Я на память не жалуюсь!

– А вот у меня знакомец водился… Давно, я еще ребенком, – ведьма запнулась, – была. Ребенком тогда была малым. Огоньком звали. Не слыхал?

Рад наморщил лоб. В бровях у него, конечно, уже посверкивала пара седых волосков, но до мудрого деда было далеко. Он усмехнулся:

– Дитенком? Я тогда и сам по двору в рубашонке бегал, не так уж я стар! Хотя погоди-ка… Огонька не знаю, но был у брата приятель… Рыжий, как этот твой, – он кивнул на Рьяна, и тот закаменел. – Рыжих-то у нас особо не водится, так что приметный был парень. Вот только не порадую тебя: помер он. Давно уже. Говорят, в один год с дочкой своей. А звали его… – Рад долго молчал, подтягивая узелки на очелье. И наконец вспомнил: – Ольгир. Ольгиром звали. Жил недалече от жрецова дома. Помнится, еще вырезал кораблик да на конек приставил. Придумал тоже! Кораблик… В наших краях и рек-то больших нет…

Йага шевельнула губами, пробуя имя на вкус, и вдруг бросилась Раду на шею и крепко-крепко по целовала. А Рьяну в этот миг будто бы грудь когтями вспороли. Он вышел в сени, забыв костыль и не ощущая боли в калечной ноге. Там и сел. Вроде и не ждал нарочно, а просидел долго, покуда лесовка не обеспокоилась и не вышла. А может, за чем другим вышла, не за ним вовсе. Но получилось, будто бы он ее в сенях подкараулил.

В темноте девка сначала перепугалась, когда кто-то зажал ее в углу меж сундуком и дверью, но потом поняла, что не кто-то, а Рьян, и визжать раздумала. Вот колдовка! Хоть бы для виду шарахнулась!

Рьян легонько стиснул ее бедро и процедил:

– Ты что же это, ведьма, нарочно меня дразнишь?

Она растерялась:

– Дразню?

– Щебечешь там с Радом, за руку его держишь. Уже забыла, как я тебя целовал?

А та возьми и с вызовом ответь:

– А ты не следи, кого и почему я держу за руку. Как-нибудь сама разберусь.

Пальцы скользнули под поневу, спеша добраться до обнаженной кожи.

– Не играй со мной. Проиграешь.

– А ты мне указывать не моги.

– Не боишься?

В сенях не было видно, как северянин ухмыльнулся. Ухмыльнулся недобро, но вместе с тем будто бы хотел, чтобы Йага сильнее его разозлила.

– Тебе меня бояться надо. Ой!

Все же она не удержалась от вскрика, когда Рьян подхватил ее под ягодицы и усадил на сундук. Опрокинул на спину и навис сверху.

– Запросишь ведь пощады, – предупредил он, а сам мысленно молился, чтобы игра продолжилась.

Йага его не разочаровала:

– Вот еще! – И изогнулась, будто нарочно задевая в нем животное существо.

Рьян зарычал и придавил поганую ведьму всем телом. А хотелось еще теснее! Еще и еще, слиться с нею в жаркой пляске, сойти с ума, испить до дна колдовской пламень! Чтобы только его знала! Чтобы только ему принадлежала каждым вздохом, каждым стоном!

Он нашел губы, жадно впился, глотая слабый всхлип, как измученный полуденным солнцем глотает воду. Руки беспорядочно шарили по бедрам в поисках чего-то настолько желанного, что ему и названия нет. Поползла вниз рубашка, открывая налитую девичью грудь, и губы почти сразу очертили ее силуэт. А ведьма извивалась под ним, и от каждого движения тело Рьяна содрогалось, готовое взорваться.

– Не могу! Не могу больше! – болезненно простонал он ей в живот. – Хватит меня мучить!

Йага тяжело дышала, от кожи исходил почти осязаемый жар. Ее тоже трясло, но ведьма нашла в себе силы коварно протянуть:

– Значит, все-таки проиграл ты.

Она прильнула к его шее, языком собрала капельки пота. И вышла на крыльцо – остыть. А Рьян сполз на пол, откинул назад голову и тихонько засмеялся. Девка ровно язык пламени! Вот уже решил, что укротил его, а он – раз! – и ужалит! И проклятый готов был проигрывать этой чертовке хоть до скончания веков.

А вот Рада не мешало бы охолонить. А то разомлел от внимания лесной красавицы. Ишь! Однако стоило войти в кухню, решимость растаяла. Рад все так же сидел у окна и увлеченно работал. Он добродушно улыбался в пышные усы и что-то ласково бормотал тесемке в руках. И надо было лишь раз взглянуть на него в этот миг, чтобы понять, что никакая девка, даже самая пригожая, не станет для него милее любимого дела.

Рьян кашлянул:

– Слушай, ты это…

Да что он делает?! У них, на Севере, за одну мысль обидеть хозяина, который принял к себе жить чужака, язык бы вырвали! Проклятый приподнял больную ногу, как побитая собака, и начал иначе:

– Ты не обижайся, но мы, наверное, на постоялый двор завтра пойдем. Деньги я какие-никакие скопил, можно…

– Что так? – перебил его Рад. – Дом большой, места хватает. Втроем веселее. Али я тебя обидел чем?

«Да это я тебя чуть не обидел, дурья твоя башка!» – хотел вскричать Рьян.

Но вслух сказал:

– Йага, считай, жена мне. Негоже…

– А ее-то ты спросил? Она у тебя девка с норовом.

– Без тебя разберемся! – огрызнулся Рьян и снова прикусил язык.

Но Рад, хоть мог бы и обидеться, цепко взглянул на него и хмыкнул в усы. Поднял брошенный северянином костыль, поднес. Рьян нехотя взял – всяко удобнее, чем по стеночке ходить. Но Рад и своей руки не отнял, и вышло будто бы рукопожатие через преграду теплого дерева. А что как не дерево издревле следило за правдой? Все народы, давая клятву, касались божьей длани в доме, входной двери, а если дело предстояло серьезное, то отправлялись в лес или рощу. Не зря любящие друг другу в верности клялись под раскидистыми кронами!

Рад вторую руку положил проклятому на загривок и коснулся своим лбом его.

– Ой, дурак! Ревнивый дурак! Ты меня за кого держишь, а?

Рьян насупился и промолчал. От усмаря он и правда видел только добро, однако за долгие годы привык, что людям лучше лишний раз не доверять.

– Ну вот такой я человек паршивый, – процедил он.

– Нормальный, – не согласился Рад. – Просто боишься.

Тело, как водится, с головой советоваться не пожелало. Проклятый оттолкнул Рада, а кулак сам собой полетел к нахальной усатой морде. За обвинение в трусости воины с Севера могли убить на месте. Но в последний момент Рьян сам остановил руку.

– Я не трус!

– Я и не говорил, что ты трус, Ржавый! Я сказал, что ты боишься. Ты девке своей говорил, что влюбился?

Сердце пропустило удар. Рьян и себе-то того не говорил…

– Боязно? О то ж! А ты скажи, и сразу ревность как водой смоет!

Рьян стиснул рукоять костыля до белых костяшек. Он очень хорошо помнил, как о любви говорили с ним. И как он шарахнулся от той, что предложила ему свою душу и тело. На любовь ведь могут и не ответить.

– Я говорить не привычен. Все больше к делу.

Друг легонько шлепнул его по щеке, и Рьян от неожиданности мотнул головой. За такое на Севере тоже могли убить, Рад за один этот вечер заслужил себе уже три погибели.

– Ну и дурак! – повторил усмарь. – Девки-то послушать горазды! И покуда не услышат ясно и четко, я, мол, тот-то, хочу того-то, тебе обещаю то-то… Покуда не услышат, не посерьезнеют. Так что и не обижайся, когда она сядет бедро к бедру с кем-то другим. Да не со мной… Я-то что? Мне до нее дела нету! А с кем-нибудь, у кого язык лучше, чем у тебя подвешен!

Рьян поперхнулся воздухом, но промолчал. Рад принял молчание за согласие и удовлетворенно кивнул:

– Так-то! Учишь их, учишь…

Вернулся на свое место, затеплил вторую свечу и взялся за работу, а Рьян стоял у двери и думал. Наконец решился уточнить:

– Тебе до нее точно дела нет?

Рад хмыкнул как-то насмешливо и многозначительно:

– Уж поверь. Еще ни одна баба моего сердца не тронула.

* * *

Небо рыдало без передышки всю ночь. К утру подморозило, так что Чернобор засыпало мокрым снегом. В воздухе он кружился белоснежными пушинками, но стоило коснуться земли, смешивался с грязью. Только крыши оставались чистыми, напоминая о том, что не за горами холода и крыло Тьмы, которым она укроет город до весны. В такую погоду сидеть бы дома сиднем, потягивая горячий сбитень или, пусть ему, хотя бы кисель.

Рад, дай ему волю, вовсе не трудил бы Рьяна. Но северянин зазря хлеб есть не собирался. Вот и нынче он проснулся первым и решительно откинул одеяло. Да и чего разлеживаться? С колдовскими снадобьями нога заживала быстрее, чем на дворовой собаке. И больной пил их, не препираясь. Только повязку просил менять почаще, хоть та ни разу не сползла, а рана не гноилась. Но уж очень приятно было ощущать горячие девичьи пальцы на бедре, наблюдать, как Йага хмурится и облизывает пересохшие губы. Ну как ей в голову взбредет какая шаловливая игра? Рьян каждый раз замирал, надеясь на эту сладкую пытку, но не признаваясь в том даже в мыслях.

На сей раз можно было бы и вовсе обойтись без клюки. Проклятый наступал на больную ногу, почти не морщась, и подозревал, что, если бы не драка с Инваром, уже бегал бы. С другой стороны, лечение было приятным, можно и растянуть. Прихватив из сеней лопату, он вышел на крыльцо. Снега, конечно, намело не столько, чтобы приходилось расчищать дорогу, однако откинуть с прохода лишнее не помешает. Нечего грязь разводить. Но не успел он вычистить верхнюю ступеньку, как по забору заколотили.

– Отворяй, хозяин! Слышь? Усмарь! Отворяй!

Рьян, особенно не торопясь, спустился и приоткрыл калитку. Разгневанная толпа застала его врасплох, однако северянин и бровью не повел.

– Спит он. Как рассветет толком, так и приходите.

Вперед протолкалась худощавая женщина. К груди она прижимала зареванного пацана, и по всему было видно, что, прежде чем пойти разбираться, она хорошенько оттрепала сына.

– А ты нам не указывай, холоп! Зови хозяина немедля!

Назови Рьяна холопом мужчина, потасовки было бы не избежать. Но женщин северные боги бить воспрещали, потому проклятый лишь скрипнул зубами и захлопнул калитку. Вернее, попытался захлопнуть, потому что мужик, больше похожий на медведя, чем перекинувшийся Рьян, успел подставить сапог.

Северянин опустил на ступню «медведя» взгляд. Потом поднял его к бородатой ряхе и спокойно сказал:

– Второй раз не попрошу. Убери.

Однако мужик оказался поумнее крикуньи. Он не спешил сразу браниться.

– Не пори горячку, друг. Жена у меня переживает, видишь? Не в себе баба. Позови Рада, переговорить надобно.

Согласный гул толпы возвестил, что, если усмарь не встанет пред ними добровольно, они его и выволочь могут. Рьян же на пробу переступил с ноги на ногу и решил, что вполне готов к бою. Наверное, лечение после этого растянется еще немного, но в том большой беды нет. Он предложил:

– Ну попробуйте.

Но свалке начаться было не суждено. Хороший хозяин нутром чует, когда к его воротам подходит Лихо. И нутро Рада не смолчало. Усмарь высморкался так, что стены задрожали, и вышел во двор.

– Ржавый, что тут у нас?

Рьян фыркнул:

– Да вот, похоже, бить тебя пришли.

Усмарь был плечами шире любого черноборца. Чтобы он без дела махал кулаками, никто не видал, однако и проверять, насколько он в том хорош, не спешили. Он подкрутил ус и разрешил:

– Ну пущай попытают. Впускай!

Верно, пришедшие надеялись, что войдут во двор и сразу почувствуют себя увереннее. Вышло же не по их. Отрезанные от улицы высоким забором, они встали перед крыльцом и прижались друг к дружке. Оказалось их чуть меньше дюжины. Пришли семьями: три пары с сыновьями, чей-то братишка и шамкающий старик.

– Ну? Говорите, раз разбудили. Чем не угодил, добрые люди?

Рьян приблизился к приятелю и замер за его плечом, скрестив руки на груди. Добрые люди же оробели того больше, словно не два хмурых мужика перед ними, а целое войско. Но нашелся и смелый – тот самый мужик-медведь. Он тоже был не из хилых, так что засучил рукава, как принято перед любым важным делом, и открыл рот. Его попыталась перебить жена:

– А то сам не знаешь, ирод!

Но медведь цыкнул на глупую бабу и заговорил сам:

– Наперво надобно разобраться, кто повинен, а кто нет. Покамест у нас только три малых пацана есть да ихние мамаши. Но дело вот какое. Ведаем, что живет у тебя девка. Так вот, эта твоя…

Последняя краска отлила от щек Рьяна. Он прорычал:

– Это не его девка.

Кожевник усмехнулся и согласился:

– Не моя. Но и впрямь живет у меня сестрица. Тесно ей стало в родной деревне, так переехала в Чернобор. И что с того?

– Дык сказывают, ведьма она!

Кожевник не стал отпираться:

– А если и так, вам-то что? Вон, к лесной бабке ходите – и ничего. Чем сестрица моя не угодила?

Крик тощей бабы чуть не оглушил собравшихся:

– Ага! Слышали? Все слышали! Не отпирается даже! Сам знает!

Рад демонстративно поковырял пальцем в ухе.

– Ты жену-то свою уйми, Тихослав.

Тот уже и без просьбы одернул дуру и продолжил:

– И верно, сестрица твоя не угодила. Да не мне одному. Ну-ка, мальцы, покажитесь-ка!

Заплаканного мамка развернула силой, двое других вышли сами. И видок у них был такой, какой сам по себе не случается. Но ни Рьян, ни Рад не вздрогнули ни когда увидели старшего, усыпанного чирьями, ни младшего с ячменями под обоими заплывшими глазами. И даже средний, заросший густой шерстью, как заяц, их не удивил.

– Ну и что?

– А то сам не видишь! Думала, ты хороший мужик, Рад, а ты злодейку кормишь!

Тихослав вдругорядь заставил жену замолчать, но сказанное подтвердил:

– Пацаны божатся, что их прокляла какая-то девка.

– Какая-то, – издевательски хмыкнул Рьян.

Тихослав не обиделся, пояснил:

– Описали ее. Поспрашивали у соседей, пораскинули умом. По всему выходит, что то твоя сестри ца была. Ты не думай, Рад, мы не обиду чинить хотим. Но девку нам покажи. Надобно знать…

– А больше вам ничего показать не нужно? – рявкнул Рьян.

Но Тихослав, оправдывая имя, поднял руки:

– Мы не буяним, а правды ищем. Коли ведьма ни в чем не повинна, тут же уберемся восвояси.

– А ежели повинна, – влезла одна из наседок, защищая своего волосатого птенца, – я ей зенки-то бесстыжие выцарапаю!

Скулы северянина до того четко выделились, что вот-вот прорезали бы бледную кожу. Он не любил толпы, дураков и крикливых баб. Здесь же собралось все разом. Скажи кто еще летом, что он станет защищать колдовку, ни в жизнь не поверил бы. Ан вот.

– Катитесь вы отсюда по-хорошему, – мрачно посоветовал северянин. – Мы перед вами отчитываться не собираемся.

– Погоди, Ржавый, – охолонил его Рад. – Мы-то с тобой да, а вот людям откуда знать, что Йага мухи не обидит?

И долго бы они еще спорили, да не вышло. Потому что дверь отворилась, и на улицу выглянула заспанная лесовка.

– А зачем ее обижать, муху-то? – зевнула она.

Проклятые пацаны, все трое разом, закричали, указывая на нее пальцами:

– Она! Она! Мамка, это она!

Глава 15

За кем правда

Трех мальчишек, которых Йага сглазила у ручья, она узнала сразу. И отпираться не стала.

– Поглядите-ка! Никак виниться надумали?

Их мамки так и охнули: вот уж не ждали, что ведьма и не попробует скрыться! Одна схватилась за сердце, две другие бросились к колдовке. Свою Тихослав успел перехватить, вторая же, округлая тетка, испачканная в золе, нарвалась на Рьяна. Северянин ловко подставил ей подножку, подхватил под локти и аккуратно посадил на мокрую ступеньку.

Уже заранее догадавшись, что дело плохо, Рад негромко сказал:

– Тут люди пришли. Тебя ищут. Думают, ты пацанов сглазила.

Сказал негромко, а слышно было каждому: толпа затаила дыхание.

– Ну сглазила, – кивнула Йага.

Сказать, что в Черноборе не любили ведьм, нельзя. Но и что в ножки им кланялись – тоже. Ну ведьмы и ведьмы. К лесной бабке вон за помощью частенько обращались, об иных просто слухи ходили, дескать, поколдовывают. Но ежели никто никому обиды не чинил, то дальше сплетен и бабской драки дело не заходило. Но коль ведовица творила недоброе, проклинала и обманывала, тогда уже могли донести Посаднику. А он колдовства страсть как не любил! Он и запретил в городах и селах обращаться к темным богам. Обещал, что, ежели кого поймают, не сносить головы!

А Йага вот и не скрывалась.

– Исправила б, – посоветовал Рад. – Пока Лихо на шею не село…

Но она гордо вздернула нос:

– Дудки! Я не просто так их сглазила. Заслужили!

Ой, крик поднялся! Кто спорил, кто ругался, кто обещал поганке долгую и мучительную смерть в отхожей яме.

– Да утопить ее!

– Сжечь!

– В жертву Небу принести, авось поможет!

Йага попыталась объясниться, но куда там перекричать бушующее скопище! Рьян заслонил ее и стиснул зубы.

– Только троньте, – предупредил он.

Рад потасовки желал всего меньше. Он-то понимал, что супротив целого города троим не выстоять. А ежели и выстоять, то все одно им опосля жизни не дадут. И предложил то единственное, что могло помочь:

– Судить надобно.

Тихослав, уставший сдерживать жену, согласился:

– Усмарь верно говорит!

– Ты что?! Сын твой едва не слепым стал, а ты – судить?! – возмутилась женка.

– Без суда правды не сыскать, – уперся он. – Надобно жреца звать!

Ведьма покачнулась и схватилась за плечо северянина. Один раз она жреца уже видела и согласилась бы на что угодно, даже вернуть троице прежний облик, чтобы не встречаться с ним снова. Рьян накрыл ее ладонь своей, буркнул:

– Ну зовите, – и затолкал Йагу в избу.

И тогда-то ноги у нее подогнулись. Не поддержи молодец, не устояла бы.

– Я не хочу к жрецу, – прошептала ведьма.

Дряхлый старик до сих пор являлся в кошмарах. Он манил ее морщинистым пальцем и обещал не делать больно, но Йага точно знала, что в другой руке у него кривой нож. Рыжий долго не думал.

– Собирайся, – и пояснил, поймав растерянный взгляд: – Пожили в Черноборе. Будет. Пора уходить. Небось, за ворота прорвемся.

А и правда, что ее здесь держит? Северянин сам не из этих мест, матушка и видеть распутную дочь не захочет. Родной лес… Стыдно возвращаться в родной лес, так, может, и правда сбежать? Рьян ведь не прогоняет ее, а вместе идти предлагает. Вот только стоит ведь где-то рядом дом с лодочкой на коньке…

Ведьма проглотила слюну, но пересохшее со страху горло отозвалось резью.

– Не могу.

Рьян по-звериному вздернул верхнюю губу. Показалось, что клыки заострились, но разве такое может быть? Не перепрыгнув через нож, проклятый не обратится. Не должен… Он сжал ее плечи и встряхнул:

– Они тебя судить собираются! Ты знаешь, сколько судов ведьм оправдывали?

Йага потупилась, и он ответил сам:

– Ни одного! Ни разу на моей памяти такого не случилось!

– А что, ты много судов повидал? – огрызнулась девка. – Неужто все?

– Достаточно. А если бы и один из десяти, все равно тебя не пустил бы!

Йага стряхнула его ладони и твердо сказала:

– Я пацанов действительно сглазила. За дело. И ответ смогу держать. Небось, справедливые судии еще не перевелись. Я останусь в Черноборе.

Раздавшийся рык точно не мог принадлежать человеку. Синие глаза северянина зажглись хищным огнем. Он стиснул запястье ведьмы и силой поволок в выделенную ей комнатушку.

– Придумала… Самая умная нашлась… Да кто тебя спрашивать станет, баба! – бормотал он.

И, как ни упиралась Йага, вырваться не могла.

– Пусти!

– И не подумаю!

Он швырнул ее на кровать и, пока девка не опомнилась, принялся скидывать в кучу небогатый скарб, который девка прихватила от матушки. Ведьма вспыхнула: нашелся указчик!

– Не смей меня неволить!

Она вскочила, но Рьян мигом оказался с нею рядом и толкнул обратно.

– Нет, я тебя буду неволить, ясно! Боги завещали жене слушаться мужа, и ты пойдешь туда, куда я прикажу!

Ведьма вскочила снова:

– Я тебе не жена!

– Нет, жена! Не перед людьми, так перед богами! Я тебя взял в Медуницах, и теперь ты моя!

Йага гордо выпрямилась.

– Ты меня целовал, не больше, – краска коснулась загорелых щек, но она закончила твердо: – и свадебные наручи это на меня не надевает.

Северянин недобро сощурился.

– Значит, моих поцелуев тебе не хватило? Мало показалось?

Он заломил ей руку и ткнул лицом в одеяло. Задрал подол и прижался к бедрам. Влажный шепот обжог ведьме ухо:

– Я тебя возьму, когда пожелаю. И, если захочу, ласковым не буду. Не зли меня, ведьма!

Ох, не на ту напал! Йага и сама злиться умела! И хоть нынче родной лес, где каждое дерево, каждая змея за нее, был далеко, но колдовство никуда не делось. Черные перья расцвели на коже, пальцы скрючились в когти, а в сапогах стало тесно, будто когти выросли и на ногах тоже. Она полоснула проклятого по лицу. Тот выпустил добычу и неверяще коснулся раны.

– Сначала матушка меня под юбкой держала, а теперь ты так же собираешься?! Я тебе не баба бессловесная, – процедила она. – И уж точно не жена, и стану ей навряд. Сама решу, что делать и куда идти.

Рьян утер кровь рукавом и встал. Прочь он пошел покачиваясь, словно его не поцарапали, а все кости вынули.

– Ты и правда не баба, – проговорил он, не оборачиваясь, – ты ведьма. А я, дурень, чуть это не забыл.

* * *

Малец, коего отрядили сбегать за жрецом, воротился скоро, но ни с чем.

– Объяснил, что дело срочное? – Отец поймал его за ухо и строго выговаривал.

Пострел пищал, но вырваться и не пытался.

– А как же! Холоп егойный велел самим идти ко двору. Говорит, велика честь батюшке ноги трудить.

Делать нечего, пришлось собираться на поклон к старику. Всего больше черноборцы опасались, что ведьма не пожелает идти добром. Однако Йага, отбоявшись положенное, вышла на крыльцо. Об руку с Радом. Рыжий северянин, ссутулившись, плелся позади, будто бы и не с ними вовсе.

Пока добрались до жрецова жилища, кликнули с собой мало не половину города. И, к радости лесовки, далеко не все ждали расправы. Мальчишки во главе с Иванькой улюлюкали и злорадствовали: наконец-то задиры получили по заслугам! Дряхлая, но живенькая старушонка бормотала под нос, что предупреждала огольцов и что ежели они на будущий год снова потопчут ей редьку, то она их безо всяких проклятий со свету сживет. Шли еще девки помоложе. Те, сказать по правде, больше посплетничать шли да поглазеть вблизи на северянина, но нет-нет, а и Йаге теплое словечко перепадало. Одна даже решилась нагнать колдовку и как бы в шутку спросить:

– Красавица, а моей зазнобушке такой же ячмень наколдуешь? Чтобы на других девок не заглядывался!

Так и вышло, что к хоромам жуткого старика ведьма вышла с высоко поднятой головой, уверившись в своей правоте. Оробела она лишь один раз, да и то не из-за суда: недалеко от большущего дома, даже камнем обложенного, стояла развалюха. Издали казалось, что это сарайчик заброшенный али еще какая ненужная постройка. Но колдовка зацепилась за нее взглядом и разглядела кораблик на коньке.

Серденько сжалось. Броситься бы к домику, отворить дверь… Зачем? Не ждет ее там тот, кто сменял собственную жизнь на жизнь дочери. Тот, кого звали Ольгиром, давно уже пророс травою. Быть может, матушка? Та, что спеленала младенца и отнесла в лес. Окажись она там, что брошенная дочь сказала бы ей?

Пока ведьма думала и кусала губы, домик уплыл назад, а шествие нерешительно остановилось перед высоким забором с железным кольцом на нем – звать хозяев.

Вышла заминка. Оно вроде и отступать некуда, но и тревожить жреца из-за мелочи боязно. Подумаешь, ячмень? А чирий? Да они и без колдовства у людей через одного вскакивают! Дело разрешил Рад: распушил усы и взялся за молоток.

Отворили сразу же – ждали. Сновали по двору холопы, служанки бегали с тряпками и подушками: привести в порядок большой деревянный стул с высокой спинкой. Стул был темным от времени, помнящим еще батьку нынешнего жреца. И всякое серьезное дело подобало решать в нем. Вырезанные на навершиях спинки статуэтки Света и Тени зорко следили за соблюдением правды, завещанной богами. Не было пока только самого судьи. Ибо негоже важному лицу ожидать, пока соберутся простолюдины. Он величаво выйдет последним, когда уляжется шум. Так и произошло.

Случайно ли, а встали все, поделившись неровно надвое: треть – за ведьму, слева, а две трети – за мальчишек и их матерей, справа. Рьян скрипнул зубами и сделал маленький шажок к тем, кто просил лесовке помилования. Иванька же и вовсе протолкался к Йаге и стиснул ее ладонь.

– Я тебя в обиду не дам! – заявил он. – Костьми лягу!

Ведьма улыбнулась и как-то сразу выпрямилась. Правда, что она ведь не одна супротив целого города! Вон сколько заступников! Но стоило дверям распахнуться, задрожала. Без нарядного праздничного одеяния жрец, может, был не так величав, зато грозен не в меру. Седые брови его опускались до того низко, что закрывали глаза, и поди разбери, в благостном ли настроении! Выводили его, как и прежде, два молодца. Придерживали под локти и следили, чтобы старик не оступился. Они усадили его на мягкие подушки, что уже успели накидать на стул служанки, и замерли у подлокотников. Жрец же долго еще сидел так, не то разглядывая пришедших, не то попросту задремав. Наконец подал скрипучий голос:

– Свет и Тень свидетели праведного суда, а я их глас. Есть ли те, кто выступит против?

– Что ты, батюшка!

– Помилуй!

– Володей нами, жрец! – нескладно ответили из толпы.

– Тогда молвите, зачем пожаловали? Сначала жалобщик.

После недолгой потасовки вперед всех вылезла мать младшего. Пацаненка она выволокла за чуб вместе с собой, дабы не пустословить.

– Помилуй, батюшка! – Она низко поклонилась, мазнув по земле кончиками пальцев. – Пришли к тебе за заступничеством! Поселилась в Черноборе скверна. Добрым людям вредит, здоровье отымает!

Кто-то из заступников не утерпел и выкрикнул:

– Так что ты о себе-то рассказываешь, Малка! Всем и без того известно, что ты в муку сосновую кору подсыпаешь!

Малка встрепенулась:

– Поклеп! Светом поклянусь, что поклеп!

Сынишка ее, не выдержав всеобщего внимания, начал помаленьку хныкать, за что получил знатную затрещину.

– Ма-а-а-ам! Ну пошли домой…

За первой оплеухой последовала вторая, а женщина снова склонилась перед жрецом.

– Не за себя прошу, батюшка! Дитятку мою невинную поганая ведьма сглазила! Да не его одного! Сыночек Славушки и молодший братец Наяны тоже угодили в сети колдовские!

Сопротивление мальчишек быстро побороли и выпихнули на пустой пятачок двора. Троица стояла перед судьей ни жива ни мертва, даже Йага и та тряслась меньше. Седые брови пришли в движение, а в зарослях бороды мелькнуло нечто, схожее с улыбкой. Что-то подсказывало, что троица разбойников успела засесть в печенках даже у самого гласа богов.

– И кто же обидел… – Жрец сделал длинную паузу и как бы с усилием произнес: – Невинных детушек?

– А вот она! – с готовностью показала Малка.

Йага открыла рот возразить, но Рад дернул ее за юбку и шевельнул краем рта:

– Молчи, пока не спросят.

Оставалось лишь послушаться. Лохматые брови закрывали очи жреца, но колдовка и без того ощутила на себе его внимательный взгляд. Он ощупал ее от носков новеньких сапожек до пера неясыти, торчащего из волос. А после спросил:

– Как звать тебя, девка?

Йага не то покачнулась, не то сделала шаг. Не поклонилась, не приветствовала жреца, как принято. Да и откуда бы ей знать, как принято у черноборцев? У зверей-то все проще! Она назвалась.

– Давно ли живешь в Черноборе?

Рад хотел ответить за нее, но жрец сделал почти невидимое движение пальцем, и кожевника в четыре руки удержали.

– Вторая седмица пошла, – не стала лукавить ведьма. – Живу у усмаря Рада, он мне как брат родной.

Рядом кто-то резко раздраженно выдохнул, но оборачиваться было недосуг.

– Добрые люди сказывают, что ты колдовать умеешь. Так ли?

Йага и не подумала отрицать.

– Верно.

– И божатся, что ты прокляла этих вот мальцов.

– И это так, – кивнула ведьма.

Жрец недовольно закряхтел, изо всех сил упираясь в подлокотники, но подняться без помощи не сумел.

– А раз так, – зло бросил он, – то чего от меня хотите?!

Толпа загудела: кто-то требовал немедленной расправы, кто-то издевательски спрашивал, не потребуют ли они казнить заодно и мужика, который соседу с вечера рожу начистил. Но голос Йаги щелкнул хлыстом. Вроде она его и не повышала, а услышал каждый. Услышал – и не посмел возразить. Колдовство!

– Ты спроси, жрец, за что я наградила их проклятием. Правда за мной.

Седые брови поползли на лоб.

– Ты, дочка, никак мне указывать вздумала? – почти ласково спросил старик.

Йага же дерзко отвечала:

– Я не тебе дочь, так что и не тебе мое наказание мерить. Спроси совета у Света и Тени.

Тучи, затянувшие небо, вдруг вспорол солнечный луч. Он коснулся идолов, ловко миновав седую голову жреца, и народ посчитал то знамением.

– И верно, раз выслушал жалобщиков, так послушай и ответчиков, – медленно, но твердо проговорил Рад.

Жрецу ничего не оставалось. Он обмяк и равнодушно махнул рукавом, слушаю, дескать.

Йага выпустила ладонь Иваньки, обошла широкоплечего Рада и заставила себя не обернуться на остальных, не поискать в толпе рыжие кудри. Она подошла к троице мальчишек и доброжелательно спросила:

– А донесли ли вы матерям, за что поплатились?

Младший все-таки разревелся. Старший, с чирьями, запыхтел, а средний, если и расслышал что сквозь густую шерсть, то отвечать не пожелал.

– Да разве может дитя невинное свершить такое преступление, чтобы злым колдовством его?!

Малка заслонила страдальцев впалой грудью, но непросто защищаться, когда на тебя не нападают. Йага стояла спокойно и ждала.

– Пущай сознаются! – потребовала старуха, потрясая клюкой. – Оне мне усю редьку попортили, я б йих и сама прокляла, кабы могла!

– Пускай! – поддержали чернокосые девчушки. – Ждан, верно, сам напросился!

Ждан украдкой пригрозил девчушкам кулаком.

К удивлению, первым сдался не ревущий младший, а волосатый. Он отчаянно выкрикнул:

– А ни за что! Играли мы у запруды! А эта вот на нас как налетит!

– А с кем играли? – не отставала ведьма.

– Да друг с другом и…

– И?

– С лягушкой!

– С жабенком, – поправила Йага. – А нравилась ли та игра бессловесной твари?

В таких делах всего плоше не предстать перед судом. И даже не посветить изуродованной рожею перед вчерашними друзьями, а нынче насмешниками. Всего плоше, что суд закончится, а злые шутки не забудутся. Каждый, кто когда-то получил на орехи от троицы, припомнит обиды! И больше не Жданом станут величать Ждана, а рябой харею. Так что всего больше мальчишкам хотелось забиться подальше, туда, где не достанут знакомцы. Ждан пробормотал:

– Кому понравится, когда в него палкой…

– Ась? – Йага приложила ладонь к уху. – Повтори-ка!

– Кому понравится, когда в него палкой! Ну дурью мы маялись, что с того?

Ведьма удовлетворенно кивнула:

– А коли любишь, что другие страдают, так будь добр – и сам готовься к такой же участи. Скажи, жрец, по делу ли получили мальцы?

Она торжествующе скрестила руки на груди. И вот уж точно не ожидала, что признание, изме нившее для нее все, остальным покажется глупой забавой. Не ужаснулся и жрец, тот, кому подобает ближе всех быть к богам и к тварям, ими созданным.

Однако, поразмыслив, он решил:

– Нет большой беды в том, что дети играли.

Малка возликовала, но дед продолжил:

– Как и в том, что у кого-то чирей или ячмень вскочил. А что волосы на лице растут, так то мужу даже прилично, – он любовно погладил длинную бороду. – Поэтому вот мое слово: ты, ведьма, вылечишь тех, кому навредила, и станешь отчитываться мне каждую седмицу о делах, дабы боле ничего худого не сотворила. Но наказывать тебя не за что.

Рад хлопнул в ладоши. Прочие, кто стоял за ведьму, тоже порадовались, но праздновать победу оказалось рано.

– Не стану, – покачала головой Йага. – Сам видишь, эти вон, – она кивнула на троицу, – получили по заслугам. Так что и сглаз я сниму тогда только, когда они это заслужат.

Усмарь застонал. Уйти с суда без наказания, правому ли, виноватому ли, и без того непросто, а чтоб ведьме… Но Йага стояла на своем.

Обалдел и жрец. Подобной дерзости он уже полсотни лет не видывал, все падали перед ним ниц. И прямо на месте он не приговорил колдовку отправиться в дар Небу только потому, что опешил. Но нашелся среди людей и тот, кто расхрабрился дать жрецу совет. Народ расступился, чтобы идущий вразвалочку Боров не снес кого ненароком. Следом за ним, бережно неся на вытянутых руках шапку, семенил Бдарь.

– Здрав будь, жрец! – поздоровался купец, отвесив глубокий, но все ж не слишком, поклон.

– И тебе не хворать, Боров, – отозвался жрец.

– Слышал я, ведьма призвала в судьи богов. – Боров пригладил тонкие волоски на плешивой макушке. – Ну так пусть боги и решают. Пусть судят так, как судили раньше, без жреца. А люд честной вспомнит, каково было.

Старик долго глядел на богача. По всему видать, что давать слово Борову он не хотел, да и вовсе не радовался встрече. Однако ж совет был хороший.

– Что же, – прокряхтел он. – Божий суд властен над всеми нами. Поглядим, как рассудит спорщиков дерево. А заодно поглядим, как то было, пока не посадили вы над собой глас божий.

Деревом Йага никогда не судилась. Знать не знала, почему Рад, всегда добродушный, так грязно выругался, почему негодующе зашумели заступники и заревели уже все трое мальчишек.

А беда оказалась вот в чем. Приезжий люд врал, что там, где текут широкие реки, а тем паче лежат озера, правду бдит чистая вода. Мол, не попустит лжи, сама выберет виноватого. Но близ Чернобора тек лишь хилый ручеек, и здесь судили иначе. Местные считали, что за правду в ответе дерево, а не вода. Потому и пытали тоже деревом. Углями, до красноты разогретыми в костре. Кто первый выпустит свой, тот и повинен. А ежели вообще не решится взяться, то и спрос соответствующий. Потому так горько плакала троица страдальцев, потому они наперебой уверяли, что получили по заслугам и готовы ходить с чирьями, ячменями и волосами. Но жрец поднял морщинистую длань, и все стихло.

– Сказанного не воротишь. Рассудит дерево.

Далее народ возмущался уже вполголоса. Спрашивали, как можно детей деревом судить, ругались, что нынче уже не те времена, чтобы так дознаваться истины. Жрец только удовлетворенно ухмылялся в седую бороду: будут знать, как с богами напрямую беседовать, без него!

Огонь развели мигом, ведь никуда не делось старое пепелище, обложенное камнями. Давно уже не кормили его сухими дровами, однако и убирать не спешили: напоминание!

Затаив дыхание, черноборцы следили за костром. Не трещит ли? Ровно ли поднимается к небу дым али стелется? Правильного ли цвета пламя? Единая мелочь, говорящая о том, что весточка богам не дошла, стала бы спасением. Но сухие поленья давали ровное рыжее пламя, а дым струился вверх аккуратной пуповиной.

Один из молодцев, что выводил жреца из дому, склонился к старику, кивнул и принял от холопа железные щипцы на длинной ручке. Сунул в костер, поворошил и достал уголек, такой, чтоб аккурат поместился в ладони. Какой же родитель позволит мучить собственное дитя?! Тишину прорезали сразу четыре голоса – женский и три мужских.

– Заступник! Заступник!

И верно, коли уж вспомнил древний обычай, так следуй ему беспрекословно. Тихослав пал на колени перед жрецом:

– Батюшка, дозволь сыну заступником стать! Не вели мальца калечить!

Жрец не противился. Он уже увлекся невиданным зрелищем: ведьма, сдув налипшую на лоб челку, подошла к костру и деловито подтягивала рукава. И никто знать не знал, как дрожали у нее колени. Щипцы поплыли к ней, лесовка протянула руку…

– Заступник! – спокойно сказал кто-то.

Не то северянин подкрался неслышно, не то Йага, окромя звона в ушах, ничего не слыхала. Но он едко сощурился и отчеканил:

– Коли жалобщикам можно, то и у ведьмы сие право не забирай.

Седая борода заколыхалась пойманной змеей.

– Ты нам чужак! Ведать не ведаем, откель явился! Ну, как ты и сам колдун? Нет тебе веры! Наши боги не отзовутся… – старик брезгливо сплюнул, – северянину.

– Тогда я! – Рядом со Рьяном с готовностью встал Иванька. Глаза его отчаянно блестели, над губой выступили бисеринки влаги. – Меня вы все знаете, я свой! Я стану Йаге заступником!

Ведьма уперла руки в бедра:

– Да вы никак обалдели оба?! Проваливайте!

Угрожающе замахнулась, но Рьян стоял так, словно врос в утоптанный дворик. Он на нее и не взглянул. Зато люд честной запереживал:

– Пущай северянин заступником будет! Пущай! Ну не мальца же, право слово…

Пока Рад не перехватил лоточника поперек пояса и не уволок, Иванька знатно ругался, так что, чуть погодя, усмарь ему еще и рот закрыл. Йага же стояла ни жива ни мертва. Краска отхлынула от щек, виски сжимало.

– Я сама за себя ответ держу! Не лезь! – процедила она.

Взгляд у Рьяна был пустым, и оттого становилось страшно.

– Рьян! Уйди!

Он на мгновение смежил веки, а потом с силой отпихнул ведьму так, что она едва не упала, и в бледную ладонь лег раскаленный до красноты уголь. Ждали крика, но северянин не проронил ни звука. Он смотрел в пламя, и рыжие всполохи отступали перед ледяными синими глазами. Молодец со щипцами так и замер. Напрочь забыл, что надобно вложить второй уголек в руку Тихославу, да тот и сам застыл с раскрытыми ладонью и ртом.

Рьян медленно обвел взглядом собравшихся. Поднял кулак с зажатым в нем живым деревом. На висках и шее выступили жилки, но боле ничем северянин не выдал, чего стоила ему эта пытка.

– Все ли признают, что дерево назвало правого? – глухо спросил он.

Кивнул Тихослав, яро согласились мальчишки, запричитали девки. Даже Малка, прижимая сына к животу, сказала:

– С этими колдунами спорить себе дороже… Пусть им…

Рьян громко объявил:

– За мной правда! – и разжал кулак.

Уголь отошел вместе с клочьями кожи, и те, кто стоял ближе, отшатнулись при виде ожога. Рьян же не взглянул ни на рану, ни на Йагу. Он повернулся и, чуть прихрамывая, двинулся к воротам. Никто не решился остановить да расспросить его. Но прежде чем проклятый покинул скопище, снова раздался густой самодовольный бас Борова.

– Да-а-а-а-а, боги выбрали правого. Тут спору нет. Вот только… – Он сделал вид, будто задумался, хотя по всему было видать, что богач заранее продумал каждое словечко. Он в упор посмотрел на Йагу, облапал взглядом и грудь под суровой рубахой, и округлые бедра, спрятанные поневой. – Над нами не только божья правда. Надобно и о людской не забывать. Пожалуй, напишу своему побратиму о том, что случилось. Пусть порадуется справедливому суду.

Ясно, что по закону следовало доложить Посаднику. Но если так судить, то ему следовало доложить сразу же, как ведьма поселилась в городе, однако черноборцы были не дураки лишний раз тревожить Лихо. Но Боров не забыл ни выбитого зуба, ни своевольной девки, отказавшей ему в ласке. И дождался наконец, когда можно ей отплатить.

Как изменился в лице Рьян, не заметил бы только слепец. Да и тому вскоре донесли бы. Он резко развернулся и, быстрым шагом подойдя к Борову, встал перед ним, чуть ближе, чем было бы прилично. Рядом со стройным, жилистым северянином любой черноборец смотрелся неуклюжим пеньком, а упитанный лысоватый купец так и вовсе походил на жирного хряка.

– Нет нужды тревожить Посадника, – процедил Рьян. – Он уже молвил свое слово, и оно нынче при мне.

Рыжий вынул из-за ворота маленький туесок на нитке, который снимал разве что в бане, да и то не всегда. Попытался распутать тесьму, но свежая рана не позволила. Перекусил нить зубами.

– Узнаешь ли печать, Боров?

Купец сначала будто бы не собирался ничего брать у северянина, но разглядел знакомый почерк, и глаза его полезли на лоб. Он выхватил грамотку, провел по строчкам толстым пальцем, ковырнул сургуч…

– И верно, – неверяще признал он, – Посадник.

– И что сказано? – не отставал проклятый.

– Что ведьме, предъявившей грамоту, колдовать дозволено… И что никакого наказания за ее дела вершить не до́лжно.

Всего больше Боров хотел смять грамотку да бросить в огонь. Но как решиться на подобную дерзость? Да еще на людях? Он свернул бумагу, неловко пробормотав, дескать, надобно сверить с письмами побратима, и, пристыженный, убрался восвояси.

Глава 16

Забирай

Возвращаться ли к Раду или сразу в петлю – Рьяну было едино. Если и оставалась в его сердце робкая надежда, что удастся-таки уломать Зорку и выторговать избавление от проклятья, то нынче расплачиваться с ведьмой стало нечем. Сам отдал последнюю ценность, что имел. Сам! Отдал – и подписал себе приговор.

Проскочил бы и мимо усмарева дома, но Рад как-то взял его под руку и мягко подтолкнул в нужную сторону. Однако в избу, туда, где скрылась лесовка, Рьян не вошел бы ни за какие деньги. Коротко мотнул головой и свернул к дровням.

– Ты это… – Рад удержал его. – Дай хоть ожог перевяжу.

Взгляд у проклятого был такой, словно и не стоял перед ним здоровенный кожевник. Поглядел как на пустое место. Приятель пихнул его в плечо.

– Да что ты ровно неживой?! Ну ожегся малость! Тоже мне беда!

– Беда, – бездумно повторил Рьян. – Да, не беда.

– Ржавый! Да ну что ты?

Рад обнял северянина и не отпускал долго, пока уже не стало неловко. Тогда только смущенно кашлянул и лукаво предложил:

– Пошли. Небось, жена твоя нам за спасение чего вкусного сготовит…

Рьяна как ошпарили.

– Она мне не жена! – бросил он и больше уже не говорил ничего.

Так Рад и плюнул: упрямца было ни с места сдвинуть, ни сладкими речами уломать. Рьян опустился на кучу дров, подтянув под себя одну ногу, и уронил голову.

Сколько проклятый так просидел без движения, сжимая в кулаке комок снега, – неведомо. Члены занемели, а озноб пробрался под телогрею. Но он не шевелился, и даже невеселые мысли едва ползали в усталой голове. Все. Некуда идти. Не за что бороться. Нет ни семьи, ни… жены. Даже себя самого у Рьяна нет – только зверь. Так не лучше ли здесь и остаться, укрывшись белым саваном?

Осторожные шаги не потревожили его. Рьян, конечно, узнал легкое прикосновение к мерзлой земле новеньких сапожек. Никто так не ходил, одна только лесовка. Но сил не осталось ни чтобы поприветствовать, ни чтобы прогнать ее.

– Рьян…

Северянин не шелохнулся. Сапожки помялись, утаптывая влажный снег, и приблизились еще немного.

– Эй, спишь, что ли?

Благодарить, небось, пришла. А что ему теперь благодарность? Ведьма еще до суда сказала все, что хотела. Не жена она ему. И навряд станет. Йага негромко выругалась:

– Да чтоб тебя мертвянки заласкали!

И подошла, поставив рядом лукошко, куда складывала лекарские примочки. Коснулась щеки молодца: ну как помер уже? Можно тогда снадобья и не тратить… Но Рьян шлепнул по ладони и так глянул, словно гвоздями прибил.

– Что зыркаешь? Что?! Руку дай, дурень!

– Убир-р-райся.

– Угу, уже бегу. Руку!

Когда и во второй раз больной уперся, колдовка сама взяла его ладонь и долго пыхтела, разжимая сведенные холодом пальцы.

– Ох!

Да уж, ожог что надо. С мясом уголек отрывал.

– Болит?

Спросила тоже! Ясное дело, что болит! Да только не там, где она осторожно накладывала мазь, от которой немела кожа. Болело в груди, да так сильно, как прежде не случалось.

– Ну зачем полез?! Ну всяко я б быстрее вылечилась! У тебя нога еще не зажила, горе луковое!

Она то сочувственно цокала, то бранилась, то почти касалась губами раскрытой ладони, нашептывая тайные слова, то порывалась уйти. Казалось бы, совсем недавно так перед нею стоял сам Рьян. Лечил шрамы, оставленные проклятым свертком, и отчитывал за неосторожность. А потом были Медуницы, сено и пряная ночь. Тяжелый слоистый туман, холодный воздух и раскаленная кожа. Ее кожа жгла куда сильнее, чем уголь на суде. Густые волосы падали на лоб, и лесовка раздраженно убирала их предплечьем. Смуглые пальцы щупали ласково, но твердо. Она и впрямь была тверда в каждом своем решении: остаться в Черноборе, где грозила опас ность, покориться неуправляемым поцелуям, дать глупую надежду влюбленному дураку.

Рьян открыл рот, и голос показался чужим.

– Почему, – выдавил он.

– Что?

– Почему ты не доверилась мне?

– А ты мне разве доверяешь? Ни в чем-то не открылся! Откуда ты родом? Почему Север покинул?

Рьян крепко зажмурился. Не нужно легкомысленной колдовке знать о его горестях.

– Я просил тебя бежать. Я бежал бы с тобой.

В желтых глазах не было и тени сомнения.

– Ты не просил. Ты приказал.

– Я бы сберег тебя, – совсем тихо прошептал он. – Стала бы моей – весь без остатка тебе принадлежал бы!

– Не стала бы. Никогда бы не стала, – сказала ведьма. – Я одному лесу принадлежу.

У Рьяна перед взором потемнело. Заклокотало в горле горе, забурлила в жилах ненависть.

– Ведьма! Небось каждого встречного молодца ласкаешь, как меня? Нужно было не спрашивать, а задрать тебе подол сразу!

Йага выпрямилась. Рьян сидел перед нею, как перед идолом карающей богини Даны, той, кому поклонялись на его родине. Холодной, жестокой, неприступной. Сколь угодно можно было жечь костры и славить ее имя, но богиня оставалась холодна и лишь раз в год, как великое благо, давала людям передышку от ледяных ветров.

– А ты разве не пытался? – сказала богиня и ушла, позабыв лукошко.

А Рьян остался. Он растер ладонями лицо, взвыв разом от боли и безысходности, ударил ку лаком по стене дровен, но легче не стало. Рванул на висках волосы и… побежал. Куда глаза глядят. Прочь, прочь от гостеприимного Рада и его теплого дома, где ведьму приняли как родную. От Чернобора прочь, от этих клятых земель! Домой, на Север, где никто больше не ждет его! Туда, где не рвется сердце на части, где нет и не было никогда хозяйки чащи!

Он бежал, бежал и бежал. По пустынным улицам, мимо ворот, по холму к лесу и в самую чащу. Не разбирая дороги, не думая, тщась обогнать собственный рассудок. В ельнике с размаху всадил в трухлявый ствол падуна колдовской нож. Сорвал одежду, побросал где что и сиганул через рукоять. Тяжелые мохнатые лапы утонули в опавшей хвое, рев разрезал лесную тишину. И помчался дальше уже не молодец, а исхудавший медведь, и рев его, врали, слышен был в самом Черноборе.

* * *

Не скоро медведю надоело носиться по лесам. Когда Рьян очнулся рядом с колдовским ножом, руки и ноги гудели так, что хоть оторви и выбрось. Он лежал распластанный и бездумно глядел в серое низкое небо, исколотое макушками елей. Что же, все по правде: человек сотворил глупость, ему за нее и платить. А зверя заместо себя оставлять негоже. Проклятый с трудом натянул задубевшую одежду. Одна радость – после оборота мигом зажили и нога, и ладонь. Кабы еще себя самого не терять, вообще хорошо было бы. Нож скользнул в ножны при поясе, а молодец обхватил себя за плечи и поплелся обратно. Изо рта клубами струился пар, но что-то внутри грело и не давало околеть. Решение принято, к чему медлить?

Дома все шло своим чередом. Рад оставил хозяйство на гостью, а сам прихватил какие-то заготовки и поминай как звали. Йага же зло сбивала масло в кухне, зажав большую ступу коленями. Волосы собрала в лохматый пук на затылке и обнажила шею, плечи и ключицы. Трудилась, видно, давно, потому что рукава подвернула выше локтя, а рубашка липла к взопревшей коже.

Рьян так и замер у порога. Пест ходил вверх-вниз, завораживая ритмичными движениями, и проклятый подумал, что отдал бы все сокровища мира и даже снова пережил бы переезд в Срединные земли, лишь бы оказаться сейчас на месте этой ступы.

Йага заметила его не сразу. А как заметила, не стала суетливо одергивать приподнятую до бедер юбку или оправлять рубаху. Лишь убрала выбившиеся волосы и коротко бросила:

– Рад у соседа. Сказал, к ужину явится.

Рьян медленно, словно испытывая самого себя, снял телогрею.

– Понял уже.

Плотно притворил дверь и остался стоять, понимая: приблизится к ведьме – и все, конец.

– Тогда что пришел?

Пест легко скользил вверх-вниз, повинуясь крепким загорелым рукам. Рьян завороженно смотрел на него и даже не понял, когда зверь вновь занял его разум. Да и занял ли? Или северянин лишь оправдывал собственное бессилие? Он подошел к Йаге и отодвинул ступу в сторону. Девица растерянно уставилась на него.

– Ты чего?

А Рьян молча встал на колени и ладонями накрыл ее бедра. Коснулся губами колена, и по телу разлилось тепло. Лесовка никому не будет принадлежать, одной только чаще. Оттого поцелуи становились горше, но и сладкое бессилие дурманило рассудок. Загорелые пальцы путались в рыжих волосах, бледные руки сжимали бедра до синяков. Каждый бесстыдный мокрый поцелуй срывал крик с губ хозяйки леса… Его хозяйки.

Рьян прервал сладкую пытку лишь один раз.

– Я весь твой, ведьма. Зверем или человеком. Забирай.

Да и нужно ли было этой чертовке дозволение?

* * *

Молодец сидел на полу у скамьи, голова его покоилась на коленях хозяйки леса, и она бездумно перебирала медные пряди. От каждого движения по коже бежала дрожь. Тело кричало, молило взять любимую женщину, заклеймить нежной силой и навеки спрятать от целого мира. Но Рьян клонил голову. Он покорился, к чему теперь ярость?

– Расскажи мне, – попросила Йага.

– Что рассказать?

– Что угодно. О себе. О матери с отцом. О родных краях.

Воздух загустел, стало сложно протолкнуть его в грудь, и северянин долго молчал.

– Больно, – шепнул он наконец.

Загорелые пальцы пощекотали ухо, тронули золотую серьгу, скользнули по шее к вырезу рубахи. Рубаха была простая, какие обыкновенно носят холопы. Некрашеная, без узора. Не такая, к каким привык проклятый. Наверное, потому он и не желал покупать новую, хотя деньгами его Рад не обижал. Вот Йаге – да. Йаге они оба то обувку приносили, то фартук с кисточками, то вышиванку с пышными рукавами, в каких хозяйством грех заниматься. Драгоценный камень кто ж не обрамит? А Рьян… Рьян не хотел вспоминать, кем был в прошлом. Вот только прошлое его все одно не отпускало.

– Я родился на Севере, – выдавил он. Тонкая рука взлохматила рыжие кудри, легла на бледный лоб, как бы подтверждая: да, ты северянин. – Там холодное море, там богиня Дана сушит платок, в который плакала, когда сгинул ее любимый. И тот платок сияет в небе тысячами огней. Там не родит земля, а ветры могут играючи перевернуть корабль, если кормщик окажется недостаточно проворен. Я любил это место и жил там до двенадцатого ухода льдин. Мать отправилась к праотцам и того раньше. Она была красивая, как ты. Она любила петь. А отец… – Проклятый сам от себя не ждал, но усмехнулся. – Знаешь, мой отец был конунгом. Потомком первых. Конунгом Севера. Старшим конунгом. Тем, кто повел войско на Срединные земли. Тем, кто не согласился умирать на земле предков от голода, кто не захотел миром найти новое жилье. Он повел людей воевать. И проиграл.

Каждому срединнику известно, кто такой конунг. Каждый хоть родича, хоть друга лишился в той войне. Каждый – но не Йага. Она серьезно смотрела на Рьяна, но ведать не ведала, что пора ужаснуться. Она лишь слегка покраснела.

– Рисунок у тебя на животе. Знак рода.

– Знак конунгов, – кивнул Рьян. – И я стал бы следующим, если бы мы одержали победу.

Срединники тоже потеряли много людей, но защитили свое. И его отец стоял на коленях перед Посадником Срединных земель, а собственная дружина плевала трусу в спину.

Рука колдовки гладила ласково, убаюкивающе, и проклятый прикрыл глаза, вспоминая колыбельные матери.

– Ты воевал?

– Хотел бы, – отозвался северянин. – Но был слишком мал. Отец так решил. Но я просился!

Молодец вдруг вскинулся, словно ведьма обвинила его в трусости. Он оправдался:

– Я мог держать меч, умел сражаться! Не был в бою, но умел! Отец…

– Он берег наследника, – закончила за него Йага, а Рьян ядовито хмыкнул.

– Он берег дорогой товар. Но я тогда этого не знал… Когда мы проиграли, он отдал меня как обещание мира. Я вырос бы в Срединных землях, стал бы одним из вас. Не стал… А потом сестра прокляла меня. Это ты знаешь.

Ведьма проследила ногтем границу колдовского шрама, и стало ясно, что она уже не там, где прежде.

– Ты снова обратился? Продолжает расти…

Рьян пожал плечами. Теперь-то уж что?

– Нужно снова просить матушку, – ведьма сорвалась на сип, прокашлялась и договорила: – Я ее попрошу. Умолять стану. Нельзя, чтобы ты мучился.

Рьян стиснул подол поневы. Знала бы ведьма, что вовсе не проклятье его мучает. Больше не оно…

– Мне нечем отплатить ей.

– А как же… – Колдовка осеклась. – Посадникова грамота… На нее сговорились! Зачем матушке?! Она же из лесу ни за что не…

И сама догадалась, но проклятый выложил уж всю правду. Всю, что был в силах произнести.

– Для тебя.

– Для…

– Она не собиралась покидать лес. Но знала, что ты покинешь. Когда-то.

Колдовка вскочила так резко, что Рьян мало не распластался по полу. Она заметалась по кухне, то хватаясь за тулупчик, то зачем-то расставляя посуду для вечери. Неверные пальцы не удержали плошку, и по столу заскакали глиняные черепки. Рьян поднялся и обнял ее со спины, коснулся губами обнажившегося плеча. Дрожь унялась не сразу, но, наконец, отпустила.

– Я должна бежать к ней… Я бросила ее, лес бросила, а она… Она же меня, дуру, лелеяла!

– Темень на улице. Куда ты на ночь глядя?

Но рыдания прорвались через плотину обиды. Йага развернулась и уткнулась лицом в рубашку проклятого. Ткань сразу промокла, а руки сами собой обвились вокруг ее пояса: он защитит свою колдовку. Пусть все для этого отдать придется, пусть она никогда не ответит ему так, как Рьян того желает. Пусть! Он будет рядом! Покорным зверем. Звери всяко вернее людей…

– Пойдем, – решил он. – Но пойдем вместе. Мало ли…

Йага утерла слезы кулаком и, заикаясь, посетовала:

– Дура я дура! Все-то о себе думала, а любовь заметить не умела.

Пушистый локон щекотал ей нос, и Рьян убрал его за ухо. Волосы лесовки, мягкие, как весенняя листва, пахли сеном и дурманили. Он заставил себя растянуть губы в улыбке.

– Все мы иной раз слепнем.

Глава 17

Чаща

Кто посмел дремучую чащу тревожить в недобрый час? В час, когда скрипуче стонут деревья, а поганки мерцают трупной белизной? Когда роняют слезы одинокие мертвянки, а земля тяжело вздымает усталую грудь?

Хозяйка леса шла не страшась – домой шла. Она едва успела накинуть тулупчик, а из Чернобора и вовсе вылетела почти что бегом. И только теперь, ступив в ельник, замедлилась. Проклятый следовал за нею, как сторожевой пес, то и дело озираясь. Ему-то невдомек, что всякая чудь колдовке родня! Она не искала обходных путей. По болоту – значит, по болоту, через змеевник – значит, через змеевник. Прыгнет ведь под сапожок кочка, не позволив утопнуть в трясине, не заругает сонная гадюка, не обидит мавка. Потому лесовка и испугалась-то не сразу, когда едва не свалилась в овраг, а Рьян ее удержал.

– Под ноги гляди! – буркнул молодец.

А Йага обмерла. Сызмальства такого не случалось, чтобы приходилось в лесу беречься! Она растерянно потеребила пояс поневы: овраг был черным и глубоким, в овраге догнивали старые коряги, рас топырив костлявые клешни. Ребра переломать можно, а то и шею своротить.

– Что ж ты, батюшка-лес, недоглядел?

А лес недобро качал вершинами деревьев. Дальше ведьма осторожничала как умела. Сторонилась топи, на цыпочках обошла жердяев[3] схрон, приложила палец к губам, чтобы Рьян не рассердил лешат. Но дорога, как назло, стелилась худая. То сучок под каблук попадется, то кинется из темноты совиная тень, то закопошатся в листве зубастые нечистики. Но и на том лес не успокоился. Стоило сгуститься ельнику, а путникам нырнуть в самую чащу, как выскочил им навстречу ощерившийся волк.

Рьян выхватил из-за пояса нож, Йага едва успела на локте у него повиснуть.

– Не тронь! Он что брат мне! Волченька, милый! Ходи ко мне!

Но волк то ли не признал гостью, то ли еще почему, но рычать не прекратил. Он вздыбил шерсть на загривке и прижал уши.

Проклятый потянул ведьму прочь, но как поверить, что милый друг врагом сделался? Йага высвободилась и опустилась на колени.

– Волченька! Милый!

А волк возьми да и бросься! Колдовка вскрикнуть не успела, да и не уразумела, что надо. Благо пал перед нею на четвереньки молодец… да не молодец уже, а больше зверь, хоть и не сменивший облик. Вроде и человек, приподняв верхнюю губу, рычал на серого, а вроде уже и не человек вовсе.

– Рьян!

Лишь бы не перекинулся! Кто знает, не заслонит ли тогда колдовская метка все лицо, не станет ли оборот последним? Но волку и того достало. Он попятился в ночь, только кусты зашуршали.

– Хорошие у тебя братья, – прохрипел Рьян.

Он поднялся с трудом, словно забыл, каково на двух ногах стоять, но поднялся и отряхнул порты. Йага неловко оправдала зверя:

– Он… не признал. Со всяким случается…

А у самой в груди холодело: как это не признал?! Быть такого не может! И ладно бы один волк, так нет! Ее весь лес не признал! Не вилась пред колдовкой ровная тропка, не выглядывал месяц, веселя в пути. О таком и помыслить боязно, не то что вслух сказать!

Лес мрачнел. Волосы рвали колючие ветки, за шиворот падали редкие снежинки, чавкали лужи и скользили гнилые листья. И, что чуднее прочего, знакомая чаща вдруг изменилась. Разве здесь колдовка в рубашонке бегала, водила хороводы с лягушками? Разве здесь баюкал ее шелестом старый дуб? Вроде вон та елка, с загнутой макушкой, приметная… Или нет?

Рьян шагал с нею рядом и касался кончиками пальцев ладони. Но взбодрить лесовку не умел. А она то срывалась на бег, то становилась как вкопанная. Наконец замерла у поляны, усеянной мухоморами, как огород ленивой хозяйки сорняками. Замерла – и заплакала.

Рьян встрепенулся: кого бить, с кем воевать? Но злодеи не теснились под лысоватыми елками, а горючие слезы не высыхали. Он тронул ведьму за локти, а там уже и силой заставил отнять ладони от лица.

– Что ревешь?

Синие глаза глядели сурово и испуганно разом: кого рвать? От кого спасать? Йага облизала пересохшие губы и пролепетала:

– Заплутала…

– А?

– Заплутала.

– Ты?! – Рьян ухмыльнулся, готовый разделить шутку, но ведьма осталась серьезна. Посерьезнел и он. – Как можно?!

Беспомощный всхлип стал ему ответом. Рьян губами собрал капли слез, опалил дыханием висок. Сладким безумием веяло от его поцелуев. Пропадали невеселые думы, грозный шепот леса сменялся звоном в ушах, а перед взором плыли цветные пятна. Так бы и забыться в его объятиях, раз за разом отдаваться бесстыдным рукам, тонуть в синих очах. Но молодец сам отступил назад.

– Теперь я поведу. Авось, и ты дорогу вспомнишь.

Но только он собрался пересечь поляну, как поднялся ветер. Посыпался сверху снег вперемешку с хвойными иглами, а небо, и без того темное, стало вовсе угольным. Елки теснее обступили поляну, переплелись лапником – ни единого просвета! Гибкие ветви пришли в движение. Они завязались узлом и заговорили. Гул словно бы слышался отовсюду, но вместе с тем прямо из клубка.

– Прочь!

А клубок-то непростой! Уже и проросли корни-ноги, вытянулись длинные руки, пальцами царапающие землю. Слишком большая голова клонилась от тяжести не то рогов, не то венца. Черная фигура тяжело подняла длань, указывая на лесовку, и повторила:

– Прочь!

Когда рот чудища открывался, видно было насквозь. Не было внутри переплетения ветвей живого тела, то говорили с ведьмой сами деревья. Кто угодно от такого зрелища повредился бы умом. Лесовка же разве что обниматься к монстру не кинулась.

– Дедушко!

Кинулась бы, да только новый порыв ветра швырнул в нее ворох листьев. Ведьма заслонилась рукавом, а лесной дед снова потребовал:

– Убирайтесь из лесу, чужаки!

– Чужаки?! Дедушко! Это же я! Ты меня младенцем укачивал, вместе с жабами колыбельные пел, наказывал зайцам греть меня ночами!

Но дедушко лишь послал во внучку россыпь еловых игл. Лесовка взъярилась:

– Не моги меня гнать! Лес – мой дом! Немедля прекрати путать тропинки, старый хрыч! Пропусти!

Ветер завизжал пойманным в силки зверем, взметнулась падь, зашевелились, выкапываясь из земли, поганки. Лесной дед молвил:

– Ты сама из дому ушла, так впредь и не возвращайся!

И начал расти. Не зря люди врут, что может старый хранитель леса показаться махоньким, меньше мыши, а может осматривать владения наравне с птицами. Лесной дед тяжело дышал и рос, рос, рос. Вот стал выше северянина, вот сравнялся с молоденькими елками, вот вытянулся со взрослое дерево. И только слишком длинные руки все так же касались травы. На них дед опирался, когда тяжело двигался вперед. Ноги-корни взрыхляли почву, оставляли в ней глубокие раны, нечистики-мухоморы с визгом разбегались, норовя укусить то Йагу, то Рьяна. Проклятый с размаху саданул одного, тот так и улетел в заросли.

– Что, – фыркнул рыжий, – этот тебе тоже брат?

– Нет! Это дедушко!

Но нечистый внучку не признавал.

– Чужакам в моем лесу не рады!

Ведьма спорила:

– Это и мой лес!

И как знать, чем бы дело кончилось, да в схватку вступил проклятый. Злющий медведь заступил деду дорогу. Воткнутый в землю, тускло блестел колдовской нож. Ведьма охнула от досады: обратился! На самую чуточку отвернулась, а он обратился, чтобы ее защитить! Неужто не понял, что дедушко не навредит?! Или, напротив, первым уразумел, что может?

– Рьян!

Медведь и ухом не повел. Он встал на задние лапы и заревел. Нечистики вцепились в лохматые бока, но толстую шкуру поди прокуси! Так и повисли, ровно репьи. А медведь то тяжело ударял лапами по земле, то снова поднимался и рыком отгонял лешего. Лесной дед пуще прежнего разозлился! Мало, что ослушались, так к тому ж посмели супротив него встать! Он выбросил вперед плеть руки, но проклятый отпрыгнул и сразу вернулся, чтобы сомкнуть стальные челюсти. Полетели щепки и ветви, отломилась у дедушки половина десницы, но вместо этой сразу ударила вторая. Медведь кувыркнулся через голову, ударился о морщинистый ствол, но вскочил прежде, чем боль дошла до сознания. Только стоял, осоловело потряхивая головой.

– Дедушко, смилуйся! – взмолилась колдовка. – Мы не враги тебе!

Куда там! Обломанная рука понеслась к зверю копьем – вот-вот пронзит! Йага и не подумала, что творит, оседлала сплетенные ветви и рванула что было мочи. Снова брызнули щепки-иглы, но кто ж долго удержится на эдаком насесте?! Ведьма свалилась кубарем, измаравшись в грязи. Отвела от проклятого смертельный удар – и то ладно. Она приподнялась на локтях.

– Дедушко, не серчай!

А взъярившийся лесной дед сотрясал поляну. Ночные птицы вторили его рокоту, согласно пищали нечистики.

– Прочь! Прочь! Чужаки!

Раз встретились длинные руки с медвежьей пастью, второй. То щепы летели, то шерсть с горячей кровью. Все-таки не бил дед неразумную внучку. Обижался, гнал, но руду пускал не ей, а северянину. И Йага, уразумев это, кинулась в самую середку кровавого комка. Как не вонзились в нее острые зубы? Как не задушили гибкие ветки? Йага зажмурилась и прижала оскаленную медвежью морду к животу.

– Я провинилась! Хочешь бить, бей меня! – выкрикнула она.

Вроде и простые слова, а стали заговором. Дед заухал, как перепуганная сова, уменьшился ростом. Глядь – и нет деда, только лапник шуршит.

Ведьма запустила загорелые пальцы в рыжий мех.

– Ну что ж ты?! Как можно?! – пеняла она, заботливо вычищая каждую рану. – Не убил бы меня дед! Отлупил бы, и дело с концом!

Говорила, а сама не верила. Никогда прежде лес не обращался супротив любимой дочери. Никогда прежде она в лесу не боялась.

Медведь не отвечал и знай подставлялся лекарке то одним, то другим боком. И так, пока она не заговорила каждую мало-мальски заметную царапину. Вот только обращаться снова в молодца проклятый наотрез отказался. Так и эдак ведьма уговаривала его прыгнуть через нож, бранилась, грозилась вновь расплакаться – ни в какую! Рьян сказал бы, что медведем вернее защитит девку, медведь же и вовсе объяснять не собирался. Делать нечего, пришлось оставить нож на поляне (лишь бы не выдернул кто!) и идти так. Благо по запаху зверь быстро сыскал путь.

Во дворе тоже было неладно. Укоризненно пялились пустые глазницы черепов, а когда Йага отворачивалась, нехорошо вспыхивали желтым огнем. Не курился из трубы дымок, не сидела на пороге, ожидая беспутную дочь, матушка. Йага встала перед избой, для смелости положив ладонь на медвежий загривок.

– Избушка, сделай милость! Поворотись к лесу задом, а ко мне передом!

Изба не шелохнулась.

– Избушка! Поворотись!

Стоит избушка, стоит как вкопанная! И мох-то на крыше прежний, и потемневшие от времени ставни, и важная жаба под крыльцом. А не пускает!

Йага закусила губу и низко поклонилась:

– Не серчай, родная! Прости неразумную, что обидела! Впусти!

Не то и впрямь изба пошевелилась, не то просто срок пришел – свалился со стрехи ком грязи. Да и все.

– Матушка!

Нет ответа. Уж кому, как не лесной ведьме, знать, что проку в том не будет, но все ж она обежала дом по кругу. Ни с одной стороны входа не было. Медведь заревел, точно хвост ему прищемили, и заскребся в стену. Глубоко входили когти, но лаз процарапать не могли. И кто б знал, что это и поможет! Ставни с грохотом отворились, из окна высунулась лохматая Зорка с метелкой, замахнулась на вредителя:

– Ты мне попорть избу, попорть! Я с табя шкуру-то спущу и коврик сделаю!

Медведь, не иначе как из вредности, прочертил еще борозду по дереву. Пришлось старухе разворачивать избушку да выбегать в дверь.

– Пшел, пшел, негодник! Ну я табе!

– Все нас гонят, никто не приветил, – вздохнула Йага. – Может, хоть ты, матушка, на порог пустишь?

– Ты поглянь! Матушку вспомнила! Неужто нужна старуха стала? Что, хвостом довертелась, пришла помощи просить?

Йага скрестила руки на груди.

– А ты меня во дворе не допрашивай. Пригласи в дом, там и пытай.

– Уж я табя попытаю! – пообещала старуха, но посторонилась. Проходи, мол. – А этот пущай снаружи ждет! Еще вся изба провоняет…

Медведь будто понял человеческую речь, заворчал и почесался об угол, оставив клок шерсти – пометил. Девка же тайком перевела дух и взбежала по ступеням.

Внутри все осталось по-прежнему. Мисы с травами на столе, котелок в печи, сушняк на стенах. Даже вещи, что Йага вынула из сундука, но забирать не стала, так и лежали на скамье. Словно бы и не уходила. Зорка опустилась с ними рядом и положила поверх морщинистую руку. Йага же помедлила не сколько ударов сердца: то ли к столу, то ли остаться стоять? И, наконец, бросилась на колени перед матерью, прижалась теменем к ее ногам. Старуха резко выдохнула через нос, но пригладила дочери волосы.

– Ну? С чем пожаловала? – сварливо потребовала она. – Выгнали али кто обидел и сама ушла? Или рыжий этот твой сбежать попытался, а ты его в медведя?

Йага вскинула на нее круглые глаза.

– Так-то, матушка, ты обо мне думаешь? Что вернулась бы, только если Лихо на шею село?

Старуха поджала губы, и черточки морщин расцвели вокруг рта.

– А коли беды не случилось, так чаго заявилась? Разве я подружка табе или мать, чтобы лясы точить?

К щекам прилил жар. Выбежать бы прочь, хлопнуть дверью! Ведьма стиснула зубы:

– Я к тебе с добром. Серчай, злись, вздуть можешь. Но не гони.

Старая ведьма гордо задрала подбородок:

– Не я табя прогнала. Ты сама от леса отвернулась.

– Так и что же, надо было здесь остаться? С тобой? Чтоб век коротать так же – изгоем, без детей и семьи?!

Крикнула – и осеклась. Мириться же пришла, а сделала хуже, чем до того. Зорка шевельнула сухими губами:

– Была у меня семья. Дочка. Да решила, что я не родня ей боле. Ту, что родила да бросила, выше меня поставила.

– Ты зато от нее не отвернулась…

Йага обняла колени матери, набрала побольше воздуха, пока в груди не заболело, и выпалила:

– Прости, матушка! На целый свет я разобиделась, а должна была богов благодарить за тебя! Ведаю, что для меня ты Посадникову грамоту выторговала. Бранилась, не желала из чащи выпускать, а все одно готовилась.

– Да провались она, та грамота, вместе с молодцем, что ее притащил! – И плюнула на пол, чего за Зоркой уже полвека не водилось.

Отчего-то Йага снова покраснела и спрятала горящие щеки в складках материной юбки.

– Не надо… – попросила она. В самом деле попросила, ибо матушка могла не только пожелать, но и умолить богов об услуге. – Он хороший… Он бережет меня и…

– Видала я, как он табя бережет! Наперво под подолом!

– Матушка!

– А? Разве не права матушка? Разве не тянул тебя рыжий на сеновал?

Йага сдержалась и не заспорила. На сеновал не на сеновал, а в стогу Рьян и правда с ней миловался. И, если совсем уж честно, колдовка не прочь была повторить!

– Он меня защищает, – нахмурилась она. – От злых людей хранит. А добрых в Черноборе тоже хватает! – добавила она поспешно.

Чуть не ляпнула, сколькие выступили за нее на суде, но вовремя прикусила язык. О суде лучше матушке не знать вовсе.

А Зорка пуще прежнего разозлилась!

– Явился, погань северная! Мало мы в войну от них натерпелись! Чтоб ему пусто было!

– Он войну едва застал. И не сражался. Сам от немирья натерпелся.

Старуха издевательски заохала:

– Бедненькай! Натерпелся он! Так натерпелся, что не побоялся в Срединных землях осесть, еще и наших баб портить начал! Помяни мое слово, доченька, с тобой натешится, так боле ты его и не увидишь! Баб сколько? Море!

Йага крепко стиснула кулаки. Перед внутренним взором так и встал Рьян, целующий… а кого, она и не придумала. Ясно, что не ее.

– Не бывать этому, – процедила ведьма.

– А то я не знаю! Еще хорошо, если дите заделать не успеет, а иначе вовсе в подоле принесешь!

Лесовка вскочила и принялась мерить шагами комнатушку.

– Если тебе с милым не повезло, не значит, что всем то суждено!

Зорка схватилась за впалую грудь. Седые космы упали на высокий лоб, хрип вырвался из горла. Поняла! Поняла страшное!

– Влюбилась! – выдохнула она.

Йага так и уронила челюсть.

– С чего бы?

Но матушке видней.

– Нюхом чуяла, что не принесет он добра! Лихо с собой притащил! Отобрал тебя у старой матери! А ты из дому и – шасть! Ох, одинокая старость! Все-то меня бросили, никому-то я не надобна!

– Да ну что ты, матушка?! – Кинуться бы утешать, да почему-то ведьма отошла и села за стол – разбирать мисы с травами. А щеки продолжали пылать. – Никто меня не отбирает! Я сама отправилась мир посмотреть, а Рьян мне помог! Животом рисковал! Он из-за меня снова зверем обратился…

– А туда ему и дорога!

Йага ударила кулаком. Перевернулась миса, заскакала по столу. Пришлось ловить и пригоршнями собирать просыпанное.

– Из-за меня его проклятье сильнее стало. – Йага резко повернулась к старой ведьме, снова просыпав травы, но на этот раз и не заметила. Она выпалила: – Матушка, не наказывай Рьяна за меня! Помоги ему избавиться от проклятья! А я ни за что, ни за что тебя не покину!

– Нет.

– Я с тобой останусь! – не отставала девка.

Ведьма тянула очень долго. Приблизилась, прибрала мусор, шуганула любопытную мышь и наконец признала:

– Ты сама того не желаешь. Не потому изба к тебе поворачиваться не стала, что я обижена. Не потому лес гнал.

– Почему же?

– Потому что тебя саму надвое рвет. Половина в лес, половина к людям. Как проклятье северянина тваго. И изменить это никому не по силам. Только вам самим.

– Как же это?

– А вот так! Нет спасения от проклятья! И не было никогда!

– Рьян за водой к роднику ходил… И травы, что ты указывала, для зелья собирал.

Зорка попробовала на зуб сухую травинку.

– Ну собирал. Хорошие травы. Пригодились.

Йага сидела спокойно, с ровной спиной. На мать она не глядела.

– Выходит, его ты тоже обманула.

– Уж очень хорошую цену предложил. Жаль было от ворот поворот давать.

– И сознаваться не собиралась?

– Много чести!

– Как и мне говорить, откуда я взялась?

Тут бы рассердиться. Или расплакаться и, как маленькой, забраться с головою под одеяло. Но сил не нашлось. Больше не разъедала на старую мать обида, не тянуло накричать, ногой топнуть, потребовать чего-то, чего Зорка, сама того не ведая, лишила дочь. Йага ровно сказала:

– Пойду я, пожалуй. Ты пришли неясыть, коли понадоблюсь.

Медведь встретил ее, ткнувшись носом в горсть. Ведьма присела на корточки и крепко обняла его.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещала она. – Ты не останешься зверем.

Проклятый лизнул ее в щеку, а матушка так и не вышла на крыльцо проводить.

Глава 18

Смелая

Всем вдруг занадобилась ведьма. Если раньше обращаться к Йаге за помощью опасались, а многие и вовсе не знали, что в Черноборе поселилась колдовка, то после суда слух разлетелся. Жрец, сам того не желая, словно бы дозволил горожанам водиться с нечистой девкой. Оправдал ведь? Оправдал. Больше того: сами боги показали, что ведьма им по нраву! И теперь у ворот кожевника толпилось народу втрое против прежнего. Кто просто поглазеть, кто зелье целебное купить. Рьяну это внимание было что кость в горле. Он спуску никому не давал и гнал в шею только так. А самых ретивых, кто пытался без приглашения влезть во двор, еще и припугивал топором.

Уже третий день голова у него была тяжелая. То одолевали запахи, коих раньше и не чуял, то слух становился необыкновенно остер и все казалось слишком громким. Северянин одно с другим сложить умел и быстро смекнул, что мучается оттого, что вновь выросла колдовская метка. В него уже и пальцем тыкали – урод с полосатой харей, а не молодец. Кабы не поучил кулаком первого, кто придумал его дразнить, на смех бы подняли. А так побаивались. Как они с Йагой в лес ходили, он почти что не помнил. Вроде нечисть докучала, вроде драться пришлось. Но с той поры, как перекинулся, и до той, когда ведьма лаской его уговорила вновь сигануть через нож, память как корова языком слизнула.

Но куда больше северянина заботила не собственная участь, а то, что Йага ходила тише воды. Задумчиво и хмуро варила она колдовские снадобья, забывала запирать засовы и оставляла без присмотру деньги, что приносили ей черноборцы. А когда за мазью от гнойника притащилась Малка, еще недавно требовавшая казнить поганую ведьму, лесовка даже не фыркнула. Закупившись, баба еще долго не уходила. Все жаловалась Раду, что сыночек со двора носу не кажет, а родня с ними знаться не желает, чтоб ненароком не рассердить ведьму. Говорила громко, чтоб слышала Йага, но той дела не было, а Рад только подкручивал усы и кивал.

Не один Рьян заметил неладное. Иванька таскался за колдовкой хвостиком и взял за моду гонять северянина. Как-то раз девка собралась в баню, и Рьян попытался прошмыгнуть с нею, памятуя о том, как горячо вместе париться. Но на пути вырос маленький лоточник. За последнее время он будто бы вытянулся и казался еще тощее, зато нажил храбрости.

– Не пущу!

Иванька стиснул хилые кулачки. Поднять мальца да отставить в сторонку северянину ничего не стоило, но так грозен был юный защитник, так закрывал дверь в баню своим худеньким тельцем, что и целая дружина отступила бы! Рьян ухмыльнулся краем рта:

– Йага там одна не справится. Помощь надобна.

– Ничего, я помогу, если что.

Рьян хмыкнул:

– Так хорошо, как я, ты не поможешь. Может, когда постарше станешь, научишься.

– Все равно не пущу! Негоже!

Так и ушел молодец ни с чем. Ничего, дождется своего часа.

Когда пышущая жаром колдовка вернулась в избу и принялась чесать густые волосы, он притворил и подпер бедрами дверь в ее комнатушку. В тонкой рубахе, неподпоясанная, босая… Чудо, а не девка! Сразу вспомнился колдовской танец, который северянин застал при первой их встрече. Волосы цвета дубового корня рассыпались по плечам, и хоть вынула лесовка перья да ветки, веяло от них дикостью и непокорностью. Сразу захотелось покорить!

Рьян быстро пересек комнату, сжал тонкие запястья и опрокинул ведьму на спину.

– Попалась.

– Неужто? – Йага хитро улыбнулась, но от той улыбки все одно разило тоской – теперь Рьян чуял ее, как затхлый запах старого погреба.

Однако ж есть немало способов изгнать женскую печаль. Подаренные им вчера серьги лесовку не порадовали, хоть и походили на гроздья рябины, ну так он и иначе может!

Рьян зарылся носом в мягкие волосы и словно бы очутился посреди лесной поляны. Пахло лугом, скошенной травой и дегтем. И еще чем-то, от чего сладко заныло внизу живота. Молодец губами скользнул вдоль шеи, прильнул к острой ключице, прижался к ведьме всем телом – вот-вот задушит! Глубоко вдыхая, вернулся к устам и поймал их своими.

– Пусти, – попросила ведьма в поцелуй.

Задыхаясь от безумия, он не сразу остановился. А когда понял просьбу, едва не застонал.

– Гонишь? – Погладил мягкое бедро под задравшейся рубахой, дрожащими пальцами скользнул туда, где было всего жарче, – дразнил. – Разве я тебе не люб? Скажи, – он внутренне замер и спросил уже всерьез: – Люб?

Отчего-то Йагу рассердил этот вопрос. Она рванулась со всей силы, и молодец отпустил. А девка стыдливо оправила одежу, словно бы Рьян уже не исследовал поцелуями все, что ею было скрыто, и потребовала:

– Выйди вон.

Проклятый зарычал и саданул по стене, после чего торопливо убрался. Задержись он хоть малость, увидел бы и след на бревне, какой человеку оставить не под силу, и то, как обеспокоенно ведьма тронула его ногтем. Но Рьян не задержался. Он как ошпаренный выскочил во двор и взялся остервенело рубить дрова. Дай северянину волю, он пустил бы на щепы и забор, и топорище, и даже мужичка, что под предлогом покупки целебного снадобья сунул нос в хозяйские закрома. Но скоро Рад позвал вечерять, а когда Рьян не откликнулся, заволок его в избу силой. Не больно северянин, конечно, и упирался, не то усмарь нипочем бы не справился!

Йага тем временем успела и сама охорошиться, и угощения сготовить. Нынче было богато, и не только из-за предстоящего праздника Привечания Мороза. Впервые заработав монеты, ведьма не утерпела и спустила все на первом же торжище. Прикупила подарков домашним и, знамо дело, дорогих припасов. Поэтому стояли на столе колбасы, пахучий козий сыр, целиковая жирная курица, запечен ная в меду, и копченая свиная голяшка. Даже кашу ведьма щедро сдобрила маслом – асыть[4], а не вечеря!

– Я еще пирожки поставила, – хлопотала девка, протирая плошки чистым полотенцем, – вот-вот спекутся!

Рьяну кусок в горло не лез, зато Рад не привередничал, ел за двоих да нахваливал. Даже осмелился одобрительно хлопнуть девку по ягодице, за что в иной день поплатился бы рукой, но нынче северянин не дернулся.

– Что сидишь, как неродной? – Усмарь пнул его под столом. – Гляди, уведу твою девку! Хозяюшка – залюбуешься!

Йага прыснула и обеспокоенно зыркнула на северянина, а тот поскорее затолкал кусок колбасы в рот, чтобы не рявкнуть на обоих. Однако рявкнуть нашлось на кого. Дверь без стука отворилась, и в щель заглянул измазанный сажей мальчонка.

– Да сколько вас?! Я ж ворота запер!

Хотел вышвырнуть мальца вон, но тот прошмыгнул мимо и плюхнулся на пол перед Йагой:

– Государыня ведьма, поможи!

Девка затравленно уставилась на своих защитников. Но если Рьян просителя хоть сейчас перекинул бы через забор, как, верно, тот и попал во двор, то Рад добродушно пригласил:

– Садись с нами да рассказывай, с чем явился. Чего пыль вытирать?

Йага надулась: пыли в доме никак быть не могло, она только перед баней все вычистила! Пацан упрашивать себя не заставил, тем более что и сам уже косился на колбасу. Напихал полный рот и попытался объясниться:

– Муа пшашаны фа фефмой! Фефуфа фафал…

Кожевник положил ему на плечо широкую длань:

– Ты прожуй для начала. Куда спешить-то?

Малец же замотал вихрастой головой, с усилием проглотил и затараторил:

– Нет! Надо прямо сейчас! Дедушка бороду рвет, сестры голосят! Лекарка треба немедля! – Он вскочил и кинулся к дверям, но, когда понял, что за ним не спешат, вернулся и потянул ведьму за край юбки. – Очень-очень надо! Не то Светла помрет! Дед велел бегом бечь!

Рад закинул ногу на ногу.

– Ну что, лекарка, пошла о тебе молва! Теперь отбою от просителей нет, – хмыкнул он.

А Рьян подозрительно спросил:

– Куда бечь-то?

– Как куда? Домой! – Пацан едва по лбу себе не постучал. Вот же непонятливые!

– Ну?

– К жрецу!

Йага сбледнула.

– Дед твой – жрец?

– Ну да! Государыня ведьма, ну пойдемте! Дюже треба!

Пританцовывая на месте от нетерпения, мальчишка не забывал таскать со стола и изничтожать колбасу. А ведьма подумала-подумала да и поднялась. Рьян ее к стенке прижал, когда ходила за лукошком со снадобьями.

– Совсем рехнулась?

Она оставалась такой же бледной, но желтые глаза сверкали строптиво.

– Там человек умирает. Что мне, сиднем сидеть?

– И что тебе до того человека? Родной, что ли, кто?

– Может, и родной, – непонятно отозвалась колдовка.

– Жрец тебя, дуру, зовет! Жрец! Понимаешь? Да он спит и видит, как бы тебя со свету сжить!

В поисках поддержки Рьян глянул на Рада, но тот поднял руки, мол, разбирайтесь сами. А Йага все о своем:

– Меня о помощи просят. Неужто откажу?

– А когда я прошу, отказывать можно?

Рьян ляпнул, не подумав, но Йага поняла по-своему и покраснела.

– На суде дед меня оправдал, значит, и без суда не навредит. А ты, коли боишься, пойдем со мною.

– Да уж конечно! – вырвалось у проклятого прежде, чем он сообразил, что девка вновь его переиграла.

– Пирожки только… Рад, проследи!

Усмарь похлопал себя по выпуклому животу и счел, что пирожки в него еще вполне влезут. Пообещал:

– Не забуду.

Пришлось Рьяну сцепить зубы и плестись к жрецу. Кто, окромя него, ведьму оборонит?

Нынче снег снова сменился промозглым дождем. Морось падала медленно, почти висела в воздухе, потому сырость пробиралась в сапоги, под телогрею и гладила грудь. А быть может, вовсе не потому холодело под рубахой, может, северянин и впрямь испугался. Да ну, враки!

Пацан примчался не один, а с возничим. Правда, последний ждал их на соседней улочке: не дай боги, поползут слухи, что колдовку повезли к жрецу! Нечистую девку стоило бы из города погнать, а лучше сдать Посаднику, не то что о помощи просить. Но просили. А как? Нужда заставила.

– Головы токмо укройте, – посоветовал возничий. – Чтоб не опознал кто…

Лошади обеспокоились, унюхав зверя, шарахнулись от проклятого, заржали, но сразу получили по крупам за шум. И постучали копытца по чистенькой мостовой – самой короткой дороге, которой в непогодь пользоваться строго воспрещали. Да мало кому и надо было: все сидели по домам, готовились к празднику. Светились теплом окна, струился дымок из труб, доносились откуда ругань, откуда смех со звоном посуды. Рьян в который раз проклял себя за нелепые надежды, но все ж обнял свою лесовку, а она доверчиво прижалась к нему. Храбрилась… а все одно меньше всего хотела вновь встретиться со жрецом. Вот и что с нее взять?

– Приехали!

Вихрастый выпрыгнул из повозки и придержал распахнутые ворота. Словно и не жрецов внук, а самый обыкновенный мальчишка на побегушках. Не побрезговал он и возничего поблагодарить, Йагу же схватил за руку и потащил. Рьян не отставал.

Двор уже был им знаком. Вот здесь Малка кричала, что надо избавить Чернобор от ведьмы, а тут горел божий костер и Рьян оставил кусок кожи. Северянин беспокойно почесал ладонь, хоть та и зажила уже без следа. Дверь открыли прежде, чем они постучали. Отворила запыхавшаяся женщина с красными глазами, толстая, отекшая и оглушенная бедой.

– Мама!

Вот те раз! Жрец не просто внука гоняет, как холопа, но еще и дочери дозволяет в одиночку гостей встречать. Впрочем, скоро стало ясно, что все домашние были при деле. Носились с черепками и полотенцами няньки, таскали воду мужики.

– Туда, туда! Скорее!

Тетка едва справлялась с одышкой, а подняться по лесенке на второй этаж ей и вовсе удалось, только передохнув посередине. Сын дважды успел сбегать наверх и обратно и доложить, что колдовку ждут. Ох и не к добру вся эта суета! Едва переехав в Срединные земли, Рьян усвоил: коли дома царит беспокойство, жди беды. А Йага идет себе и идет. Твердо, уверенно. Не то смелая, не то дурная.

Проводили гостей до светелки, единственной во всем доме комнатушки, где не шумели. Впустили. И ведьма замерла на пороге. Пока проклятый оттеснил ее и сам заглянул внутрь, успел таких ужасов напридумывать, что хоть сразу в Тень собирайся! Ошибся. Ничего такого страшного в светелке не было. Закрытые плотными занавесями окна, несколько светцов, жрец в домашней одеже, низко опустивший голову и упирающийся лбом в сцепленные ладони, и кровать, широкая, с мягкой периной.

Старик поднял взгляд, и лишь тут Рьян понял, каким усталым, худым и дряхлым тот был. Под красными от слез глазами залегли глубокие тени, морщины располосовали лицо, а ночная рубаха не скрывала тощих ног и острых коленок.

– Посылал за ведьмой, что ли? – грубовато поинтересовался северянин.

Йага же спрашивать не стала, сразу метнулась к кровати. Там, в перине и подушках, тонуло худенькое тельце, и кто, как не колдовка, почуял бы бо лезнь. Рьян тоже приблизился, недоверчиво косясь на деда, и только тут понял, отчего лесная хозяйка запнулась в дверях.

В кровати лежала мертвянка… Нет, не так. В кровати лежала та, кого среди живых быть не должно: мало не весь Чернобор видал, как жрец самолично чиркнул ей по горлу кривым ножом. Однако ж хоть и была девка бледнее трупа, но дышала. Впалая грудь медленно поднималась и опускалась, а в горле при каждом вдохе рождались булькающие хрипы.

– Щур, протри мне глаза!

Рьян едва сдержался, чтобы не поплевать через плечо и не обернуться трижды вокруг оси. Развелось нечисти! Жрец же разомкнул пересохшие губы.

– Всеми… – голос сорвался. Он замолчал, переводя дух, но собрался и продолжил: – Всеми богами молю, ведьма, коли правда есть в тебе сила, о которой люди врут, излечи мою младшенькую. Я тебя на суде оправдал, так отплати добром!

Вот оно что, стало быть. Вовсе старик не справедлив и не умен без меры. Не прикинул, что лекарка в Черноборе хоть и не одобрена Посадником, а человек полезный. Всего-навсего хотел, чтобы за колдовкой имелся долг. Что же, по его и вышло. Йага не соглашалась и не отказывала. Она на мужчин вовсе внимания не обращала. Забралась на кровать и то щупала жилку на шее девки, то шептала над ухом: не то ворожила, не то утешала. «Не соглашайся! – хотел вскричать Рьян. – И ей не поможешь, и себя погубишь!» Но девка тяжело закашляла. Жрец встрепенулся, а ведьма помогла больной поворотиться на бок, чтоб не захлебнулась розовой от крови мокротой. И Рьян промолчал.

– Дочка моя… – прошептал жрец едва слышно. – Младшенькая. Любимая. Они с сестрицей весной, в оттепель, захворали. И с тех самых пор…

– С сестрицей?

Ведьма уложила девку, подоткнула подушек под спину, чтоб она могла полусидеть. Та хотела поблагодарить, но снова закашлялась.

– С близняшкой… – совсем уж тихо закончил дед.

Ох и умеют Свет с Тенью шутки шутить! Не мертвянка умирала от легочной болезни, хоть и походила на жертву Небу, как одна капля воды на другую. Впрочем, почему как? Что дождевые капли сестрицами родятся, что эти. И ясно, что любимые! Девчушки были совсем молоды, последнее счастье старика. Оттого всех домашних он гонял почем зря, держал в черном теле, а близняшки были белоручками, всегда празднично одеты и в новеньких сарафанах. Оттого еще страшнее, что жертву жрец принес своею рукой.

Йага, не глядя на Рьяна, скомандовала:

– Лукошко дай!

Рыжий подчинился. Он следил за ловкими загорелыми пальцами, что отмеряли да смешивали снадобья, тяжело заталкивал в грудь затхлый воздух и злился так, что звенел колдовской нож, а вдоль хребта пробивалась жесткая шерсть.

– Спаси ее, доченька! Хочешь, на колени встану?

Жрец ждать не стал, сразу бухнулся на пол, а северянина вдруг прорвало:

– Спаси?! Спаси?!! А что ж ты эту, как и сестрицу ее, Небу не отдашь? Или выбрал себе одну любимицу, а остальных можно и сгубить?

Ведьма скрипнула зубами. Она жрецу не пеняла, но ясно, что спросить хотела то же самое. А старец взвыл и уперся лбом в сапоги северянина. Нет, не только домашних он держал в черном теле. Себя жрец тоже не щадил. Да какой жрец? Усталый, напуганный старик!

– Сама меня упросила… Сама… Ты, чужак, небось думаешь, что я жесток без меры? А я дочерей как зеницу ока берег! Да боги иначе рассудили… Светлушка первой на свет появилась, покрепче была. Она и болезнь переносила стойче. Все уж было решили, что Тень миловала. А Ладушка… – Дед подполз к кровати и прильнул губами к исхудавшей руке дочери. – Ладушка уже тогда жить не желала. И завела песнь, мол, не должна была рождаться. Мать-то их родами померла. Светлушку вытолкнуть сумела, а Ладушку… – Жрец вздрогнул. – И вбила, дуреха, себе в голову, что коли мать за нее жизнь отдала, то и она должна сестрицу спасти. Не я вел ее на жертвенный воз. Всей семьей упрашивали передумать. А девка как закричит: по-людски не хотите, так я к нелюдям отправлюсь! Не удержите! И ведь не удержали бы… Я тогда не за урожай богов благодарил. И не о достатке Чернобора печалился. Я потому лишь старый обычай вспомнил, что Ладушка вместе со мной о спасении сестрицы молилась.

Еще недавно Рьян цинично хмыкнул бы, мол, старался-старался, а не помогло! Но не теперь. Без того старику худо. Не ровен час, сам к Небу отправится с горя.

Йага бережно мазала грудь Светлы растиркой, по капельке вливала бурое зелье из крошечной кубышки.

– Что ж сразу ведьму не позвали?! Ладно меня в Черноборе не было, ну так всем же известно, что ма… старуха из лесу кого угодно спасет!

Дед глянул на нее волком.

– Как можно?! Ладно простой люд! Темные, не разумеют… Но мне, жрецу, ведьму просить?! А ежели Посаднику доложат? Да лучше сразу в петлю…

«Или дочь угробить», – мысленно закончил за него Рьян.

То же самое, видно, подумала и Йага. Но вслух сказала:

– Теперь как бы не поздно…

Жрец стиснул запястье лесовки. Узловатые пальцы держали цепко. Он этими пальцами почти век держал власть в Черноборе, неужто не принудит лекарку сделать по-своему?

– Нет у меня другой надежды. Нету! Хоть что хочешь делай: хоть темных богов призывай, хоть колдовство свое поганое твори! Спаси Светлушку, ведьма! Светом и Тенью, щурами заклинаю, спаси!

Кто б не испугался одержимого старика! Йага с усилием сглотнула слюну, кинула взгляд на Рьяна и, ободренная, предупредила:

– Снадобья вот, забирай. Не жалко. По капле давай, не больше. Но часто. И растирку возьми. Но если силы твою дочь покинули, тут уже ничто не поможет. – Она убрала за уши волосы Светлы, некогда золотистые и густые, а нынче мокрые от холодного пота, тусклые, безжизненные. – Я людей из Тени возвращать не умею. Коли она сама не захочет спасения, то никакая ведьма не поможет.

– Конечно, доченька! Все сделаю, как велишь! Желанным гостем всегда будешь, в ножки кланяться прикажу…

Долго еще лесовка шептала над больной тайные слова. Уже и ночь успела войти в свое право. Тогда только она закончила, когда Светла смежила веки и тихо, глубоко задышала. Впервые с весны, на радость отцу, без хрипов. Рьян же все это время буравил жреца недобрым взглядом. Не случилось бы беды…

Наконец ведьма потерла сонные глаза и пообещала:

– Завтра поутру приду. Посмотрим…

– Ну как же завтра? Я уже и домашним велел покои тебе приготовить! Темень на дворе…

Но Рьян уперся:

– Завтра. Ей надо зелье сварить… какое-то. Без него никак.

Ведьме у жреца гостить, придумал тоже! Да на нее здесь балка с потолка свалится, сами стены сомкнутся! Жрецы и ведьмы хоть и молятся одним богам, но так по-разному, что ужиться им нет никакой возможности!

Лесовка пикнула что-то, но Рьян потащил ее прочь, от греха подальше.

– Завтра! – строго повторил он, когда путь им попытались преградить дюжие молодцы, что водили деда под локти.

Только за воротами северянин вздохнул спокойно. Ровно из колодца вырвался, право слово! Вздохнул и тут же накинулся на колдовку:

– Ты знаешь, что он с тобой сделает, если девка не выживет?! Зачем согласилась?!

Йага пожала плечами:

– Ну так если б я отказалась, она не выжила бы точно…

Рьян стиснул зубы. Он ведь сам склонился пред ведьмой, всего себя ей отдал. Спорить с ней бесполезно, только оберегать да ругать иногда. Но все ж оставаться подле нее бессловесным зверем, не разумеющим в человеческих делах, было легче.

Сначала казалось, что дождь унялся, однако скоро стало ясно, что он лишь замер, как волк перед броском. Редкие крупные капли бусинами серебрились в волосах дочери леса. Она поймала одну на язык и улыбнулась, подставляя мороси щеки. Ощупью нашла ладонь Рьяна, и тот мигом растаял.

– Можешь сходить со мной кое-куда? – попросила Йага. – Одной боязно…

Заворчать бы. Хорошенько выдрать за то, что жрецу не отказала. Вскинуть на плечо и бежать из Чернобора прочь, пока не разразилась страшной бурей туча, сгущающаяся над ними. Но желтые звериные глаза сияли в темноте, а пальцы обжигали, как уголь.

– Пойдем, – кивнул Рьян.

Идти пришлось недалече. Уже скоро Йага свернула в заросший бурьяном двор. Высокий сухостой мешал пробираться, одежа мигом промокла, а репьи цеплялись за штаны. Но ведьма не отпускала ладони проклятого, словно набиралась смелости от этого прикосновения, и он покорно следовал за нею.

Дом был сущей развалюхой. А и каким еще ему быть в таком-то дворе? Крыша провалилась в нескольких местах, ставни где висели на честном слове, где уже догнивали на земле. И только кораблик на коньке, вырезанный неизвестным мастером, был как новенький.

– Зачем нам сюда?

Йага крепче сжала его руку, решаясь.

– Я и сама не знаю, – призналась она. – Но очень нужно.

Обыкновенно в заброшенных домах двери приходят в негодность первыми. Разбухают, застревают в проеме или, напротив, усыхают и болтаются на ветру, как неприкаянные. Но эта открылась легко, лишь оповестив мышей о незваных гостях скрипом. Пустотой и отчаянием дыхнула на них изба. В иное жилище войдешь – тестом пахнет, глиной, кислыми щами. Тут же обострившееся чутье иное донесло проклятому.

– Живет здесь кто-то, – заметил он.

Йага прочертила тонкими пальцами борозду в пыли на столе, тронула холодную печь.

– Навряд…

– Живет.

– Жил когда-то… – тихо проговорила колдовка, словно боялась спугнуть нагнувшуюся над нею тень прошлого.

Она подняла и осторожно сложила валявшиеся на полу ложки, поправила сбитое покрывало на ларце. Диво, что не разворовали да не вынесли остатки имущества! Не иначе дом жреца поблизости спугнул жадных до чужого добра горожан. А быть может, о доме шла дурная слава: обойди стороной, не то Лихо пересядет к тебе на шею! Крысенок, вылизывающий грязную плошку, лесовки не испугался. Только вперился в нее круглыми черными глазками да недовольно чихнул, когда унюхал Рьяна.

А ведьма исследовала каждый закуток, тронула каждую прохудившуюся корзинку. Искала что-то, что сама назвать не умела. Дошла и до угла за печкой, потянула оттуда край лоскутного одеяльца… и отбросила, ровно укусил ее кто. Рьян уронил лукошко с лекарствами, кинулся к Йаге, а та стояла, закрыв ладонями лицо, и тяжело дышала сквозь сжатые зубы. Перед ведьмой лежала всего-навсего детская колыбелька. Веревка, за которую кроватку привешивали к потолку, была не то оборвана, не то разгрызена, в люльке лежали тарахтушки из дерева. Рьяну нравились эти детские забавы. Наполненные сухим горохом, они гремели на весь дом, и так тепло делалось от этого звука! Так по́лно! У него в младенчестве вместо такой был маленький меч, как и подобает сыну конунга, чтобы с рождения мог защитить себя от злых духов льдов.

Из проклятого утешальщик был никудышный. Да и не дело мужу утирать бабские слезы! Морду кому набить – это запросто. Но здесь-то на ком зло сорвать? Он неуютно поежился и тронул ведьму за плечо. Осмелев, погладил по волосам, а там и обнял. И она прильнула к нему, доверчивая, дрожащая. Забралась ладонями под рубаху. Они впервые были холодны, как снег.

– Это мой дом… – Судорога скрутила ее тело, горло перехватило. – Дом моей… женщины, что меня родила.

Ох и худо стало молодцу! Знал бы – нипочем не пустил сюда колдовку! А теперь что?

– На что тебе это?

Йага отпустила его и села на корточки рядом с люлькой.

– Матушка сказала, что я сама виновна…

– В чем?!

– В том, что лес меня не принимает, что меня рвет надвое. – Она тоскливо позвала, будто северянин стоял где-то далеко: – Рьян! Кто я? И лесовкой называться стыдно, и человеком. Где мне место?

Проклятый сел рядом. Долго глядел на колыбельку, а потом накинул на нее упавшее одеяльце и твердо сказал:

– Подле меня. А остальное… приложится.

Йага схватилась за его воротник, и Рьян послушно склонился: поцелует? Но она приблизилась губами к самому рту и завела речь, ласкающую куда сильнее девичьих ладоней:

– Я… Знаешь, я тебя…

Не успела. Рьян взвыл от досады, когда распахнулась дверь, ударилась об стену, и отозвались грохотом посыпавшиеся на пол черепки. На пороге стояло пугало. Лохматое, оборванное. Пугало швырнуло в них пустой горшок и заверещало:

– Твари мелкие! Вон, вон из моего дома! Сколько раз обещала розгами выпороть…

Наперво картинка сложилась у Рьяна – помог медвежий нюх. Запах бабы был знако́м, хоть и неприятен. Его проклятый частенько чуял возле дома Рада, а иной раз и сам сталкивался с нищенкой. И уж не ее ли сбила с ног Йага, когда спасала отца Иваньки от колдовства? Острый слух истребил сомнения: точно так же тогда визжала тетка, рассмотрев желтые глаза колдовки. И нынче, встретившись с ними снова, заорала не тише:

– Сгинь, сгинь! Тьфу! Тьфу, тьфу, тьфу! Мало я настрадалась из-за вашей ворожбы?! Дайте век дожить, оставьте!

Всего больше Рьян молился, чтобы лесовка не поняла того, что только что понял он. Довольно с нее новостей, довольно и печалей. Но это ему надо одно с другим складывать, ведьма же чуяла сердцем. Она поднялась, как старуха, опираясь на плечо молодца. Хотела заговорить, но не сдюжила. Только губы шевелились, беззвучно произнося то единственное, что так и не услышала от дочери несчастная женщина: «ма-ма».

– Пропади, нечистая! Светом молю, пропади! – Женщина упала на колени и горько заплакала. – Нет мне покоя, горемычной, нет спасения… Всюду проклятый лес, всюду глаза эти… Не смотри на меня! Не смотри!

В одном молодец согласился с сумасшедшей: смотреть Йаге на это и впрямь не следовало. Он схватил свою ведьму в охапку и вывел во двор.

Глава 19

Привечание Мороза

Привечание Мороза в Черноборе отмечали шумно. Наперво заходили поклониться соседям, спрашивая, не стучался ли Мороз в ворота́. Ясно, что требовалось отпираться, пусть уже и не раз на город успел лечь и вновь растаять снежок. Тогда хозяйки обменивались свежими пирогами с начинкой и просили угостить батюшку, коли навестит.

Пирогов еще с вечера Йага напекла вдосталь. Шутка ли, два здоровых мужика в доме, и оба работают, себя не жалеючи! И пожрать оба тоже не дураки, да. И хоть Рад, присматривая за выпечкой, успел заодно ее и проредить, возвышалась на огромном блюде горка румяных кругляшков. Но все одно лекарка не ожидала, что к ней тоже начнут заходить на обмен. Прежде народ сторонился ведьму – чутье неладное подсказывало. А после суда зачастили. За примочкой из травок, за зельем, да и просто поболтать. Девки помоложе все больше за последним. Выведывали, откуда колдовство взялось, просили совета, как приворожить милого. И Рьяну угощения приносили. Северянин обыкновенно брезгливо кривился и отвечал, что не голодает, а Йага втихомолку злорадствовала.

Первой в праздник, так уж вышло, заявилась Малка. Рьян впускать ее не хотел, но Рад погрозил кулаком.

– Ты что же, Ржавый, хочешь, чтоб в моем доме Мороз обидели? Ну-ка распахни ворота пошире!

Скандалистку северянин завел в кухню лично и стоял, уперев руки в боки, пока та не засобиралась восвояси. Малка-то ненадолго заглянула. Дело у нее было простое.

– Здравствуй, хозяюшка! – Она низко поклонилась, погладив пальцами пол, – большое уважение! – Не стучался ли тебе в ворота Морозец?

Йага тоже отвесила поклон и мотнула головой.

– Нет, соседушка, не стучался.

Малка показушно всплеснула руками:

– Ой, а мы-то ждем его! Коли к тебе первой заглянет, соседушка, не передашь ли гостинец?

От одной хозяюшки к другой перекочевал большой румяный пирог с рыбой. Йага в долгу не осталась и одарила Малку своим угощением. Та приняла и бережно завернула в белоснежный платок. Потопталась на месте и выпалила:

– Прости меня, Йагушка! Сердце материнское редко подсказывает правильные слова, наговорила я про тебя лишнего. Ты уж не серчай. И… спасибо.

Поклонившись еще раз, Малка убежала прочь, но Йага заметила, что краска залила ей все лицо.

– Чего это она? – Рьян едва успел дверь придержать, иначе баба налетела бы прямо на нее.

– Да я это… – Йага отщипнула от пирога маленький кусочек и закинула в рот. – Сглаз с ее сынка утречком сняла. Ходила к колодцу, а он там девчушку какую-то вытаскивает. Не удержала ведро и в воду – бух. А тот… с ячменем который… ну спасать! Заслужил, что уж.

– Добрая ты слишком, – проворчал Рьян.

А Йага виновато улыбнулась:

– Не добрая. Справедливая.

Второй заботой в день Привечания Мороза было украшение избы. Оно хорошо бы заранее взяться, но колдовка весь вечер провела у жреца и еще до рассвета вновь отправилась к Светле. Девка быстро шла на поправку и на этот раз даже узнала избавительницу. Поговорить сил не было, но кивнула приветливо. Поэтому продевала нитку в сушеные грибные шляпки и развешивала косы лука по стенам лесовка сегодня. Вот, гляди, батюшка Мороз! Подготовились к твоему приходу, достаток у нас! До весны не оголодаем!

Она стояла на скамье на цыпочках и тянулась что есть мочи, но никак не могла достать до высоко вбитого гвоздика, чтобы зацепить нитку. Вот вроде почти, почти… И с грохотом свалилась, а грибные бусы поверх. И только тут Йага заметила, что в кухне была не одна. И ладно бы Рьян едко пошутил о ее неуклюжести или Рад грубовато спросил, не отбила ли она чего важного. Нет, оба мужчины, как и полагается, трудились во дворе. Если хорошо прислушаться, то можно разобрать их привычные переругивания.

Гость был ой каким нежеланным! Перед ней стоял Боров. Глядел на колдовку сверху вниз и пощипывал подбородок, на котором, как и на голове, плохо росли волосы. Позади маячил холоп, готовый кинуться исполнять любое приказание.

– Ну здравствуй, ведьма, – поздоровался купец. – Йага, стало быть.

Девка не ответила. Поднялась, отряхнулась, намотала на локоть украшение.

– Что молчишь? Немая, что ль?

– Рада позвать? – выдавила наконец она.

А Боров расхохотался:

– Ну зачем же нам Рад? Мы с тобой и вдвоем потолкуем. Ты ж, никак, говорить умеешь.

– Умею, да не со всяким стану.

Боров вразвалочку прошелся по кухне, сел за стол, без спросу взял пирог, надкусил и долго вдумчиво жевал.

– А вот это ты зря. С полезным человеком разговаривать надо. Ходи-ка сюда, – приглашающе похлопал себя по колену. – Ну?

Лоб у Борова лоснился от пота даже в нынешние холода, в расстегнутом вороте курчавилась черная поросль, а начищенные сапожки что-то угрожающе выстукивали каблуками.

– Не нукай, не запряг, – фыркнула Йага. – Я всего-то девка глупая. Рад не велит мне о делах судить. Лучше я все же его кликну.

И попыталась выскользнуть на улицу, да холоп преградил дорогу. Эх, девка непуганая! Ругал ее Рьян, ругал, а так и не научил на засов запираться! Она и не стала – праздник же. Кабы знала, кого Лихо к ней приведет, вовсе бы дверь заколотила!

А Боров, довольный собою, откинулся назад и спросил:

– Ты, Йага, верно хочешь свою грамотку вернуть? Ту, что от Посадника.

Йага, признаться, не слишком-то того хотела. И так к ней светлые боги ликом поворотились. Зато Рьян не забывал бурчать всякий раз, как речь заходила о купце. Мол, не собирается отдавать бумагу. А ну как еще кому предъявить понадобится?

Молчание толстяк понял по-своему.

– А коли так, – он пошире расставил ноги, и стало видно, что порты хоть и новехонькие, а успели изрядно протереться меж толстых ляжек. Йага брезгливо отвернулась, а Боров помедлил и закончил: – То надобно как следует меня упросить.

Ведьма уронила челюсть.

– Чего?

Боров как ни в чем не бывало устроился поудобнее и пояснил:

– Ну а как вы, бабы, всего лучше просите? Подол приподними, дай тебя разглядеть.

Ведьма покраснела, но на сей раз не от смущения, а от злости.

– Иди-ка ты, пока цел, – процедила она. – Не то сама тебя выкину!

Мужик с сожалением поцокал языком.

– Дура девка, ой дура! Я ж как лучше хочу! Гостинец принес. – С трудом стащил с пальца перстенек с богатым камнем. – А постараешься, так и еще чего заработать можешь.

Будь Боров маленько внимательнее к другим, заметил бы, что волосы у ведьмы зашевелились. Но Боров внимателен был только к своему кошелю, так что, когда Йага ринулась к нему, одобрительно хлопнул в ладоши:

– Ай умница! Ну-ка, покажи, что у тебя под поневой!

И каково же было его удивление, когда, вместо того чтобы одарить его поцелуями, девка вцепилась ногтями в жирные щеки!

Как знать, может, она и вышла бы победительницей. Да холоп («Бдарь!» – запоздало вспомнила Йага имя) поспешил на подмогу хозяину и огрел ее по затылку чем-то тяжелым.

Зазвенело. Не то в голове, не то еще где. Перед глазами поплыло, ведьма покачнулась.

– Бдарь, твою ж! Девку зашиб!

– Да живая… Что ей, ведьме…

– Давай-ка ее на стол. Руки, руки держи! Вон когтищи какие!

Голоса словно бы доносились издалека. Кто-то незнакомый деловито распоряжался ее телом, да и ее ли? Девку разложили на столе, задрали юбку. Боров довольно крякнул и поспешил развязать дорогой пояс на портах.

– Батюшка, ну как можно здесь-то? А ежели кто войдет?!

– Ты рот-то прикрой! На вот пояс, свяжи руки, а то зашевелилась что-то…

Бедрам стало холодно и почти сразу мокро – чьи-то потные ладони тискали плоть. Даже оглушенное тело изогнулось от отвращения, к горлу подступила тошнота, она Йагу и пробудила от забытья. Девка заорала так, что слышали, верно, с другого края дремучего леса. И, услышав ее, Рьян вломился в избу аккурат в тот миг, когда загорелые пальцы проросли черными перьями. Не пришлось произносить заговоры и проклятия, колдовать тоже не пришлось. Потому что проклятый одним звериным прыжком пролетел всю кухню и вцепился в заплывшую складками шею купца. Боров упал навзничь, северянин верхом – и пошла потеха! Кулаки опускались раз за разом, сначала бледные, а потом испачканные кровью. Харя Борова превратилась в ку сок мяса, а Бдарь так и застыл с поясом господина на вытянутых руках. Йага скучать холопа не заставила: выхватила опояску и как стеганет! Привычный к побоям Бдарь тут же скукожился, подставляя ударам спину.

Самую малость опоздал на шум Рад. А как вошел, слов подобрать не умел. Кинулся к рыжему и попытался оттащить от купца.

– Убьешь же! – предостерег усмарь.

– Убью, – согласился Рьян. – Убью! Он Йагу хотел… – И снова посыпались удары.

Рад мельком глянул на растрепанную ведьму, на лепечущего извинения Бдаря…

– Дай-ка пояс. – Ведьма отдала. – На, тварь! – рявкнул кожевник и хорошенько вытянул купца по приспущенным штанам.

Вот тебе и праздничек… Боров насилу ноги унес, да и то унес его, скорее, Бдарь. Едва пуп не развязался от натуги, а не бросил господина! Кабы не Рад, живыми не ушли бы. Еще долго кожевник отпаивал Рьяна брагой, а Йага гладила его по плечу и шептала, что все закончилось. Вот и смеяться али плакать? Тут бы, напротив, девку утешать, а ей хоть бы хны! Привыкла, что всегда есть кому заступиться.

Когда северянин поостыл, а медвежья сила унялась в жилах, он сказал:

– К жрецу пошли. Какой-никакой, а судья. Так просто не спущу.

Рад поперхнулся.

– Просто? Да ты его мало в Тень не спровадил!

– А и стоило!

Тяжело вздохнув, кожевник сел на скамью с ним рядом.

– Ты, Ржавый, не местный. Не разумеешь, как все устроено…

– Да нет, – огрызнулся Рьян, – понял я! Что у вас любой пришлый с улицы может бабу силой взять, и ничего ему за то не будет!

– Не любой… Пойми, Ржавый, Боров – человек непростой. На нем, считай, весь Чернобор держится. И, вот тебе мое честное слово, жрец нипочем его не накажет. Хоть он бабу посреди площади в торговый день… – Рад мельком глянул на северянина и переиначил: – Хоть обкради кого посреди площади, ему только в ножки поклонятся. Жрец его, правду сказать, сам терпеть не может. Но иной раз худой мир лучше доброй войны… Как у нас с северянами вашими. Да и не станет Боров никому жаловаться. Скотина он та еще, а не без гордости. Постыдится, что мы его отделали. И того, что свершить собирался, постыдится тоже.

Словом, проклятого угомонили, хоть и непросто пришлось. То ли праздничная суета повлияла, то ли брага из тайничка Рада, то ли зелье, что Йага втихомолку в ту брагу подлила.

Пришел черед третьего дела. В гости Мороз звали, у соседей спрашивали, пора идти искать. А искать Мороз черноборцы любили всего больше, особливо малые дети, и вот почему. Начиналось все у жрецова дома. Когда старик был молод, он выходил сам, садился в воз, запряженный всенепременно белой лошадью, а коли таковой не находилось, то коровой али козой, и так ехал по городу.

Ныне же его вынесли на сцепленных руках сыновья. Будь селение поменьше, останавливались бы у каждого двора, но в Черноборе эдак и к ночи не управились бы, потому жрец приподнимался в повозке и слабым старческим голосом звал:

– Батюшка Мороз, заждались мы тебя! Выйди, сделай милость!

Из домов спешили нарядные бабы, мужики с рукавицами, надетыми на палки, девки в киках, вышитых серебром, а у кого достатка поменьше, то просто с белыми лентами в косах. А всего больше спешила малышня, ведь у каждой хозяюшки с собою имелась сума с лакомствами. Угощение, знамо дело, полагалось беречь для батюшки, да только он невидим и неслышим! Присоединится к шествию, коли разыщут в каком-то из хозяйств, и пойдет с толпой. А глядеть, прятался ли Мороз среди людей, как раз по сумам и станут: попропадали кушанья, значит, отведал. И уж бойкие детишки старались, чтобы ноша не оттягивала матерям плечи!

Дошла людская вереница и до Радовой улочки. Рьян упирался как мог, но Йага все одно выволокла мужчин на праздник: как не выгулять нарядный кокошник!

Кто-то затянул веселую песню, другой подхватил, солнышко перед закатом выглянуло из-за туч, чтобы вспыхнул холодным светом бисер на очельях. Йага глядела во все глаза: никогда еще разом она такой толпы не видала! И помыслить не могла, что столько народу в Черноборе живет! А уж сливаться в единое живое существо пред могучим Морозом – это ли не счастье! На радостях ведьма сняла сглазы с оставшихся двух мальчишек. Средний, волосатый, как раз семенил рядом с матерью неподалеку. И так старательно открывал рот, подпевая, так светились его глаза в густой шерсти, что колдовка сжалилась. Последний же из троицы, Ждан, шел рядом с Иванькой. Маленький лоточник пытался нагнать Йагу, да раз за разом отвлекался, чтобы помочь пацану. Тот из-за чирьев был едва ли не слеп, и вел его Иванька. И уж коли он простил обидчика, то и лесовке незачем зло держать.

Темнело, и начиналось сущее волшебство. Мороз, верно, и впрямь был среди них, ибо то щипал за нос, то хлопал по щекам, пока не покраснеют. Небо опустилось низко-низко, тучи набухли… Вот-вот задушит селян в своих объятиях хозяйка Тень! Но тут жрец чиркнул огнивом и уронил искру в глиняный горшок с хитрыми дырами в стенках. Поджег лучинку о затеплившийся огонек и запалил второй светец. За ним третий, четвертый и еще, еще, еще… Огоньки поплыли из рук в руки, от них возжигались новые – и вот уже целая россыпь звезд течет по улочкам Чернобора. Когда вышли к воротам, песня вошла в силу, а огоньки сияли, как снежинки под полной луной. Дали горшок со свечой и Йаге. Она несла его бережно, опасаясь обронить. Ну как разобьет ненароком? Ну как ветер задует золотую искру? Но пламень сиял ровно, не чадил и не дымил, а Рад и Рьян по бокам оберегали колдовку и от неловкого шага, и от злого человека. Йага запела.

Песен Чернобора она не знала, зато ведала язык Безлюдья. И язык этот, похожий на птичий щебет, на шипение змеи, на тоскливый волчий вой и жужжание пчел, знаменующее приход тепла, звучал как родной. Дочь леса пела тихохонько, чтобы не мешать звать Мороз, но до каждого донеслись ее слова. Согрели, как горячие бока сосудов, тронули за душу, пообещали, что и самой лютой зимой найдется, у чьей печи скоротать вечер. Песни не соперни чали. Они переплетались и дивно дополняли одна другую, и никто не попросил ведьму умолкнуть.

Когда песня стихла, Йага повернулась к Рьяну что-то спросить, а тот глядел на нее чистыми синими глазами, и огонь в них сиял ярче всех светцов вместе взятых.

– Рьян?

Он хотел сказать что-то, но не сумел. Взял ладонь колдовки, прижал к губам и шел так еще долго-долго, а Йага, хоть и неудобно было удерживать сосуд одним только локтем, руки не отнимала.

Обходя город вдоль стены, раз или два крепким сыновьям жреца приходилось освобождать увязший в грязи воз. Старики быстро устали и замедлились, а сцепившись языками в хвосте шествия, вовсе остановились. Заскучали и дети. Наевшись сластей впрок, они начали зевать и проситься домой, но праздник еще не был окончен.

Сделав полный круг, горожане сгрудились у ворот. Там уже сложили большой костер из сухих поленец. Дрова облили смолой, жрецу оставалось лишь швырнуть сосуд с огоньком.

– С нами ли ты, батюшка Мороз? – спросил старик. Из туч посыпалась мелкая белая крошка. – Хорошо ли мы тебя встретили?

Бабки негромко переругивались, выясняя, раньше али позже о прошлом годе лег белый покров, какому-то без меры шустрому ребятенку отвесили оплеуху, и тот ну реветь! Остальное же было чин чином. Величаво опускались с неба снежинки, звездами сияли огоньки.

– А коли так, и ты будь к нам милостив, батюшка. Проходи в Чернобор, гостем желанным назовем. Да смотри, не засиживайся и не лютуй!

Полетел глиняный горшок, и пламя высоко взвилось над поленьями! Самой туче пузо опалило! Нынче Мороз гость в Черноборе, а стало быть, как и всякому гостю, озорничать ему не след.

Кто опытный, успели плотнее сгрудиться вокруг воза. Знали, что жрец откинет дерюжку и достанет большой кувшин, а сыновья откупорят залитую воском крышку. Первый глоток батюшке Морозу, в костер; второй жрецу; потом отхлебнут сами. А после и все желающие смогут отведать крепкого ягодного вина. Хотя что уж, на всех не хватит. Оттого скоро вокруг повозки свободного места не осталось. Йага же, напротив, увлекла Рьяна в другую сторону.

– Мне тебе сказать что-то надо, – сбивчиво пояснила она.

Она тянула его за собою к опушке леса, а сердце замирало: что еще молодец ответит? Потонули в ночной темноте нарядные девичьи уборы, скрылись за холмами черноборцы, только золотые искры костра нет-нет, а взлетали в черное небо и кружили там, как потерявшиеся светлячки.

Границы бора ведьма не нарушила. Остановилась на полянке в березнячке – уже не людское царство, еще не лес. Нерешительно застыла, удерживаясь на тонком лезвии миров. Можно ведь со всех ног броситься в чащу и забыть город, где не сразу разберешь, кто друг, кто враг, улыбчивого Рада и проклятого с далекого Севера забыть. А можно пойти в Чернобор, в чистую избу усмаря. Сесть под окном с вышиванием и слушать, как мужики обмениваются колкостями. Один – что брат; второй…

Едва касаясь, Рьян убрал густые волосы от ее шеи и коснулся губами. Йага вздрогнула и отошла. Она убежит. Вот скажет то, что зудит на языке, и убежит.

Она повернулась к нему, но очей не подняла, так и вперилась в подернутую инеем траву. Осторожно стянула сапожок, а за ним второй.

– Простудишься, – буркнул северянин и подался к ней, но ведьма жестом остановила.

Да и ни к чему ей уже обувка: там, где сминали траву босые ступни, иней таял, а жухлую безжизненную траву сменяла сочная весенняя поросль. Ведьма горела, и земля отвечала ей жаром.

Йага скинула тулупчик.

– Ты что делаешь?

Голос северянина было не узнать: низкий, хриплый. Не то сдерживаемая ярость сквозила в нем, не то иная сила, которую не способен обуздать муж.

Ведьма потянула тесемки поневы, и юбка соскользнула по смуглым ногам. Рубаха обнажила плечо, ключицы и грудь, легла рядом с остальной одежей. Дочь леса осталась нагой, а Рьян глядел на нее, как в первый раз, и глаза его по-звериному сверкали в темноте.

– Остановись, – взмолился он. – Не подходи, иначе…

Йага подошла, а тропка из молодой травы проросла за нею. Выпускали бутоны цветы, просыпалась мошкара, удивленно выкапывались мыши. На лужайку опустилась весна, а по самой ее кромке валил пушистый белый снег. Он плотной занавесью укрывал влюбленных, глушил звуки.

Она положила ладони на плечи Рьяна и скользнула к груди, распахнула телогрею и прильнула губами к подбородку – куда доставала. Сердце забилось пойманной птичкой. Девка прижалась к его груди, чтобы не глядеть в глаза. Пришло время. Боле некуда деваться. Она выпалила:

– Я тебя люблю!

И зажмурилась, не зная, плакать или смеяться. Грудь молодца стала каменной. Ни вздоха, ни удара сердца – ничего. Ровно умер.

А потом родился заново, подхватил ее на руки и закружил.

Он целовал ее. Горячо, сильно, больно. Все вокруг стало Рьяном. Трава под бедрами, сдавливающий грудь воздух, редкие снежинки, чудом залетающие в их весну и каплями дрожащие на коже.

Девица изогнулась дугой, подставляясь жадным губам, вцепилась в рыжие кудри, и проклятый зашипел от боли и страсти. Синие глаза, руки, губы, трава, воздух – все ласкало ее и было ею. Где-то далеко шуршала черная чаща, а с другой стороны, у городской стены, облизывал угли, извивался пламень костра. И они, та и другой, тоже были ею.

Мало! Боги, как мало стало всего, что наполняло ее! Ведьма ухватилась за плечи северянина, и проступившие на пальцах когти прорезали рубаху. Она оказалась сверху. Прямо когтями рванула остатки одежды, царапая кожу и виновато зализывая тонкие алые борозды, расчертившие рисунки на груди. А он лежал, боясь пошевелиться, вздохнуть боясь от счастья.

– Мой… Мой! – прорычала Йага.

Он сомкнул объятия, прижимая любимую.

– Твой…

Пурга закрутилась в тугой узел, но на поляне царила весна. Взвыл ветер, заглушая стоны. Закачался лес и запел город. Все едино, все! Людье и Безлю дье. Зверь и человек. Лесной огонь и северный лед. Кровь и наслаждение. Женщина и мужчина. Она закричала, а он мигом позже. И мир раскололся на белые пушистые снежинки, а больше ничего не было.

Глава 20

Маленькая смерть

Дай Рьяну волю, он бы вовсе не выпустил лесовку из объятий. Домой нес ее, обессилевшую, на руках, а ведьма доверчиво льнула к нему и щекотала шею кончиками пальцев.

Загулявший Рад вернулся немногим позже них и, застав влюбленных в одной постели, отчего-то болезненно скорчился. Рьян слышал, как усмарь плотнее притворил дверь и на цыпочках ушел в свою комнатушку, а там не то споткнулся обо что-то, не то намеренно свалил. Но для проклятого Рада не существовало. Не существовало ни избы, ни Чернобора, ни всех Срединных земель. Была только Йага, жмущаяся к нему обнаженной кожей и не отстраняющаяся, когда северянин, не в силах сдержаться, ласкал ее, утомленную, ладонями. Она уснула крепко, а он так и пролежал рядом, не веря в случившееся, и лишь раз ненадолго забылся, но во сне привиделось, что дочь леса куда-то ускользает от него, и сон сгинул.

Едва дождавшись утра, Рьян припал к ее губам прежде, чем ведьма открыла глаза. Ну как минувшее забылось, и колдовка вновь напомнит, что принадлежит одному лесу? Но она ответила и не оттолкну ла его ни когда жадные руки сжали бедра, ни когда Рьян навис сверху, ни когда взял ее, с трудом сдерживая бушующее безумие. Она на миг скривилась.

– Больно?

Йага замотала головой и обхватила его ногами.

Когда в светелке стало душно, а Рьян, смахнув со лба мокрые волосы, откинулся на подушки, Йага положила голову ему на грудь. Ноготь чертил дорожку через рисунки на теле, терялся под одеялом и снова повторял узор родовой метки северянина.

– Мне нужно что-то сказать, – начала она.

Рьян рассмеялся и поцеловал ее в макушку:

– Мне твои речи по нраву. Дай только отдохнуть малость.

Она укусила его, чтоб не перебивал, а молодец в отместку шлепнул ее пониже спины.

– Не то!

Ноготь замер на груди, напротив сердца. Давил сильно, как если бы вновь вырос и заострился, что случалось с ведьмой от страха или злости. Но едва ли лесовка то замечала, как не замечала и выступившей капельки крови. Она тихо сказала:

– Когда мы ходили в лес, я просила матушку за тебя…

Мало что проклятый помнил из того похода. Как стал медведем, так из буйной головы разом и выветрились все беспокойства. И, сказать прямо, не сильно он о том жалел. Йага же волновалась.

– Она сказала… Она обманула нас… тебя. Лекарства от твоего проклятья нет. Она лишь хотела Посадникову грамоту получить.

Рьян напрягся. Вот сейчас вырвется наружу зверь: с самого начала ведь чуял, что нет старухе веры! Но зверь сыто дремал.

– Она может не все знать! – зачастила колдовка. – Мы снова призовем Безлюдье… Я смогу, я справлюсь! Однажды оно уже откликнулось на мой зов! Мы спросим и…

Рьян подцепил ее подбородок, заставляя поднять голову, и поцеловал.

– Я знал, что меня не починить, – с улыбкой сказал он.

– Но ты не сломан!

– Сломан. И сломался задолго до того, как сестра прокляла меня. Но… – Он прислушался к себе: правда ли скакнула на язык? По всему выходило, что правда. – Но мне теперь все едино. Я буду рядом. И неважно, зверем или человеком.

Она испуганно вскинулась:

– Что ты такое говоришь?!

– А что. Ты дочь леса, тебе и подавно не должно быть никакой разницы, кем я подле тебя останусь. Или, – он показал зубы, – человек тебе больше угодил?

Она покраснела. Что уж, ночью Рьян расстарался, чтобы ведьма и помыслить не могла ни об одном другом мужчине. Зверь же разве что ноги мохнатым боком погреть сможет.

Она накрыла алый ожог на щеке, схожий формой с ладонью. След стал много больше хрупкой руки.

– Мне обе твои части любы. Только… – румянец стал ярче, – не обращайся больше. Пожалуйста. Я найду способ, обещаю. Просто до тех пор оставайся человеком.

Рьян подумал, что человеком ему и самому быть по нраву, жаль, никто выбора не дает, и, чтобы не расстраивать колдовку, кивнул:

– Постараюсь.

Получив желаемый ответ, Йага повеселела и вскочила. Сначала вроде устыдилась, когда северянин повернулся на бок, взбил подушку и принялся ее нахально рассматривать, но почти сразу бросила смущаться.

Хороша! Стройная, крутобедрая, волосы что густая листва! Вновь захотелось подмять ведьму под себя и не выпускать боле. А она, вон, собирается куда-то… Но прежде, чем Рьян успел спросить куда, дверь отворилась, да с такой силой, что шарахнула об стену. Йага едва успела наготу прикрыть. Однако в комнату никто не ломился. Пихнувший дверь Рад заорал уже из кухни. Да так заорал, как за ним не водилось.

– Чего разлеглись?! День белый на дворе! Я кому за работу плачу?!

Рьян не привык, чтобы его гоняли, как слугу, но, чтобы объяснить это усмарю, требовалось хотя бы порты надеть. Обнаженный по пояс, он вышел к Раду. Сладко потянулся и мирно спросил:

– Случилось что? Еще вон не рассвело, чего буянишь?

Рад сдвинул брови к переносице, насупился и уткнулся в стол. Сжал кружку с простоквашей, та чуть не лопнула.

– А вольно́ вам было кроватью всю ночь скрипеть! – зло бросил он.

– Спать, что ль, мешали? – догадался Рьян. Он хлопнул друга по плечу и сел рядом. – Ну не серчай. Неужто сам таким не был?

Рад процедил:

– Не был. – И зло приказал: – Тюк с кожами в лавку отнесешь. И чтоб я тебя до вечера не видел!

Рьян удивленно моргнул, но спорить не стал. Кружку, правда, выхватил и залпом осушил.

– Что? Мне силы восстанавливать надо, – с усмешкой пояснил рыжий.

Пока северянин примеривался к увесистому тюку, Йага успела одеться да расчесаться. Она подхватила лекарское лукошко и собралась уже выйти за порог, но Рьян закинул сверток кож на плечо и преградил дорогу.

– К жрецу? – помрачнел он.

– К Светле.

– Ну пошли.

Ведьма чмокнула его в щеку и шутливо оттолкнула:

– Что, ты теперь повсюду со мной ходить будешь?

– Буду, – кивнул Рьян.

– И в баню?

Рьян покосился на Рада, убедился, что тот на них не смотрит, и сжал девкину ягодицу.

– В баню особенно, – осклабился он.

* * *

За ночь нападало снега, а Мороз основательно устроился в городе, так что шли в валенках. Рьян дивился маленьким следам, оставляемым ведьмой, и все думал о том, что в лесу они больше пришлись бы к месту. Ранние черноборцы чистили дорожки широкими лопатами, предрассветные лучи сверкали на побелевших крышах, а северянин будто и не шел вовсе, а летел. Ни ноша не оттягивала плеча, ни холод не тревожил. Да и какой там холод? Так, название одно…

Местные нет-нет, а приветливо кивали ведьме. Торговец, которому они принесли кожи, и вовсе кинулся к Йаге, вместо того чтобы как подобает перепроверить тюк.

– Вот что, дочка. – Крепкий мужик переминался перед девицей и смущенно комкал в руках шапку. – Тетка сказывала, ты ей зелье сделала… От… Ну, словом, чтобы до задка часто не бегала… Ты не подумай, это не мне! Тетка просила еще прикупить…

– А у тетки вашей, – ведьма хитро подмигнула, – живот болит?

– Не-е-е. Просто… бегает.

– Тогда пусть вот эту травку заварит.

Купец сунул в благодарность монетку, но Йага отмахнулась: еще она за пучок сухостоя денег не брала!

У жрецова дома вновь пришлось задержаться. Навстречу из ворот выскочили Инвар со своей любушкой. И если первый гордо выпятил грудь и вроде даже выше ростом стал, то его зазнобушка только что не ползла следом.

– Любый мой! Жизнь моя! Свет очей!

О чем молила мужа Добронрава, скоро стало ясно. Поравнявшись с северянином, Инвар охотно поздоровался и сказал:

– А я вот у жреца просил дозволения с женой разойтись.

Добронрава и впрямь пала на колени после этих слов.

– И как, дозволил?

Умеют же пошутить пряхи, что сучат нити жизни! Вроде совсем недавно этот вот мужик с друзьями едва не до полусмерти избил рыжего, а нынче разго варивает, как с добрым другом. И Рьян, вот чудеса, тоже зла на него не держит.

Инвар пожал плечами:

– Кто его знает… Не принял. Дела, мол.

Добронрава воспряла духом:

– Так, может, передумаешь, люба моя?!

Инвар хотел ответить, но вместо этого плюнул в нетронутый снежок, свистнул, подзывая ожидавшую его у ворот суку, и пошел восвояси. Жена засеменила следом, но на почтительном расстоянии: псица то и дело оборачивалась и зловеще рычала.

– Дела… – задумчиво протянула Йага. – Как бы Светле не поплохело.

Стоило переступить порог, как жрецу мигом донесли о гостях. Тот же затребовал ведьму к себе. Рьян нахмурился, а узнав, что его старик не звал и хочет видеть одну лишь колдовку, нахмурился того больше. Ясное дело, одну не пустил.

На северянина старик болезненно скривился, но умело спрятал досаду в седой бороде. По-отечески взяв ведьму под руку, замахал на Рьяна: отойди, не для твоих ушей разговор. Проклятый и не спорил. Все одно медвежий слух до него даже беспокойный стук сердца деда доносил.

Хитрец начал издалека:

– Как живется тебе в Черноборе, колдунья? Обижает ли кто?

Рьян мигом догадался, куда клонит жрец. Йага же второго дна в его речах не унюхала и растерянно захлопала ресницами.

– Хорошо…

– Не случилось ли какой беды? Али ссоры?

Рад Светом заклинал забыть о случившемся с Боровом, не жаловаться. Ну так они и не жаловались, жрец сам спросил! Рьян едва удержался, чтобы азартно не потереть ладони друг об друга. Сейчас ведьма все и выложит! Уж не позволит старик обижать ту, что его кровиночку от верной погибели спасла!

Но Йага мотнула головой:

– Нет, дедушка. Больших ссор не было, а о малых рассказывать без толку.

Будь жрец помоложе и покрепче, он бы заорал на непонятливую девку. Но старик едва шевелил ногами, так что просто потянул лесовку за рукав и прошептал:

– После Привечания Мороза ко мне Боров заходил. – У Рьяна при упоминании ненавистного имени в горле заклокотало, да и жрец с трудом удержался, чтобы не сплюнуть на пол. – Разумеешь, для чего?

Рьян смекнул, а Йага – нет.

– Для чего же?

– Да по твою душу, ведьминскую! Клялся, что ты на его охотничьих собак порчу навела, что они хозяина порвали, что у коров молоко отымаешь.

Колдовка фыркнула:

– Врет.

– Да что ты говоришь? – Старик притворно всплеснул руками. – Ясно, что врет! Да его слово все одно вес имеет! Послушай, милка… – Он тяжко вздохнул, набираясь решимости. – Я и сам Борова терпеть не могу. Но пойми, он Посадников побратим. Попросит – задушат Чернобор налогами, вздумает – вовсе заставят сняться и уйти в леса. А коли подожгут?!

– То ваши с Боровом дела. Я ни при чем.

– Да вот получается, что при чем. Девка ты видная, да и сама то знаешь. И спереди и сзади хороша. Но дура! Зачем нарывалась? Тут кто хошь догадается, чего жирдяй от тебя хочет!

– Перехочет, – процедила Йага.

Рьян сжал кулаки. Нарывалась! Придумал тоже… Что ж теперь, ведьме в хламиде ходить, чтоб никто не рассмотрел под нею красоты? Хотя, надо сказать, мысль пришлась северянину по нраву. Пусть бы и в хламиде, а пред ним – без нее. Да и вообще без ничего… Но от приятной мысли и следа не осталось, когда жрец окатил Йагу просьбой:

– Ты б уступила ему, милка. От тебя не убудет! Не ты первая, не ты пос…

Договорить старику она не дала. Отпихнула его, да с такой силой, что жрец едва не распластался по стене. Ничего, устоял. А Рьян уже возвышался над ним.

– Ты что же это, дед, совсем ополоумел?!

Порвал бы на месте, да Йага прильнула к его плечу, и негодование разом схлынуло.

– Нехорошо подслушивать, – прокряхтел тот.

– А девок под этого ублюдка подкладывать – хорошо?! Да ты знаешь, что он с ней сделать хотел? И вместо того чтоб башку оторвать, ты ему награду предлагаешь?

– А что я могу, что?! – срывающимся голосом закричал старик. – Моей власти в Черноборе не осталось! Для виду тут сижу! Что он прикажет, то и делаю!

Вдарить бы как следует, чтобы зубы в разные стороны! Но не бить же напуганного деда!

– Пойдем, – Рьян потянул Йагу к выходу, но та помедлила.

– Лекарства Светле отдам. А потом… – Она глянула на жреца. Рьяну показалось, разочарованно. – Потом пусть сами.

* * *

В комнатушке больной было свежо. Светла сидела укутанная в несколько одеял и жмурилась от яркого солнца, что светило аккурат в распахнутые ставни. Она с улыбкой повернулась к лекарке, когда дверь скрипнула.

– Едва батюшку упросила занавеси убрать да окна открыть, – пояснила она. – Хорошо-о-о-о!

Девка оставалась болезненно худой, но на щеках играл румянец, а рядом с кроватью стояла плошка с кашей, наполовину опустошенная. Светла поправлялась.

– Морозец вчера приветили, да?

Йага кивнула. Неужто эта девка, воистину светлая, была одной крови со старым жрецом? Глаза Светлы сияли, пока колдовка слушала ей грудь, взахлеб рассказывая о празднике.

– Мы с Ладушкой через год тоже на праздник пойдем! – пообещала больная. – Петь станем! А скоро ко мне сестрицу пустят? А то снится уже, говорит, соскучилась.

– У батюшки спроси, – ляпнул Рьян и тут же пожалел.

Ни к чему едва выскользнувшей из объятий Тени девице знать, что стало с ее сестрой. Не выдержав прямого честного взгляда, северянин отошел к окну, упер ладони в подоконник. Пальцы побелели от натуги.

Светла вздохнула:

– Батюшка говорит, пока не излечусь, нельзя. Заражу…

Йага молчала долго-долго. Наконец выдавила:

– Батюшке видней.

Она не стала бы тревожить Светлу, но та сама заподозрила неладное. Ухватилась двумя слабыми руками за ладонь ведьмы. Дерни как следует – не удержит. Но Йага не вырывалась.

– Батюшка тебя обидел чем?

Рьян напрягся: что еще лесовка скажет? Лесовка только плечами пожала. Какая, дескать, разница.

– Не серчай на него, – взмолилась Светла. – Он за Чернобор радеет! Иной раз может и задеть кого, да не со зла! Когда с Севером воевали, город оборонил. Взмолился богам, чтобы войско мимо прошло, а они послали дождь! Все поля залило – не пробраться! Нас и не задело. А как перед Посадником нас ездил защищать! Земля-то слабо родит, а налог один на всех… Кабы не батюшка, впроголодь жили б!

Йага осторожно влила ей в рот зелье, растерла грудь и спину, нашептала что-то на лоб. Светла сонно зевнула, но продолжила оправдывать батюшку. Каким бы плохим жрецом старик ни был, но отцом, видно, был любящим. Для Светлы. Жаль, не для ее сестры.

Голова больной клонилась набок, веки тяжелели. Девке стоило набраться сил, и со дня на день она поднялась бы. Йага пригладила ей тонкие волосы, довольная проделанной работой, кивнула Рьяну притворить ставни от сквозняка.

– Не надо! – Светла с трудом распахнула глаза, улыбнулась и попросила: – Оставь! Буду любоваться… солнышком.

Когда ведьма выложила лекарства и собралась уходить, девица позвала сквозь сон:

– Йага?

– Я здесь.

– А ты еще придешь?

Ведьма подтянула повыше одеяло.

– Конечно. Только ты выздоравливай, хорошо?

– Хорошо-о-о-о, – не то пообещала, не то счастливо вздохнула Светла.

* * *

Через седмицу Светлы не стало. Йага хотела навестить подружку, но во двор ее не пустили. Только к концу дня дошли слухи, что жрецу пришел черед хоронить младшую дочь. Отчего так вышло, ведьма никак не могла взять в толк. Она металась по светелке, расчесывая руки от беспокойства.

– Я же все сделала, все… Она поправлялась! – плакала она.

Рьян гладил лесовку по волосам и не знал, как утешить. Иной раз спорить с Тенью себе дороже.

– Я обещала навестить ее. Обещала, что приду снова… Рьян, я обещала!

Проклятый прижал ее к себе. Кабы он только мог спрятать ведьму в объятиях от беды! Кабы только мог уберечь… Быть может, Зорка не зря отказывалась выпускать дочь из чащи?

В Срединных землях хоронили странно. Где протекали крупные реки, там отправляли мертвых по воде; где хорошо родила земля, закапывали. Рьян считал, что всего лучше сжечь мертвеца, чтобы по веревке из дыма он забрался в чертоги Золотого бога, но не все народы так разумны, чтобы принять северный обычай. В Черноборе считали, что с дымом дозволено отправлять лишь весточку и жертву богам, но никак не своих родных. Здесь ставили смертные короба.

Последнее пристанище устраивали в стороне от города, на холме. Еще издали виднелись черные ро счерки ларей на высоких курах, подобных тем, на которые опиралась изба лесной ведьмы. Дерево для коробов пропитывали особыми снадобьями, дабы не выпустить смрад. Щели плотно конопатили от всякой живности, о том, как готовили к захоронению тела, и вовсе знали только старики, да не все подряд, а те, кто беседует с Тенью. И жрец, конечно.

Йага ходила ни жива ни мертва. Чуть не выскочила на крыльцо босиком, благо Рьян перехватил и заставил обуться.

– Не надо тебе туда, – завел он опостылевшую песню.

Ведьма точно и не услышала. Позволила усадить себя на скамью и послушно вдела ноги в валенки. Молодец продолжал:

– Только сердце растревожишь. Ты, что могла, сделала. Ну так даже ты с хозяйкой Тени не можешь бороться!

Звериные глаза непокорно сверкнули.

– Может, и могу! Тебе почем знать?

Рьян вздохнул и тоже натянул обувку: не одну же колдовку отпускать! Если Мороз искали по всему городу, то смертный воз постарались провезти скорее, не собирая толпы. Но народ сбежался и сам. Проводить Светлу хотел едва ли не весь Чернобор. Кабы весть не успела облететь заснеженные улочки, можно было решить, будто снова привечают Мороз: была вереница людей, был и воз, и жрец со взглядом, устремленным в неведомые простым смертным дали. И что всего больше разозлило северянина, люди смеялись и пели!

Тоскливые то были песни, хоть и с добрыми словами. Мимо усмарева дома то и дело пробегали раскрасневшиеся бабы с выкопанными из-под снега ростками. Они бережно отогревали корешки под тулупами, чтобы те не погибли и славили жизнь даже в смертном коробе.

На родине Рьяна никто не посмел бы оскорбить умершего веселием. Здесь же обычай требовал иного: черноборцы смеялись, кто-то танцевал на скользких тропках, воз с телом приветствовали, словно новорожденного. Один только жрец не смеялся. Он сидел подле завернутой в алую тряпицу дочери, и казалось, что вот-вот ляжет с нею рядом. Не смеялась и Йага. Видно, тоже считала обычай диким.

Сестры покойной не отставали от людской вереницы, хоть и с трудом тащили наполненные неведомой смесью крынки, братья волокли лесенку. Но живые дети не утешали жреца. Их он гонял почем зря, а вот младшенькие близняшки…

Рьян не заметил, когда ведьма выскользнула из его объятий и догнала воз.

– Дедушка! Дедушка!

Жрец откликнулся далеко не сразу. А как понял, кто тревожит его седины, замахнулся на лекарку.

– Чего еще тебе надобно, ведьма? Мало горя мне принесла?!

Йага опешила:

– Только хотела… Светла хорошей была. Вот…

– А ты ее сгубила, ты! Не уследила, не заметила, что болезнь крепчает!

Рьян подоспел как раз вовремя: к возку спешил Боров. Словно верный друг, а то и родич, он сжал морщинистую десницу жреца, а Йаге велел:

– Поди отсюда, ведьма! Не видишь, человеку плохо!

И нацелился влепить пощечину, но Рьян заслонил девицу.

– А сейчас и тебе плохо станет, – зловеще пообещал он, перехватывая жирное запястье.

– Не надо. – Йага покорно отошла в сторонку, потянув проклятого за собой. – Только драки не хватало…

Боров долго что-то нашептывал жрецу, а Рьян только и думал о том, как бы это оставить в смертном коробе не только почившую, но и ненавистного торгаша. Он бы и крышу сам приколотил, и щели проконопатил. Еще и спасибо сказал бы.

Они влились в человеческую реку, только когда та начала скудеть. Так, чтобы не тревожить скорбящего жреца и не попадаться на глаза Борову. Изобразить радость, как прочие черноборцы, не смогли, ну да от них и не требовали. Йага, не отрывая взгляда, следила, как воз выезжает из ворот, как поднимается на холм и останавливается у покамест пустующего короба. Братья покойной осторожно подняли тело и мягко опустили внутрь; сестры по очереди подошли попрощаться, высыпая из принесенных крынок то, что местные звали угощением для Тени. Засыпанное им тело не гнило, а усыхало, превращаясь в подобие раздавленной на солнцепеке лягушки. Однажды Рьян стал свидетелем того, как подобный ларь развалился от удара молнии. Зрелище, прямо скажем, его впечатлило, лишний раз убедив в правильности северного обычая захоронения в огне.

Заиндевевшие ростки легли на грудь покойнице. Навряд приживутся, но традицию надобно блюсти – телу следует прорасти семенами, знаменуя круговорот жизни. Затем приладили крышу и, наконец, подняли короб на куры. Чтобы в последний раз благословить, жрец попытался доковылять к нему сам, но покачнулся, едва не упав. Тогда сыновья переглянулись и поднесли его на руках. Старик тянулся сухими пальцами к черному днищу и что-то шептал, но что, не слышали ни Рьян с Йагой, остановившиеся поодаль, ни сыновья, ожидающие рядышком.

Когда толпа черноборцев схлынула, чтобы принести требу богам, ведьма не присоединилась к ним. Она приблизилась к ложу покойной, обняла один из брусов, что его держали, и горько заплакала.

Глава 21

Отдарок

С похорон Светлы солнышко не выглядывало, зато снег валил день ото дня больше. Торгаши не успевали убирать его от лавок и ежечасно ссорились, ежели сосед случайно али намеренно кидал лопату-другую под дверь. Вот и нынче насвистывала лихую песнь метель, грозя превратиться в настоящую бурю.

Оно хорошо бы просидеть такой день у печи за вязанием, послушать, какие враки сказывает Рьян о северных землях… Но лекарка, замотавшись в шерстяной платок, скакала по сугробам. Странное дело, но каким-то чудом проведав, что именно Йага врачевала покойную дочь жреца и что та поначалу шла на поправку, черноборцы стали еще чаще навещать ведьму.

– Светлушка давно в Тень собиралась вослед за сестрицей, – по секрету донесла ей Малка. – Никто и не ждал, что до холодов доживет.

Так-то. Вот и разносила лесовка колдовские снадобья по больным. Рьян всякий раз ругал ее, но не перечил – бесполезно. Сегодня Рад запряг северянина за работу, так что отяжелевшее лукошко со снадобьями она волокла сама. Не обронить бы, не рассыпать… А то не видать из-за пурги ничегошеньки, к тому ж эти клятые сугробы!

Потому, когда путь ведьме кто-то преградил, она всего больше испугалась, что перевернется лукошко, и потом только вгляделась в препону. Препона была жирная, почти круглая от надетых друг на дружку одеж. Но плохо заживающие синяки недруга выдали. Йага зарычала, а из кончиков пальцев, прорезая рукавички, выступили когти. Боров поднял руки в мирном жесте.

– Ну-ну, ведьма, я к тебе с добром!

– Твое добро обыкновенно заканчивается плохо, – отрезала Йага.

В паре локтей с руганью прочищал вход к своей лавке торговец, которому Рад поставлял кожи. Мужик он был крепкий, немногим меньше Борова, да только состоял больше из мышц, а не из сала. Вот к нему-то ведьма и завернет! После того как благодаря ей вылечил живот, торговец нередко зазывал лекарку в гости и дарил мелочи вроде резного наперстка.

– Дядька Вал! Дядька Вал!

Узнав, торговец замахал в ответ, мол, заходи. Боров же попытался перехватить девку, но та так на него зыркнула, что передумал и отступил на два шага для безопасности.

– Ну что ты? Кто старое помянет, тому глаз вон! Разве я тебя обидеть хотел? Так, раззадорился малость… Не держи зла. Я тебе весточку зато принес.

– Обойдусь.

– Даже если она о твоем северянине? Ну как хочешь. Бывай.

Боров тяжело, переваливаясь с боку на бок, зашагал к ожидающему его поодаль холопу, но де лал это неспешно, чтобы ведьма успела передумать. Йага прикинула, далеко ли Вал, пошевелила когтями в рукавичке и, мысленно себя выругав, крикнула:

– Ну что там? Враки какие?

Снежная завеса густела, но довольную ухмылку Борова лесовка разглядела. Ой, нехорошая была ухмылка! С такими добрые вести не приносят…

– Оно, может, и враки, да из первых рук. Ты много ли знаешь про своего милого?

– Достаточно.

Ведьма поставила наземь тяжелое лукошко.

– И что же, он обмолвился, как с Севера в наши края попал?

– Не твоего ума дело, но да, рассказал.

– И что его родный отец отдал, чтоб немирье прекратить?

– Сказала же: я про Рьяна знаю достаточно.

Боров задумчиво пощипал редкую бородку.

– А-а-а… Тогда, верно, зря я. Тебе ж и без меня известно, к кому в семью конунг отправил откуп.

Йага не ответила ни да, ни нет. О том, кто стал ему названым отцом, Рьян не упоминал. Но ясно, что не конюх и не пахарь. Поэтому, когда Боров с наслаждением закончил, она и бровью не повела.

– А наш Посадник, побратим мне, если ты не знала, отцом хорошим был. Баловал парня, воспитывал, как своего.

Посадник, значит. Что ж, правда, не конюх.

– И ведаешь ли, как малец отплатил за гостеприимство?

Метель тоскливо заплакала. Вал выругался и воткнул лопату в сугроб: без толку чистить проход, сегодня торга не жди. У Йаги испуганно трепыхнулось сердечко.

– У Мала была дочь.

Когда Боров приблизился к ней, чтобы речи не услышал кто лишний, ведьма не шарахнулась. Она застыла, словно глядела на летящую с полки плошку: вот она целая, а через миг рассыплется на осколки.

– Ее убил северянин.

Осколки, звеня, заскакали по полу.

– Так к чему я. Ты, ведьма, не совсем дура, надеюсь. Надобно мужика твоего сдать Посаднику. Я подмогну, не последний человек. Его сдадим, а тебе милость выпросим. Всяко убийцу дочери мой побратим ненавидит сильнее, чем колдовство.

Уговоры Борова не достигали сознания. Йага только и смогла пролепетать:

– Стану я всякие сплетни слушать.

Она заставила себя повернуться и пошла домой на негнущихся ногах, собирая полные валенки снега. Лекарское лукошко так и осталось на заметаемой метелью тропке.

* * *

Рьян встретил ее, как за ним повелось: зажал в уголке и поцеловал. На миг сказанное Боровом показалось вымыслом. Губы были те же, что она сама не раз искала, ладони оглаживали бедра… Рьян. Ее Рьян! Ее проклятый! Клятый Боров!

Рад мастерил что-то у себя, и то было к лучшему. Не для чужих ушей предстоящий разговор. Ведьма положила руки Рьяну на плечи, и сама не заметила, что крепко сжала ткань. Молодец с готовностью подхватил ее под ягодицы, прижимая к стене.

– Я не то… Ох!

Ну как тут остановишь парня, когда он точно знает, как обнять и где коснуться, чтоб в голове дурно стало?! Она позволила себе мгновение сладкого забытья, а потом что есть мочи укусила Рьяна за шею.

– Эй! Больно же…

Он в недоумении отпустил лесовку, а та поймала его лицо в ладони, вгляделась в каждую черту: в колдовской шрам, в серьги-кольца, в бледную кожу, в синие глаза. Нет! Боров все врет. Не может не врать.

– Ты жил в семье Посадника? – прямо спросила она.

Рьян оторопел. Напрягся всем телом, аж подбородок заострился.

– Да.

– Твоя сестра… та, что влюбилась… Его дочь?

– Откуда? – голос звучал глухо и беспомощно.

– Это его дочь?!

– Да…

Йага выдохнула и стиснула зубы: прижать к себе? Оттолкнуть?

– Ты убил ее?

Огонек в чистых синих глазах померк, руки повисли плетьми. Он глядел на нее жалобно, умоляюще. Зачем спрашиваешь? К чему заставляешь ответить? Почему теперь, когда проклятый жизни без своей ведьмы знать не хочет? Он даже не шепнул, просто шевельнул губами. Но дочь леса разобрала.

– Да.

Метель билась в окна и стонала. Йага глядела на любимого… да, на любимого! Глядела не мигая, силясь испугаться или возненавидеть. Силясь разобрать, о чем кричит трепещущее сердце. Но вместо того слышала лишь звон разбитой надеж ды. Звон заглушал все на свете, хотелось кричать, лишь бы услышать что-то, кроме него. Она зажала уши. Она что-то говорила, но собственный голос тонул в бессильном вое метели. Рот проклятого открывался беззвучно, он ходил от стены к стене, заламывая руки, хватался за рукоять колдовского ножа, а изменившимся зубам стало тесно в человеческой челюсти: проклятье тоже бесновалось. А потом он подался к ней, попытался схватить…

Йага, взвизгнув, выскочила из избы. Пурга ударила в грудь под распахнутой телогреей, запорошила глаза. Йага поскользнулась на крыльце, съехала по ступеням и замерла коленями в снегу. И вдруг принялась рвать серебряную пелену. Когти полосовали метель, вспарывали белое покрывало на земле, снежинки таяли на щеках и катились тяжелыми каплями.

– Йага!

Он выскочил за нею почти сразу. Замер в распахнутых дверях, вглядываясь в пургу, и не сразу догадался опустить взор. Наконец увидел. Сбежал с крыльца, как подрубленный, упал на колени рядом.

– Это не я! Я не желал ей зла, я любил ее! Это зверь…

Ведьма стряхнула его ладони с плеч.

– Но ты и есть зверь. Она не прокляла тебя, лишь вытащила наружу то, что скрывалось под человечьим обличьем.

– Я не желал ей зла! Я… Она была моей сестрой! Посмотри же на меня! Йага, я никогда тебя не обижу! Я люблю тебя!

И осекся, сказав то, чего никому говорить не собирался.

– Я люблю тебя, – повторил Рьян тихо, и слова потонули в свисте ветра.

– Она тоже тебя любила…

Редко случалось такое, что хозяйка леса пугалась. Чаща не страшила ее, не беспокоили болота, оторопь перед большим городом ведьма обуздала, а уж от медведя и подавно не шарахалась. Но сейчас… Йага дрожала от ужаса. И, нет, вовсе не потому, что опасалась за свою жизнь, не потому, что северянин омыл в крови руки, что ласкали ее ночами. Потому что стало ясно то, о чем предупреждала матушка, то, о чем спрашивала подруженька Ива, то, в чем колдунья и сама сомневалась: убийца или нет, он любим ею.

Вырвал девицу из оцепенения Рад. Обеспокоенный криками, он пошел проведать друзей, а застав распахнутую дверь, не на шутку струхнул. Однако оба жильца нашлись во дворе.

– Чего расселись? Давно с горячкой не лежали? А ну в дом! В тепле разберетесь, что у вас стряслось!

Но прежде чем кто-то ответил, раздался грохот. Крепкий забор у усмарева дома и без того ходил ходуном под ударами пурги, но эти удары были иными: отчаянными, торопливыми. Рад нахмурился и отодвинул засов.

В калитку ввалился не человек даже, а комок лохмотьев. В дырах на тонком, не по погоде, платье алела зацелованная морозом кожа, грязные спутанные волосы гуляли на ветру. Не сразу стало ясно, что перед ними женщина, а уж узнать ее и вовсе сумела одна Йага. Да и то не глазами, а ведьмовским чутьем.

Всю выдержку собрала Желана, чтобы заговорить с дочерью. С той, что восстала из мертвых, выжила в диком колдовском лесу, с той, кого должна была оберегать непутевая мать, а вместо того обрекла на вечное одиночество. Она словно бы ждала пощечи ны, а то и чего похлеще. Словно желала расправы. Но прежде собиралась сказать то, чего ради примчалась к дому усмаря.

– Боров упросил жреца взять ведьму. Людей собирают. В Чернобор едет Посадник.

Рад шарахнул тяжелым кулаком по воротам так, что со столбиков посыпался наметенный снег; на острых скулах Рьяна выступила медвежья шерсть; Йага побледнела. Первым очухался усмарь.

– В дом. Живо! Все!

Вроде недавно жила Йага в городе, а имущества накопила больше, чем за все минувшие лета в чаще. Но Рад, будто сам не реже, чем раз в год, бежал, сноровисто накидал в суму теплых вещей и огниво. Грубо содрал с ведьмы приметную вышитую телогрею и почти силой втолкнул в свой тулуп, сверху нахлобучил мужицкую шапку, а волосы под одежей спрятал. Рьяна собирать не пришлось: он и вещей толком не нажил, и понял, что удумал друг, первее.

– По метели следов не увидят… У ворот точно ждать станут, так что идите мимо коровника. Там мальчишки лаз в стене проделали, вы через него…

Йага ни за что не запомнила бы, зато северянин деловито кивал. Наконец Рад замолчал. Сказать нечего, а время терять не след. Неужто все?

Вот уж чего не ждали от огромного кожевника, так это слез. Капли впитались в пышные усы, но Рад как мог ободряюще улыбнулся. Он метнулся к себе в комнатушку и сунул что-то Йаге в руку, затем крепко обнял.

– Береги себя и… его, – попросил он.

В ладони у ведьмы осталось кожаное очелье: наконец-то мастер остался доволен хитрым сплетением узелков. Как раз вовремя закончил работу. Рад взял Рьяна за плечи и долго, пытливо глядел в глаза, но так ничего и не сказал. Только кивнул, словно не прощаясь, и подпихнул к двери.

У выхода замерла забытая всеми в суете Желана. Только теперь стало ясно, как исхудала женщина, как измучилась виною за семнадцать лет. Она наблюдала за повзрослевшей дочерью, а по щекам ее катились не прожитые с нею вместе годы.

Решившись, Желана осторожно, пальцами, поймала край рукава ведьмы и прошептала:

– Не прощай меня. Я и сама себя не простила. Но, если сможешь, не забывай.

Дочь леса и человека посмотрела в глаза матери, а та впервые не отпрянула от колдовского звериного огня. Впервые дочь леса и человека поняла, что принадлежала людскому миру так же, как принадлежит лесу. И не было в ней ни горечи, ни обиды, ни злости.

– Не забуду, – пообещала она.

* * *

Они бежали, не тратя силы на слова, и только тяжелое сбивчивое дыхание давало колдовке понять, что она покамест не отправилась в Тень от страха. Рьян шел позади, подгоняя и закрывая ей спину одновременно. А метель оберегала, прятала за белой завесой, заметала следы. Знатно набрали они в обувку снега, но зато и добрались быстро. Коровник уже темнел впереди, раздосадованные холодом буренки тоскливо плакались на судьбу. И никто, если ему не довелось провести детство в Черноборе, не нашел бы проделанный дурными мальчишками лаз в городской стене.

– Я попробую унюхать, – нерешительно предложил Рьян.

Но каким бы острым ни был нюх проклятого, в эдакую пургу он мог рассказать лишь о запахе печного дыма.

– Не нужно.

Не проведя детство в Черноборе, нипочем не узнаешь всех его тайных троп. К счастью, имелся у них знакомец, который мог помочь. Йага натянула мужицкую шапку пониже, чтобы остаться неузнанной случайными прохожими, ежели таковым взбредет в голову прогуляться в бурю, и свернула в сторону.

Дом маленького лоточника Иваньки славно преобразился с возвращением отца. Подлатали забор, прежде большей частью состоящий из дыр, поправили прохудившуюся крышу. Из трубы тянулся дымок, а печевом пахло на весь двор не только для проклятого, но и для ведьмы. Открыли не сразу: добрые люди в эдакую непогодь по избам сидят, а злых привечать не след. Но все ж отворили. На пороге стоял мужик, которого Йага запомнила исхудавшим и с потухшим взором. Нынче же он и живот наел, и глядел иначе.

– Кто таковы? – строго спросил он.

Но счастливый крик прервал допрос:

– Йага-а-а-а!

Иванька крутился у ног отца, когда тот пошел отпирать засов, он же первым и узнал ведьму, хоть та в одеже Рада всего меньше походила на себя. Попытался втянуть внутрь, но Йага попятилась и присела на корточки.

– Поможешь мне?

Иванька заметно выпятил грудь и победоносно покосился на северянина.

– А то!

– Возле коровника есть лаз в стене. Ты рядом живешь. Знаешь?

– Как не знать!

Тощий, юркий, быстрый, он не спрашивал лишнего и не отвечал на расспросы матери с отцом. Пообещал:

– Скоро вернусь.

Накинул отцовский кожух и был таков. Кто лучше знает все тайные ходы в городе, чем босоногие мальчишки? А уж те, что не один год промышляли мелким воровством, и подавно! Иванька уразумел, что случилась беда, быстрее, чем сообразили Рьян с Йагой. Он провел их сараями, спрятал в заснеженном кустарнике и наконец указал на схрон сухих веток у самой стены. Спросил только одно:

– Ты вернешься?

Дочь леса коснулась его щеки, наклонилась и поцеловала.

– Не знаю.

Глава 22

Пришла беда – отворяй ворота

Они явились быстрее, чем Рад ожидал, и заколотили в ворота так, словно сами были хозяевами. Усмарь сидел за столом в кухне и глядел, как Желана за обе щеки уплетает горячую кашу. Не выгонять же нищенку в метель!

Когда грохот стал нестерпимым, Рад со вздохом поднялся и накинул праздничный кафтан. Холодновато будет снаружи, ну да он удаляться от дома и не собирался. Вышел за порог, а Желана за ним. Он не гнал ее. Спустился с крыльца, широко расставил ноги, скрестил руки на груди и громко басовито спросил:

– Кого нелегкая в эдакую непогодь носит?!

– Отворяй! – гаркнули с улицы.

– Не привык я, чтобы мне указывали. И не припомню, чтобы звал гостей. Кто таковы?

– Отворяй, Рад! Это Боров! При мне жрец! Дело есть!

– С такими, как ты, я дел не веду, – сплюнул усмарь. – А к жрецу завтра поутру сам схожу. Нынче одна нечистая сила может в избу ломиться.

Старческий слабый голос жреца внезапно пересилил и ругань Борова, и свист метели.

– Отворяй. Мы здесь не шутки шутим. Приказываю: отворяй.

Рад и тогда не пошевелился.

– Приказывать мне один Посадник может, а жрец волен богам на меня пожаловаться.

И тогда-то беда постучалась так, что и отворять не потребовалось.

– Ломай, – кратко велел кто-то, и приказ тут же сотряс усмарев забор.

Со второго удара части забора не стало. Над обломками возвышался Посадник Мал. Приехал-таки на зов побратима, не поленился.

Мал был стар, но назвать его дряхлым не решился бы никто. Седоусый и статный, он не отнимал ладони от рукояти меча, и сразу стало ясно, что не раз и не два он пускал его в дело. Он не гнулся под натиском вьюги, как держащийся маленько правее Боров, не боялся холода и вел себя так, словно осматривал владения, по забытью оставленные без присмотра.

– Что же, раз один Посадник тебе указ, то слушай. Ты приютил под своей крышей преступника. По незнанию али по злому умыслу, того не ведаю. Однако судить тебя станут по правде. Тот же, кто у тебя живет, суда не достоин. Пусть он…

– Они! – влез Боров, и Мал поправился.

– Пусть они выйдут к нам и примут справедливое наказание. Это говорю тебе я, Посадник Срединных и оградитель Северных земель, Мал Военежич.

Рад съежился. Да и редко кто не оробел бы пред Малом. Не оробела Желана. Она сказала:

– Преломляя хлеб с гостем, хозяин берется оберегать его от всякого зла. Откуда мы знаем, что ты – не зло? В чем повинны те, кого ты обвиняешь, Мал?

Дерзкие то были речи, хоть и справедливые. Но Желана не страшилась наказания. Глаза ее сияли диким огнем, и мужи из дружины, явившейся с Малом, могли бы поклясться, что сияние то всего больше походило на звериное. Сыновья жреца были здесь же. Когда нищенка подалась вперед, они заслонили отца – такой жуткой представилась им оборванка. Мал поднял руку, воспрещая дружине двигаться с места, и спокойно молвил:

– Достало бы и одного моего слова, но все ж я отвечу. Северянин, которого приютили в этом дворе, свершил страшнейшее зло – он повинен в смерти той, кого называл сестрою.

Нет страшнее греха пред Светом и Тенью, чем истребить родную кровь! А тот, кто станет защищать подобного зверя, сам в грехе измарается. Рад не пошевелился.

– А ведьма повинна в колдовстве! – вставил Боров. – И в подлоге документа! Она выдавала грамотку за Посадникову!

Купец грозно потряс измятым свертком, в коем кожевник узнал тот, что на суде спас Йагу.

– Помнится, ты сам сказал, что грамотка настоящая. Не ты ли, Боров, узнал руку побратима?

Боров запунцовел, а вместо него вперед вышел жрец, отпихнув сыновей.

– Боров узнал руку Посадника, и это правда была она. Но грамота не принадлежала той ведьме, что подала ее. Разрешение было украдено. А я, поверив в обман, допустил проклятую тварь до своей дочери, и ведьма сгубила Светлу! Однажды я оправ дал нечистую, но нынче… Нынче пришел час, когда она заплатит за свои злодеяния.

Рад поднял очи к небу. Метель бушевала, и солнца сквозь густые тучи было не разглядеть. Однако и без солнца ясно, что совсем немного времени минуло с тех пор, как Йага и Рьян покинули город. Если погоня отправится сейчас, а Боров выведет свору охотничьих собак, их нагонят почти сразу. Усмарь пригладил усы и покачал головой.

– Страшные враки вы здесь рассказываете. Будь они правдой, преступникам и впрямь пришлось бы несладко. Однако никто не назовет Рада плохим хозяином, и тех, кто преломил со мной хлеб, я добровольно не выдам.

Он упер руки в бедра, полы распахнутого кафтана развевались на ветру, а Мороз бил прямо в грудь, укрытую одной лишь рубахой. Но уж чего-чего, а простуды Рад не боялся.

– Ну что же, – Мал равнодушно кивнул, – тогда сначала скрутим тебя.

В дружине Посадника обыкновенно ходило две дюжины человек. Однако он выехал тут же, узнав от побратима, что в Черноборе живет северянин и что этот самый северянин подал Борову грамотку… Ту грамотку, которую Мал написал для дочери, ту, что должна была оберегать его кровиночку, ту, что оправдывала единственную из ненавистных ведьм, кого Мал любил… Это не мог быть никто иной. Только Рьян. С Посадником вместе, конечно, не успели собраться все. Из дружины за Малом выехало всего восемь мужей. Но этих восьми с лихвой хватит, чтобы не только подчинить усмаря, но и сравнять с землей его дом. И Рад понимал это не хуже противников.

– Ну добре.

Первого он встретил лоб в лоб, не уступив и пяди земли. Силен был Рад, ох как силен! Не зря даже Рьян не рисковал с ним ссориться. Но и дружина не зря ела за столом у Мала. Миг-другой – и обагрился снег первыми каплями крови. Рад вытер рукавом нарядного кафтана разбитый нос. Ну и пусть пятно останется, все одно не красоваться боле кожевнику в нем на ярмарках!

Воины Посадника одобрительно захохотали.

– В дружину бы шел, а не в кожемяках сидел, силач! – хмыкнул старший из них.

На другой раз его взялись пересилить почти шутя: двое подошли с боков, чтобы заломить руки. Рад позволил им взяться за локти, а затем поднатужился и крутанулся, разметав обоих.

– По добру уходите, – предложил он. – В дом все одно не пущу.

Мал склонил голову набок.

– Что же, ты своему Посаднику перечишь?

– Я своих людей защищаю. Ты, Мал, тоже дружину в обиду не даешь, так?

– Дружина моя в преступлениях не повинна.

– Как же? Разве не ты с дружиной хозяина в его доме неволите?

– Я здесь хозяин! – гаркнул Мал. – И в твоем доме, и в городе, и во всех Срединных землях! Этой твари и всем ее защитникам – смерть! Обнажить мечи!

Нехотя послушались мужи… Добродушному усмарю греться бы у печи, трудиться над любимым делом. Не след ему лежать, зарубленному, в снегу. Но приказ есть приказ.

Они выступили вперед, и тут случилось то, чего никто не ждал. Нищенка стояла тихонечко у крыль ца. Не присматривайся – и сошла бы за груду лохмотьев, а не за человека. Ее Мал и вовсе в расчет не брал: не ворог. И вот, стоило верной дружине отойти от командира, Желана ровно с цепи сорвалась! С разбегу прыгнула на Посадника, обернула его на спину, никто и моргнуть не успел! Чем уж она намеревалась изничтожить Мала, ногтями, прихваченным с кухни ножом или одной только звериной яростью, ведала лишь Желана. И подавно не чаяла она выйти живой из этой схватки.

Мал не зря звался Военежичем. Руки его были быстры, несмотря на прожитые годы, а сила в них скрывалась немалая. Он успел вынуть меч. Обагренное рудой лезвие вышло со спины женщины, а свежая горячая кровь залила Посадника. Но Желана не корчилась и не визжала. Она обвила исхудавшими руками шею Мала и, глядя куда-то в Тень, прошептала:

– Огонек… Огонек…

Нынче несчастная женщина наконец встретилась с любимым. Мал же спихнул с себя тело, выдернул оружие и без всякого чувства обтер лезвие об ее оборванное платье.

– Ну? Мне вдругорядь повторить?

Верная дружина очухалась: приказ никто не отменял. Вот только Желана успела подарить малость времени и дочери, и Раду, уже обратившемуся мысленно к пращурам. И времени этого хватило, чтобы соседка Малка, выглянувшая со двора на грохот, подняла крик.

Поди разберись, справедливый суд свершается али ломают забор разбойники! Наперво надобно всем миром собраться и охранить своего, а там будет видно… И черноборцы собрались. В пургу, в холод. Единой живой силой стеклись они к хозяйству усмаря. Явились и Малка с меньши́м сыном, и Иванька, притащивший отца с матерью, и торговец Вал, и Инвар с верной псицей, и любопытные девицы, захаживающие потрепаться с ведьмой, и все те, кого успела излечить от хвори Йага. Многие успели записаться в должники дочери леса…

И первым, что предстало их взору, стало искореженное Тенью тело беззащитной нищенки. Желана распласталась у ног Посадника, а тот стоял, насупив брови, с мечом наперевес.

– Какого… Рад, не робей! Обороним! – крикнул Вал, бросаясь на подмогу.

Посадник, дружина, жрец… Мало ли кто что кричал в суете. Ясно, что чужаки с мечами напали на всем знакомого кожевника, что поломали ему забор, что убили Желану, которой и так достало бед. И черноборцы того терпеть не стали. Многие полегли бы от Посадниковых клинков. Заглядение, а не клинки! Острые, серебрящиеся, вспыхивающие в надвигающихся сумерках. Но Мал был не только силен, но и неглуп. Он легко перекричал гул голосов:

– Убрать оружие! Держать строй!

А уж в кулачном бою черноборцы могли поспорить с кем угодно! Полетели зубы, волосы и обрывки одежды! Алый дождь прошел над двором усмаря: кому разбили губу, кому расцарапали харю. Малых детей заслоняли, но те все одно лезли хоть раз ударить. А уж как негодовали бабы! Всякая квочка за свое гнездо взовьется ястребом, и эти тоже труса не праздновали! Да и как отступить, когда закадычная подруга уже запрыгнула на спину бородатому дружиннику и колотит того по темени?! Эдак схо ронишься, а потом и обсудить будет нечего! А визг подняли! Тут не то что Борова или жреца, что тщились остановить горожан, не услышишь, тут и собственного голоса не разберешь!

Наконец вытеснили Мала с дружиной со двора. И тогда только, когда шум улегся, поняли, супротив кого выступили. В лицо Посадника особенно не знали, но Боров расстарался, чтоб дошло до каждого:

– …Неблагодарные… тупые… Посадник… глаза-то разуйте!

Теперь уже не стенка на стенку стояли, а словно на каторгу собирались. Черноборцы потупились, смущенно пряча за воротниками разукрашенные потасовкой рожи. Кто-то уже бранился с Радом, кто-то досадливо ругал жену.

Слово взял Инвар. Любитель подраться по поводу и без, он не шибко расстроился. Ни покалеченных, ни тем более мертвых, кроме бедной нищенки, не было. А драка… Да что драка? Размялись малость.

– Прости, господине, не признали тебя! Никто не ждал, что сам Посадник к нам прибудет! Гля: кто-то нашего усмаря теснит… Не разобрались. Не серчай, сделай милость!

Странное дело, но Мал, хоть и мог покарать всех разом, зла не держал. Он сказал:

– Вы преступника оборонять взялись. Известно ли тебе, люд честной, что сей муж укрывает убийцу?

– И колдовку, богам противную! – добавил Боров.

Вал и Инвар, не сговариваясь, выпнули толстяка к Посаднику. Во время драки купец затесался среди своих и нынче тоже стоял с черноборцами. Но быстро стало ясно, что место ему на другой стороне.

– И колдовку. Усмарь знал, что приютил ведьму, но не доложил. Стало быть, нарушил закон. А тот, кто преступника защищает, сам достоин смерти!

Над черноборцами повисла тишина. Что уж, ни один из них не доложил про Йагу. Хотя должен был каждый. Дальше и сами горожане не поняли, когда начали кланяться Посаднику в ноги и просить милости. Не серчай, господине! Тут уж никого не защитишь, свою б голову на плечах удержать.

Рада повязали, а дом перевернули вверх дном. Но оба преступника как сквозь землю провалились. Хитрый кожевник притворно и очень неубедительно удивлялся, что постояльцы куда-то пропали, а прочий люд божился, что не посмел бы прятать дочь леса. Уехал бы Посадник несолоно хлебавши. Может, велел бы молодцам прочесать Чернобор, может, со злости даже Рада высек плетьми, да все испортил жрец.

Пока дружина озорничала в избе, он велел сыновьям подвести себя к Малу. Кланяться в пояс, как подобает, не стал, лишь кивнул, ожидая, когда с ним заговорят.

– Чего тебе, старый? – поморщился Военежич.

Жрецов он любил не многим больше, чем ведьм. Все они от одного семени, и семя то от века гнилое. Но изничтожить колдовство в Срединных землях оказалось куда как сложнее, чем он думал по молодости.

– Они никого не найдут, – коротко сказал жрец.

– Почему же?

– Потому что там никого и нет. – Дед поманил старшего сына и велел: – Накрой Желану хоть чем. Негоже… – И продолжил уже для Мала: – Ведаю, их упредить успели. А станем искать по соседним дворам, нипочем уже не поймаем.

– А ты, старый, как я погляжу, не меньше моего поймать беглецов хочешь.

Морщины обозначились сильнее обычного, снег в седой бороде не таял. Немного осталось старику… Но хоть за смерть дочери он отомстить успеет. Жрец кивнул:

– Хочу.

– И что же посоветуешь?

– В лес надобно. У Борова собаки охотничьи, да ты и без меня знаешь.

Посадник задумался.

– Да не ополоумели же они. На ночь глядя, в метель, в глухой лес…

– Для ведьмы лес – дом родной. И, ведаю, найдет она в чаще приют.

Мал немедля свистнул в два пальца, подзывая молодцев. У него тоже имелась веская причина не упустить беглецов.

Глава 23

Зачарованная чаща

По заснеженному лесу хорошо бы на лыжах… А того лучше вовсе наблюдать за метелью из жарко натопленной избы, потягивая один из тех пряных варов, что готовила колдовка.

Но Рьян пробирался через пургу по сугробам, низко наклонившись, чтобы не запорошило глаза. Ноги в валенках онемели так, что уже не чуяли холода, а из носа непрестанно текло. Кабы не северные ветры, воспитавшие проклятого наравне с няньками, счел бы за благо лечь да заснуть. Ну ее, зиму. По весне б проснулся, как… Молодец растянул губы в горькой улыбке. Как медведь, да.

Йага пробиралась по его следам. Она не жаловалась и не норовила помедлить, но все одно ясно было, что по эдакой непогоди продержится недолго. Повезло еще, что лесной дед и прочие нечистики, не любящие холод, зарылись в землю при первых заморозках. Не то вновь погнали бы колдовку прочь, и тогда схорониться вовсе было бы негде.

Как-то само собой так сложилось, что они выбрали путь в глухую чащу, где обитала Зорка. Не то Йага неосознанно ждала защиты от матери, не то Рьян смекнул, что, ежели дело станет совсем худо, старуху тоже отыщут и убьют. А значит, спасаться надо всем троим.

Еще в роще он попытался незаметно отстать, но дочь леса не проведешь на мякине.

– Ты сдурел? – спросила она.

Рьян вздрогнул. Всего меньше ему хотелось, чтобы это были последние слова, которые он услышит от ведьмы.

– Я… догоню. Ты иди вперед.

– Вот еще! Я, по-твоему, дура или змея?

– Что?

– Ты либо надеешься, что я не пойму, чего ради отстаешь, – пояснила Йага, – либо что пойму и позволю тебе костьми лечь, чтобы меня уберечь. Либо дура, либо змея подколодная.

– Да я только… – Рьян покраснел до кончиков ушей. – Ну не сунутся они в чащу в пургу! Я только убедиться!

– А раз не сунутся, рот закрой и топай! – не выдержала ведьма, и желтые глаза ее вспыхнули так, что перечить разом перехотелось.

Так и вышло, что теперь Рьян шел впереди, а дочь леса следила, чтобы он еще какую глупость не выкинул. Однако худо проклятому было так, что лучше бы он и правда остался на опушке ждать погоню. Как колдовка проведала про Посадника? Ладно про Посадника! Как узнала о сестре?! И не лучше ли было самому рассказать всю правду уже давно…

Она не могла считаться красавицей, но от женихов у Злотки отбоя не было. Черноока и черноброва, к тому ж умна не по годам. Любимое дитя спасителя Срединных земель – мечта, а не невеста! Но Злотка от молодцев воротила нос, предпочитая их обществу заморские книги.

Оно и к лучшему: для единственной дочери Мал подыскал бы достойного мужа сам. Да так, чтобы не только девке по нраву, но и ему полезно. Он всячески баловал кровиночку, не отказывал ни в малейшем капризе, одевал в шелка, хоть и воспрещал уходить из терема, не взяв с собой хотя бы семерых нянек. Да и тогда строго наказывал завешивать лицо плотной тканью. Дружбе пленного, то есть гостившего у них северянина, с дочерью он не мешал тоже. Обычно вспыльчивый, сын конунга становился тих и послушен со Злоткой рядом, а та радовалась, что есть с кем обсудить прочитанные рукописи.

Ходили враки, что Злотка не была Малу родной. А Посадник лишь укреплял их, отказываясь взять жену или хоть наложницу, чтобы родить наследника-сына. Но стоило взглянуть на них рядом, как сомнения рассыпались прахом. Когда-то угольные, нынче же почти полностью поседевшие волосы Мала вились так же, как у дочери, такая же морщинка залегла на лбу, какая имелась у Злотки сызмальства, глаза – темные, тяжелые. Только эти двое могли глядеть так, что тянуло в погреб спрятаться. И родимое пятно под сердцем, но его видали разве что няньки княженки, так что верить приходилось на слово.

Кем была мать девицы, не ведал никто. Знали только, что отправившийся на охоту Посадник пропал давно, два десятка раз сменилась осень. Сыскать его не могли целую седмицу, а вернувшийся с окровавленным седлом конь и вовсе стал предвестником смерти. Но вскоре Посадник пришел в терем как ни в чем не бывало. Пришел пешком и одетый по-простому, но все ж сам, не подложная нечисть прикинулась человеком. Старцы то проверили. Сказал коротко: вепрь ранил, отлеживался в какой-то деревеньке. И больше ничего не говорил. Но к концу года уехал вновь, наотрез отказавшись брать с собой дружину. А возвратился с младенцем на руках.

– Дочь моя, – ласково улыбнулся Мал, и дворовые не посмели перечить.

Так и росла Злотка в холе и неге. Никто не обижал ни словом, ни делом. Даже война с Севером, затронувшая каждого, обошла Злотку стороной: только весточки от отца приходили, мол, скоро домой повернем. Потому она одна не питала ненависти к худощавому рыжему мальчишке, которого привело в их дом противостояние Северных и Срединных земель.

Мальчишка тоже тянулся к ней. Вместе они читали враки про морских разбойников, и Рьян, а северянин звался Рьяном, раз за разом объяснял, что написано неправильно, а на деле все так-то и так-то. Вместе убегали от нянек и лазали по деревьям в саду, добывая сливы, которые, правду сказать, и без того принадлежали Злотке, но добытые были вкуснее. Локоть к локтю они сидели на пирах, а ночами, если случались безоблачные, выбирались на крышу терема, и Рьян взахлеб рассказывал сестре, что в его краях звезды иные и что корабли всегда находят по ним путь домой.

В одну из таких ночей и случилось несчастье. Рьян лежал, заложив одну руку за голову, а второй проводя незримую черту между серебряными огоньками в небе. Злотка же устала сидеть, обняв колени, и вытянулась рядом, прильнула к груди.

– Когда-нибудь мы сбежим отсюда. Ты будешь глядеть по звездам дорогу, а я править кораблем, – сказала она.

Северянин обидно фыркнул:

– Вот еще! Кораблем буду править я!

– А я?

– А тебя за борт кину, чтоб не мешала! – рассмеялся он.

Злотка ударила кулачком в тощее мальчишеское плечо.

– Я сама тебя кину!

– Куда тебе!

Он с легкостью перехватил запястье, Злотка ударила второй рукой, но и ее северянин остановил. И тогда она подалась к нему всем телом и прильнула к губам.

Рьян шарахнулся. Брезгливо плюнул, вытерся рукавом.

– Ты что?!

Злотка же снова подтянула колени к груди.

– Отец мне жениха ищет. А я не хочу жениха. Я хочу тебя…

А было им тогда по пятнадцать зим. Прошел не год и не два, как Рьян пытался отвернуть сестру от преступной страсти. Добром просил, нарочно тискал при ней служанок, на месяцы покидал терем вместе с ненавистным Малом. Но любовь Злотки лишь крепла. И, как водится, довела до беды.

В доме Мала Рьян все ж больше считался гостем, чем невольником. Его не шибко любили, но и не держали в кандалах. Северянин ходил куда вздумается, и подавно никто не думал запирать его опочивальню на засов. А лучше б запирали, право слово! На тридцать три замка, да еще и злого пса сажали рядом! Потому что однажды, когда весь терем уснул, Злотка пробралась в его опочивальню. Сложно ли спящего молодца приласкать? То-то и оно. Злотка приподняла рубашонку, села верхом и склонилась к его губам. Не разобравшись, где сон, где явь, Рьян сначала ответил, обернул девку на спину: мало ли, одна из служанок заглянула? И потом только увидал, кого целует.

Ох и орал он тогда! Последними словами обзывал девку, а та сидела в углу, растрепанная, полуголая, и ногтями раздирала себе щеки. Когда же на крик сбежались люди, никто не посмел заподозрить невинную девицу. Другое дело северянин, рожденный от врага, злым ветром в Срединные земли принесенный… Словом, дальше у Рьяна стала не жизнь, а каторга.

Но этого мстительной девке показалось мало. Стать отца проявилась в ней. Глядела гордо, приказывала корот ко, а уж как строга становилась… И все устраивала так, чтобы северянину свет белый стал не мил. А однажды велела привести его в свои покои. Да наказала, мол, если не пойдет добром, тащите волоком. Так и случилось. Парни, что обыкновенно хранили вход в терем, хохоча, приволокли Рьяна и бросили к ногам княженки. Та махнула, мол, оставьте нас. Сторожа-то были упреждены и оставлять Злотку с северной тварью не желали, но как тут ослушаешься? А когда они покинули покои, Злотка задвинула засов.

Рьян глядел на нее снизу вверх. Разогнуться покамест не получалось: молодцы не упустили возможности поучить рыжего уму-разуму, у каждого нашлось за что. Злотка встала пред ним и долго не отводила тяжелого взгляда.

– Не могу, – сказала она.

– Чего не можешь?

– Отпустить тебя не могу, – признала она и потянула за тесемки плаща.

Плащ оказался единственной одежей, что скрывала ее тело. Остались только браслеты, серьги да какая-то подвеска на груди. Посаженка сказала:

– Ты сделаешь меня своею. Немедля.

Рьян показал зубы.

– А если откажусь? Снасильничаешь?

Она и не подумала смеяться.

– Лучше согласись. Иначе худо станет. Обоим.

– Мне и нынче не весело.

Тогда только понял Рьян, что не из человеческого села Посадник привез дочь. В черных глазах тлело такое, чего у людей быть не может.

– Я колдовством заставлю тебя.

– Не заставишь. Твой же отец тебя на плаху отправит, он ведьм ой как не любит!

Ведьма опустилась перед ним на колени.

– Не бойся его. Он дозволит мне что угодно. Нам дозволит. – Сняла подвеску, оказавшуюся маленьким туеском, и надела на шею северянина. – Только стань моим. Стань моим и раздели со мной все, что имею!

Девичья грудь высоко вздымалась при каждом вдохе, смоляные пряди стекали по плечам. Есть ли на свете хоть один молодец, что сумел бы отказаться?

Рьяну от наготы Злотки лишь стало дурно.

– Ты мне сестра названая. Неужто этого мало?

Она на миг опустила веки. Коснулась ладонью его щеки и ласково-ласково протянула:

– Я больше жизни люблю тебя, Рьян. Но ты моей любви не желаешь. Так будь ты проклят.

Щеку обожгло, как раскаленным клеймом. Рьян заорал… нет, взревел! Взревел, как дикий зверь. А плечам стало тесно в кафтане. Сломались кости в теле, вывернулась мясом наружу кожа, черная ярость затопила рассудок.

А потом была кровь. На полу, на стенах, на шерсти. Смешались в водоворот крики, грохот ломающегося засова, вой отца, потерявшего дочь. Рьян не сумел бы спастись. Да и не захотел бы. Зверь – другое дело. Это он кинул их общее тело в окно, он упал на утоптанную землю двора и несся по улицам, распугивая горожан, тоже он. Рьян же проснулся лишь много времени спустя, в глухом лесу. Он лежал, свернувшись калачиком, под кучей листьев и ветвей, абсолютно нагой. Только на шее остался странный туесок, принадлежавший покойной сестре.

Рьян по привычке потянулся к подвесу на груди, но отдернул руку. Грамотка так и осталась у Борова, и уж не она ли привела Мала в Чернобор? Когда проклятый мыслил расплатиться ею с Зоркой за услугу, всего меньше его волновало, что слух о ведьме с разрешением на колдовство может дойти до По садника. Нынче же… Он стиснул зубы. Нынче он костьми ляжет, но Военежича к Йаге не подпустит. И пусть уж лучше она до старости будет сидеть в чаще, но зато невредимая.

Когда расступились придавленные снегом елки, пропуская их во двор, уже совсем стемнело. И не с первого раза стучащая зубами девка сумела промолвить:

– Избушка, сделай милость…

Избушка томить не стала – поворотилась еще прежде, чем колдовка договорила. А в дверях уже стояла, кутаясь в шерстяной платок, старая ведьма. Седые космы ее развевались на ветру, очи горели желтым печным огнем, и впервые Рьян подумал, что не просто так старуха назвалась Йаге матерью. Все ж таки лес и на ее судьбу наложил колдовскую тень.

– Матушка!

– Живо в дом, – скомандовала карга. – Оба.

Впустила. И на том спасибо. В избе от жара тяжко дышалось, заслонка печи едва не докрасна раскалилась, но Зорка все одно норовила плотнее запахнуть платок, а морщинистые ладони дрожали.

– С бедой явились, – сразу поняла она. – Сказывайте.

И ведь не укорила, не припомнила былых обид. Одно слово – мать! Наперво невзгоды разгребем, а там разбираться станем. Йага метнулась было к котелку в устье, но остановилась в нерешительности. Зорка же фыркнула:

– Ну что как неродная? Знаешь же, где что. Наливай вара, согреемся.

Травяное зелье и впрямь быстро вернуло силы. Рьян хоть сейчас готов был вскочить и бежать дальше. Собственно, он то и предложил:

– Убираться надо. Посадник едет в Чернобор. Не уймется, пока ведьм не истребит!

Зорка вперила в него внимательный взгляд. Долго глядела, не мигая. В глазах ее, по-старчески бесцветных, сновали искры. Вот как спросит, что же привело Мала в город, как выволочет наружу все секреты проклятого… Но не пожелала, а может, попросту не успела заговорить. Избушка вздрогнула от основания и до крыши, ставни распахнулись сами собой, а залетевшие в тепло снежинки дождем посыпались на пол.

Снаружи стояла кривая тень. Казалось, ноги ее срослись в одну-единственную и ушли в землю, а рук, наоборот, было целое множество. Руки эти ветвями-змеями попытались вползти в окно, но Рьян схватил рогач и вдарил по одной. Тварь завыла на разные голоса, и Йага завыла с ней в унисон.

– Дедушко! – Она вцепилась в ухват. – Это дедушко, ты что?!

– А если и так! – Рьян оружие отдавать не желал, но и ведьма не отпускала, так что он завел за спину одно и другое. – Не он ли нас давеча убить пытался?!

Теперь-то он тоже узнал и сплетенный из голых ветвей лик, и корни, уходящие от ног в мерзлую землю. Дед передвигался с трудом, кряхтел, и хрупкие, прихваченные ледком сучья ломались от каждого его шага. Но все ж дед пришел к избе хозяйки леса…

– Злые люди вошли в чащу, – тяжело пропыхтел он. – Упредить… хотел…

Рьян едва рогач об колено не сломал. Не отправятся они в погоню на ночь глядя, как же! Отправились, да, небось, не так, как он с Йагой, а на лыжах и лошадях да с охотничьими собаками! Уж северянин-то не раз видал, как Мал загоняет добычу. И редко когда добыче случалось уцелеть.

– Так огради нас! – Проклятый перегнулся через подоконник, едва не схватил лесного деда за ветвистую бороду, но не дотянулся. – Ты нас в прошлый раз как врагов встретил, так встреть злых людей так же!

И не понял, отчего старик весь скукожился, а сидящие на его рогатой башке вороны укоризненно каркнули. Йага тронула Рьяна за плечо:

– Зима пришла… У лесной нечисти нет больше власти.

– Ну конечно! Так оно всегда и бывает: как силушкой удалой хвастать, так все горазды, а как враги на пороге, так здоровьем слаб! Трус!

– А ты чаго так разволновался, милай? – Зорка одна, кажется, не беспокоилась. Знай подкидывала в печь дров. – Нас еще никто не поймал да не скрутил. И уж не впервой твой Посадник по ведьмовскую душу явился. Небось, договоримся.

– Не знаете вы его…

Старуха потемнела ликом и ответила вопросом на вопрос:

– А ты, что ли, знаешь?

Рьян осекся. Как мечтал он, что однажды покинет Посадников терем, что перестанет скоморохом перед Малом разгуливать. И вот почти удалось, самая чуточка до свободы оставалась – снять проклятье, да и то уже не шибко беспокоило. А Мал его отыскал. И если б за побег простил, то за дочь кожу с него живого сдерет.

– А я знаю, – тихо сказал Рьян.

Он уверенно приблизился к ведьме и вдруг опустился пред ней на колени. Невиданная честь от сына конунга! Лишь однажды стоял он на коленях, пред дочерью этой самой ведьмы. И боле кланяться никому не собирается.

– Матушка Зорка! – Он почти коснулся челом ступней в вязаных копытцах. – Я люблю твою дочь больше жизни.

Йага пискнула позади, и Рьяну стоило усилий не обернуться на нее.

– Так дозволь мне это доказать. Возьми Йагу и бегите. А я, как сумею, задержу погоню.

Колдовка после такой речи в стороне не осталась.

– Вот еще! – возмутилась она. – Опять за меня решать вздумал?

И не покориться ей было невозможно, потому что звериный взгляд, густые волосы цвета дубового корня, каждый жест ее дурманили Рьяна похлеще хмельного вина. Потому он глядел только на Зорку. Обернется – и уже не посмеет перечить.

– Ты старше и разумнее. Ты понимаешь, что всем не спастись. А Мал, если повезет, насытится только моей кровью. Силком тащи Йагу, заколдуй, что угодно сделай, только уведи!

– Да ты вконец ополоумел! – закричала девица.

Рьян не смотрел на нее, так что она вцепилась в его плечо и силой заставила повернуться. На впившихся в телогрею пальцах проступили черные когти.

– Матушка, скажи ему!

Но Зорка отчего-то медлила, и тогда Йага тоже упала пред нею на колени, рука к руке с северянином, и отчеканила:

– Прости беспутную дочь, что прошу у тебя не разрешения, а благословения. Но этого человека я назвала своим мужем в день Привечания Мороза. Отныне мы единое целое, и если погибнет он, погибну и я. Таково мое слово.

Никто не шелохнулся, когда лесной дед доложил:

– Злые люди близко, хозяйка… У них железо…

А Зорка вдруг усмехнулась, показывая шатающийся пенек зуба. Она опустила ладони на темя одному и второму.

– Ишь молодежь… Умирать они собрались. Рано покамест! Еще пожить не успели. Есть у меня задумка, как спастись. – Она пихнула детей в лбы и подошла к окну. – Ну здравствуй, старый, – с непонятной тоской молвила она.

– Сама чать не молода, – проскрипел лесной дед.

– Что же, к зиме совсем силы растерял?

Дед развел руками-сучьями, мол, ничего не поделаешь.

– А ежели ненадолго зима отступит?

Дед резко выпрямился:

– Неужто?!

– Да вот так…

– Не хватит у одной ведьмы сил на эдакую ворожбу. Испокон века такого не случалось!

– А ты мне про ведьм не рассказывай. Спрашиваю: коли весна на ночь придет, подымешь своих лесовичан?

– Как не поднять… Но и ты, старуха, не вы…

Зорка прервала его на полуслове:

– Цыц! Ворожба – мое дело. А ты своим занимайся.

Сплетающиеся в лесного стража ветви тревожно зашуршали, но как ослушаешься хозяйку? Он по вершку ушел в землю, расползся по елкам, клонящимся над двором.

– Доченька!

– Слушаю, матушка.

Морщинистые пальцы погладили дерево оконной рамы.

– Ведаю, что за колдовство ты творила по осени.

Йага не сразу поняла, к чему ведет старуха, и та подсказала:

– Ты хотела навечно Безлюдье и Людье разделить, замкнуть одно от другого.

Колдовка закусила губу. Навряд та ворожба была матерью одобрена… Но ругаться Зорка и не думала.

– Нынче сделай наоборот. Призови Безлюдье в чащу.

Йага ахнула, словно ей грех великий предлагают.

– Как можно?

А Зорка лишь пожала плечами:

– А как еще? Северянин твой, хлебом его не корми, умереть рвется, да и ты вослед за ним. Так лучше, чтоб не вы умерли, а кто-то другой.

Йага втянула голову в плечи, но в полушубке Рада не схоронишься от тяжкого решения. Наверняка в натопленной избе она мучалась в нем от жары, но так и не сняла, готовая сорваться обратно в пургу сию же секунду.

– Хватит ли у меня сил, матушка? Я лишь проход в Безлюдье тогда открыла, а чтобы призвать его целиком…

– Хватит, – оборвала ее Зорка. – Танцуй, дочка. Танцуй!

Они спустились с крыльца все вместе. Зорка придирчиво оглядела двор и указала на пятачок меж баней и избой. И стоило Йаге скинуть валенки и встать, где велено, как в визг метели вплелся лай собак. Рьян знал этот звук, и сердце от него упа ло. Следом обыкновенно трубил охотничий рог, но в этот раз Посадник знал, что добыча и без того напугана. Мал приближался.

Йага переминалась с ноги на ногу. Она пыталась то взметнуть рукава, то крутануться, но жестокий ветер раз за разом сбивал ее.

– Матушка, я не сумею!

Зорка не ответила. Она пересекла двор и замерла в калитке, меж столбиками со вздетыми на них черепами. Из глазниц лился потусторонний свет, и старая ведьма, исхудавшая и бледная, сама казалась мертвянкой в этом свете. Рьян метнулся к Йаге. Обнять бы так крепко, чтобы косточки затрещали, чтобы вскипела кровь! Так, как он обнимал ее в ночь Привечания Мороза… Но оставался лишь миг на то, чтобы прижаться губами к устам.

– Больше жизни тебя люблю, – сказал он. – Танцуй! – И пошел к Зорке.

Старуха оставила кутаться в платок, и Рьян увидал то, что ведьма скрыла от дочери. Края ткани шевелились, как крылья, готовые взвить тощее тело в небеса. Меж ними виднелась в вырезе платья, ставшего слишком большим, впалая грудь. А на груди, прямо сквозь бледную кожу, росли черные перья. И еще стало видно, что платок не просто укрывал плечи ведьмы – он к ним намертво прирос. И впрямь крылья…

– Ты умираешь, – понял Рьян.

– Все умирают, – отозвалась Зорка.

– Это из-за меня? Из-за того, что я увел Йагу? Из-за того, что ты пыталась защитить ее?

Дорого заплатила старуха, чтобы напугать северянина, польстившегося на дочь! Обратившись тогда, возле бани, в страшную птицу, она слегла с бо лезнью, и Йага ходила за волшебной росой, чтобы излечить мать… Видно, не излечила.

Старуха искривила сухие, жесткие губы, все более схожие с клювом.

– Больно хорошо ты о себе думаешь, проклятый. Всего-навсего пришло мое время. Колдовству стало тесно в ветхом теле. Я задержу их, уходи. Нечисть защитит вас, даю слово.

Рьян сжал и разжал кулак. Колдовской нож сдерживал обращение, и бурая шерсть не проступала. Но казалось, что человеческая рука и медвежья лапа никогда и не разделялись, а всегда были едины. Он коснулся рукояти.

– Я тоже нечисть. Я тоже хочу ее защитить.

Ведьма глядела меж елками, безошибочно определив, откуда появятся охотники. Она не отвела взгляда, но Рьян все равно понял, что обратилась Зорка к нему:

– Ну и дурак.

– Знаю.

– Она одному лесу принадлежит, иначе не будет.

– Что ж, – Рьян широко улыбнулся, – а я принадлежу ей.

И тогда деревья затрещали под натиском приближающихся врагов.

Глава 24

Хозяйка леса

Ждали криков ликования и немедленного нападения. Но Посадник и его люди придержали коней. Йага словно бы разом наблюдала за всем, что делалось в лесу: за бушующей метелью, за затаившимися под слоем омертвевшей холодной земли лесовичанами, за злыми людьми, принесшими с собою железо и запах дыма, за Рьяном и Зоркой, преградившими им путь. И за напуганной девкой, что пыталась сплести танец в заклятие.

Вот тот, кто ехал впереди, словно на невидимую стену наткнулся. Поднял широкую ладонь – и прочие послушно выстроились за его спиной. Это, стало быть, и есть Посадник Мал. И вовсе и не страшен. Крепок – да; в плечах широк; конь, стиснутый его коленями, лишний раз не фыркнет. Но чтоб страшен… Так думала Йага, пока не заглянула Малу в глаза. А глаза-то были так же пусты, как и глазницы черепов, которыми наблюдала за ним ведьма.

Вместе с Посадником явилась дружина. Снег таял на крупах разгоряченных меринов, горели огнем румяные щеки молодцев. Красавцы, как на подбор! Каждый отдаст за хозяина и живот, и голову.

Йага не удивилась, когда рядом с Малом вырос Боров. Как-никак побратим. Толстяку ночная гонка далась едва ли не тяжелее, чем его лошади. Оба тяжко дышали, раздували бока, купец обливался по́том.

А вот разглядеть возле них жреца девица никак не ожидала. Да и он ли? Старик с похорон Светлы едва ноги переставлял, из дому показываться отказывался, а нынче другой кто-то твердо держится в седле, одной рукой прихватив поводья. Сыновья, те, без кого жрец не мог шагу ступить, стояли тут же, на лыжах. И над плечами у обоих возвышалось оперение стрел.

Поджарые псы неслись по лесу с визгом и лаем, но, выведя хозяев ко двору, вдруг закружили возле забора. Да какой там забор! Воткнутые кое-как в землю жердины! Меж них проскользнуть – делать нечего! Однако гончие не приближались, а там и вовсе развернулись, бросились в ноги лошадям – спрятаться под горячими животами.

– Куда?! – взревел Боров, замахиваясь. – Взять! Взять!

Но живность поумнее людей, и ни одна из гончих напасть на Зорку не посмела. Увы, сыны человека не чуяли закручивающейся в воздухе ворожбы. Они разве что самую малость струхнули перед белеющими над калиткой костьми, из глазниц которых лился свет. Но Мал стоял первым, и он пред ведьмами еще не отступал ни разу. Дружина точно знала, что супротив Посадника колдовство бессильно.

Седые брови Мала сошлись на переносице.

– Живая, стало быть, – глухо произнес он.

– Это как посмотреть, – в тон ему ответила Зорка.

– Не ждал…

– Да уж конечно.

Военежич скривился, ровно младенец, собравшийся плакать. Но речи его были тверды.

– Постарела… Еще больше.

Зорка прибрала за уши седые лохмы, и, кабы не знать, что старая ведьма на дух людей не выносит, можно было решить, что жест этот сквозил кокетством.

– Не помню, чтобы раньше тебе моя старость мешала.

Мал вроде подался вперед, но коня не подстегнул и не осилил отделяющее его от Зорки расстояние.

– Хоть бы весточку… Могла бы прислать. Мне. Или дочери.

– А ты мог бы хоть раз приехать сам.

Странный то был разговор. Никто не решался его прервать, хотя, кто поумнее, мог бы и хлопнуть себя по лбу: все ж была у Злотки мать! И верны оказались слухи, мать ее тоже была ведьмой. Посадник годился Зорке в сыновья. По крайней мере, так мог сказать тот, кто увидел бы их рядом. И уж как околдовала Военежича ведьма два десятка осени назад, того никто не ведал. Но нынче, остановившись в дюжине шагов от старухи, Мал и сам походил на усталого старца. Жрец и тот посчитал бы за честь уступить ему место.

Мал хлопнул скакуна по шее, не то его успокаивая, не то себя. И спросил:

– Она умерла, ты знаешь?

Зорка не пошевелилась.

– Я почувствовала это куда раньше тебя.

– И тот, кого ты защищаешь, повинен в ее смерти. Отдай мне его.

Рьян вознамерился выйти вперед, но Зорка удержала его, как щеня непослушного. Она с усилием проглотила ком в горле, тот волною прошел по шее.

– Мертвых не воротить из Тени, Мал. Не отправляй к ним живых раньше срока.

Скоро молодцу надоело слушать таинственную перебранку. Он вывернулся из-под руки ведьмы и шагнул к Посаднику.

– Я тебе нужен? Ну забирай!

Чтобы оторвать взгляд от Зорки и перевести на Рьяна, Военежичу понадобилось усилие. Сдюжил.

– Добегался, стало быть, – протянул он.

И сразу стало ясно, что не за ведьмами сорвался Мал в поход. Быть может, сказал всем, что за ними, может, и сам себя в том убеждал. Но гнался он лишь за названым сыном. Северянин дерзко вскинул голову:

– Нет пока. Как набегаюсь, отправлю весточку.

Странно двинулись морщины Посадника. Еще малость, и можно было бы сказать, что он усмехнулся. И уж точно никто не посмел бы такое молвить, но показалось – одобрительно. И Рьяну то показалось тоже, потому что он пересек невидимую границу, что не решались преодолеть псы. Те сразу кинулись за добычей, но Мал дернул щекой, и Боров рявкнул на собак:

– Рядом!

Рьян же открыл рот, но заговорить сумел не сразу – отнялся голос. Выдавил хрипло:

– Вот что, Военежич. Я свою вину пред тобой знаю. Был бы умнее, сразу бы наказание принял, но умнею я не быстро.

Снег заскрипел под его ногами. Рьян приблизился к Посаднику и взялся за стремя. Йага не сдержа ла крика, вместе с нею заголосила неясыть в ветвях елки. Нынче лес и его хозяйка срастались в единое целое.

– Оба мы знаем, что миром не разойдемся. Так давай, руби мне голову. А бабы здесь ни при чем.

Мал задумался ненадолго, но Боров дернул побратима:

– Военежич! Ты слово дал!

И Мал как ото сна очнулся.

– Спутался с гнилым отродьем, – выплюнул он.

Рьян помрачнел: миром договориться не вышло.

– Не тебе меня в том винить. Дочь твоя…

– Дочь моя, стало быть, не люба тебе оказалась, а эта…

Ни темнота, ни метель не скрыли от цепкого взгляда гибкую фигурку хозяйки леса. А уж наслушаться про нее Посадник вдоволь успел по дороге.

– Вот тебе мое слово, северянин. Не в моей власти отрубить тебе голову, ибо боги посмеялись надо мной и повелели вершить справедливый суд над всеми Срединными землями. Я дал клятву твоему отцу, и я сдержу ее, дабы война не закипела вновь.

Он перевел пустой взгляд за плечо Рьяна, и проклятый вцепился в рукоять колдовского ножа. Не только сдерживать оборот ему по силам. Вспороть горло тому, кто желает навредить лесовке, он способен тоже. А Мал закончил:

– Но я отберу все, что ты любишь, как ты отобрал у меня.

Рьян выхватил нож, Мал ударил ногой. Лезвие черкануло по сапогу, располосовав голенище, но и проклятый получил удар в лицо, а хруст ломающегося носа послужил сигналом. Наконец затрубил охотничий рог.

– Дождалась, – сощурилась Зорка. – Сколько лет я этого ждала, Военежич!

Прежде чем сорвавшиеся с места молодцы успели приблизиться к ней, старая ведьма раскинула руки в стороны и заорала. Крик этот забился меж заснеженными елями не то звериным воем, не то птичьим клекотом. Рванули с ветвей вороны, бросились в лица дружинникам колючие ледяные иглы. А ноги старухи оторвались от земли.

Не старуха боле стояла на страже своей избы, не дряхлая ведьма и даже не любящая мать. Путь воинам отрезала древняя богиня – Дочь Леса. На чело ее легла черная тень, а седые волосы ореолом окружили голову. Руки-крылья легко держали ведьму в воздухе, а ноги скрючились подобно птичьим, когти прорезали вязаные копытца. Старая Дочь Леса махнула крыльями, и с мясом оторвались от кожи черные острые перья, посыпались на Посадникову дружину. Молодцы закрылись кто руками, кто щитом. Самый неудачливый вовсе свалился с коня, и тот, обезумев от боли и ужаса, поволок наездника в чащу.

Зазвенел приказ Военежича:

– Держаться!

И только ругань Борова, поспешно отступающего к деревьям, могла сравниться с ним по громкости. Молодцы выхватили мечи и ринулись вперед. Крылатую ведьму поди достань, но Зорка то ли не могла подняться выше, то ли понимала, что, уступи она, дружина прорвется к Йаге.

Просвистела стрела. Сыновья жреца не зря славились охотничьей удачей: жало мигом нашло цель, а следом уже летело следующее. Они стреляли по очереди, прячась позади дружинников. И ведьма, уворачиваясь от стрел, пропустила первый удар. Стоило ли гадать, кто тот удар нанес?

Меч Военежича обагрился рудою – ведьма смертна! Рьян, не раздумывая, вонзил нож в землю и сиганул через него. Дурно стало голове! Затрещала одежа, взбили снег мощные лапы. Оборотень заревел, и конь Мала встал на дыбы, скидывая седока. Вот когда началась пляска! Босые ступни лесовки топтали снег, пальцы рисовали узор в метели, а стан немыслимо изгибался. И смерть танцевала с нею вместе!

Колдовка упала на колени, вскинула руки… Медведь впился в круп белого в яблоках мерина. Колдовка подскочила и крутанулась… Черные перья сорвались с крыл Зорки, вспороли дорогой кафтан Военежича. Прыжок… И кровь обагрила белый саван земли. Друзей? Врагов? Не разобрать!

Кто-то кинулся наперерез летучей твари, телом закрывая Мала. Перья пробили грудь насквозь, и юноша завалился на Посадника, не издав ни звука. Свистели стрелы, ревел зверь, мечи рассекали снеговую круговерть, раз за разом находя поживы. Мал скинул с себя еще теплое тело. На камзоле расцветали багряные цветы, но то была чужая кровь.

Жрец сидел на коне посреди бойни и держал поводья так крепко, что конь не решался шевельнуться. И пусть мимо несутся воины в седлах, пусть дико ржут от болезненных ран скакуны… Жрец ждал. Ему не было дела до Посадника и его мести. У него имелась своя. Сразу четверо окружили медведя и принялись терзать копьями. Зверю что? Ну попортят шкуру, разозлят пуще прежнего. Зверь смерти не ведает. А человек… Человек внутри зверя живота не жалел, лишь бы оборонить тех, кто неж данно-негаданно стал ему семьей. Кто из них бросался на острое железо? Кто рычал, нырнув в безумие битвы? Не разобрать. Едины!

Едины были и Мал со своей дружиной. Слов не нужно, нутром чуяли, что делать и куда бежать. Пока четверо взяли проклятого в тиски, а охотничьи псы скалились поодаль, двое, под прикрытием стрел, продирались к Зорке.

– Бей гадину, бей! – подначивал Боров.

Подначивал, но сам в драку не лез – боязно. Купец крутился в седле рядом со жрецом, и плевать ему было, что старик не желает вести разговора.

– Нет, ну видал? Видал, старый?! От как мы их! Ну погодите у меня! Ребята, хватай!

Конечно, дружина вовсе не приказов толстяка слушалась. Однако же выполнила именно то, что он требовал.

Две стрелы разом насквозь прошили угольные крылья. Ведьма охнула, нырнула вниз, роняя клюквинки крови, а Мал двумя руками поднял меч.

– Мама!!!

Не стало Зорки. Одна бесформенная тряпка упала в снег и рассыпалась пеплом, а от пятна потекли черные ручейки вместо алых рек. Задремала небесная пряха, что ткет полотно судьбы. Пропустила кривой узел, не уследила. Следом за Зоркой и Рьян получил удар в брюхо. Острие самую малость черкануло по шкуре, вроде и не заметишь сразу. Однако ж кровь брызнула во все стороны. Медведь упал, и четыре копья взметнулись над тушей – добить.

Йага упала на колени. Горячие ладони топили снег, но не могли противостоять зиме. Ничего уже не могли.

– Мама…

Тогда только Боров спрыгнул с седла. И, может, с такой-то тушей ему и тяжко было бегать по городу, но за добычей он подлетел мигом. Затоптал в снег потускневший колдовской нож, отмахнулся, когда окликнул его побратим.

– Ну что, девка, попалась?

Он схватил в кулак волосы на затылке лесовки, заставил запрокинуть голову. Ждал наполненных слезами глаз и мольбы о милости, но вместо того в него вперились два лихорадочно сияющих огня. Он встряхнул девицу, вырвав клок.

– Попалась, говорю!

Верно, Боров уже представлял, как колдовка станет пред ним ползать и выторговывать жизнь. И если посулит она ему такую благодарность, каковой хочется, может, толстяк и упросит побратима не казнить ведьму, хотя сам на то подбивал. Сладко тогда будет Борову! Как зверюшку посадит девку на цепь! Будет знать, как упираться!

Взгляд затянулся мечтательной поволокой. Уж не она ли помешала разглядеть, как черные ручейки, в которые обратилась Зорка, змеями ползут к молодой дочери леса? Мал вот разглядел. И, не выжидая, рубанул мечом, но ручейки лишь делились на новые и упрямо тянулись к девице.

– Боров! – одернул Посадник, но купец не откликнулся. – Боров, чтоб тебя!

А толстяк глумился:

– Говорил же, что со мной лучше по-хорошему договариваться! Ну что, гульня, попала в беду?

Черные ручьи до самой земли сожгли снег, там, где они проползли, пробивалась молодая зеленая трава. Все жарче они делались, нетерпеливее. И, на конец, коснулись кончиков пальцев лесной госпожи. Йага улыбнулась и задумчиво проговорила:

– В беду… Нет, я не попала в беду. Я сама – Беда.

Тогда-то добыча и охотники поменялись местами. Мал с дружиной не теснили беглецов в лес, они сами попались Лесу. Боров завизжал, как девица, падая на спину. А Йагу точно неведомая сила за загривок вздернула. Как тряпичная кукла зависла она над землею, и та же невидимая сила извернула ей руки, ломая кости. Руки… нет, не руки. Крылья с лощеными смоляными перьями! Когти на руках и ногах, черный мазок тени на челе и глаза… И прежде звериные, они утратили всякую схожесть с человеческими. Чернота залила глазницы, и только желтый зрачок пылал потусторонним, Безлюдским огнем.

Она открыла рот, и чащу заполнил не то клекот, не то вой, не то шепот.

– Ф-ф-фу-фу! Чую, живым духом пахнет! Живая костка сама во двор пришла и в рот катится! Ф-ф-фу! Фу!

Жрец удовлетворенно улыбнулся в седую бороду.

– Вот ты и показала свое истинное обличье, тварь. – И подстегнул коня.

Стар был жрец. Хрупки стали его кости, неловки руки, нецепок взгляд. Но на один-единственный последний удар его хватит!

Иссохшая рука подхватила брошенную кем-то рогатину. Дед несся во всю прыть, не разбирая, друзей калечит или врагов. Да и не было у него друзей. Вот уже полвека как не было. Одна только отрада оставалась – младшие доченьки, близняшки, единственные, кто не таил злобу на деда. Конь хрипел, хотел свернуть, сбежать от страшной ведьмы, но крепко держала поводья опытная рука. Жрец замахнулся… Вот-вот сорвется в полет рогатина…

– Батька!

Нет, не остановят его сыновья. Посадник и сами боги не остановят! И вдруг морщинистые пальцы разжались сами собою. Седло перестало держать седока, жрец накренился, хватаясь за грудь, и свалился.

На землю он упал уже бездыханным – не выдержало измученное сердце. А может, попросту срок пришел, как знать? Сыновья бросились подымать, да полноте! Из Тени никому не суждено воротиться. А хозяйка леса вошла в силу. Позади распахнутых крыльев взметнулась живая тень – сам Лес защищал дочь. Снег таял, хлюпала мягкая земля под копытами, сбрасывали саван елки, верещали птицы и звери. Выкапывались лесные нечистики, поднимались из сырой земли белые длани мертвянок. Нынче Безлюдье проснулось, куда там зиме супротив него выступать!

Твари, каковых никто из молодцев не пожелал бы встретить, вырастали с ними рядом. Мохнатые, рогатые, зубастые… Они не отряхивались от прелой листвы и не убирали из шерсти щепок. Да они и были единым целым с листвой, сучьями, деревьями, болотом, небом. Собаки, словно в издевку, не бросались на нечисть, а припадали на передние лапы, виляли хвостами – играли! И не было им дела до того, что людей крутят живые ветви, что хозяева намертво врастают в землю кто руками, кто ногами, обращаясь деревьями. Вот прямо с елки прыгнул на голову одному из сыновей жреца лохматый комок. Молодец завертелся волчком, пытаясь сбросить, брат ринулся помогать, упали… А поднялись двумя серыми вол ками. Мал орудовал мечом направо и налево, нечистики отпрыгивали, но нападали вновь, а Боров…

Йага опустилась на землю, впившись когтями на лапах в позеленевшие кочки. Наклонила голову набок, раздумывая. Всего больше толстяк походил на раздувшегося утопленника – такой же бледный, и кажется, что вот-вот лопнет.

– Поми-и-илуй! Госпожа! Пом-м-милуй!

Он отползал назад, но Йага преследовала. Когда Боров уперся лопатками в забор, она наклонилась к нему.

– Помилуй, хозяйка! – По жирным щекам текли слезы, нос пускал зеленые пузыри. – Ведаю, ты только выглядишь страшно! Неужто и в самом деле чудище? Помилуй!

– А ты? – спросила Йага.

Она накрыла его крылом и отстранилась. И вовсе не удивилась, когда нос Борова вздернулся и превратился в пятачок. Уши заострились, пальцы срослись, становясь копытами… Боров и есть боров. Кем бы ни прикидывался.

– Помилуй! Помилуй! Ты же не злая!

– Не злая, – согласилась Йага. – Справедливая.

Гончие почуяли добычу прежде, чем Боров осознал случившееся. Псы, которых он сам обучал бросаться на зверя, накинулись на хозяина. Добыча!

Возле самой избы Мал Военежич боролся с лесным дедом. И унизительной была та борьба! Посадник орудовал мечом, словно тот был продолжением его тела, но как победишь существо, сотканное из всего сущего в лесу? Стоило разрубить один ствол, как дед сплетался из ветвей другого и тянул множество рук к воину.

Йага прошла мимо. Там, за калиткой, укрытый кровавым плащом, лежал проклятый. Подле медвежьей туши лежало три молодца – дорого Рьян продавал каждую каплю руды. Но и сам не уцелел. Из правого бока торчало копье, задняя лапа держалась на одной лишь шкуре, разорвано ухо. И тяжело, с бульканьем вздымалась грудь. Вздымалась!

Йага села подле него, прижала к животу оскаленную пасть.

– Рьян! Ты только не умирай, пожалуйста!

Но не случалось еще такого на белом свете, чтобы Хозяйка Тени выпустила кого-то из объятий. Не просто так.

– Я его не отдам! – сказала колдовка неведомо кому. – Не отдам, слышишь?!

На четвереньках поползла шарить по земле, ощупывать мягкую поросль. Наконец отыскала! Колдовской нож придавило тушей задранного мерина. Ведьма едва вытащила его. Тусклый, покрывшийся ржой, словно пролежал там не меньше года. Но ведьму личиной не обманешь, она-то чуяла магию Безлюдья, что таилась в железе. Но не поднять молодца! Не заставить перепрыгнуть через нож в последний раз, чтобы заживить раны!

Тогда Йага полоснула себя по загорелой коже. Хотела по груди, но будто кто-то под руку толкнул, и вышло, что вспорола бедро.

– Возьми меня в уплату, Хозяйка Тени! Отец, помоги!

Колдовская кровь хлынула на траву. Ведьма собирала ее пригоршнями и вливала в открытые раны медведя – живая вода. Снова и снова резала она плоть, до самой кости добралась, в мясо искусав губы. Умоляла:

– Не бросай меня! Хоть ты не бросай!

И сжалилась Хозяйка Тени. А может, испугалась? Бурая шерсть слезла клочьями, и с нею вместе исчезли раны. Рьян глядел на лесовку широко открытыми синими глазами. Что тут скажешь? Ухватил за разорванный ворот платья и притянул к себе – поцеловать. И всего меньше колдовку беспокоило, что нога напрочь отнялась, словно и впрямь осталась в Тени. Лишь бы только Рьян не увидел, как закрывает она подолом изуродованное бедро. Но не окончен бой. Не повержен главный и самый страшный враг. Мал все так же стоял против лесного деда, и сдаться его не заставила бы никакая сила в мире.

Рьян с трудом сел и с еще большим трудом встал. А уж как удалось заставить измученное тело идти, того вовсе не понял.

– Дед! – Даже крик тяжело дался северянину, что уж о большем говорить. Немало крови он пролил, и своей не меньше, чем чужой. – Отпусти его, дед.

Лесовик недовольно заскрипел. Ему что? Ему драка с Посадником – забава! Пока землю не сковал лед, старика не повергнуть! Но Рьян приказал, а Йага с ним не поспорила, и дед отступил.

– Думаешь, поблагодарю тебя? – выплюнул Военежич.

– Думаю, что ты не отступишься. Не в этот раз, так в другой за нами явишься. Ты сам меня так учил.

– И ты урок усвоил. Не отступлю, как не отступил пред войском твоего отца.

Рьян наклонился и вынул меч из мертвых рук дружинника, закрывшего господина от ведьминских перьев. Крепко тот держал рукоять, не сразу освободишь. Воин!

– Ну так станем один против другого и закончим все сегодня.

Казалось, самой малости не хватило, чтобы Военежич улыбнулся. Но нет, не случилось.

– Закончим.

Зазвенела сталь о сталь! Оба полуживые, уставшие… И одинаково упрямые, как если бы Мал был отцом Рьяна, а не далекий конунг поверженного Севера. То не бой – танец! Кружились, прыгали, обрушивали клинки сверху, снизу и сбоку. И колдовства в этом танце было не меньше, чем в том, которым лесовка призывала Безлюдье.

Немногие хвастали тем, что смогли выстоять против Военежича. Рьян и сам многажды проигрывал Посаднику, когда тот вызывал его размяться на широком дворе терема. Но нынче Рьяну было кого защищать. Зато Малу было за кого мстить.

– Я любил Злотку! – крикнул северянин, со всей силы обрушивая удар сверху вниз. – Любил сестру!

– А я вас обоих любил, пока…

Тяжелый клинок перечеркнул родовые знаки на теле северянина.

– Я не хотел!

– Зато она хотела! – Каждое слово завершалось ударом, и звон сотрясал воздух, как тревожное било. – Хотела, просила принудить, умоляла приказать тебе! А я, старый дурак, не пожелал неволить того, кого воспитал как сына! Она погибла из-за тебя!

– Я даже не помню, как убил ее! Это проклятье!

Тяжела рука была у Мала, не легче взгляда. И когда он всего себя вложил в удар, второй клинок не выдержал и разломился надвое.

– Убил… Ты не убивал ее. Она убила себя из-за тебя! Воткнула нож себе в горло, а ты сбежал! Бросил нас обоих!

Рьян обмер. Неужто Злотка и правда по доброй воле отправилась в Тень? Неужто медведь не напал, а лишь сбежал, напугавшись?

– Но кто-то должен заплатить за ее смерть, – закончил Мал Военежич.

Острие понеслось к беззащитному животу, где знаки северного рода перерезала алая нить. Рьян не шелохнулся. Йага взвизгнула. А проклятый закрыл глаза. И изменился вокруг мир. Как сплелись Людье и Безлюдье, так сплелись наконец души зверя и человека. Не бороться друг с другом создали их боги, а удерживать в равновесии чаши хрупких весов.

Звериное чутье подсказало – пора! И Рьян, не открывая глаз, повернулся боком, пропуская ледяное жало мимо. Ударил раскрытой ладонью по запястью, заломил руку и выхватил меч. Раз! И Мал Военежич, непобедимый Посадник Срединных земель, лег пред ним.

– Ну давай, – усмехнулся он. – Заканчивай.

Северянин поднял меч и направил удар. Клинок вонзился в землю возле уха Мала.

– Мы оба с лихвой заплатили за ту ошибку, – сказал проклятый. – Так закончим здесь.

Он встал и, покачиваясь, пошел к госпоже леса. К своей госпоже.

* * *

Мал Военежич никогда не был дурным Посадником. Ясно, что кто-то роптал, но приближенные знали: Военежич зазря не гневается. А вернувшись из Чернобора, он и вовсе стал молчалив и задумчив. Из похода тогда приехал он один, и семьи восьми молодцев, отправившихся с ним вместе, получили добрый откуп. Дальше все пошло своим чередом. Только излюбленную забаву – охоту – Мал забросил. А почему, о том никому не докладывался.

Вести эти Рьяну с Йагой приносил Рад. Он чаще всех приезжал к лесной избушке на высоких курах даже и без повода. Захаживали и иные гости. Кто-то сетовал, что лекарка нынче устроилась далеко и теперь у нее приходилось закупаться реже. Йага хитро улыбалась в ответ на укоры.

– Надо будет, дойдете!

– Да уж дойдем, – вздыхали черноборцы, выкладывая из увесистых сум подарки.

Погодка в тот день выдалась морозная. После странной оттепели в лесу деревья долго стояли мокрые, и теперь, покрывшись прозрачной ледяной коркой, они походили на заморские диковинки из стекла. Солнце играло в каждой, и боле не требовалось ничего, чтобы понять: в этой чаще живет волшебство.

Йага по обыкновению вышла на крыльцо, завернувшись в вязаный платок. Ладони ее стискивали большую чашку с горячим варом, а желтые глаза щурились от яркого света. Только ходить пока было неловко: правая нога ниже колена усохла наутро после битвы, а к вечеру третьего дня обломилась, как сухая ветка. Ох и поднял тогда шум Рьян! Больно не было, всего-то маленько чесалась отсутствующая голень, но северянин по сих пор носил ее на руках и ругался, если хозяйка леса ходила, опираясь на костыль. То бишь ежедневно.

Знай Рьян, кого ради она отдала Безлюдью свою плоть, нипочем не простил бы. Но колдовка расска зывать о том не собиралась, медведь же, единственный свидетель ворожбы, был с нею заодно. И только Рад, прилетевший проведать, живы ли, едва только свои заботы расхлебал, не стал охать. Деловито осмотрел колено, хмыкнул и сказал:

– И хуже бывает. Ничего, еще попляшешь!

– Да уж доплясалась один раз, – проворчал Рьян.

От дровен слышался размеренный стук. Ох и любил северянин махать топором! Дров уже до самой весны хватило бы, а он все колол да складывал диковинными стопками. Но Йага не мешала. А как помешаешь, коли добрый молодец при любом морозе обнажался по пояс и шел разминаться. А потом, взопревший и раскрасневшийся, растирался снегом и бегом в избу – целовать жену ледяными губами! Ради таких поцелуев и печь лишний раз протопить можно…

Что-то укололо в плечо, и колдовка завела руку за спину. Выдернула некстати пробившееся сквозь кожу перо. Перо переливалось под золотыми лучами, а если поглядеть на просвет, становились видны крошечные черные ручейки, что бежали по нему подобно жилкам. Йага подняла перо повыше и подула, и оно задрожало на ее ладони. Свернулось клубком, расправилось… И вспорхнула с ведьминской руки синица. Далеко не полетела, уселась на коровьем черепе у калитки и взъерошила перья. Девица улыбнулась:

– Спасибо, матушка.

Синица же строго чирикнула, точно бранясь, обронила на забор белесую каплю и полетела проверять хозяйство: все ли на месте?

Тут и Рьян подоспел.

– Ну куда ты, куда?! Простынешь!

– Я ли?

Уж не северянину ей пенять! Сам, вон, полуголый да босой пришлепал, ажно пар от тела поднимается. Тут бы снова начаться перепалке, а Йага и не против, знала ведь, что каждый их спор непременно закончится на перине в избе. Но помешали.

– Эгей, хозяева! Отворяйте, что ли!

Чего уж было проситься. Рад почти сразу сам просунул руку в щель меж жердин и откинул крючок на калитке. Приветственно помяли со Рьяном друг другу косточки, а потом усмарь, малость смущаясь, доложил:

– Друга к вам привез. Близкого, значит. Вы уж встретьте…

И впрямь во двор заглянул улыбчивый мужичок. Снял и отряхнул лыжи, прислонил к забору.

– Добр меня величать, – поклонился он. – Наслышан про лесную ведьму, а встретил впервые. Прими подарок, славница!

И вынул из заплечной сумы аккуратно обтесанную да украшенную резьбой ногу! Рад подкрутил усы и пояснил:

– По дереву Добр мастер. Да такой, что лучше и не сыщешь!

Тот смутился:

– Ну тебя…

А Рад продолжил:

– В столице искал ремесленника, чтоб по мерке сделал… Ну и вот. А потом… Словом, Добр и сам в Чернобор перебрался. Спокойнее тут, говорит. У меня пока живет…

Пока кожевник сказывал, что к чему, гостей успели провести в дом. Плотник усадил Йагу, опустился перед ней и долго что-то крутил да затягивал тончайшие кожаные ремешки – Рада работа.

Наконец закончил и хлопнул по колену:

– Ну вот. Была просто Йага, а теперь станешь Йага – костяная нога!

Ведьма легко взвилась, теперь уже на обе ноги, и прошлась по избе, как если бы вела танок.

– Лучше предыдущей!

Рад рассмеялся:

– Ну вот! Говорил же, еще спляшешь!

* * *

Шли дни, и мало кто мог похвастать, что впряла небесная пряха в его жизнь дни счастливее. Дочь леса ворожила и не забывала припугивать костяной ногой да когтями излишне ретивых просителей, что намекали на любовное зелье или, того хуже, яд. И только иногда колдовка переживала, если Рьян перекидывался в медведя и носился по чаще. Колдовского ножа не стало тогда же, когда не стало ее ноги – Безлюдье забрало свою плату. И всякий раз девка гадала, кто вернется домой: зверь или человек. Северянин же об том не беспокоился.

– Сам же упрашивал найти лекарство от твоей хвори, – ворчала Йага.

– Так то от хвори. А нынче медведь – мое благословение.

– А если однажды так и останешься зверем?

Рьян легкомысленно улыбался и говорил:

– Но я же стану твоим зверем. Не разлюбишь ведь?

И она знала: не разлюбит. Ни его, ни медведя, ни Безлюдье, ни Людье. Ведь как существовать одному без другого?

Эпилог

Иваньку сызмальства считали таким добрым, что почти дурным. Кто-то одобрительно посмеивался, кто-то пытался укорить. Но вышло так, что дураком прозвали его все. Он и не обижался. Знай помогал отцу выпекать печатные пряники, престарелую же мать едва не на руках носил. И все то бесхозного котенка домой притаскивал, то ошалевшего от жары ужа водицей отливал, то какой нищенке узелок с едой нес. Одно слово – дурак!

Оттого никто и не удивился, когда молодец вызвался на дело, на которое умный человек не решился бы. Лет за десять до того скончался Посадник Мал Военежич. И, скончавшись, не оставил наследника. Ему на смену выбрали нового, из простых людей. Делового мужика, хорошего. Но всем угоден не будешь, так что и у него нашлись враги.

Имелись у Посадника Тура три дочери. Они с женой в кровиночках души не чаяли и ничего не воспрещали. Не воспрещали и гулять втроем, без нянек. Ну и, ясно, добром дело не кончилось. Кому пришлось в ту пору идти мимо, божились, что девок унес летучий змей о трех головах. Кто-то не верил, мол, и простых разбойников, охочих до выкупа, хватает. Так или иначе, а бросил Тур клич: кто отыщет любимых дочерей, тому на одной из них и жениться.

– Мне жены-то не надобно, – молвил тогда Иванька-дурак, – а вот помочь хорошему человеку надобно.

Закинул узелок на плечо и пошел. Но прежде чем покинуть родные края, завернул в зачарованную чащу, где, то всем известно, жила ведьма с костяной ногой.

Прошло немало времени с тех пор, как та ведьма гостила в Черноборе, забылось, что была она приветлива и красива, но Иванька только посмеивался, когда малые дети пугали друг дружку колдовкою. Он бесстрашно нырнул в лес, и чаща пропустила его. Словно помогали молодцу лесные нечистики – вывели прямиком к избе, вкруг которой стоял забор, увешанный черепами. Изба была – загляденье! Позеленевшая от мха крыша, резные ставни, подновленное крыльцо и целая россыпь земляники да грибов прямо у калитки. Только дверей у избы не было.

Иванька низко поклонился:

– Избушка, сделай милость, впусти!

Глядь – а на том месте, где только что была глухая стена, появился проем. И в проеме стояла она. Округлившаяся, повзрослевшая. Густые волосы заплетены в косу, но лохматые пряди все одно выбиваются туда и сюда. А с нею рядом стоит рыжая девчушка, хмурит брови и зыркает синими глазами. Видно, думает, что грозно…

Дочь Леса уперла руки в бедра и шутливо сказала:

– Фу! Живым духом пахнет! Зачем пожаловал, Иванька-дурак?

Дочка тоненько вторила:

– Зачем пожаловал?

– А ты меня с порога не пытай, – в тон ей ответил Иванька. – Наперво напои, накорми да в баньке попарь. Не зря же я материну настойку принес…

Примечания

1

Цидулка – маленькая грамота, записка или письмо.

2

Танки – обрядовый танец с элементами игры.

3

Жердяй – тощий, бледный и высокий нечистик.

4

Асыть – обжорство.

Content

Даха Тараторина
Йага

Плейлист

Пролог

Глава 1 Лесная хозяйка

Глава 2 Гиблое место

Глава 3 Ведьма

Глава 4 Дымом пахнет!

Глава 5 Девичьи радости

Глава 6 Зверь

Глава 7 Безлюдье

Глава 8 Людье

Глава 9 Медуницы

Глава 10 Пламень

Глава 11 Ложь на гнилых ногах

Глава 12 Другая сторона

Глава 13 Тоска не водица

Глава 14 Не отдам!

Глава 15 За кем правда

Глава 16 Забирай

Глава 17 Чаща

Глава 18 Смелая

Глава 19 Привечание Мороза

Глава 20 Маленькая смерть

Глава 21 Отдарок

Глава 22 Пришла беда – отворяй ворота

Глава 23 Зачарованная чаща

Глава 24 Хозяйка леса

Эпилог

Примечания