Михаил Теверовский

Зло той же меры

Посвящается Коту.

Ты всегда с нами, наш всеми любимый храбрый Кот.

Проект 1984

© Михаил Теверовский, текст, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

Пролог

Мелкие капли дождя сыплются с чёрного неба. Я поднимаю голову, подставляя под них лицо, и, зажмурив глаза, стою так с несколько секунд. Кожа чувствует падение каждой легонько покалывающей её капельки. Делаю глубокий вдох полной грудью – свежий влажный воздух… Никогда мне ещё не казалось, что он так вкусно пахнет. Никогда раньше я и не любил и этот всегда начинающийся не вовремя дождь. Как же приятно и хорошо дышать, чувствовать. Жить! Моё сердце начинает биться быстрее, но тут же словно ухает куда-то вниз, когда я вспоминаю её лицо. И лицо нашей малютки-дочери. Я не имею права, да и не хочу отступать. Решение принято. Одним движением натягиваю на лицо резиновую маску, отдалённо напоминающую человеческую физиономию. Это мой шанс обмануть камеры, способные идентифицировать по биометрии. Если они считают моё лицо, то тут же передадут информацию в полицию. А ведь я и сам полицейский. Вернее, был им. Как же судьба любит поглумиться над нами.

Выныриваю из тёмной подворотни на открытое пространство, окаймлённое высоченными стенами домов. В глаза бросается первое же отличие элитных районов от спальных, предназначенных для бедных, да и даже для людей среднего класса: здесь расположены детские площадки, тут и там встречаются различные качели, песочницы, домики и горки. Тропинки вымощены изящной красной плиткой, на которой не валяется мусор, не разведены лужи или иная грязь. И даже в самом центре находится пусть и небольшой, но приятный зелёный скверик, подсвеченный вереницей светящих ярким светом фонарей. Даже воздух здесь кажется много чище, словно его специально отфильтровывают. Хотя вполне быть может, так оно и есть на самом деле.

Найти нужный дом не составляет труда – таблички с цифрами не стёрты и не закрашены граффити. Даже наоборот – каждая подсвечена яркими светодиодными лампочками. На двери электронный замок, не слишком отличающийся от стандартных. Полицейский взламыватель справляется за пару мгновений, и вот я в подъезде. Таком ухоженном, чистом, с расставленными вдоль стен скамеечками, горшочками с растениями и небольшим фонтанчиком в самом центре у лифтов. И со всех сторон висят камеры. Конечно, они не распознали моё лицо, но вполне могли послать тревожное сообщение операторам о том, что странный человек, чью личность невозможно идентифицировать, вломился в дом. Интересно, посылает ли сигнал о взломе моя «отмычка»? Неважно. Лифты дистанционно могут заблокировать, а вот лестницу – нет. Потому я, не медля ни секунды, начинаю подъём. Десятый этаж… В доме высокие потолки, судя по тому, на каком отдалении друг от друга находятся лестничные площадки. Третий этаж, четвёртый… Раненная несколько дней назад нога начинает ныть и зудеть. Ничего, я справлюсь. Должен справиться. Вот уже и пятый этаж. Дышать под этой чёртовой маской тяжело, но я не снимаю её – над каждым пролётом висит камера. И как же чисто даже здесь, на этой треклятой лестнице. Стены выкрашены в мягкий бежевый цвет, краска нигде не облупилась и не затёрлась, все лампочки светят ярко и даже не помаргивают. Восьмой… Осталось всего четыре пролёта. Я совсем близко.

Наконец нужный мне десятый этаж. Дышать в проклятой маске становится уже невыносимо, но я сдерживаюсь от того, чтобы сорвать её с себя, – ведь осталось совсем чуть-чуть. Выскальзываю в лифтовый холл. Как я и предполагал, по его углам также размещены чёртовы камеры с мелькающими красными огоньками, подсказывающими мне, что они вполне себе работающие. Осматриваюсь. Развешанные по стенам таблички с номерами квартир со стрелочками подсказывают направление к нужной мне двери.

И вот наконец я стою перед ней. Дверью в шестидесятую квартиру. Массивная, железная – я даже не могу себе представить, какую цену за неё могут запросить сегодня. Если бы такая же дверь была у моей квартиры, быть может… Перед глазами я вижу улыбающиеся лица жены и дочери. Мгновение – и в их пустых глазах больше нет жизни. Синеватая холодная кожа, покрытая чередой лиловых гематом и кровавых подтёков. Они мертвы. Полные мучений лица, одинаково перерезанные горла… Оттягиваю почти вплотную сидящую резиновую маску и стираю кончиками пальцев слёзы, образовавшие дорожки по моим щекам. Ещё не время, мне нельзя давать слабину. С другой стороны, будет ли у меня ещё хоть какое-то время?

Отгоняя все мысли, лезущие в голову, я, не теряя более ни секунды, принимаюсь за дело. Устанавливаю взламыватель замков и запускаю анализ. На дисплее высвечивается пятый уровень защиты – самый что ни на есть высокий. Это означает, что после взлома электронный замок в любом случае пошлёт информацию службе охраны. Вот и он, объектив камеры, с которого будет получено фотоизображение на пульте. Что ж, делать нечего. Интересно то, что с год назад алгоритм взламывателя просто-напросто отказался бы выполнять такой запрос. Но, несмотря на видимое прижимание и схлопывание диапазона прав, доступов и возможностей полиции, был без особой огласки принят закон, всё же дававший правоохранительным органам право врываться в любой дом. Так было сообщено в новых материалах о работе устройства. Время идёт, а ничего не меняется, несмотря на все лозунги, крики и биения себя в грудь о том, что, дескать, мы не такие, как были те, мы другие… Буквально через неделю после принятия этого закона был арестован полицией один из ушедших с официального поста политический деятель, организовавший независимую партию под названием что-то типа «Люди и свобода» или «Свобода человека». Не помню точно, да это и неважно. Партия сразу же привлекла к себе людей, но вот только лидеру ту самую свободу довольно быстро ограничили, подрезали крылья, на которых он вознамерился взлететь как можно выше. Сменяются люди, но не меняются они внутри. Да и власть – штука такая, что способна развратить душу и сознание любого. «Нельзя царствовать и быть невинным»… где же я слышал эту цитату? Нужно собраться, нельзя отвлекаться на эти неугомонно лезущие в голову мысли.

Итак, запустив процесс взлома, я предупрежу охрану. То есть времени у меня будет мало. Но плевать. Срываю с лица осточертевшую резиновую маску, делаю несколько глубоких вдохов, наслаждаясь этим воздухом, теперь полностью наполняющим мои лёгкие, и запускаю взламыватель. Параллельно с этим решаю проверить замок старого образца, закрывающийся на ключ. Этот пережиток прошлого остаётся во многих дверях, кто-то, особенно прошлое поколение, даже активно ими пользуется. Достаю из внутреннего кармана обыкновенную отмычку и лезу ею в замочную скважину. Несколько мгновений, и мне удаётся нащупать штифт, ближе всего прилегающий к стенке отверстия. Я утапливаю его, параллельно с этим давлю натяжной планкой на цилиндр, жду, пока он сместится, а штифт застрянет в открытом положении. Затем перехожу к следующему штифту. Кажется, на удивление, замок совершенно обычный – видимо, большие надежды на защиту возлагаются на электронный, а этот используется лишь как дань старой моде или же как обыкновенная привычка. Я стараюсь действовать максимально осторожно и тихо, не скрестись отмычкой внутри замка. Щелчок, кажущийся мне в тишине буквально колокольным звоном, затем ещё один… И замок открыт. Взламыватель же ещё подбирает нужный тег. Я снимаю с плеча рюкзак, открываю его и достаю взрывпакет. Снимаю предохранитель с детонатора.

Высокая должность, активная политическая жизнь, дающая множество преференций: от открытых везде дверей до немаленькой заработной платы. Место проживания – такое тихое, спокойное место, наверняка немаленькая, судя по коридорам, уютная квартира, наполненная всяким дорогим хламом, который не сможет себе позволить и девяносто процентов людей, живущих на Земле. Почему человеку всегда всего мало? Откуда в нас этот самый характер гоголевского Плюшкина, заставляющий грести всё больше, больше и больше, даже идти по головам, если придётся? И это в том числе у тех, у кого, по сути, всё есть. Где же та самая грань, на которой человек сможет обуздать свою жадность, остановиться? И существует ли она в принципе?

Наконец взламыватель издаёт характерный звук – замок открыт. Сердце больше не колотится в безумном ритме, оно словно остановилось. Свободной левой рукой нажимаю на ручку двери, тяну её на себя, а дальше действую будто на автопилоте. По правую руку, судя по всему, гостиная – в ней горит свет и доносится шум включённого телевизора. Возможно, меня никто не встречает в коридоре после колупания с дверью и щелчков замка благодаря звучащей из динамиков череде взрывов, громкого скрежета металла, криков и выстрелов. Звуки мне кажутся знакомыми, быть может, когда-то я смотрел этот боевик – отец ещё в детстве привил мне так называемую «киноманию». Хочу уже направиться в гостиную, но из другой комнаты – расположенной напротив входной двери – до меня доносится мужской голос и затем смех. Преодолеваю длинный коридор, не обращая внимания на расставленные вдоль стены вазы и висящие на ней картины.

Тут же пересекаю коридор и теперь стою, перегородив своим телом весь дверной проём, ведущий в просторную кухню, которую мало кто может себе позволить сегодня. Прямо передо мной за настоящим деревянным обеденным столом сидят четверо: женщина со стройной фигурой, одетая в домашнюю пижаму, судя по материалу, выполненную из недешёвого шёлка. В руках она держит наполовину уже пустой бокал вина. Рядом с ней – круглолицый мальчик лет десяти. Он испуганно смотрит на меня, часто-часто хлопая глазами. Напротив них две девушки. Одной лет двенадцать-тринадцать, второй – в районе шестнадцати. Они уже больше похожи на отца. У обеих такой же тяжёлый, исподлобья взгляд, чуть выступающая вперёд челюсть, из-за которой – когда их обуревает враждебность в совокупности с ненавистью – выражения лиц девочек становятся схожи со звериным оскалом. У раковины же в одних шортах и заляпанной светло-голубой футболке поло стоит уже начавший лысеть мужчина средних лет, приближающийся к пожилому возрасту, с заметными сединами на висках. Отец всего этого семейства, насколько я понимаю. На дисплеях рекламных щитов и мониторов Леонтий Керчев всегда в строгих костюмах, в них он смотрится статно и даже зачастую несколько величественно. Вживую же, стоя в нескольких шагах от меня, он выглядит совершенно иначе: дряблая кожа, уже виднеющиеся залысины, из-под одежды выпирает живот. Плохо сложён и сильно горбится. Экранная псевдореальность, как и всегда, хитра и обманчива.

Громогласный и уверенный в себе Керчев теперь застыл, всё ещё держа в руках керамическую чашку из-под кофе или чая, которую он ополаскивал в тот самый момент, как появился я. Мужчина часто моргает, но не сводит с меня своих глаз, кажущихся чёрными. Глаза убийцы, отнявшего у меня всё, пусть и не своими руками. Я подумал, как, должно быть, забавно выглядит вся эта ситуация со стороны. Для какого-нибудь человека, не знающего, что происходит на самом деле.

– Стоило ли оно того? – спрашиваю я медленно, растягивая каждое слово и припечатывая его тяжёлым взглядом, полным ненависти и презрения.

– Я… поймите… я не хотел. Но у меня не оставалось выбора…

– Выбор есть всегда, – грубо перебиваю его я.

Огромная квартира с качественным дорогим ремонтом, заставленная дорогущей мебелью, на одну лишь покупку которой мне нужно было бы работать лет десять, притом ни на что больше не тратясь. Я смотрю на мужчину и искренне недоумеваю – у него было всё. Неужели человеческая жадность вкупе с гордыней и бесконечно растущим властолюбием действительно стоили того, чтобы рискнуть потерять это самое «всё»? Хотя… наверняка он не мог и в страшном сне подумать, что за его решения и поступки придёт время расплаты. Чувство собственной защищённости, недосягаемости и возможности получения всего, чего только захочешь, ослепили его. Наверняка я и моя семья – не первые жертвы его амбиций и целей.

Обвожу взглядом каждого члена этой семьи. Они боятся даже пошелохнуться, заметно лишь, как бокал в руках жены мужчины и матери детей подрагивает. В моей голове отчаянно пульсирует теперь лишь одна мысль, один вопрос: нажать на кнопку детонатора или нет? Одновременно с этим, перемешиваясь с реальностью, в моём сознании, словно на экране перед самими глазами, отдельными кусками пролетают моменты моей жизни. В том числе и те, из-за которых я и оказался здесь, на пороге богато уставленной кухни, с взрывпакетом в руках. Готов ли я отнять жизнь у всех, даже ни в чём не повинных членов семьи Керчева? Кажется, я принял решение. В этот момент с улицы через приоткрытое окно уже доносится вой полицейских сирен.

Часть 1

Город грязи

Дорога лентой тянется меж ними,

И в этот вечный, мрачный коридор

Давно мы едем с душами пустыми,

Нам не свернуть судьбе наперекор.

Когда-нибудь, когда наш час настанет,

То путь пройдёт меж них в последний раз:

Они махнут зелёными ветвями,

Как помнят всех, так будут помнить нас.

Теверовская Е.Г.

Глава 1

Среда, 4 дня до…Утро

Быть может, когда-то давным-давно этот квартал был комфортным и уютным для проживания. Широкая проезжая часть для автомобилей в четыре полосы ограничивалась по бокам высоко поднятыми тротуарами, защищёнными не только окаймлявшими их бордюрами, но и вереницей невысоких металлических столбиков. Многие из них уже изрисовали и погнули. Встречались даже и вырванные из своих посадочных мест и теперь валявшиеся вплотную к фундаменту очередного дома или прямо у того же бордюра.

По обе стороны сплошной стеной высились в едином стиле многоэтажные дома, издавна прозванные «человеческими муравейниками». Им насчитывалось всего от пяти до десяти лет, но выглядели они прискорбно: некогда мягкая розовая краска покрылась слоем пыли и грязи от дороги, а в некоторых местах уже успела облупиться и потрескаться; стены – особенно в нижней своей части – были разукрашены безвкусными граффити с непонятными картинками и совершенно нечитаемыми надписями; окна на первых этажах практически все забили фанерными или железными листами, а поверх наставили решёток, некоторые из которых срезаны. Какие-то участки фасадов сверху были хаотично накрыты, словно заплатками, растянутыми экранами, такими же пыльными и грязными, как сам фасад дома, с вереницами выбитых пикселей – будто прогалинами, за которые постоянно цеплялся глаз. На экранах транслировалась беспрерывно мелькавшая безвкусная реклама с низким разрешением, из-за чего не всегда было возможно даже угадать логотип рекламируемого бренда. Я старался особо не засматриваться на них – получить как минимум головокружение и боль в висках, а как максимум приступ пусть и никогда не имеющейся у меня эпилепсии мне особо не хотелось. Конечно, эти высотки в двадцать, максимум тридцать этажей никогда не отличались каким-либо изяществом, внешней красотой или хотя бы уютом. Даже в лучшие времена для них и людей, здесь проживавших и живущих. И всё же окончательно снёсший в последние полвека все остальные архитектурные стили так называемый конструктивизм представлялся здесь во всей своей отсутствующей красе.

Эти кварталы застраивали, стараясь обеспечить стремительно растущее в те годы количество людей жильём, – и всё же перестарались. Бэби-бум в какой-то момент наконец начал сходить на нет, но дома были уже либо сданы, либо готовились к сдаче в ближайшие на тот момент месяцы. К слову, одна так и не законченная высотка пряталась где-то в глубине дворов, известная как рассадник различных притонов, запрещённых ныне борделей и пристанище бездомных. А также бесконечными новостями о том, что она вот-вот рухнет, а потому её периодически собирались сносить, афишируя это как можно громче в очередном выпуске новостей и колонках в газетах. И так уже на протяжении последних трёх-четырёх лет.

Всюду царили серость, грязь и разбросанный мусор. Кислая смесь застоявшегося пота, запаха мочи от разводов на стенах, перегноя и блевотины слипалась в единый ком, который пробивался под затемнённое противоударное и пуленепробиваемое забрало шлема, оседая где-то в самой глубине носовых пазух и заставлял желудок сжиматься в спазме. До безумия хотелось сорвать с себя шлем, заткнуть плотно, обеими руками, ноздри и помчаться со всех ног туда, где есть возможность вдохнуть свежий чистый воздух. Воздух, который я помнил лишь из почти уже призрачных воспоминаний детства. Настолько далёких и казавшихся совершенно невозможными, что иногда мне думалось: я их сам себе и навоображал. Тогда у меня ещё были родители и вся жизнь казалась наполненной добром и чудесами. Тогда у меня ещё была возможность выбора, кем мне быть. И кем мне стать. Инстинктивно я потянулся рукой к лицу, но тут же одёрнулся. Ни в коем случае нельзя сбить забрало – камеры повсюду. Моей ошибкой было не надеть утром под шлем балаклаву. Отметка термометра на пятнадцати градусах тепла меня сбила – ведь уже в полдень поднялся ледяной промозглый ветер. Хорошо ещё, что вентиляция и терморегуляция защитного костюма работала вроде как пока что исправно, да и повербанк я зарядить не забыл. Я содрогнулся от воспоминаний о прошедшем лете, когда целую неделю был вынужден проходить в страшную жару с неисправной вентиляцией, изливаясь потом и чувствуя, что вот-вот то ли сердце, то ли лёгкие не выдержат и просто-напросто разорвутся от перенапряжения или, наоборот, ссохнутся. И всё же, несмотря на систему вентиляции, меня не покидало чувство, что я уже весь пропитан этим зловонием. Точно так же, как и этот проклятый город со столь притягательным названием Новоградск. Да и вся Земля.

Калининская улица. Одно из самых худших мест для патрулирования… Никогда не знаешь, что произойдёт в следующую секунду. Слоняющиеся у самых домов группки людей, странно и совершенно разношёрстно одетые, могли оказаться как безобидными безработными, убивающими своё время, так и на голову отмороженными подростками, ищущими себе славу и авторитет у таких же, как они, или даже более отмороженных. Напасть, а ещё лучше убить полицейского – для них это самое настоящее достижение, несущее за собой славу и почёт. Почему мне достался именно этот квадрат сегодня утром… Конечно, это не самая дальняя от центра улица, но уже самый её последний квартал. Он плавно перетекает в спальные районы, буквально утыканные сплошными многоэтажками, окна которых смотрят если не друг на друга, то в серые заборы ограждений или даже всегда переполненные мусорки. Те же «человеческие муравейники», только больше, выше… тошнотворнее. Безумно интересно смотреть старые фильмы, в которых меж домов располагались площадки, детские дворики, даже скверики или хотя бы парочка лавочек с деревьями по бокам. Теперь же, если ты хочешь погонять мяч или даже просто погреться на солнышке в тишине и покое – плати деньги, и тебя без проблем пустят на одну из площадок на крышах, имитирующих то, что было раньше. А-ля фитнес-центры с век назад. Только много и много дороже. Годовой абонемент на самую простую крышу, оборудованную лишь небольшим парком или чередой спортплощадок, стоит как пара моих зарплат. А полицейским платят неплохо, надо признать. Особенно в сравнении с зарплатами в других областях и специальностях, и тем более – если вспомнить, что лишь по официальной статистике десять процентов населения вообще безработны. Я бы ставил на как минимум двадцать в реальности.

Тяжёлые капли начинавшегося дождя с гулким стуком ударились о шлем. Прямо перед нами трое подростков выскочили на проезжую часть и, о чём-то переговариваясь – а вернее, перекрикиваясь, чтобы услышать друг друга за какофонией звуков, выливавшихся из огромной колонки на плече одного из них, – перебежали через дорогу, чуть не попав под несущийся с лязгом и свистом практически стёртых тормозов электромобиль. Когда-то такие машины считались признаком роскоши, теперь же премиально и элитно водить с настоящим бензиновым двигателем внутреннего сгорания. Мода, как и во все времена, неукоснительно движется по чёртовой спирали. Забавно, правда, то, что с общественным транспортом всё в точности до наоборот.

– Идём дальше? – вырывая меня из размышлений, раздался в самом ухе из микронаушника голос напарника.

– Хрен с ними, – ответил коротко я, стараясь скрыть в голосе удивление.

В ответ он, проводив ещё с несколько секунд удаляющуюся по уже противоположенной стороне тротуара группку, коротко кивнул мне, и мы продолжили движение. Неужели он серьёзно был готов устроить потасовку в этом квартале из-за группки отбитых идиотов, если чем и угрожавших обществу, то самовыпилом на капоте проезжающей машины?

Чёрт возьми.

В паре шагов от нас стоял ещё совсем молодой парень с сухими, совершенно тонкими руками, покрытыми бледной, даже чуть синеватой, видимо, от холода, кожей – в открытую он пытался вколоть себе в вену шприц с какой-то непонятной жидкостью. Посреди улицы, у всех на глазах. Но вмешиваться мы не могли и не хотели. Да, его действия противоречат, по идее, закону, но ведь он не опасен для других. Лишь для самого себя. Если он подохнет, мне, честно говоря, будет плевать. И напарник никак на него не отреагировал тоже.

Почему же у него возникла мысль рискнуть нашими жизнями из-за перебежавших в неположенном месте подростков? Ведь он прекрасно осознаёт, что, если бы мы устроили задержание, местные обитатели с практически стопроцентной вероятностью решили бы порвать нас на лоскуты. Идиот. Хотя, быть может, просто-напросто новенький. Чёрт возьми, никогда не угадаешь, будет ли у тебя толковый напарник, с которым шанс того, что дежурство пройдёт спокойнее, много выше. Или же попадётся какой-нибудь мягкотелый, или, ещё хуже, – наоборот, нарывающийся на неприятности направо и налево. Закрепившееся временное нововведение уже как лет с восемь назад, если не ошибаюсь. В любом случае, я застал уже лишь такое правило.

Помню, на курсах в академии металлический голос – похожий скорее на запись робота, чем на речь живого человека, – из хриплых динамиков объяснял, что такие меры были введены в целях безопасности сотрудников полиции. Чтобы никто не мог никого сдать из своих, даже если очень сильно захочет. Интересно, кто там, рядом со мной, прячется под шлемом и увеличивающей фигуру на пару размеров защите, похожей на скафандр. К слову, благодаря ней любой полицейский выглядит внушительно и даже грозно. Но что, если мой напарник – плюгавый мужичок ростом метра полтора, лет сорока-пятидесяти, с залысиной?.. Такие размышления не придавали мне необходимые в этом квартале уверенность и чувство защищённости, некоего плеча рядом, на которое можно было бы опереться, если вдруг что. С другой стороны, это мог быть самый настоящий легкоатлет или профессиональный боец… Истинный герой, который в случае чего вполне способен вытащить меня на своих плечах, отбиваясь вместе с этим одной левой от стаи местных упырей.

А, плевать. Даже и хорошо, что я совсем не знаю ни его внешности, ни его имени. Ведь если его покалечат или даже убьют – вероятность чего в принципе высока в последнее время и лишь растёт из месяца в месяц всё сильнее, – мне будет по фигу. Уверен, что если он так же, как и я мысленно рассуждаю о нём, думает обо мне, то приходит к тому же самому выводу. Единственно верному, хоть и слегка печальному с точки зрения моральных ценностей человека как высшего и, по идее, цивилизованного существа на планете Земля. В чём я очень и очень сомневался не только в последнее время, но и ещё и будучи подростком. Особенно когда спал на одной из сорока коек, втиснутых в небольшое казарменное помещение, которому, судя по устаревшему интерьеру, было лет двести, не меньше… Интересно, помнят ли ещё мои родители обо мне? И живы ли они в принципе? Разыскать их я так и не сумел, сколько ни пытался.

Неожиданно мне в плечо ударился какой-то лёгкий предмет, с глухим стуком отскочил от наплечника и упал со звоном на испещрённый трещинами асфальт. Алюминиевая банка из-под дешёвого пива, которое с пеной теперь разбрызгивалось из вскрытого лепестка. Она медленно докатилась, грохоча, до ливневой канализации, защитная решётка которой была сбита, и исчезла в её наверняка доверху забитых аналогичным мусором недрах. Я не обратил на произошедшее никакого внимания. Мы с напарником просто-напросто двигались дальше.

Что случилось с людьми… Мы создаём мусор, копим его, живём в отбросах. Нечистоты, фантики и банки, грязь… Из уроков истории я помню, что некогда людей за серьёзные, по мнению окружающих, провинности забивали камнями. Сегодня же, судя по всему, закидывают мусором. Хорошо, что всё это отребье вокруг нас не видит моей улыбки под затемнённым забралом шлема. Не знаю отчего, но мне на самом деле вдруг стало смешно, я едва сдерживался от того, чтобы не издать смешка, ведь тогда я уверен, что начал бы просто-напросто хохотать на всю улицу. Хотя, говорят, смех бывает не только от весёлых и радостных мыслей. Бывает ведь и истерический хохот. А ситуация вокруг была вполне себе напряжённая и малокомфортная, как раз подходящая для нервного срыва.

В любом случае хорошо, что у моего напарника не слетела крыша из-за этой треклятой банки. Мысленно я уже хвалил его, но тем не менее не успели мы сделать и двадцати шагов, как я осознал, что, видимо, поспешил радоваться его благоразумию.

– Стоять! – внезапно заорал он, пружиня ноги и, молниеносно вырвав из кобуры пистолет, выставил вперёд руки, целясь в кого-то, маячившего вплотную к дому метрах в пятнадцати от нас.

– Чёрт, что за…

Выругавшись, я тут же последовал его примеру, но пистолет направил не в ту же сторону, что напарник, а держал, направив дулом вниз, и наблюдал за реакцией группок, толкущихся на тротуаре сзади. Все они, разумеется, с интересом и накапливающейся злостью теперь смотрели на нас двоих с пистолетами наперевес. Мне представилось, что они, как самоназвавшиеся судьи, решают, являются ли наши действия обоснованными – и тогда можно будет просто повозмущаться, покричать, покидать в нас мусором, ведь мы в любом случае «плохие». Или же нет. При таком раскладе все эти разношёрстные ублюдки превратятся в одну сплошную массу, чьей единственной целью будет разорвать нас на мелкие кусочки. Не знаю, что там такого произошло, но всё же почему-то я был уверен, что мой напарник полез зря. Грёбаный сорвиголова, он весь день всё порывался ввязаться в конфликт на совершенно пустяковой основе. Я поклялся себе, что если начнётся полная жесть, из которой мы всё же сумеем выбраться живыми и здоровыми, то я точно дам ему пару приводящих в чувство и светлый разум оплеух. В этот момент мне до безумия захотелось оказаться дома рядом с Наташей и Лизой… Двумя моими любимыми девочками, в венах одной из которых текла моя кровь, пусть и только наполовину. Обнять их, сказать, как я их люблю. Попросить прощения за все те моменты, когда был излишне раздражён или замкнут в себе…

– Положи нож на землю, затем повернись к стене и заведи руки назад! – приказным тоном, отчеканивая каждую букву, прокричал мой напарник.

Бросив короткий взгляд в ту сторону, куда смотрел напарник, я успел разглядеть долговязого белобрысого паренька, с округлым, как казалось на первый взгляд, совершенно детским лицом. Только вот почти вся его левая сторона – от подбородка до виска – была забита какой-то странной татуировкой, а глаза, которые парень не сводил с напарника, пылали неподдельной яростью. В руках он ловко и монотонно крутил запрещённый к ношению нож-бабочку.

– Я повторяю! Брось нож на землю. Сейчас же! Вы будете арестованы в соответствии со статьёй пятой Уголовного кодекса «Ношение оружия». Не оказывайте сопротивления!

Паренёк даже не шелохнулся. Я понимал, что ситуация накаляется. В его глазах буквально читалось желание броситься на нас с напарником, попытаться всадить в наши сердца этот проклятый нож. Чёрт возьми, мы же могли пройти мимо, сделав вид, что не видим ножа в его руках… Щелчком предохранителя я перевёл пистолет в режим стрельбы дротиками с транквилизаторами. Всего в обойме их было два.

– Если после третьего предупреждения не бросает, я стреляю дротиком, – предупредил я напарника по голосовой связи, встроенной в наши шлемы. – Статус?

– Подтверждаю, принял, – бросил напарник, после чего вновь крикнул, обращаясь к парню: – Я считаю до трёх! Раз! Два!..

Его голос утоп в свисте и улюлюканье сгрудившихся вокруг нас и паренька с ножом людей. Бутылки, банки и проклятия полетели в нашу сторону. Дело плохо – судя по всему, «судьи» близки к тому, чтобы вынести окончательный вердикт: наши действия совершенно необоснованны. Пропади ты пропадом, анонимный, мать его, напарник! Я стиснул зубы изо всех сил, стараясь побороть уже начавшую охватывать меня панику. Такое со мной бывало совсем редко, но зато в самые неподходящие моменты. Симптомы просты: резко усилилось сердцебиение, стало так жарко, словно вокруг теперь правила не холодная промозглая весна, а сорокаградусная жара. И самое плохое – упала концентрация. Раскрасневшиеся, орущие на нас лица десятков людей начали затемняться и смазываться в единое, путь и разноцветное мерцающее пятно. Их крики приглушились, словно у меня заложило уши. Я сделал глубокий вдох, стараясь успокоиться, прийти в себя и вновь обрести контроль над своими эмоциями и собой в целом. Я прекрасно знаю, откуда взялась эта проблема… Помню тот день из детства так ярко и точно, будто он был вчера, а не лет двадцать назад. Многие наши психологические, да и не только, проблемы имеют корни именно в нашем детстве.

– Три!

Глава 2

23 года назад

За окнами стояла прекрасная тёплая погода: по синему небу медленно плыли белые перистые облака, ярко светило солнце, буквально заливая окно школы своими мягкими лучами. Бабье лето – последняя возможность понежиться в тепле перед тем, как погода будет становиться с каждым днём всё хуже и хуже, портясь до той критической точки, как вдарят тридцатиградусные морозы с пронизывающим насквозь ледяным ветром и дополняющиеся, словно вишенкой на торте, нескончаемыми грязными снежными сугробами. Но мы сидели в классе, притом совершенно молча, застыв в ожидании. Из динамиков, расположенных по углам, уже лилась тревожная, хоть и в чём-то мелодичная музыка заставки начинающихся утренних новостей на центральном федеральном канале. На интерактивную доску было выведено изображение, пока что напоминавшее знаменитую картину Малевича «Чёрный квадрат». Пожилая учительница стояла у первой парты, склонившись над проектором, и нажимала поочерёдно кнопку за кнопкой в тщетных попытках наладить видеоизображение.

– Здравствуйте, в эфире утренние новости, в студии с вами Дмитрий Войкович. В сегодняшнем выпуске… – наконец прозвучал из динамиков голос диктора.

Проектор же не сдавался, потому лица говорившего мы не видели. Но лично я и так уже прекрасно знал, как он выглядит. Ведь уже два месяца – с самого начала года – каждое утро перед занятиями мы смотрели пятнадцатиминутный выпуск утренних новостей. После пели гимн нашей страны – но это не нововведение, это мы делали аж с прошлой зимы. «Утренник патриотического воспитания» – так написано в общешкольном расписании перед всеми занятиями, самой первой строчкой. Мне всегда было интересно, зачем это придумали. Директор на школьной линейке долго объясняла, что нынче тяжёлое время, что нашими умами спят и видят, как бы овладеть, сплошные иностранные агенты и внутренние диссиденты. Хотят обмануть нас, запутать, настроить наши ещё податливые умы против нашей же страны. Говорила, что мы должны научиться отделять правду от лжи, ведь последней переполнен интернет, который мы так любим, – и что правильно поступает заботящееся о нас же правительство, ограничивая доступ к «неправильным» ресурсам. К слову, последние полгода я пытаюсь выучить английский язык, прибегая к различным способам и методикам. И вот буквально на днях я не смог зайти на сайт, где публикуются в свободном доступе различные зарубежные книги самиздата, – вместо главной страницы открывалось предупреждение о том, что сайт заблокирован по решению суда… Но ведь в книге, что я читал, не было ни слова о политике! В ней были описаны приключения моего ровесника – юнги, ставшего волею судьбы пиратом. Мне оставалось прочитать последние две главы. А по словам директрисы, эти утренники должны воспитать в нас истинные чувства патриотов и обучить политической грамотности и пониманию тяжёлой обстановки в стране и в мире. Что самое забавное – я не знал в классе, да и во всей школе, ни одного ученика, кто бы испытывал к этим дополнительным, пусть и непродолжительным занятиям хотя бы толику положительных эмоций. Уверен, что все были бы рады скорее остаться невеждами, чем слушать из утра в утро эту музыкальную заставку и затем этот монотонный, уже сидевший в печёнках голос диктора утренних новостей.

– Лиза, помоги мне, пожалуйста, – тихонько попросила учительница девочку с длинными косичками, сидевшую за второй партой прямо за проектором, вытянувшись в струнку и сложив, как подобает учащемуся, руки на столешнице одна поверх другой.

Несколько мгновений, и теперь вместо чёрного квадрата на интерактивной доске виднелась студия канала, а камера медленно приближалась к ведущему, снимая его крупным планом. Низкорослый, толстоватый, с жабьим обвисшим лицом, уже покрытым потом, отчётливо блестевшим в свете студийных ламп. Как и всегда, он плавно, но крайне напыщенно жестикулирует руками – как называет это отец одним словом, пыжится, – и зачитывает текст новостей бархатным глубоким голосом. Он рассказывает сначала о каком-то решении какого-то заграничного совета о введении новых санкций (я не до конца понимаю, что это значит, но, видимо, что-то плохое) в отношении нашей страны. От констатации сухих фактов диктор переходит к личной оценке – говорит о том, что это решение подло, мерзко и принято лишь для того, чтобы ослабить нашу сверхдержаву. Я с интересом всматриваюсь в его лицо. Несмотря на неприятную, даже отталкивающую внешность, из-за сочетания мимики, какой-то особой харизмы и силы, уверенности голоса диктору будто хочется верить. Хочется согласиться с ним, начать хаять и ругать на чём свет стоит этих иностранцев, чьей первой и единственной целью является уничижение и даже уничтожение нас. Но тут перед моими глазами проносится сцена того, как отец в один из вечерних выпусков, которые проводит этот же диктор, чертыхался и не мог понять, как из некогда либерального журналиста Войкович превратился, по словам отца, в верного пёсика, читающего по подсунутой ему под нос бумажке. Я спросил отца тогда, что означает «либеральный журналист». На что тот, посмотрев на меня грустным уставшим взглядом, ответил, что раньше Войкович был честным и писал и говорил действительно важные и, что более ценно, правдивые вещи, зачастую даже идущие вразрез с линией правящей на тот момент партии.

Тема новостного выпуска после короткой музыкальной паузы сменилась: нам показали череду изображений, на которых то какие-то парни-студенты напрыгивали на шеренгу полицейских, стоящих за прозрачными пуленепробиваемыми щитами, то двое полицейских пытались надеть наручники на явно сопротивляющегося мужчину. Затем с интерактивной доски на нас снова грустно посмотрел Войкович и, уже привычно медленно жестикулируя руками, продолжил:

– В воскресенье вечером вновь прошли массовые беспорядки, организованные соратниками арестованного в начале прошлой недели оппозиционного деятеля, фамилию которого мы по понятным соображениям называть не будем. Напомним, благодаря чёткой и организованной работе спецслужб была раскрыта связь этого деятеля с иностранными дипломатами. На его офшорных счетах были обнаружены непонятно откуда взявшиеся средства, исчисляющиеся миллионами долларов. Благодаря скоординированной работе и отваге правоохранительных органов, незаконные митинги, сопровождающиеся погромами и порчей как государственного, так и частного имущества, удалось прекратить. В столице, по подсчёту независимых экспертов, в акциях участвовало от двух с половиной до трёх тысяч человек. В ходе почти двухчасовой акции пострадало порядка полутора тысяч человек, тридцать из которых полицейские, по долгу службы пытавшиеся прекратить беспорядки…

– Ага, как же… у меня брат вчера в больницу попал, – раздался шёпот с одной из задних парт. – А он никого не бил, ничего не ломал. Как он говорил – хотел выйти на улицу, показать, что он против… происходящего. Его избили эти доблестные полицейские. Дубинками. А он безоружен был, просто шёл по улице – это все подтверждают. Родители говорят, что будет чудо, если он снова сможет играть в футбол. Я не понимаю, за что…

– А я слышал, что наш информатик это… тоже там был, в общем. Что поэтому у нас сегодня информатики не будет. Уволили его, а сейчас он в изоляторе. Вот, смотри, его страница в ВК. Он, когда их везли, успел выложить, – вторил ему столь же тихий мальчишеский голос из-за соседней парты.

– Мамочки! Что с Петром Васильевичем… – раздался вскрик моей одноклассницы, Марины.

– Тишина в классе! – хоть и негромким, скрипучим, но командным тоном приказала учительница, и весь класс вновь затих. Лишь продолжила без умолку звучать монотонная речь диктора утренних новостей.

Далее прошёл уже заключительный видеоряд, на котором также демонстрировались «зверства» толпы: полицейских в защитных чёрных костюмах, смахивающих на скафандры космонавтов, вооружённых дубинками и щитами, сдерживала шеренга людей, сцепившихся руками и что-то одинаково кричавших, судя по одновременно открываемым и закрываемым ртам (слова были заглушены). Резкий переход, и теперь на интерактивной доске мы увидели, как какой-то парень отталкивает полицейского, который, правда, едва ли даже пошатывается от этого слабого толчка, больше похожего на действие, вызванное, кажется, безысходностью, чем на попытку убить полицейского, – хотя голос диктора за кадром говорит именно об экстремистском нападении на сотрудника правоохранительных органов. Глаза парня потухшие, а с виска на подбородок стекает алая струйка крови. После чего «агрессора» тут же жестоко придавливают к земле и заковывают в наручники, выворачивая ему руки.

– Твари… – вновь раздался шёпот с последней парты. – Бабушка с дедушкой говорят, что все, кто теперь идёт в полицию, идут грабить и избивать. Что у них какая-то не такая… психика. Вон, посмотри, сидят эти. Двое. Наверняка считают, что всё это правильно. Их папочки же этим и занимаются, ещё, небось, и хвастаются дома, рассказывают, скольких побили и как защитили родину от своих же. Просто твари!

Я сидел не шелохнувшись, несмотря на то что прекрасно понимал, что речь идёт и обо мне тоже. Обо мне и ещё о Диме, сидевшем в правом ряду через два места от меня. Я старался изо всех сил делать вид, что ничего не слышал, но тело меня подводило: мышцы словно одеревенели, а по спине стекла холодная струйка пота. Я знал, чем это может закончиться. После прошлых беспорядков, после очередных зверств полиции нас с Димой окружили в рекреации и кричали, толкали. Казалось, что вот-вот изобьют… нас спас звонок на урок и учительница, спешившая в класс. Но за что! Я никогда не понимал и не понимаю до сих пор… Да, мой отец работал в полиции, но его задача – противодействие терроризму. Он сапёр. Он не разгонял демонстрации и протесты, не избивал никого в тюрьмах, даже не работал в них. Да и Димин отец – хоть он лейтенант полиции, работавший в участке, но он не выглядел зверем, садистом или даже убийцей. В любом случае, даже если что-то там и происходило за закрытыми дверьми, в чём виноваты мы с Димой? Я буквально ощущал, как взгляды одноклассников просверливали мою спину. В классе становилось как-то уж слишком жарко, тыльной стороной ладони я протёр выступившую на лбу испарину и, чтобы скрыть этот жест, сделал вид, что поправлял волосы.

– К другим новостям. Сегодня в двенадцать часов дня произойдёт съезд партии, на котором будут обсуждаться вопросы критического падения цены на нефть, приведшего к отрицательному росту рубля и… – продолжал тем временем говорить из динамиков Войкович.

Я бросил взгляд на механические часы с крупным белым циферблатом и опоясывавшей его вереницей цифр – ничего лишнего, простота и практичность, в отличие от нынче безумно модных электронных часов. О которых, стоит признаться, я очень и очень сильно мечтал, но не стал говорить родителям. Зато в этих часах был неубиваемый, судя по всему, автоподзавод. Некогда они принадлежали отцу и были подарены мне на четырнадцатилетие. Прошло уже целых одиннадцать минут, а диктор, кажется, и не думал завершать доклад новостей. Поскорее бы уже начался урок, который отвлечёт всех от мыслей о прошедших протестах и их подавлении полицией…

– Эй, сыночки полицейских, – донёсся до меня ехидный голос из-за спины. – Отдубасили бы нас дубинками за любое неверное слово, а? А что, это же правильно, так и надо.

– Уроды… – вторил кто-то шёпотом.

– Сегодня после уроков, – безапелляционно заявил тот же шёпот. – Дубинки там, шлемчики свои не забудьте.

– Ребят, мы же не участвовали в этом. И папа тоже. Не его это… – попытался оправдаться Дима, повернувшись к зачинщикам угрозы. Я же сидел тихо, весь сжавшись.

– Ага. Никто не участвовал. Моему брату это скажи – у него перелом ноги сразу зарастёт, а завтра из «Челси» позвонят, позовут играть в Премьер-лиге.

– Но…

– Ещё раз повторяю! Тишина в классе. Успокаиваемся и достаём учебники и письменные принадлежности. Параграф пятый, страница пятидесятая или пятьдесят третья – пролистните немного, найдёте, – вскочив на ноги и сворачивая интерактивную доску, оттарабанила учительница. Я даже не успел заметить, как закончились утренние новости.

Учебный день проходил спокойно. Я уже начинал надеяться, что про утренние обещания побить нас никто и не вспомнит. Конечно, Митька и Женька – те самые ребята с последней парты, что угрожали нам, – старались на переменах держаться от меня и от Димы отстранённо, кидая лишь издалека хмурые взгляды, полные холода и ненависти. В коридорах, как и всегда, со мной дружелюбно и открыто общались Саша, Герман и даже девчонки: Маша с Катей. С ними же я обедал за одним столом – никто не был против и не говорил ни слова о том, что я сын полицейского. Даже несмотря на то, что обсуждения прошедших протестов не затихали. Что забавно – в какой-то момент я думал о том, что если бы власти приняли решение не подавлять столь жёстко митингующих, то о демонстрациях забыли бы прямо на следующий же день, в понедельник. Если бы не прямо в то же воскресенье ночью. Уж точно не появилось бы такое количество жалеющих и даже сочувствующих тем, кто вышел на незаконные митинги. Всё же колеблющихся, как и всегда, довольно большое количество, а такой повод, кажется, оказался довольно неплохим для того, чтобы переманить их. Вон всегда аполитичный и никогда не лезущий в какие бы то ни было конфликтные ситуации Стёпа, обыкновенно рассудительный и спокойный, теперь с раскрасневшимися щеками и растрёпанными в разные стороны волосами на повышенных тонах что-то объясняет своему лучшему другу. Даже сквозь весь шум и гомон детей в рекреации до моего уха доносились проговариваемые им ключевые слова: «полиция», «протест», «демонстрации» и так далее. Интересно, какую сторону он занял? Но я не решался спросить. Быть может, как-нибудь потом.

И всё же перед последним уроком я заметил, как Женя и Митя о чём-то договаривались с ребятами из десятого класса. Они всего на год-два старше, но много выше и массивнее нас. Волнение вновь охватило меня целиком и полностью, но я, пусть и с некоторым отчаянием, продолжал надеяться на лучшее. Конечно, как говорится, надежда умирает последней, но всё же я прекрасно осознавал, что вероятность её исполнения была крайне мала. А вернее, неумолимо стремилась к нулю – совсем как моё настроение.

Крах же всех моих иллюзий о более удачном завершении дня произошёл, когда, оказавшись на крыльце школы и натягивая на голову лёгкую осенне-весеннюю шапку, я увидел перед собой выстроившуюся шеренгой толпу как одноклассников, так и учащихся других классов, в том числе даже младших.

– Чего встал, уйди с доро… – врезавшись в меня, застывшего прямо за дверью, не успел договорить ученик выпускного класса. Я не знал его имени, несколько раз видел в коридорах. Грузный, розовощёкий – агрессия, острыми лучами взглядов направленная на меня, тут же стёрлась. Теперь он смотрел испуганным, даже затравленным взглядом на выстроившуюся прямо перед ступеньками крыльца шеренгу. Видимо, кто-то из его родных тоже полицейский, догадался я. Тем временем он обратился к толпе, чуть заикаясь, срываясь на петуха и стараясь откашляться почти что после каждого слова. – Э-т-то… кхе-кхе… р-р-реб-бят, вы… кхе-кхе… чего…

– Иди отсюда, Коль. Твой на пенсии ж давно. Ведь так? – ответил ему стоявший в первом ряду мой одноклассник Митя, чей брат пострадал при подавлении воскресных протестов.

– Да! Д-да… кхе… Уже с полтора… два года, д-да! – не веря в своё счастье, протараторил Коля и быстро-быстро сбежал с лестницы, запутавшись в ногах в самом низу лестницы и едва удержав равновесие и не шлёпнувшись на землю прямо перед плотной шеренгой. Он дрожал, как осиновый лист под порывами ветра, словно тряслась каждая клеточка его тела.

И мне было страшно. И сгрудившимся рядом со мной ребятам явно тоже. Чувствовал, как ещё незнакомое состояние паники готово вот-вот охватить меня, но всё же теплилась какая-то толика веры в то, что не станут же знакомые ребята избивать меня ни за что! Опять эта надежда… Дима, стоявший рядом со мной, спокойно, даже несколько педантично стянул с носа очки, убрал их в футляр и положил в небольшую сумку, переброшенную через плечо. Я понял, что он будет защищаться. В его характере был тот стержень, что не позволял ему быть избитым без боя. В отличие от меня.

– Отойдём за школу, я так понимаю? – медленно произнёс Дима, кивая головой в сторону поста охранника, пока ещё спокойно листающего что-то в своём смартфоне и не поднимающего голову.

Происходящее дальше было словно в тумане. Под самым настоящим конвоем нас, человек пятнадцать, среди чьих родителей были работающие в правоохранительных органах, завели за угол, после чего, сложив все сумки, портфели и рюкзаки в одну кучу, окружили плотным кольцом. И тогда началось. Я упал после первого же удара, пришедшегося мне со спины в затылок. Свернувшись в позе эмбриона, крепко-накрепко сжав веки, стараясь руками защищать голову, я послушно принимал удары, сыплющиеся со всех сторон. Лишь повторял снова и снова, что я не виноват, что я не сделал никому ничего плохого. Сначала было безумно больно, потом все эмоции и ощущения отступили – я словно отстранился от происходящего. В голове роились мысли о том, что скажут родители, когда вечером увидят моё состояние… одежду-то отчистить я успею, но вот открытые части тела, тем более лицо… И тут вдруг меня охватило чувство, которого я никогда не испытывал прежде. Паника… Сердце колотилось как бешеное, меня будто начало раскачивать и одновременно сжимать со всех сторон. Крики и глухие удары теперь доносились до меня как будто откуда-то издалека… Становилось то жарко, то холодно. Не проходил лишь какой-то животный, близкий к бессильному безумию страх.

Внезапно кто-то навалился на меня сверху. Но не прижал к земле с целью сделать больно, а, наоборот, накрыл – удары тут же прекратились, но вот с возвращением в тело сознания, пытавшегося понять, что происходит, вернулась и боль.

– Стойте! Стойте же, ну! – вопил сразу же, с первого крика сорвавшийся до хрипоты девчачий голос. Он был мне отдалённо знаком, но я никогда не слышал его что-то кричащим или хотя бы даже говорящим что-либо повышенным тоном.

В недоумении я приоткрыл глаза и увидел буквально в нескольких сантиметрах встревоженное лицо главной тихони нашего класса и по совместительству нашей старосты. Всегда спокойная, никогда не участвовавшая ни в одном конфликте, она защитила меня своим телом, тем самым ограждая от всех тех десятков, быть может, даже сотен ударов, что должны были быть мне нанесены.

– Уйди, тупая девчонка! – буквально прорычал кто-то из старшеклассников.

– Прекратите. Прекратите, пожалуйста. Хватит, – повторяла лишь в ответ Лиза, даже не шелохнувшись.

Заплывшим глазом я всмотрелся в лица ближайших к нам парней и не мог понять, что они будут делать дальше. Видел лишь, что они колеблются между двумя вариантами: оставить меня в покое или же продолжить несправедливую экзекуцию, подвергнув ей и эту выскочку, влезшую не в своё дело.

– Лиза… Лучше отойди… – едва ворочая языком, чувствуя металлический привкус крови во рту, произнёс я еле слышно на самое ухо однокласснице.

– Всё хорошо, Артём. Я позвала директора. Сейчас всё прекратится, – прошептала она мне в ответ.

И действительно – в следующую секунду я услышал крик запыхавшейся директрисы и, аккуратно перевернувшись на другой бок, увидел из-под руки Лизы, как из-за угла выбежала вся взъерошенная и продолжавшая кричать директор нашей школы. Те, кто избивали, сразу же разбежались врассыпную кто куда. Мы спасены, мелькнула мысль в моём сознании. А следующей – другая: Лиза могла защитить кого угодно, оградив его от лишнего десятка болезненных тумаков. Почему она выбрала именно меня? Единственный ответ, который приходил на ум, заставил меня залиться краской.

Лиза помогла мне подняться на ноги. Отряхнувшись, я осмотрел поле «боя». Те самые мои товарищи по несчастью, держась за особенно ушибленные места, поднимались, как и я, на ноги и ковыляли теперь подальше от этого места. Директор школы сумела схватить одного из избивавших. Я не мог разглядеть его лица, оно смазалось из-за всё увеличивающегося и увеличивающегося числа и размеров припухлостей на моём лице, особенно в районе носа и правого глаза. Но всё же я узнал оправдывающийся голос – он принадлежал моему однокласснику Мите. По сути, зачинщику произошедшего здесь. Разумеется, он всё отрицал и твердил, что он оказался здесь лишь потому, что последовал за толпой. И что даже не знал, что же такое намечалось за школой. Короче говоря, строил из себя саму невинность, практически граничившую со святостью.

– Вот же сволочь, – произнёс я сквозь стиснутые до скрежета зубы, затем сплюнул слюну вперемешку с кровью от переполнявшего меня негодования. Чувство справедливости клокотало во мне с утроенной силой. Я всегда считал, что, если ты совершил проступок, да ещё и будучи в тот момент перед слабыми таким смелым и сильным – ну так будь добр отвечать, а не стоять, жевать сопли. Теперь я не только ненавидел Митю всеми фибрами души, но и презирал его всем сердцем. – Я расскажу директрисе, как было…

– Не надо, – остановила меня, схватив за локоть, Лиза.

Замерев буквально на полушаге, я обернулся и смотрел теперь на неё с недоумением. Хотел что-то сказать, быть может, оправдаться за то, что решил «наябедничать», или же, наоборот, вступить в спор о том, что это было бы правильно, что этот гад должен понести наказание. Но… я не мог. Смотрел, будто парализованный, в её тёмные серо-зелёные глаза, и слова стирались из моих мыслей, роившихся теперь с бешеной скоростью и невпопад. Язык не ворочался, да и даже губы совершенно мне более были не послушны. Где-то в груди, заглушая боль от ушибов и ссадин, разливалось что-то такое мягкое, нежное, согревающее. А в животе образовывалась пустота, я чувствовал себя одновременно лёгким как пёрышко и каким-то тяжёлым, неуклюжим, целиком и полностью не таким, каким-то неправильным.

– Правда, не стоит. Зачем тебе связываться с этим психом лишний раз? Он же наверняка полезет отомстить, – видимо, решив, что я зол на неё за то, что она меня остановила, лопотала быстро-быстро Лиза. А я продолжал молчать, не в силах пошевелиться и отвести взгляд от её таких красивых глаз, маленького вздёрнутого носика, острых черт лица. Почему я раньше не замечал, как она красива? Не знаю, с чего вдруг, но мне очень хотелось, чтобы она улыбнулась. Просто-напросто где-то в подсознании зародилась мысль, что если я увижу её радостной, то и сам стану счастливым. И я искренне верил в это, вернее, знал.

– Х… Хорошо, я не буду. Фиг с ним, – наконец ответил я, застенчиво потирая затылок, что было довольно крупной ошибкой – боль отдавалась где-то внутри черепной коробки, и я невольно выдохнул. – Ай-тсс…

– Больно, да? – Лиза смотрела на меня сочувственно, отчего мне стало досадно на себя, и я вмиг выпрямился, несмотря на боль в рёбрах и пояснице.

– Нет, всё в порядке. Сейчас найду свой рюкзак. И предлагаю убираться отсюда, пока нас как свидетелей не вызвали. Вон какого-то мальчика уже приплела директор.

– Согласна. И да, у тебя кровь из разбитой губы течёт. Какое может быть «всё в порядке»? Долго будет заживать, но не волнуйся, никаких шрамов не останется.

– Да? Жа-а-аль, – протянул саркастично я, накидывая на одно плечо – хоть так никогда не ходил – найденный почти в самом низу кучи мой рюкзак. – Шрамы же украшают мужчин.

Сам я в этот момент думал о том, как скрыть все свои отметины от родителей. Не хотелось волновать их такой ерундой – ведь всё заживёт. И вдруг я заметил, что Лиза робко улыбалась моей шутке, отведя глаза в сторону и чуть отвернув голову. Я увидел ямочку на её щеке: она мне показалась такой милой, что я едва удержался от желания обнять её.

– Давай я дойду с тобой до дома. Прослежу, чтобы по дороге ничего не случилось, – предложила Лиза.

– А что может случиться? – на автомате задал идиотский вопрос я, о чём тут же пожалел. Надо было соглашаться, и всё. А лучше предложить самому проводить её…

– Ну… не знаю. Может, ты сейчас твёрдо стоишь на ногах только из-за прилива адреналина. Откуда знать? А кстати, сколько сейчас времени? В пять часов у меня уроки танцев, там очень злая преподаватель. К ней совсем нельзя опаздывать.

Я поднял левую руку, сгибая её в локте – на её запястье носил подаренные отцом часы, – и с важным видом попытался заплывшим правым глазом рассмотреть циферблат. И тут я обнаружил, что он вдребезги разбит… Всё внутри меня ухнуло вниз, я старался изо всех сил не подать виду. Резко дёрнул руку вниз и отвёл чуть за спину, но Лиза успела заметить это грустное зрелище.

– Может быть… Может, получится их починить?

– Не знаю. Посмотрим. У тебя телефон близко? А то я свой куда-то в рюкзак закинул, когда всё начиналось.

– Я тоже…

– Тогда у меня есть предложение получше. Пойдём к твоему дому, я провожу тебя… И не спорь – смотри, ты убедишься, что за это время я не помру, а я буду знать, что ты никуда не опоздала. Одним выстрелом – двух кроликов.

– Кроликов жалко, – ответила Лиза, но на её лице вновь заиграла робкая улыбка.

– Согласен, кролики пусть живут.

Я украдкой посматривал на профиль лица Лизы и чувствовал себя неизмеримо счастливым. Как же мне хотелось тогда, чтобы этот миг длился вечно. Идти рядом с Лизой шаг в шаг и говорить с ней на все-все темы, чувствуя, будто мы не просто одноклассники, а знаем друг друга всю свою жизнь…

* * *

Я бы всё отдал сейчас за то, чтобы хотя бы на несколько минут вновь оказаться там, рядом с Лизой, когда нам было по пятнадцать лет. Жаль, что ушедшие мгновения невозможно вернуть. Я задаюсь вопросом – в тот момент, зная, что будет дальше, принял ли бы я помощь от Лизы? Или же убежал восвояси, всей душой надеясь, что такое изменение в наших судьбах подарит ей шанс… Не знаю. Я ничего не знаю. Лишь чувствую, что должен решиться. Должен осуществить задуманное.

Глава 3

Среда, 4 дня до…День

Чёрт возьми, я просто не верил своим глазам! Как и всем остальным органам чувств, да и своему сознанию вместе с ними. Этот идиот взял и выстрелил в парня с ножом-бабочкой из старого доброго тазера. В одном из самых неблагополучных кварталов города, прямо посреди улицы, которая битком была набита отморозками, слабо дружащими с головой. Хотя, судя по всему, доставшийся мне сегодня напарник не слишком сильно от них отличался… Что-то наподобие их брата по разуму, только по другую сторону баррикад… Грёбаный придурок, мать его! Спокойным уверенным шагом он направился к корчащемуся на земле арестованному, вместе с этим перезаряжая тазер. Весь его вид и уверенные движения буквально кричали о том, какой он сверхсильный супергерой, хотя в моих глазах он выглядел практически уже мертвецом, достойным как минимум номинации на премию Дарвина. И я уже практически мертвец – мне ведь крышка из-за этого дебила… Банки, огрызки, какие-то камешки и стёкла летели теперь в меня, отскакивая от композитного доспеха. Я чувствовал себя улиткой в домике, которую вот-вот из него постараются выковырнуть ради утоления своего «голода».

Я крепче сжал в руках пистолет, заряженный теперь боевыми патронами. Одному мне никак не охладить пыл толпы, которая смыкала вокруг нас плотное кольцо. Я видел, как у некоторых людей появлялись биты, ножи, кто-то разбивал бутылки о стены и бордюры, готовя из них «розочки».

– Оружие в боевую готовность, – сообщил я напарнику по рации, стараясь держать тон спокойным.

– Не дрейфь. Просто держи этот скот на мушке, – ответил он, надевая на руки арестованного пластиковые наручники, всегда напоминавшие мне обыкновенные хомуты-стяжки для кабелей.

Боже, как же мне хотелось бросить всё на хрен, врезать этому зарвавшемуся гению и пойти, а вернее побежать восвояси, оставив его на самосуд толпы.

– База, приём. Вызывает полицейский номер восемь-ноль-два-два-три-один. У нас арест. Ситуация критическая, требуется подмога.

– Вас понял, фиксирую ваше местоположение. Готово, высылаю сигнал SOS ближайшим патрулям, – отчеканил мне из наушников совершенно спокойный голос оператора. Ясен пень, он спокоен, сидит в тепле и уюте в пусть жёстком и даже, быть может, переломанном стуле, но зато в безопасности. Хотя что он ещё мог сделать, я, наоборот, должен был благодарить за то, что он отозвался практически мгновенно.

Охватившая меня паника отступила: просто-напросто стало не до неё. Встав в стойку для ведения огня, но всё ещё направляя пистолет в землю, я осмотрелся, стараясь подсчитать количество потенциальных противников. Признаюсь, что сбился на двадцати двух. Они напоминали мне стаю гиен, готовящуюся к нападению на ослабшую добычу, которая практически в их руках. Они двигались медленно, не торопясь, но целенаправленно. Прямиком по наши души.

– Готово, двигаем отсюда, – сказал мне напарник. А я подумал о том, не слепой ли он часом, если не видит происходящее вокруг нас.

– Не получится. Достань боевое оружие, – уже чуть более резким тоном процедил я в микрофон, пока очередная порция жестяных банок и каких-то остатков еды летела в меня со всех сторон. Я даже не пытался увернуться, концентрируясь лишь на сжимающихся в кольцо людях. Если у кого-то из них есть огнестрельное оружие, я должен буду выстрелить первым. Как же мне хотелось вернуться домой целым и невредимым…

– Граждане, не препятствуйте законному задержанию нарушителя общественного порядка. Отойдите в сторону…

Голос идиота-напарника утоп в гвалте, криках и свисте. Интересно, он правда верил, что обладает столь сильным даром убеждения и красноречием, что после его слов толпа разошлась бы, а быть может, даже выстлала бы для нас красную ковровую дорожку – прямо к опорной точке в трёх кварталах отсюда? А там уже и транспорт, и подмога. Как нам добраться дотуда?

Краем глаза я заметил, как справа один из самых близко стоящих ко мне людей занёс для удара биту. Резко повернул корпус в его сторону и наставил пистолет, целясь прямо ему в голову, после чего отчеканил стальным голосом, лишённым каких бы то ни было эмоций:

– Не стоит, дружище.

Дождь начинал усиливаться, словно сама природа решила приступить заранее к оплакиванию наших тел, сознаний, планов на будущее и мечтаний. Левой рукой я потянулся к пульту управления костюмом, расположенному на груди. Хотелось сделать чуть холоднее, но увеличить силу работы вентиляторов не получалось. Забавно, что перед лицом смерти я не забывал о личном комфорте.

– Встал и пошёл с нами, – приказал арестованному долбаный сорвиголова и по совместительству, к сожалению, мой напарник.

Разумеется, тот не подчинился. Продолжая лежать на животе со стянутыми за спиной руками, он приподнял голову и, оглядев обступившую нас толпу, облизнул сухие губы и лишь мерзопакостно улыбнулся, переведя взгляд на нас. Интересно, сколько ему лет? На вид я бы не дал больше двадцати, быть может, даже несовершеннолетний – они сейчас растут и взрослеют внешне, словно на дрожжах. Иногда мне кажется, что я сам выгляжу моложе многих подростков, особенно отпустивших искажающую возраст бороду. К сожалению, скорее всего, парень потерян для общества в роли кого-то, способного принести людям пользу. Хотя у человека всегда есть шанс взяться за голову, для этого нужно лишь время. Правда – порванный правый рукав лонгслива задрался, открывая вереницу следов от уколов с расходящимися на бледной тонкой коже лиловыми синяками, – есть ли у паренька это самое время? А на довольно миловидном и совершенно безобидном лице, на левой его половине, была набита татуировка: то ли ящерицы или змеи, то ли зелёного дракона, разинувшего пасть с длинными и многочисленными зубами. У змей не так много зубов, но вот лап я не видел или же не успел как следует разглядеть. Вообще в принципе издалека всё это дело выглядело грозно, вблизи же – фигня фигнёй. Кривобокая и вся скошенная – прямо импрессионизм нового времени. Оглядев толпу, я отметил для себя нескольких молодых людей с точно такими же татуировками на лице. Похоже, это какой-то новый клан, по крайней мере я с такими тату раньше не сталкивался.

– Ребят, чё мы ссыкуем? Смерть мусорам! – внезапно раздался призыв из толпы, но никто сразу же вперёд не бросился. Круг и так уже сузился до предела, оставляя нам площадь в восемь-девять квадратных метров, потому никто не делал даже маленького шажочка – каждому своя шкура была дороже, хоть пламя в толпе и тлело. Нужна была лишь искра, чтобы всё взорвалось, но провокатор, разумеется, сам прятался где-то в задних рядах, не намереваясь рисковать, вырываясь вперёд всех. Понятное дело, что в случае драки нам с напарником настал бы конец, но и люди вокруг прекрасно понимали, что в заварушке пара-тройка человек схлопочет пулю, вполне возможно, несущую с собой не самый приятный подарочек в виде летального исхода. Я чувствовал, что кульминация близка, – либо мы сумеем выйти, либо потасовка всё же начнётся.

– Двигаем, – скомандовал я напарнику, решив воспользоваться замешательством толпы.

Вместе с этим резко поднял пистолет над головой левой рукой и сделал выстрел, правой же вынул телескопическую дубинку-электрошокер и ударил током одного из парней, ближайшего ко мне, который показался мне наиболее щуплым. Затем, отталкивая людей, которые были с обездвиженным мной в сцепке, я двинулся через образовавшийся «проход» и продолжал не давать людям залатать его, угрожая дубинкой и пистолетом, который держал наготове, – в случае чего я намеревался без лишних раздумий стрелять на поражение. Пока мой напарник возился, стараясь вывести в позе «ласточки» арестованного, толпа перегруппировывалась. Откуда-то сбоку что-то болезненно ударило меня по плечу. В ответ я резким выпадом ударил в ту сторону и мельком заметил, как продолжающая держать в руках биту девушка упала на асфальт и начала биться в конвульсиях. Что ж, пора. Отточенными движениями я выключил дубинку и засунул её обратно за пояс, после чего молниеносно выхватил гранату со слезоточивым газом.

– Газ! – подсказал в микрофон напарнику и, бросив гранату, кнопкой на панели активировал противогазовую систему, встроенную в шлем.

Затем в два шага подбежал к напарнику и помог ему вытащить задыхающегося газом арестованного. Пока остальные исходили кашлем и пытались протереть глаза, из которых градом лились слёзы, мы с напарником – я пропустил его с арестованным вперёд себя – уже переходили прямо через проезжую часть дороги, намереваясь тем самым оторваться от теперь уже точно жаждущей нашей крови толпы. По другую сторону улицы группки людей поглядывали на нас, потому нам надо было спешить, пока они не поняли, в чём дело, и не встали у нас на пути. Пока всё шло по инструкции и как минимум хорошо, чему я несказанно был удивлён. Машины, сигналя, проскакивали мимо нас. На всякий случай я уделял им максимальное внимание, так как мне не хотелось быть просто-напросто сбитым, когда мы почти выбрались из этой передряги.

Но то, что я прекратил слежение за, как мне казалось, остающейся на месте толпой отморозков, сыграло со мной злую шутку. Внезапно что-то, а вернее, кто-то обхватил меня со спины за горло и рывком повалил на землю. Упав, я, перекатившись вбок, попытался вскочить на ноги, но не сумел. Ещё и саднила в локте правая рука, которую я выставил, падая. Несколько ударов биты с гвоздями прошли мимо, один вскользь лизнул по наплечнику. Гвозди его не пробили, но боль в плече отдалась такая, что на мгновение я перестал чувствовать ту же несчастную правую руку. Хорошо хоть, что я не выронил пистолет, – только теперь я не мог прицелиться, чтобы пристрелить этого подонка. К чести напарника, он, заметив передрягу, в которую я угодил, ударил шокером-дубинкой арестованного, чтобы не помешал, и, выхватив пистолет, выстрелил в ногу напавшему на меня. Затем помог мне подняться. После чего тут же вновь напомнил мне, что он на самом деле просто-напросто идиот, – он вынул из внешнего кармана новый хомут и явно собирался арестовать ещё и паренька, корчащегося на земле, схватившись за простреленную ногу. Я с пронизывающим насквозь проклятым страхом заметил, что у отморозка нос и рот закрывает противогаз, из-под которого по левой стороне лица до виска идёт та же самая татуировка дракона.

– У них есть противогазы! Надо уходить. Срочно!

– Вижу я, – раздражённо бросил мне напарник.

Я хотел добавить, что из-за ещё одного ареста нам не хватит времени, но его у нас не было в принципе. Дорога была теперь полностью перекрыта, звуки десятков клаксонов били по ушам, а к нам приближалась толпа, каждый человек в которой держал в руках либо нож, либо дубинку, бейсбольную биту, либо же металлический стержень. «Допрыгались», – пронеслось у меня в голове. Теперь точно конец.

– Оружие на изготовку! – донёсся до меня будто издалека крик напарника, и, понимая, что ничего не остаётся, я взялся за пистолет обеими руками и направил на приближающуюся толпу.

Опасная внутренняя злость откуда-то из глубины преподнесла мне столь притягательную и одновременно отталкивающую мысль: стрелять в туловища… или в голову. Но я сумел взять себя в руки и целился по ногам. Раздался выстрел, затем ещё один. Они не остановили толпу. Почувствовавшие вкус крови и близость смерти, те, словно берсерки из древнескандинавской мифологии, не чувствовали больше страха. Их цель – убить нас, чего бы это ни стоило.

Внезапно, прорезая воздух, до моего уха донёсся вой сирен. Кавалерия прибыла… Дорога перекрыта в обоих направлениях, но парни в диспетчерской не идиоты – они провели водителей так, что три огромных бронеавтомобиля теперь летели к нам на помощь по встречке. Большая часть толпы, вмиг отрезвев и образумившись, бросилась врассыпную, точь-в-точь как тараканы, когда человек включает свет на кухне. Осталось с десяток совсем отмороженных ублюдков, которые то ли от крайней степени слабоумия, то ли от критического превышения адреналина в крови всё же пытались добраться до меня и напарника. Двоих мы сбили остатками патронов в магазинах, после чего напарник перезаряжался, а я, выхватив вновь телескопическую дубинку, готовился задержать их. Но это всё же лишнее. Крайнего, бегуна, располагавшегося ближе всего к приближавшимся бронеавтомобилям, сбила мощная струя водомёта, а из первой машины уже выбегали четверо, передёргивая затворы автоматов.

– Думаете, вы победили? – сорвав с себя противогаз, прокричал мне один из этого чёртового клана с татуировкой на лице. – Хрен там. Клянусь, что завтра мы соберём всех своих братков. Здесь, на нашей улице. Нашей улице! Мы отомстим за Тёмного и Сиплого, которых вы повязали. И за Эдика… Запомни эти имена, сволочь! Завтрашнему патрулю здесь хана. Понял, а?! Я клянусь, мать твою!

Даже с расстояния десяти-двенадцати метров я отчётливо видел, как брызгала с каждым словом его слюна, а щёки тряслись. Казалось, что его всего трясло вместе с ними от бессильной ярости. Мне стало смешно. Смешно от того, каким уверенным тоном кричал этот тип, напоминавший тонкую палку, чьи ручки, кажется, вот-вот надломятся под очередным порывом ветра. А также потому, что, слава богу, я буду со стопроцентной вероятностью направлен для несения службы в любое другое место, но не в этот треклятый квартал. Дважды подряд в одно место не посылают. Хорошо, что он не видел моей улыбки под затемнённым забралом шлема, иначе наверняка бы бросился на меня, завершив тем самым своё жалкое существование у меня на руках. Ещё бы и пришлось пытаться его откачивать, чёрт бы его побрал… И лишь в глубине души мне было немного жаль тех, кому завтра не повезёт – чуяло моё сердце, что эти отморозки обещание своё сдержат. Или как минимум попытаются.

Арестованный напарником за ношение ножа-бабочки, а также добавившийся к нему напавший на меня с битой, теперь мучавшийся с простреленной ногой чуть повыше колена, были рассажены по двум разным бронеавтомобилям. С них не сводили глаз четыре конвоира в полной амуниции и даже лучшей, чем мы с напарником, боеготовности. Мы же разместились в третьей машине. В кузове места было немного, особенно с учётом нашей довольно объёмной защитной амуниции – мы называли её между собой «скафандрами». По бокам были прикреплены два длинных сиденья, больше похожих на лавочки. Железные, обитые поистрепавшимся материалом, сильно напоминавшим искусственную кожу, они были помимо того что короткие, ещё и довольно узкие. И всё же, как говорит народная мудрость, «в тесноте, да не в обиде». Я бы вполне согласился поехать даже на крыше, если бы единственной альтернативой было и дальше сбегать от толпы отморозков на своих корявых двоих.

Мой напарник сидел прямо напротив меня. Я осознавал, что этот анонимный идиот раздражает меня одним только фактом своего дурацкого существования.

Вместе с нами в машине ехал командир этой спасательной для нас колонны. Стоит отметить, что особым радушием он не отличался, да и нами был явно недоволен очень и очень сильно. Я прекрасно понимал его, да и был благодарен за спасение единственной и драгоценной моей жопы, а потому первые минут пять послушно, словно нашкодивший ученик перед учителем, выслушивал его не прекращавшийся ни на секунду крик, направленный в наш адрес. После же начал подзакипать – тяжело получать несправедливые обвинения и сомнения в своих умственных способностях с учётом того, что твоей вины нет никакой. Особенно сложно терпеть после того психологического накала – проще говоря, ада, – который мы только-только пережили:

– Вы чё, мать вашу! Бессмертные, что ли, нах? А? Вчера забирали отсюда парней, дня два назад, с неделю… По три-четыре происшествия в неделю, и это минимум, нах! У вас что, в этот грёбаный квартал специальный отбор проходит, а?! Самых тупых, храбрых и отбитых? Вот на хрен вы лезете в конфликт?! Ты мне можешь сказать, чувырла, а?

– Во-первых, не «ты», а «вы». Так в уставе написано, – не выдержал всё же я. – Во-вторых, с хрена ли ты меня спрашиваешь, если вон – сидит герой сегодняшнего дня? Вот дружище, объясни мне, чем тебе этот с бабочкой так помешал?

– Человек был в неадеквате и нарушал закон. Мы как полицейские должны были остановить его, чтобы оградить общество от сумасшедшего… – отчеканил мой напарник, не запнувшись ни на мгновение, словно репетировал этот текст не один раз.

Интересно, он прокручивал его у себя в голове с самого ареста? И для чего? В попытке оправдаться перед собой же или позже, передо мной и начальством, представляющим из себя голос из динамиков? Я чувствовал, как весь закипаю где-то глубоко внутри.

– Да заткнись ты со свой мантрой на хрен, – сказал ему я, чуть наклонившись вперёд, сидя теперь на самом краешке «лавочки» и сверля из-за забрала взглядом эту однообразную, точь-в-точь как остальные полицейские в машине, чёрную фигуру с шлемом на голове. – Ты полез и меня за собой потянул в такую жопу только потому, что мозги у тебя к чёрту набекрень. Не знаю, ты там что-то хочешь доказать себе или просто-напросто отбитый, скажу одно – иди ты на хрен. Спасибо за внимание.

– То, что ты не хочешь делать свою работу – твоя проблема, а не моя.

– Не хочу делать работу?! – всё тлеющее и искрящееся в моём сознании и душе вмиг взорвалось, вырываясь наружу с такой мощной силой, словно извергался вновь сам Везувий. – Гнида, мать твою! Из-за него чуть как крысы не подохли, а он ещё свой рот открывает, тварь…

Крича во всё горло, я вскочил со своего места и хотел броситься на напарника. Внутри меня всё клокотало, а в голове пульсировала лишь одна мысль и желание – сделать из него чёртову отбивную. А если подохнет, то вообще замечательно… Меня удерживали сидевшие рядом с нами полицейские, вдвоём буквально пригвоздив обратно к сиденью. Я продолжал брыкаться и орать, пока силы, держащиеся на остатках бьющего в кровь адреналина, не иссякли совсем. Тогда наконец я откинулся на спинку, со стуком ударившись шлемом об металлический борт автомобиля, и обмяк. Но высказывать напарнику всё то, что о нём думаю, уже раз десятый не переставал, потому сидящий рядом полицейский продолжал на всякий случай придерживать меня тяжёлой рукой, выставив её наподобие шлагбаума.

Тем временем бронеавтомобиль нёсся по дорогам города напрямую к нашему общему для госслужащих «муравейнику», который было принято называть слегка менее обидно – «Офисом»; в любом случае, и тот, и другой варианты звучат лучше, чем «Центральное министерство управления и контроля внутренних дел Новоградска». ЦМУиКВДН. Язык даже на аббревиатуре сломаешь, а ведь всё начиналось с просто «Центрального министерства Новоградска». Моя филейная часть уже представляла из себя хорошую отбивную благодаря нескончаемым выщербинам и ямкам асфальта – который, между прочим, в прошлом году отмечал юбилей вместе с городом аж в пятнадцать лет. Конечно, его ремонтировали каждый год, особенно в те дни, когда лил особенно сильный ливень или же землю застилал толстый слой снега. Притом ремонтировали участками, заливая ямки квадратиками – которые, по всей видимости, стаивали весной вместе с тем же снегом. Но не это волновало меня в тот момент. Понемногу переставая бурлить и желать порвать напарника на куски, мой мозг принялся анализировать моё же поведение во время бегства от толпы: что я и как делал, где допустил ошибку, что мог сделать иначе. И тогда меня охватила мысль, от которой не так-то просто было избавиться: чёрт возьми, я был готов убить. Даже не просто готов – хотел этого. Минимум дважды жажда самой настоящей крови охватывала меня… Сначала эта проклятая мысль начать стрелять в голову нападающим, теперь желание забить до смерти напарника… Боже, что со мной? Ведь всю жизнь я хотел не калечить, не издеваться и тем более не убивать кого-либо, а, наоборот, защищать. Конечно, благодаря прекрасным идеям и реформам нашего государства у меня не было выбора, становиться полицейским или нет, но я был по-настоящему полон желания стать «хорошим копом». И ведь старался… Как не потерять себя, как сохранить свою психику и мораль, когда изо дня в день ты видишь лишь грязь, насилие и страдания людей? По всей видимости, я не справился…

– Эй, чего завис, космонавт? Приехали, – вырвал меня из паутины мыслей, слегка толкнув в плечо, командир группы.

Ничего не ответив ему, я, как на многочисленных учениях, вмиг вскочил на ноги и направился на выход. Теперь мне предстояло в одиночестве переодеться в небольшой комнатке-гардеробной, после чего проникнуть через одну из сотен дверей в «Офис», где, притворяясь самым обыкновенным госслужащим, отыскать свой кабинет, убрать все вещи в личный шкаф и до самого вечера заполнять треклятые отчёты о сегодняшнем полном событий патрулировании.

Глава 4

Среда, 4 дня до…День

«Офис» представлял собой громоздкое длинное здание в двадцать четыре этажа. Внешне серое и унылое, словно выбравшееся из времён советского конструктивизма, захватившего умы архитекторов с его блёклыми невзрачными хрущёвками, которые в своё время пришли на смену как величественным сталинским высоткам, так и классицизму, рококо и – к особому сожалению – готике. Внутри него, как в самом настоящем муравейнике, проходили вереницы бесчисленных коридоров, которые наподобие кровеносной и нервной систем человеческого организма связывали ещё более многочисленные маленькие кабинетики госслужащих и распределённые по этажам столовые. У каждого работника был допуск лишь на определённый этаж. Самые элитные – последние: там располагалась администрация города. Здание «Офиса» было построено практически в самом центре города, на центральной площади имени всеми уже давно забытого, но почему-то всё ещё зиждившегося в умах неким образом народного единства и равенства Ленина. Столько раз уже происходило переосмысление Октябрьской революции и принципа социализма, менялся режим государственного устройства, даже название страны, но, как и во многих других городах, от центральной площади можно было пройти по улице Карла Маркса и выйти на Первомайскую. Интересно, такой скупой выбор в названиях от недостатка воображения или от незнания истории своей страны и непонимания причин и следствий тех или иных событий? Лично я бы чувствовал себя более свободным на площади имени Керенского… Хотя кто знает, как бы повернулась история в таком ключе, и можно ли быть уверенным в том, что и он не скатился бы к тирании в какой-то момент?

У всех госслужащих в «Офисе» одинаковая форма – серые брюки и синие пиджаки, надетые поверх белых рубашек, чёрные лакированные туфли. Я знал некоторых работников по именам, иногда обедал или ужинал с ними в столовой – в зависимости от времени патрулирования города, но понятия не имел, кто кем работает, что делает и за что отвечает. Это было первое и самое главное правило, как я всегда думал, нужное для сохранения инкогнито как раз нас, полицейских, и сотрудников других силовых структур. Никогда не знал, опять же, как у других, но в полицейском отделе весь документооборот производился только в электронном виде, хотя я часто и видел в коридорах работников, нёсшихся куда-то с кипой документов в руках. Единственное, что могло выдать нас в этом хаотично движущемся муравейнике, – это объёмные сумки со снаряжением, которые мы таскали по коридорам из кабинета в раздевалку до и обратно после патрулирования.

В небольшой комнатке размером максимум два на два метра было всё же весьма уютно. Доступ осуществлялся по карточке, потому можно было не переживать, что нечаянно или же с какими-либо намерениями зайдёт посторонний. Письменный стол во всю стену со стоящим на нём одиноким компьютером и кружкой из-под чая, облезлый потёртый тканевый стул – между прочим, с регулировками во всех плоскостях, – решётка вентиляции, врезанная в стену под самым потолком, из которой едва-едва тянул поток летом тёплого, а зимой морозного воздуха, люминесцентная лампа и дверь за спиной. Прямо у входа – металлический пузатый шкафчик для снаряжения. На дверце замок, открыть который можно было лишь при совокупности верно введённого шифра и совпадения биометрии. Несмотря на то что я выполнял лишь работу полицейского, патрулировавшего улицы, помимо необходимых мне для этого вещей в шкафу хранились различные устройства по типу взламывателя замков, жучков для слежения, взрывпакеты, опять же для дверей, целый набор различных наручников, которому позавидовал бы любой клуб БДСМ-любителей. При добавлении в снаряжение каких-то новых аксессуаров они оказывались в плотно замотанной коробке под дверью кабинета, а на служебную почту приходила презентация и видеоматериалы о том, как их использовать. Это всё было необходимо в обязательном порядке изучить и сдать обыкновенно длинный и монотонный тест. Слегка давили на психику выкрашенные, как и у всех остальных, в тёмно-коричневый однотонный цвет стены кабинета и, разумеется, едва заметный объектив камеры слежения, которая из-под самого потолка смотрела в экран монитора. И всё это – мой кабинет. Лучше уж быть здесь и сидеть в удобном мягком кресле, чем стоять посреди толпы, жаждущей выпустить тебе кишки. Потому я с удовольствием завалился в это самое кресло и, сладко потянувшись, включил компьютер. И ввёл свой табельный номер сотрудника и пароль.

После загрузки на экране сразу же высветилось уведомление. Чёрт возьми, я совсем забыл о поданном прошении о разрешении взять отпуск для недельного отдыха за границей – последние три года на законодательном уровне была введена необходимость указания планируемого места отдыха. Пока грузилась внутренняя почта, я чувствовал, как в груди сердце ускорило своё биение. Лиза уже как с месяц назад получила разрешение в своей адвокатской конторе, а я всё никак не решался – как раз из-за переживания, дадут или всё же не дадут разрешение. Ведь вроде как официально нам, госслужащим, отдых за границей не запрещён – поезжай на неделю-две в любую точку мира, пожалуйста. Загрузился интерфейс почты, и я нажал напряжённой рукой на непрочитанное сообщение…

«Уважаемый Артём Левинский, сообщаем Вам, что Ваш запрос на допуск за границу не одобрен. Для получения разрешения на отпуск на территории страны сформируйте новое обращение. Хорошего Вам дня!»

– Твою мать… – прошипел я сквозь зубы, откидываясь спиной на спинку кресла и сцепив руки за головой на шее, сдавливая её от разрывавшего меня изнутри гнева.

Отказ… На некоторых дежурствах мне попадались особенно болтливые напарники, которые от нечего делать ныли о том, что им такие разрешения не подтверждают. И я не верил им, был уверен, что они сами в чём-то допускали ошибку: по форме подачи, по данным, датам… да в чём угодно. А теперь вот сам сидел в кабинете, упёршись пустым взглядом в монитор, на котором было раскрыто треклятое письмо с отказом. Вот почему, в чём опасность или проблема моего выезда за границу? Я простой полицейский, моя задача – стараться поддерживать хоть какой-то порядок на улицах. А не какая-либо работа с секретными документами и государственными планами. Да даже если бы и знал какие-то серьёзные и важные секреты – ведь не собирался же я, приехав в Лондон или Нью-Йорк, да куда угодно, сразу же направиться в их службы внешней разведки и там убить пару часиков на то, чтобы потрепаться о том или ином стратегическом государственном секретике? Или предполагается, что какой-нибудь церэушник заглянет вместе со мной в бар, подойдёт ко мне со словами: «Эй, русский, расскажи-ка мне все ваши секреты!» При этом с акцентом, коверкая слова наподобие карикатурных персонажей дешёвых боевиков. Ну бред же. Кто захочет продать информацию и свою страну – найдёт способы. Даже не выезжая за границу. Почему-то предотвращению утечек данных не помог ни «железный занавес» во времена СССР, ни даже руководство Сталина.

Я провернулся на стуле, больно скользнув коленкой о стену, вновь посмотрел на экран. Моя рука зависла над мышкой – может быть, послать на авось ещё один запрос? Идентичный первому… Нет, нельзя, могут же и штраф немаленький впаять. А нам с Лизой к сентябрю собирать Наташку Артёмовну в первый класс. Ей же как раз исполнится летом шесть лет. Как же обидно… Когда-то давным-давно, в детстве, я был в Польше, когда меня ещё не отобрали у родителей… Хотелось вновь посетить очень хорошо сохранившиеся замки тевтонского ордена. Мальборк, Фромборк, Квидзын. Такие старинные, настоящие, полноценные – гуляя там, чувствуешь, словно прикасаешься к столь манящей истории тех лет. И жене с дочкой мне так хотелось показать всю эту красоту, познакомить их с жизнью там, за границей. Интересно, а каково пограничникам? Если меня не выпускают, то их и подавно – при том, что каждый день они видят орды людей, перебирающихся через погранпереходы. Рукой подать, а нельзя… Хотя хрен с ними, почему я жалею кого-то, когда сам в их же положении. Я постарался выкинуть из головы все эти горестные мысли и взяться за необходимый после патрулирования отчёт. Нужные слова не шли в голову, а работы предстояло много: всё же сегодняшний день был насыщен событиями и в том числе серьёзными происшествиями, которые необходимо отразить теперь в электронном письме начальству. Я ненавидел всю эту бумажную волокиту и отчёты, но в тот день понимал, что как можно более точное описание может спасти жизни патруля, который будет направлен в тот сектор завтра. Интересно, а что происходит сейчас с арестованными? Их будут допрашивать, как будут судить и когда? Да что со мной сегодня! Чёрт с ними. Если я хочу сегодня появиться дома не после полуночи, то обязан не думать о них, а писать.

– Пошли все к чёрту! – вновь выругался я, сдержавшись от того, чтобы от злости стукнуть кулаком по столу, и наконец застучал пальцами по чуть уже потёртым клавишам клавиатуры, составляя треклятый отчёт, который, как надеялся, всё же хотя бы прочтут.

Глава 5

Среда, 4 дня до…Вечер

В принципе, можно было сказать, что рабочий день прошёл весьма и весьма неплохо. Всё же при патрулировании мне не проломили голову и не всадили в бок нож. А от всей этой потасовки днём остались лишь парочка синяков и боль в локте левой руки, видимо, после неудачного на неё падения. Да и бо́льшую часть дня я провёл, сидя в своём кабинете во вполне мягком офисном кресле, набивая одну строчку отчёта за другой. Никакого чёртового тяжёлого «скафандра», никакого разошедшегося после обеда дождя, после которого теперь остались многочисленные грязные лужи. Да и из «Офиса» я вышел, задержавшись всего лишь на полчаса, а не как обычно – минимум на час-полтора… И всё же настроение было каким-то поникшим, словно нечто тяготило меня, давило на сознание. Но я не мог понять, что же. Словно я предчувствовал что-то дурное… что-то страшное.

Прошлёпав по мокрому асфальту до ближайшей остановки (которая была в квартале от центральной площади – видимо, чтобы не портить вид последней преимущественно старыми, плюющимися чёрным дымом автобусами), теперь я стоял перед электронным табло с расписанием, сверяя время на своих также электронных часах, подаренных мне Лизой на день рождения два года назад. Рядом со мной толпились по большей части госслужащие – редких чужаков-гражданских было легко отличить по одежде свободной формы и расцветки. Разумеется, в большинстве случаев много более приятной глазу, чем вся эта «штатская».

На удивление опоздав лишь на две минуты, к остановке подъехал электробус – к моему теперь уже совсем крайнему ошеломлению. Тоже старенький, с потёртой краской и свистящими тормозами, но с гордой огромной надписью «Это электробус» и несколькими, почти нечитаемыми от налипшей грязи и опять же стёртости «как электромобиль, только автобус», «питается от батареи на крыше». Как и всегда в вечернее время, сиденья были заняты, да и в проходе было уже тесновато, но мне удалось прошмыгнуть к окну и теперь стоять, опёршись локтями о поручень, и смотреть в пыльное грязноватое окошко, «любуясь» чередой унылых новоградских высоток.

Ещё в детстве, как я помню, во всём мире собирались вот-вот избавиться от двигателей внутреннего сгорания и перейти на всё-всё-всё работающее от одного только лишь «экологичного» электричества. Как будто электроэнергия берётся из воздуха, да ещё и стоит учесть огромные потери при передаче её на расстояния. Тем не менее из года в год сообщалось об успешных разработках новых двигателей и улучшении аккумуляторов, прорабатывалась инфраструктура «заправок», анонсировались новые линейки и модели машин… Буквально армии зелёных совершали многочисленные митинги в поддержку отказа от нефти и газа в пользу экологически чистых источников энергии. В какой-то момент дошло до того, что поползли кличи бойкотировать марки машин, которые не имели в своём модельном ряду электрокары… А потом случилась страшная эпидемия, за ней война, чуть не ставшая Третьей мировой. Мировая экономика, которая еле сводила концы с концами и намеревалась воскреснуть после массовой вакцинации, ухнула уж совсем на глубокое дно. Ей стало не до экологичности, а мировой общественности – не до экоактивистов. Вроде как в развитых странах за границей вновь понемногу, со скрипом возвращаются к этим вопросам, но у нас – нет. Совсем не до них…

Я вынырнул из захвативших меня мыслей и теперь смотрел в окошко не пустым взглядом, а стараясь рассмотреть действительность вечера буднего дня Новоградска. Вообще Новоградск, по сути, молодой город. Что такое пятнадцать лет, когда той же Москве скоро 898 (если опираться на общепринятый 1147 год основания)? Потому интересных мест с точки зрения истории здесь не найти. Даже центральные улицы и площадь, на которой располагается «Офис», совершенно обыкновенны для современного провинциального города: асфальт, тротуары, выложенные абы как плиткой, ничем не примечательные здания-коробки. Про окраины города я просто молчу – в них можно находиться, только если ты там живёшь или же при патрулировании города. Хорошо, что мне как детдомовцу выдали квартиру довольно близкую по расположению к центру, да ещё и в более-менее «цивилизованном» районе. Быть может, потому что все живущие там люди, как и я, госслужащие, многие из которых к тому же наверняка и полицейские. Для прогулок и отдыха в Новоградске топорно организованы несколько парков и скверов, но все они уже давно сидели у меня глубоко в печёнках из-за своего однообразия. А также из-за количества людей по вечерам в будни и в выходные – единственные промежутки времени, когда и я сам мог туда прийти в силу своей загруженности на работе. Толкотня, беготня, вытоптанные клумбы и ободранные деревья, изрисованные и поломанные лавочки… А самое «прекрасное» происходило с этими местами отдыха в конце осени и тем более весной, когда дорожки и клумбы размывались в котлованы глиняной грязи из-за отсутствия с умом спроектированного дренажа. И всё же мы нередко ходили туда гулять с Наташкой: сначала везя её в колясочке, затем держа её за маленькую нежную ручку, пока она шлёпала своими крохотными ножками, обутыми в непромокаемые галоши или же розовенькие сандалики… Я улыбнулся краешком рта, осознав, что совсем скоро увижу своих любимых девочек, смогу обнять их и расцеловать.

Тем временем за окном электробуса начинало темнеть, но фонари ещё не зажигались, как когда-то в детстве. Наверное, в целях экономии электричества. Тем не менее центр города был наполнен всеми цветами радуги: от вывесок магазинов и кафе; огромных рекламных щитов и экранов на зданиях, на которых также проигрывалась реклама товаров и услуг. Всё это искрило, мигало, резало глаз и… раздражало. Не только фактом своего существования, но и тем разрывом с реальностью, которую нельзя было не заметить на этом пёстром фоне. По тротуарам вдоль дороги брели потоки людей, перемешиваясь, сбиваясь, сходясь и расходясь. Уставшие после работы, в большинстве своём они спешили домой. Редко на каком лице можно было отыскать эмоцию хоть какой-то радости, тем более улыбку. И уж точно не на лицах тех, кто был одет в схожие своей серостью и унылостью официальные костюмы. Одинаковые меж собой как на мужчинах, так и на женщинах. Внезапно мой взгляд выцепил в толпе молодого парня, одетого в светло-бежевую кожаную куртку и синие джинсы, казавшиеся столь яркими на фоне толпы. Он привстал на основание фонарного столба и явно старался высмотреть кого-то, вытягивая шею и часто-часто вертя головой. Его лицо было одновременно напряжено и наполнено каким-то притягивающим счастьем. Счастьем от ожидания. Интересно, кого он ждёт? На светофоре загорелся предупреждающий жёлтый свет, и электробус начал снижать скорость. И тут я заметил, что в правой руке парень сжимал небольшой букетик полевых цветов. Узнаю ли я развязку? Таймер на светофоре показывал ещё двадцать три секунды. Ну же, скорее… Я, словно вампир, жаждущий крови, хотел увидеть хоть что-то радостное в этом проклятом унылом городишке. Энергетический вампир… На стекло электробуса вновь упали первые капли возобновляющегося дождя и теперь стекали вниз, смывая пыль и оставляя за собой чистые дорожки. Десять секунд. И тут на лице парня расплылась широкая искренняя улыбка, он спрыгнул на землю и, виляя меж спешащих серых фигур, устремился к кому-то. Буквально прильнув к стеклу, я пытался рассмотреть, к кому же он направился… Но в этот момент электробус начал движение, а парень двигался от него в обратную сторону. И теперь я вновь видел лишь спешащих безликих людей и грязный асфальт, покрывавшийся точками от капель. Начали раскрываться зонтики: один, второй, третий… Почти все чёрные или тёмно-синие, реже грязно-серые. Про́клятый город живых мертвецов… Моё и без того весь день паршивое настроение ухудшилось ещё сильнее, я достал из кармана наушники и, листнув плейлист, включил что-то с весёлой картинкой альбома – но музыка едва доходила до моего поникшего сознания. И тут разом включились тусклые городские фонари, в свете которых отчётливо были видны полосы неистово разразившегося ливня.

И вот наконец я стоял перед столь знакомой мне коричневой металлической дверью с выкрашенной в золотой цвет ручкой и старым механическим замком. Мы давно планировали с Лизой установить электронный, но цены на них росли, а семейный бюджет каждый месяц находил новые причины для своего уменьшения. Быть может, на эту цель пойдёт часть денег, отложенная на отдых за границей, – вздохнув, подумал я. В любом случае, только теперь я почувствовал себя уютно и комфортно, особенно после прохождения обшарпанного подъезда дома и казавшегося бесконечным подъёма на скрежещущем лифте с оплёванными стенками и разбитым зеркалом. Которое на удивление продержалось довольно долгое время и даже, похоже, способствовало сохранению чистоты в кабине в тот период времени. И мне нравилось в него смотреться по утрам, хоть из зеркала на меня и смотрел не самый приглядный я: заспанный, осунувшийся, с синяками под глазами. Но зато время поездки в лифте пролетало почти не заметно, не то что теперь.

Постаравшись выкинуть из головы все негативные мысли, я выдохнул и, представив своих любимых, вновь наполнил освобождённое в сердце пространство счастьем. Провернул в замке ключ ещё раз… нажал на ручку… И лишь только приоткрыл дверь, как на меня, громко топоча по ламинату маленькими ножками, напрыгнула, обнимая за ноги, Наташка, весело крича во весь голос: «Мама! Папа пришёл, папа дома!» Я присел на колено и крепко обнял дочь, зарывшись лицом в её макушку и смешно трепыхающиеся две косички с розовыми резинками. Вслед за дочерью с кухни вышла меня встречать и Лиза. Одета она была в простое серое, по колено, платье – когда-то выходное, теперь же, выцветшее и потёртое, использовалось в роли домашнего наряда, – с накинутым поверх фартуком. Отпустив дочь, я подошёл к жене и легонько чмокнул её в губы, в лоб и обе щёки, затем спустился к шее…

– Артём! – засмеялась Лиза, игриво отстраняясь, и, подмигнув, добавила: – Ужин почти готов. А остальное потом. И да, ты не забыл разуться?

– Прости, искренне каюсь, – ответил я, стягивая туфли и ставя их на невысокую банкетку для обуви.

– А ты почитаешь мне сегодня сказку? Ту самую… – смотря на меня своими широко распахнутыми, точь-в-точь как у матери серо-зелёными глазами, спросила Наташа.

Как же она была похожа на Лизу – как две капли воды. И глаза, и вьющиеся мягкие русые волосы, и острые черты лица. От меня ей достался лишь слегка большеватый, с горбинкой, нос, тем не менее очень идущий Наташе, в отличие от меня самого.

– Ту самую? Эту какую? – изобразил я недоумение, пока снимал и вешал пиджак в старый деревянный шкаф с зеркалами в створках, встроенный прямо в стену и располагающийся напротив входной двери.

– Про кололя… ой, короля. Короля Артёма.

– Короля Артура, быть может?

– Ой, – Наташа зарделась, – да.

– Хорошо. А пока беги, помоги матери накладывать ужин.

Наташка резво устремилась на кухню, полная готовности помогать, а я же свернул из коридора направо, в нашу родительскую комнату. Вообще при передислокации в Новоградск мне повезло, ведь квартиру выдали сразу двухкомнатную, пусть и с маленькой кухней в шесть квадратных метров и без балкона. Быть может, потому что к распределению я был уже женат на Лизе, и мы считались так называемой молодой семьёй. И в итоге мы прожили наедине три года, используя теперь уже детскую как комнату для развлечений. Эх, было время, когда телевизор стоял там, как и мой любимый настольный хоккей, в который Лиза изредка – из-за моих постоянных побед, – но всё же соглашалась поиграть со мной. У стены тогда была прикручена шведская стенка, на которой висела груша, посередине стоял мягкий, хоть и быстро продавившийся диван… Хорошие были времена, но сегодняшним днём дома я был доволен и счастлив не меньше. За деревянными дверьми со стеклянными непрозрачными вставками по левую руку стоял недавно купленный диван-кровать – к слову, нехило ударивший по пресловутому семейному бюджету, – прямо перед ним – плоский телевизор диагональю в тридцать дюймов. Справа после долгих споров о том, как лучше, был размещён огромный шкаф, в котором мы держали что-то наподобие спортивного инвентаря: доставшиеся от прошлых жильцов лыжи, велосипед, два наших самоката, купленные на первую же зарплату, и различные мячи, гантели и тому подобный хлам, освободивший как раз таки теперь детскую комнату. Рядом с ним ещё один, со стеклянными дверцами, за которыми мы хранили и накапливали бумажные книги, из года в год становившиеся всё более и более дорогими, из-за чего ещё с детства я нередко читал с экрана мобильного телефона. Напротив же дверей было оборудовано небольшое рабочее место – простые офисное кресло и стол, на котором громоздился довольно уже старый компьютер. На стенах красовались нежно-бежевые обои, от которых так и веяло ностальгическим уютом из детства – я был безумно рад, увидев такие в магазине. Ведь точно такие же были в детстве в родительском доме, в комнате папы и мамы…

Переодевшись в домашние штаны и растянутую длинноватую футболку цвета хаки с камуфляжным узором, оставшуюся у меня ещё со времён «заточения» в детском доме, я, нырнув в тапочки, потягиваясь и зевая, поплёлся на кухню, где меня ждали, не приступая к ужину, уже сидевшие за столом мои самые любимые в жизни девочки.

После совместного ужина мы оставили Наташку играться в любимые куклы, выделив ей ровно час перед сном, – мы приучали дочь к близящемуся началу учёбы в школе ложиться не позднее девяти часов вечера. А сами, развалившись в обнимку на диване, включили в своей комнате телевизор, по которому как раз начиналась новостная сводка. Мы его смотрели, несмотря на наличие в интернете новостных порталов и различных социальных сетей, в которых чаще всего можно было найти альтернативные, зачастую даже почти запрещённые оппозиционные мнения. В последние дни мы особенно внимательно следили за новостными выпусками, ведь во время них могли с большой вероятностью показать ставшие уже практически регулярными интервью с Леонтием Керчевым, кандидатом на должность главы полиции Новоградска. Быть может, мой будущий самый главный начальник, ведь до выборов оставалось всего каких-то три дня. Статный, подтянутый, державшийся с всегда расправленными плечами, моложавый, несмотря на начинавшие седеть виски, он всегда чётко, понятно и уверенно в пух и прах разносил проводимую внутреннюю политику действующего начальника полиции Пантелея Иванова. Последний за шесть лет службы не убедил никого в своей компетенции. Вверенная ему полиция теперь была скорее посмешищем с вереницей пережитков прошлого, тянувших структуру лишь на самое глубокое дно. Обрюзгший, полноватый – на интервью он всегда скорее походил на загнанную в угол крысу, часто-часто стреляя по сторонам своими маленькими заплывшими глазками. Короче говоря, со своим слабым характером и неказистой внешностью, он не имел ни единого шанса. По мнению Лизы. Я же хоть и хотел всей душой победы Керчева, но всё же не до конца верил в то, что система позволит Иванову проиграть, в конце концов, он был одним из её винтиков. А последние пару десятков лет люди даже такого местечкового ранга покидали своё высокопоставленное место лишь ногами вперёд… Если только не переходили дорогу кому-то ещё более значимому. Иванов же явно был на все сто процентов человеком системным. Но тогда почему Леонтию Керчеву позволялось столь многое говорить против него, осуждать и представлять проекты изменений? Да ещё и транслировалось это по всем местным каналам, которые давно уже целиком и полностью были подвластны всё той же системе.

После традиционных, во весь экран, часов, отсчитывающих время до восьми, появилась ведущая, тезисно представив темы выпуска. Первым же было анонсировано как раз таки выступление Керчева, которое, по словам ведущей, было записано в одном из неблагоприятных районов на окраине Новоградска. Также обещали рассказать о резком повышении цен на хлеб, бензин и газ в Европе, вследствие которого в Германии, Чехии и Франции на улицы массово выходят люди; о беспорядках в США на волне противостояния сторонников и противников нового ЛГБТ-закона о гендерном равенстве.

– Интересно, а у нас вообще в стране ни событий, ни происшествий? – саркастично заметила Лиза, скрестив руки на груди. – Помимо Керчева, конечно.

– Всё как обычно. Посмотрите, как плохо у них, не думайте, что и как у нас…

Тем временем запустили первый сюжет, в котором Леонтий Керчев и в самом деле стоял на тротуаре напротив многоэтажки явно из спального района – витрина магазина на первом этаже была заколочена досками, а на окнах квартир навешаны решётки. Да и многие из них измалёваны граффити. Я обратил внимание на то, что это явно был репортаж, а не интервью: за окном нашей спальни было уже темно, а с экранов лилась светлая дневная картинка города. Глаза Керчева пылали праведным гневом. Многозначительно осмотрев творившуюся вокруг нищету, грязь и беспорядок, он начал декламировать свою речь:

– Уважаемые жители Новоградска и его окрестностей, просто взгляните на то, во что скатывается наш некогда прекрасный молодой город! Разруха, отсутствие порядка и спокойствия на улицах. Образование новых и новых банд, в которые втягиваются наши же молодые ребята – ваши сыновья и дочери! Всё это ведёт нас даже не к стагнации, нет. Ведёт к самой настоящей деградации. Из людей цивилизованных, двадцать первого века, мы превращаемся в средневековый люд, где правят лишь грубая сила и «авторитет». Нельзя этого допускать… Нет, нет и нет! Не в нашем городе; в конце концов, мир мы создаём для своих детей и для себя. К сожалению, мой предшественник, Пантелей Иванов, не справился с задачей, которую вверили ему, лелея в себе надежду, наши прекрасные и честные жители Новоградска! Прежде всего я настаиваю на срочном проведении реформы структуры полицейского корпуса. Преступники и бандиты должны знать, что им противостоит самая настоящая сила, способная остановить их по щелчку пальцев. Что практически невозможно в сегодняшней ситуации, когда полицейский в Новоградске – это профессия неуважаемая и скованная множеством совершенно идиотских и неправильных законов и правил, отмену которых я не просто собираюсь обсуждать на самом высоком уровне, но и начинал работу над предложениями о внесении поправок. А также требую проведения этих действий уже сейчас от Иванова…

– Нет, ну он же правильно говорит… разве нет, Артём? Каждый раз, когда у тебя смена на патрулирование города, моё сердце весь день словно сжато от волнения. И мне ничего не остаётся, кроме как молиться за тебя, чтобы Бог защитил, если вдруг что… Сам понимаешь, – повернувшись ко мне и заглядывая прямо в глаза, произнесла шёпотом Лиза.

В ответ я лишь пожал плечами, поцеловал жену в высокий нежный лоб и крепче прижал к себе. После чего она вновь легла ко мне головой на грудь, продолжив слушать пламенную, как и всегда, речь Леонтия Керчева. Чтобы Бог защитил меня… Интересно, это хоть как-то возможно даже в том случае, если Он существует? В чём, в принципе, я и так очень и очень сильно сомневался. Ведь, во-первых, я совершенно неверующий человек: некрещёный, в церковь не хожу, свечки не ставлю, грехи не отмаливаю… И всё остальное по бесконечным спискам религиозных приверженцев, без которых, как мне помнится, душа обречена на вечные муки в Аду – так зачем же Ему защищать меня здесь, в мире живых? Моих родителей он не спас… Да и, в принципе, много ли Он защитил тех, кто до крайнего фанатизма был Ему верен? Помнится, во все времена монастыри и храмы были объектами особенно сильного притяжения мародёров и захватчиков. Люди грабили, а вместе с этим, бывало, и лишали жизни священников и монахинь. В том числе и мучительно. Почему же Он не защищал их? Я уж молчу о тех ужасах, болезнях, мутациях и вечных страданиях, что царят на Земле испокон веков. Конечно, иногда хочется верить, что там есть некто, кто может тебе помочь, подсказать, как поступить правильно, направить на путь истинный. Помочь, в конце концов, в самую трудную минуту. Но… «Сотворим человека по образу Нашему и подобию Нашему». Если мы – наполненные вечной злобой, алчностью, желанием власти, жаждой крови, зачастую психически нестабильные – всего лишь Его подобие, то я боюсь, сколь страшен может быть всемогущий оригинал. Потому пусть лучше его не будет вовсе.

Тема религии практически табу в нашей семье – зачем нам с женой ссориться из-за того, что мы не можем ни доказать, ни опровергнуть мнения друг друга? Да и я никогда в жизни не осуждал верующих – ненавидел лишь крайних фанатиков… думающие не головой или хотя бы сердцем, а ведомые, как стадо, но вместе с этим готовые убивать и рвать «чужих», подобно голодным гиенам. Презираю их и боюсь одновременно. Но это проблема не только религии – фанатики страшны в любой области и сфере. Если Лиза верит и для неё религия – это опора и некий источник спокойствия, то и ладно. Пусть так и будет. К тому же я прекрасно понимаю, откуда это происходит. Как зачастую бывает у людей, корни мнений, идей, да и некий базис знаний произрастают из детства. У Лизы была сложная семья: всегда тихая, забитая мама, чья нежная и полная добра улыбка передалась и дочери. Зачастую она была накрашена толстым слоем косметики, чтобы скрыть следы после очередных побоев неврастеника-мужа, отчима Лизы. Полноватый и уже в тридцать лет лысоватый мужчина с образованием в девять классов и незаконченным колледжем по специальности то ли повара, то ли автомеханика, он перебивался временными заработками, был всегда полон уверенности, что он самый умный и всезнающий человек во всём белом свете, и страшно самозабвенно пил. И вот тогда он становился по-настоящему страшен – обыкновенные спокойствие и равнодушие к происходящему вокруг сменялись ревностью, яростью и распусканием рук. Этой особенностью, помимо многочисленных приводов в полицию, он и заработал себе билет в загробный мир, уже после того, как меня отправили в детский дом. Лиза мне рассказывала, что он возвращался с очередной попойки и что-то не поделил с прохожим. Принялся орать, угрожать, а когда тот послал пьяного психа куда подальше, отчим Лизы бросился на него с кулаками. А случайный прохожий оказался мастером спорта каких-то единоборств и переборщил с самообороной, приложив отчима затылком об асфальт. Лиза меня всегда уверяла, что на неё отчим руки не поднимал, хотя, признаться, я в это верю не до конца – несколько раз я видел лиловые гематомы у неё на запястьях и проступающий отпечаток ладони на щеке. Мама защитить её не смела – а вот дедушка по линии отца как раз и стал тем щитом, что, как только имел возможность, сразу же заступался за внучку. Он любил её всем сердцем, ведь видел в ней единственную свою кровинушку, своё наследие, оставшееся после смерти жены при рождении сына, а затем и потери сына в треклятой автокатастрофе спустя всего три года после рождения Лизы. Дедушка Лизы был священником: носил длинную густую бороду, читал проповеди зычным гулким басом, а в мирской жизни говорил всегда тихим и размеренным полушёпотом. Жил он бедно, в небольшом деревянном домке, напоминавшем скорее пристройку при храме. Денег с прихожан на содержание самого себя никогда не брал – за каждую копейку обязательно отчитывался перед теми, кто жертвовал на поддержание храма, представляющего из себя даже историческую ценность, ведь построен был ещё в девятнадцатом веке и выжил, хоть и потеряв своё первоначальное величие, после революции 1917 года и следующих, а также выстоял и после войны. Уверен, что именно благодаря нему у Лизы в сознании и сложился светлый образ религии, а в совокупности и зародилась вера в Бога.

– Да что ж такое! – внезапно воскликнула Лиза, буквально выдернув меня из паутины мыслей, обращённых в прошлое.

– Что… что случилось, что такое?

– Керчев рассказывает, как на этой улице прямо сегодня было произведено нападение агрессивно настроенной толпы на двух полицейских… Опять же, обвиняет Иванова, что докатились до такого.

– На этой?.. Нет, это же Дальневосточная, а нападение было на Калининской… Другая же вообще часть города, – недоумевал я, не сообразив, что мои слова заставят Лизу волноваться.

– На тебя сегодня тоже напали? – встрепенулась Лиза.

– Да не то чтобы…

– Так, что произошло?! – вскочив, жена теперь сверлила меня наполненными волнением зелёными глазами. Веко слегка подрагивало, как и всегда, когда Лиза нервничала.

– Напарник идиот попался, решил арестовать какого-то парня с ножиком, которым тот никому не угрожал, просто крутил-вертел. Ну и там толпа сразу ощетинилась, заступиться за него хотела, отбить. Понятное дело, пришлось применять дубинки, электрошокеры, светошумовую гранату даже. Хорошо, что кавалерия вовремя подоспела. Один на меня бросился, его, в общем, тоже увезли. Они ещё странные ребята такие, наносят себе на лица татуировку хреновую такую… похожую на дракона лишь отчасти, – промямлил я. – В любом случае, беспокоиться нечего. Дважды в одно место для патрулирования не шлют, потому теперь настало время других испытывать на своей шкуре невезение.

Вообще я не должен был говорить Лизе ничего из произошедшего на работе. Да и в принципе она не должна была знать о том, что я – не простой госслужащий, а полицейский, ведь это строго секретная информация. По уставу я должен был бы пойти под суд с наказанием от штрафа в три заработные платы до отбывания двух лет в тюрьме. Но я не мог не доверять любимой, да и Лиза знала меня с детства, каким я был, знала, через что я прошёл и каким стал. Уверен, не скажи я, она и сама наверняка догадалась бы. Так я по крайней мере успокаивал себя.

– По всей видимости, сегодня прямо какой-то «взрыв», весна, что ли, так действует на людей. Что за один день сразу несколько таких вопиющих нападений на полицейских, – нахмурившись, сказала Лиза.

– Наверное…

Я уже согласился с мыслью жены, как вдруг картинка на экране сменилась, и теперь на меня смотрел белобрысый паренёк с округлым детским лицом, левая сторона которого была забита грёбаной татуировкой дракона. Я сразу же узнал его. В этот момент ведущая говорила о том, что задержанным оказался некий Павел Шесталёв, двадцатидвухлетний учащийся педагогического колледжа – филиала столичного института.

– Это… Чёрт возьми… – потеряв адекватный дар речи, тыча указательным пальцем в монитор телевизора, лепетал я.

– Что, что такое?

– Тот самый… которого я арестовал сегодня. Вернее, мой дебил-напарник. Это он, я уверен. На все сто процентов, клянусь!

– Ты уверен? Но ведь Керчев…

– Врёт Керчев. Врёт, сволочь!.. – я сорвался на крик.

Как же так? Он же всегда рубит правду, утверждает, что оперирует лишь проверенными и не раз подтверждёнными аргументами и фактами. Вот я дурак, попался в очередной раз. Столько раз обещал себе не верить ничему из того, что услышу или увижу в телевизоре… Но зачем им это? Зачем говорить, что задержание было на Дальневосточной улице вместо Калининской? Побоялись? Быть может, эта банда с татуировкой дракона во все лица на самом деле много более серьёзная, чем я предполагал. В любом случае, хорошо, что завтра меня там, как и лгуна Керчева, не будет. Какие всё же они все двуличные лицемерные мрази!

– Что случилось, папа? Мама?

На пороге нашей комнаты застенчиво стояла Наташа, широко распахнутыми глазами смотря то на меня, то на Лизу. По всей видимости, я побеспокоил её случайно вырвавшимся криком.

– Всё хорошо, не волнуйся, доченька, – Лиза вскочила на ноги и в следующее же мгновение обнимала Наташу, гладила её по голове так аккуратно и нежно-нежно.

Я выключил телевизор, чтобы не закипать ещё больше от вида Керчева, от одного имени которого меня теперь буквально тошнило – у нас нельзя верить никому. Хотя какая разница, веришь ты им или нет… Власть имущие найдут способ обмануть тебя, втоптать в грязь. Ещё и заставят думать, что ты сам же во всех своих бедах и виноват. Подонки!.. И ведь, что самое обидное, это было испокон веков, каждый раз при смене власти или даже минимальной оттепели высокопоставленные люди обещали и клялись, что больше никогда не допустят лжи и обмана. Тем самым уже обманывая, ведь ещё не было ни одного политика, который бы не лгал…

– Так, а уже, между прочим, почти девять часов, – отгоняя терзавшие меня мысли, как можно более радостным голосом заметил я. – Если кто-то хочет узнать, что же было после того, как ещё никому не известный мальчик вынул из камня меч, то этому кому-то надо прямо сейчас бежать чистить зубки и запрыгивать под одеялко.

– Я быстро, прямо пара минут! – на лице Наташи вновь заиграла радостная улыбка, она стремглав бросилась по узкому коридору в ванную.

– Зубки надо чистить тщательно! – крикнула ей вдогонку Лиза, затем обратилась ко мне шёпотом: – Вам выдали экзоскелеты?

– Пока что всё ещё нет, – ответил я и, догадываясь, почему она меня спрашивает, принялся её успокаивать: – Но и фиг с ними. Идти тяжеловато, но зато мы как консервные банки, защищены на все сто сорок шесть процентов.

– Но ведь уже сколько обещают? Года два, разве нет?

– Где-то так. Лиза, в любом случае, даже не волнуйся. В тот же сектор меня патрулировать завтра не отправят, зуб даю. Скорее всего, даже в более спокойное место после сегодняшней заварушки направят. Может быть, даже следить за порядком на улице Карла Маркса, где вся наша знать почивает.

В ответ Лиза лишь крепко обняла меня и уткнулась лицом в мою грудь. Поцеловав её в макушку, теперь я любовался своей любимой. Она была чуть ниже меня ростом, всегда такая стройная и миниатюрная, что в моих объятиях казалась мне иногда столь хрупкой. Шли месяцы, годы, а я всё так же горячо и страстно любил её всем сердцем. По сути, они с дочерью были тем единственным, что я на самом деле ценил в жизни, ради чего надрывался на этой треклятой должности полицейского, которую ненавидел и которую не выбирал. А уволился бы – ни на одну официальную работу меня бы не взяли… Спасибо реформе нашего государства. Вот и тянул эту лямку лишь ради того, чтобы помогать своей семье.

В ванной выключилась вода, и я уже готов был идти в детскую, выпутываясь из объятий Лизы, как вдруг почувствовал на шее лёгкий поцелуй, затем ещё один, теперь уже полный страсти, ощущаемый через кожу в самом сердце. Во мне тут же вспыхнула искра, я едва удержался от того, чтобы не поднять на руки красавицу-жену и не понести её на кровать, где в безудержном порыве сорвал бы с неё это платьице, впился губами в её такие нежные и сладкие губы, раздвинул её стройные тонкие ножки… Она явно прочитала мои мысли или, быть может, по моему тяжёлому участившемуся дыханию поняла, что поцелуи возымели успех, и теперь хищно улыбалась, вглядываясь в моё лицо. А в этот момент её рука скользнула ниже и сжалась в моём паху – отчего я резко выдохнул… хотел резко наклониться вперёд, чтобы всё же слиться с ней в страстном поцелуе, а руки инстинктивно дёрнулись вниз, сжимая её аппетитные формы сзади, как голос дочери вмиг отрезвил меня:

– Я готова, пойдём, папа!

– Я иду… да, иду, – тут же убрав руки и развернувшись на сто восемьдесят градусов, откликнулся я.

– Иди скорее, читай про своего короля Артура, – сказала жена, а затем тише добавила: – А затем приходи ко мне, я буду ждать тебя под одеялом… без всего лишнего.

За окном бушевал ливень, монотонно барабаня каплями по окну. Детская комната была, как и кухня, небольшого размера, но в неё вполне поместилась двухэтажная кровать, подготовленный к началу учёбы стол, громоздкий шкаф, оставшийся от предыдущих жильцов. А также хватило места даже выделить уголок под кукольный домик, наполненный различными игрушками от мала до велика: плюшевыми медведями и кроликами, сшитыми Лизой куклами в импровизированных платьях, с большими пуговицами вместо глаз, куклами, сделанными под знаменитых, но, к сожалению, уже как лет двадцать недоступных в нашей стране Барби и Кена. Усевшись на краешек кровати, я едва различал текст – который зачитывал вслух, выжимая из себя ничтожные капли артистизма, – в свете единственной тёплой, но тусклой лампочки ночника в виде зайчика с большими чёрными глазами.

Спустя примерно страниц двадцать истории Наташа тихонько засопела, уронив голову на подушку. Я поцеловал дочь в лоб, шёпотом пожелал самых сладких снов и, погасив ночник, вышел из детской, плотно прикрыв за собой дверь. После чего, передвигаясь на носочках и ориентируясь в полутьме, словно мотылёк на свет, исходящий из нашей с Лизой комнаты, направился к жене, надеясь всей душой, что она не успела уснуть.

Зайдя в комнату, я обнаружил Лизу, лежащей на нашем диван-кровати под одеялом и читающей книгу Ремарка «Жизнь взаймы», которую буквально вчера закончил читать я сам.

– Не спишь? – спросил я, стараясь удерживать тон как можно более спокойным.

– Ты не опоздал.

Лиза отложила книгу и уже потянулась за очками с тонкой чёрной оправой, чтобы снять их, но я остановил её:

– Оставь их, пожалуйста. Ты же знаешь, как они меня заводят.

Прикрыв дверь, я сбросил с себя футболку и прыгнул на кровать, целуя жену попеременно в губы, шею, щёки, лоб, нос. Я не мог остановиться, сжимая её крепко-крепко под собой.

– Чего это ты так завёлся? – уворачиваясь от очередной порции поцелуев, спросила она. – Ведь я всё ещё лежу под одеялом, где мне, быть может, так холодно… и одиноко.

– А это мы сейчас исправим, – улыбаясь, ответил я и занырнул к ней, чувствуя теперь кожей её нежное и столь манящее тело. Не в силах сдерживаться более, я спустился ниже, теперь сжимая ладонями и целуя её красивую грудь, лаская бёдра.

– Я хочу, чтобы ты взял меня, – прошептала она и легонько укусила краешек моего уха. – Я очень и очень соскучилась.

Я вскочил с дивана и бросился к шкафу, где были спрятаны презервативы, на ходу избавляясь от лишней одежды. Возбуждение достигло теперь той точки, когда руки практически не слушались меня, а в голове с шумом пульсировала кровь, из-за чего я едва мог соображать.

– Давай без них, – вдруг произнесла Лиза.

Я недоумённо обернулся, не понимая.

– Если ты, конечно, не против, если что-то пойдёт не так или, наоборот, так… и у нас будет ещё один ребёнок… – Лиза покрылась краской и впервые за вечер отвела в сторону глаза.

Ещё до зачатия Наташи, да и множество раз после, мы обсуждали, что лучше всего когда-то в будущем завести двух детей. Ведь тогда у них всегда будет кто-то близкий по возрасту, кто всегда поможет, поддержит в тяжёлую минуту. Так вышло, что и я, и Лиза были единственными детьми в семье, быть может, сами ощущая потребность в родном брате или сестре, мы потому и задумывались именно о двух детях. Почти две недели назад у нас с Лизой произошёл «инцидент», порвался презерватив, видимо, оказавшись подделкой под нашу любимую марку. По всей видимости, после него Лиза и задумалась о втором ребёнке. Да и я, надо сказать, частенько начал думать об этом, когда напавшая в тот момент первой паника, уже непонятно с чего взявшаяся, покинула мои мозги. И всё же я оцепенел от столь неожиданного предложения – мне всю жизнь было сложно принимать серьёзные и важные решения мгновенно. Всегда всё обдумывал, взвешивал все «за» и «против».

– Ничего, забудь. Они на второй полке, за полотенцами…

– Нет. Нет-нет, без них. Но у меня одно условие, – решился я.

– Какое?

– Чур мальчик.

– Ну это не ко мне вопрос, мистер обладатель Y-хромосомы. И погаси свет. Можешь оставить настольную лампу.

– Ничего не знаю, я всё сказал, – отмахнулся я, медленно приближаясь к дивану.

Затем забрался сверху, прильнул к шее Лизы, вместе с этим раздвигая её послушные ноги. И, сжав руку на тонкой шее, медленно вошёл в неё, наслаждаясь тихим стоном, сорвавшимся с губ моей любимой.

Глава 6

Четверг, 3 дня до…Утро

Утром мы завтракали все вместе. Яичницу с колбасой и кофе приготовили Лиза с Наташей, которая пыталась во всём быть наравне со взрослыми и потому всегда радовалась, когда мы принимали её помощь, будь то готовка, стирка или уборка по дому. Я же в этот момент лихорадочно бегал по квартире, собираясь на работу, так не смог заставить себя подняться по будильнику, проспав лишние полчаса. Хорошо ещё, что в это время как раз поднималась Лиза – она и разбудила меня. Адвокатская контора, в которой она работала на полставки первые полгода, располагалась в десяти, максимум пятнадцати минутах от дома. Это позволяло Лизе приглядывать за Наташей в обеденный перерыв, а также возвращаться домой пораньше. В остальное же время дочери приходилось оставаться дома одной: няню мы позволить себе не могли. Зато Наташа росла самостоятельной и, быть может, когда-нибудь сумела бы помочь нам в воспитании братика или сестрички… От мысли о том, что, вполне вероятно, скоро в нашей семье будет пополнение, на моём лице впервые за утро проявилась улыбка.

– О чём задумался? – спросила Лиза, отпивая из своей любимой белой с изображением единорога кружки пусть и не самый дорогой и обыкновенный растворимый, но очень ароматный кофе. Она была слегка бледновата и медленно потирала пальцами левой руки висок.

– Да так… начинается мигрень, да? – эта треклятая болезнь мучила Лизу с подросткового возраста, то преследуя чуть ли не каждый день, то не давая о себе знать с месяц. За окном шла середина двадцать первого века, но эту болезнь человечество так и не научилось лечить, лишь только ослаблять её симптомы и проявления.

– Думаю, пройдёт совсем скоро, не усилится… Я приняла таблетку, не волнуйся… Наташ, ты бы хотела маленького братика или сестричку?

– Блатика?.. Ой, братика? – она смешно нахмурила бровки, задумавшись, прямо копия Лизы. – Не знаю, наверное.

– Ну ты бы была готова помогать нам нянчить его, учить? – продолжила Лиза.

– Дайте подумать… а собаку вы нам заведёте?

– Вот хитрюга! – воскликнул я и, бросив взгляд на жену, добавил: – Кого-то мне напоминает, вот только не могу понять, кого же.

– Да ну тебя. Быть может, когда гипотетический братик или сестрёнка подрастёт…

– А что значит гипо… гиполечиский? – заинтересовалась Наташа.

– Ги-по-те-чи… ой. Ги-по-те-ти-че-ский, – поправил её я. – В том плане, что мы же не можем быть уверены, что он или она будет. Нам ещё нужно и твоё одобрение.

– Мой одобрение? – Кажется, я попал в яблочко. Выпрямившись, с важным видом Наташа добавила: – Так и быть, я готова дать вам это своё «одобрение».

– Какая серьёзная мадама, – усмехнулась Лиза. – Хорошо, мы с твоим папой подумаем, раз ты одобряешь.

– Да, очень и очень крепко подумаем. Так, а пока что мне пора бежать. Люблю вас.

И, поцеловав поочерёдно своих девочек, я мигом вскочил из-за стола, натянул в коридоре лакированные туфли, накинул на служебную форму лёгкую ветровку и, обнявшись с женой – Лиза, выйдя проводить меня в коридор, смотрела странным взглядом, в котором читалось какое-то волнение, переживание, потому, прощаясь до вечера, я добавил, что «обязательно всё у нас будет замечательно» и что «я очень рад», – вышел из уютной квартиры в мрачный и ободранный подъезд. От одного вида которого моё настроение упало бы, если бы не чувство счастья, что иногда прямо буквально распирало изнутри, а в остальное время так мягко и приятно согревало.

После дождя, шедшего весь вечер и, судя по всему, ночь, на улице был самый настоящий потоп. С расстоянием максимум пару метров между друг другом асфальт с его многочисленными ямками и трещинами покрывали лужи, меж которыми перетекали ручейки, неся с собой грязь, песок и мусор: фантики, бутылки, какие-то пакеты, обрывки и огрызки. Но зато небо расчищалось – вчера оно было затянутое тучами, словно серым покрывалом. Теперь оно было скорее похоже на порванные лоскуты, а в его разрывах проглядывалась синева и лучи восходящего солнца. Воздух был, на удивление, наполнен какой-то свежестью и тем самым запахом после дождя, как когда-то давным-давно в детстве в деревне у бабушки, куда меня изредка высылали из шумной Москвы подышать воздухом и «напастись здоровьем», как говорила мама.

Жмурясь и морщась от резко ударившего по глазами света, я перепрыгивал через лужи и обходил очаги грязи, песка и земли, вымытых потоками из газонов и клумб. Мне приходилось спешить, так как по расписанию нужный автобус должен был прибыть на остановку уже через две минуты – поэтому туфли мои, с таким трудом начищенные до блеска чёрных носков, сменили расцветку на пыльно-чёрную с крапинками коричневого и серого. Разумеется, я успел, так как автобус приехал лишь спустя три минуты и сорок две секунды позднее времени, обозначенного на табло. Кстати сказать, чуда не случилось – и сегодня за мной приехал не более или менее хорошо сохранившийся электробус, а самая настоящая развалюха, выпускающая из трубы клубы чёрного дыма и трясущаяся даже перед светофором. Хотя и чудом было то, что от тряски не отваливались какие-либо части этого повидавшего виды старичка. И теперь мне предстояло порядка получаса стоять в набитом битком салоне автобуса, прижавшись к поручню или, вернее, практически будучи вдавленным в него.

Несмотря на исправляющуюся погоду за окном, по которой хотя бы можно было уже почувствовать приближение тёплых деньков настоящего лета, люди вокруг выглядели пасмурно, понуро и словно были скованы какими-то тяжёлыми думами. Но это и не удивительно. Что мне всегда было интересно, так это куда каждый день педантично направляются бабушки пенсионного возраста? Люди моего возраста, скорее всего, спешат на работу. Молодёжь – кто на учёбу, кто на смену. Но бабушки? Затаскивая в автобус свои обширные баулы, они обыкновенно бурчат, расталкивают всех и вся, с завидной быстротой и ловкостью устремляясь к свободным сиденьям. Как-то раз я подслушал разговор двух особенно ярких представительниц, которые, казалось, собрали в себе все отличительные черты этой касты: броская одежда, недовольные лица с парочкой излишних слоёв косметики, буквально выплёскивающаяся на окружающих грубость, которую вполне можно спутать с самым настоящим ядом. Одна из них рассказывала то ли подруге, то ли просто знакомой о том, что слышала, будто на другом конце Новоградска есть рынок, на котором в какой-то из палаток картошка стоит на рубль дешевле, потому вот и собралась с утра пораньше за покупками… Я всё прекрасно понимаю, в стране бесконечный кризис, растут инфляция и цены – и всё это при пенсиях, не слишком угоняющихся за этими изменениями. Но неужели нельзя было поехать на тот чудесный мифический рынок не в час пик, когда автобусы и без того сверху донизу набиты вынужденными спешить на работу или учёбу людьми? Притом собеседница ей ответила, что сама едет просто потому, что, цитата: «ей нравится кататься». Да и откуда столько сил и энергии на такие «развлечения», когда поездку назад та же женщина роптала на бедного паренька, прогоняя его, ведь он посмел занять сидячее место… К слову, такая ситуация возникала не раз, зачастую с людьми, явно уставшими после тяжёлого рабочего дня. Я понимаю, возраст, но всё же для кого-то эта поездка может быть развлечением, попыткой занять кучу освободившегося времени, а для кого-то – необходимостью, чтобы прокормить семью. Кто больше достоин занять столь ценное сидячее место: тот, кто весь день простоял на ногах за станком или таскал грузы, бегал от столика к столику, чтобы заработать хоть что-то, или же тот, кому просто нечем заняться?

Тем не менее ни все эти лица, ни тусклость и грязь улиц Новоградска, пролетавших за окном автобуса, не смогли подбить моё настроение, парящее высоко-высоко с раннего утра. Выйдя из автобуса на остановке «Площадь им. Ленина», я слился с толпой одетых точь-в-точь как я остальных госслужащих. И вот теперь этой серой массой мы буквально втекали в здание «Офиса», просачиваясь сквозь ряд турникетов после прикладывания к считывателю карточки-удостоверения. Выборочно – в среднем через двух человек – охрана проводила обыск на запрещённые предметы: начиная от оружия и заканчивая ноутбуками и флешками. Интересно то, что по крайней мере на моём уровне допуска смартфоны запрещены не были. Так какая разница между смартфоном и планшетом? А смартфоном с кабелем зарядки и флешкой? Все эти правила безопасности едва ли можно воспринимать всерьёз. Тем не менее они же отменили мне отпуск за границей, о чём я, чёрт возьми, забыл рассказать Лизе… Придётся отложить эту малорадостную весть до вечера. На всякий случай, пока я ждал своей очереди к турникету, добавил в календарь напоминалку на восемь часов с уведомлением. Мне очень не хотелось её расстраивать, но разве я мог что-то сделать? А держать в неведении или тем более обманывать было бы совсем нехорошо.

Когда подошла моя очередь прикладывать к считывателю пропуск, мне повезло – охранник лишь скользнул по мне пустым, ничего не выражавшим и не скрывавшим за собой – в том числе признаков интеллекта – взглядом и ринулся обыскивать следующую за мной женщину. Конечно, мне не о чем было волноваться и нечего бояться, но уж очень не хотелось судорожно выворачивать карманы, выставляя их содержимое на всеобщее обозрение. После недолгой поездки на лифте, в котором я чувствовал себя ещё более зажатым, чем в переполненном утреннем автобусе, теперь по, казалось, бесконечно тянущемуся коридору я следовал до своего кабинета. Из многочисленных дверей и ответвлений выходили и входили, следовали рядом со мной и шли навстречу те же серые безрадостные лица, что и ехали в автобусе, тянулись по улицам Новоградска на работу ранним будним утром. «Счастье – это когда с радостью утром идёшь на работу, а вечером с радостью возвращаешься домой». Если следовать этой цитате, то сегодня я не повстречал ни единого счастливого человека. Жизнь от зарплаты до зарплаты, если не вообще в долгах, страх перед завтрашним днём, угасание надежды на то, что в обозримом будущем что-либо изменится в лучшую сторону… Всё это десятилетиями вводится в вены, проникает в наше сознание с воздухом, впитывается через кожу и проникает даже в самые кости. «Ничего, затянем пояса потуже». С таким лозунгом в принципе невозможно чувствовать себя счастливым, а он стал уже почти официальным государственным.

Когда я взялся за ручку двери, на табличке которой был написан номер «0398», то, взглянув на часы, обнаружил, что успел приложить пропуск ровно за минуту до начала рабочего дня. Ещё немного, и мог получить выговор. Или даже штраф, ведь в прошлую пятницу я уже опоздал на тридцать секунд. Идиотской, конечно, я обладал чертой характера – с самого детства не мог заставить себя выйти из дома хотя бы немного заранее, чтобы наверняка не опоздать. И, на удивление, практически всегда приходил либо вовремя, либо всего лишь с отклонением в плюс-минус пару минут. Как будто внутри меня был зашит какой-то магический секундомер или таймер, который сам подбирал мне время выхода, подстраиваясь под ситуацию с лифтами, пробками, состоянием погоды. Стоит отметить, что мелкие опоздания всегда аукались мне проблемами – что в школе, что в детском доме. Пробраться незамеченным в класс или казарму, словно разведчик, у меня никогда не выходило, а вот попасться в такие моменты на глаза даже самому рассеянному преподавателю – это пожалуйста, это каждый раз.

Вздохнув, я сел за стол и нажал на кнопку включения рабочего компьютера. Сладко потянулся, вытянув руки над головой, затем щёлкнул кнопкой электрического чайника, который сразу же успокаивающе зашумел, кипятя воду. Завтра меня ждал «спортивный день» – культуру почитания спорта никто не отменял, с чем, в принципе (опять же, если без лишнего фанатизма), я даже был согласен. Когда-то давно наша страна занимала первые места по очень многим видам спорта. Помню, как в детстве мы с родителями, бывало, прилипали к экрану телевизора, когда проводилась очередная Олимпиада или чемпионат по футболу, хоть именно по нему успехов сборной было крайне мало… Теперь же Россия исключена из всех видов спорта. Каждый год наши политики обещают добиться возвращения страны в мировой спорт, но всё заканчивается как раз таки на этих лишь обещаниях. А внутренние соревнования, пришедшие на смену тем, если честно сказать, мне совершенно неинтересны. Одни и те же спортсмены, когда-то добившиеся вершин и которым теперь словно нечего доказывать и некуда больше стремиться. Не цепляет. И всё же спорт у нас считается штукой важной и нужной. Потому весь «Офис» со своей оравой госслужащих делился на группы, у каждой раз в неделю вместо рабочих обязанностей главной задачей было утром провести зарядку, затем общее обучение самообороне, работу в зале на тренажёрах и с использованием железа. После каждый был волен выбрать развлечение на своё усмотрение: теннис, футбол, волейбол, баскетбол. Всё, что только душа пожелает, хоть опять вернуться обратно в зал и поработать над мышцами. И я был готов выложиться по полной – ведь впереди маячила суббота, мой любимый день недели и по совместительству единственный выходной. Лиза договорилась с начальством, чтобы тоже по субботам проводить время дома, потому это была прекрасная для нас возможность провести целый день вместе. Я подумал о том, что надо будет как-нибудь обязательно выбраться на природу или же поехать на автобусе в какой-нибудь соседний город. Быть может, даже в Москву, в которой мы с Лизой росли и учились.

От мыслей о семье и наших планах на выходной день моё сознание тут же переключилось на воспоминания о проведённой с Лизой ночи. О нашем плане на второго ребёнка – как я, если честно, в глубине души надеялся, что это будет сын! Самый настоящий мальчик, с которым, я уверен, у нас наладится самое настоящее взаимопонимание. А оно просто обязано быть между родителем-отцом и его сыном. Я невольно улыбнулся.

Как вдруг мне в глаза бросилось на экране компьютера мерцающее уведомление с пометкой «Задача на сегодня, 20.04.2045 года». Не чувствуя никакого волнения или внутренних эмоциональных колебаний, я подтвердил получение электронного письма – чтобы это действие отобразилось у кого-то неизвестного там, являющегося нынче моим начальником, – и приступил к ознакомлению со своей суточной задачей. Но уже с первых строчек я осознал, что зря столь легкомысленно отнёсся к данному письму. К десяти часам утра я должен был явиться в комнату под номером «0175» и получить спецодежду для проведения патрулирования улиц Калининская, Вышекаменская и Пионерская.

Я недоумевал, как же так?.. Тот же набор улиц, что и вчера. Тот же треклятый сектор… Во главе с этой самой неспокойной в городе Калининской клоакой. Это штрафная санкция за что-то сделанное неверно при задержании или в принципе за создание опасной ситуации? Но тогда почему не поступало никакого выговора? Да и при первом же рассмотрении, в случае чего, все копья должны были полететь в сторону моего шизанутого сорвиголову-напарника. Я лишь действовал по создаваемым им обстоятельствам… Или же, скорее всего, всё дело было в моей чёртовой «везучести». Кто-то, кто должен был нести сегодня службу на Калининской, по какой-то причине не смог – так кто же будет вместо него? Разумеется, я. Перед моими глазами появился образ того психа, который клялся мне и божился, что клан этих татуированных лиц сделает всё, чтобы отыграться на сегодняшнем патруле. Такой тонкий и высокий, с обвисшими трясущимися щеками – теперь он не был мне смешон. Волнение, сжавшее моё сердце в первое же мгновение прочтения письма-задачи, охватило теперь и всего меня целиком. Тело пробила дрожь, дыхание сбилось, а руки стали словно не мои: такие тяжёлые, неказистые и непривычные. Казалось, что свело даже зубы и язык. Всё потому, что мне в этот момент было по-настоящему страшно.

Но приказ есть приказ.

* * *

Казалось, что с начала пятого урока прошла целая вечность. Бросив взгляд на часы, с грустью отметил, что их стрелки едва двигались. Я едва сдерживался от того, чтобы не облокотиться головой о руку – столь сильно меня убаюкивала непрекращающаяся болтовня нашей учительницы по истории. А ведь даже ещё год назад она вела предмет на самом деле бойко и захватывающе. Благодаря ней я заинтересовался историей Древней Греции, Рима, затем происходившими в Средневековье в Европе событиями. Даже откопал лежавшие у нас дома ещё из бабушкиной библиотеки советские издания художественно-исторической серии «Проклятые короли», написанные французским писателем Морисом Дрюоном. Разумеется, даты исторических событий в памяти подстирались, но вот их последовательность, причины и итоги – наиболее важные аспекты, которые просто-напросто необходимо черпать из истории, – кажется, осели в голове навсегда.

Историю России же слушать на её уроках было практически невозможно. Древней Руси ещё быть может, хотя и в этом времени она умудрялась выделять определённые события и сводить их к мыслям о том, что ещё вот тогда западный мир все силы бросал на то, чтобы задушить нас. А уж рассказывая о времени правления династии Романовых от Петра I до Николая II, совсем не экономила яда и не гнушалась оскорблять англичан, немцев, французов и, разумеется, американцев, которые, на её взгляд, вообще не имели права на существование и по сей день оставались не чем иным, как лишь придатком Англии. И самым её любимым всегда было проводить параллели с днём сегодняшним, что сейчас, дескать, они продолжают своё подлое дело. Непременно делая вывод о том, что мы выстоим и обязательно всем ещё покажем, ведь у нас свой, особенный путь, с которого нас не столкнуть. Сейчас же она с восторгом и безмерным почитанием рассказывала о приходе к власти Сталина в уже образованном СССР, в прошлом носившего прозвище Коба и фамилию Джугашвили.

От обожавшего читать книги по истории отца я многое знал о молодых годах Сталина и его революционной деятельности: беспощадный, беспринципный и всеми силами служивший своему «хозяину» Ленину. А также и о лишь на время затихавших репрессиях, пугающем до сих пор ГУЛАГе и всесильном НКВД с одинаково заканчивавшими жизнь его наркомами Ягодой, Ежовым и Берией. Все они подписывали смертный приговор за смертным приговором и, судя по всему, искренне верили, что сами неприкасаемые и бессмертные. Интересно, как каждый следующий не понимал, что его ждёт, зная то, что его предшественник, несмотря на идентичные заслуги, был объявлен предателем народа и расстрелян, как и его жертвы? Да и не просто зная, лично ведя дело того самого предшественника и подписывая приказ о его уничтожении. Никто ничему и никогда, к сожалению, не учится… Учительница истории с такой искренностью превозносила личность Сталина до уровня некоего Бога, что становилось страшно – ведь она должна была знать и многие неприятные и ужасающие факты его биографии. Стоили ли его великие исторические достижения тех тысяч, миллионов «маленьких счастий», которые были растоптаны и уничтожены вместе с неугодными людьми, целыми семьями… Так почему же она занимала такую позицию и пыталась вбить её в голову нам? Воистину, человеческая душа – потёмки. Ведь сегодня развивается тренд особой любви к СССР, и в том числе к Сталину, среди молодых людей. Можно понять ещё старшее поколение, чьё детство или лучшие годы жизни прошли в советские годы – когда здоровы и живы родители, да и ты сам полон сил. Но те, кто не жил, не видел… Почему нет стремления в светлое будущее? Вместо него, наоборот, лишь желание поглубже забиться в тёмную дыру прошлого, отвергая и понося что-то незнакомое, новое, даже если оно улучшает и облегчает жизнь. А зачастую и спасает, как те же лекарства и в принципе развитие медицины, но ведь существует целая каста тех же «антипрививочников».

По совместительству учительница истории была завучем школы, да ещё и вела у нас и обществознание, потому последний на сегодня урок, как раз по обществознанию, должен был пройти в том же самом совершенно бессмысленном и скучном ключе. Ведь, на удивление, процентов шестьдесят учебного времени она умудрялась уделить всё той же самой теме: как нас во всём мире не любят, не ценят, не уважают и хотят как можно скорее и сильнее растерзать. Всё это при том, что больше половины класса выбрали на сдачу ОГЭ экзамен по обществознанию. В том числе и мы с Лизой.

Экран блокировки телефона засветился – пришло уведомление из ВК: «Я сейчас умру от скуки». И печальный смайлик. Я повернул голову к сидевшей рядом со мной Лизе и ободряюще улыбнулся ей. И будто замер на несколько секунд – не мог оторвать глаз от её профиля. Маленький, чуть вздёрнутый носик, длинные ресницы, высокий лоб. Что-то внутри меня словно закружилось и завертелось огненным смерчем, обжигая кожу. Я почувствовал, как мои щёки буквально загорелись. Видимо, почувствовав мой взгляд, Лиза повернулась ко мне и улыбнулась в ответ. Я вмиг утонул в её бездонных серо-зелёных глазах и такой милой тёплой улыбке. Немного придя в себя, быстренько набрал ответ: «Я тоже. Предлагаю сбежать с общаги». И добавил следующим же сообщением: «Ты же знаешь, я всегда за». В ответ Лиза прислала вновь грустный смайлик. Отличница, староста нашего класса, она за всю свою жизнь, кажется, не пропустила ни одного урока. «Лан, но после уроков можно пойти в парк прогуляться, по дороге с меня кофе. А затем ко мне. Что скажешь?» – решил тогда так поднять ей настроение я. И в ответ мне пришёл стикер со значением «Да», на котором была изображена весело кивающая головой собачка.

– Левинский, не хочешь нам всем рассказать, что же там такое в телефоне у тебя интересное? – прервав свою монотонную речь, внезапно выпалила учительница.

– Я…

– Встань. Ну-ка выходи к доске. Иди-иди, скорее.

Мне ничего не оставалось, как подчиниться. Путь был недолог – с Лизой мы сидели на третьей парте. Конечно, я уговаривал её садиться хотя бы на бессмысленных уроках как можно дальше, где я бы не мозолил учителям глаза, но всё тот же характер заядлой отличницы заставлял её отчаянно сопротивляться. Своим достижением я уже мог назвать то, что перетащил Лизу с первой парты хотя бы на третью.

Теперь я стоял у старой поцарапанной доски, с которой мел приходилось стирать по нескольку раз, так как он забивался в трещинки. Под ногами у меня был потёртый старый линолеум, во многих местах вспучившийся и даже прорванный, а передо мной до обшарпанной стены тянулись три ряда старых, кажется, ещё советских парт. Качающиеся и расшатанные, они представляли собой жалкое зрелище. Страна с самой большой территорией, обладающая второй в мире армией и, по крайней мере по заверениям с телеэкранов, одной из сильнейших в мире экономик… И такое обеспечение столичной школы – что же творится в провинции? Тульской, Орловской, да даже Тверской областях? Было страшно подумать, что же в ещё более отдалённых посёлках и сёлах…

– Напомни-ка мне, Артём, что ты будешь сдавать для поступления в десятый класс?

– Ну, понятное дело, русский с математикой, – запинаясь, ответил я. – Ну и обществознание с информатикой.

– С таким количеством «ну» сложно тебе придётся на экзамене по русскому. Намного проще же не готовиться, а смотреть в телефон, правильно? – ехидно процедила учительница.

В ответ я промолчал, опустив глаза и рассматривая носки своих кроссовок. Хотелось, конечно, ответить ей, выпалить все мысли о том, что в телефоне больше полезной информации и смысла, чем в её подходе к проведению занятий. И про компетенцию пару ремарок добавить, но всё же я терпел.

– Это всё так. Апропо. Итак, я рассказывала о проведении первого после смерти Ленина съезда Российской Коммунистической Партии, который проходил с двадцать третьего по тридцать первое мая тысяча девятьсот двадцать четвёртого года. Начнём с простого – какой этот съезд был по номеру?

– Я…

– Цифра, просто назови цифру. А «я» – это местоимение. Это тебе так, Левинский, небольшая помощь к экзамену по русскому языку.

Бросив быстрый взгляд на Лизу, я заметил, что она пыталась подсказать мне ответ, показывая нужное число на пальцах. Но за сидящим перед ней Марком я не мог понять, загнут большой палец или нет? К тому же я чувствовал, как начал закипать изнутри, – какая разница, какой этот съезд был по счёту! Вот какой смысл в этой пустой и совершенно не несущей в себе ничего важного информации? Намного же важнее, какие вопросы обсуждались партией после смерти Ленина, а не вся эта чепуха…

– Двенадцатый, – наконец решился я.

– Неправильно, – не без удовольствия в голосе констатировала учительница, театрально качая головой. – Тринадцатый, обязательно запомни, а то ещё и провалишь контрольную работу. Так, идём дальше. Кто выступал на съезде?

Я уже хотел начать с самого простого варианта ответа – Сталина, который уж наверняка там был, но внезапно нас прервала резко открывшаяся дверь класса. Притом без стука. Вслед за этим в класс вошли двое: высокие, плечистые. Они были одеты в форму полицейских, ещё и в полном вооружении: на плечах висели короткие АКС-74У, а спину и грудь защищали объёмные бронежилеты. На головах блестели самые настоящие шлемы.

– Что такое, почему вы срываете мне урок? – к чести учительницы по истории следует отметить, что, невзирая на низкий рост, казавшийся ещё более мелким в сравнении с этими громадными амбалами, она поднялась из-за преподавательского стола и встала прямо перед полицейскими, как будто защищая учеников своим телом.

– Просим прощения, – бросил невнятно, как отговорку, один из полицейских. – Мы здесь по заданию. Выполним его и оставим вас в покое, буквально пара минут.

– Хорошо, чем же я могу вам помочь?

– Нам нужен ученик девятого «Б» класса – мы же не ошиблись, это девятый «Б»?

– Да, всё верно.

– Итак, с нами должен будет пройти некий Артём Левинский. Он здесь?

– А в чём, собственно, дело? – неожиданно решила уточнить учительница, вместо того чтобы с радостью избавиться от меня в то же мгновение.

– Мы не имеем права обсуждать это с вами, – сказал как отрезал полицейский грубым безапелляционным тоном и бросил теперь вопрос всему классу: – Артём Левинский, если ты здесь, подойти сюда.

– Это я. Я Артём Левинский, – пересохшим от волнения голосом ответил я. – В чём дело, что случилось?

Мне было страшно за отца – что, если с ним что-то произошло нехорошее и полицейские прибыли в школу, чтобы сообщить об этом мне как можно скорее и лично? Но почему и зачем? Да и мама наверняка уже позвонила бы на мобильный, связь-то в школе нигде не теряется, уведомлений о звонках я не видел, хоть буквально пять минут назад строчил Лизе ответ в социальной сети…

– Всё узнаете позднее, сейчас мы требуем, чтобы вы прошли с нами.

– Я… я никуда с вами не пойду…

Я схватился за телефон, открыл контакты, намереваясь позвонить отцу, как вдруг один из полицейских резким движением вырвал его у меня.

– Что вы делаете? – спросила недоумённо учительница, тем не менее оставаясь стоять на том же месте и ничего не предпринимая.

– Пакуем его, – заявил он же, и в тот же момент мне вывернули руки за спину. Я услышал неприятный хруст и почувствовал резкую боль в плече.

– Стойте! Отпустите его!

Услышав голос Лизы, я резко обернулся. Полицейские также отвлеклись на неё – вскочив из-за парты, она побежала ко мне. Державший меня ослабил хватку, так как правой рукой теперь резко оттолкнул Лизу с такой силой, что та безвольно упала на пол, словно тряпичная кукла. Она не вскрикнула, не умела кричать по-девчачьи, но от увиденного в моих венах в мгновение вскипятилась кровь.

– Ах ты ж падла! – взревел я.

В следующие секунды я совершенно не понимал, что происходит и что я делаю. У меня словно слетели с катушек мозги. Я перестал что-либо чувствовать, исчезла даже боль в вывихнутом плече. Хотелось разорвать, перегрызть горло, переломать все кости тому, кто посмел поднять на Лизу руку. И вот я, щуплый шестнадцатилетний паренёк, не друживший на тот момент со спортом, весивший от силы пятьдесят килограмм и не знавший ни одного единоборства, теперь, словно загнанный в угол зверь, вырвался, принялся махать руками, отбиваться лбом, кусаться, рвать ногтями… Ослеплённый яростью, я был готов на всё. Даже умереть, но отомстить за Лизу.

Разумеется, потасовка продлилась недолго. Оглушительный удар в висок сбил меня с ног. Класс с переполошившимися детьми и учительницей, а также испуганное лицо Лизы – всё это поплыло у меня перед глазами, навсегда отпечатавшись в памяти. И в следующее же мгновение я провалился в темноту.

Позднее на суде – стоя за решёткой, словно опасный преступник, – я узнал, что мой отец был арестован за ведение антинародной деятельности, направленной на подрыв суверенитета и целостности страны, а также на революционную смену государственного строя. Вследствие чего и отец, и мать были лишены родительских прав, а я отправлен в детский дом, что и определило мою карьеру полицейского в дальнейшем благодаря реформе, проведённой спустя полгода после суда.

В тот день я поклялся себе, что, как только у меня появится возможность, я отыщу своих родителей. И неважно, насколько это будет опасно или невыгодно с точки зрения отношения ко мне государства.

Все те почти три года, что я провёл до совершеннолетия в детском доме, я не мог понять, в чём же был виновен мой отец. Он честно выполнял свою работу следователя в полиции, был на хорошем счету, получал повышение за повышением. Являлся одним из лучших по проценту раскрытых дел. Конечно, он всегда придерживался скорее оппозиционных взглядов, любил называть себя искренним либералом и надеялся, что когда-нибудь Россия начнёт не дистанцироваться, а, наоборот, наращивать с миром связи, дружиться и стремиться в светлое будущее, как демократическая, процветающая, с лучшей экономикой и правовой системой страна. А уж в последние годы после тяжёлого периода с эпидемией, а затем и войной он начал понемногу внедряться и в активную политическую жизнь: вступил в какую-то разрешённую либеральную партию, ездил, если время позволяло, на митинги и шествия, участвовал в агитационной деятельности партии… Оказалось, что партию признали «иноагентом» за месяц до ареста отца, а за неделю – запретили и распустили вовсе. Но ведь отец никогда не нарушал закон, как только партия исчезла – он весь погрустнел, словно осунулся и постарел на несколько лет, но какую-либо деятельность с партией прекратил. На все эти вопросы мог мне ответить, пожалуй, только он, потому я и принялся терпеливо ждать нашей встречи. Хотел понять – виновен ли отец в свалившейся на нашу семью беде или же нет. Хоть, честно говоря, в любом случае всё равно поддерживал его, так как и сам, быть может, даже ещё яростнее, в силу подросткового максимализма, разделял его взгляды.

Часть 2

Маски сброшены

Опять за годом год вперёд идёт,

Пусть кажется сегодня, жизнь прекрасна,

Но время прошлое навечно унесёт,

И ты поймёшь, что было всё напрасно…

Теверовская Е.Г.

Глава 1

Среда, 4 дня до…Вечер

Порывы ветра колыхали некогда белые, а теперь посеревшие жалюзи, которые со стуком бились друг об друга и о подоконник. Сквозь них в просторный кабинет на самом верхнем этаже «Офиса» пробивались лучи уходящего за горизонт солнца, ослепляя Леонтия Керчева. Он сидел во главе длинного деревянного стола, покрытого лаком, в высоком, обшитом кожей кресле, мерно покачиваясь и не сводя взгляда с окна, задумавшись о чём-то. С противоположной стороны стола сидел на небольшом стуле весь раскрасневшийся, что-то взволнованно объясняющий, при этом активно размахивающий руками приближённый Керчева. На экране ноутбука, повёрнутого к Леонтию Павловичу, мелькали слайды презентации с броскими и абсолютно дешёвыми рекламными эскизами. Оба они – и начальник, и подчинённый – были одеты в строгие костюмы: чёрный пиджак и брюки, белые рубашки с тёмно-синими галстуками и лакированные туфли с длинными носами.

«Боже, какой же он идиот. Что за пургу несёт… – подумал Керчев, на секунду бросив взгляд на помощника и вслушавшись в те потоки слов, что из него били фонтаном. – Единственная его задача, с которой он и то не справляется, – это думать, как бы прорекламировать меня перед этой толпой горе-избирателей, которые знают лишь то, что льётся на них потоками с плакатов, телеэкранов, по радио… И так, можно сказать, подконтрольных мне. Думают, что выбирают между мной и этим старым идиотом Ивановым. Идиотская «демократия», что добралась и до полиции, пережиток реформ, из-за которых мы теперь посмешище, а не силовая структура. Как же меня тошнит уже от всего этого».

И всё же, несмотря на не покидавшую его тело усталость в силу уже стукнувших пятидесяти восьми лет, а также дел и обязанностей, обрушившихся в связи с предвыборной гонкой, Керчев чувствовал доставлявшую ему радость и крепившую силу духа близость к столь высокому в иерархии города посту. Он был почти на девяносто девять и девять процента уверен в своей победе, но всё же не собирался пока что расслабляться. По своему опыту помнил, как на разных жизненных этапах его конкуренты теряли железную хватку, будучи уверенными, что всё уже у них в кармане, и проигрывали. Не только в политике. А Керчев своего упускать не собирался. К тому же кабинет ему очень и очень нравился, Леонтий Павлович представлял уже, как там будет спокойно и приятно проводить рабочие часы. Да и этот небольшой конференц-зал, расположенный прямо за дверью кабинета, внушал ему чувство власти, такое притягивающее и пьянящее.

– Леонтий Павлович, вы… – донёсся до Керчева голос помощника.

– А, да, что?

– Нравится ли вам эта идея и слоган? – переспросил помощник, сидевший теперь словно на иголках всё с тем же раскрасневшимся лицом.

– Я отвлёкся, повтори ещё раз, Жень, – не стал юлить и оправдываться Керчев, но теперь повернулся к помощнику лицом и приготовился на самом деле слушать его предложение, ведь практически всю ту «воду», которую рассказывал помощник ранее, он пропустил мимо ушей.

Собравшись с мыслями, «Женя» тронул очки в толстой чёрной оправе. Он уже крепко привык к тому, что все вокруг обращаются к нему исключительно «Евгений Юрьевич», ну или хотя бы «Евгений Сычёв». А тут… Впрочем, чего ещё ждать от начальства. Выдохнув, помощник Керчева вновь принялся увлечённо и даже с нотками некой фанатичности выкладывать свою, как ему казалось, гениальную идею:

– Итак, из всего набора, входящего в проработанный нами рекламный пакет, мне кажется, лучше всего сработают ваши изображения на телеэкранах, плакатах, листовках, на страницах в интернете. Люди должны видеть вас, чувствовать, что они будто знакомы с вами. Ваша внешность должна буквально что отпечататься на подкорке их сознания, она…

– Ближе к делу, – прервал его, не шелохнувшись и ничем не выказывая своих мыслей о помощнике, Керчев. Сугубо официальный сухой тон его голоса тем не менее до ужаса напугал помощника, который покраснел ещё больше и теперь размахивал руками так, словно дирижировал перед оркестром.

«Идиот. Не могу отвязаться от этой характеристики, как ни посмотрю на него. Такой весь важный, расфуфыренный… Помощник, пиар-менеджер, мать его. Звучит всё так важно и гордо, а на самом деле ничтожество. Прошлый был намного лучше… – Керчев вздохнул, продолжая размышлять и параллельно вслушиваться в слова помощника. – Но тот был из столицы, а Женька ведь из Ростова. Мы в одну школу ходили, пусть он и позже меня лет на десять. На одних улицах жили и воспитывались, воздухом одним и тем же дышали. Разве мог я не помочь своему земляку? Жаль лишь, что идиот он…»

– Так вот, моё самое главное предложение и, как мне кажется – без лишней скромности отмечу, – просто гениальная идея, это, смотрите вот, – Евгений Сычёв перелистнул слайд презентации и теперь водил своим толстым, как сарделька, пальцем по экрану, расписывая все плюсы этой наилучшей, на его взгляд, концепции. – Вы в строгом официальном костюме, но при этом с совершенно добродушным, улыбающимся лицом, что должно расположить к вам, показать людям, что вы открыты, что вам можно и нужно доверять. Вы показываете большой палец, тем самым обозначая, что всё замечательно – и закладывая в голову вашему потенциальному избирателю идею, что с вами именно так и будет, как бы «классно»! Что вам нужно, просто необходимо поставить вот такой же «лайк» при голосовании. А для обозначения того, сколь сильным патриотом вы являетесь, я и предлагаю использовать в роли девиза эту мощную и звучащую фразу: «Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан»!

Повисла пауза, сопровождаемая давящей тишиной. От концептуального изображения на экране ноутбука помощника Керчева просто-напросто воротило и тошнило. Ещё и выбрана была самая идиотская и худшая фотография, на которой Керчев видел себя кретином, тычущим зачем-то этим знаком «классно» в объектив камеры, словно подросток-полудурок.

– Жень, послушай… – прервал молчание Керчев, но договорить он не успел.

Дверь в переговорную стукнула с такой яростью и громкостью, что казалось, она должна была если не рассыпаться, то в паре мест расколоться уж точно. А через всю комнату к Керчеву направлялся тот, кого Леонтий Павлович хотел видеть ещё меньше, чем своего помощника, от которого в самом что ни на есть прямом смысле у него успела уже закружиться и заболеть голова. Пантелей Иванов собственной персоной. Весь покрасневший, на шее выступили вены, а на скулах без остановки играли желваки. Керчеву не нужно было обращаться к профайлеру, чтобы определить, что его конкурент просто в бешенстве. Внешне Иванов напоминал Керчеву Винни-Пуха – благодаря своему обжорству и показной внешней доброте и мягкости характера. На самом же деле в этом треклятом городе лишь немногие знали о многочисленных грязных делишках и неприятных приключениях из прошлого действующего начальника полиции. В их числе был и Леонтий Керчев. И не только в роли свидетеля, нередко и как непосредственного участника, если не зачинателя происходивших событий.

– Подонок! Слышишь, Лёня? А? Ты просто паршивый мерзавец! Тварь!

Сыпля проклятиями, обвинениями и нелестными характеристиками в сторону Керчева, Иванов подошёл к нему практически вплотную. Он часто дышал, высоко вздымая грудь и следовавший за ней объёмный животик, а седые пышные усы трепыхались от гнева. Со стороны казалось, что он вот-вот ударит своего конкурента в предвыборной гонке.

– Пантелей Николаевич, присядьте. Что ж вы стоите как неродной, – с лёгкой саркастичной улыбкой предложил Керчев, указывая на стул напротив своего помощника. К удивлению последнего, Иванов так и сделал: тяжело отдуваясь, опустился на жалобно скрипнувший предложенный стул. – Что же случилось, что вы таким образом решили навестить меня?

– Я? Да ты… Ты-ы…

– Так что же? – сохраняя внешне абсолютное равнодушие, помимо той самой улыбочки, от которой у действующего главы полиции внутри всё сворачивалось и сжималось, ласково пропел Керчев.

– Ты поливаешь меня грязью. В каждом интервью. Как ни включу телевизор: «Иванов такой, Иванов сякой». Всё из-за Иванова, да?!

– Ну, Пантелей Николаевич, вы же сами понимаете – информационная, можно сказать, война. Мои не поймут, если я не задействую все возможности и ресурсы.

– Циничный подонок! Где бы ты был, если бы не я? А?! Я тебя так возвысил. Я выкопал тебя из помоев, в которых ты ползал. Я это сделал, я! – вновь сорвался на крик Иванов.

Керчев на мгновение изменился в лице. Леонтия Павловича не обижали все эти ругательства и проклятия Иванова, ему было искренне плевать на них. Но вот напоминание о его прошлом… Родился он в Ростовской области, в небольшом посёлочке, теперь уже давно заброшенном и всеми забытом. Младший сын в многодетной семье, он был, пожалуй, самым ненавидимым и обижаемым: четыре его брата и две сестры терпеть его не могли за упавшие на их плечи новые заботы, мать, уставшая от криков и требований своих уже детей-подростков, вымещала злость на нём, как самом слабом, а отец пил и нещадно избивал просто-напросто всех. А когда Леонтию шёл пятый год, отец семейства и вовсе бросил осточертевшую ему семью, исчезнув из дома в один из тёплых июльских дней. Жили они за чертой бедности, особенно в знаменитые в России своим голодом и нищетой девяностые годы, когда младшему Керчеву не было и десяти лет. Девять классов в Ростове, где они жили в квартире чахнувшей день ото дня бабушки по маминой линии, затем строительный колледж и первое чувство свободы в общежитии, в котором он впервые заработал неплохие карманные деньги, продавая наркотики. Тогда Леонтий и представить себе не мог, что это поступление окажется билетом в жизнь. Ведь позднее по специальности он был отправлен на стройплощадку грандиозного проекта – Новоградска. Проект сдулся, город не обрёл той значимости и величия, что планировались, но Керчев, обрастая знакомствами и связями, карабкался пусть и по грязной, но устремлённой высоко ввысь карьерной лестнице.

Иванов, конечно, сыграл действительно очень важную для него роль, в какой-то момент наняв Керчева на должность что-то вроде охранника, а позже помогая ему устраиваться на тёплые и очень доходные местечки. И всё же после его слов из Леонтия были готовы выплеснуться все эмоции гнева и ярости, но он сумел сдержаться. Как он посмел так говорить ему, далеко уже не мальчишке с пятьюдесятью восьмью годами за плечами и готового вот-вот занять столь высокий пост в Новоградске? Холерик по характеру, всегда вспыльчивый и взрывной, умение держать себя в руках Керчев приобрёл лишь с годами. А будучи молодым, часто в конфликтах и ссорах терял голову и зачинал драку.

– Я понимаю ваше недовольство, тем не менее вы знаете правила игры. Это всё обсуждалось уже не раз, мне был дан полный карт-бланш. Я им и пользуюсь, в чём проблема. И буду пользоваться. Настало моё время, сами знаете, Пантелей…

– Мне плевать! – брызжа слюной, вновь завопил Иванов. – Это я, мои решения и мои ребята остановили звездец на Калининской! Мои идеи сработали, моё устройство полиции! А ты в репортаже весь из себя герой, понимаешь, мать твою!

– Я рад, что репортаж вам понравился. Мы записывали его очень долго.

– Да пошёл ты!

Иванов вмиг вскочил со стула. Раздался отражающийся от стен глухой грохот, за ним не менее громкие шаги теперь вихрем летящего обратно к входной двери Иванова. Как только она захлопнулась за его спиной, в кабинете вновь образовалась тишина, словно вмиг откачали весь воздух, образовав тем самым вакуум. Помощник Керчева не смел даже пошевелиться, а сам Леонтий Павлович, не сводя взгляда с двери – за которой скрылся его конкурент, а в прошлом патрон и в чём-то наставник, – судорожно размышлял.

Наконец спустя пару минут, длившихся для Евгения Сычёва вечность, Керчев прервал молчание:

– Найди фото получше, слоган более цепляющий и чем-то связанный не просто с патриотизмом, уж не знаю, кто там вообще эту фразу сказал и зачем…

– Некрасов… Великий наш поэт…

– Плевать. И фото повыразительнее. Без этого большого пальца, но чтобы улыбка, так и быть, была. Всё ясно?

– Так точно, всё понял! Леонтий Павлович…

– Остальное не сейчас. Свободен, Жень.

Керчеву нужно было крепко поразмыслить в одиночестве, чтобы никто не мешал. Он осознал, что, несмотря на все договорённости и, как казалось, уже выигранные им выборы, Иванов, старый хлыщ, не хотел и не собирался просто так отдавать своё положение и власть. Значит, битва предстоит тяжелее, чем он, Леонтий, планировал… Конечно, при подсчётах голосов помогут, в этом Керчев не сомневался – только если не переметнутся на сторону Иванова. Кое-кто из вышестоящих уже начал, как казалось Керчеву, разочаровываться в нём и задумываться о том, что Иванов – вариант получше. Как минимум проверенный и отработанный годами… Значит, нужно что-то грандиозное. Что-то такое, что заставит искрить и бурлить весь Новоградск от мала до велика, от бедных до богатых! Такое событие или даже события, что не оставят равнодушным никого… Такая идея у Керчева была. И он собирался реализовать её, несмотря на все риски и опасности для своей кандидатуры на выборах. Во что бы то ни стало. Нужен лишь подходящий кандидат и небольшая доля везения – и тогда у Керчева будет ни с кем не сравнимая поддержка населения и полностью развязанные руки в борьбе за должность начальника полиции.

Глава 2

Четверг, 3 дня до…Утро

– Вставай! Ну же, поднимайся, кому говорят, тюлень грёбаный! – раздался громкий окрик, за ним последовал тяжёлый пинок в район рёбер.

Стерев струйку слюны, стекавшую по щеке, полненький юнец вскочил на ноги, едва не упав вновь от головокружения. Под ногами брякнули разбросанные по полу стеклянные бутылки и железные банки преимущественно из-под дешёвых пива и водки. Перед глазами всё плыло, а голова трещала, потому он не сразу осознал, где находится. С потолка свисала одинокая, едва дававшая свет лампочка, тем не менее прекрасно освещавшая ободранные и исписанные обои на стенах. Из какой-то из соседних комнат, быть может, даже на другом этаже, грохотала музыка. Правда, сквозь пусть и почти что картонные, но всё же стены доносились скорее гулкие басы, в которых отсутствовали какая-либо мелодичность или ритм. В какой-то момент у него в голове пронеслась мысль о том, как бы хорошо было оказаться дома: в трёхэтажном особняке его родителей, всегда прибранном, даже лоснящемся от постоянной заботы уборщицы, уже более десяти лет работавшей у них. Кровать с пологом, две объёмные подушки, мягкая перина, в которой словно утопаешь… Почему же он здесь, а не там?..

– Нормально вчера покутили, скажи, Дим? – рядом с ним с грязного пожелтевшего матраса, едва разлепляя глаза и потирая тоже ушибленный пинком бок, поднялся долговязый рыжеволосый ровесник первого.

– Ага… Что-то мутит, блевать охота.

– Я тебе говорил, не пей пивчанского после водки… Ты ж градус понижал, дуралей.

Долговязый хотел сказать что-то ещё, но его прервал вошедший в этот момент в комнату бритоголовый плечистый парень в кожаной куртке. Холодным взглядом убийцы буквально просверливающий сильно разнившихся с ним по внешнему виду двоих задохликов. На его лице слева, от подбородка до лба, красовалась татуировка дракона.

– Вы, блин, лясы точить будете или уже раздуплитесь? Живот хоть втяни, свинья ты хренова. Как там тебя?

– Д-дим-ма, – заплетаясь языком, ответил полненький паренёк, стараясь и вправду втянуться, разровнять спину, отведя плечи, и выглядеть как-то более серьёзно.

– Неправильно. Свинья, и точка, сколько раз повторять можно, а?

Долговязый прыснул, едва не сложившись в три погибели. Дима искоса с обидой посмотрел на него.

– А тебе чё, смешно очень? Тебя как зовут, червь ты, мать твою? – переключил своё внимание бритоголовый.

– Андрей…

– Будешь Червь теперь. Собирайте свои манатки и на собрание топайте быстро, понятно?

– Д-да, к-кон-нечно… – поспешил ответить Дима.

Бритоголовый бросил на него уничижительный взгляд и вышел из комнаты, направляясь в следующую. Откуда тут же раздался его приказ кому-то подниматься, сопровождаемый глухим ударом берца.

Стремглав бросившись в небольшой туалет, Дима вывернул обе ручки крана – текла лишь холодная вода – и принялся умываться, стараясь привести себя в чувство. Пыхтя и фыркая, наконец он чуть прочистил свои мозги, чтобы вновь начать хотя бы более или менее управлять своим телом и в полной мере осознавать, кто он и где он.

– Как думаешь, нам разрешат сделать тату дракона? – спросил его Андрей, прислонившись плечом к косяку.

– Не знаю…

– Уже скоро как шесть месяцев мы в банде. А толку ноль, разве нет?

– Если тебе не нравится – уходи. Я чувствую, что моё место здесь, – нахмурившись, ответил толстяк.

– Не кипятись. Подвинься, дай мне тоже умыться.

Дима отошёл в сторонку. В его сознании пульсировал один вопрос, не дававший ему покоя. Сам он не мог дать на него ответ – обычно Андрей в их неразлучной дружбе принимал все важные решения, зачастую подталкивая всего стеснявшегося и боявшегося Диму как на интересные приключения, так и на глупости, о которых впоследствии тот очень и очень сильно жалел. Некоторые моменты снились ему в частых кошмарах, отчего Дима просыпался в холодном поту в диком приступе астмы. Например, буквально пару дней назад во сне он вновь вместе с Андреем разбивал витрину магазина в паре кварталов от родительского дома – после того случая на протяжении месяца изо дня в день Дима ждал, что вот-вот за ним придёт полиция. А тогда о его поступке узнают родители: мама будет смотреть на него наполненными слезами глазами, держась за слабое сердце, а отец с презрением отвернётся, не в силах себя заставить посмотреть на того выродка, что достался ему вместо сына.

Наблюдая за другом детства своими маленькими водянистыми глазками и поправляя жёсткие волосы, подстриженные абы как, он всё же решился спросить:

– Андрюх, вот ты как думаешь… Это… Тебе комфортно здесь?

– А? – закрывая кран, переспросил долговязый.

– Ну как ты вот думаешь, то, что мы здесь – это хорошо?

– Конечно. Ты же сам говоришь, что чувствуешь, что твоё место здесь. Вот и я, – отряхиваясь, словно собака, ответил ему Андрей и вышел из ванной, судорожно начав собираться. – Надевай кроссы, а то Колян вернётся, даст по щам нам.

– Я понимаю… – присев на краешек матраса и медленно натягивая свои найки, тем не менее продолжил Дима. – Все же вот, может, это… Уйти?

– Ты чего, с дуба рухнул? Чего ж твоё мнение-то так из одной степи в другую бросает, то одно, то другое. Определись уже, ну? Снова неудачниками быть, над которыми все угорают? Да и ты видел, сколько тут девчонок? И ещё каких… у-ух. Весь район знает, что у членов банды Дракона лучшие цыпочки. Я вот присмотрел себе… Кристина. Я тебе отвечаю – только получим татухи, она мне тут же даст. Отжарю её во всех позах и ракурсах, сечёшь?

– Я всё понимаю, но, Андрюх… какое-то у меня предчувствие…

– Предчувствие? Чё, у свинки жирок задрожал? – неожиданно в комнате вновь очутился бритоголовый.

– Н-нет… То есть…

– Да ла-а-а-а-дно тебе, расслабься. Тут все свои, – Коля подскочил к Диме и, захватив его шею в сгибе локтя, прижал к полу. – Соскочить решил, а? Свинюха?

– Я… Х-х… – захрипел Дима, чувствуя, как страх задохнуться наполняет его, перед глазами начало темнеть, а голова, казалось, вот-вот лопнет.

Андрей же стоял в стороне, потупив взгляд и перебирая пальцами низ своей толстовки. В какой-то момент он посмотрел на задыхающегося друга, казалось, что он вот-вот бросится Диме на помощь, но всё же он одёрнул себя и продолжил стоять у стеночки, словно ничего и не происходит.

– Всё, дыши, малец, – милосердно отпустил бритоголовый Диму. – Все боятся, только члены банды Дракона не имеют права показывать свой страх, усёк?

– Х-д-д… да… – просипел Дима, сидя на полу и жадно хватая ртом воздух.

– Молодчик. А если нервы всё же шалят, зырь, чё есть, – из кармана Колян достал пакетик с порошком и помахал перед лицом Димы. – Нюхнёшь пару грамм – и как новенький. Только уверенный в себе, а не вот это вот дерьмо, что сейчас сидит на полу перед моими глазами. За косарь, так и быть, по доброте душевной отсыплю дозу.

– Н-нет… спасибо, – испуганно следя глазами за пакетиком, ответил Дима.

– А тебе нужно?.. Как там тебя, Червь, что ли, не? – кивнул Коля в сторону теперь уже Андрея.

– Гы-гы, – услужливо хихикнул долговязый. – С удовольствием бы, да бабла нет. Как появится, обращусь, спасибо, Колян.

– Окей. На первом этаже через пять минут. Придётся за вами, ублюдками, вновь подниматься – пеняйте на себя. И двух дебилов из соседней комнаты с собой прихватите, тоже никак не поднимутся.

Спустя даже три минуты Дима и Андрей, запыхавшиеся и с красными лицами, уже стояли на первом этаже. Некогда в этом здании размещался хоть и не самый лучший, но всё же трёхзвёздочный отель. Довольно популярный в городе благодаря возможности не только посуточной, но и почасовой оплаты. Собрание банды Дракона проводилось в месте, где некогда был расположен ресепшен. Обширное пространство теперь пустовало: все стулья, диванчики и банкетки были либо распроданы, либо растащены жителями округи; стойка регистрации почти полностью разбита, и по полу раскиданы как её остатки, так и различный мусор от фантиков до шприцов. Освещалось всё это парой лампочек, хаотично ввинченных в цоколи, утопленные в посеревший навесной потолок, – как знал Дима, банде Дракона повезло с каким-то электриком, который сумел подключиться к электросети одного из соседних домов.

Теперь здесь тусовалась совершенно разношёрстная толпа. В большинстве своём молодые, но что-то ещё общее выделить было сложно, тут встречались всякие: от явно совсем законченных наркоманов в грязных потёртых обносках, с лиловыми синяками под глазами и взглядом, уходившим куда-то в соседнее измерение, до людей, выглядевших вполне ухоженно и даже вполне респектабельно. Впрочем, было кое-что, что объединяло большую часть собравшихся: нанесённая татуировка дракона на лице. Молодые парни и девушки, они думали, что нашли себя, своё призвание, находясь в этой заброшке, чувствуя себя членами грозной банды… Сколько из них будут жалеть об упущенных лучших годах жизни? Находить себе оправдания, стараться уберечь от такой же судьбы своих детей.

Сквозь стоявших полукругом людей, расталкивая попавшихся ему на пути в центр, к небольшому возвышению – где некогда стоял громоздкий чёрный рояль, звучавший лишь изредка даже в лучшие дни отеля, – продирался бритоголовый Коля, закусывая в зубах самую настоящую кубинскую сигару. Появление предводителя вызвало в собравшейся толпе гул одобрения у всех – практически пятидесяти человек.

– Привет, братья и сёстры! – хриплым тяжёлым басом теперь пытался ораторствовать бритоголовый, напрягая все доступные ему силы своих голосовых связок. – Я разбудил вас с утра пораньше, потому что мы должны сегодня определиться! Банда ли мы Дракона или нулёвые сосунки, изображающие из себя типа бандюганов. Вчера эти подонки-полицаи схватили Тёмного и Сиплого. Прямо, блин, на нашей сраной улице. Они решили, что они вновь цари и боги… но хрен там! Чё молчите, не верите? Эй, Вован, поднимись-ка ко мне.

Из толпы выскользнул тонкий высокий паренёк лет двадцати, сгорбленный и весь какой-то зажатый. На нём была надета длинная, почти по колено, чёрная толстовка с потрескавшимся принтом. У Димы он вызвал ассоциацию со скользким угрём, особенно эти бегающие глазки, которые боялись даже остановиться на бритоголовом. Правда, и сам Дима никогда не мог заставить себя задержать взгляд на Коле, зачастую рассматривая свои кроссовки при разговоре с ним один на один. Не без зависти Дима отметил, что на рябом лице паренька красовалась та самая татуировка дракона, о которой они так давно мечтали с Андреем.

– Вован изо всех сил пытался остановить тех полицейских тварей, которые утащили Тёмного и Сиплого. Да, Вован? – обратился к нему Коля, когда парень опасливо поднялся на помост.

В ответ Вова неуверенно кивнул. Но столь размашисто, что Диме в какой-то момент показалось, что тонкая шея сейчас просто-напросто порвётся. Только тут он заметил интересный контраст: несмотря на всю худобу Вовы, он обладал большими, даже чуть висящими щеками, которые довольно забавно заколыхались при утвердительном кивке.

– Наши парни не слышат, Вов.

– Да, – прошепелявил тогда парень, бросив взгляд на собравшихся.

– Красава, Вован. Так вот, – продолжил бритоголовый, то ли успокаивающим жестом погладив по плечу Вову, то ли сталкивая его с помоста – в любом случае, тот покорно сошёл, – помимо этого наш братан пообещал им, что мы отомстим. А что это означает?!

– Дракон бросил вызов! – гаркнуло несколько человек, преимущественно из первого ряда.

– Да! Именно, чёрт возьми! А раз Дракон бросил вызов, значит, Дракон сдержит своё слово, верно, парни?!

Теперь раздалось одобрительное радостное улюлюканье множества голосов, усиливающихся эхом высоких потолков бывшего ресепшена отеля. Ведомый толпой и ощущающий благодаря ней какой-то жгучий внутренний подъём, Дима тоже закричал, после чего бросил полный огня взгляд на друга. Андрей же стоял молча, стиснув зубы, скрестив руки на груди и нахмурившись. На долю секунды Дима задумался о причинах такого настроения у друга, но тут же вновь обратил всё своё внимание на бритоголового, сразу же заворожившего его. Дима слушал и слышал лишь его, был согласен с каждым его словом и готов был пойти хоть на смерть. С самого детства он искал кого-то сильного, за кем после ходил, как хвостик, исполняя его любую прихоть и желание. Видимо, эта черта характера развилась до слепого почитания некоего «сильного», возведённого сознанием в кумира.

– Что ж, сегодня очередной патруль, разумеется, заглянет к нам на огонёк. Они думают, что это их территория, – Коля расплылся в улыбке, выдерживая драматическую паузу. Кто-то в толпе подобострастно хохотнул, что было больше похоже даже на хрюк, чем на смех. – А вот хрен там! Мы покажем им, что это наш район. Наш! И точка! Берите биты, ножи, цепи – что угодно. Один наш очень хороший друг много чего подогнал полезного. И когда я крикну «Месть банды Дракона», вы должны будете сделать всё ради того, чтобы разорвать на части этих придурков. У нас есть время до полудня, готовьтесь. И передайте остальным нашим. За банду Дракона!

И Дима кричал вместе со всеми, его кровь кипела, а руки чесались избить полицейских до смерти. Он даже мечтал о том, чтобы в эту секунду патруль забрёл в заброшенное здание отеля – тогда у него была бы прекрасная возможность выместить на них всю свою бурлящую ненависть. И вдруг внезапно за всей этой непонятно откуда взявшейся кровожадностью и желанием крови возникло что-то другое. Что-то сбивающее с толку, отрезвляющее… Страх. Что, если кто-то узнает о том, в чём Дима намеревался участвовать и что сделать? И что будет, когда эта история дойдёт до ушей его родителей?..

Поникший, Дима поплёлся за Андреем. Толпа расходилась, намереваясь растаять в коридорах бывшего отеля, но Андрей направился не вглубь здания, а к выходу. Дима осознал это лишь тогда, когда они оба очутились на улице. Поднимая с тротуара и дороги в воздух пыль и фантики и закручиваясь, улицы Новоградска продувал ледяной весенний ветер. А солнце едва грело, спрятавшись за клубившимися на небе серыми облаками. Дима поёжился, осознав, что вышел в одной футболке, и спрятал руки в карманы джинсов, попытавшись хотя бы так чуть согреться.

– Андрюх, я это… забыл толстовку там, – обратился к другу Дима.

– А, хорошо. Иди тогда туда. А я скоро вернусь, – как-то потерянно ответил ему Андрей.

– Понял. Буду ждать тогда.

– Да… да. Хорошо.

Ответив, Андрей быстрым шагом понёсся по тротуару, скрывшись от глаз Димы за первым же поворотом. После этого Дима, достав из кармана ингалятор начинавшими слегка подрагивать руками, вдохнул из него спасительный от приступа астмы аэрозоль и поплёлся обратно в отель, чувствуя себя, как, впрочем, и обычно, столь одиноким и брошенным всеми.

Глава 3

Четверг, 3 дня до…

С очередным незнакомым мне напарником, чей голос я, кажется, никогда раньше не слышал, мы приступили к выполнению задачи патрулирования. Снова эти улицы… Обыкновенно грязные, пыльные, серые, они наводили на меня тоску и уныние. И сегодня оставались такими же, но в этот раз я шёл весь в напряжении, следя за движением каждого из людей, что шли нам навстречу или стояли группками, что-то обсуждали меж собой или же неотрывно залипали в смартфоны. Кто из них может оказаться из той банды чокнутых, что наносят идиотские татуировки кривых и несуразных недодраконов себе на лицо? Быть может, в их иерархии эту отметину необходимо заполучить, из-за чего идентифицировать потенциального съехавшего чудика не представляется возможным. И тогда убийство полицейских, да ещё после вчерашней суматохи, наверняка привлечёт их, как пчёл влечёт мёд, а мух – говно… Ещё и эти чёртовы скафандры, в которых мы схожи с черепашками. Только те носят с собой свой дом, а мы – грёбаный доспех ради призрачной надежды на хоть какую-то защиту, из которой, если что пойдёт не так, нас будут выковыривать с особым удовольствием.

Я отвлёкся на наблюдавшую за нами с напарником исподлобья группку из трёх подростков и в итоге столкнулся плечами с прохожим. Чуть выше меня ростом и объёмнее в плечах, с пирсингом по всему лицу, в том числе с кольцом в носу и тоннелями в ушах, изрисованный татуировками, с зелёным ирокезом вместо причёски, он остановился и с ненавистью смотрел прямо на меня. Инстинктивно моя рука схватилась за телескопическую дубинку-электрошокер. В случае чего я был готов сорвать её с пояса и обезвредить первого агрессивно настроенного.

– Арестуем его? – услышал я голос в наушнике своего напарника.

– На всякий случай будь наготове… – ответил я, не сводя взгляда с парня.

Внезапно напряжение на его лице испарилось, оно приобрело даже какое-то дружелюбное выражение. Он сделал шаг назад и сказал мне то, что я совершенно не ожидал услышать, особенно на Калининской улице:

– Сорян, брат.

После чего отвернулся и пошёл дальше по своим делам, пока я оставался стоять в той же позе на изготовку, весь на взводе и едва справляющийся теперь с дыханием, сбившимся от ударившего в кровь адреналина.

– Ты чего-то нервный. Всё в порядке? – спросил у меня напарник, вглядываясь мне в глаза сквозь узкие щёлки балаклавы. Забрало шлема я пока что опускать не стал, чтобы оно не мешало следить за людьми вокруг нас на этой треклятой улице.

– Есть немного, – признался я. – Ненавижу этот сектор патрулирования. Калининская, Вышекаменская и Пионерская – прямо бермудский, мать его, треугольник.

– Да ладно тебе. Я на подобные секторы смотрю скорее с точки зрения того, что если начнётся заварушка какая, то можно применять всё, что есть. Весь доступный арсенал. Никто слова не скажет против, только похвалят. Что живым сумел выбраться, – сказав это, мой напарник рассмеялся. Чёрт возьми, неужели мне дважды подряд попадаются не только эти грёбаные улицы, но ещё и съехавшие по фазе напарники… Но последовавшие слова чуть меня приободрили. – Шучу я. Юмор помогает расслабиться. А когда ты напряжён, то теряешь ресурсы организма и внимательность притупляется. Лишних ресурсов же нет на самом деле. А так стрёмновато здесь, соглашусь. Но скажи спасибо ещё, что по таким секторам не шлют патрулировать ночью. Вот это была бы чистая смерть.

– Согласен…

– Надеюсь, скоро всё изменится. Я в том плане, что к нам, полицейским, начнут относиться хотя бы нормально. Я уж молчу про уважение, как к всё же защитникам и охранникам правопорядка. Потому буду за Керчева голосовать, это прямо сто процентов. Только этот мужик сможет разрулить эту проблему, поверь. А ты как считаешь?

– Наверное, тоже за него буду. Но скорее не потому, что верю, что он какой-то сверхособенный спаситель. А потому, что Иванов ничего показать не сумел, пора и честь знать, – искренне ответил я. – Выберу меньшее из двух зол, так сказать.

– Тут ты прав, даже не поспоришь. Эх, вот было время, когда полицию по-настоящему уважали. Никаких этих масок, балаклав… наоборот, нагрудные жетоны, да ещё такие, чтобы читались. И, наоборот, даже правило же было, что нужно представиться. Вот как, а? Жили же, ещё и дел воротили, а не убивали полицейских. А мы… ё-моё, я тут за девчонкой приударил, она тоже из «Офиса», я на автобусной остановке подкатил. И сказать ей не могу, похвастаться, что работа у меня клёвая, а не просто типа клерк я, который жопу от стула весь день оторвать не может.

– Понимаю, – кивнул я.

– Мы, кстати, вроде раньше в паре не работали, не?

– Мне кажется, что не.

– И мне вот. Так о чём это я? А-а, о былом… хотел бы я в те года попасть. В прошлое переместиться то есть, – мечтательно протянул мой напарник, а затем пропел весёлым голосом: – Раньше были времена, а теперь – моменты… Даже кошка у кота просит алименты.

– А тебе как, есть тридцатка? – искренне поинтересовался я у напарника, несмотря на свою нелюбовь сближаться с людьми. Конечно, время для пустых разговоров было выбрано не самое наилучшее, но я почему-то начал проникаться к нему дружескими чувствами.

– Тридцать лет то есть?

– Ага.

– Чуть поменьше, – расплывчато ответил напарник.

– Тогда понимаю. Я просто жил в то время, о котором ты говоришь. Хоть и подростком был. Не волнуйся, дедовских нотаций на три часа заводить не собираюсь. Просто надо признаться, что полицейская структура в России в принципе сама довела ситуацию до того абсурда, что сегодня царит.

– В смысле?

– В самом что ни на есть прямом. Уровень жизни падал, люди черствели и словно обезумели. Особенно после временного завершения пандемии. А полиция не забывала ещё и отличаться: тогда, несмотря на начинавшуюся во всей стране цензуру, из каждого чайника и утюга лилась информация о пытках в тюрьмах, что позже подтвердилось, но преступников никак не наказывали. Они словно сквозь землю проваливались, появлялись заявления о том, что, дескать, ничего не найдено, ничего не доказано. А если какие отстранения и были, то через недолгое время фамилии выплывали на новых должностях, иногда даже и повыше. Хотя казалось бы, какого хрена… – я подавил желание от распиравшего меня негодования импульсивно махнуть рукой и только чуть ей дёрнул. – Были и подставы людей, по типу подброса наркотиков, ложные свидетельства. А уж как аукнулись мне и моей семье митинги оппозиции, которые с особой жёсткостью и даже жестокостью разгонялись… Мне в школе досталось крепко, так как отец полицейским работал. Следаком, правда, но кого это волновало, – я горько усмехнулся, провожая взглядом проходящую мимо очередную фигуру, которая не отлипала от экрана гаджета. – При этом он сам придерживался либеральных взглядов, потому… неважно. Забавно то, что в те же годы, когда полицию на самом деле боялись, появилась мода на инкогнито. Когда наши не только удостоверения не показывали, но и закрывали жетоны и любые иные опознавательные знаки. Может, тогда эта идея и зародилась, только вылилась в сам видишь что.

– Да ладно… я что-то слышал, но как-то обрывками. Неужели настолько комплексный звездец был?

– Это я ещё кратко, поверь. Помню, очень распространена шутка была, что вроде когда видишь полицейского за границей – где-нибудь в Европе или Америке, – то чувствуешь себя в безопасности. А когда в России, то думаешь лишь о том, чтобы не прицепился он к тебе и не начал шмонать. Короче говоря, качнулся в то время маятник в сторону силовых структур и всеобщего страха перед ними, а теперь вот в другую грань полетел, зараза. Никогда, блин, на золотой середине не остановится… либо одна крайность, либо другая. Третьего не дано.

– Да, наверное, сейчас по-другому всё будет. Всё же время теперь цивилизованное, не то что тогда…

Я подумал о том, что и в мои молодые годы казалось, что мир уже не тот, что в Средние века или даже в двадцатом веке. Что человечество выросло, окрепло. Теплилась надежда, что правительства стран научились не строить из себя обидчивых подростков, чьё единственное решение конфликта – это метод «дубинки» и «отбирания игрушек», то есть санкций. Но всё это трещало по швам, оголялись изъяны человеческой природы. Если отсутствовал зримый конфликт, на поверхность вылезали различные пласты общества, строившие из себя жертв всех вокруг. Зачастую основывавшие свои обиды на примерах притеснения и унижения их предков лет эдак двадцать или даже более назад. И что самое интересное – многие из тех, кого называли угнетателями, мерзавцами, расистами, ублюдками (а их было большинство), не пытались препятствовать оголтело орущим меньшинствам, а наоборот, оказывали им поддержку, спешили непонятно за что извиняться и каяться… По всей видимости, человеческий мир не умеет жить без потрясений. Людям всё время нужны какие-то проблемы, которые они принимаются остервенело решать, бросая все мыслимые и немыслимые ресурсы, нужен адреналин… Чего только стоит феномен, поразивший меня в начале двадцатых годов нашего века: я где-то прочёл, что в году в 2019-м Финляндия стала первой страной в «Докладе о мировом счастье», заняла то же место в различных рейтингах по экономике, образованию, благосостоянию населения, доходам. То есть обладала лучшими показателями «счастья», такими, как: свобода, здравоохранение, доход, государственное управление и тому подобные. И всё это уживалось с одним из самых высоких уровней самоубийств в мире… Не просто же так в литературе и кино скандинавские детективы, триллеры и хорроры считались самыми мрачными, нуарными, тягучими, оставляющими после себя какое-то гнетущее тяжёлое чувство… Заинтересовавшись этим феноменом, я помню, как бросился обсуждать его с отцом. Тогда мы откопали целые психологические исследования на тему того, что количество самоубийств прямо пропорционально зависит от удовлетворённости населения жизнью. И ведь на самом деле: в истории полно примеров, как люди выживали в тяжелейших условиях войн и голода, выкарабкивались как могли, зачастую годами балансируя на грани жизни и смерти. По всей видимости, в нашей психологии заложена некая аксиома: «Есть проблема – лезь из кожи, но решай, если же проблемы нет – выдумай её себе, тем самым закопав себя, и под самый конец свались в отчаяние».

Разумеется, я не стал делиться с напарником своими мыслями. Лишь ограничился коротким «наверное» и многозначительно пожал плечами. Зачем я буду разрушать в парне этот искренний, хоть и наивный оптимизм – в какой-то момент всё это и так разобьётся о жёсткие скалы реальности.

Я опустил забрало шлема, за которым чувствовал себя как-то уютнее. Прошёл целый час патрулирования, а мы с напарником были всё ещё не только живы, но даже целы и невредимы. В какой-то момент я осознал, что не столь пристально вглядываюсь в лица встречающихся нам на пути людей. Конечно, потеря бдительности была не очень хорошим действием с моей стороны. Но и с напарником я не мог не согласиться относительно банальной усталости, которая росла во мне с геометрической прогрессией при пустой растрате ресурсов организма. Да и напарник, хоть и был излишне болтливым, а иногда и даже бесяще оптимистичным, но всё же его с лёгкостью можно было охарактеризовать как вполне хорошего компанейского парня. Да и если быть совсем уж честным, наблюдать из-за забрала шлема мрачные, вечно чем-то озабоченные хмурые лица офисных клерков наводило не меньшую тоску, чем опухшие покрасневшие морды совсем уж закостенелых пьянчуг, наркоманов и просто людей, которые никак не хотели улучшать свой образ жизни. Счастливы ли они? О такой жизни мечтали они в детстве, смотря приключенческие фильмы или читая книги с яркими волшебными мирами? В какой момент озарявшая лицо ребёнка улыбка стёрлась, оставив лишь несчастливо сжатые опущенные краешки губ… Неужели и я со стороны выгляжу так, что от одного взгляда на меня возможно превратиться из оптимиста в пессимиста? Я вспомнил своё отражение в окнах автобусов и электробусов по вечерам и утрам рабочих дней… Нахмуренные брови, сжатая челюсть, грозный холодный взгляд. В такие моменты лишь мысль о ждущих меня вечером дома Лизе и Наташе теплилась в сердце, поддерживая во мне жизненные силы – но окружавшие меня люди ведь об этом не знали. Для них я был тем же ничем не выделявшимся серым унылым лицом, как и все остальные незнакомцы.

Благодаря ярким лучам весеннего солнца, наконец выползшего из-за бесконечных облаков и туч, улицы Новоградска словно оживали и уже не столь сильно мозолили глаз своей протухшестью и гнилью. Конечно, в жилых кварталах для бедных, проще говоря, «муравейниках», всё так же не было ничего хорошего. И всё же даже на душе стало как-то легче, свободнее, что ли. Я задумался над тем, что в Новоградске не хватало столь привычных даже на окраинах Москвы перелётных птиц, которые провожали зиму своим мелодичным треском и щебетом. Интересно, почему из птиц я видел на скамейках, парапетах зданий и фонарных столбах лишь обыкновенных голубей?..

– Внимание, потенциальная опасность на двенадцать часов, – внезапно выдернул меня из размышлений напарник. Я не ожидал услышать от него столь чёткого, ясного и профессионального формирования информации.

– Принял.

Я внимательно посмотрел вперёд. Благодаря выстроенным по прямой домам то, что происходило дальше по улице, проглядывалось довольно легко. А было там вот что: через три квартала, как раз там, если я не ошибаюсь, где Вышекаменская улица перекрещивалась с Калининской, я разглядел набравшуюся на тротуаре толпу.

– Есть какое-то странное движение. Использую на всякий случай бинокль, – оповестил я напарника.

– Принял, сейчас тоже посмотрю.

Передвинувшись к краю бордюра, тем самым дистанцируясь от прохожих, мы с напарником достали бинокли и, приподняв забрала шлемов, чтобы не мешались, теперь всматривались каждый в свой бинокль, настраивая оптику.

– Не к добру это… – почти сразу же озвучил мои мысли напарник.

Я не мог с ним не согласиться. Занимая всю ширину тротуара, стояло человек двадцать-тридцать. Похоже было, что они о чём-то общаются, разбившись на группки поменьше. Всё это выглядело странно, учитывая как-никак действовавший запрет на собрание более десяти человек – сохранявшийся, хоть и чуть смягчённый с «не более трёх человек» после многочисленных протестов оппозиции больше двадцати лет назад. Но какого-либо оружия, разглядывая толпу людей в бинокль, я не наблюдал.

– Придётся идти дальше, – ничего не выражавшим голосом заметил я.

– Может, вызовем подкрепление сразу?

– Они пошлют нас на хрен. Может, там вход в клуб какой или какие-то локальные разборки, но только словесные. Пока что. Оружия никакого нет, агрессии по отношению к нам тоже.

– А закон «О собраниях, митингах и шествиях»? – с надеждой предположил напарник.

– Можешь попробовать, конечно. Но результат будет тот же. Сам знаешь: строгость наших законов компенсируется необязательностью их исполнения. А на этот закон всем пока что плевать, несмотря на то что сейчас какие-то небольшие волнения в Москве. Вот если бы эта группа стояла с плакатами, призывающими к каким-то политическим действиям… Было бы спокойнее, если честно, да и для диспетчера был бы аргумент.

– Ладно, что делать. Долг зовёт, придётся мимо них пройти. С высоко поднятой головой, ё-моё. На всякий случай поддерживаем полную готовность: снимаю с предохранителя электрошокер и пистолет. Согласен?

– Угу.

В сознании пульсировали слова того татуированного дрыща, обещавшего, что банда Дракона отомстит сегодняшнему патрулю полиции. Неужели это то самое? Но среди тех, кто стоял к нам лицом, я не увидел ни одной грёбаной татуировки. Почему-то мне вспомнился и полный волнения взгляд Лизы, когда я уходил из дома утром… Я попытался отбросить все эти разъедающие нервы мысли. Нужно было сконцентрироваться на деле, дрожь в руках мне точно не поможет.

Медленно, но верно мы приближались к этой толпе. Казалось, что ей в большинстве своём нет до нас никакого дела. Даже те, кто стоял к нам лицом или, бросив взгляд вдоль улицы, замечали нас, судя по всему, не проявляли никакого интереса к нашему появлению. Всё было как обычно. Это слегка успокаивало.

Сто метров, шестьдесят, сорок… И всё так же плевать. Правда, у одного или двух я успел мельком увидеть татуировку дракона, но эта банда в последнее время дико популярна в этом секторе, потому это было неудивительно. Двадцать метров…

– Ну что, либо пан, либо пропал? – услышал я напряжённый голос напарника, донёсшийся словно откуда-то издалека.

– Главное – просто проходим мимо. Не думаю, что нам стоит вмешиваться, раз нет ни драки, ни оружия.

– Согласен.

Десять метров. И вот мы уже проходили крайних людей из этой толпы. Они просто общались меж собой, кидая теперь, правда, косые взгляды в нашу сторону. Но опять же, это вполне обыкновенная и ожидаемая реакция на этой улице в отношении полицейского патруля.

– Нет, всё же Керчев молодчина… – прошептал в микрофон напарник.

– Угу.

– Он разрулит всю эту дребедень с отношением к нам как каким-то тварям и гадинам.

– Угу, – повторил я, стараясь не отвлекаться и сохранять концентрацию.

– Как будто это мы мрази, а не грабители, насильники и убийцы.

– Угу.

Он никак не мог успокоиться, всё бормоча и бормоча о том, что всё же Керчев – наш единственный спаситель. По всей видимости, его обыкновенная разговорчивость переросла из-за нервного напряжения в самую настоящую раздражающую болтливость. Я лишь угукал в ответ и думал, когда же он, чёрт возьми, заткнётся, так как его голос в ушах мешал мне сосредоточиться. А волнение тем временем усиливалось, вот-вот казалось, что кто-то из толпы нанесёт удар в спину или собьёт с ног…

Но вот толпа начала редеть, мы вышли к её другому краю. Живые и невредимые. Ещё несколько секунд, и мы уже идём дальше по обыкновенной улице, где мимо нас идут самые обыкновенные прохожие, спешащие по своим делам. Лишь теперь я почувствовал, что, несмотря на всю систему кондиционирования тяжёлого костюма, по моей спине стекает холодный пот, из-за которого к ней неприятно прилипает футболка. Я старался не слишком часто оглядываться, чтобы не давать оставшейся позади толпе какого-либо повода для «взрыва». Конечно, среди неё я насчитал ровно семь человек с татуировкой, быть может, их было больше, просто они не поворачивались, но всё же это окончательно позволило мне выдохнуть, осознавая, что конкретно сейчас у нас проблем возникнуть не должно. Правда, кто мог нам гарантировать это в дальнейшем? Даже в течение ближайших пары секунд… А до окончания патрулирования оставалось ещё два с небольшим часа. Произойти могло многое.

– Фу-у-х… – произнёс напарник, выдыхая. И затем уже счастливым голосом добавил: – Неплохо так бодрит, да? А как ты…

Его голос в мгновение прервался, и в шлеме я слышал теперь булькающий звук, от которого волосы по всему телу встали дыбом. На одном лишь животном инстинкте я упал на правое колено – по шлему проскользнуло что-то твёрдое с неприятным металлическим скрежетом. В ответ я со всей силы ударил кулаком в бок колена, метя в сустав стоявшему рядом человеку, который сразу же упал, крича от боли. На левой стороне его лица красовалась треклятая татуировка дракона.

Время словно замедлилось. Бросив взгляд на напарника, я заметил, что из стыка шлема с грудной пластиной торчал нож, с рукояти которого вытекала теперь уже слабыми импульсами алая кровь. Судя по уже утихшим звукам, напарник был мёртв. И следующей была моя очередь. Тот, кто нанёс удар ножом, упоённый кровью, бросился на меня. Но я уже выхватывал пистолет и, переведя его в режим стрельбы боевыми патронами, без лишних колебаний выстрелил ублюдку в лицо. По протоколу действий в критических ситуациях в случае смерти напарника разрешалось использовать любые средства для выживания. Решение было принято сразу же – я не собирался колебаться, тем самым подставляя свою жизнь. Моей обязанностью было вернуться вечером к дочери и жене, которые ждали меня и надеялись, что я буду целым и невредимым. Я не имел права подвести их.

Тем временем со всех сторон на меня бежали люди, у многих из которых в руках были куски арматур, ломы, цепи и ножи. Раздалось даже несколько выстрелов из пневматики, но пули просто-напросто отрикошетили от защитных пластин и шлема, не нанеся мне никакого урона.

– Вызываю подкрепление, срочно! Убит полицейский. Калининская, мать её, улица! – прокричал я, нажав на запястье кнопку вызова диспетчера.

Затем вырвал с пояса светошумовую гранату и бросил её в сторону бегущих на меня с оружием в руках людей. Сделал три выстрела из пистолета по тем, кто был ко мне ближе всего. Одному успел всадить пулю в шею, когда он уже замахивался красным пожарным топором. Следующей в ход пошла дымовая шашка. Бросив её себе под ноги, я рванул на проезжую часть, стараясь одновременно с этим не попасть под колёса проносящихся машин. Словно загнанный в угол зверь, я готов был рвать и метать, но выжить любой ценой. На удивление я не чувствовал ни паники, ни страха, ни боли. Все мои эмоции исчезли куда-то, осталось лишь чистое сознание и мерно колотящееся в груди сердце. Первая цель любого животного – выжить, и я целиком теперь посвятил себя этой цели.

Ответ диспетчера я не расслышал, так как он пришёлся на взрыв гранаты. Потому, вновь нажав на кнопку, я оповестил его ещё раз о том, что ситуация критичнее некуда и что я движусь в сторону центра города. Тем самым я хотел уйти из столь опасного сектора, который вмиг взорвался в намерении меня убить. Пистолет в левую руку, телескопическая дубинка-шокер – в правую. Преследователи с той стороны улицы также бросились через проезжую часть. Один из прохожих, то ли тоже участник, то ли просто очередной шизик (хотя они все были едины), попытался остановить меня, за что получил ударом дубинки в район челюсти и тут же упал как подкошенный.

По правую руку я заметил какой-то узкий переулок. Закрыв поворот в него дымовой шашкой, бросился туда, стараясь не сбиться с курса. Но мне не повезло – он изгибался, возвращаясь вновь на Калининскую, где меня ждала желавшая разорвать меня на части банда Дракона и её приспешники. Взвесив все «за» и «против», я всё же побоялся затаиваться в переулке – если обнаружат, мне точно настанет конец. А подкрепление бы наверняка пробежало мимо. Потому я вновь вышел на Калининскую, где меня сразу же заметили. Патроны необходимо было беречь, потому я старался стрелять лишь тогда, когда очередному преследователю оставались до меня считаные метры. Иначе меня могли бы сбить с ног. Так же я побаивался и тех, кто попадался мне навстречу. Держась бордюра, я нещадно бил шокером или дубинкой наотмашь тех, кто не прижимался к стене дома, тянущейся по другую сторону тротуара.

И всё же толпа нагоняла. В тяжёлом скафандре, защищавшем меня от ударов и пуль, я бежал сильно медленнее, да и расходовал силы много быстрее. Теперь я чувствовал металлический запах крови в носу и тошнотворный комок в горле, но старался держать дыхание ровным, делая вдох-выдох по счёту, как нас учили на многочисленных тренировках. Чёрт возьми, если бы я только знал, в какую жопу я попаду, то ходил бы только на беговые, забивая на все силовые, тренировки по стрельбе и даже столь любимый мною настольный теннис. Я усмехнулся этой мысли: «если бы да кабы». Оглянувшись, успел вовремя заметить, как один из догонявших, судя по всему, собирался прыгнуть на меня, чтобы остановить. Я резко соскочил на проезжую часть, и этот недоумок грохнулся на асфальт, как мешок, набитый дерьмом вместо мозгов, – что вполне соответствовало действительности. Я надеялся, что он как минимум сбил себе коленные чашечки, а лучше переломал все кости.

Ещё одна светошумовая граната – последняя, – за ней дымовая. И я вновь бежал через потоки машин на другую сторону улицы. Это был мой единственный шанс: петлять зигзагами, как заяц, удирающий от охотничьих собак, запутывая следы. Я уже почти добрался обратно, до той стороны улицы, где всё начиналось, как вдруг незадачливый водитель со свистом тормозов и следами шин на асфальте, видимо, заметивший меня в последний момент, потерял управление и по касательной слегка задел меня, сбив с ног.

– Проклятье! – чертыхнулся я, с трудом поднимаясь и чувствуя саднящую боль в правом бедре, которое встретилось с дверью машины.

Чуть отдышавшись, я уже собирался вновь побежать, пусть и хромая, как один из преследователей навалился на меня всем телом, пытаясь прижать к земле. Я успел извернуться и вместо падения на живот грохнулся на спину, теперь пластинами на запястьях пытаясь отбивать лезвие его ножа, которым он метил мне прямо в шею. И несколько раз скользнул по краю шлема. Прорычав что-то невразумительное, я смог двинуть кулаком в перчатке с железными, наподобие кастета, вставками ублюдку в кадык. Добивать его не было ни сил, ни желания. Я вновь попытался подняться, но на меня навалилась ещё одна сволочь. В чёрной толстовке, с выкрашенными в ярко-розовый патлами, хлипкая и хрупкая девчонка буквально впилась когтями в мою броню. На мгновение я даже замер, ошарашенный, – откуда в ней было столько ярости? Чего она хотела добиться, будучи вдвое или даже втрое легче и мельче меня? Есть ли ей вообще восемнадцать? Ударом наотмашь я отбросил её в сторону. Но потеря драгоценных секунд стоила того, что теперь на меня навалилось ещё двое ублюдков. Им удалось сбить меня с ног. Я попытался отползти, чтобы занять более удачную позицию, но у меня не вышло этого сделать – один из них был просто огромным, хоть и его массу составляли не мышцы, а жир, но, навалившись сверху, он, буквально используя чёртову гравитацию, не давал мне сдвинуться с места. Второй же, блондин в синей рубашке, теперь пытался стянуть с меня шлем, а очухавшаяся девчонка, которую я отбросил в сторону, утерев тыльной стороной руки капающую из носа и разбитой губы кровь, занесла над моей головой металлическую трубу. Их план был предельно ясен: размозжить мою голову. Но ушибы и усталость начали сказываться… Силы покидали меня. Я извивался, брыкался, несколько раз мне удалось сбросить руки паренька в синей рубашке – но всё же в какой-то момент шлем предательски соскользнул с моей головы, делая меня совершенно беззащитным перед этой девушкой с розовыми волосами и арматурой в руках…

Воздух, наполненный запахом гниющих мусорок и потного тела парня, прижавшего меня к земле, ударил мне в нос. Неужели это конец? Я ещё старался как-то отбиваться, так просто сдаваться не собирался. Столько раз я выкручивался из, казалось, совершенно безвыходных ситуаций. Неужели удача оставила меня на этот раз? Мне вновь вспомнились испуганные глаза Лизы утром… Она что-то почувствовала? Что вечером её муж не вернётся к ней и дочери? В голове путались мысли и воспоминания: как счастливые, так и полные разочарования, горя, утраты. А ведь всё могло быть по-другому… Сколько в нашей жизни каких-то моментов, зачастую совершенно не зависящих от нас, которые тем не менее совершенно меняют наше будущее. Хотя надо признать, что любая мелочь, любое мгновение так или иначе воздействует на нас, нашу жизнь и жизнь тех, кто нас окружает, особенно на тех, кто нам дорог. Интересно, есть ли что-то там, после смерти? Или меня ждёт лишь пустота… Чёрт возьми, неужели я готов смириться…

– Открой его лицо, я хочу увидеть его и запомнить! – заверещала девчонка, и кто-то из удерживавших меня парней стянул с моей головы и балаклаву.

Внезапно раздался выстрел – девочка-подросток упала рядом со мной навзничь, железная труба со звоном, отскакивая, завертелась по плитке тротуара. Ещё выстрел – с меня соскользнул жирдяй, вопя как свинья и извиваясь от боли. Не медля ни секунды, я вскочил на ноги, лбом ударил в нос тому, который стянул с меня шлем, – раздался малоприятный хруст, говоривший о том, что я достиг цели, – и вырвал свою собственность обратно из его рук, после чего наконец закрыл своё лицо. Чёрт возьми, успел ли кто-то запомнить меня? По идее, нет, мы разбирались лишь с этими тремя, следующие преследователи остановились на расстоянии минимум тридцати метров, не зная, что делать дальше. Лишь один из нападавших всё ещё живой, хоть и серьёзно ранен. Мне придётся это сделать… Ради безопасности моей семьи, ведь он видел моё лицо вблизи. Подняв свой пистолет, я, вытянув руку, выстрелил в держащегося за разбитый нос паренька. Теперь все трое свидетелей мертвы.

Я повернулся в ту сторону, откуда раздавались выстрелы. Держа наготове пистолеты, двое полицейских в полной экипировке и в чёрных «скафандрах» двигались ко мне. Несколько раз они выстрелили чуть выше голов преследовавших меня психов, чтобы разогнать их. По всей видимости, моя удача всё же вновь не отвернулась от меня. Я наткнулся на патруль из соседнего сектора.

– Всё нормально? – спросил меня один из них.

– Да. За это вам спасибо, ребят.

– Своих не бросаем. Где напарник?

– Мёртв… – ответил я. Лишь теперь у меня в голове пронеслась мысль о том, что напарник мог быть ещё жив, когда я принялся спасаться сам. Чувство вины начало разъедать мои мозг и сердце, но я попытался спрятать его, задвинуть как можно глубже – сейчас не время, нельзя терять концентрацию.

– Надо убираться. На нас троих в таком количестве они бросаться не решатся, но, если толпа сейчас поднаберётся, мало не покажется, – констатировал второй полицейский. – Идти можешь?

– Так точно, – отчеканил я. Нога ныла и саднила в месте ушиба, но некритично, хотя к вечеру наверняка распухнет. После чего мы начали отходить. Я сразу же нажал на кнопку вызова диспетчера. – Диспетчер, приём, как слышно?

– Вас слышу, приём. Назовите ваш номер.

– Номер восемь-ноль-два-два-три-один. Сообщал минут десять назад о смерти напарника на Калининской.

– Да, обращение зафиксировано, к вам движется кавалерия.

– По моему местоположению – сколько нам нужно времени?

– Они близко, пара минут. Ожидайте.

– Понял, спасибо!

И действительно, спустя несколько минут из-за поворота выехала колонна полицейских бронеавтомобилей. Увидев её, мои даже самые храбрые и бравые преследователи бросились наутёк, бросая своё незамысловатое и близкое по духу к средневековому оружие и также оставляя тела тех, кому не повезло попасть под полицейские пули.

– Крепко потрепало? – спросил меня, судя по званию капитана, командир кавалерии.

– Живой – уже неплохо… На том спасибо, как говорится.

Мне не хотелось в эту минуту особо разговаривать ни с кем. Пусть даже и со своими спасителями, без которых сейчас я бы лежал на том треклятом тротуаре в луже крови и своих же мозгов, вытекающих из проломленной той психопаткой черепушки. От этой мысли меня пробила дрожь. Главное, что всё было позади. Единственное же, что волновало меня, – это стянутые с моей тупой головы шлем и балаклава. Как я мог позволить им сделать это?! Но, с другой стороны, кроме тех троих, которые теперь лежали мёртвые на асфальте, никто больше разглядеть меня не мог. Только если камеры… Но они все принадлежат полиции, частные охранные системы запрещены уже как лет пять. В любом случае наверняка я всё узнаю вечером, в одном из новостных репортажей… Стоит ли рассказывать жене о том, что это именно меня вновь вытаскивали из заварухи? Особенно если мы решили делать попытку с зачатием ребёнка, мало ли… Мне предстояло крепко поразмыслить над этим по пусти в «Офис», а также при заполнении очередной груды отчётов и объяснительных о произошедшем со мной и теперь уже мёртвым напарником.

Глава 4

Четверг, 3 дня до…День

Забежав в какой-то тёмный переулок, заваленный мусором и деревянными обломками шкафов и кроватей, Дима наконец остановился и, упёршись рукой в стену одной из многоэтажек, теперь блевал на небольшую, и без того вытоптанную и полную мусора клумбу. Он хотел бы убежать ещё дальше, но не мог больше: сердце бешено колотилось, во рту стоял привкус крови, а каждый вдох, казалось, совершенно не наполнял более лёгкие кислородом. Футболка липла к телу, по которому градом, крупными каплями стекал пот. Отбросив волосы с мокрого лба, Дима ударил себя по щекам, тем самым попытавшись привестись в чувство. Затем ещё раз и ещё. Но эта нехитрая экзекуция не помогала – перед глазами всё плыло и двоилось, а расшатанные нервы вызывали новые и новые позывы рвоты.

– Что же… Что же за… – прошептал испуганным голосом Дима, после чего вновь поддался рвотному позыву. Но теперь из него вышла лишь какая-то горькая тягучая слизь.

Смахнув остатки с губ, Дима сделал несколько шагов, прижимаясь, а вернее даже опираясь плечом о стену, затем повернулся к ней спиной и буквально сполз на землю, всё так же тяжело дыша. Не привыкшие к физическим нагрузкам мышцы ног теперь подрагивали – чтобы успокоить их, Дима подогнул ноги под себя и прижал их к земле.

– Что же я наделал…

Одна мысль о том, что о его участии в устроенной охоте на полицейских непременно узнают отец и мать, буквально сводила Диму с ума. Он закрыл глаза и сжался в комок. Ему так хотелось исчезнуть, испариться – всё что угодно, лишь бы не чувствовать того страха, что наполнял теперь каждую клеточку его тела. Как же будет больно матери и как же убедится в своём презрительном отношении к сыну отец…

– Чёртов Андрюха… Вот тварь! – ударив кулаком по асфальту, процедил сквозь зубы Дима. Боль отдалась в запястье, но он не обратил на неё никакого внимания. Закрыв руками лицо, он беззвучно рыдал, крупные слёзы стекали с его полных щёк и капали на сухой, весь в трещинах, асфальт.

Дима понимал, что, разумеется, проще всего было винить затащившего его в банду Дракона Андрея. Хоть и ненавидел его в этот момент. Но всё же Дима осознавал, что сам мечтал, да и до сих пор всё равно мечтает вступить в эту треклятую банду. А также не сумел заставить себя слинять, как сделал хитрый Андрюша… Диму буквально трясло от бессильной ярости. Ведь он не хотел утром идти на этот сбор банды на Калининскую улицу. Утром он спокойно себе сидел в небольшой кофейне неподалёку от дома, в которой помещалось всего четыре небольших круглых столика, пил безумно вкусный клубничный раф. И мерно стучал пальцами по клавиатуре своего ноутбука, набирая текст эротического романа, сюжет которого не покидал его голову уже как три месяца. Это была некая отдушина, даже гордость Димы. Конечно, впереди работы был непочатый край, ведь, перечитывая раз за разом текст, Дима нещадно выбрасывал, перекраивал и переписывал огромные его куски. Поначалу было тяжело: в кофейне Диме казалось, что другие посетители следят за ним, читают его текст с экрана ноутбука, даже несмотря на то что он всегда сидел спиной к монолитной стене с различными полочками с книгами и горшочками растений, но без единого стёклышка или зеркала. Но нигде в ином месте писать он не мог, ведь главная героиня его романа работала в этой самой кофейне. Чуть полноватая высокая блондинка с объёмным бюстом, скрываемым под элегантным чёрным фартуком с принтом эмблемы кофейни, и с кристально чистыми голубыми глазами, в которых Дима тонул, когда в очередной раз произносил едва послушным языком: «Раф с клубничным сиропом и тремя ложками сахара… Спасибо». Да и сама идея романа зародилась у Димы именно здесь, когда, допивая свой кофе, он украдкой посматривал на неё, представляя у себя в голове совершенно безумные истории о том, как он познакомится с ней, спасая тёмной ночью от напавших на неё посреди улицы бандитов… И как она отблагодарит его, чувственно и страстно, в подсобке, скрытой от глаз за барной стойкой. От одних этих мыслей у Димы перехватывало дыхание, ниже пояса всё сжималось – и текст сам собой рождался у него в голове, оставалось лишь набивать его пальцами на клавиатуре, заполняя строчку за строчкой в текстовом документе… И вот именно в эту идиллию, когда Дима завершал самую важную и горячую сцену своего эротического романа, в кофейню – зная, где искать своего незадачливого и не умеющего держать язык за зубами друга, – нагрянул Андрей. Ему хватило пяти минут, чтобы уговорить Диму пойти с ним, так как последний очень боялся, что объект его любви и желаний услышит что-нибудь о тех ужасных вещах, в которых он собирался участвовать. А Андрей, чувствуя это, говорил специально всё громче и открытее о цели сбора банды Дракона. Теперь Дима думал о том, что ещё тогда должен был удивиться поведению Андрея, ведь тот сбежал после собрания в отеле, проводимого Колей, а тут вдруг был ни с того ни с сего полон решимости… Но тогда он об этом не подумал, поверил другу, что тот будет с ним плечом к плечу.

И вот они стояли вдвоём в той самой толпе, заполонившей весь тротуар, через которую и проходили те двое патрульных. План Коли был прост: толпа ничем не выдаёт своих намерений, тем самым лишая патруль концентрации и внимания, а как только полицейские пройдут мимо, на них нападут избранные для этой цели члены банды. Если же что-то пойдёт не так, люди из толпы должны будут схватить припрятанное за ближайшей дверью оружие и добить полицейских. И поначалу, когда всё шло по плану, Андрей стоял плечом к плечу к Диме, тяжело сопя и нервно поправляя сбивавшуюся чёлку. Когда же один из полицейских каким-то чудом умудрился увернуться от смертельного удара, пока все, включая Диму, ринулись за оружием, Андрей со всех ног бросился восвояси. Пропажу друга Дима осознал уже сильно позднее – ведомый толпой, он преследовал убегавшего полицейского. И был практически в первых рядах, когда к тому подоспело подкрепление – одна пуля даже просвистела в каком-то сантиметре от остановившегося в нерешительности Димы. Когда раздался первый выстрел и девушка, уже занёсшая железную трубу над головой полицейского без шлема, упала замертво – тогда Дима побежал со всех ног. Чудом ни одна следующая пуля, выпущенная полицейскими, не зацепила его. Если до этого он не чувствовал усталости, ведь адреналин хищника бил ключом, то теперь заполонивший всё его тело и разум страх, наоборот, сковывал движение, давил на горло и стискивал виски.

Лишь спустя час, грязный и уставший, Дима добрался до родительского дома. Тот представлял собой трёхэтажный особняк, собранный из бетонных плит, обшитых поверху настоящими деревянными досками – так делалось теперь очень редко из-за безумной дороговизны материала. Вплотную к дому располагалась пристройка-гараж с двумя громоздкими железными дверьми для машин-иномарок четы Вроневых. Конструкция занимала практически весь участок в четыре сотки. Что и неудивительно, ведь бо́льшую долю цены всей постройки составляла как раз таки сама земля. Всё это не могли позволить себе девяносто девять процентов жителей Новоградска. Но отец Димы, Георгий Абрамович Вронев, соучредитель и акционер одного из банков, имевших отделение даже в самой Москве, мог себе это позволить. Свой капитал он заработал ещё семнадцать лет назад, когда не только в России, но и во всём мире разразился глобальный экономический кризис, лишивший сотни миллионов людей честно наколенных ими капиталов. И никогда и никому, в том числе своему сыну, не рассказывал о том, какими способами это сделал. А слухи ходили разные. Но в любом случае, бизнес-жилку в характере Георгий Абрамович проявил, приумножая свои средства даже в последующие, кризисные для страны годы, в том числе и во время очередной эпидемии, прикупив в самом её начале завод по производству масок. Правда, владелец не очень хотел продавать его, но Георгий Абрамович Вронев нашёл методы для урегулирования и этой проблемы.

Тихонько приоткрыв дверь, Дима убедился, что отца ещё не было дома, – в гостиной был включён телевизор, по которому шёл какой-то очередной сериал-мелодрама. Их безумно любила смотреть мама Димы, но вот отец совершенно ненавидел. Потому, когда Георгий Абрамович был дома, телевизор молчал, своим громадным чёрным стодюймовым экраном поглощая свет в гостиной. Стараясь не создавать лишнего шума, Дима сразу же юркнул на лестницу, ведущую на верхние этажи. Его комната располагалась на самом последнем этаже, под мансардой, на которой Дима часто прятался, когда хотел побыть в одиночестве, ведь мама никогда не поднималась по шаткой тонкой лесенке.

Окончательно выбившись из сил, он наконец добрался до столь заветной двери. Остановившись буквально на мгновение, Дима бросил взгляд на дверь напротив своей. Она вела в детскую комнату, полностью обставленную под новорождённого: яркие обои с изображением космических кораблей и планет, люлька посередине с разложенными в ней и вокруг многочисленными игрушками… Дима сам, будучи тогда ещё четырнадцатилетним подростком, помогал родителям собирать эту самую детскую люльку. Тяжёлое чувство вины и раскаяния охватило Диму. Опустив плечи и сгорбившись ещё больше, он поспешил отвернуться от злосчастной двери и нырнуть в свою родную уютную комнатушку. Но в его памяти вновь и вновь проигрывалась та ужасающая его даже спустя столько лет сцена: обидевшись на маму за какую-то мелочь, Дима впал в очередную в те подростковые годы истерику и, когда она попыталась обнять его и успокоить, толкнул её. Беременную на восьмом месяце… Из-за чего мама упала, преждевременно отошли воды – произошёл выкидыш. С тех пор она больше не могла забеременеть, сколько бы чета Вроневых ни пыталась. Георгий Абрамович платил огромные деньги докторам, пытался договориться, чтобы жену лечили за границей, – но всё впустую. С тех пор Дима больше не видел в глазах отца ни капли любви. А детская так и осталась в том же виде напротив его комнаты. Как был небезосновательно уверен Дима, в назидание и напоминание ему от отца о том, что он натворил.

Не переодеваясь, Дима упал на кровать с толстым мягким матрасом и зарылся в три подушки, обхватив их руками. Они помогали скрыть слёзы и глухие рыдания, несмотря на то что мама не могла услышать их. Так он и уснул. А на столе стоял поднос с печеньем, испечённым всего лишь часом ранее мамой, и термосом, наполненным кофе. С добавленным в него клубничным сиропом, который с самого детства так любил Дима.

Глава 5

Четверг, 3 дня до…Вечер

На этот раз домой я вернулся совсем поздно, когда стрелки настенных часов в прихожей приближались к десяти вечера. Несмотря на все проблемы в нашем обществе в последние годы, всё же смерть полицейского при патрулировании – дело нечастое. А уж подготовленное и целенаправленное нападение на патруль – событие из разряда фантастики. И всё же оно произошло именно со мной… Треклятое моё везение. Прибыв в «Офис» примерно в четыре часа дня, я убил порядка трёх часов только на заполнение многочисленных бумаг, в которых подробно объяснял произошедшее. И был вынужден всячески выгораживать себя, множество раз отмечая, что никак не мог предотвратить смерть напарника. Иначе мне вполне могли бы грозить различные проблемы вплоть до скамьи подсудимых… М-да. О медали и наградах даже мечтать не приходилось, а вот о том, чтобы ещё не оказаться и виноватым, – вполне. Вообще я давно уже обращал внимание на то, что у нас в России принято сначала искать виноватых, а потом уже помогать пострадавшим. Даже ведь ходит легенда, что император Александр III во время крушения поезда долгое время удерживал на плечах крышу вагона, пока его семья и другие пострадавшие выбирались из-под обломков, что стало причиной начала болезни почек, проявившейся болями в пояснице. А многие из охраны и свиты императора вместо того, чтобы сразу броситься искать и помочь романовской семье, принялись изучать место катастрофы, ища как раз виновных в произошедшем. Кто знает, что бы было, окажи они помощь Александру III как можно скорее.

Следующим этапом после бюрократического был допрос. Заключался он в следующем: со мной связался кто-то либо из вышестоящих начальников, либо уже даже из следователей. Лица «собеседника» я, разумеется, не видел, да и голос явно оцифровывался и изменялся. Металлический, безэмоциональный… Хотя, помнится, таким голосом вживую разговаривали некоторые преподаватели в детском доме, которых я никак не мог называть иначе чем смотрителями. Потому что на тюремщиков они смахивали больше, чем на учителей. «Голос» задавал мне разные вопросы, среди которых преобладали совершенно обыкновенные и, казалось, не имевшие никакого отношения к произошедшему днём: мой номер, звание, какая задача была поставлена. Но среди них проскакивали редкие, явно провокационные: бывал ли я в данном секторе, помимо выполнения патрулирований, знаю ли кого-то из банды Дракона. А также «голос» спросил про моё отношение к напарнику, что поставило меня в тупик на несколько секунд. Что я мог ответить на это? Правду о том, что мне было на него плевать? Хоть я и чувствовал странное угрызение совести от того, что умер он, а не я… Сам не понимал, из-за чего оно возникло, ведь прежде всего я был обязан своей семье вернуться домой живым, да и не выбирал, кого из нас убьют. Мог лишь только попытаться спастись, когда напарнику уже всадили нож в горло.

Не знаю, что по итогу решил тот, кому принадлежал этот «голос». Или же «жюри», комиссия, если допрос на самом деле вёл не один человек. Все тёмные, терзавшие меня мысли я попытался выкинуть из головы по дороге, пока ехал в автобусе, облокотившись на поручень и скользя взглядом по проносившимся за окном ярким вывескам, маячащим людям и серым невзрачным городским зданиям Новоградска. Всё же мала вероятность того, что признают виновным в смерти напарника, ведь я на самом деле ничего поделать не мог. Нападение было стремительным. Так что будь как будет. А нести в дом негативные мысли, переживания и пессимизм я просто-напросто не имел права. Мои самые лучшие на земле девочки не заслуживают замкнутого в себе, понурого отца и тем более лишней нервотрёпки.

Интересно, я никогда не верил в любовь. Читая книги, просматривая фильмы, я всегда думал, что всё это – некий романтический вымысел авторов, сценаристов и режиссёров, направленный на то, чтобы заставить наблюдателя за историей понимать главных героев и сопереживать им. Что в жизни таких сильных чувств не существует. Конечно, я видел отношения отца и мамы, их нежность по отношению друг к другу, взаимоуважение. То, как они друг на друга всегда смотрели. И всё же был уверен, что это не та «вымышленная» любовь, полная огня, страсти и безумия. А с Лизой… С Лизой я понял, что ошибался. Да, у нас не вышел как надо конфетно-букетный период – из-за того, что меня забрали в детский дом, – но всё же я на самом деле любил её и готов был разорвать на части того, кто хотел бы причинить ей вред. Несмотря на все жизненные трудности и перипетии, мы старались быть как можно ближе, даже если получалось видеться всего один час в неделю – мы ждали этот час и не готовы были променять ни на что другое. Поддерживали, были опорой друг для друга даже тогда, когда тяжело было обоим. Столько лет прошло… Говорят ещё, что «любовь живёт три года». Но я до сих пор схожу с ума от того, как ветер колышет её волосы, как она улыбается, когда по-настоящему счастлива. Как смотрит на меня своими бездонными серо-зелёными глазами… Долгое время я был уверен, что никого и никогда не смогу полюбить, кроме Лизы, но пять лет назад на свет появилась Наташка, доказавшая мне, что хоть и не целиком, но частично я всё же ошибался.

Потому, проворачивая ключ в замке и открывая тяжёлую металлическую дверь нашей квартиры, я уже широко улыбался Наташке, которая стремглав неслась через коридор, как и всегда, забавно топая своими маленькими ножками по ламинату. Чтобы обхватить мою ногу, крича и радуясь тому, что папа вернулся с работы домой. Разувшись, я подхватил дочь на руки и так, вдвоём, мы вошли на кухню, где суетилась моя хрупкая любимая Лиза, разогревая ужин и накрывая на стол.

– Тяжёлый день сегодня? – заботливо спросила Лиза, оценив мой уставший вид своими такими красивыми серо-зелёными глазами, ради которых я приосанился и улыбнулся ещё шире.

– Ничего страшного. Главное, что я уже дома, – поставив Наташу на пол, ответил я. И, приблизившись к жене, приобнял её и чмокнул в щёку. – Очень вкусно пахнет. Я быстро-быстро переодеваюсь и лечу к вам.

После ужина по уже устоявшейся традиции я почитал на ночь Наташе. Мы завершали историю про короля Артура, потому впереди мне предстояло найти что-нибудь не менее интересное для дочери. Конечно, цены на бумажные книги в магазинах стремятся ввысь из года в год, но что поделать. Разве заинтересуешь ребёнка, читая с экрана обыкновенного, ничем не примечательного смартфона, которым мы и так пользуемся ежедневно? Да, не изменится содержание книги и её захватывающий сюжет. Но я видел, какими глазами Наташа смотрит на новую книгу с красивой интригующей обложкой, мягкими белыми страницами, которые так мелодично и успокаивающе шелестят… В глубине души я наделся, что когда моя дочка подрастёт, то полюбит читать и сама. Ведь, как мне всегда казалось, чтение художественной литературы – это очень и очень важно для развития человека как личности. В хорошей книге содержится целый мир, увидеть который можно через набор всего лишь букв. Разве это не развивает воображение, а вместе с ним и фантазию, способность к образному мышлению? Какие-то книги помогают человеку познать себя, другие – лучше понимать окружающих. В основе многих сюжетов лежит противостояние добра со злом – такие книги позволяют взглянуть на эти противоборствующие силы как бы со стороны, понять для себя, что же характеризуется как «плохо», а что – как «хорошо». Ведь все мы, читая, например, «Властелина колец» Толкиена, надеялись на победу сил света над Сауроном. А в «Гарри Поттере» переживали за главного героя и его друзей, а не симпатизировали антагонисту лорду Волан-де-Морту. Я уж молчу о таких банальных, но немаловажных вещах, как пополнение словарного запаса, расширение общего кругозора, повышение грамотности. Именно потому меня всегда безумно расстраивали школьные программы по литературе. Их суть, к сожалению, сводят к вдалбливанию в головы информации о классических произведениях, которые мало кто из детей в силу возраста и недостатка жизненного опыта способен до конца осознать. На контрольных и экзаменах спрашивают, какого цвета был халат Обломова, или просят указать название главы романа «Герой нашего времени», из которой взят некий отрывок… Всё это вполне может и, конечно же, вызывает отвращение у детей к чтению. Почему бы не ознакомить детей с произведениями великих русских классиков, рассказать истории их создания и то, какую мысль или идею хотел автор передать читателю, ведь не просто так под гнётом цензуры возникла традиция использования эзопова языка. В конце концов, привести примеры значимых отрывков. Благодаря всему этому, быть может, когда придёт время, человек обрастёт необходимыми для понимания знаниями и опытом, у него самого появится желание взять в руки книгу из классической литературы. А параллельно с этим прививать у подрастающего поколения любовь к чтению, давая им в руки популярные книги, которые на слуху у молодёжи и которые они могут прочесть даже хотя бы потому, что это будет для них модно. Ведь после этого может прийти и настоящий интерес к литературе, заставляющий человека погружаться в истории, хранящиеся на страницах самых разных книг.

И я уверен, что любой человек может найти в мировой литературе те книги, что ему понравятся, заинтересуют и не отпустят до самой последней строчки. Потому я буду лучше читать Наташке легенды про короля Артура или мифы Древней Греции, а потом, когда она станет старше, одобрю любой её выбор произведения из любого жанра. Будь то хоть «Анна Каренина», хоть «Сумерки».

– Уснула? Так быстро? – спросила меня Лиза, когда я вошёл в нашу комнату. Она уже была готова ко сну, свернувшись калачиком под одеялом и вполглаза смотря очередной новостной выпуск.

– Видимо, чтец из меня не самый интригующий. Что рассказывают?

– Ты самое интересное пропустил. Было сразу два интервью: с Керчевым, затем с Ивановым. Леонтий Павлович вновь рвал и метал… оказывается, на той улице, где ты вчера патрулировал, сегодня убили одного полицейского. Слава Богу, что твоё дежурство было там вчера, не зря я весь день о тебе молилась!

– И вправду, повезло… – покачав головой, ответил я. Рассказать, как всё было, я всё же не решился.

– А Иванов как будто оправдывался, хоть это и не дебаты были, каждый говорил отдельно. Ну их, правда?

– Согласен, надоели. Больше про полицию ничего не было? – когда я задавал этот вопрос, сердце в моей груди было готово буквально выпрыгнуть. Если моё лицо попало на какую-либо камеру, наверняка в новостях что-нибудь проскочит… быть может, в тех же обвинениях Керчева к Иванову. С другой стороны, опять же, все камеры принадлежат полиции, которая и так где-то там знает, кто я, где живу и с кем.

– Нет, только это…

– А это что? – с целью перевести тему спросил я, бросив взгляд на экран, на котором в этот момент шёл репортаж по космической тематике. Ответ жены вмиг успокоил меня, на душе даже словно потеплело, а сердечный ритм начал приходить в норму.

– Наши собираются к концу года реализовать программу «Луна-2045». Представляешь, собираемся использовать спрятанную под поверхностью Луны воду для создания топлива. Чтобы, если туда группу отправлять, у них был шанс вернуться домой, на Землю.

– М-да… – протянул я. – Это не та ли программа, которую и в 2044-м, а до этого в 2043-м хотели запускать?

– Не знаю, наверное. Но пусть хотя бы теперь запустят уже. Почему ты расстроился? Это ведь ты вечно у нас ратуешь за научный прогресс. Ну-ка, где улыбка моего любимого мужа? – выбравшись из-под одеяла, Лиза на четвереньках подползла ближе и большими пальцами потянула вверх мои губы, тем самым стараясь изобразить на моём лице улыбку.

Ещё в школе я из года в год слышал о готовившейся миссии на Луну. Да и сколько разговоров было про колонизацию Марса. Столько лет прошло, а человечество как застряло в двадцатом веке со всеми его достижениями в космосе, так и сидит на Земле. Когда-то люди мечтали о технологическом прогрессе. Пусть не в космической сфере, но из года в год придумывались новые технологии: изобретались новые гаджеты, разрабатывались процессоры всё меньшего и меньшего размера, да даже улучшалось качество картинки мониторов, я уж молчу о технологиях дополненной и виртуальной реальностей. А потом… сначала война с призраками прошлого, когда те или иные меньшинства, когда их больше никто ни в чём не ограничивал, внезапно решили бороться за свои права. При этом вылезали наружу и так называемые «зелёные», которые ратовали не за современность производств и следующую из этого экологичность, а, наоборот, проводили митинги и акции за банальное закрытие производств – что, между прочим, отбрасывало технический прогресс на несколько шагов назад. После чего эти самые шаги ведь нужно будет пройти вновь, по второму разу ударяя по экологии из-за недоразвитости технологий и ряда ошибок. Ведь люди никогда не учатся на опыте прошлых поколений, лишь только на своих просчётах. При этом сами «зелёные» активисты не спешили отказываться от благ прогресса, ведь все свои гениальные мысли они постили с клавиатур тех самых уничтожающих окружающую среду при своём производстве компьютерах и смартфонах. Затем наступила эпидемия… когда те же «зелёные» в том числе кричали о том, почему учёные не могут за несколько дней создать вакцину и, что ещё важнее, испытать, чтобы она была безопасна для человека. Как-то быстро они забыли о защите лабораторных змеек, мышей и обезьянок. После эпидемии остатки потенциала технического прогресса были уничтожены разразившейся между странами войной. Пусть и не столь кровавая, как Вторая мировая война, но она привела к распаду всех и без того висевших на соплях договорённостей и союзов, в том числе в научных областях. Все начали в срочном порядке вооружаться, закрывая гражданские, не менее важные проекты. Ещё и все эти экономические санкции друг на друга… Мы так и будем висеть в этой новой средневековой яме, пока человечество не научится настоящей толерантности, когда не будет этого идиотского разделения на «мы» и «они». А пока что выходит, что мы всё решаем проблемы наши здесь, на Земле, зачастую при этом скорее надуманные, чем реальные. Только на самом деле грызёмся меж собой, как крысы, запертые в одной клетке…

– Да так, неважно. Надеюсь, ты их мыла перед сном, – сказав это, я поцеловал попеременно её руки. Не улыбнуться было просто невозможно, с такой надеждой на меня смотрела моя любимая.

– Да-а. Сегодня мыла. Когда с работы пришла. А вот после туалета и подметания в коридоре…

– Та-а-ак. Ты же знаешь, какой я брезгливый.

– Ладно, мыла, конечно. Но продезинфицировать стоит, правильно?

С этими словами она вскочила с дивана и на носочках подошла к нашему книжному шкафу. Отворив створку и погрузив глубоко куда-то в его недра руку, прошептав: «Вот она, зараза!» – Лиза вытянула бутылку шампанского.

– Что на это скажешь? Все микробы разом, всё же спирт как-никак, – рассмеялась она. – Да и надо отметить тут кое-что… Я сделала тест… я беременна, Артём!

– Правда? Ого… – на секунду размяк я, но сразу же категорически и безапелляционно добавил, выхватывая у Лизы бутылку и пряча обратно в шкаф: – Нет!

Она с удивлением посмотрела на меня. Когда же я убрал шампанское, её губы приобрели свойственное в такие моменты обиженное выражение, а руки сами собой скрестились на груди.

– И не смотри на меня так. Я безумно счастлив тому, что у нас будет ребёнок. Вот и отпразднуем его рождение этой самой бутылкой через девять месяцев…

– Но, Артём, ведь срок от силы пару недель!

Интересно, неужели всё же порвавшийся тогда презерватив сделал своё дело? Знала ли Лиза, вынося на обсуждение вопрос зачатия второго ребёнка? Эти мысли проскользнули у меня в сознании, но я тут же отбросил их. Мне всё это было не важно. Я просто был счастлив, а у моей семьи – всё прекрасно. И это самое главное.

– По фигу, что пока что, быть может, и можно. Всё, девять месяцев ни-ни.

– Ладно, я поняла. Тогда с тебя чай с печеньками в постель, – ныряя под одеяло, поставила своё условие Лиза.

– Будет сделано, мадам. А пока я иду ставить чайник и сервировать поднос, буду не против, если ты сбросишь всё лишнее. Надеюсь, намёк понят.

– Я подумаю, – буркнула в ответ она. – Давай быстрее, я пить хочу.

– Сделаю самый крепкий чай, так и быть, – не смог не съязвить я и бросился за дверь комнаты, не дожидаясь, пока в меня прилетит подушка.

Глава 6

Пятница, 2 дня до…Утро

На этот раз мы сели за стол завтракать в нужное время, так как Наташа, лишь только пробило семь часов утра, прискакала к нам в комнату, запрыгнула на диван-кровать и принялась скакать, словно ужаленная. Лизе тяжело было вставать, когда её будили раньше запланированного времени, потому сначала она целиком юркнула под одеяло, что-то недовольно бормоча под нос. Откуда уже мне пришлось доставать её, слыша в свой адрес самые настоящие проклятия. Но что было поделать, такова была моя судьба по утрам, и я с ней уже смирился за годы нашей жизни вместе.

Потом мы пили кофе, сидя друг напротив друга, сонные и едва справляющиеся с тем, чтобы поднимать и опускать кружки. А Наташа тем временем решила пожарить на завтрак сосиски. Я не мог не улыбаться, наблюдая, как она медленно-медленно разрезает их, затем с великой аккуратностью раскладывает на сковороде, как будто, если вдруг что сделает не так, они вмиг упрыгнут и сбегут от неё.

– Так, у меня завтра выходной. Буду не уставший, не убитый, так как сегодня к тому же спортивно-разгрузочный день. Потому предлагаю на выбор: поход в один из парков, поездка куда-нибудь на природу с целью пожарить шашлыки и подышать свежим воздухом или же сходить в кино. Хотя сходить в кино можно как вечернюю программу к любому иному варианту. Так, что думаете? – спросил я, нарочито обращаясь к жене и дочке, как равным, чтобы не обидеть любящую чувствовать себя взрослой Наташку.

– Парк, парк, парк! Там калуселька! – подпрыгнув, прокричала Наташа.

Эти карусельки понатыканы, наверное, в каждом городе. Либо в парках, либо на площадях. Бывают и в совсем неожиданных задворках угрюмых подворотен. Цветастые, громкие, яркие – разумеется, они привлекают к себе детей. И мне как родителю приходилось раз за разом терпеть сеансы катания, когда ты несёшься по одному и тому же кругу, сидя на чём-то, издали напоминающем лошадку или единорожка, стараешься поддерживать хотя бы внешне счастливый вид, чтобы не расстраивать дочку, а сам чувствуешь себя великовозрастным умственно отсталым. Но на что не пойдёшь ради улыбки и смеха своего ребёнка.

– Хорошо, если открыта, посетим и карусель. Ваш голос, Елизавета?

– Фи, ты же знаешь, мне не нравится, когда моё имя меняют. Лиза я, и точка. Каждый раз на работе глаз дёргается, когда обращаются ещё так официально: «Елизавета Евгеньевна»…

– Так, это я понял. А за что голос отдаём, Евгеньевна?

– Ну ты зараза, – скривила губки Лиза. – Я согласна на парк, а вечером кино. Сам напросился.

– Ура! Калуселька, калуселька! – кружась и подтанцовывая, буквально пела Наташка.

– Ты там смотри, чтобы сосиски не убежали, – заметил я. – И да, до фильма зайдём в книжный, выберем тебе новую книгу на вечерние чтения, а то легенды о короле Артуре заканчиваются. Будешь помогать мне с выбором, хорошо? Чтобы тебе точно интересно было.

– Хорошо! – Наташка подбежала ко мне, чмокнула меня в щёку, а затем бросилась обратно к плите, где уже начинали скворчать сосиски.

– А говорил мне когда-то, что не умеешь ладить с детьми, – шепнула Лиза.

– Учусь понемногу, – парировал я.

– Что-то ты сегодня уж слишком какой-то довольный. Очень ночью всё понравилось?

– Тут даже шутить не буду, это было просто обалденно. Надо будет и завтра повторить, как уложим Наташку спать, как считаешь?

– Только лишь за!

– Сосиски готовы. А что вы ещё решили? – подоспела к нам Наташа, выключив плиту. Сковороду самостоятельно она принести ещё не могла, так как та была очень и очень для неё тяжёлая.

– Да это так, неважно… – смутилась Лиза.

– Налетаем на сосиски, да? – излюбленным методом переводить тему разговора решил уйти от ответа я.

– Ага! А мне можно кофе, как у вас?

– Ладно, но совсем чуть-чуть, – согласился я, насыпав буквально четверть чайной ложки кофе и добавив немалую порцию молока.

Выдвигаясь на работу, я был в приподнятом настроении. Всё же впереди меня ожидал на самом деле разгрузочный спортивный день, который я просто обожал в череде серых рабочих будней, суть которых сводилась к патрулированию, а затем набиванию в своём тесном кабинетике чаще бесполезных и наверняка никем не читаемых бесконечных отчётов. Да и после сумасшедших двух прошедших дней хотелось отдохнуть. Потому в таком виде я поддерживал и даже обожал культуру спорта, столь продвигаемую в нашей стране.

А завтра меня ждал выходной, который целиком и полностью я намеревался провести с самыми для меня родными и дорогими мне людьми: женой и дочуркой. Отчего же мне было быть хмурым?

Если бы я только знал в то утро, что, закрывая дверь, видел их такими счастливыми и живыми последний раз в жизни…

* * *

– Подъём, сволочи!

Резкий визгливый голос главного воспитателя ни с кем другим не спутаешь. Как и стиль речи, и используемые им обороты – неизменно с ругательствами в наш адрес. Зато работает в роли отличнейшего будильника, вскакиваешь на раз-два и стремглав несёшься в общий строй, как выдрессированная собака Павлова.

– Я дважды повторять не буду, уроды!

В перерыве между словами раздался глухой стук. Значит, кому-то не повезло попасться под руку и Сержант, как мы его называли меж собой, зарядил невезучему подзатыльник.

– Смотреть на вас противно. Задохлики, неучи, лентяи. Иноагентные выродки, мать вашу! Что непонятного и сложного в том, чтобы по команде встать со своих грёбаных кроватей и построиться? Что за беготня, хаос, суета? Вы, ублюдки, тратите моё время! Мне, по-вашему, нечем заняться, да?

Не знаю, на кого и почему ему там было противно смотреть, но вот сам наш воспитатель выглядел преотвратно: низенький, с вываливающимся объёмным брюшком, всегда выбритый как будто лишь наполовину, словно бритва ломалась в середине процесса. Толстые губы с носом-картошкой, обсыпанным то ли бородавками, то ли родинками. Маленькие поросячьи глазки смотрят исподлобья, ненавидя вся и всех вокруг. А по поводу траты столь ценного времени – никогда не понимал, чем он занимался, когда не дрессировал нас. Судя по его интеллекту и кругозору, скорее всего, он так спешил, чтобы вернуться к просмотру телевизора. Вполне возможно, что даже выключенного.

Теперь нас ждало отличное времяпрепровождение – сверка списков. Медленно, с чувством, тактом и расстановкой наш полоумный Сержант, водя по строчкам пальцем, чтобы не сбиться, зачитывал наши фамилии, а мы должны откликаться, крича во весь голос: «Здесь!» И ни в коем случае не иначе. Новенькие часто отвечали: «Я!» – за что получали древнюю армейскую шутку, суть которой, как и многих других шуток Сержанта, неизменно сводилась к головке полового органа. А вдобавок, как особый вид наказания, вынуждены были услышать скрипучий мерзкий гогот воспитателя. Ну а дальше обязательно следовал стандартный штраф минимум в десять отжиманий или приседаний.

– Вам, щенки, кажется, улыбнулась удача. Наш президент подписал указ, по которому все детдомовские крысы после выпуска становятся не нищими и бомжами, как было всегда раньше, ведь у вас в головах не просто пустота, а только грёбаная грязь, которую я пытаюсь выбить, сделать из вас людей. Но ни фига не получается! О чём я… А, да. В общем, вы все станете после выпуска полицейскими. Престижная некогда профессия сейчас летит в тартарары, конечно, но хоть какой-то шанс вам, ублюдкам, готовы предоставить наши светлейшие умы. Воспитание, опять же, падает, разумеется, на мои плечи – а я, сами знаете, сделаю всё, чтобы мне за вас было не стыдно.

По строю прошёл недовольный ропот, на который Сержант, на удивление, никак не отреагировал, а продолжил бубнить своими жирными губами остальную традиционную чушь. Я стоял молча, в нерешительности, радоваться или расстраиваться. Мой отец был полицейским – и одним из самых честных, лучших людей, кого я знал. Да, сейчас, как показывают по телику, профессия стала совсем опасной, так как люди в бешенстве из-за происшествий последних лет. Как будто общество вмиг нашло виноватых во всех бедах именно в лице полиции и теперь нещадно лупило, иногда даже убивало представителей правоохранительной системы. Помню, во вчерашнем выпуске новостей – которые нас заставляли смотреть каждый вечер всей казармой с экрана маленького квадратного телевизора – рассказывали, что прорабатывается закон, по которому полицейские для сохранения их личной жизни будут иметь право не носить идентифицирующие их опознавательные знаки, такие как значки и тем более удостоверения. И всё же в детстве я мечтал стать полицейским, как мой отец…

– А пока что на свободный час всем р-р-ра-а-зойтись! Только пусть кто посмеет лечь обратно в кровать, пусть пеняет на себя. Приводите себя хотя бы в человекоподобный порядок, застилайте постели и готовьтесь к первому уроку, на котором будем теперь изучать законодательство нашей родины.

Сказав это, Сержант развернулся и, оступившись, успел ухватиться за стоявшую ближе всего к нему двухъярусную кровать, чтобы не повалиться своей тяжёлой жирной тушей на пол прямо перед строем. После чего, делая вид, что ничего не произошло, даже не обернувшись, вышел из помещения нашей казармы.

– Ё-моё, за что это нам… – дождавшись, когда Сержант наверняка отошёл подальше, запричитал Стёпа – невысокий, коренастый, он спал на первом этаже нашей с ним двухъярусной кровати. Конечно, верх было перестилать сложнее, зато там было как-то уютнее, потому такой расстановкой я был доволен.

– Да ладно тебе, Стёп. Зато хоть уроки полезные будут, законодательство вон. А не эти сплошные вбивания в голову патриотического воспитания, на которых все уроды и козлы, одни мы бедные и несчастные воины света, – заметил я, пряча под матрас практически прочитанный мною томик рассказов Чехова. Книга была из библиотеки, то есть, по идее, не запрещена. Но в первые дни пребывания здесь я успел получить нагоняй от Сержанта, когда он с мгновенно налившимися кровью глазами застал меня читавшим перед отбоем. Не знаю, с чем была связана столь сильная его ненависть, – быть может, его отец или мать били несчастного по поводу и без по голове книгами, вот он их и невзлюбил… А я с детства читал. У родителей дома почти все полки были буквально забиты книгами, многие из которых я успел прочесть. Казалось, их было много больше, чем в скупой, хоть и постсоветской библиотеке этого треклятого детского дома. Теперь я читал либо ночью под одеялом с фонариком, либо тогда, когда был уверен, что Сержант уходил вздремнуть, – уж что-что, а поспать он всегда любил.

– Ой не к добру это…

Я для себя решил не делать поспешных выводов. Полицейский так полицейский. Быть может, завтра вообще другую реформу придумают, и все детдомовцы станут пожарными там, не знаю, или менеджерами. Да и волновало меня в этот день совершенно другое. Сегодня была суббота, а в эти дни недели раньше всегда вечера отдавались целиком нам. Лучшие часы жизни в этом треклятом аду. Да, за забор нашего детского дома, напоминавшего скорее тюрьму, выходить было запрещено, но зато можно было на самом деле заниматься своими делами: погулять по территории, порубиться в шашки или карты, позаниматься на спортивной площадке, пусть и на погнутых, с облупившейся краской и кривых турниках и брусьях. Моё же времяпрепровождение каждого вечера субботы с восьми до девяти часов состояло в разговоре, пусть и через чёртов забор, с моей Лизой. Ей приходилось добираться на двух автобусах и электричке порядка трёх часов из Москвы в наш «Зажопинск», хорошо ещё, расположенный в Московской области, а не где-нибудь в Сибири. Теперь же я очень и очень сильно переживал… Что, если из-за изменений у нас не получится встретиться? Как я смогу сказать ей новое время для встреч, когда я не буду под присмотром этих чёртовых психопатов?.. Вот эти вопросы мучили меня по-настоящему, выворачивая меня изнутри и заставляя сердце биться громче и чаще.

До возвращения Сержанта оставалось немного, максимум минут десять. На самом деле в этом отвратительном месте он был далеко не первым в списке ненавидимых мной. Да и не вторым даже. Второе место крепко занимала еда. Не знаю, как можно было из тех же продуктов, из которых готовят все и во всём мире, делать столь омерзительно пахнувшую и ещё более худшую на вкус стряпню. В первые дни, пока не появилась привычка, невозможно было есть даже обыкновенный свекольный салат, хотя где уж можно промахнуться в его рецепте, я не мог себе и представить. Но самое первое место, от чего меня буквально выворачивало наизнанку от ярости, – это было само место и здание детского дома. Наверное, оно сохранилось ещё со времён Советского Союза, только за годы успело всё затрухляветь и сгнить. Само здание представляло собой «коробку», выкрашенную в потрескавшуюся и потемневшую от старости зелёную краску снаружи, с коричневыми абы как размалёванными стенами внутри. Спальные комнаты – расставленные чуть ли не впритык старые пружинные двухъярусные кровати, которые безумно громко скрипели от каждого движения. С постеленными на них рваными простынями и наволочками на пыльных подушках, а также одеялом, которое клалось на ещё одну простынку – интересное ноу-хау из прошлого вместо, казалось бы, привычного всем в использовании пододеяльника. Некоторым ребятам не повезло сильнее остальных – что-то из их постельного белья было вымазано странными пятнами, в том числе и явно кровавыми. А стирались комплекты отдельно каждым воспитанником с хозяйственным мылом в руках в день стирки раз в месяц. Несмотря на, казалось бы, тридцатые годы двадцать первого века, оконные рамы были потрескавшиеся, деревянные, опутанные слоями паутины меж рам и с кучей подохших там же насекомых. Территория была довольно обширна, имелись даже какие-то детские горки и качели, ржавые и скрипучие, а также несколько покосившихся и сыпавшихся скамеек среди пары деревьев, казалось, выросших сами собой. Где-то был совершенно естественный газон, где-то – песок, особенно на поле, некогда предназначавшемся для футбола. А где-то самый обыкновенный старый асфальт, уже потрескавшийся, с пробивающимися в конце весны росточками растений, особенно одуванчиков. В том числе и на давно не используемой баскетбольной – без щитов и корзин – и волейбольной – без натянутой сетки и даже с всего лишь одним столбом – площадках, утопавших летом в высокой траве.

Отовсюду пахло старостью, пылью и грязью, несмотря на то что по воскресеньям устраивался так называемый парко-хозяйственный день – как кратко любил его называть наш воспитатель, произнося резко, невнятно и на выдохе: «пхд». Тогда нас заставляли отмывать всё, убираться на улице, что-то красить и перетаскивать. А также вырывать ту самую траву на площадках. Но ни одна из этих манипуляций явно не придавала детскому дому какой-то чистоты или красоты. Складывалось ощущение, что эти потуги сравнимы с нанесением губной помады на давно разложившийся труп.

– Идёт… как же мне хочется обратно к маме… – заскулил Петя. Он попал сюда всего неделю назад и был младше всех в нашей группе – четырнадцатилетний среди семнадцатилетних. Понятное дело, что ему было совсем некомфортно, даже несмотря на то, что никто из наших его не трогал и не обижал. Все мы были здесь в одной проклятой лодке братьями по несчастью.

И действительно, в следующее же мгновение раздался рёв нашего пузатого Сержанта, брызжущего слюной и чувствовавшего себя, судя по всему, в этот момент властителем всего мира, не менее. Как сильно и как быстро развращает такой «венец творения», как человек, даже маленькая толика власти над кем-то…

– Стройсь! Засекаю пятнадцать секунд, иначе будете тут всё переубирать и пересобирать по новой! Время пошло, ублюдки!

День прошёл ужасно. Наш воспитатель и в самом деле решил в кратчайшие сроки вдолбить нам в голову все правовые законы и акты, при этом перво-наперво, с особым усердием, Федеральный закон «О полиции». Делалось всё это, конечно же, топорно, неумело и совершенно непедагогично. Наверное, он по-другому-то и не умел. Он зачитывал всё из справочников, бубня невнятно под нос и то и дело ошибаясь в сложных юридических конструкциях предложений, затем требовал кого-то выйти к доске и пересказать, желательно от буквы до буквы, впервые услышанный нами закон. В случае – а так было зачастую, – если ученик не справлялся, всей группе устраивалась спортивная разминка. Любимые десять отжиманий или десять приседаний нашего Сержанта. Которые, я уверен, он сам бы никогда сделать не смог, даже если бы делал всё это с перерывами, растягивая на весь день. А под конец учебного дня, когда поросячьи глазки уже напоминали налитые кровью глаза быка, наказание начало увеличиваться, довольно быстро дойдя до отметки в тридцать раз. Кстати говоря, самым забавным и ставшим моим любимейшим развлечением при изучении законов было подмечать нарушение наших прав. Жаль только, что некому было предоставить этот разраставшийся день ото дня список. А в один момент от воспитателя прозвучала та угроза, которой я боялся больше всего: отмена нашего свободного времени вечером…

Потому вместе с тем, как приближалось время нашей встречи с Лизой, я всё сильнее и сильнее нервничал, к шести часам вечера уже сидя на стуле за партой, как на разгорячённой сковороде, ёрзая и постоянно поглядывая на настенные часы кабинета. Не знаю, насколько точное время они показывали, но они были моим единственным ориентиром в этом пристанище бессмысленности и безумия.

Наконец наступило семь часов вечера, что по учебному расписанию означало конец занятий. А по субботам – начало краткосрочной свободы. Но Сержант всё никак не затыкался, продолжая читать нам вырезки из грёбаного справочника. В семь пятнадцать он соизволил произнести заветное:

– Конец учебных занятий, ублюдки! – но не успел я обрадоваться, как он добавил: – Вы сегодня были просто ужасны. Если раньше я думал, что из глины в ваших головах можно вылепить хоть что-то, то теперь я совершенно в этом не уверен. Да и не глина там, мать вашу, а навоз! Самый поганый навоз. Поэтому все сейчас идут в комнату для сна. Будем хотя бы просвещаться в том, как правильно родину любить!

Слова воспитателя вызвали шквал недовольного ропота, за что всех нас заставили сделать пресловутые теперь уже сорок отжиманий. После чего посадили вокруг грёбаного зомбоящика и запустили идиотскую программу, в которой пропагандисты наподобие ненавидимого мной со школьных занятий Дмитрия Войковича несли полнейшую ахинею с умными лицами. Забавное свойство пропаганды – ты можешь верить ей, даже обладая критическим мышлением, но когда они скажут полнейшую чушь, никак не вяжущуюся с реальностью, то разрушится разом всё. Словно у арочного валунного моста, выполненного в технике «архивольт», вырывается ключ-камень. И доверие уже не вернётся. К сожалению, не все способны отметить для себя и схватиться за такой «спасательный круг», чтобы оставаться мыслящим человеком, а не зомби с промытыми мозгами. Так в гитлеровской Германии верили, что евреи пьют кровь младенцев, заедая её их плотью… да и в Российской империи были прецеденты, например, так называемое «Дело Бейлиса», когда первого попавшегося еврея обвинили в ритуальном убийстве подростка Андрея Ющинского посредством нанесения сорока семи колотых ран. Через два года Бейлиса оправдали, хоть совершившего это ужасное преступление так и не нашли. Тем не менее распространяемая черносотенными организациями информация за эти два года привела к еврейским погромам во многих городах империи. Но так устроен человек, он склонен к доверию, особенно из «авторитетных» источников, чья авторитетность вбивается ему в голову с малого возраста.

Стрелки настенных часов уже переползли через отметку в восемь часов вечера. От напряжения меня всего била дрожь. Что, если Лиза сейчас уедет? Придёт ли тогда в следующую субботу? А если решит, что в это время нас больше не отпускают? И что, если на самом деле нас больше не будут оставлять самих по себе по вечерам субботы…

Лишь в восемь сорок этот грёбаный урод объявил о свободном времени до десяти часов вечера. Явно довольный собой, он удалился в свою отдельную спальную комнату, напевая какой-то весёлый мотивчик под нос. Как же мне хотелось придушить его! Я, не надевая уличной одежды, несмотря на то что за окном была поздняя осень, бросился из здания детского дома и, как только очутился на улице, стремглав понёсся к условленному месту у забора. Я молился о том, чтобы Лиза была там. Не зная кому, наверное, всему мирозданию в целом, но это было моё единственное желание, ради его исполнения я готов был бы пожертвовать чем угодно.

Приблизившись к забору, я схватился за его железные перекладины, вглядываясь в темноту, царящую за ним. Моё сердце неистово билось, всё ещё полное надежды, что Лиза каким-то чудом дождалась меня… Но я не видел её.

– Лиза… я здесь, Лиза… – тогда тихонько позвал я, решив, что это единственная возможность убедиться наверняка.

– Я здесь, Артём, – Лиза испуганно вышла из-за дерева, за которым, судя по всему, на всякий случай пряталась. – Я боялась, что нас раскрыли, потому тебя не выпускают… Ждала, что вот-вот нагрянут…

– Ты дождалась, – сумел лишь выговорить я. – Прости меня, зайчонок. Там новая реформа, они теперь хотят из нас полицейских делать, ну и этот идиот совсем в исступление ушёл, новую программу учебную выдумал…

– Ничего страшного, я всё понимаю.

Протянув руки, я взял её ладони в свои. Мне так хотелось перемахнуть через забор, чтобы обнять Лизу по-настоящему, прижать к себе крепко-крепко. Но это было слишком опасно. Мне было плевать на себя, но я не мог позволить себе подвергать опасности Лизу.

– Ты весь дрожишь, может быть, лучше сбегаешь за курткой? Я подожду.

– Всё нормально, правда. Всё нормально, – стараясь не отбивать чечётку зубами, поспешил заверить её я. Так как знал, что в девять двадцать отходил автобус, на который Лизе нужно железно успеть, чтобы не слишком поздно ночью вернуться домой.

– Я принесла тебе книгу Бена Элтона «Два брата»… Обложку на всякий случай оторвала, вашему психованному воспитателю она бы точно не понравилась, – произнесла Лиза, протягивая мне сквозь прутья объёмную книгу с плотными белыми страницами. В последние пару месяцев она передавала мне произведения современных, в том числе и зарубежных авторов, которых в библиотеке детского дома было просто-напросто не найти.

– Что бы я без тебя делал, – улыбнулся я, проведя рукой по теперь уже непривычно крупному и такому яркому шрифту текста. – Спасибо тебе огромное…

В итоге мы проговорили всего двадцать минут. Но это было лучшее время за всю очередную проведённую мной в этом детском доме неделю. И я с нетерпением ждал следующей субботы. Жил лишь одним этим ожиданием.

Часть 3

Смерть

На меня она взгляд быстрый бросит:

Остановится снов круговерть.

Чёрный плащ она издревле носит,

Знаешь имя её: она – Смерть.

Теверовская Е.Г.

Глава 1

Пятница, 2 дня до…Утро

Широкими размашистыми шагами Леонтий Керчев метался из угла в угол по своему кабинету, сцепив руки за спиной и грозно, сосредоточенно нахмурившись. Его глаза, казалось, вот-вот начнут метать во все стороны молнии. Шторы колыхались под резкими порывами ветра из настежь раскрытого окна. Со стены из-за массивного тёмного дубового стола на входную дверь строго взирал портрет нынешнего президента России – высотой минимум в полтора человеческих роста, как и было положено по уставу. В углу по правую сторону от стола размещался громоздкий шкаф со стеклянной дверью, его полки снизу доверху были забиты папками с документами и справочниками, покрытыми слоем пыли. Помимо этого, в кабинете находились два стула по разные стороны стола: разумеется, под самим портретом, высокий, офисный, обитый кожей, напротив же хоть и явно недешёвый, но довольно грубый деревянный стул с единственным декором – кожаной спинкой. А также небольшой диванчик, на котором Керчев, бывало, отдыхал, закинув ногу на ногу и пуская в потолок столпы выдыхаемого от сигареты дыма.

Над дверью висел включённый телевизор, по которому в этот момент показывался вчерашний вечерний новостной выпуск. Когда на экране возникло усатое лицо Иванова, Керчев с проклятиями кинулся к пульту, лежавшему на столе, и остервенело принялся нажимать на красную кнопку выключения. Затем отбросил его, чудом не разбив. При этом кандидата на должность начальника полиции Новоградска трясло от ярости.

Всё дело в том, что буквально как двадцать минут назад Керчев вернулся в свой кабинет после состоявшегося совета министров Новоградска, на котором он произнёс, как сам считал, прекрасную речь о загнивании и упадке правоохранительных органов, как и всегда, поливая грязью действующего начальника полиции Иванова. И в завершение наконец привёл своим словам железный аргумент: произошедшую днём смерть полицейского. Что, по его мнению, являлось недопустимым. Совет отреагировал на его речь аплодисментами, хоть и менее горячими, чем Леонтий Павлович рассчитывал. После него на сцену взобрался, пыхтя и отдуваясь, проклинаемый Керчевым Иванов. Он же говорил о том, что проведённые за его работу реформы полиции, наоборот, действенны. И использовал аргумент Керчева, но вывернул его по-своему: дескать, благодаря им второй полицейский смог действовать максимально правильно, что и спасло ему жизнь. А также гордо заявил, что благодаря системе распознавания лиц уже пойманы основные зачинщики, а в ближайшее время будут вычислены и остальные нападавшие.

Керчев вновь принялся мерить шагами кабинет. Не так он всё планировал, не так… для пущей убедительности ему было нужно, чтобы погибли оба полицейских, то есть весь патруль. Его план с вооружением отбитых членов банды Дракона и снабжением их нужной информацией не сработал, Керчев понимал это и злился ещё больше. Тем не менее в его голове уже зародилась новая идея. В поставляемых ему рапортах и отчётах спасшегося полицейского отсутствовала его личная информация. Хоть они и были так же полезны, ведь именно из них Керчев узнал о брошенной два дня назад бандой угрозе за арестованных убить патруль. И придумал, как её использовать, ведь сами эти недоумки никогда не выполнили бы своих слов. Зато в общей базе данных, полученной им от своих людей, среди которых был и заместитель Иванова, описывался и произошедший момент со снятием членами банды, теперь уже мёртвыми, с полицейского шлема. И на камерах видеонаблюдения было распознано его лицо. Потому у Леонтия Керчева теперь имелась полная информация о неком Артёме Левинском, своей живучестью разрушившем все планы. Личное дело, где он живёт, о его доходах и расходах. И о семье.

Где-то в глубине души Керчев не хотел этого делать, но успокаивал себя тем фактом, что лишь это поможет ему окончательно дискредитировать треклятого Иванова, который явно теперь уже не собирался просто так сдаваться и отдавать пост начальника полиции Новоградска. Достав мобильный телефон из кармана, Леонтий Павлович набрал номер, принадлежавший Николаю, считавшему себя важной шишкой в банде Дракона. У Керчева он вызывал лишь омерзение, но как инструмент был слишком полезен, чтобы отказываться от него из-за личной неприязни.

Глава 2

Пятница, 2 дня до…Утро

– Э-эй. Мила! Коля! А ну-ка, быстро кто-нибудь… Подошёл ко мне, ублюдок!

Коля сидел за столом в небольшой кухоньке с гремящим старым холодильником и единственной газовой конфоркой, на которой разогревался уже поржавевший чайник с водой из-под крана. Он старался не слышать того, как из коридора кричал его отчим, требуя, чтобы ему помогли. Коля знал, какое малоприятное зрелище он увидит, если выйдет из кухни. Потому что такие сцены были нередки с тех пор, как отчим полгода назад вновь потерял работу слесаря. Парень думал о том, что наверняка тот вновь лежит пьяный вдрызг прямо посередине, на всей обуви их немаленькой семьи, в попытках найти опору и зацепиться за неё, «плавая» руками, ногами и телом, словно в воде. С большой вероятностью ещё и заблевав ковёр, который придётся чистить…

– Э-э-эй! Я кого кричу, а? Я сказал, быстро! Коля! Мила, мразь ты тупая!

Оскорбления в адрес матери резанули Колю по самому сердцу, он едва сдержался от того, чтобы не выбежать всё же в коридор и не броситься на ненавидимого отчима. Стиснул кулаки так, что костяшки побелели, а ногти до крови врезались в ладони.

Чайник вскипел, и Коля, налив воду в миску, чуть разбавил её холодной водой и после поставил в неё же разогреваться небольшую баночку со сцеженным грудным молоком. По стене за плитой побежал очередной таракан, Коля проворно схватил тапку и ударил точно по нему, размозжив насекомое. Затем вытер тряпочкой остатки на стене, которую после вымыл и положил в ожидании следующих тараканов. А их в доме в принципе было пруд пруди. Мама вместе с Колей, а раньше и с его старшей сестрой Викой старались поддерживать в квартире чистоту и порядок, несколько раз травили тараканов. Но всё без толку… Дом был набит практически нищими, мигрантами, зачастую по двадцать и больше человек в квартире, наркоманами и алкашами наподобие «главы» их семейства. Коля с Викой были вдвоём от прошлого брака матери, в отличие от шестилетнего Виктора, четырёхлетней Полины и пятимесячного Егора. И Вике удалось вырваться из этого ада с год назад. Она вышла замуж за какого-то вполне себе образованного парня, в глазах Коли обыкновенного ботана из в принципе неплохой семьи. Коля презирал мужа сестры, но завидовал Вике. И в глубине души на самом деле завидовал чёрной завистью и этому очкастому, ни на что не способному дрыщу, от одной мысли о котором на Колю нахлынивали ярость и омерзение.

Некоторое время Коля метался из угла в угол кухни, размышляя, затем вновь сел в ожидании, пока проснётся мама, нервно поглядывая на часы. Время поджимало, а ему нужно было столько всего успеть сделать именно сегодня… Да и ему до безумия хотелось выйти из дома, вырваться из этих давящих на него стен, в особенности наполненных криками алкоголика-отчима, правда, понемногу затихавшего, видимо, засыпавшего на коврике в коридоре. Вновь очутиться в заброшенном отеле… Где вокруг все его уважают, чтят, даже зачастую пресмыкаются перед ним. Банда Дракона была как бы другой частью его жизни: наполненной настоящими событиями, адреналином, ощущением силы и власти. Счастьем. Не Коля её придумал и основал, в том числе и татуировки в виде дракона были ещё до вступления в банду самого Коли, но у него получилось каким-то образом выбиться в лидеры и теперь быть чуть ли не главой банды. Правда, таковыми себя считали многие «лидеры», вокруг которых кучковались разрозненные члены банды и желающие в неё вступить болваны.

– Мила! Ты где, тварь ты драная! – вновь очнулся отчим, теперь стуча от бессильной ярости кулаком то ли по шкафу в коридоре, то ли по тумбочке.

В соседней комнате послышался плач ребёнка, затем успокаивающий его голос матери, и наконец дверь комнаты открылась. Коля, понимая, что может быть дальше, вскочил на ноги и наконец также вышел в коридор, где увидел уставшую, с синяками под глазами и всю осунувшуюся маму, помогавшую мужу подняться и пытавшуюся успокоить его. Хрупкая, невысокого роста, она, казалось, вот-вот надломится, как тростинка, под весом мужа, давно перевалившим за центнер.

– Тише, Володенька, тише. Егорка волнуется…

– А где остальные?

– Виктор и Полина в школе, Коля тут…

– Меня не интересует этот ублюдок! Пусть вообще выметается на хрен. Это не мой сын, это грёбаный подкидыш! – рявкнул, несмотря на просьбы жены, Володя ей в лицо, затем с перекошенным лицом обратился к стоявшему в проёме кухни Коле: – Хрена ли ты не помог мне, когда я звал. А?

– Я не слышал, – пробубнил Коля.

– Не слышал он. Я его кормлю, пою. В принципе разрешил жить под моей крышей, и вот моя благодарность! Да где бы вы все были, если бы не я?! Я!

Коля промолчал, снедаемый разрывавшими его изнутри мыслями, которые так сильно хотелось произнести вслух. Ведь квартира эта осталась в наследство ему, Вике и маме после смерти их отца, перебивки на работу отчима также содержать семью не могли. По сути, их тянула на своём горбу мать, теперь вынужденная слушать, какая она и её дети от первого брака плохие и не благодарные ему, их «спасителю». Коля пытался устроиться на какую-нибудь работу, но с тех пор, как сделал татуировку дракона на лице, работодатели не принимали его. Потому вся его надежда была на обещанные во время их разговора по телефону деньги от Керчева… и те возможности, что открывала, по мнению и надеждам Коли, преступная деятельность банды Дракона в принципе.

– Хрен ли молчишь, а? А ты, жёнушка? – не унимался отчим, пока мама вела, поддерживая, к кровати в комнате. Когда они поравнялись с Колей, отчим попытался замахнуться на пасынка, но, покачнувшись и запутавшись в своём же теле, не сумел этого сделать.

Коля поклялся себе, что когда-нибудь прикончит отчима. Когда получит то влияние и власть в Новоградске, о которых столько грезил и к которым всячески стремился. Он представлял, как переломит отчиму шею или всадит в самое сердце нож, наслаждаясь теми мгновениями, как жизнь будет угасать в глазах этого подонка…

– Молочко подогрел? Ты моя умничка, – произнесла мама едва слышно, зайдя на кухню после того, как уложила мужа, и, обняв Колю, поцеловала его в макушку.

Годы в совокупности со множеством родов брали своё. А ей зимой стукнуло всего лишь сорок три года. Но несмотря на рано выползшие морщины, не уложенные, висевшие паклями длинные, некогда шелковистые волосы, словно посеревшую кожу и ещё полноватые после родов формы, маму Коли всё равно можно было назвать красивой женщиной. Высокие скулы, изящный ровный носик, бездонные печальные синие глаза. Даже мятая, в пятнах ночная сорочка шла ей к лицу. А когда-то она считалась чуть ли не королевой класса и первой девчонкой во дворе, за которой толпами бегали обезумевшие от её красоты сверстники, да и старшеклассники.

– Ма, если нет чего срочного по дому, могу пойти?.. Там дело есть.

– Да, конечно, – мама никогда не расспрашивала его о делах, в том числе и о банде, и о татуировке. Лишь добавила: – Только береги себя и не делай глупостей, прошу тебя.

– Я стараюсь. Честно, ма.

Попрощавшись, Коля в мгновение обулся, накинул свою чёрную потрёпанную кожанку, доставшуюся ему в наследство от родного отца, и наконец выпорхнул из квартиры. Чем дальше он удалялся от дома, приближаясь к отелю, тем всё сильнее и увереннее себя чувствовал. Распрямлял плечи, взгляд становился более вызывающим и напористым. От мысли о том, что он идёт туда, где по-своему является царём и богом, Коля становился по-настоящему счастливым.

Глава 3

Пятница, 2 дня до…День

День проходил просто замечательно. Начал я его с небольшого проплыва в два километра в бассейне. Просто получал удовольствие, никуда не торопясь, меняя брасс на кроль и обратно. Тёплая вода, малое количество народа, так как многие бросились занимать теннисные столы, корты и площадки, – в общем, на те спортивные места, где обычно скапливались наибольшие очереди желающих. Плавание не омрачал даже бьющий в нос резкий запах хлорки.

После бассейна немного поработал с железом на тренажёрах. Здесь вышло чуть хуже – между подходами было много времени подумать, погрузиться в себя… Из-за чего в голову лезли мысли об убитом напарнике. Каким он был в жизни помимо работы? О чём думал, мечтал? Была ли у него семья? В конце концов, ведь это я мог оказаться на его месте… И что по итогу с его телом? Его забрали наши или бросили на растерзание сумасшедшим ублюдкам? Слишком много малоприятных и совершенно безрадостных вопросов. А также в эти моменты меня глодали воспоминания о том, как с меня предательски всё же соскользнул шлем…

Поэтому уже спустя полчаса я направился к футбольному полю. Здесь намечался небольшой турнир среди четырёх команд, что вполне позволяло отвлечься и как следует разгрузить голову. Да и время быстрее шло к обеденному перерыву, после которого намеревался заглянуть в компьютерный зал, побегать в каком-нибудь незаумном шутере перед тренировкой стрельбы в настоящем тире.

А самой лучшей была мысль о том, что вечером я вовремя вернусь домой, мы наконец без опоздания поужинаем, потом посмотрим какой-нибудь фильм, лёжа на диване в обнимку с Лизой, а Наташа будет, как всегда, переползать с одного места на другое, уж не знаю, откуда у неё возникла такая привычка при просмотре фильмов. И утром мне не надо будет спешить на работу. Поднимемся без будильника, соберёмся, позавтракаем, без спешки оденемся и пойдём все вместе в парк… Целый день никаких тревог и забот, лишь уютное времяпрепровождение с семьёй. Наверное, об этом я мечтал с самого детства, а тем более в шестнадцать лет, когда меня забрали от родителей и поместили в проклятый детский дом для детей «иноагентов»… Хорошо, что хотя бы сегодня такой термин вроде как забыт и больше не звучит с телеэкранов. Правда, кто знает, что будет завтра или послезавтра. Какой будет принят новый закон, к чему вернёмся или что придумают там, наверху, такое нечто новое, на самом деле являющееся искажением или даже наоборот – прямой копией чего-то старого. К сожалению, в нашей жизни никогда нельзя загадывать наперёд, чтобы не расстраиваться, когда все планы и мечты полетят к чёрту. На этот счёт мне всегда вспоминалась драматическая повесть Бориса Васильева «Завтра была война». Когда перед самым эпилогом одна из учениц произносит фразу, отвечая на замечание другого персонажа повести о том, что выдался тяжёлый год: «Знаете почему? Потому что високосный. Следующий будет счастливым, вот увидите!» После которой идёт леденящая кровь ремарка автора: «Следующим был тысяча девятьсот сорок первый».

Глава 4

Пятница, 2 дня до…День

Дима сидел, весь сгорбившись, склонившись над тарелкой и теребя вилкой её содержимое: макароны с тонкими кусочками поджаристого бекона и пластами плавленого сыра.

– Ну сыночек, скушай хоть немного… Я всё утро у плиты стояла, хотела вам с отцом вот приятное сделать на обед, – нежно обхватив руку сына, попросила мама Димы, заглядывая ему в глаза.

Дима посмотрел на маму и даже улыбнулся краешком рта. Ему стало как-то теплее внутри… Правда, буквально на одно мгновение.

– Кристина, оставь его в покое, – ледяной голос буквально прорвал сердце Димы. Юноша вновь опустил голову и принялся медленно жевать, каждый раз вновь скребя вилкой по тарелке.

Стол, рассчитанный на четверых, стоял посередине кухни, напротив газовой плиты и умного холодильника, напичканного всевозможными фишками по типу голосового управления, таймера и ещё чего-то, никогда и никем не используемого. Дима ненавидел эту кухню сильнее всего остального в доме, потому что именно здесь он был вынужден сидеть в присутствии отца недвижимо, словно заключённый, пока его не освободят. Выслушивать оскорбления, сжиматься под полным ненависти взглядом отца и чувствовать себя самым мерзким последним ублюдком на всей земле. Но сидеть. Диму буквально тошнило от нежно-кремового цвета, в котором был выполнен весь интерьер кухни, включая стол, стулья, гарнитур и шкафы для кастрюль и посуды, полочки, даже чёртов холодильник и посудомоечная машина. Всё было нежно-кремовым. И всегда всё такое омерзительно яркое, освещаемое в сумме двадцатью пятью или даже тридцатью лампочками, которыми были утыканы весь потолок и стены. Из-за такой цветовой гаммы и освещения каждый раз при входе в помещение кухни на очередной «приём пищи» Диме казалось, что он попадает в палату в морге.

Родители Димы сидели по разные стороны по длине стола, Дима же между ними. Ему хотелось как можно скорее уйти в свою комнату, но ни один кусок не лез в горло – ему всё время казалось, что отец смотрит на него, скривившись в презирающей ухмылке. Хотя на самом деле Георгий Абрамович Вронев, часто поправляя на переносице очки, читал электронную книгу, стоявшую на подставке прямо напротив него по левую руку. Просто она располагалась в той же от него стороне, где сидел Дима.

– Ты весь исхудал, сынок. И эти синяки под глазами… ты хотя бы высыпаешься? – вновь подала голос мама Димы, переводя взгляд с отца на сына и обратно.

– Да, не беспокойся, мам, – прошептал Дима, часто и невпопад кивая головой. От съедающего Диму изнутри волнения его нога предательски задрожала под столом и никак не хотела останавливаться, хоть он даже теперь и придерживал её свободной левой рукой.

– Он прекрасно выглядит, дорогая. Двадцатилетний лоб, что с ним может случиться. Особенно когда не надо впахивать, не надо вообще ни о чём задумываться и стараться. Вся жизнь на золотом блюдечке. Золотое блюдечко для золотого мальчика. Уметь бы только это ценить, – вновь осадил жену отец Димы, не отрывая глаз от читаемой им книги.

– Надеюсь, очень надеюсь, что всё так. Но, любимый, у меня материнское сердце не на месте. Как будто что-то у Димы не так… Как у тебя дела с учёбой, сынок?

– Да всё тоже нормально, правда, – солгал Дима. В последнюю неделю он прогулял больше половины пар.

– Пока мы переводим им каждый семестр деньги, конечно же, всё будет отлично, – заметил Георгий Вронев, нажимая на кнопку, чтобы перелистнуть на следующую страницу. И добавил абсолютно тем же тоном и голосом: – Дорогая, не передашь мне соль? Спасибо.

Внезапно мобильный телефон Димы завибрировал и подал короткий звуковой сигнал – значит, пришло какое-то сообщение или эсэмэска. Дима не посмел даже пошевелиться и занырнуть рукой в карман, чтобы вынуть телефон и прочитать сообщение, чтобы не навлекать на себя гнев отца. Но тут же раздался ещё один сигнал, затем ещё. Потому Диме всё же пришлось достать его. Уходить из-за стола было нельзя – таково правило, иначе отец разозлится. Сидеть в телефоне тоже запрещалось. Дима намеревался отключить звук, но его глаза сами собой прочитали высвечиваемые в шторке уведомлений сообщения. Они были от Андрея:

«Бро, есть варик получить тату!»

«Ответь срочно, бро!!!»

«Да не ломайся ты, возьми телефон в руки!»

«Времени нет!»

Любопытство сразу же победило. Разблокировав телефон, Дима одной левой рукой набрал и отправил три вопросительных знака. Ответ не заставил себя долго ждать:

«Колян сказал, что готовится какая-то мегаофигенная ходка. Просто башню сорвёт, сказал. И что это очень важно для банды. Все, кто будут, автоматически станут членами банды, так что это очень и очень большой шанс. Сказал, ссыкуны сами поубегают, так что отбор 100 %…»

Он что-то ещё и ещё строчил, но Дима помнил, как в прошлый раз Андрей бросил его и убежал, когда началась вакханалия на Калининской улице. Да, конечно, тогда у Димы поехала крыша и он помчался вместе с толпой в желании разорвать на части живого человека, но Андрей даже не попытался оттащить его. Это сильно задело Диму. Потому в ответ он написал:

«Ты киданул меня вчера», – и куча разозлённых и обиженных смайликов.

«Да я думал, что ты за мной свалить решишь! А когда посмотрел, где ты, офигел от того, что ты за полицейским этим рванул со всеми. Что мне было делать?!»

«Не бросать друга», – напечатал Дима и, заблокировав телефон, в ярости попытался втолкнуть его обратно в карман. Но промахнулся, и тот с грохотом упал на кафельную плитку кухни.

– Браво, отличное умение ответственно относиться к дорогим вещам. Не напомнишь, сколько ты за него заплатил? – не преминул вставить свою ремарку отец, проводя всё тем же холодным взглядом несколько раз отскочивший от пола телефон. – Ах да, нисколько. Ведь платил я.

– Ой, Димочка, не разбил? Главное, не волнуйся, все контакты и информация сохранится, перенесём на новый… – засуетилась, наоборот, мама.

– Всё нормально, он работает, – быстро наклонившись и разблокировав телефон, ответил Дима. После чего вновь выпрямился на стуле, по пути зацепив плечом край стола.

– Не ушибся? – тут же спросила Кристина Вронева.

– Чёрт возьми, ему сейчас бы в армии служить, а не разнюниваться. Не сломал же он себе руку или плечо, чем он там ударился из-за своего лишнего веса? И отсутствия нормальных мозгов в черепной коробке… – вспылил отец, ударив кулаком по столу.

«Решайся, брат. Времени на раздумья нет», – успел Дима прочитать последнее сообщение от Андрея. И вмиг принял окончательное решение.

Дима резко вскочил со стула, намереваясь пулей вылететь с кухни. Но грозный оклик отца и направленный в его сторону указательный палец остановили его:

– Мы ещё не дообедали. Прояви уважение к трудившейся с утра матери. Через три часа к нам в гости придёт потенциальный бизнес-партнёр, вот тогда свалишь из дома, чтобы не позорить нас. А пока будь добр, верни свой зад обратно на стул.

В этот момент всё внутри Димы будто взорвалось. В памяти всплыли все те обиды, что накопились за долгие тяжёлые годы с той страшной трагедии на всегда такого холодного и отстранённого отца. Слова сами собой рвались наружу, а слёзы ручьями хлынули из глаз Димы.

– Пошёл ты к чёрту! Понял?! Я не хотел, чтобы произошёл выкидыш. Я не хотел, понял ты?! Я все годы корил себя за это, мне нужна была поддержка, а ты, наоборот, винил меня, как подворачивался случай, смешивал с грязью и говном! Сколько ещё ты будешь меня ненавидеть, а? Всю мою жизнь? И напоминать мне… Пошёл к чёрту! Тварь!

С этими словами Дима выскочил из кухни и рванул к входной двери, по пути размазывая по лицу не прекращавшие струиться слёзы. В этот момент ему было плевать на то, что думает о нём его отец, что хочет сказать ему, что вообще теперь будет. Плевать на всё. Ему нет места в этой семье – он знал это давно, но столько лет не хотел верить, всячески уговаривал себя, что ошибается. Но теперь всё было кончено, точка поставлена. Ему нужна новая семья. Нужны те, на кого он сможет всегда опереться и положиться. И Дима видел для себя теперь лишь один-единственный путь – банда Дракона.

Глава 5

Пятница, 2 дня до…Вечер

Тело приятно ломило спортивной усталостью. Я вышел из оздоровляющего комплекса «Офиса», чувствуя себя посвежевшим и даже отдохнувшим. Особенно после завершавшего спортивный день заплыва в бассейне и затем принятия душа. Сделав глубокий вдох весеннего, день ото дня теплеющего воздуха я, как в любой другой будний день, направился к автобусной остановке. С одним лишь отличием: на моих наручных часах показывалось время «18:03», а не как обычно: минимум семь или даже восемь часов вечера.

В тот день даже автобус не вызвал у меня стандартного от него приступа тошноты, хоть по всем канонам последних лет он был и с пыхтящим чёрным дымом из выхлопной трубы, и трясущимся даже на ровном асфальте. А внешне весь потёртый, размалёванный и грязный. Наверное, моё к нему нейтральное отношение было вызвано тем, что мне впервые за последние полгода удалось занять сидячее место, что означало, что салон не был забит людьми, словно сельдями в бочке, уставшими и понурыми после тяжёлого рабочего дня. Видимо, в «Офисе» не только я имел привычку задерживаться после стандартного рабочего дня. И сейчас со мной ехали сотрудники, проведшие этот день в точности как и я, занимаясь спортом и отдыхая от стандартной ежедневной рутины.

Конечно, серые и безликие пейзажи улиц Новоградска за окном радости прибавить не могли, но я решил и не любоваться ими. Воткнув поглубже внутриканальные наушники, я включил какую-то расслабляющую подборку, а сам уткнулся в экран телефона, продолжив тем самым отложенное неделю назад чтение книги Михаила Зыгаря[1] под звучным названием «Империя должна умереть». Одновременно вызывала любопытство и пугала схожесть описываемых событий тех лет с сегодняшней действительностью. Сменяются декорации, поколения, в обиход проникают и встраиваются новые технологии, хоть и очень медленно и со скрипом. Со стороны кажется, что действительность совершенно иная, в отличие от тех лет, словно с другой планеты… Но люди не меняются. Те же потребности, стремления, конфронтации. И хождение по тем же граблям, повторение тех же самых ошибок. История движется, конечно, не по кругу, но по спирали. К сожалению, мы так и не научились самообразовываться на опыте наших предшественников, делаем выводы только лишь из собственных ошибок, когда становится уже слишком поздно. Забавен и тот факт, что официально книга «Империя должна умереть» под запретом цензуры уже очень давно. В чёрном списке я её, собственно, и нашёл, без него, быть может, никогда и не узнал о том, что такой труд в принципе существует. Интересно, является ли этот случай эффектом Стрейзанд?

За чтением время в поездке прошло намного быстрее. Я бы читал и в обычные будние дни, но стоя это делать было неудобно, особенно когда тебя сжимают и пихают со всех сторон пассажиры, непонятно куда спешащие, даже уже находясь в автобусе. А советуемые мне не раз Лизой аудиокниги я просто-напросто не воспринимал на слух, каждый раз терял нить повествования и не мог влиться обратно в описываемые, а вернее читаемые диктором события.

И вот я уже выходил на остановке, от которой пять минут идти пешком – и я наконец окажусь дома. Наш район был далеко не самым худшим в городе, потому пройтись по нему вечером не казалось столь ужасающим и страшным действием. Конечно, фонари ещё не светили, опять же, в целях экономии ресурса электроэнергии, да даже и когда включались, то работали через один, но, в принципе, на улице было ещё относительно светло. Конечно, мусор и грязь были и здесь размазаны по всем тротуарам, бордюрам и проезжей части, но в более или менее терпимом количестве, в отличие от самых бедных и пугающих районов Новоградска. Вот уже я видел саму многоэтажку, в которой мы жили, обошёл её – вот и он, родной подъезд… Внезапно чувство необъяснимой тревоги сковало меня, сердце сжалось, а по спине пробежали неприятные мурашки. Я остановился как вкопанный и теперь осматривался по сторонам, стараясь всё же понять, что могло стать причиной тревоги. Странный запах? Вроде нет. Что-то не так в цветовой гамме? Тоже нет. Всё как обычно. Всё как и всегда. Но почему тогда меня снедает изнутри какое-то очень странное волнение?

Спустя пару мгновений я продолжил свой путь, приближаясь к подъезду. Неприятное ощущение не уходило, но тем не менее понемногу притуплялось, из-за чего я продолжал сохранять концентрацию и быть весь в напряжении. От него я попытался избавиться, поднимаясь на лифте, – опять же, я не должен был нести в дом к жене и дочке какие-то негативные эмоции и чувства, отравлять их этой заразой, которой и так полон вокруг мир.

Наконец створки скрежещущего и трясущегося все этажи лифта раскрылись и я вышел на своём этаже. Приблизился к общей коридорной двери – она была открыта. Что было странно, так как раньше такого никогда не бывало. Быть может, кто-то, уходя утром из дома, оставлял её всегда так, а просто сегодня я вернулся раньше других, обычно закрывавших её? Тем не менее, несмотря на логичное объяснение, имевшееся у меня в голове, неприятное чувство тревоги вновь усилилось и заиграло ещё более яркими красками. Шаг за шагом я преодолел общий коридор и приблизился к двери нашей с Лизой квартиры. Достал из кармана ключ, вставил его в замочную скважину… Дверь от лёгкого толчка начала сама собой открываться. В коридоре горел свет…

Всё дальнейшее было как в тумане, облечённом серой, едва заметной дымкой. Я вступил в прихожую, осматривая из неё коридор, уходивший к детской, кухню и нашу спальню. Вокруг меня было перевёрнуто с ног на голову, валялось раскиданное по полу.

– Лиза, Наташа! – окликнул своих любимых я, но не дождался ответа. Вмиг образовавшийся ком в горле не давал вдохнуть, но у меня не было времени поддаваться панике. Я бросился в нашу с Лизой спальню – как и в прихожей, все вещи были вытащены, вырваны и разбросаны по полу. Створки шкафов раскрыты, из них теперь на меня смотрели покосившиеся полки, некоторые из которых вырваны с корнем. Ограбление? Телевизор и компьютер отсутствовали, но мне было плевать. Где мои жена и дочка?!

Вернулся в прихожую, с тяжёлым сердцем преодолел коридор, направляясь к двери в детскую комнату. И перед моими глазами открылось самое страшное… На полу, спиной ко мне, рядом лежали тела Лизы и Наташи, словно даже после смерти они стремились быть поближе, искали защиты и спасения друг в друге. Вокруг них разливалось алое пятно уже начавшей загустевать крови. Без сил я упал на колени перед ними прямо там же, где и стоял. Мне хотелось кричать, рвать и метать, хотя бы заплакать, но я не мог. Лишь отяжелевший ком в горле и сухие глаза… Внутри меня всё пылало, разрывало на мелкие части сердце, казалось, выедало внутренности. Я подполз к телам тех, кого любил больше всего во всём мире. Единственных дорогих мне людей. Дороже самой моей жизни. Я сгрёб тела в охапку, прижал к себе, целовал их холодные лбы, щёки, синие губы, вглядывался в их безжизненные глаза, всё ещё надеясь увидеть какую-то искру, надежду. Но в них не было ничего. Одна лишь пустота, теперь заполняющая, одновременно утягивающая и сдавливающая всего меня.

– Нет… Боже, нет… – сумел произнести я едва послушными губами.

Затем какое-то чувство нереальности происходившего охватило меня всего целиком. Казалось, что всё это происходит не со мной, с кем-то другим. Словно в фильме или в страшном сне. Только как проснуться?.. Резкое осознание вновь охватило, затем отступило – теперь мне казалось, что всё это глупый розыгрыш, шутка. Или что я всё неправильно понял, ошибся. И сейчас они откроют глаза, побегут ко мне обнимать, успокаивать… Так, как было раньше. Как должно было быть и сегодня…

Не знаю, сколько времени я был отдан безумию. Стараясь собрать воедино раскалывающееся сознание, усилием воли поднялся на ноги. Оступился, едва не упав, только благодаря подвернувшемуся косяку двери. И теперь намётанным взглядом полицейского осматривал некогда столь уютную и любимую мной детскую комнату с разбросанными по ней вещами и лежавшими посередине двумя мёртвыми телами. Их горла были перерезаны, кожа покрыта гематомами и кровавыми подтёками. Одежда жены разорвана… Ограбление с изнасилованием и затем убийством свидетелей? Нет, этого не может быть… Почему именно моя квартира, когда сегодня весь день дома была Лиза? И тела явно брошены рядом после экзекуции и убийства – кровавые подтёки я видел на детской кроватке и у стены, значит, их убивали там… Неужели… чёртов шлем. И моё открытое для полицейских камер лицо… Месть? Но тогда кто слил информацию?

Моя душа была мертва, как и всё внутри. Теперь я двигался, словно железный механизм, выполняющий лишь заложенную в него задачу и ничего не чувствующий. Мыслящий лишь о мести. Кровавой и беспринципной мести.

Нападавших не интересовали игрушки, которыми была наполнена детская. В том числе они не тронули и плюшевого медведя, сидевшего в роли элемента интерьера на полке шкафа, до которой Наташа не могла дотянуться в силу своего роста. И теперь уже никогда не сможет… Наташа всегда хотела чувствовать себя взрослой и самостоятельной. Потому, когда она подросла, мы с Лизой спрятали видеоняню в этого самого плюшевого медведя. Чтобы в те дни, когда Лизе нужно было, как и мне, идти на работу, она всё равно могла хотя бы мельком посмотреть, всё ли хорошо у дочери. Запись видео велась круглосуточно и циклически, затираясь каждый раз ровно в 23 часа и 59 минут. Я разодрал медведя по шву, сделанному Лизой, вырвал шнур питания, тянувшийся от розетки, и достал камеру. Карту памяти переставил в телефон и с маниакальной настойчивостью принялся искать нужный мне временной период, когда на видео покажутся те ублюдки, что сделали всё это с моей семьёй. Как бы мне ни хотелось останавливаться на фрагментах, на которых Наташа, ещё живая, полная счастья, мечтаний, стремлений, игралась с куклами или что-то рисовала, но я всё же заставлял себя перематывать их, чтобы скорее подобраться к самым страшным событиями.

И я отыскал их… на экране смартфона я видел, как Лиза вбежала в детскую и, закрыв дверь, старалась удержать её. Как дверь выбили, и в комнату проникли пятеро в разных масках, закрывающих у кого целиком, у кого лишь половину лица. У одного явно читалась треклятая татуировка дракона, так как повязка была от шеи до носа. Лиза спрятала Наташу за собой, спрашивала напавших, что им надо, зачем они пришли. Те лишь смеялись, чувствуя себя охотниками, наконец загнавшими жертву. Двое схватили Лизу, заломив ей руки и поставив на колени перед, по всей видимости, своим главарём. Бритоголовым с той самой маской на пол-лица. С татуировкой дракона. Он приказал ублюдкам разорвать одежду на моей жене, а сам подозвал к себе ещё одного члена банды, стоявшего до этого в дверном проёме и не смевшего шелохнуться. Довольно высокий неказистый жирдяй приблизился. Бритоголовый сказал ему, что пришло время «стать мужчиной». Толстяк понял слова главаря не сразу, переводя взгляд со своего командира на мою жену и обратно, пока его товарищи радостно гоготали. Когда же приказ был повторён, он медленно, путаясь и дрожа, словно осиновый лист, расстегнул ремень и ширинку, затем приспустил штаны. Державшие Лизу теперь положили её на кроватку Наташи, продолжая удерживать руки и ноги. Пятый из нападавших держал мою дочь так, чтобы она всё видела. Толстяк же всё стоял, то ли чего-то ждал, то ли не мог решиться, пока командир не подтолкнул его. Теперь его спина закрывала Лизу от камеры видеоняни, которая была спрятана в плюшевом медведе. Наверное, это было и к лучшему, потому что моё сознание и без того готово было окончательно разбиться на мелкие осколки. Толстяк долго стоял, весь трясясь, затем, судя по всему, проник в мою жену, первым совершив акт насилия. После чего под заливистый лай остальных ублюдков, задыхаясь, подбежал к шкафу, опёрся на него рукой, почти соприкасаясь лицом с медведем. Часто-часто дыша, он сорвал с себя балаклаву, показав мне своё жирное, прыщавое и испуганное лицо. Вынув из кармана предмет, похожий на ингалятор, сделал несколько затяжек, после чего вновь вернулся к дверному проёму, откуда далее и наблюдал за тем, как остальные четверо нападавших по очереди насилуют мою жену на глазах нашей дочери. Затем их бритоголовый командир лично перерезал горло сначала Наташе и бросил безвольное тело на пол. А после сделал то же самое и с Лизой, пока вся шайка всё так же глумилась и хохотала. Они порыскали по тумбочкам детской, но без особой ретивости, и наконец ушли…

Всё это не может быть правдой… Почему я, почему всё это произошло с моими любимыми девочками, со мной? Чем я заслужил… За что?

Я пересматривал этот фрагмент видео раз за разом, делая глоток за глотком из той бутылки шампанского, которую мы должны были распить с Лизой после рождения нашего второго ребёнка. Я чувствовал некую потребность в том, чтобы видео в мельчайших деталях отпечаталось у меня в памяти. Должен был терпеть. Чтобы в нужный момент моя рука не дрогнула. Потому что у меня было лицо одного из этих ублюдков – и я намеревался раскрыть его личность, а затем и всех остальных, совершивших это. Узнать, кто они, и жестоко отомстить. Потому что больше ничто и никто не удерживало меня в этом мире свирепых зверей, давно потерявших своё человеческое обличье.

В полицию я позвонил лишь поздней ночью.

Глава 6

Пятница, 2 дня до…Ночь

Дима сидел, раскачиваясь, на кровати в своей спальне, забившись в самый её край, подтащив колени к груди и обхватив ноги. Сидел в темноте, обливаясь холодным потом и весь дрожа.

– Что же я наделал, зачем я пошёл… Чёрт, чёрт!..

Он шептал и шептал проклятия и ругательства себе под нос, несколько раз ударил себя по щекам, не высыхавшим от струившихся по ним слёз. А события, произошедшие днём, всё никак не хотели выходить у него из головы, даже наоборот – вновь и вновь представали перед глазами в такой яркости и свете, что казалось, они происходят с ним вновь и вновь. Раз за разом.

Телефон завибрировал. Новое сообщение от Андрея:

«Как прошло, бро? Сорян, что снова сбежал, нервишки не выдержали. Но у тебя всё ништяк, да? Ты теперь правда в банде?»

– Пошёл к чёрту! – едва не взревев, всё так же шёпотом, чтобы ни в коем случае не разбудить родителей, выдохнул Дима и, подбежав к окну, открыл створку и выбросил в неё свой телефон. Затем вновь вернулся на кровать, где продолжил как сумасшедший раскачиваться из стороны в сторону, обхватив колени. – Зачем я его послушал, ну зачем! Придурок ты, Дима, чёртов идиот!

Всё началось с ссоры за обедом с родителями. После неё Дима выбежал из дома и, бредя по обочине дороги, поймал первое попавшееся такси, на котором доехал до своего друга. Андрей жил в десяти минутах езды в довольно приятном, считавшемся даже элитном доме в жилом комплексе, примыкавшем к частным секторам. Квартира в таком доме стоила немало, хоть и много дешевле, чем дом семьи Вроневых. Отец Андрея был военным в отставке, некогда дослужившимся до звания генерал-лейтенанта, а кем в принципе была мама, Дима никогда и не знал, так как Андрей со школы жил лишь с отцом. Когда они собрались, Андрей в красках рассказывал развесившему уши Диме о том, как круто изменится их жизнь, если они получат татуировку дракона, то есть станут полноценными членами банды. Но тогда Диму уже и не нужно было уговаривать. После перепалки с отцом он был готов на всё. Потому они почти сразу же направились к Коле в заброшенный отель на Калининской улице.

Всего на ходку вместе с Димой и Андреем должны были пойти шесть человек. Дима не понимал, почему многие другие отказывались и не шли, ведь это был такой шанс! Сомнений в его голове не возникло даже тогда, когда собравшейся группе Коля, наливая по стакану водки, ещё раз объяснил план действий и самую главную цель – убить семью полицейского. Вспоминая это, Дима вновь хлестанул себя ладонью по щеке.

– Идиот, грёбаный придурок!

Это теперь он понимал, что они должны были сделать. Что сделали… А тогда ему всё это казалось каким-то нереальным, словно происходило в виртуальной игре и даже не с ним самим. Почему-то он не подумал, что он станет соучастником самого настоящего преступления… Как не думал и тогда, когда преследовал бежавшего с Калининской выжившего полицейского.

Они добрались до места назначения на машине. В ней Коля выдал подопечным маски и балаклавы, а также строго-настрого предупредил, что предательства не потерпит. Сказал, что если кто-то сольёт информацию полиции или ещё кому угодно, то он сделает всё, чтобы выпустить крысе кишки. В тот момент в машине Дима радостно и яростно прокричал со всеми: «Да!» Даже тогда до него так и не дошла суть готовящегося к совершению дела.

Нервы у Андрея не выдержали у подъезда. В какой-то момент он просто сорвался с места и побежал, несмотря на то что в машине тоже со всеми кричал и улюлюкал. Коля в ответ лишь плюнул на землю и сказал, что трусливая девка может убираться на хрен. И добавил, что вот если Андрей выдаст их, то тогда станет трупом. Но и в тот момент Дима не захотел сбежать. Ему это даже в голову и не пришло. Он всей душой считал Андрея самым настоящим предателем. И впервые был не согласен с Колей, хоть внешне и никак не проявил этого, – в глубине души Дима был уверен, что предатель должен поплатиться кровью.

После этого они поднялись на нужный этаж, который был записан у Коли в какой-то эсэмэске в телефоне, вскрыли дверь коридора и приблизились к нужной квартире… Волна ужаса и стыда вновь охватила Диму, он вскочил на ноги и принялся мерить свою комнату шагами, бросаясь из угла в угол, словно загнанный зверь.

– Чёрт возьми! За что мне всё это, почему всё это произошло со мной!..

Они взломали дверь квартиры. Незнакомая женщина вышла в прихожую, увидела их и стремглав бросилась вглубь квартиры, закрывшись в одной из комнат. Дима помнил то приятное чувство, которым наполнилось всё его тело: адреналин с чувством вседозволенности и власти. На этот раз не он был жертвой, не ему нужно было скулить и убегать. Впятером они вломились в комнату, в которой была та женщина и маленькая девочка… И тогда вся уверенность и ярость разом покинули Диму. Он стоял в дверном проёме, не в силах шелохнуться и не смея дышать. В тот момент он осознал, что будет происходить дальше на самом деле. Лишь тогда понял, что ошибся…

– Почему я не убежал с Андреем… За что, Господи! Боже мой, за что!

Дима упал лицом в подушку, пытаясь заглушить ею рвущийся из горла крик отчаяния. В какой-то момент воздух начал заканчиваться, он не мог вдохнуть – в его голове проскользнула мысль: а не убить ли себя? Не прекратить ли все эти мучения? Но он не смог… Дима отбросил подушку и принялся изо всех сил бить себя по лицу и шее, размазывая слёзы и сопли.

Перед своими глазами он вновь увидел испуганное лицо женщины, которую удерживали двое из банды. И как Коля приказал ему спустить штаны и стать мужчиной. Дима не хотел, но как он мог сопротивляться силе и влиянию Коли?

– Я не мог ничего сделать… не мог…

Затем в голове плотный туман и следующее отчётливое видение, словно фотография, как два мёртвых тела лежат посреди комнаты… Оглушённый и опустошённый, Дима последовал за Колей – тот разрешил им унести с собой всё ценное, что они смогут найти за пять минут. Пока остальные члены банды словно ураган носились по квартире, выискивая деньги и драгоценности, выставляя в коридор дорогую бытовую технику и электронику, Дима, недвижимый, стоял посреди всего этого, опустив руки и не чувствуя, не помня себя.

Дальше он не совсем помнил, как они вышли из дома, как проехали пару кварталов, после чего Коля сказал им всем расходиться и ещё раз напомнил, чтобы они держали язык за зубами. Видимо, не будучи до конца уверенным в Диме, он пошёл с ним. По пути им встретился какой-то бар, в котором они напились до чёртиков, а Коля всё хвалился, что теперь он будет главным решалой Новоградска, что за его спиной теперь такие люди, о которых Дима и помыслить не может. И очень часто повторял известную в городе фамилию: «Керчев».

Дима сполз с кровати и забился в угол комнаты, словно хотел спрятаться от кого-то. Он был весь в поту, ему было тяжело дышать. Пошарив руками по карманам, он нащупал пакетик с каким-то веществом, которое ему на прощание дал Коля, обнимаясь с ним, хваля за стойкость, но при этом продолжая называть его жирной свиньёй. Раньше Дима никогда не использовал наркотики, только пил алкоголь, скорее следуя примеру Андрея, а не в целях получить удовольствие или расслабиться. Но теперь, в надежде заглушить все чувства и боль, повторяя за главой банды, высыпал содержимое пакетика на заднюю поверхность руки и снюхал сначала левой ноздрёй, затем правой. Всё его тело словно наэлектризовалось, вернулись жизненные силы… Но боль в сердце и жгущее чувство стыда не покинули его.

– Смерть… Я должен умереть. Давно должен был. Только никак не решался, идиот…

Бубня под нос, Дима подошёл к окну и вновь настежь раскрыл его створку. Взобрался на подоконник, закрыл глаза… Но не смог заставить себя сделать шаг. Прыгнуть вниз… Медленно спустившись обратно на пол, Дима свернулся калачиком и, сотрясаясь от рыданий, так и уснул, искренне проклиная и ненавидя себя.

* * *

Я помнил этот день так, как будто он произошёл только вчера. Выпускной из детского дома, приуроченный к моему совершеннолетию. Разумеется, это не какой-то там праздник с концертами, фейерверками и громовым оркестром, нет. Всё намного проще и банальнее – тебе исполняется восемнадцать лет, ты берёшь свои небогатые пожитки в виде сумки или рюкзачка, набитого одеждой, и просто выходишь за в печёнках уже сидящий забор. Слова напутствия и пожелания удачи от педагогического состава? Сержант что-то попытался сказать, но я просто-напросто послал его в пешее эротическое и добавил ко всему этому иллюстрацию ему под самый нос в виде признанного во всём мире символа «фака». Такой был уговор у нас с ребятами в группе. Каждый, получая свободу, должен был подпортить настроение этому расфуфыренному петуху. Ох, никогда не забуду налитые кровью поросячьи глазки и трясущиеся от бессильной злобы третий подбородок и щёки, ведь такую картину он видел уже аж в третий раз, что, как он догадывался, не могло быть уже простым совпадением, а означало для него самую настоящую статистику, которая будет продолжаться и дальше. Конечно, после такого перформанса огребала вся группа, но эти секунды позора и унижения этого идиота того стоили, все это понимали, принимали и соглашались.

На улице стояла мягкая тёплая погода, вполне соответствовавшая середине лета в Подмосковье. По небу медленно ползли редкие перистые облака, изредка закрывая собой яркое солнце, которое, как мне казалось, даже улыбалось мне. Оказавшись на верхней ступеньке лестницы, ведущей прямо к воротам из этого проклятого ада, я всей грудью набрал свежий воздух, казавшийся в тот момент таким сладким и свободным. Мне даже было плевать на направление, свёрнутое и лежавшее в паспорте, по которому на следующий же день я должен был явиться в полицейский участок в Москве, находившийся ближе всего к родительскому дому, для вступления в ряды правоохранительных органов. Как интересно – квартира, в которой я провёл всё своё детство и юношество, больше нашей семье не принадлежала, но всё равно являлась местом моего прикрепления… Почему у нас всё всегда делается как будто через цирк и клоунаду? Ещё и приправленное несчастьями, горечью и отсутствием веры в возможность счастливого будущего.

Сразу же за КПП с серьёзными пузатыми дядьками-охранниками, по внешнему виду которых можно было нечаянно ошибиться и решить, что они имеют звания не меньше полковников, меня ждала Лиза. Она смотрелась ярким и по-настоящему живым пятном на фоне серого, проржавевшего и покосившегося забора, помятого и потёртого шлагбаума. А также этой охранной будочки, собранной из советского силикатного кирпича, уже потрескавшегося и кое-где осыпавшегося, сильно напоминавшей внешне общественные туалеты нулевых годов двадцать первого века, которые я ещё успел застать. Да и, скорее всего, некоторые из них всё ещё сохранялись в малодоступных уголках нашей родины. На Лизе было надето длинное жёлтое платьице, на шею повязан лёгкий платочек, а на ногах – маленькие бежевые кроссовочки. В руках она держала небольшую сумочку, теребя её пальцами, как она всегда делала, когда волновалась. Увидев меня, она улыбнулась такой яркой и счастливой улыбкой, что я вмиг окончательно лишился самообладания и стремглав побежал к ней, несмотря на начавших кудахтать охранников. Мне было плевать на них. Я приблизился к своей любимой и, обхватив её за талию, крепко и страстно поцеловал в такие сладкие алые губы. Мы снова были вместе. Рядом с ней я чувствовал, что безликость, серость и злоба окружавшего нас мира нам не страшна. Пусть вокруг хоть грозы, ураганы, кризисы, эпидемии – плевать. Мы с ними справимся, ища и обязательно находя опору друг в друге.

Единственное, что в тот день омрачало моё настроение, – это отсутствие вместе с Лизой ждущих меня родителей. Я понимал, что глупостью было надеяться увидеть их там. Неделю назад, вечером субботы, нашего обыкновенного времени встречи, я, как и множество раз до этого, спросил, нет ли какой-нибудь информации о моих папе с мамой. Тогда Лиза лишь грустно покачала головой, опустив глаза и прижавшись ко мне. И всё равно где-то внутри меня сидела какая-то безумная, совершенно нереальная и невозможная, но надежда, что они будут ждать меня. Как же я по ним скучал… И знал, что никогда не прощу страну за то, что она сделала с нашей семьёй. Хоть и был бессилен что-либо сделать.

Позднее, уже вернувшись в Москву и поселившись вместе с Лизой в квартире на окраине, выданной мне государством как детдомовцу, я пытался разыскать хоть какую-то информацию о том, что же случилось с моими родителями после того, как меня у них отобрали. Верил в то, что они ещё живы, что мы ещё всё сможем пережить, вновь воссоединиться. Искал информацию и позже, когда мы переехали по очередному распределению из-за моей вынужденной работы полицейским в новый город под говорящим названием Новоградск и, как казалось, в стране началась очередная демократическая перестройка. Но всё было тщетно. Мои родители были словно стёрты из реальности вообще, в том числе и любое упоминание о них. И памятью о них, доказательством и верой в то, что они на самом деле существовали, являлся лишь факт моей жизни. У нас не любят так называемых «врагов народа», предателей. И так было всегда. Я уже и не представляю, что должно произойти, чтобы мы направились по цивилизованному пути развития, когда права и жизнь человека являются основополагающими и наиважнейшими в стране. Опять же, сегодня кажется, будто всё же встали на рельсы либерального развития, но в каждой детали, каждой мелочи чувствуется, что это не совсем так. Потому я одновременно страшусь и обожаю книги по истории. Сколько раз мы пытались? Сколько раз и сколькими способами менялись режимы в нашей истории? Даже взять последние сто с небольшим лет, ставшие особо знаковыми: сначала падение монархии с её бесконечными царями, государями, императорами и приход к власти Временного правительства во главе с Керенским в феврале 1917 года. Огромная надежда на то, что всё будет действительно по-другому, потонула с приходом Великой Октябрьской социалистической революции. Вся власть народу? Куда уж там… К власти пришли новые «монархи», оставлявшие пост главы государства лишь с последним вдохом. Тираны Ленин и Сталин, затем ни к чему не приведшая хрущёвская «оттепель» и следовавшая за ней эпоха застоя с Брежневым у руля. Затем геронтократия по два года на каждого следующего правителя… И всё это время закрытие от мира с главным девизом: вокруг враги. Идеологическая игра подсознаниями граждан, ведь так легко и просто все неудачи и проблемы в экономике сваливать на вмешательство извне. Да и управлять, разумеется, проще. И вот, казалось бы, новый шанс, новая попытка – «перестройка» при Горбачёве. В стране проводились радикальные реформы во всех областях, рушился советский строй, открывались границы… И происходит распад СССР. Во главе России Ельцин, чьё правление опять же внешне напоминало движение к демократии и либерализму. Капитализм, свобода слова, налаживание связей с другими странами… Только вот после отставки назначается преемник, что не совсем схоже с демократическими устоями, со всеми необходимыми указами о защите Ельцина от судебных преследований, позже обращёнными в Федеральный Закон. С тех пор было много разного: и хорошего, и плохого. А теперь вновь всё по той же спирали истории… Каждый раз, независимо от целей, причин и кровавости смены государственного строя, Россия возвращалась обратно к тому же. По какой-то заклеймённой традиции и во времена монархии, позже СССР и после его развала главы государств через одного или максимум двух то берут курс на демократию, то вновь валятся в тиранию, закручивая гайки и зажимая свободы граждан в ежовых рукавицах. Я уверен, что и теперь следующим президентом будет какой-нибудь военный или выходец из спецслужб, который устроит тоталитарный ужас, как было в моём детстве, из-за чего теперь полицию ненавидели настолько, что сотрудники боялись за свою жизнь и жизни близких, скрывали лица под шлемами и переодевались в «Офисе» – здании для всех госслужащих, чтобы невозможно было определить, кто и чем занимался и занимается.

Что же сможет разорвать эту кровавую бесконечную цепь, сковавшую нас и нашу страну? Когда это закончится?

Часть 4

Месть

Всё закончилось: страхи и грёзы,

Ожидание новых чудес,

Только с ядом безумия слёзы

В ад рассудок сгоняют с небес.

Теверовская Е.Г.

Глава 1

Суббота, 1 день до…Утро

Не знаю, сколько времени меня допрашивала группа следователей, прибывшая после моего звонка. Я отвечал на какие-то вопросы, не до конца понимая их сути. Потому что мне было плевать. Я ничего не чувствовал, лишь знал, что должен отомстить лично. Тюремная камера, как мне казалось, не осуществляла бы в полной мере того наказания, что заслуживали подонки, отобравшие у меня моих девочек. Уничтожившие смысл моей жизни. По этой причине следственной группе карточку памяти с видео убийства моей семьи я не предоставил. Конечно, полиция могла бы попытаться закрыть это дело, обвинив меня в убийстве Лизы и Наташи, но я понимал, что, во-первых, место преступления явно говорило о том, что преступников было несколько; во-вторых, у меня было железное алиби на то время, в которое было совершено преступление; и, в-третьих, на крайний случай у меня была подушка безопасности – как раз в виде карточки памяти из видеоняни.

Примерно в четыре часа ночи, допросив меня, осмотрев место преступления и забрав тела, полицейская группа и врачи скорой помощи оставили меня одного в квартире наедине с пожиравшими меня мыслями и пронзающими сердце чувствами невыносимой тоски и боли. Каждая вещь, каждый миллиметр квартиры напоминали мне о той счастливой жизни, когда я мог обнять любимую жену, почитать сказку и поцеловать в лоб мою маленькую принцессу-дочь. Уснуть я также был не в силах, потому лишь сидел на кухне на стуле, придвинутом к окну, упёршись пустым невидящим взглядом в тёмную ночь, царившую за стеклом. Я ждал рассвета, чтобы тогда поехать, несмотря на выходной, на работу и узнать, как зовут того ублюдка, чьё лицо засветилось на видео. И который за содеянное умрёт первым.

В семь тридцать скорее по какой-то ещё сохранившейся привычке я, выходя из квартиры, закрыл дверь на ключ и, спустившись на лифте, побрёл к автобусной остановке. Вокруг меня всё было словно в тумане, такое нереальное, пульсирующее и плавающее… Мысли роились в голове, то сбиваясь в кучу, то распадаясь и оставляя желанную мной пустоту, которая несла успокоение, – но в следующий же миг какое-либо воспоминание или сожаление о том, что я не успел для них сделать, прорезало моё сознание, сжимало сердце и выворачивало душу. Не знаю, как я выглядел в то утро, но на улице люди сторонились меня, словно прокажённого. Быть может, на мне был отпечаток, какой-то запах смерти? Мне было противно даже смотреть на копошащихся вокруг в автобусе людей. Они напрягали лица, хмурили брови, чтобы казаться такими сосредоточенными, серьёзными и важными. Для всех это было совершенно обыкновенное субботнее утро, они занимались привычными для них делами. Я ненавидел и завидовал им одновременно. Понимал где-то в глубине, что они ни в чём не виноваты, но всё равно с лёгкостью переломил бы шею любому из этой серой безликой толпы. У всех продолжалась жизнь, все занимались привычными вещами, даже радовались жизни – а я был словно оторван от них, стоял рядом, но в ином, совершенно сером и безрадостном своём мирке, поглощённый сожалениями, болью и мыслями о смерти.

Запахи, вкусы, краски… Всё это исчезло. Действительность вокруг казалась такой бессмысленной, тёмно-серой, пустой. Какова вообще суть жизни человека? Существует ли она в принципе? Есть начало – рождение, есть её конец – смерть. Но ведь эти границы не являются чем-то таким основополагающим и важным для всего мира. После смерти о нас помнят и горюют близкие, но эта память исчезнет вместе с ними, и целая жизнь, полная событий, тревог, надежд, мечтаний и волнений будет лишь мгновенной, никем не замеченной вспышкой в бескрайнем чёрном космосе бытия. Какой тогда в жизни смысл? Все эти страдания, боль, отчаяние. Да и радость, счастье, достижения – всё равно они ведут лишь всё к той же холодной безызвестной могиле. Смерть всегда рядом, всегда ждёт нас… Пока мы бултыхаемся и тонем в вечной реке «жизни».

Улицы Новоградска… Проклятого города, строившегося как город нового типа, задумывавшегося в роли некой иллюзии утопии. А превратившегося, как и всё, к чему прикоснётся человек, в пристанище бедности, страданий, тёмных ночей и страшных происшествий. Есть ли какой-то смысл человеку бежать от своей звериной натуры? Столько лет развития цивилизации, столько научных, психологических и философских трудов, а человека всё равно тянет властвовать над кем-то, грабить, убивать. Быть сильнее, ловчее, проворнее остальных. Животные инстинкты – мы бежим от них, но они внутри нашего мироздания, они всегда с нами. И всё же… почему? Почему то, что, казалось бы, совершенно противоестественно для психики, всё равно совершается человеком?

На рекламных щитах и экранах, сменяя друг друга, беспрерывно показывался новостной сюжет о нападении на мою семью. Диктор с идеальным гримом и залаченной причёской бойким голосом с той же самой интонацией, с которой зачитывал прогноз погоды или озвучивал курсы валют, рассказывал о том, как пятеро неизвестных вломились в мою квартиру и убили моих девочек… Затем раз за разом выводилось изображение Керчева, возмущённого произошедшим и, как всегда, винившего во всём Иванова. Чёртов популист… Я старался не смотреть на эти экраны, но они были повсюду – и я снова и снова видел замазанные «квадратиками» тела Лизы и Наташи… таких беззащитных, ни в чём не повинных. Я не спас их. И, скорее всего, именно я накликал на них эту страшную трагедию. Я бы всё отдал, чтобы исправить произошедшее, но моё сознание вонзало мне кинжал в сердце пониманием того, что это невозможно… Время не повернёшь вспять. Оно бежит и бежит вперёд, ему плевать на нас, наши горести, страдания и проблемы. Как и, стоит признать, людям вокруг.

Этого не могло произойти, так не должно быть… Не может такого быть…

Так как рабочая неделя была не регламентирована – у кого-то выходной, у кого-то обыкновенный будний день, – я вновь втекал в турникеты вместе с многочисленной серой массой госслужащих при входе в здании «Офиса». Как и всегда, охрана выборочно проводила досмотр. Я и не сомневался, что со своим внешним видом я попаду в плеяду тех, кому не повезло быть тщательно досмотренным. Но мне было плевать.

– Выйдите из очереди, – обратился ко мне охранник у самого турникета, когда я поравнялся с ним. Весивший, наверное, под полтора центнера, он, часто подтягивая штаны, выставил прямо передо мной свою палку-металлодетектор и теперь смотрел на меня исподлобья, нахмурившись и так серьёзно, словно герой какого-то дешёвого боевика на своего главного врага. Я беспрекословно выполнил команду, сделав к нему шаг. – Запрещённые вещи? Дайте сюда ваш пропуск.

Разумеется, слова «пожалуйста» здесь и не знали, о каком уважительном отношении к работникам могла идти речь. Ещё вчера я бы весь взбеленился и послал охранника к чёрту. Вчера, когда у меня ещё была моя жизнь… А сегодня мне было уже на всё плевать. Я молча передал ему пропуск.

– Артём Левинский? У вас разве сегодня не выходной? – поинтересовался охранник, пропикав в мобильном терминале мой пропуск.

– Выходной, – кивнул я и тут же добавил: – Мне необходимо доделать отчёт, не успел за вчера.

– Это понимаю, грустное дело. Документы можно? Паспорт или водительское?

Я похлопал себя по карманам и – каким-то чудом паспорт оказался во внутреннем кармане моей куртки – протянул документ, открыв его на главной странице с моей фотографией.

– Всё чисто, хорошего вам дня.

– И вам, – на автомате ответил я, возвращаясь в очередь и продолжая медленное движение к турникету. И вместе с этим мне в голову пришла мысль о том, что такого «хорошего» дня, как у меня, не пожелаешь и худшему врагу.

Наконец я оказался у двери своего кабинета с табличкой «0398». Внутри всё было так же, как и всегда. Только вот даже при включённом свете однотонные тёмно-коричневые стены казались серыми, а былого уюта, который я испытывал, особенно заходя в кабинет после тяжёлого патрулирования, как не бывало. Всё было какое-то чужое, даже будто враждебное. Как только я скрылся от глаз других людей за дверью кабинета, боль утраты вновь охватила меня всего целиком. Больнее всего резали мысли о том, что я ничего не могу сделать. Что ничего невозможно изменить. Никогда. Хотелось вновь открыть дверь и побежать куда угодно, просто плача, воя и крича от боли. Зачем жизнь так устроена… Какой смысл в этих бесконечных мучениях?

Собрав осколки своего сознания, я сел на протёртый тканевый стул и пододвинулся к столу. Включил компьютер, который с особенно громким шумом вентиляторов начал запускаться. Я знал, что делаю всё не по протоколу, делаю всё неправильно и даже противозаконно. Но иначе не мог. Единственное, меня волновала камера слежения под потолком за моей спиной… Мне оставалось надеяться, что из-за их многочисленного количества по всем кабинетам следившие за нами сотрудники «Офиса» не увидят ничего подозрительного и не помешают моим планам.

Потому, когда компьютер загрузился и я ввёл свой табельный номер сотрудника и пароль, я открыл вчерашний отчёт и первые минут десять вносил в него случайные правки, делая вид, что усердно вчитываюсь и по-настоящему работаю. После чего с помощью кабеля зарядки присоединил к компьютеру в роли флешки смартфон и перенёс видео с убийством моей семьи в папку на рабочем столе. Промотал до момента, когда один из нападавших снимает маску, сделал несколько скриншотов экрана и сохранил. Также на всякий случай сразу же вырезал этот момент в отдельный видеофайл – если поиск не получится по фото. И наконец запустил полицейскую программку, которая умела пробивать по базам данных по видео- и фотоматериалу лица и идентифицировать их. Этой программе было уже лет пять, примерно столько же времени назад меня учили ей пользоваться через видеосвязь и плохо сварганенную презентацию с кратким руководством. В открывшемся интерфейсе я понял, что ничего не помню…

– Чёрт возьми… – прошептал я, откидываясь на спинку кресла. Оставалось надеяться, что не удалил ту чёртову презентацию. Я даже не помнил расширение файла, в котором она была сохранена…

Спустя полчаса судорожных поисков через ввод названий и расширений в поисковике, копания в папках и файлах, которые могли иметь какое-то отношение к этой программке, всё же отыскал презентацию. Мне крупно повезло, что я никогда в своей жизни не удалял что-либо с рабочего компьютера, каждый раз волнуясь о том, что мало ли что-то может понадобиться. Тем же самым я грешил и на домашнем компьютере, на что часто злилась моя добрая нежная Лиза… Она всегда так мило злилась. Никогда не кричала, пыталась достучаться до твердолобого меня, объяснить… А я, чёртов дурак, ещё зачастую и спорил с ней, доказывал, что прав… Зачем… Быстрым движением руки я стёр слезу, стекавшую по щеке. Закрыл лицо ладонями, несколько секунд глубоко и медленно дышал, стараясь заглушить боль, разрывавшую сердце, прийти в себя. Сейчас я не имел права быть слабым.

Неужели я больше никогда не смогу сказать ей, как сильно её люблю, объяснить, что она для меня значит? Что она и Наташка – вся моя жизнь… Так не должно быть…

Я понимал, что мой сеанс в работе приложения будет наверняка проанализирован. Потому, запуская поиск по фото, я тем самым сокращал себе время на поиск ублюдков – но что я мог сделать, не зная ни одного имени и контакта? К счастью, после загрузки первого же фото система выдала столь нужный мне ответ: Дмитрий Георгиевич Вронев.

Настало время следовать дальше по найденной ниточке, способной привести меня ко всем виновным. Я ввёл шифр замка на шкафчике, подтвердил данные биометрией и собрал все свои полицейские вещи в сумку, оставив там висеть только свою форму: шлем и чёрный «скафандр». Нужно было отвезти их домой, а на допрос Вронева взять лишь самое необходимое. Остальное же мне могло понадобиться потом.

Глава 2

Суббота, 1 день до…День

Ранним утром Дима на цыпочках выскользнул из дома и с того времени слонялся по улицам вблизи родительского дома, потерянный и забитый, кутаясь и ёжась в великоватой ему на пару размеров чёрной толстовке, плотно накинув на голову капюшон. Не только из-за того, что на улице по утрам было ещё холодновато – воздух за ночь остывал до десяти градусов тепла, – а ещё и потому, что чувствовал себя одновременно и самым мерзким, и всеми изгнанным, преданным, никому не нужным. Домой идти ему не хотелось и было даже несколько страшновато, так как у отца был выходной. Теперь Дима боялся не только его ледяного безразличного взгляда, но помнил ту невидимую силу и власть, которой обладал его отец. С самого детства Дима замечал, как не только подчинённые, но и близкое окружение отца смотрело на Георгия Абрамовича Вронева если не с подобострастным страхом, то как минимум заискивающим взглядом. На что же он был способен, даже пусть и в отношении своего единственного родного сына? Дима боялся представить, несмотря на то что замыслил убить себя. Получается, что он боялся отца больше своей смерти.

Дима не переставал корить себя за свою глупость, за свою бесхребетность и безвольную ведомость. Наконец, за содеянное. Иногда он пытался успокоить себя тем, что основные мерзости и ужасы преступления совершены не его руками, но всё же его сознание прекрасно понимало, что ответственность лежит на всех пятерых… пятерых грабителях, насильниках, убийцах. Хотел ли Дима себе такие слова описания? Нет… Всё, чего он хотел, – это чувствовать себя крутым, настоящим пацаном в клёвой банде. Чувствовать, что его уважают, что им дорожат. Видеть в глазах девушек не только презрение или омерзение, а заинтересованность, быть может, даже флирт…

Ещё и, как назло, на одном из телеэкранов, растянувшихся во всю высоту шестнадцатиэтажного дома на перекрёстке, крутился новостной репортаж, в котором как раз рассказывалось о произошедшем ночью преступлении, по итогу которого неназываемый полицейский потерял всю свою семью. За этими короткими тезисами, сопровождавшимися фотоизображениями тел и заляпанного кровью места преступления, которые и без того отпечатались у Димы в памяти, сразу же показали Леонтия Павловича Керчева, буквально обуреваемого огнём праведного гнева к допущенному, по его мнению, полицией. Он кричал, махал руками, объяснял, что к произошедшему привели ошибки действующего начальника полиции Новоградска Иванова, обещал, что если изберут его, то такого безобразия никогда больше не повторится. Давал слово отыскать и наказать по всей строгости закона виновных в этом страшном и гнусном преступлении.

– Я идиот, просто-напросто кретин… – прошептал Дима, выдыхая и стараясь сдержать стон отчаяния, рвущийся из груди вместе с потоком слёз, которые не просыхали на его лице и подушке всю ночь. Ноги стали ватными и такими слабыми. Что, если полиция расследует, что он причастен? Тогда все в городе, а быть может, и во всей стране узнают о том, что Дима совершил. Что скажут мама и отец?.. И Дима приходил к единственному, как он теперь считал, верному и правильному решению. – Нет, моё спасение лишь в смерти.

После полудня живот Димы громогласно заурчал, напоминая своему хозяину о том, что еда – немаловажная составляющая жизни. Ещё и начинала понемногу болеть голова, хоть и не сильной, но тупой и ноющей болью, которая, казалось, не прекратится уже никогда. Первой мыслью, от которой даже потекли слюнки, была идея пойти домой, где наверняка в выходной мама приготовила что-то очень и очень вкусное. Но, разумеется, Дима отмёл эту мысль. И теперь всматривался в вывески кафе, ресторанов и пабов, пытаясь вспомнить, в каком месте более-менее вкусно и не очень дорого, так как понимал, что если отец перестанет перечислять на его карточку средства к существованию, то те очень быстро исчезнут. Что же делать тогда? Потому Дима решил, что настало время экономить. Правда, тут же оборвал в себе и эту мысль, вспомнив о том, что завтра у него уже не будет. Дима дал себе слово, и он сдержит его – так он, по крайней мере, уговаривал себя.

Возвращаясь к реальности и быстро-быстро осматриваясь по сторонам, Дима внезапно обнаружил, что стоит напротив своей самой любимой кофейни. За стеклом витрины он заприметил такую красивую и столь любимую им блондинку-бариста, которая в этот момент стояла за стойкой, пересчитывая кассу. Разумеется, противостоять одновременно и голоду, и желанию войти в кофейню, чтобы хотя бы промелькнуть у неё перед глазами, Дима не мог.

Теперь он сидел за одним из четырёх круглых столиков в самом углу. На том же месте, где обычно печатал на ноутбуке свой эротический роман. Но в этот раз без ноутбука. Его голова гудела, виски сдавливало так сильно, что даже темнело в глазах. И не помогали никакие таблетки, даже обезболивающие. Ведь ежесекундно воображение Димы вновь и вновь рисовало ему произошедшее вчера нападение банды Дракона на семью полицейского. Нападение, в котором он участвовал самолично. Он сидел, уткнувшись лбом в ладонь левой руки, смотря пустым взглядом сквозь столешницу и медленно потягивая из трубочки раф с клубничным сиропом и тремя ложками сахара, приготовленный ему той самой блондинкой, в которую Дима был тайно влюблён и на которую в этот день не взглянул ни разу. Все его мысли были заняты лишь одним вопросом – о своей смерти. Он уже смирился с тем, что должен будет убить себя. Не знал лишь того, как это сделать. И откуда набраться смелости в самый финальный момент, не отступиться, как тогда перед раскрытой створкой окна в своей комнате. Дима представлял себе, как будут горевать близкие и родственники, когда его не станет. Ему становилось жаль маму, но эта мысль перекрывалась другой: как наконец отец будет жалеть о тех взаимоотношениях, которые выстроил с Димой, как поймёт свои ошибки и будет корить себя, винить в смерти единственного сына! Не сможет же он с безразличием отнестись к его смерти, думал Дима. Смерти… И тогда новые мысли поглощали его, тёмные, печальные.

– Интересно, что там… после… – бормотал себе тихонько под нос Дима, делая очередной маленький глоток из трубочки. – На самом деле рай, как уверена мама? С Богом, ангелочками, арфами, водопадами… Н-е-ет, нет, нет и нет. Или да?..

Дима вдруг очнулся, заозирался, бегая глазами по помещению кофейни. Его тело одновременно наполнил жар и пробило холодным потом – слышал ли кто-то его бормотания? Зал почти пустой, кроме него лишь по диагонали за ещё одним столиком сидел какой-то мрачный мужчина, мешающий в вазочке десерт и потягивающий кофе, но вроде как на Диму ему было плевать, его глаза безвылазно устремились в экран смартфона. А бариста вроде как стояла далеко за стойкой… А-а, в ушах ещё и наушники, точно не слышала. Слава Богу, подумал Дима. Хотя… Какая теперь разница. Совсем скоро его не станет, зачем волноваться о том, что думает и как относится к тебе единственная твоя любовь, пусть и не знающая о том, как ты влюблён? И он вновь погрузился в мысли о смерти и о том, что же ждёт после, то раздумывая про себя, то что-то бормоча и иногда даже практически похныкивая от охватывающего его страха:

– А что, если после смерти нас ждёт сплошная чёрная пустота? И ничегошеньки в ней нету… И ты висишь в этой пустоте в одиночестве, сходя медленно с ума. Нет, такое невозможно тоже. Ведь должны быть где-то и остальные. Значит, в этой пустоте нас много? Слышим ли мы голоса друг друга или мысли? Если да… Быть может, можно вообразить, что ты находишься в некоем баре или… или кофейне, где тебя окружают другие люди? Миллионы, миллиарды, триллионы, быть может, и больше голосов – разве они не разорвут на части сознание? Боже, какой ужас, как же это всё страшно… Но… что, если есть возможность вообразить себе, что кто-то близко и ты его слышишь, а кто-то далеко? И вот ты в бесконечном помещении, где слышишь тех, кто в твоём воображении рядом, а с остальными можешь заговорить по мере необходимости? Да! Да, точно! Так и есть!

– Простите, вы что-то хотели бы заказать? – выхватил из охвативших Диму мыслей и идей голос блондинки-бариста. Она подошла к столику, видимо, привлечённая непроизвольными Димиными воскликами радости.

– Д-да… простите. Да. Я хотел бы заказать ещё кофе, – краснея, ответил Дима. – И десерт, например, брауни. С мороженым.

– Хорошо. Какой кофе желаете? Как и всегда, раф с клубникой?

«Боже, она знает и помнит, какой я люблю кофе!» – пронеслось в голове у Димы, а вслух он ответил:

– Можно, пожалуйста, раф с мятным сиропом?

– Да, конечно. Пара минут, я вам принесу.

Бариста приняла заказ и прогарцевала обратно за барную стойку. Дима не мог отвести глаз от движения её бёдер, от таких длинных стройных ног, локона, спадавшего на лоб… Лишь смутившись, он заёрзал на стуле и вновь уставился в столешницу, понемногу возвращаясь в свои мысли. Только теперь он уже думал о том, стоит ли кончать жизнь самоубийством? Или стоит жить, но жить не как раньше, как безвольный зомби, следуя за идиотами-друзьями и какими-то бандами, а как личность. Закончить роман, позвать на чашечку кофе эту прекрасную девушку, заняться спортом и собой в принципе?

И допив чуть позднее принесённый бариста кофе, Дима был полон энергии и мечтаний о том, как он станет совершенно другим человеком. Теперь у него была ощутимая цель, реальная и достижимая. Начать жизнь с чистого листа! Наконец тревога чуть отпустила Диму, он почувствовал, что может вновь дышать полной грудью. И всё благодаря этой чудесной девушке, на которой он просто-напросто мечтал жениться. Она помнит, какой кофе он любит! Это значит, что она обратила на него внимание, что он небезразличен ей!

С такими мыслями Дима покидал кофейню. Поглощённый ими, он не заметил, как мужчина, сидевший за соседним столом, тоже поднялся на ноги, не допив свой кофе, и последовал за ним, не сводя со спины Димы глаз, полных боли, ярости и решимости осуществить задуманное.

Глава 3

Суббота, 1 день до…День

Это был ошеломительный успех. Леонтий Керчев гордо восседал в кожаном кресле в своём кабинете, уже готовый почивать на лаврах, которые должны были вот-вот на него пасть, и празднуя победу. Прекрасный план был воплощён без единого изъяна. Иванов даже потерял голос перед журналистами, в последнем интервью проблеяв что-то невразумительное. И теперь те хаяли его из всех динамиков и со всех экранов. А как же было приятно на экстренном совещании министров Новоградска смешать этого старого идиота с грязью! И видеть его растерянное побледневшее лицо с поникшими этими идиотскими усами.

Ничего, всё правильно – никто не смеет бросать вызов ему, Леонтию Павловичу Керчеву! Не хватило ума вовремя уйти с дороги, теперь плати по счетам. Злопамятный и мстительный характер Керчева уже подкидывал ему идею с тем, чтобы после избрания начальником полиции Новоградска обвинить Иванова не просто на ораторском поприще, а по самой настоящей законной базе. Посадить старого идиота минимум на пару лет, чтобы урок лучше усвоился… Эта мысль так манила к себе Керчева, что он поднялся с кресла и подошёл к окну, в которое теперь наблюдал за прохожими мимо «Офиса», с такой высоты казавшимися мелкими муравьями. Ничего не знающими и не решающими, ни над чем не властными. Лишь хаотично ползающими, выполняя команды и распоряжения, спускаемые им сверху. Леонтий Керчев чувствовал себя богом, взирающим с небес на землю.

– Леонтий Павлович! Есть минутка? – его отвлёк голос помощника, перетаптывавшегося с ноги на ногу в дверном проёме и заискивающе смотревшего на спину своего начальника.

– А, Евгений Юрьевич. Проходи, проходи. Надеюсь, какие-нибудь хорошие новости, ещё лучше, чем утренние? – улыбаясь краешком рта, спросил Керчев, усаживаясь за свой стол, и сцепил кисти, теперь буравя взглядом своего помощника и не переставая думать о том, какой же он идиот и сколь идиотская эта заискивающая улыбочка на его глупом лице.

– Из хороших новостей всё те же – рейтинги Иванова ни к чёрту! Уверен, вы выиграете сто процентов…

– Не говори «гоп», пока не перепрыгнешь, – перебил его Керчев, хоть мысленно сам только об этом и думал с самого утра.

– Это да… Тут согласен с вами, конечно. Нужны ваши подписи под документами… вот тут и тут.

– Что за документы? – даже не надевая очков и мельком просматривая бумаги, испещрённые совершенно не интересными ему буквами и цифрами, задал вопрос будущий начальник полиции.

– Если обобщающе и кратко – это по нашим финансам на рекламу вашей кандидатуры за прошлый месяц. Нужно выплатить нашим рекламщикам и там всяким этим… Ну, у кого арендовали экраны за время показа, в интернете оплатить… Ну, вы понимаете…

– Это да, без рекламы никуда. Ни в торговле, ни в выборах. Проклятые капитализм и эта, видите ли, демократия. Только деньги лишние приходится тратить. Которые совсем не лишние, верно, Евгений Юрьевич? – недовольно бормотал Керчев, ставя подпись в указываемых помощником местах.

– Именно так, именно! Полностью согласен с вами, – хихикнув над шуткой начальника, подобострастничал помощник.

«Каков же идиот! – уже в какой раз подумал про себя Керчев. – Но верный, преданный. Этого у него не отнять, а это важно. Земляк всё же, мы своих не бросаем».

«Вот старый кретин. Ему и подобным мумиям место в мавзолее рядом с Лениным, а они всё мнят и свято верят в то, что держат руку на пульсе современности. Капитализм ему, видите ли, не нравится. Совковый пережиток, – так уже думал, разумеется, про себя, Евгений Юрьевич Сычёв, поглядывая на подписывающего документы Керчева. – Хорошо, что и на этот раз прокатило. Этот кретин подписывает всё без разбору, хотя там бюджет завышен если не на половину, то минимум на треть. Смотрит на меня, как на говно, а не знает, что на самом деле это не он меня имеет, а я его. Ну что за высокомерный идиот!»

Глава 4

Суббота, 1 день до…День

За столиком в довольно дорогом по меркам Новоградска ресторане сидели трое, казалось бы, совершенно разношёрстных людей. Никак не сочетавшихся друг с другом. Любой со стороны, увидев эту странную компанию, сразу же задался бы элементарным вопросом: «Что у них может быть общего?» А следовательно, что же может их в принципе объединять? Один был низкорослый, приземистый, с небритой двухдневной щетиной. Одет просто и броско, в прошлом веке его бы не пустили даже в самый малоуважаемый ресторан: поношенные кроссовки, спортивный костюм, на котором только не хватало популярных в девяностые годы трёх белых полосок. Второй был крайней противоположностью первого «спортсмена»: строгий деловой костюм, поглаженный красный галстук с зажимом, уложенная причёска. Уверенный, хоть и усталый взгляд, впалые глаза, очерченные синяками. И наконец третий член этой команды, являвшийся словно переходным звеном между описанными ранее: модный, хоть и не самой дорогой марки, свитер, коричневые брюки, не сочетавшиеся с образом громоздкие кроссовки. На переносице сидели очки в круглой оправе, волосы были взъерошены, несмотря на то что каждые минут пять он проводил по ним рукой, безуспешно пытаясь пригладить.

Если не считать возраст – всем им было по двадцать пять лет, – общего у них больше и в самом деле не было. А объединяло лишь прошлое, ведь все они закончили в один год одну и ту же школу, во время учёбы в которой считались неразлучной тройкой, хоть и тогда уже не слишком гармонировали уровнем знаний, отношением к учёбе, внешним видом и статусом родителей. Чем и удивляли своих учителей.

– Слыхали сегодня в новостях? Про убийство семьи полицейского? – спросил у друзей «спортсмен».

– Конечно. С утра только и говорят об этом. Что в телике, что в инете, что на радио. Утром вот бегал, слушал музыку – так в рекламной вставке даже было а-ля «не пропустите, срочные новости на канале там каком-то». Задолбали, – ответил человек в строгом костюме.

– Эт да. Но семью жалко, конечно, – вмешался третий.

– Ты чего? Он же полицейский. Надо было думать, куда идти работать, – грохнув рукою о край столешницы и грозно нахмурившись, заявил первый.

– Да ладно тебе, Макс. Людей и правда жаль. Так ты ещё и вспомни, что у нас теперь бо́льшая часть тех, кто в полиции, работает по принуждению. Лишился родителей – получил полицейские погоны и этот грёбаный чёрный скафандр.

– А, ещё действует? – почесав затылок, уточнил «спортсмен».

– Ага.

– Ну ладно, хрен с ним. Раз так есть, значит, так надо. У нас там всё же умы сидят наверху, не то что мы. Выпьем за встречу лучше, давно не собирались так, да, парни?

– Согласен. Да и то, что погода устаканилась вроде более или менее, тоже предлагаю отметить, – предложил третий.

– Точно. Ну, будем, – «спортсмен» залпом осушил рюмку и, закусив маринованным огурчиком, обратился к другу в деловом костюме: – Морс как, вкусный? Не жалеешь, что трезвенником останешься?

– Я за рулём. Да и ты помнишь же, что и не пью почти.

Они помолчали, жуя заказанное, запивая и думая то ли каждый о своём, то ли ни о чём вообще.

– Но это наши новости, дыры нашей. В мире ещё всё хуже. Вон, наши с Западом снова борются, всё пытаются заставить этих хотя бы с уважением к нам относиться, – поднял новую тему «спортсмен». Не менее острую.

– Худой мир лучше доброй ссоры, – проговорил пословицу второй, изменившись в лице, словно окаменев.

– Да мы-то за мир. А вот эти… вечно свои ракеты к нашим границам тащат. Плацдарм готовят, я вам говорю. Им наши территории, а уж тем более газовые и нефтяные скважины уже и наяву снятся. Ублюдкам этим, – первый опустошил ещё одну рюмку. Спор между друзьями разгорался.

– Зачем они им, если они и так всё купить могут, что захотят. А мы продаём и радуемся, ничего своего не развивая. Зато кулаками налево и направо трясём, всё чего-то обещаем. На той неделе вообще про ядерное оружие сказанули, это ж надо… В СССР, несмотря на железный занавес, даже в самые острые периоды международных отношений никто не смел заикнуться о применении ядерного вооружения. Все знали, что это табу, потому что иначе миру каюк. И войну многие тогда ещё помнили, либо сами воевали, либо детьми застали. А теперь…

– Да ты чего, наши, наоборот, предупреждают, что могут применить, а не угрожают. Напоминают этим индюкам, что есть у нас… «подарочки». Чтобы те и не думали тут апокалипсис устраивать, так как аукнется им сразу, – не согласился «спортсмен».

– Возможно. Ладно, чего тут спорить, политика есть политика. Всё равно всей правды никогда не узнаем. Кто там и что на самом деле имел в виду, какие договорённости заковёрные. А они наверняка есть, – пошёл на мировую парень в деловом костюме. Но первого было уже не остановить.

– Нам просто надо, чтобы эти твари не лезли. Вон, оказалось, что у оппозиционера этого великого, – у «спортсмена» от негодования и омерзения даже передёрнулось лицо, – миллионные счета по всему миру разбросаны. Чьи деньги? Белого дома, никак иначе. А то откуда, а?

– Ты имеешь в виду того, которого посадили полгода назад?

– Ага. Жаль, смертной казни нет, а то эти иноагенты распоясались совсем…

– Да ну тебя, – внезапно влез в диалог третий, до этого, да и всегда молчавший при обсуждении острых тем. – Суд был куплен, невооружённым взглядом видно. Слушал ахинею стороны прокурора, а адвокатам судья слова не давал сказать.

– Эх ты, не понимаешь ничего…

– Это я не понимаю? – взбеленился с пол-оборота третий и вскочил со своего стула.

– Всё-всё, тише, парни. Вы сейчас поубиваете друг друга. Давайте что-нибудь другое обсудим, в конце концов… – вмешался второй, так же вставая со своего места, с опаской поглядывая на раскрасневшееся лицо «спортсмена» и готовясь в случае чего встать примирительной стеной между своими друзьями.

– Да, согласен, – железным голосом, присаживаясь обратно, ответил первый. Буравящего взгляда, однако, он с друга из прошлого не снимал.

– А как там у тебя с социальной выплатой после операции? Решилось всё или таскают ещё? – решив отвлечь «спортсмена» от третьего, спросил парень в деловом костюме.

– Не-а, ни фига. Всё так же в простое всё. Будь они неладны, уроды…

– Это нашему главному скажи спасибо, – явно будучи на взводе, подкинул ещё дровишек в тлеющий гнев первого сцепившийся с ним минуту назад.

– Почему?

– Ну а кто подписал законы, регулирующие в том числе и вот решение твоей проблемы? Кто всю эту бюрократическую машину собрал за три срока правления заместо двух по Конституции?

– Эх ты, как в школе был дурак, так дураком и остался. Главный наш – красавец-мужик. И делает он всё правильно. А проблема в чинушах, которые мешают ему. Думают лишь о том, как самим разбогатеть. Вот и получается, что на него и западные наши так называемые «друзья» давят, хотя с такими друзьями и врагов не нужно. И наши внутренние мерзавцы ничего нормально сделать не дают.

– Ну да, ну да…

– Что «ну да»? Я вот зуб ставлю, что узнай главный о бардаке, что вот в моём деле творится, он бы им кузькину мать всем так показал, что эти холуи забегали бы наконец, работой бы занялись.

– Всё как всегда – это не царь, это бояре плохие? А царь-батюшка добрый, просто его обманывают, вот и не знает, что на самом деле да как… – теперь уже не сдержался и вставил своё слово первый, с горькой ухмылкой смотря на школьного друга.

– Да ну вас. Не царь он, а президент. Царей у нас уже с семнадцатого года нет, спасибо Ленину.

– Боже, кого ж ты ещё похвалить сегодня успеешь, – закатил глаза третий.

Так трое друзей сидели за столом, пили и ели, обсуждая новости, обмениваясь какими-то своими историями, проблемами. Но каждый из них чувствовал, что та, былая дружба осталась далеко позади, в прошлом. У каждого из них была своя жизнь, свои интересы и взгляды на мир, во многом не сходившиеся. И всё же, расставаясь спустя пару часов, они пообещали друг другу, что непременно ещё разок соберутся втроём, через неделю, в крайнем случае через две. Даже несмотря на обиды, накопившиеся у двух друзей на первого, одетого в спортивный костюм.

И каждый побрёл своей дорогой, испытывая горькое чувство ностальгии по молодым годам и возвращаясь мысленно к житейским проблемам нынешним.

Глава 5

Суббота, 1 день до…День

Уже два часа я следил за отпрыском богатенькой семьи Вроневых, которому не хватило денежек родителей и потянуло на «подвиги». Ходил за ним по престижным улицам Новоградска, сидел за соседним столиком в местной кофейне. И теперь вновь наматывал круги, идя за ним след в след, буравя его спину, и искренне не понимал – зачем? Зачем ему было делать это? Ограбление ради денег? Точно нет. Ведь наверняка у него есть всё, чего можно только пожелать, а чего нет – он всегда сможет выклянчить у папочки или мамочки. Адреналин, экстрим, желание получить удовольствие в стиле психопата-подонка? На видео не было похоже, что он был сильно счастлив, но это, быть может, потому, что реальность оказалась чуть другой, чем изнеженный мажорчик себе представлял. Или же… в голову закралась мысль, что он не хотел такого. Он выглядел забитым, совершенно неуверенным в себе. Мягкотелым, слабохарактерным. Но я отмёл эту мысль, запрятав её глубоко-глубоко под замком в сознании. Потому что он был виновен. Хотел, не хотел – это уже другой разговор. Преступление и наказание – эти события должны идти друг за дружкой в жизни тех, кто в какой-то момент возомнит, что он не «тварь дрожащая, а право имеет». Он причастен к тому, что отнял жизнь у Лизы и Наташи. У меня. Нет больше моей красавицы-жены и умницы-дочери… А ведь Наташке было всего пять лет. Она успела осознать, что живёт, уже мечтала, строила какие-то планы, хоть и полные детской наивности и воображения. Теперь же у неё просто-напросто нет не только никакого шанса на светлое будущее – вообще будущего. Наташа могла стать прекрасной актрисой или первооткрывателем-учёным. Быть может, лучшим нейрохирургом города, страны. Спортсменкой, берущей первые места и собирающей коллекции медалей. Или же даже просто умненькой или старательной работницей в каком-нибудь офисе, честно зарабатывающей деньги на жизнь… Могла стать кем угодно. Мне всегда было плевать на то, насколько успешной была бы её карьера, самое главное, чтобы она была жива. Дышала. И была счастлива. Я всегда бы любил её, оберегал, помогал. Но она мертва. И я не могу обернуть время вспять, закрыть своих любимых своим телом. Спасти. Единственное, что поддерживало во мне силы, не давало мне упасть на землю, свернуться калачиком и забыться в слезах, обезуметь, – желание отомстить. Я не только не имел права, но и не мог отступить от задуманного. Дима Вронев должен был поплатиться – и на этом точка.

Я не представлял, как всё провернуть. Как сделать так, чтобы никто не помешал мне выбить из Вронева имена остальных преступников. Особенно меня интересовало имя их, судя по всему, главного. Бритоголового ублюдка, хладнокровно перерезавшего горло моим жене и дочери… Я буду обязан добраться до него до того, как меня арестует полиция после последнего вдоха Вронева. Пальцами правой руки я нащупал холодный металл пистолета, спрятанного в кармане кожаной куртки. Пистолет, который стоял на страже закона, теперь должен был совершить преступление. Отчасти забавная метаморфоза, подумал я и усмехнулся краешком рта.

– Смотри, куда прёшь, дебил.

Задумавшись, я не заметил, как лицом к лицу столкнулся с парнем в спортивной одежде. Теперь, выпучив глаза, он дико смотрел на меня, словно готов был вот-вот броситься в драку.

– Не хотел, извините, – процедил сквозь зубы я, высматривая над его плечом спину удалявшегося Димы. Ублюдок повернулся на крик и, встретившись со мной взглядом, низко опустил голову, весь сжался и ускорил шаг. – Мне нужно идти, прошу прощения…

– Стоямба, ё-моё… – не унимался парень, преграждая мне дорогу.

– Макс, успокойся. Он же извинился, – попытались урезонить друзья парня: один был одет в деловой костюм, наверное, офисный клерк или какой-то менеджер, явно карьерист, а второй походил на обычного семьянина. Странная компания, из всех членов которой мне повезло столкнуться с явно выраженным главным психом.

– Да чё успокойся, я от него услышать хочу, фигли он так спешит…

– Полиция Новоградска, если вы не дадите мне пройти, я буду вынужден применить оружие, – не сдержался я, ведь Вронев понял, что я следую за ним, и теперь пытался скрыться, воспользовавшись произошедшей заминкой.

– Да-да, полиция, – прогоготал «спортсмен», демонстративно разминая пальцы.

– Слушай сюда, кретин, если ты сейчас не свалишь на хрен, я пристрелю тебя прямо здесь в упор. Не веришь мне, загляни в глаза – они подскажут, вру я или нет, – вспыхнул безумной яростью я и, схватив парня за горло, не моргая смотрел ему прямо в центр зрачков.

Не знаю, как я выглядел со стороны, но он сразу словно обмяк, потерял дар речи и, растерянный, сделал шаг в сторону. Никогда не понимал эту особенность многих людей: пока с ними говорят вежливо, без оскорблений и угроз, они считают, что ты слабее, и лишь сильнее норовят надавить. Но только лишь тебе стоит взорваться, перейти на их же язык общения, как вся спесь разом сбивается. И вот агрессор уже стоит растерянный, не понимая, что происходит, и боясь того, к чему могут привести его действия. О какой цивилизованности и цивилизации может идти речь, если в отношениях между людьми сохраняется базисное понятие звериного мира, по которому правило всегда одно: кто сильнее, тот и прав…

Я сразу же ринулся за Димой. Теперь уже не было смысла таиться и скрываться, ведь он понял, что я преследую его. Часто оборачиваясь, он, заметив, что я приближаюсь, перешёл с быстрого шага на бег, но тот вышел у Вронева даже медленнее, да и этот толстяк стал явно уставать и теперь жадно хватал ртом воздух. За несколько мгновений я нагнал его и, оказавшись буквально в паре сантиметров, произнёс железным тоном, прикрывая пистолет подолом куртки, приставленный к его жирному животу:

– Без глупостей, понятно?

– Д… д-да, сэр… Я ар-р-естован, д-да? – запинаясь и заикаясь, спросил Дима, не смея даже посмотреть на меня.

Я понял, что это мой шанс. В конце концов, я ведь на самом деле полицейский, не нужно даже притворяться.

– Верно, парень. За свои поступки нужно отвечать.

– Я… я не х-хотел, п-правда… Андрей меня п-поз…позвал.

– Так, не здесь. Если у тебя есть на самом деле полезная информация, за сотрудничество с правоохранительными органами я, быть может, смогу смягчить твоё наказание. Есть здесь тихое место, где никто не помешает?

– Я… н-не знаю…

– Может, тогда нам поехать и в «Офис», но тогда мне придётся передать тебя людям менее сговорчивым, чем я, – солгал я вновь.

– Заброшка! За кладбищем… Там никого не должно быть. По и-д-дее… – выпалил ублюдок.

– Пойдёт. Иди медленно и спокойно. Самое главное – не делай глупостей. Учти, второго шанса я тебе давать не собираюсь. Так что без фокусов, лады?

– Д-да, сэр…

Мне даже отчасти стало жаль этого парня. Он не выглядел каким-то закоренелым преступником, злобным мерзавцем-насильником. И всё же он таковым был, стоило помнить об этом. Отпечатавшиеся в сознании кадры страшного видео придавали мне сил и уверенности, чтобы следовать намеченному пути. Его судьба была предрешена.

Дима явно часто бродил по этим улочкам. Он шёл, сворачивая на перекрёстках, ни разу не задумавшись, словно по скрытому внутри его мозга навигатору, автоматически проложившему маршрут. Порядка десяти минут – и мы уже выходили на самую окраину города, к примыкавшему с этой стороны к Новоградску кладбищу. И снова странный дуализм, присущий нашей стране, – кладбище располагалось рядом с элитными районами, в которых располагались самые дорогие, не считая центра города, квартиры и частные дома. Интересно, это случайность или специальная задумка, вип-услуга для тех, у кого есть деньги?

Проходя вдоль ограды, я не мог отвести глаз от ровных рядов надгробных плит, расположенных каждая на своём небольшом участочке за низкими оградками. Тишина и спокойствие царили здесь. Они проникали с каждым вдохом, впитывались через кожу. Всю жизнь мы бежим от смерти, не осознавая, что на самом деле лишь приближаемся к ней. Из всех живших и живущих никому не удалось обыграть эту старушку в чёрном плаще с косой наперевес. И Лиза с Наташей будут погребены здесь… Так просила Лиза, веря, что лишь упокоенные в земле найдут дорогу в рай. Рай, ад… какая разница. Разве моя дочь заслужила того, чтобы быть жестоко убитой в пять лет? Видеть перед смертью, как насилуют и перерезают горло её матери? Если Бог существует, я никогда не прощу ему этого. Или наша земная жизнь – это уже и есть ад?.. Убийцы, насильники, опухоли, смертельные вирусы и болезни, потеря родных и близких… Даже наша кровь может убить нас. Не знаю, что ждёт человека после смерти. Да и неважно – ведь мы и в самом деле уже живём в аду.

А меня тем временем ждала незавидная участь – если я останусь жив после исполнения своего плана, то всю жизнь проведу за решёткой, а со смертью меня кремируют в муниципальном крематории. Прах отдавать будет некому, потому, скорее всего, его просто выбросят на ближайшей помойке. И не лежать мне рядом с теми, кого я любил. Даже не расти, как всегда мечтал, из биоурны деревом. Но наверняка хоть какая-то трава на моём прахе да прорастёт…

– Это з-здесь… – сказал Дима, повернувшись ко мне, но при этом низко опустив голову и рассматривая мыски своих кроссовок.

Заброшка представляла собой прямоугольный параллелепипед из четырёх блоков-стен с забитым фанерой отверстием для окна, остатками выбитой двери и без крыши. По всей видимости, когда-то в этой пристройке планировался домик сторожа, больше похожий на бетонную бытовку. Я огляделся. Похоже было на то, что это никакая не засада, как я предполагал. В этом месте действительно никого не было. Глупый Дима… Он совершенно не понимал, что из себя на самом деле представляют люди, что они умеют носить маски и в какие игры способны играть. По всей видимости, такая особенность характера и привела его ко всей этой ситуации. Всё же реальность любит юмор, только, к сожалению, лишь чёрный и крайне саркастичный.

– Хорошо, ты молодец, парень. Заходи первый. Без глупостей, как вёл себя до этого, окей? И будет всё замечательно, – удерживая тон голоса как можно более ровным, отчётливо проговорил я. Это мне удавалось с трудом, так как от волнения сердце в груди начало колотиться с удвоенной скоростью. Но рука, сжимавшая пистолет, была тверда.

Всё так же смотря лишь себе под ноги, Дима направился к проёму, планируемому когда-то давно для двери. Я перевёл режим стрельбы в электрошокер и, как только он зашёл внутрь, выстрелил электродами ему в спину. Порядка пятидесяти тысяч вольт мгновенно проникли в тело парня. Пока он, мгновенно рухнув, трясся от бьющего по его телу току и вопил во всю глотку, я достал из кармана нейлоновые хомуты и сцепил Вроневу руки за спиной, а также связал ноги, после чего отключил подачу электричества. И, отойдя на максимальное расстояние к самой стене, перевёл пистолет обратно в режим стрельбы на поражение. Бессильный, со стекавшей с губ вспененной слюной, Дима наконец посмотрел мне прямо в глаза. В его взгляде больше не было той забитости и страха. Теперь он был наполнен яростью, бешенством и даже был схож со звериным.

– Малое пространство, уж прости, дружище. Таков протокол безопасности, я должен был это сделать, – снова соврал я. – Местечко миленькое, вполне подойдёт для нашего разговора. Надеюсь, ты к нему готов и не передумал, потому что наш уговор в силе, не думай, что я решил обмануть тебя. Электрошокер не тот показатель, поверь. У следователей есть многие другие игрушки, которые маловероятно, что тебе понравятся.

Местечко, конечно, на самом деле было преотвратное. Разбросанные пакеты, какие-то контейнеры от еды, пластиковые бутылки и осколки стекла, бычки сигарет, упаковки от презервативов и сами презервативы. Хотя не представляю, как тут можно было бы есть или заниматься сексом… Ещё и стойкий запах мочи забивался глубоко в ноздри, отчего я всё время тёр его, борясь с непроизвольным чихом – не хотелось давать моему пленнику даже мгновения на то, чтобы попытаться одолеть меня. Я не имел права на ошибку, потому осторожничал и перестраховывался во всём, хоть Вронев и был теперь даже связан.

Несколько секунд Дима молчал, тяжело и часто дыша. И просверливая меня всё тем же полным ненависти взглядом. Затем в какой-то момент начал словно приходить в себя: нахмурил брови, отвёл глаза, весь вновь съёжился и скукожился.

– Ну же, здоровяк, я не могу ждать здесь весь день, – уже более жёстким голосом предупредил я.

– Хорошо. Но больше так не делайте, – ответил, насупившись, Дима и добавил «волшебное слово»: – Пожалуйста.

– Договорились. Можешь лечь поудобнее или там сесть, смотри сам.

– Спасибо…

– Итак, ты уже понимаешь, почему тут оказался. Ограбление, изнасилование и убийство – прямо «флеш-рояль». Есть ли возражения, желание всё опровергать?

– Нет… – на выдохе ответил Дима, ещё более сжавшись.

– Хорошо. Вопроса будет всего два. Первый – мне нужны имена других членов вашей группы. Вас было пять человек.

– Я не знаю…

– Врёшь. Предупреждаю – пусть это будет последний раз, окей? – тут же перебил я Диму.

– Послушайте, пожалуйста… Меня позвал поучаствовать мой друг детства, Андрей…

– У меня тоже был в детстве друг Андрей. И на работе коллега есть по имени Андрей. Мне нужно имя и фамилия, желательно адрес.

– Любицкий! Андрей Любицкий! Мясницкий проспект, двадцать пять. Квартира пятьдесят шесть!

– Другое дело, парень. Итак, он и был вашим главарём? Бритоголовый?

– Нет-нет! Андрей не пошёл на дело. Сбежал перед самым подъездом… Бросил меня, как тогда, на Калининской, когда банда Дракона охотилась на полицейский патруль…

Я постарался ничем не выразить внешне удивления, вызванного его словами. Значит, этот внешне безобидный паренёк и там был… Я не мог представить себе, как он вместе со всей толпой несётся за мной по Калининской, думая лишь о том, как выпустить мне кишки. Что же сидит внутри этого парня? Как этот мальчик, который сейчас лежал передо мной, мог вдруг трансформироваться в психопата-маньяка, жаждущего крови… А затем столь же мгновенно возвращаться обратно. Из одной грани – в другую. Помню, я часто задумывался над тем, что же в человеке главнее: биохимия или психика? Тогда Лиза посоветовала мне книгу Роберта Сапольски с длинным названием «Игры тестостерона и другие вопросы биологии поведения»… С одной стороны, абсолютно здоровый человек может довести себя до депрессии, уговаривая себя изо дня в день, что он никчёмный, что у него всё плохо и что вокруг всё тоскливо и безрадостно. С другой же – переизбыток или недостаток какого-либо гормона или веществ в организме может привести к тому же результату, как бы человек ни старался работать над собой психологически. Да и в принципе те же гормоны эндорфины напрямую влияют на чувство радости.

Интересно, можно ли создать полностью счастливого человека, пичкая его непрерывно нужными таблетками и пилюлями, вводя в организм правильные для этой цели вещества? И можно ли будет назвать человеком это получившееся тогда некое существо, потерявшее самоидентификацию… Но что же преобладает по своей значимости и роли: биохимия или психология? Или же это настолько сложная связь, которая работает, взаимодействуя друг с другом по аналогии с полнодуплексной связью?

– …а управлял нами Коля, о котором вы говорили. Побритый наголо, да. Он, как я понимаю, чуть ли не основатель банды Дракона. Железный человек и очень жестокий, – продолжал тем временем свой рассказ Дима. В его голосе я услышал нотки зависти и преклонения перед этим бритоголовым.

– Его фамилия и адрес?

– Я… Не… А, он часто бывает на Калининской… дом не вспомню точно, какой по номеру, но там заброшенный отель «Роял Гранд» вроде. Там многие члены банды Дракона.

– Так, с бритоголовым понял. Остальные члены группы?

– Я их совсем не знаю… Честно, сэр. Я бы назвал вам их имена, но… это просто какие-то рандомные парни, которых набрал Коля. Вам лучше у него спросить, он точно знает.

Врал он мне или нет? Я не знал наверняка, но всё же решил поверить Вроневу. Не знаю почему. Опирался лишь на внутреннее чутьё, которому было достаточно имевшейся у меня характеристики этого паренька.

– Окей. И второй вопрос – в чём была суть? Какая мотивация? Вам нужны были деньги или что? – спросил я и тут же сообразил, что есть ещё один немаловажный для меня момент. – И смежный с ним – каким образом вы выбрали именно эту семью? По личности полицейского, с которого сняли шлем?

– Я… Я пошёл, потому что участникам дела обещали вступление в банду Дракона. Давно мечтал об этом, делал всё, что скажут, но так и был никем на подстраховке. А тут… Я не мог пропустить такую возможность. Но не до конца знал, в чём заключается это дело. Если бы знал… Сэр, я не пошёл бы, честно. Могу поклясться в этом.

– Про тебя я понял. Что касательно моих вопросов: тебе что-то известно?

– На сборе Коля говорил, что наша цель – семья полицейского… Хотя нет, подождите-ка. После дела Коля потащил меня праздновать в бар. Отмечать моё… моё становление мужчиной, как он повторял, не отпуская меня домой. Он что-то говорил о том, что за ним теперь какие-то очень важные люди, что Новоградск теперь под ним. И что-то много говорил о… бред, наверное, вы не поверите мне.

– Говори.

– Коля повторял фамилию «Керчев». Это всё, что я…

– Керчев? – недоумённо переспросил я.

– Да… Но я был тогда пьяный, я не уверен, сэр… Не знаю точно, – спохватился Дима. – И по поводу шлема… Боже…

Дима внезапно попытался вскочить, но вновь упал и пополз, собирая с собой мусор и грязь на полу, сначала к выходу из помещения, – но я перегородил ему путь, – затем в угол подальше от меня, забиваясь в него, словно загнанная крыса. Его теперь абсолютно белое лицо было до смерти испугано, он весь дрожал, а на лбу выступила испарина.

– Что за фокусы, парень? Что за фигня, а? Ну-ка замри, мать твою! Я выстрелю, продырявлю тебе на хрен ногу! И поедем после этого оформляться, придурок ты конченый! – заорал я, со звучным и очень показательным щелчком снимая предохранитель.

– Вы убьёте меня… Убьёте. Вот я идиот! Поверил про помощь следствию… Чёрт возьми… – лепетал себе под нос Дима.

– Не понимаю, что ты там бормочешь…

– Вы были на Калининской. Вот откуда вопрос про шлем… с вас сняли шлем. Я видел ваше лицо, лишь сейчас осознал. Это… это была ваша семья, да? – внезапно выпалил Дима трясущимися от ужаса губами, ещё раз попытавшись подняться и вновь же упав.

Маски были сброшены. Я облокотился об стену и, больше не притворяясь, улыбнулся краешком рта, встретившись с Димой глазами. Наверное, внешне в этот момент я походил на оскалившегося зверя – мне часто говорили такое, когда я злился. А теперь же я был просто в бешенстве и сам жаждал крови одного из виновных в смерти моих любимых девочек. Перед глазами возник образ Лизы, обнимавшей Наташу… Они обе искренне улыбались мне, Наташка махала маленькой ручкой. У обеих вьющиеся русые волосы, серо-зелёные глаза, полные жизни… Образ начал медленно растворяться, пропадать. Мне хотелось броситься к нему, схватить руками, вернуть – сделать всё, что угодно, лишь бы оказаться там, с ними. Но я вновь стоял в этой грязной заброшке у кладбища, а напротив меня, забившись в угол, лежал тот, кто первым обесчестил мою жену на глазах у дочери. Но он не убивал их… и раскаивался в содеянном. И тогда мне на ум пришёл, как мне казалось, нужный вариант наказания для Димы Вронева.

– Ты прав. Это моя семья. Была… Моя жена и дочурка, которой было всего пять лет. Пять, мать твою! – я попытался вновь собраться с мыслью, которая из-за приступа моего гнева словно ускользала. – Я хотел убить тебя за содеянное. Пустить тебе пулю прямо промеж глаз. Но я передумал. И всё же наказание должно быть. Должно.

– К…к-какое, с-сэр?

Я приблизился к Диме и, порывшись по карманам, достал его мобильный телефон.

– Пароль разблокировки?

– З-зач-чем в-вам? – стуча зубами и буквально умоляюще смотря на меня, спросил парень.

– Ещё раз спрошу: пароль.

– Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь и восемь…

– Потрясающе. Спасибо, – сказал я, проверив, что пароль и в самом деле подходит. – Итак, за то, что ты изнасиловал мою жену на глазах у моей дочери, я кастрирую тебя. После чего позвоню в скорую, чтобы тебя успели спасти.

– Ч-что?!

Но я уже не ответил, выставляя пистолет на стрельбу усыпляющими дротиками, чтобы он не умер от болевого шока. У меня должна была остаться в магазине ампула или две. Глаза Димы округлились, а затем он принялся рыдать, умолять меня не делать этого, извиваться. Я выстрелил в него снотворным и дождался, пока он затихнет, погрузившись в глубокий-глубокий сон.

И я сделал своё ужасное дело… Абсолютно точно было то, что задуманное не могло принести мне хотя бы доли успокоения и тем более морального удовлетворения. Но я должен был сделать это. Моя рука не дрогнула.

Затем я набрал номер скорой помощи. Когда оператор ответила мне, я произнёс:

– Новоградск, заброшенная сторожка на кладбище. Дима Вронев, ампутированы половые органы. Наложил повязку, но кровотечение сильное, нужна срочная медицинская помощь.

Сбросил звонок, вытерся от нескольких капель попавшей на куртку крови, сунул телефон Диме в карман и, взглянув на напитывавшиеся кровью повязки, не медля более ни секунды, побрёл обратно в город, где собирался вызвать такси. В навигаторе вбил адрес заброшенного отеля под названием «Роял Гранд» – мне было плевать, что мою геопозицию сможет позднее определить группа следователей. Я был обязан всё успеть за сегодня, на этом точка. И моей следующей целью был бритоголовый Коля, командир тех пятерых, что отняли у меня единственное ценное в моей жизни – семью.

Глава 6

Суббота, 1 день до… Вечер

– Калининская, дом 68? – уточнил я адрес у подъехавшего по заказу в приложении таксиста.

– Да, – проверив данные на телефоне, ответил он, после чего я забрался на заднее сиденье машины.

За окном такси проплывали элитные жилые комплексы и частные участочки Новоградска, обладать которыми мечтали без преувеличения все жители этой богом забытой дыры. Особенно ярко просматривался контраст, когда жёлтая машина такси, обвешанная баннерами и рекламой, выбралась из всей этой красоты и благополучия на улочки, на которых проживали люди с достатком ниже среднего, а в большей степени даже бедные. Город нового века – на самом деле ничего не представлявшая из себя пустышка, в которой были погребены суммы с большим количеством нулей, выданные под обещания о инфраструктуре будущего, тысяче высококвалифицированных рабочих мест… Никаких планировавшихся на этапе строительства города сети научных центров, поддерживающих друг друга, или конкурирующих гигантских заводов и офисных зданий. Еле-еле работал только один захудалый заводик, грёбаный «Офис» и бесполезная армия бюрократов и менеджеров, плодящих какие-то мелкие фирмы, суть которых заключалась лишь в продажах и покупках. Никакого своего производства чего бы то ни было. Ну и кладбище – вот и весь финансовый придаток Новоградска. А ведь прошло уже пятнадцать лет… От первоначальных грандиозных планов города будущего не осталось и следа. Везде и всегда враньё, им словно пропитаны земля и воздух, вместе с этой вонью мусора и перегноя.

Я заметил, что таксист часто посматривал в зеркало заднего вида, словно что-то высматривал в моём внешнем виде. Решив, что, быть может, я стёр не всю кровь с одежды, я принялся аккуратно осматривать себя, но ничего не находил. Нельзя было, чтобы полиция нагрянула до того, как я завершу запланированный план мести. С Димой Вроневым мне и так пришлось отклониться от плана… Я сильно рисковал, оставляя его в живых. Но я надеялся, что пока его вылечат, пока он придёт в себя и его допросят – к тому моменту всё будет кончено. А вот таксист, если что-то заметил, мог всё испортить. Потому, сжав пистолет в кармане куртки, я спросил:

– Что-то не так?

– А?.. – переспросил он, теперь уже установив со мной зрительный контакт через зеркало.

– Вы как-то странно и часто посматриваете на меня. Вот я и хотел узнать, что же не так, – спокойно пояснил я, не отводя взгляда и пытаясь прочитать его мысли и намерения.

– Да удивлён просто. Если правду хотите, то тот адрес, который вы мне назвали, – нехороший адрес. Там же отель заброшенный, в общем, тусуются там всякие… молодёжь, которой нефиг делать, всякие выродки и наркоманы. Банды, возомнившие себя наследниками девяностых, что ли, я уж не знаю. А вы… ну вы не выглядите на категории тех пассажиров, что обычно туда или оттуда едут. Хотя, надо сказать, в последнее время оттуда я редко кого увожу, только если совсем заказов нет. А так отменяю, ну их на фиг. Почти всегда клиенты в неадеквате, потом разбирайся с проблемами всякими. Да и истерики, скандалы любят устроить на свои съехавшие головы, вот. Лет вам, уж простите, но не на те забавы. Да у вас ещё и кольцо обручальное. Вот, в общем, и пытался угадать, чуть задумался. Понимаете, целый день таксуешь туда-сюда, вот уже от усталости нашёл себе развлечение. Сорян, если как-то обидел или напряг.

– Понимаю, – ответил я, расслабившись и отпустив пистолет.

– А что вы там забыли всё же, если не секрет?

– Один знакомый там есть, нужно срочно вопрос важный обсудить. Так что бывает в жизни, что приходится и в такие места лезть.

– Это да, работа – дело такое… Сами местный или откуда-то здесь?

– Местный.

Он что-то ещё спрашивал, я коротко отвечал, не особо задумываясь и вслушиваясь в вопросы. Никогда не любил поддерживать длительные диалоги с незнакомыми людьми, с которыми почти стопроцентно больше никогда и не встретишься. Зачем, какой в этом смысл? Таксист не умолкал до нашей самой точки остановки. Даже пожелал мне хорошего дня, когда я выходил из машины.

Отель «Роял Гранд» представлял собой странное зрелище. Втиснутое меж высоток, трёхэтажное здание было выполнено в стиле римской архитектуры, но только с явными переборами, чрезмерно помпезное и при этом в чём-то кривоватое и угловатое. Всё же архитекторы, способные построить нечто прекрасное, абсолютно исчезли с возникновением архитектуры минимализма. Из-за чего попытки воссоздать нечто похожее на постройки тех древних лет теперь больше походили на фарс. Ряд уже потрескавшихся колонн, наполовину встроенных в стены, арки, отколовшаяся лепнина, расположенная явно не к месту и какими-то волнами по плану, известному одному лишь архитектору. И наконец накрывал всё это величественный медный купол со сползавшей краской и уже покрывавшийся ржавчиной. Стены были исписаны граффити, но это уже были следы «клиентов», теперь населявших это здание, планировавшееся некогда как отель для состоятельных клиентов. Интересно, чем думал застройщик или владелец, ведь Новоградск даже не планировался – и никак не мог – в роли города, способного привлечь туристический поток. Да ещё и выбрал для своего отеля Калининскую улицу. Хотя, быть может, тогда она ещё не была пристанищем самых «сливок» отбросов общества.

На тротуаре у самого входа в отель валялся какой-то парень, вывернувшись в странной позе и устремляя выпученные глаза то куда-то в небо, то на проезжую часть, мотая головой, словно медленный метроном. Он явно был под чем-то тяжёлым, но проходившим мимо людям было на него плевать. Мне было одновременно омерзительно и больно на него смотреть: почему он жив и его никакая холера не возьмёт, а многие те, кто достоин жизни, – мертвы?.. На левой половине лица парня была набита татуировка дракона – что ж, явно я прибыл туда, куда было нужно. Осталось разыскать бритоголового Колю. Я обернулся, окидывая взглядом исписанные вокруг дома набитые доверху мусорки с валявшимися под ними кучами мусора, следы блевотины и крови на асфальте. Понемногу темнело, стрелки моих наручных часов близились уже к семи часам вечера. Сделав глубокий вдох, чтобы собраться с мыслями и силами, я вошёл внутрь. Там царил полумрак, к которому глаза привыкли не сразу, из-за чего первые мгновения я чувствовал себя совершенно беззащитным слепым котёнком. В огромном просторном фойе горели лишь несколько слабых лампочек – видимо, каким-то незаконным образом эти утырки подключились к электросети соседних домой. В вариант с использованием ими генераторов мне совершенно не верилось.

Осмотревшись, я понял, почему на улице никого не было, кроме того утырка, и было как-то слишком тихо и спокойно. Большинство, если не все члены банды Дракона, а также их подражатели и воздыхатели собрались здесь, окружив плотным кольцом какое-то возвышение в центре зала. А с него ораторствовал, запинаясь и явно стараясь подобрать слова, из-за чего возникали бесконечные «ну», «короче» и длинные паузы, бритоголовый парень с татуировкой дракона на лице. Я сразу же осознал, что это и был Коля.

– …мы покажем всем, кто мы такие, ё-моё! – орал он в микрофон уже сорвавшимся пьяным голосом, но явно подпитываясь от ликовавшей, аплодировавшей и улюлюкавшей толпы последователей-поклонников вокруг. – Совсем немного, поверьте мне! Короче, ну… Это наш город, да!

Я аккуратно протиснулся меж людей подальше от входа, но не углубляясь к «сцене», на которой продолжал кричать свою бессмысленную речь Коля, несмотря на выступившие на его лице капли пота и вспухшие вены. Как же мне хотелось выдернуть пистолет и всадить ему пулю в лоб… Но мне нужны были имена трёх других нападавших. Потому я послушно стоял с самого краешка, наблюдая, как даже один бездарный психопат может завести следующую за ним непонятно почему безмозглую толпу. Рядом со мной стояли молодые девушки и парни, в том числе и явно несовершеннолетние. У меня сложилось стойкое впечатление, что все они выглядели очень хорошо и опрятно, многие были даже одеты в дорогие марки одежды, которые, если, конечно, не были подделкой, я бы не мог себе позволить купить, работая полицейским и обеспечивая семью… Перед глазами вновь возникли Наташа с Лизой, прямо рядом со мной, только вот протяни руку… Но я понимал, что их нет там. Не могло быть. Я уже не был уверен, мираж ли это, схожу ли я с ума… Или это на самом деле они? Призраки? Ерунда, полный бред. Я мотнул головой, стараясь прийти в себя. Наваждение исчезло, я вновь стоял в одиночестве в толпе тех, кто с удовольствием порвал бы меня на части, если бы знал, кем я работал. Но мне не было страшно. Меня переполняло лишь чувство одиночества, тоски, боли и ненависти ко всем вокруг в этот момент. Почему они живы, а мои девочки – нет? Какой в этих людях смысл, какая суть? Что они могут сделать для мира хорошего… Прожигающие жизнь в выпивке, наркотиках, совершающие преступления – почему они заслуживают жить, а добрые, умные, не сделавшие никому ничего плохого и злого Лиза и Наташка мертвы? Как я могу верить в этот мир, в котором нет никакой справедливости?

– Мы должны быть сильны духом! Должны быть готовы даже жизнь отдать ради нашей банды Дракона! Если же кто-то не готов, то пусть проваливает на хрен, потому что банда – это наша жизнь! Жизнь!

Ещё минут пять он нёс полную пургу, пока наконец скомканно не закончил своё «выступление» и, спустившись с возвышения, не обращая ни на кого внимания, с гордым видом и высоко поднятой головой, не направился куда-то вглубь отеля. Воспользовавшись тем, что толпа, теперь явно не знавшая, чем ей заняться и что делать дальше, хаотично перемешивалась, я пробирался аккуратно между людьми, следуя за Колей. Тем временем он поднялся по невысокой центральной лестнице, свернул от неё налево, явно следуя знакомым ему маршрутом, – я не отставал ни на шаг. Я не обращал внимания на творившийся вокруг хаос и грязь: кто-то валялся в том же состоянии, что и один из представителей банды на улице при входе, кто-то стоял, прижимаясь лицом к стене, некоторые разговаривали, слушая бьющий из динамиков рэп, рядом же обжималась какая-то парочка. Мимо пустых шахт лифта с раскрытыми на первом этаже дверьми мы с Колей незримой цепочкой проследовали к лестнице. По ней взобрались на самый верхний, третий этаж, наполненный тем же контингентом, что я видел и внизу. Прошли по коридору с вереницей дверей в номера, из которых доносилась музыка, крики, из-за одной двери до меня даже донеслись стоны, явно свидетельствующие – чем там занимаются. Коля с кем-то поздоровался, оскалившись, ответил что-то по-дружески, а затем послал на хрен, вмиг взбеленившись. После чего вошёл в один из номеров, хлопнув за собой дверью.

Выждав минуту, облокотившись о стену и делая вид, что увлечённо что-то ищу в смартфоне, я подобрался к той самой двери, стараясь не вызвать подозрений у сновавших хаотично молодых людей. На двери даже сохранилась табличка с номером «305». Лакированная, деревянная, с изысканной, выкрашенной под золотую ручкой. Наверное, Коля выбрал себе для кабинета или места отдыха номер, планировавшийся как класс люкс.

Сконцентрировавшись, прогнав из головы все мысли, я нажал на ручку и, шмыгнув за дверь, сразу же закрыл её за собой.

– Я занят.

Я осмотрелся. Номер был огромный и абсолютно пустой: только этот самый стол и кресло. Бритоголовый Коля сидел за столом в высоком офисном кресле, вольготно развалившись, пока в этот же момент, не обращая на меня никакого внимания, ему продолжала очень старательно делать минет какая-то раздетая догола девчонка.

– Оглох, что ли? Пошёл на хрен отсюда, – отпихнув девушку, Коля застегнул ширинку и, вскочив с кресла, заорал на меня. Его вновь как с цепи сорвало – вены вздулись, кулаки сжаты. Затем, видимо, рассмотрев меня повнимательнее, добавил очередной вопрос: – Ты вообще кто такой?

Всё, что мне было надо, – это навести на него пистолет и выбить всю информацию, после чего и мозги. Но стоявшая в углу номера, отвернувшись к стене, и застёгивавшая в этот момент лифчик девушка не давала мне этого сделать. Мне не нужен был ни лишний шум раньше времени, ни невинные жертвы. И тогда у меня в голове мгновенно созрел план. Оставалось лишь, чтобы Дима не соврал мне тогда в заброшенной сторожке на кладбище, уж не знаю, верил ли он сам в ту информацию, что мне так заботливо слил.

– Надо с глазу на глаз поговорить, – посмотрев на девушку, спокойно ответил я. – Я от Керчева.

Мгновения тянулись бесконечно долго. Мне казалось, что я буквально слышу скрип шестерёнок в голове Коли, который теперь смотрел на меня ошарашенно. Каковы были шансы, что у этого ушлёпка на самом деле были какие-то дела с самим Леонтием Павловичем Керчевым, который совсем скоро должен был стать чуть ли не вторым человеком в Новоградске? И даже если и были – с чего он мог поверить мне?

– Тань, оставь нас, – приказал властным тоном Коля, садясь обратно в своё кресло и теперь с неким даже подобострастием поглядывая в мою сторону.

Девушка тут же подчинилась, прогарцевав мимо меня, широко вихляя бёдрами. Затем вышла, прикрыв за собой дверь кабинета. Я проверил, что дверь плотно прижата, после чего приблизился к столу, за которым с важным видом восседал бритоголовый гопник с идиотской татуировкой на пол-лица.

– Итак, по какому делу вы были отправлены ко мне?

– Да как тебе сказать, ублюдок, – я решил сразу же прекратить ломать комедию и, выхватив из кармана пистолет, направил Коле дуло прямо в лоб. – Ты был главным в той шайке, что изнасиловала и убила мою жену, а затем вы перерезали горло моей пятилетней дочери. Так что дело к тебе есть, но отправлен я к тебе был только если самим Сатаной, который заждался тебя в вип-котле.

Я не знал, какая реакция последует: нападёт ли он на меня, пошлёт к чёрту, достанет из-под стола свой пистолет? Но реальность всё же сумела вновь удивить меня:

– Я… Я-я… Не хотел, правда… Прошу вас, не надо…

Взметнувшиеся брови, испуганные глаза, мгновенно наполнившиеся слезами, перекошенное лицо, высоко поднятые, хоть я и не требовал, руки. Что стало со всей той спесью и уверенностью этого бритоголового «короля» банды Дракона? Теперь на меня смотрел не вполне взрослый, сформировавшийся парень, а напуганный беззащитный ребёнок.

– Отвечай на мои вопросы быстро, точно и, самое главное, правдиво. По итогам нашего разговора я решу, что с тобой делать, – солгал я, потому что уже знал, что через пять, десять или пятнадцать минут, но этот парень будет лежать мёртвым в луже крови посреди своего «кабинета».

– Х-хорошо, я всё понял… правда, только не убивайте…

– Вопрос первый: четверо тех, кто был с тобой – мне нужны имена и адреса. Время пошло.

– Ваня Гриднев, Стёпа Волков, Дима Вронев и Стас Ситников… – отчеканил мгновенно Коля.

– Окей, что по адресам их проживания?

– Не знаю, честно.

– Что ты вякнул? – рявкнул я, обогнув стол и приставив теперь пистолет вплотную к его лбу.

– Я… п-правда, не з-знаю. Это новички, они хотели вступить в нашу банду, но лично с ними я никогда не общался больше пары минут…

– Предположим. Второй вопрос – какова твоя мотивация?

– М-мот-тивация?

Меня внезапно взбесило то, что он теперь разговаривал точь-в-точь как Дима Вронев. Испуганно, запинаясь и дрожа всем телом. Что выглядело практически невозможным, если сравнивать с тем Колей, который несколько минут назад слал меня из кабинета.

– Почему решили напасть именно на мою квартиру и моих близких?

– Мне обещали заплатить… много… миллион рублей за дело, а также что типа какие-то преференции будут, помогать мне будут…

– Кто обещал?

– Керчев, конечно, – Коля вновь поднял на меня глаза, дрожа теперь, как осиновый лист под порывами ветра. По его щекам текли слёзы. Ужас, кажется, сковал всего его, Коля так и сидел с высоко поднятыми руками.

– Леонтий Павлович Керчев заказал тебе убить мою семью? – удивившись, но стараясь скрыть и это, переспросил я.

– Д-да… правда, клянусь вам.

– Тебе назвали только адрес? Есть у тебя информация, по каким данным меня нашли?

– Н-нет… Но Керчев мне говорил, что вы были в тех патрулях полицейских, когда те самые заварушки вы… у нас происходили.

– Понятно, – ответил я, обдумывая его слова.

Неужели на самом деле главным виновным в смерти моей жены и дочери был Керчев? Заказчик… За что, почему… что я ему сделал, что ему сделали моя жена и пятилетняя девочка. Девочка, в которой я не чаял души… И вдруг у меня в сознании сложился пазл. Итак, Керчев стремился занять кресло начальника полиции. Обладал даже огромной популярностью и поддержкой, но всё же был вынужден конкурировать с несменным Ивановым, при котором вроде как всё более-менее стабильно. Потому он пытался всячески дискредитировать своего противника, поливая его грязью в каждом интервью, наверняка подкупая нужных журналистов. И всё же их рейтинги оставались примерно равны, или же отрыв был не такой большой, так как и Иванов не собирался так просто отдавать нагретое местечко. Тогда Керчев решил, что ему нужна некая сакральная жертва, чтобы раз и навсегда втоптать Иванова, громко и безапелляционно. Здесь ему под руку подвернулся изо дня в день подогревавшийся градус конфликта банды Дракона с полицией, патрулировавшей контролируемый ими район. И я попал в тот патруль, который должен был быть убит. Чтобы Керчев после этого смог кричать о том, что проработанная система Иванова ни на что не годна. Что он и делал после нападения на меня и убитого полицейского… Но я выжил, тем самым спутав планы. И тогда Керчев принял решение продолжить играть моей жизнью, использовать мою семью в роли той самой сакральной жертвы… Ведь все мы для этих власть имущих политиканов – лишь мелкие муравьи, чьи жизни – это нисколько не стоящая мелочь, которой можно играть, размениваться, в случае чего просто-напросто избавиться в случае необходимости. Извечные проблемы пушкинского «маленького человека». Я не мог быть до конца уверен, что был прав, всё же наверняка многих ещё фактов не знал, но выстроенная теория казалась мне правдивой и вполне аргументированной. А в списке тех, кто должен был ответить за смерть моих любимых, теперь на первом месте стояла фамилия Керчева…

Пока мы стояли в гробовой тишине друг напротив друга, Коля смотрел на меня широко открытыми глазами, всё так же наполненными страхом. Он явно пытался предугадать, что же я сделаю дальше. В них читалась ещё и надежда, скорее всего, на то, что благодаря полученной информации я оставлю его в живых. Но это было невозможно. Я вспомнил, как на видео он хладнокровно перерезал горло сначала моей жене Лизе, а потом и пятилетней Наташе. Да и изначально всеми зверствами своей шайки руководил он. Видео вполне отпечаталось в моей памяти, чтобы рука не дрогнула.

– Знаешь, что я сделал с Вроневым, до которого сумел добраться? – прервав молчание, спросил я.

– Нет…

– Я кастрировал его. За то, что он обесчестил мою жену. А ведь и ты участвовал в этом, притом в намного большем объёме, чем этот ведомый бесхребетный Дима. И изнасиловал, и убил. Ты лично провёл ножом по горлу…

– Я рассказал вам всё, прошу… – поняв, к чему идёт мой монолог, залепетал Коля. – Я сделаю всё, что вы скажете, только, пожалуйста… Умоляю.

Он говорил и говорил, не умолкая. Умолял. Просил о прощении, умолял о пощаде. Главарь банды Драконов оказался точно таким же нюней и слабаком, как те, кого он не ставил и во грош, кого унижал и использовал так, как ему хотелось. Жалкое ничтожество, которое по случайному стечению обстоятельств приобрело маленькую толику власти и возомнило себя чуть ли не богом.

Я прекратил его молельные стенания молниеносным ударом в челюсть, перегнувшись через стол. Коля с грохотом упал на пол, попытался отползти, но я, приблизившись, нанёс ещё один удар, теперь уже ботинком в район виска. Затем убрал пистолет в карман и, надев кастет, принялся монотонно бить его в лицо. Кровь смешалась со слезами и соплями, он что-то пытался сказать, извивался, пытался отползти, закрыться руками – но всё тщетно. С хрустом сломался нос, вылетело несколько зубов вперемешку с кровавыми сгустками, а я продолжал наносить удар за ударом, в каждом вымещая бессильную ненависть к убийце и всю ту внутреннюю боль от потери тех, кого я так любил.

Наконец в какой-то момент я пришёл в себя и остановился. Тело лежало бездыханное, пульс отсутствовал, а то, что раньше было лицом, представляло теперь собой кровавое месиво. Коля, главарь банды Дракона, был мёртв. Я отомстил убийце моей жены и дочери, чьими руками и была отнята их жизнь. Спасло ли это моих девочек? Нет… Стала ли меньше боль, раздирающая моё сердце? Нет. Почему же я не мог остановиться? Ярость в моей душе клокотала, я хотел порвать на части всех причастных, заставить их захлёбываться своей кровью и видеть, как они сделают свой последний в жизни вдох… Какой в этом смысл? Всё это не воскресит их, не вернёт мне Лизу и Наташку. Какой вообще смысл в существовании окружающего мира, в самой человеческой жизни? Кто придумал, проработал и создал такой хрупкий и никчёмный организм? Венец творения, смысл которого лишь в том, чтобы выжить как можно дольше, принести потомство, если удастся, а потом умереть, тем самым вернувшись в пресловутую пищевую цепочку… Организм, которому всё не так и всё не то…

Упав без сил в кресло, я несколько минут думал о том, как мне поступить дальше. С одной стороны, я хотел наказать всех причастных к убийству моей семьи, с другой же – прекрасно понимал, что времени оставалось всё меньше. Было глупо надеяться на то, что смерть Коли не будет передана полиции и меня не будут искать, как и на то, что Дима не расскажет всего, что знает, как только придёт в себя. Если, конечно, его успели спасти. Потому, поднимаясь на ноги и направляясь к двери, я решил не тратить время на тех трёх марионеток, что также были в шайке. Пришло время того, кто должен был стать моим начальником, главой полиции Новоградска, – Леонтия Павловича Керчева.

Но для начала мне нужно было добраться до дома, чтобы немного пополнить свой боезапас и взять те вещи, без которых у меня не получилось бы до него добраться. Хорошо ещё, что адрес его проживания, как одного из ключевых деятелей Новоградска, вполне легко было узнать прямо из интернета.

Из кармана внезапно мой телефон начал проигрывать какую-то странную музыку с монотонно повторявшимися мотивами. Я достал его, взглянул на экран – это была установленная мной напоминалка о том, чтобы я сказал Лизе, что мне не дали разрешения для проведения отпуска за границей. По всей видимости, я перепутал дни, когда устанавливал её… Я горько усмехнулся. Казалось, что это некое напоминание из какой-то другой, прошлой жизни. Жизни, в которой у меня были мечты и планы. У меня и у моей семьи. Сбросив напоминалку, я вернул телефон в карман, смахнул сбегавшую по щеке слезу и вышел из кабинета убитого мной Коли.

Чёрный лес укроет вязкой тенью, И тропинка пропадёт из виду, И тогда исчезну я в мгновенье И отправлюсь к молчаливому Аиду.

Теверовская Е.Г.

Часть 5

Зло той же меры

Воскресенье

– Вас же зовут Артём Левинский, да? – доносится до меня голос Керчева. Такой тихий, слегка даже дребезжащий от волнения и страха.

Я смотрю точно в глаза Керчеву и усмехаюсь краешком рта. Образы моей жизни тают, оставаясь там, где-то в моём прошлом, в которое нет возврата. Картинка происходящего складывается постепенно, фрагмент за фрагментом. Мне понадобилось несколько мгновений на то, чтобы осознать, что я стою в дверном проёме кухни семьи Керчева и держу в руках взрывпакет с детонатором, пока его жена и дети смотрят на меня во все глаза, полные страха.

– Да, – киваю я. – Меня зовут Артём Левинский. А мою жену, которую по вашему приказу изнасиловали и убили, звали Лиза Левинская. Мою пятилетнюю дочь, на глазах которой это всё происходило и которую тоже убили, перерезав горло, звали Наташей Левинской. Знали ли вы их имена?

– Нет, – признался Керчев, опустив глаза в пол.

– А вы знали, что творил ваш муж и отец? – спросил я у семьи, но ответом мне была тишина. – Хорошо, прекрасно. Тогда снова вам вопрос, Леонид Павлович. Знаете ли вы, что я сделал с некоторыми из ваших подручных?

– Нет, – повторил тем же спокойным голосом Керчев.

– Одного из них зовут Дима Вронев. Его я кастрировал. Потом вызвал скорую, но буду честен – не знаю, жив он или нет. А также добрался до вашего главного подручного пёсика – Коли, мнившего себя главарём этой треклятой банды Дракона. Его кровь и мозги пропитали пол бывшего номера класса люкс в заброшенном отеле. Я бил его кастетом в лицо, пока его череп не треснул. Хотя вру, я и тогда не остановился. Знаете, что это означает?

– Что же, Артём?

– Вы должны понимать, что мне нечего терять. С тех пор, как я потерял тех, кого так любил. Из-за вас, именно из-за вас. Моя жизнь меня не волнует, а если бы и волновала – что меня ждёт за дверью? Пожизненный срок, да? Так себе, согласитесь. А это значит лишь одно – вы умрёте, Леонтий Павлович. И вам никак не уговорить меня не убивать вас.

– Я понимаю. Но, думаю, вы согласитесь со мной, что мои родные тут ни при чём. Я готов умереть, мешать вам не буду, да и не смогу. Всё прекрасно понимаю. Прошу только вас – дайте моей семье уйти. Они ничего вам не делали, ничего не знали о моих грехах и грязных поступках.

– То, что они ни в чём не повинны, – согласен, спорить не могу. Тем не менее и моя жена, и моя дочь тоже были не виновны абсолютно ни в чём. Но вы отдали приказ убить их. Знаете, у людей когда-то давным-давно было правило: око за око, зуб за зуб. Вот и я хочу, чтобы вы испытали и искупили зло той же меры, что испытал я. Я разрешу двоим вашим детям уйти. Жена и кто-то из них за убитую пятилетнюю Наташу должны остаться. Выбирайте, Леонтий Павлович.

– Это же бесчеловечно… я… я не могу, – теперь на самом деле испугавшись, пробормотал Керчев, покачнувшись и ища опору об столешницу. – Вы не можете, нельзя так поступать. Это же неправильно…

– Я рад, что хотя бы теперь вы задумались, что что-то можно, а что-т0 нельзя.

Мне было сложно говорить это. Ещё несколько дней назад я ужаснулся бы самому себе, сказал бы, что так нельзя. Что это неправильно. Но по-другому я никак не мог. Боль утраты пронизывала меня насквозь. Осознание того, что я больше никогда не смогу увидеть, обнять, заговорить с моими девочками, накатывало волнами, то ослабевая, то усиливаясь с безумным щемлением сердца, от которого казалось, что вот она, наконец, моя смерть. Смерть, несущая покой и смирение. Но нет. Я дышал, говорил, жил. А они – нет. И тот, кто был повинен в этом, стоял передо мной.

– Итак, кто остаётся с вами взамен моей дочери? Делайте выбор, пока его не сделал я. Или не убил тогда всех, – железным тоном проговорил я, не узнавая собственного голоса.

– Я не могу, правда. Делайте со мной, что хотите, но моя семья… Они ни в чём не виноваты. Прошу вас!

Дети помладше заплакали. Мальчик прижался к матери, девочка – к сестре постарше. Секунды тянулись, как минуты, казалось, что мы так и будем вечно стоять друг против друга, жонглируя жизнями и отсчитывая мгновения до смерти. Я был готов, меня больше ничто не держало в теперь столь чуждом мне мире живых.

– Я останусь, – внезапно уверенным тоном произнесла старшая дочь Керчева, с побледневшим, буквально белым лицом. – Митя, Таня – идите. Идите, пожалуйста.

– Что ты такое говоришь, не надо… – со слезами на глазах сказала жена Керчева, тяжело и часто дыша.

Я хотел уже ответить, как внезапно дверь в коридоре с хлопком раскрылась, а в следующее мгновение коридор заполнился людьми в чёрных бронежилетах и шлемах, каждый из которых теперь держал меня на мушке своих коротких пистолетов-пулемётов.

– Бросайте оружие и поднимите руки высоко над головой! – донёсся до меня словно откуда-то издалека громкий голос одного из спецназовцев.

Я обернулся на них и рассмеялся, запрокинув голову. Истерическим смехом. Смехом покойника. Раздался приглушённый хлопок – что-то с силой ударило меня в живот, застряв в моих внутренностях. Словно какое-то насекомое укусило. Затем ещё раз, ещё и ещё. Я слышал крики Керчева, его жены и детей. Теряя опору под ногами, я стал падать. И тогда последним усилием воли нажал на кнопку детонатора. А в следующее же мгновение провалился в кромешную тьму, утягивая за собой всех, кто находился рядом.

Эпилог

– Здравствуйте, с вами ведущий утренних новостей Новоградска – Виктор Строганов. Начнём с экстренной новости: сегодня ночью в результате нападения был убит кандидат на должность начальника полиции Леонтий Павлович Керчев вместе с женой и тремя детьми. Преступник, работавший ранее полицейским, ворвался в квартиру и привёл в действие взрыв-пакет. Ведётся следствие. По имеющейся у нашей редакции информации известно, что Керчев имел какую-то связь с членами так называемой банды Дракона, которая за день до этого убила семью того самого полицейского. Что, по всей видимости, и стало причиной личной мести. С подробным докладом сегодня вечером выступит действующий начальник полиции Иванов Пантелей Николаевич. Не пропустите в шесть часов вечера на нашем канале. Объявляю минуту молчания… К другим новостям: в центральном парке Новоградска готовится к проведению фестиваль Масленицы. Сжигание чучела, вкусные блины в соответствии с нашими традициями, готовьтесь к вкусностям, развлечениям и хорошему настроению. О погоде: температура в районе пятнадцати градусов тепла сохранится и к началу следующей недели…

Содержание

Выхи

Примечания

1

Минюст РФ включил Зыгаря в реестр иноагентов 21 октября 2022 года.

Content

Михаил Теверовский
Зло той же меры

Пролог

Часть 1 Город грязи

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 2 Маски сброшены

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 3 Смерть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 4 Месть

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Часть 5 Зло той же меры

Эпилог

Примечания