Макс Фрай

Ловцы книг. Волна вероятности

© Макс Фрай, текст, 2024

© Екатерина Ферез, иллюстрация, 2024

© ООО «Издательство АСТ», 2024

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что ее надо читать с начала. Это – вторая часть. Поэтому если вы не читали первую, то вообще ни хрена не поймете. Кто эти люди (и люди ли)? Что у них там стряслось? Чего они добиваются? В чем проблема вообще? Кто злодеи, а кто хорошие? А скоро кого-то убьют? И когда они все наконец повзрослеют, возьмутся за голову, устроятся на работу, поженятся, или ладно, хотя бы просто так переспят?

(Правда, если читать эту книгу с начала, особо понятней не станет. Зато непонятно будет не хаотически, как попало, а по порядку. Долг автора – помочь читателю в правильной последовательности ни черта не понять.)

Вильнюс, январь 2021 года

Лийс (это третье, так называемое «легкое» имя, оно предназначено для приятных знакомств в неформальных, как говорят в таких случаях, ситуациях с теми, кто ему нравится, а значит, и нам подойдет); так вот, Лийс, который выглядит как студент, круглолицый, высокий, по-мальчишески тонкий, с кожей цвета гречишного меда и волосами цвета песка, слегка прозрачный (но это в темноте незаметно, а фонари не горят), в зеленом жилете курьера службы доставки BOLT, с фирменным коробом-рюкзаком за плечами стоит перед дверью ветхого дома на улице Кривю и открывает ее так называемым «универсальным ключом», иными словами, отмычкой. То есть действует как типичный квартирный вор.

Собственно, Лийс и есть вор – с точки зрения местных законов. Но вот уж на что ему точно плевать. Сегодня он здесь ненадолго. Сделает дело и сгинет, не оставив следов.

Лийс – штатный искусствовед Потустороннего Художественного музея Эль-Ютокана. (На этом месте знающие контекст молча снимают шляпы. Ну или не шляпы. А может, вообще ничего не снимают. Но каким-нибудь способом выражают безграничное уважение. Ни хрена себе! Аж из Эль-Ютоканского Потустороннего! Штатный искусствовед!)

Их таких сейчас всего семеро – штатных искусствоведов Эль-Ютоканского Художественного музея. И еще три с лишним десятка внештатных; список постоянно меняется, но от внештатных, положа руку на сердце, особого толку нет. Хотя случаются удивительные исключения, скажем, та же Маррийта (первое «твердое» имя, то есть официальное, под ним она в историю искусств и вошла). Обычная отставная старшина сорок третьего малого пограничного отделения (еще совсем молодая девчонка, старшин отправляют в отставку примерно через десять-пятнадцать лет, чтобы не успели устать и работа не начала казаться привычной рутиной – так нельзя, это полный провал). Чтобы не заскучать на пенсии, Маррийта вовсю развлекалась путешествиями в иные реальности, как многие отставники. Однажды из любопытства решила отправиться в ТХ-19 (в Эль-Ютокане совсем другая классификация потусторонних реальностей, но, чтобы не путать читателей, я использую уже знакомую нам систему Ловцов книг). Так вот, Маррийта захотела развлечься в Лос-Анджелесе, хотя ее отговаривали все четыре любовника и семья. И вернулась оттуда мало того, что живая, здоровая и загорелая, а еще и с охапкой картин с одинаковой подписью – Hiraeth[1], Хирис, по словам самой Маррийты, «одного бедолаги», который умер у нее на руках. Эти картины сейчас – одна из жемчужин Новейшей коллекции, под них даже выделен особый маленький зал со специальным освещением, имитирующим тусклые лампы ТХ-19, при этом свете картины выглядят наиболее выигрышно, потому что гений жил в темном полуподвале, там же и рисовал. Штатные искусствоведы музея переживали эту находку как личный провал. Ну, то есть как переживали. По Эль-Ютокански. Сказали друг другу: «Какие-то мы совсем дураки, а эта девчонка крутая» – и в знак безграничного уважения пригласили Маррийту пойти с ними в бар.

Пока мы тут вспоминаем Маррийту и картины художника Хирис, Лийс открывает дверь и заходит в дом. Хозяин дома (Лийс в этом только что сам убедился) прочно засел с друзьями в подвале как бы закрытой по случаю карантина, но для своих работающей пивной.

Хозяин – художник из числа почти никем не понятых гениев, которые слишком хороши для своих современников; вполне обычное дело, таких у нас тут дофига. Гений довольно стар, но жив и здоров, слава богу, и голова до сих пор работает лучше, чем у большинства молодых. Для Лийса это проблема. При том что, будь его воля, все большие художники жили бы вечно и (обязательно) хорошо. Проблема сугубо техническая: у живого много не заберешь. А художник великий! Лийс влюблен в его творчество по уши, он человек азартный и страстный, как почти всякий профпригодный искусствовед. И сейчас отдал бы все свои сбережения и недвижимое имущество (это довольно много, Лийс и его коллеги, прямо скажем, не бедствуют) – так вот, он легко отдал бы все, чем владеет, за возможность утащить из этого дома хотя бы десяток картин. Но у живых художников следует брать максимум два-три объекта. Причем выбирать такие, чья пропажа не бросится сразу в глаза. Правда, потом, когда в музее увидят эти сокровища, наверняка дадут добро на официальную закупку работ художника через подставное лицо[2]. Это довольно сложная процедура, но Лийс заранее совершенно уверен, что отлично все провернет.

Может показаться, что правила слишком суровы, а Лийс – послушный дурак. Но пограничник из Эль-Ютокана (а там каждый взрослый – в первую очередь пограничник, это даже не образ жизни, а сама жизнь) хорошо понимает, откуда взялись музейные правила и почему их следует неукоснительно выполнять. В ходе перемещений между реальностями должен сохраняться баланс между почти и совсем невозможным (причем по меркам той конкретной реальности, где ты находишься прямо сейчас). Разрушать и без того слишком зыбкие связи между мирами нет дураков.

В общем, если пропадет только пара картин, старых, почти забытых, откуда-нибудь из стопки в дальнем углу, владелец, с большой вероятностью, вообще не заметит пропажи. А заметив, как-нибудь ее себе объяснит. И мелкие денежные купюры, рассованные по ящикам и карманам, – вполне обычное дело, заначил когда-то, забыл, а теперь нашел. Вот о чем сейчас думает Лийс, листая папку с зарисовками, скетчами, или как они здесь правильно называются. Эти рисунки, пожалуй, даже сильнее больших картин. Так бывает, некоторым художникам необходимо ощущение несерьезности, необязательности, чтобы мастерство и талант проявились в полную мощь. Большая удача! Судя по слою пыли на папке, об этих своих рисунках художник давно уже не вспоминал. Можно взять сразу три… или даже четыре? «Да ладно, точно можно четыре», – говорит себе Лийс.

Выбрав четыре рисунка (кто бы знал, каких это каждый раз стоит душевных мук), Лийс кладет добычу в специальный стеклянный конверт, небьющийся, несгибаемый и непромокаемый. И невидимый; это не волшебство, а хитрый оптический фокус, известный Эль-Ютоканским стекольщикам, а больше, кажется, никому. В принципе, сейчас это даже несколько излишняя предосторожность, потому что конверт отправляется в короб службы доставки, но предосторожности излишними не бывают, это знает каждый искусствовед.

Перед уходом Лийс рассовывает мелкие местные денежные купюры – пятерки, десятки, двадцатки – что-то в кухонный шкафчик, что-то закладкой в книгу, что-то в карманы. Одну десятку он прячет в хлебнице, подсунув под черствый батон. Уж эту хозяин дома точно быстро найдет!

Лийс хотел бы оставить гораздо больше, сотню тысяч в конверте на видном месте, чтобы художник удивился, обрадовался и тратил их как хотел. Но правила! Внесенные изменения не должны выходить за пределы вполне вероятного и разрушать ткань реальности. Черт, черт, черт.

Вильнюс, январь 2021 года

Вышел из дома, как всегда в таких случаях, беспредельно счастливый и одновременно крайне недовольный тем, как мало унес. Аккуратно запер дверь своей универсальной отмычкой: нельзя бросать нараспашку, а то, чего доброго, какой-нибудь настоящий вор забредет.

Думал: «Я обязательно добьюсь официальной закупки. Такой художник! Нам у него надо буквально все. И заплатим ему нормальные деньги. Пусть хоть на старости лет хорошо поживет».

Заперев все как следует, Лийс еще раз изучил карту местности, выбирая кратчайшую дорогу к реке. Теоретически мог бы сгинуть и прямо здесь, дурное дело нехитрое. Но ради хорошего самочувствия, чтобы потом не валяться несколько суток с мигренью, из таких тяжелых реальностей лучше уходить через свое отражение; в идеале – в текущей воде. И поскольку река совсем близко, почему бы до нее не дойти.

Уточнив маршрут и спрятав в карман навигационный прибор, похожий на айфон формата «лопата», развернулся, чтобы идти, и тут наконец заметил, что за ним внимательно наблюдает человек в спортивном костюме, таком белоснежном, что, кажется, даже слегка сияет во тьме. Лийс сперва ему очень обрадовался – все-таки неожиданность. Приключение! Такого с ним еще не случалось. Процедура-то штатная. Если предварительно нормально все подготовить, потом просто приходишь, берешь и идешь.

Но Лийс не дал ликованию сбить себя с толку, он все-таки опытный специалист. Порадоваться, что в кои-то веки все пошло кувырком, можно будет потом, уже дома. А сейчас надо быстро решить, что делать. Пройти мимо как ни в чем не бывало? Договариваться? Бежать? Или лучше сгинуть без объяснений прямо сейчас? Последнее нежелательно, даже не из-за неизбежной мигрени, а потому что правила техники безопасности запрещают без крайней необходимости исчезать на глазах у местных. Все тот же чертов баланс, ради сохранения которого нельзя уносить все картины и миллионы художникам за них оставлять.

– Да не волнуйся ты так, – сказал человек в белом. – Все в порядке. Я не враг. И даже не конкурент.

Судя по голосу, это была женщина. Да и фигура скорее женская. Хотя кому от этого легче. «Интересно, как она меня вычислила? И почему я сразу ее не заметил?» – удивлялся Лийс.

Женщина подняла руки и сложила их в один из приветственных знаков, знакомый всем пограничникам Эль-Ютокана. Знак первой степени важности. С таким приветствием обычно приходят из миров высших духов. Разные удивительные существа, хотя с виду порой не скажешь. В ответ на знак первой степени важности следует поблагодарить за оказанное внимание. А больше с такими гостями ничего делать не надо – ни помогать, ни тем более мешать им пройти.

– А, тогда понятно! – обрадовался Лийс. И, спохватившись, вежливо добавил: – Спасибо, что появилась у меня на пути.

– На здоровье, – усмехнулась женщина первой степени важности. – У меня к тебе дело. Давай провожу до реки, ты же туда собирался? По дороге как раз успеем поговорить. Тебя как зовут?

Лийс всерьез задумался, которое из имен сейчас будет уместно. Вот так сразу и не сообразишь!

Подобных проблем у него с детства не было. Всегда ясно, какое имя надо назвать. А сейчас непонятно. Эта женщина ему нравилась – еще бы она не понравилась после того, как показала такой приветственный знак! Но ситуация никаким боком не подходила под определение «неформальной», поэтому третье «легкое» имя – не вариант. С другой стороны, она не начальство, не чиновница и не коллега, чтобы называть свое первое «твердое» имя – Кой-Илламот. Но и второе «домашнее» имя Торени ни в какие ворота, оно – для родных, соседей и ближайших друзей.

Наконец Лийс сказал:

– Я – Лаорги.

Это было его четвертое «священное» имя. Собственно, кавычки тут лишние. Имя и правда священное. Для магических взаимодействий и просто чудесных встреч. Имя великой силы. Он до сих пор всего пару раз его называл во время дежурств на границе; думал, только затем и нужно четвертое имя. Старшие друзья говорили, в обычной жизни тоже бывают моменты, когда уместно его назвать. Лийс им верил, но умозрительно, не мог представить, как это бывает. И вот!

– Спасибо, – кивнула женщина. – Имя у тебя будь здоров! А я – Юрате. Прости, что называю обычное местное имя, в котором нет ни силы, ни смысла. Это не потому, что я недооцениваю тебя и не придаю значения нашей встрече. Просто я сейчас тут живу среди людей человеком. Свое настоящее имя мне пока некем произнести.

Вот с этого места бы поподробнее! Лийс (Лаорги) читал легенды о высших духах, которые по доброй воле живут среди людей, отказавшись от собственной силы и даже от своих священных имен. Красиво! Но все-таки глупо. Зачем?! Впрочем, он заранее был уверен, что просто не понял в этих историях чего-то самого важного. И будь его воля, ух он бы ее расспросил! Но ясно же, что расспросы сейчас неуместны. Да и времени нет. Эта… ладно, предположим, Юрате, сказала, что о каком-то деле хочет поговорить.

Она тем временем достала из кармана маленький термос. Объяснила:

– Это кофе. Горячий. Я не то чтобы замерзла, пока тебя караулила, но почти вспомнила, как это делается. Наши зимние ветры – это полный трындец. Тебе, как я понимаю, не предлагать?

– Нет, – с сожалением помотал головой Лаорги (Лийс). – Не та у меня степень воплощения, чтобы местный напиток пить. Я же не в отпуск сюда пришел, чтобы все интересное перепробовать. А на работе главное – не оставлять ни запаха, ни следов.

– Разумно, – согласилась Юрате. – Ничего, напробуешься еще. Так вот, про твою работу. Во-первых, если вы решите купить для музея картины Гинтараса, надежный посредник у вас, считай, уже есть. Художник – мой старый приятель. И совершенно не удивится, что у меня нашлись друзья-богачи. Надумаете – звоните. Только не рано утром, пожалуйста. Вот мой телефон.

Сунула Лийсу (Лаорги) в руки маленькую картонку с именем и номером телефона. Это здесь называется «визитная карточка», вспомнил он.

– Но это не главное, – сказала Юрате. – Уверена, вы бы и без меня прекрасно справились. Не так уж сложно найти посредника или с собой его привести. Просто мне будет приятно помочь. И Гинтарасу, и вам. А настоящее дело такое. Я же правильно понимаю, что ты куда угодно можешь пройти?

– Ну, в общем, да, – подтвердил Лийс (Лаорги). – Я способный. Даже немного слишком. Однажды в детстве нечаянно в чужой сон угодил. Хорошо, что тот сновидец раньше времени не проснулся! А то бы сейчас с тобой кто-нибудь другой разговаривал. А я бы точно знал, куда деваются наши сны, когда мы просыпаемся. Интересно, конечно. Такая великая тайна! Но я рад, что удрал оттуда. Мне нравится быть живым. А однажды, когда на границе дежурил… такое, конечно, нельзя рассказывать, но тебе-то все можно. Так вот, однажды я погнался за демоном-вымыслом, которых у нас, вообще-то, просто гоняют тряпками. Молодой был, неопытный, не смог от настоящего отличить. И попал в породившее его наваждение. Весь целиком оказался в месте, которого нет! К счастью, я не понял, что происходит, не испугался, только огорчился, что не поймал беглеца. И вернулся обратно живой-здоровый. Как меня старшина ругала! Я и слов-то таких тогда не знал. Но, кстати! Это же она тогда мне посоветовала учиться на искусствоведа. Сказала, таким психам в музее самое место. Я подумал, а почему бы и не попробовать. У музейных жизнь интересная. А гуляют, обмывая добычу, – вообще зашибись. И они меня действительно приняли на обучение. После совсем короткого собеседования. А искусство я, если честно, уже потом полюбил.

– Вот и мне показалось, – перебила его Юрате, – что ты можешь пройти хоть в вымысел, хоть в чужой сон. Поэтому есть предложение. Относи добычу и возвращайся. Не на час, а хотя бы на пару недель. Покажу тебе одно интересное место. Там полно хороших художников. Еще и покруче здешних, при всем моем безграничном к ним уважении. И картины оттуда можно тоннами уносить.

– Это как? – удивился Лаорги (Лийс). – Картины живых художников? Помногу за раз уносить?

– Да. Все, что захочешь. Как у здешних, которые умерли в одиночестве, не оставив наследников. Сам увидишь. Бессмысленно сейчас объяснять. Только приходи в нормальной степени воплощения, как будто в отпуск собрался. Не как сейчас.

– Ладно. А что говорить в музее? Если это тайна, о которой пока лучше помалкивать, я могу действительно взять отпуск. Как вариант.

– Да почему же тайна, – улыбнулась Юрате. – Можешь спокойно все рассказать. Что цель тебе самому еще неизвестна, но кажется перспективной, пока дают, надо брать. Для вас, музейных, это вполне обычное дело. Разведка новых пространств.

– Я так рад! – улыбнулся Лаорги (но для нас он все-таки Лийс). – Не люблю обманывать и хитрить, хотя, конечно, умею. Пришлось научиться. В нашей работе без этого иногда – ну никак!

– Мы пришли, – сказала Юрате. – Здесь берег пологий, к воде удобно спускаться. Все, до встречи, давай.

Обняла его на прощание. А потом смотрела, как человек с курьерским коробом-рюкзаком склоняется над рекой, словно любуется своим отражением. Миг – и нет никого. Причем все органы чувств крайне убедительно говорят, что и не было. Была бы совсем человеком, пожалуй, поверила бы им. Хорошо, когда, кроме органов чувств, есть еще кое-что.

Эль-Ютокан, время Энгри, третий зеленый поток

Лийс (он все еще ощущает себя Лаорги, но он сейчас на работе, поэтому будет уместно называть его Кой-Илламот) сидит в своем кабинете, обнимая короб с драгоценной добычей. Пока на полу – до кресла он доберется позже, когда ноги согласятся ходить. Кой-Илламот (Лийс, Лаорги) плачет, натурально сидит и ревет в три ручья – нет, в четыре! – как Шир-Шани когда-то его научил.

Бывает такое счастье, что от него разрывается сердце. Бывают такие встречи, которые навсегда изменяют всю твою жизнь. Бывают такие объятия, как будто к тебе прикоснулся сразу весь мир. И так далее. Много бывает всякого разного, от которого радость становится больше, чем ты. В таких случаях обязательно надо поплакать, чтобы вся твоя радость в тебя поместилась. Лийс не умел, думал, что и не получится, но Шир-Шани – великий учитель. Таких вообще не бывает! Он однажды даже белку говорить научил.

* * *

• Что мы знаем об Эль-Ютокане?

Что Эль-Ютокан – пограничный город, крепость на перекрестке миров… нет, про Эль-Ютокан надо рассказывать как-то иначе. Звучит красиво, но суть совершенно не передает. Какая-то дурная фантастика получается, даже фильм такой был когда-то, старый фантастический боевик «Перекресток миров», «Crossworlds», ерундовый, хоть и с Рутгером Хауэром (ну, ему вообще на роли редко везло).

А Эль-Ютокан – реальность, да такая реальная, что на ее фоне даже наша, настолько прочная, что никуда не девается, когда мы этого очень хотим, может показаться недолговечным мыльным пузырем (каковым, строго говоря, и является, но это сложно, потом).

• Что мы знаем об Эль-Ютокане?

Что Эль-Ютокан – город-крепость, город и крепость, сам себе целый мир, центр и опора Союза Странствий, в каком-то смысле его столица, веселая, гостеприимная, полная развлечений и удовольствий на любой вкус, удивительных знаний, интересных знакомств и редких товаров, любимое туристическое направление для обитателей граничащих с Эль-Ютоканом миров.

Так уж удачно сложилось: Эль-Ютокан однажды возник в той сияющей точке (в неповторимом вечном моменте, «всегда здесь, никогда не сейчас», – по меткому выражению лейнского философа-культуролога Аси Ши Тайни, которая посвятила исследованию и описанию этого поразительного феномена всю свою долгую жизнь), где (когда, никогда) соприкасаются почти невозможные вероятности и объективно существующие миры.

Объяснить феномен Эль-Ютокана точнее у меня не получится, в человеческих словарях нет необходимых понятий, а в нашей речи, соответственно, нужных слов. Но если вдруг кто-нибудь из читателей понимает по эль-ютокански (это так называемый «добрый» язык, по умолчанию доступный каждому страннику, то есть, когда попадаешь в Эль-Ютокан, местная речь сразу проникает в тебя, становится как бы естественной и родной; сами уроженцы Эль-Ютокана точно так же мгновенно усваивают языки всех реальностей, где окажутся, равно как способность дышать любым воздухом, слышать звуки в нужном диапазоне, видеть все, что в данном мире считается видимым, и так далее, для путешествий это очень удобно, ну на то они и пограничники, пластичные существа) – так вот, если здесь кто-то понимает по эль-ютокански, то: ахо ди шрах курмара, эшо ди кара эрей ту эрей, апо ненай курмарэ, никурмарэ, бо шанго ди нэрэ, отэй нонэ да ирувэ. Курмарэй.

Так понятно? Ну, хорошо.

• Что мы знаем об Эль-Ютокане?

Что Эль-Ютокан – это город с населением чуть более трехсот тысяч, занимает площадь около четырехсот квадратных километров, то есть он совсем крошечный – для целого мира, для города-то как раз нормальный размер. Но будучи перекрестком миров, Эль-Ютокан практически бесконечен, по крайней мере, с точки зрения местных жителей, для которых прогулки по проложенным тропам Странствий – дело настолько обычное, что у большинства есть дачи «за городом», то есть в иных мирах. Не в каких попало, конечно, а только в соединенных с Эль-Ютоканом общими тропами Странствий, доступными не отдельным умельцам, а всем подряд. У кого-то на окраине вечно цветущего Сайдарьялли, у кого-то в Хэль-Утомане или под зелеными небесами Бьярди; ну, в общем, понятно. Во вселенной много приятных для жизни миров, а в неприятные тропы и не проложены, они в Союзе Странствий не состоят. Кто их вообще туда примет. Дурные соседи под боком никому не нужны.

• Что мы знаем об Эль-Ютокане?

Что Эль-Ютокан – в первую очередь пограничная крепость между мирами, а жители Эль-Ютокана – прежде всего пограничники. Все остальные особенности их счастливого бытия – следствия этого факта, можно сказать, побочный эффект. Каждый взрослый эль-ютоканец несет пограничную службу – по большому счету, всю жизнь, но по факту – несколько дней в году (или несколько лет согласно контракту, когда ты не рядовой пограничник, а профессионал, старшина).

При слове «пограничники» нам сразу представляются вооруженные люди в форме, которые бдительно бродят вдоль ограждений из колючей проволоки или сидят в будках паспортного контроля в аэропортах, охраняют границы своих государств, чтобы все остальные не смели туда соваться без соответствующих разрешений (сколько живу среди вас, никак не привыкну, в голове не укладывается, как такое стало возможно, бессмысленный же абсурд).

В Эль-Ютокане, конечно, нет ничего подобного. Граница-то между мирами. Ни оружие, ни форма, ни будки с компьютерами, ни тем более колючая проволока там ни к чему.

Пограничная служба в Эль-Ютокане – это, строго говоря, состояние сознания, позволяющее ясно видеть все реальности, пересекающиеся в данной точке-моменте, и проложенные между ними пути. И всех гостей-путешественников, которые – наяву ли, во сне ли – стремятся по этим путям пройти. И взаимодействовать с ними. То есть одним помогать, другим не мешать, а кого-то – гнать в шею. В Эль-Ютокане не всякие гости нужны.

Находиться в состоянии пограничника – огромное удовольствие и самое увлекательное приключение, какое только можно вообразить. Короче, граждане Эль-Ютокана несут пограничную службу не потому, что обязаны, а потому что от такого счастья отказываться нет дураков. Дай им волю, не несколько дней, а годы подряд на границе стояли бы. Но на это у нормального человека просто не хватит сил. У кого хватает, те заключают контракт и обучаются состоянию пограничника как профессии, со временем приобретают опыт, какой рядовым пограничникам и не снился (причем в прямом смысле); пограничные старшины Эль-Ютокана – это вообще отдельная песня, рассказывать о них можно бесконечно, даже немного жалко, что я пишу о Ловцах книг из Лейна, а не о жизни эль-ютоканских старшин.

Короче, быть пограничником Эль-Ютокана – не столько долг, сколько форма счастья, доступного (в Эль-Ютокане) всем. К тому же опыт охраны границ (пребывания на границах) помогает потом в повседневной жизни – разбираться в людях и наваждениях, сознательно выбирать ощущения и эмоции, которые хочешь испытывать, засыпать в предпочтительном для тебя направлении, а не куда получится, как все в детстве спят. Даже по общедоступным тропам внутри Союза Странствий опытным пограничникам ходить веселее и легче, а о путешествиях в миры за его пределами без серьезного пограничного стажа лучше и не мечтать. Словом, пограничная служба в Эль-Ютокане – одновременно и радость, и приключение, и ключ от собственной тайной сокровищницы, и важный шаг на пути к совершенству, и пропуск во взрослую жизнь.

• Что мы знаем об Эль-Ютокане?

Что многие из нас не раз там бывали; конечно, только во сне, но с точки зрения пограничников Эль-Ютокана, это тоже считается, сновидение – нормальный, полноценный визит. Кошмары, в которых за нами гоняются страшные чудища, странные сны о том, как мы тщетно пытаемся куда-то попасть, но все время теряемся, путаемся, забываем, оказываемся заперты, блуждаем по лабиринтам, опаздываем на самолеты и поезда или просто застываем на месте, как статуи, не в силах сделать еще один шаг – все это работа пограничников Эль-Ютокана, которые решили, что нас не надо туда пропускать. Но есть и совсем другие сны, полные незнакомой (знакомой!) нездешней радости, которые обычно даже себе невозможно, проснувшись, пересказать. Они часто снятся нам в детстве, иногда в ранней юности, взрослых сновидцев, которых пускают погостить в Эль-Ютокане, по пальцам можно пересчитать.

Лейн, лето 1-го года Этера

– Эраша Орни принесла потрясающую добычу, – сказал Тэко Машши.

Говорил он как обычно – спокойно, негромко, но выражение лица у него при этом было такое, словно вот-вот рассмеется, или заплачет, или, чего доброго, заорет.

– Эраша Орни, – повторила Дилани Ана. – Имя вроде знакомое, но не помню откуда. Ну надо же! Обычно я всех наших сразу запоминаю. Она что, новенькая? Стажер?

– Да она вообще не Ловец. Глава представительства Лейна в Эль-Ютокане.

– А, точно! – воскликнула Дилани Ана, страшно довольная, что профессиональная память ее не подвела.

– При этом в Эль-Ютокане ее практически не застанешь, там секретарь все вопросы решает, пока Эраша Орни скачет по тропам Странствий и пишет путевые отчеты для любительского Общества Потусторонних Географов.

– И добыча оттуда? – сообразила Дилани Ана.

– Вот именно. Я об этих направлениях всерьез никогда не думал. И вдруг Эраша Орни врывается ко мне в кабинет: «Слушай, а вам такое вообще интересно?» – и книжку на стол. Из Сомбайи! До которой наши Ловцы еще не добрались, и тамошнего языка нет в учебных программах, даже факультатива такого нет. А книга есть! Роман. Вот такенный! – Тэко Машши развел руки пошире, благо жесты не речь, вполне можно слегка преувеличить масштаб. – А ты почему не в шоке? Сидишь такая спокойная, даже глаза не вытаращила, не прыгаешь и не орешь.

– Потому что у меня от природы повышенная стрессоустойчивость, – объяснила Дилани Ана. – Ну и потом, это же просто логично, что время от времени появляются новые книжные территории. А то до сих пор читали бы хой-броххские любовные романы, и хватит с нас.

– Что логично, я сам понимаю, – нетерпеливо кивнул Тэко Машши. – Но логика логикой, а когда такое случается, лично я себя в руках держать не могу. И не хочу. Вот еще! Какие-то руки. Зачем-то себя в них держать. Новая территория – это чудо. Каждый раз великое чудо! Даже если сперва с непривычки кажется, что книги оттуда в здравом уме никто не захочет читать. Но, кстати, роман из Сомбайи вполне может стать хитом продаж. И не только потому, что экзотика. Он объективно хорош, несмотря на качество перевода. Эраша Орни, как ты понимаешь, переводила сама с помощью эль-ютоканских приятелей. И не всю книгу, а только первые сто сорок страниц, потом им надоело. Но не беда, я уже позвонил в институт потусторонней лингвистики, и они мне нашли знатока сомбайского языка. Ала Чей Туриаши, мастер Перемещений, старая гвардия, такую еще дома поди застань. Но нам повезло, она сейчас как раз отдыхает от приключений. В Шамхуме живет. И сразу согласилась на нас поработать. Сказала, сочтет за честь. Сейчас доделают копию, и отправим в Шамхум с курьером, я договорился с аэродромом, летчики нас уже ждут. Ух, поскорей бы! Там такое интригующее начало, что мне не терпится дочитать.

– Это что же за книга должна быть, чтобы так тебя зацепить? Новый Карашский эпос? Но почему ты тогда говоришь «хит продаж», а не «интересный проект»?

– А вот! – рассмеялся Тэко Машши. – Сам думал, меня беллетристикой уже не проймешь. Но нашлась на меня управа! Только вообрази: в Сомбайе буквально у каждого есть сестра или брат-близнец. По одному там люди вообще никогда не рождаются. И это, сама понимаешь, все радикально меняет – культуру, психологию, традиции, повседневный уклад. У них даже прочные любовные союзы – редкость, так почти не бывает, потому что сердце с рождения занято, хочешь ты того или нет.

– Ну ничего себе! – изумилась Дилани Ана. – Не уверена, что хотела бы так… Хотя пока не попробуешь, не узнаешь.

– Вот именно! – подтвердил Тэко Машши. – Из того, что я успел прочитать, уже понятно, что бывает по-разному. Это может быть и очень счастливая, и бесконечно горькая связь. Короче, дорогая, я в полном восторге! Не каждому издателю выпадает в жизни удача первым открыть новую книжную территорию. А мне – да! И тебе за это спасибо.

– Мне-то за что?

– У этой девчонки… в смысле у нашего уважаемого представителя, в Эль-Ютокане любимый писатель – Сюзанна Кларк из ТХ-19. Это же ты ее книгу когда-то нам принесла. А Эраша Орни, когда выбирала, куда обратиться, вспомнила, что ее любимый роман в Сэњ∆э издали. Поэтому пошла не к кому-то, а именно к нам. Так что с меня причитается. Я не знаю, чего и сколько! Сама решай.

– Сюзанна Кларк, – повторила Дилани Ана. – Надо же, я уже и забыла. А ведь отличная книга, и я была такая счастливая, что первой ее нашла. Просто с тех пор уже столько всего случилось… Вот никогда не знаешь, что однажды в твою пользу сработает. Никогда! Слушай, я на самом деле так рада. Сомбайя! А кстати, что это – город? Государство? Или у них так называется весь мир?

– Мне кажется, – неуверенно сказал Тэко Машши, – то есть, я не утверждаю, а просто предполагаю, что это такая страна. С Эль-Ютоканскими тропами Странствий наши ученые еще толком не начали разбираться, а в любительском Обществе Потусторонних Географов я не состою. Жаль, конечно. Но время – неумолимая штука. Всего на свете за одну жизнь не успеть.

– С этими тропами Странствий в принципе все непросто, – заметила Дилани Ана. – Я сравнительно часто бываю в Эль-Ютокане, очень его люблю. И тропы Странствий вроде для всех открыты. Нет никаких запретов. Куда хочешь, туда и иди. Но штука в том, что не хочешь! Я же вообще любопытная. По идее давным-давно должна была там все разведать и разузнать. Но знал бы ты, сколько раз я вставала с барного табурета в твердой решимости немедленно отправиться по какой-нибудь тропе Странствий, выходила и шла, но почему-то всего лишь в соседний бар. Местные приятели говорят на это: «Не хочется, значит, пока не надо, потом когда-нибудь погуляешь, надо себе доверять». И примерно так у всех наших, кого я расспрашивала. Никому никуда из Эль-Ютокана не хочется. Эта Эраша Орни очень крутая. Завидую ей.

– Крутая, – согласился Тэко Машши. – Но она уже довольно долго работает в Эль-Ютокане. Сколько именно, точно не помню, но больше десяти лет. По ее словам, в первый год ей тоже никуда не хотелось. Потом друзья позвали с собой на пикник в другую реальность с оранжевой ночью; названия я не запомнил, но там, представляешь, оранжевая темнота, как будто сидишь в стакане с мандариновым соком. Потом другие друзья пригласили на дачу за городом; ну, у них все, что «за городом», это уже не Эль-Ютокан. И вот после нескольких таких вылазок в гости Эраша Орни уже начала потихоньку гулять по тропам Странствий сама.

– А, – кивнула Дилани Ана, – тогда примерно понятно. Инерция лучше любых запретов работает. Интересное все-таки место этот Эль-Ютокан.

– Да не то слово! – подтвердил Тэко Машши. – Я там всего пару раз бывал, ради их музеев и баров, как, наверное, все. А теперь, конечно, сразу захотелось пожить в Эль-Ютокане подольше, перезнакомиться с местными и разобраться, что там к чему. Как подумаешь, что все эти их тропы Странствий ведут туда, где есть книги… Да хотя бы одна десятая троп! У меня заранее от жадности руки трясутся.

Рассмеялся и протянул Дилани Ане ладони, которые действительно едва заметно дрожали.

– Вместо Улимхайских степей? – удивилась Дилани Ана.

– Не вместо, а кроме. Я с одинаковой силой хочу всего! Ну, это нормально: чем больше делаешь, тем больше хочется сделать. Чем сильней что-то любишь, тем больше разного хочется полюбить. Немного похоже на то, как растущему ребенку с каждым годом требуется все больше еды. Только наш голод невозможно насытить. Да и не надо. Потому что он – разновидность счастья. А может, не разновидность, счастье всегда такое и есть. Да что я тебе объясняю! Ты это знаешь сама.

– Теперь, наверное, знаю, – после долгой паузы сказала Дилани Ана. – Потому что ты так сказал. А раньше не знала. Ты говорил, с тебя причитается. Ну вот и отдал.

* * *

Этот эпизод не из нашей истории, то есть роман из страны Сомбайи, где живут исключительно близнецы, не будет в дальнейшем здесь фигурировать, никакой практической пользы в его упоминании нет. И пограничный Эль-Ютокан с его тропами Странствий не станет очередным местом действия. Может быть, еще пару раз его между делом помянем, рассказывая о похождениях тамошнего искусствоведа, и все. И сами тропы Странствий, к первой расширенной литературоведческой экспедиции по которым уже спешно ведет подготовку Большой Издательский совет (давно собирались и вот теперь, получив роман из Сомбайи, решили – пора) – так вот, Эль-Ютоканские тропы Странствий не ворвутся в наше повествование, окончательно запутав и без того невнятный сюжет. Про находку Эраши Орни и энтузиазм Тэко Машши, который теперь будет бредить тропами Странствий даже в своих любимых Улимхайских степях, мы рассказали, только чтобы его лишний раз порадовать. Не каждому издателю удается прочитать о себе в новой книге из потусторонней реальности! Собственно, до Тэко Машши – вообще никому. Чем больше здесь будет эпизодов с участием Тэко Машши, тем больше раз он подпрыгнет, читая (по факту всего на полметра, но по сути – до потолка).

Лейн, лето 1-го года Этера

– Слушай, мы здесь уже почти целый час сидим, – сказала Лестер Хана. – А перед этим полдня гуляли…

– А ты куда-то спешишь? – удивился Ший Корай Аранах.

– Я-то нет. Но у тебя же, наверное, есть и другие дела?

– Есть, – легко согласился тот. – Какие именно, потом когда-нибудь вспомню. Но заранее ясно, что среди них не отыщется более важного, чем шляться с тобой по городу. Разве что пообедать. Вот это срочное дело! Все-таки кофе, при всем уважении, в недостаточной степени суп. Но вряд ли ты станешь яростно возражать.

– Стану яростно одобрять, – улыбнулась ему Лестер Хана. – И расспрашивать, куда мы пойдем. И есть ли там макароны или что-нибудь вроде того.

– О, тогда в «Двадцать восемь», – решил Ший Корай Аранах. – Они недавно открылись, кто там был, все хором их хвалят. Специалисты по макаронам. Двадцать восемь – то ли способов их готовить, то ли сортов.

– Недавно открылись? Прямо как будто мне личный подарок! – обрадовалась Лестер Хана, большая любительница всего, что у нас называется «пастой»; короче, вареное тесто с подливками ей подавай.

– Может, и не «как будто», – пожал плечами Ший Корай Аранах. – Просто Лейн тебе вот настолько рад. Это он молодец. На его месте я бы тоже старался тебе еще больше понравиться. И все желания предугадать.

Они вышли из кофейни «Мы сами», которая по итогам тайного ежегодного голосования горожан была объявлена лучшей кофейней в Лейне (хотя, если сосчитать всех любителей кофе, возмущенных этим решением, становится непонятно, кто же собственно отдавал за «Мы сами» свои голоса; ладно, неважно, кофейня-то правда хорошая, особенно когда выходит работать хозяйка, а сегодня за стойкой как раз она).

– «Двадцать восемь» у нас на углу Старых Доков и Радужной, – сказал Ший Корай Аранах. – Пешком не то чтобы близко. Но и не особенно далеко. Дойдем примерно за полчаса. Или на трамвае три остановки. Ты же хочешь прокатиться, наверное?

– На трамвае? Еще бы! – воскликнула Лестер Хана, восторженно прижимая ладони к щекам.

– Ну вот. А я за всю прогулку ни разу не вспомнил, что ты любишь трамваи, – вздохнул Ший Корай Аранах. – Надо было сказать.

– Так я и пешком люблю. Когда невозможно выбрать, что лучше, проще соглашаться с любым предложением. Ходить – отлично! Кофе – побольше. Обедать – немедленно! На трамвае – давай сюда свой трамвай!

Оба рассмеялись и пошли к остановке, куда как раз подъезжал ярко-синий трамвай. Синий маршрут «Ратуша – Портовая гавань», популярный среди туристов, потому что проезжает, петляя, через весь центр.

Встали у окна на задней площадке – отсюда удобно смотреть, как в небе отражаются разноцветные крыши, зеленые кляксы деревьев и блестящие рельсы, по которым движется синяя точка – трамвай.

Лестер Хана почти на голову выше Ший Корай Аранаха и заметно шире в плечах, но такая же тонкая, смуглая и сероглазая, с волосами цвета травы-ковыля. Если внимательно присмотреться, можно заметить, как эти двое похожи – крупные носы, маленькие рты, упрямые подбородки, словно их лепила одна и та же рука. Ничего удивительного, Лестер Хана – его дочка. Но только отчасти, в каком-то смысле (видимо, высшем – других у Ший Корай Аранаха нет).

Лестер Хана появилась у Ший Корай Аранаха, как здесь у всех появляются дети – возникла из ниоткуда в ответ на его желание, чтобы она была. Но не младенцем, а сразу взрослой, умной, знающей кучу вещей, и главное, наделенной удивительным даром – искать потерявшихся, приводить домой заблудившихся, спасать тех, кто в беде. Короче, Ший Корай Аранах – великой силы адрэле, поэтому даже логично, что дочь у него волшебное существо.

О том, что Лестер Хана – дочка Ший Корай Аранаха, не знает, кажется, вообще никто. Люди есть люди, они везде любопытные, а про Лестер Хану все Ловцы мечтают хоть что-нибудь разузнать, но когда Ший Корай Аранах не хочет, чтобы с ним говорили на какую-то тему, никто и не заговорит.

А сама Лестер Хана редко бывает в Лейне. У нее здесь нет ни друзей, ни даже просто знакомых, кроме тех Ловцов и мастеров Перехода, которых она приводила домой. Но они не в счет, в смысле дружба с ними просто не успевает сложиться. Поначалу, пока не пришел в себя, тебе не до этого, а потом уже и нет никого.

Может показаться, будто это печальная жизнь, но Лестер Хана довольна. Ей нравится быть собой, появляться там, где нужна ее помощь, исчезать, сделав дело, жить в тех реальностях, которые чем-то ей приглянулись, меняя одну на другую под настроение, как мы меняем занавески на окнах, разговаривать с незнакомцами на их языках и навещать Ший Корай Аранаха, когда он соскучится, вспомнит и позовет. Это бывает не особенно часто, но часто ей и самой не хочется. На то и праздник, чтобы случаться не каждый день.

Если не знать Ший Корай Аранаха, можно подумать, что он прагматичный хитрец – выдумал себе дочку, сразу взрослую, чтобы не возиться с младенцем, образованную и умелую, чтобы не надо было ее учить, с полезной волшебной профессией, чтобы помогала совершать невозможное, и постоянным местом жительства где-нибудь в потусторонней реальности, чтобы не отвлекала от вечеринок с друзьями и других важных дел.

Однако никаких дочек Ший Корай Аранах себе не придумывал. Даже не ставил вопрос таким образом. Какие дети, куда мне, зачем?! Просто он не одну сотню лет сокрушался, что в Лейне до сих пор нет эффективной службы спасения для Ловцов и других мастеров Перехода, которые иногда пропадают без вести в потусторонних реальностях. Особо везучие спустя много лет возвращаются, и, судя по их рассказам, это так себе приключение – застрять в чужом мире, утратив память и представление о себе. И просто лишиться силы слова – тоже не сахар, особенно когда имеешь дело с недружелюбными цивилизациями типа ТХ. В старые времена такое случалось достаточно часто даже с опытными путешественниками (никогда не знаешь заранее, как чужие зелья, звуки и запахи подействуют на твой организм). Мастера Перемещений только разводили руками: ничего не попишешь, естественный риск. Нынешние Ловцы книг получают отличную подготовку, которая укрепляет память, стабилизирует психику и тренирует самоконтроль, но стопроцентной гарантии она все равно не дает. И общий хор адрэле Большого Издательского совета далеко не всегда способен помочь. Ший Корай Аранаху это очень не нравилось, хотя, по идее, дела Ловцов напрямую его не касаются. Впрочем, сам Ший Корай Аранах считает, что его напрямую касается все на свете, включая проблемы, о которых он пока не узнал.

Но о пропавших без вести Ший Корай Аранах, естественно, знает. Еще бы ему не знать. У него когда-то в потусторонней реальности ближайший друг юности с концами пропал. Туро Шаруми Кота, опытный и удачливый (до того эпизода) Ловец. Все адрэле из Большого Издательского совета сходились на том, что пропавший жив и даже условно в порядке, хотя вряд ли в здравом уме. Но вернуть его не удавалось, хотя коллеги по ТХ-17 (цивилизация похожа на нашу, чуть более технологически продвинутая и менее агрессивная, но тоже не сахар) там все перевернули вверх дном. Тем временем дома куча народу порознь и хором безуспешно пыталась сказать: «Туро Шаруми Кота скоро вернется в Лейн». Ни разу не получилось. И даже просто «вернется», без «скоро» – не вышло ни у кого. Ший Корай Аранах сам не смог, хотя очень старался. Однажды колоссальным усилием воли все-таки заставил себя, но на середине слова «вернется» грохнулся в обморок; врачи говорили, чудом остался жив. Это с тех пор у него такая темная кожа, словно с утра до ночи на пляже валяется – на самом деле не загорелая, а слегка опаленная внутренним смертным огнем.

Туро Шаруми Кота домой не вернулся, а спустя сорок с чем-то лет стало невозможно говорить (и даже думать), что он еще жив. Где и кем он потом родился, до сих пор неизвестно; вполне возможно, и в Лейне, просто очень мало кто, вырастая, помнит свою прошлую жизнь.

Для Ший Корай Аранаха это было не просто горе потери, которое рано или поздно приходится пережить каждому, но и первое серьезное поражение. Прежде-то он силой своего слова иногда смеху ради камни дробил, думал (как молодому дураку и положено), что круче него никого нет в мире. А оказалось, есть. Судьба, например. И смерть. Понятно, что его зацепило. И он захотел взять реванш. Звучит, понимаю, довольно глупо. Но не потому, что Ший Корай Аранах дурак. Он-то умный, просто ум в подобных делах ничего не решает. Настоящую силу нашим желаниям придают вот такие простые эмоции – боль утраты, злость поражения, стремление повернуть все по-своему, лучше поздно, чем никогда.

Так что Ший Корай Аранах мечтал не о дочке. А о том, чтобы у всех заблудившихся, потерявшихся, утративших память и попавших в беду был вездесущий ангел-хранитель во всех потусторонних реальностях сразу. Где срочно нужен, там появляется. В любых обстоятельствах берет за руку и уводит домой. Звучит наивно, это он и сам понимал. И не надеялся, что получится. Но это вообще совершенно нормально (причем не только для великих адрэле из Лейна) – о невозможном мечтать. Чем дольше Ший Корай Аранах жил на свете, дружил с Ловцами, чем больше выслушивал их рассказов о потусторонних реальностях, чем чаще подскакивал среди ночи, почуяв неведомо чью беду, тем сильней становилось его желание. И однажды осуществилось, хотя он сам совершенно не верил в такую возможность. И, наученный горьким опытом, ни слова на эту тему вслух не сказал.

Обычно дети появляются ночью; на самом деле значение имеет не время суток, а тот факт, что родители спят: проще и приятней рождаться (появляться из ниоткуда), когда на тебя никто не смотрит и не волнуется, как все пройдет. Но Лестер Хана легких путей не ищет, она появилась среди бела дня. Правда, все-таки не перед Ший Корай Аранахом, а у него за спиной. Он в тот день встал сильно за полдень, вернувшись с одной из тех вечеринок, после которых нелегко просыпаться, зато потом долго есть о чем вспоминать. Даже кофе варить поленился, сидел на крыльце с кружкой грайти, оставшегося со вчера, и тут Лестер Хана вышла из дома, села рядом, коснулась его плеча, сказала: «Ну ничего себе! Ладно, спасибо. Похоже, это будет интересная жизнь».

Ший Корай Аранах до сих пор все помнит подробно, в деталях, словно это случилось вчера – и как он сразу все понял с настолько ослепительной ясностью, что она ощущалась как боль, и как его дочка-не дочка, мечта, волшебное существо, улыбалась, глядя в зеркальное небо, и ее длинную серебристую рубашку, и широкие кожаные, как у матроса, штаны, из чего он сразу заключил, что перед ним девчонка, так-то поди разбери. Лестер Хана похожа на красивого юношу и одновременно на взрослую женщину, даже голос обоим вариантам подходит, что бы ни оказалось правдой, каждый сразу же согласится – точно, я так и знал. Самое смешное в этой истории, что Ший Корай Аранах тогда от растерянности ухватился за, как говорят в таких случаях, культурный штамп, причем актуальный к тому моменту только для него одного: в Шамхуме, откуда он родом, девочек обычно одевали в штаны и рубаху, а мальчишек – в цельный комбинезон, причем так было, когда Ший Корай Аранах еще в школе учился, то есть довольно давно. Превратилась новорожденная Лестер Хана в женщину из-за ложных представлений своего создателя о том, кто как одевается, или он просто правильно угадал, теперь уже не узнаешь. Но скорее второе: когда Ший Корай Аранах мечтал об идеальной службе спасения, он невольно представлял спасателя женщиной, то ли потому что девчонки ему всегда казались (и по-прежнему кажутся) загадочными существами, от которых можно ждать чего угодно, включая невозможные чудеса, то ли просто потому, что вырос со старшей сестрой и бабушкой и привык во всем целиком полагаться на них.

А в тот день Лестер Хана сидела рядом с Ший Корай Аранахом, пила грайти, которым он с ней поделился, слушала его сбивчивые объяснения, утешала: «Все будет нормально, я знаю, что делать». Повторяла: «Я рада, что так получилось, спасибо за жизнь». На расспросы, откуда она такая взялась, отвечала, пожимая плечами: «Может, вспомню потом». Пообедала наскоро приготовленными макаронами с сыром (больше в доме ничего не нашлось), обняла его и исчезла, как не было. Ший Корай Аранах даже, грешным делом, подумал, что увидел в похмелье чересчур убедительный сон. Но через три дня Лестер Хана вернулась в Лейн и привела с собой Шоки Наву, Ловца-практикантку, которая пять лет назад пропала в ТХ-19, ее никто уже и не ждал (то есть ждали, конечно, просто не верили, что все закончится хорошо). Большой Издательский совет на радостях устроил в городе праздник с пуншем и фейерверками, но Лестер Хана на него не пришла. Она выпила кофе с Ший Корай Аранахом, обняла его на прощание и снова исчезла, как не было. И так с тех пор происходит всегда.

Ший Корай Аранах уверен (и, скорее всего, он прав), что это его – не вина, конечно, в таких категориях он не мыслит – ошибка, просчет. Мечтал об идеальной службе спасения, действующей сразу во всех мирах, а захотеть, чтобы в свободное от работы время всеобщий ангел-хранитель жил в Лейне, не догадался. Просто не ставил вопрос таким образом. Он же не знал (вообще ни минуты не верил), что однажды его желание сбудется и надо заранее придумать для службы спасения дом по соседству в Козни, веселых друзей, пару хобби и приятный досуг. Поэтому Лестер Хана появляется в Лейне только по делу, а личную жизнь устраивает по своему усмотрению – как-нибудь, где-то там.

Впрочем, Ший Корай Аранах почти сразу сообразил, что можно звонить Лестер Хане по телефону, как звонят заблудившиеся Ловцы, и звать ее, как они, но не на помощь, а в гости. И она сразу придет. С удовольствием! Потому что любит Лейн, как будто здесь действительно прошло ее детство, и Ший Корай Аранаха, как настоящая дочка отца.

Ну, то есть в итоге удачно все получилось. Им обоим нравится жить вдалеке друг от друга и немножко скучать, встречаться изредка в Лейне, гулять, обниматься, взахлеб говорить о самых важных вещах на свете, рассказывать о своих приключениях, смеяться, молчать, ждать каждой встречи, как праздника, знать друг о друге так мало, словно неделю назад познакомились, поэтому они уже более полувека не хотят ничего менять. Хотя, по идее, могли бы. Все-таки Ший Корай Аранах – великий адрэле, а Лестер Хана – вообще, на минуточку, волшебное существо.

– Мы приехали, – сказал Ший Корай Аранах. – Если не накаталась, после обеда можем совершить полный круг.

– Необязательно полный, – улыбнулась ему Лестер Хана. – Лучше давай потом до той площади, где смешное кафе «Замерзаем». Я еще мороженого хочу.

* * *

• Что мы знаем о детях Лейна?

Что (мы об этом уже говорили, но можно и повторить) здесь (и везде в Сообществе Девяноста Иллюзий) дети не рождаются, как мы привыкли, а появляются как бы из ниоткуда рядом с теми взрослыми, которые этого очень сильно хотят. Ну это даже логично, что жители овеществленной мечты размножаются собственными мечтами. Кстати, не только люди – животные тоже, к такому выводу ученые Сообщества Девяноста Иллюзий пришли уже очень давно. Но речь сейчас все-таки не о них, а о людях. Торжествует антропоцентризм!

Сколько взрослых должны захотеть ребенка – один, двое, трое, да хоть десяток, мужчины они или женщины, в каких состоят отношениях, значения не имеет, хотя по статистике чаще всего дети появляются именно у сложившихся любящих пар. Но не как следствие физической близости, а потому что вместе, поддерживая друг друга, многим проще как следует захотеть. Впрочем, согласно все той же статистике, у одиноких людей, особенно в возрасте, дети появляются почти так же часто, как у влюбленных. И в больших дружных семьях, где несколько поколений живут все вместе (не экономии ради, а потому что так веселей), время от времени случается прибавление, причем далеко не всегда удается разобраться, чей именно это ребенок, в смысле, кто его больше всех хотел. В итоге порой получается, что у ребенка есть, к примеру, прадед, бабушка, целых три деда (бабушкин муж и два его брата), дядя, две тетки, куча кузин с кузенами, а отца и матери нет. С нашей точки зрения, удивительно, а для них совершенно нормальная ситуация, уж точно не повод считать человека каким-то особенным, а тем более сочувствовать и жалеть. К примеру, в такой семье, у бабушки с дедом, его родителей и сестер появилась и выросла Дилани Ана (Надя). Правда, не в Лейне, в Грас-Кане, но с детьми во всем Сообществе Девяноста Иллюзий обстоит одинаково, так что какая разница где.

• Что мы знаем о детях Лейна?

Что в Лейне (и во многих других городах, просто сейчас речь о Лейне) существует явление, которое дословно переводится как «детский сад». Но с нашими детскими садами оно не имеет ничего общего. Это не учреждение, куда на весь день отдают детей, пока родители на работе. Им такое просто не нужно, никому бы даже в голову не пришло.

Многие просто берут младенцев с собой на работу, тут это обычное дело, не надо специально спрашивать разрешения или предупреждать заранее, что придешь не один. Начальство, коллеги, клиенты сами так выросли – у отца-продавца за пазухой или рядом с мамой в трамвае, с дедом в Ратуше или, скажем, с бабкой в порту. По мнению педагогов (здесь они в целом умные, великое дело – требующий точности язык), детям в самом начале жизненного пути полезно и интересно быть среди взрослых, занятых своими делами. А работать они не мешают, если их об этом заранее попросить. Впрочем, некоторые родители предпочитают взять долгий отпуск, чтобы жить с ребенком в свое удовольствие, никуда не спешить, читать ему свои любимые книжки, рассказывать о себе и знакомить с друзьями или вместе укатить в путешествие, показывать новому человеку огромный разнообразный мир.

(На самом деле, бывает, конечно, по-всякому – и нянь нанимают, и с родней договариваются, и соседей на помощь зовут, но это все-таки редкие исключения, обычно связанные с внешними обстоятельствами, когда вдруг резко изменилась судьба. А так-то все дети в Лейне, во-первых, желанные, а во-вторых, с точки зрения взрослых, они, особенно пока совсем маленькие, гости, пришедшие из неведомого, волшебные существа. Родители сами хотят проводить рядом с ними побольше времени, а не от безысходности как привязанные у колыбели сидят.)

А детей постарше, примерно с четырех-пяти лет, уже спокойно оставляют дома одних без присмотра. Считается (справедливо), что в этом возрасте человек уже способен обдумывать свои поступки, выполнять договоренности и самостоятельно развлекаться (особенно если успел научиться читать).

Так вот, возвращаясь к детскому саду. Это действительно именно сад (в Лейне их несколько, небольших, зато очень густо засаженных, обнесенных разноцветными деревянными заборами такой высоты, что младенец точно не перелезет, а взрослый – перешагнет). Сюда иногда приносят детей примерно до года, еще безмолвных и безымянных (имена новым людям дают не сразу, а примерно на второй-третий год, хотя некоторые живут без имени дольше, чуть ли не до школы, все-таки имя – дело серьезное, его не стоит нарочно придумывать, надо ждать, чтобы оно появилось как бы само), и оставляют в саду под присмотром старых деревьев примерно на пару часов. Не в полном одиночестве, а с такими же малышами, которых сюда принесли. Потому что детям, недавно родившимся (возникшим, воплотившимся) в Лейне, время от времени надо побыть со своими. С теми, кто тоже пока еще помнит, как и откуда сюда добирался. И что перед этим было. Им есть о чем помолчать.

• Что мы знаем о детях Лейна?

Что шестеро собрались сейчас на улице Дивной (здесь как раз проходит граница между центром и районом Сады, не условная, а настоящая, зримая: если стоишь на нечетной стороне Дивной улицы, небо над головой зеркальное, а на четной – обычное бирюзовое, по нему плывут облака). Детский сад на нечетной, в Лейне их только в центре, под зеркальным небом устраивают, считается, что оно младенцам очень полезно; для тех, кто живет на окраинах, это дополнительный повод почаще возить ребенка в сад.

Лейн, лето 1-го года Этера

За невысоким алым забором в детском саду на Дивной четверо мальчишек и две девчонки (трое бывших взрослых мужчин и три бывшие женщины, они еще не забыли себя такими, хотя вполне понимают, что все изменилось; двое помнят, что сознательно выбрали, кем родиться, остальным было все равно). Все лежат в больших удобных колясках для долгих прогулок, и только одна девчонка качается в подвешенном на трехсотлетнем платане крошечном гамаке, который потребовала в ультимативной форме, пригрозив, что в коляске будет крайне противно и громко орать. (Наяву она пока говорить не умеет, но это вообще не проблема, когда можешь присниться маме, внятно объяснить, чего хочешь, и пообещать никогда, ни за что на свете не вываливаться из гамака.)

С точки зрения стороннего наблюдателя, если он сам не младенец, дети молчат. На самом деле они сейчас оживленно беседуют, не задействуя пока не развившийся речевой аппарат. Это похоже на разговоры в Тёнси; Шала Хан (Самуил), окажись он здесь, довольно много бы понял. Или тот же Ший Корай Аранах. Но эти двое и все остальные, кто способен понять разговоры младенцев, в их сады никогда не заходят, чтобы им не мешать. Даже взрослым не нравится, когда их подслушивают незнакомцы, а у детей гораздо больше секретов и тайн.

Двухмесячный (в Лейне, где нет понятия «месяц», сказали бы, что ему примерно шесть-семь декад) мальчишка, родившийся здесь уже в восемнадцатый раз и неописуемо этим довольный, молчит остальным что-то вроде: «Ну, ребята, мы в Лейне. Ура! Я здесь уже жил и нарочно вернулся, как у вас получилось, не знаю. Но это вы правильно сделали, молодцы. Ух, как тут здорово! Сами увидите. Отличная у нас будет жизнь!»

«Забавно, – молчит девчонка, которая качается в гамаке, – что я тебя, кажется, узнаю. Старик, который рыбачил на пирсе за Каменным пляжем, а под вечер варил на костре уху в здоровенном зеленом котле и угощал всех желающих. Верно? Это же ты?»

«Было такое, – соглашается тот. – Ну ничего себе! Никогда не слышал, что можно старых знакомых в новой жизни узнать».

«Сам в шоке, – молчит девчонка. – Наверное, дело в моей подготовке. Все-таки я Ловец. А может, дело в твоей ухе? Незабываемая! Мы с друзьями специально на Каменный пляж ходили, потому что такой вкуснятины не сыскать ни в одном кабаке».

«Да, уха у меня была что надо, – самодовольно молчит мальчишка. – Старинный рыбацкий рецепт. Заскучал, когда вышел в отставку, и придумал себе развлечение. А так-то я был инженером-наладчиком городских осветительных систем. Теперь, наверное, стану поваром. Или танцором, если будут способности. А может, Ловцом получится? Я об этом во всех жизнях, которые помню, мечтал, но ни разу не уродился настоящим адрэле, сила слова у меня всегда была так себе. А еще я хотел бы стать летчиком. И научиться водить поезда. Ух, глаза разбегаются! У меня желаний больше, чем дней в столетии. Но ничего, все успею попробовать. Я умею рождаться в Лейне, еще много жизней тут проживу».

Другой мальчишка, которому трех декад не исполнилось, его впервые привезли в детский сад, молчит с еще большим восторгом: «Ну и дела! Как же так? Я про Лейн прочитала в книжке, когда лежала в больнице. Такое слово красивое. И невозможное зеркальное небо. Оно мне потом даже снилось несколько раз. Думала, как же жалко, что это просто писательская фантазия! А оказалось, вообще не фантазия. Я здесь родилась. За что мне такое счастье? Не понимаю! Я была обыкновенная. Без особых талантов и не красавица. Все вокруг говорили, что с ужасным характером. Но я согласна не понимать».

«Значит, внимание так хорошо зацепилось за наше зеркальное небо, – объясняет девчонка из гамака. – Внимание – великое дело, особенно в смерти. Как веревка у альпиниста, зацепился, и р-р-р-раз!.. Меня удивляет другое: что про наш Лейн было в книжке написано. Интересно, откуда писатель из потусторонней реальности о нас узнал?»

Третий мальчишка улыбается, глядя в зеркальное небо, молчит: «Да, в Лейне круто, это я уже понял. Здесь никогда не воюют. Вообще никто и ни с кем! У меня добрый папа и два старших брата, от меня им пока никакой пользы, одни расходы и хлопоты, но они все равно меня любят, просто так, за то, что я у них есть. Причем я же был совершенно уверен, после смерти ничего не бывает, „сорок райских кругов веселья“ – пустые россказни, чтобы дураки не боялись умирать на войне. Но оказалось, еще как бывает! Причем не „круги веселья“ какие-то непонятные, а просто хорошая новая жизнь, – и добавляет, обращаясь к девчонке, которая качается в гамаке: – Все как ты обещал, когда нас убивали. Не знаю, как ты это сделал, но спасибо, век не забуду. Ты великий волшебник и настоящий друг».

Девчонка молчит, отвечая: «Да я тоже не знаю. Просто я никогда не бросаю друзей в беде. Вот и сказал: „Держись за меня, не теряй из виду, я собираюсь родиться в хорошем месте“. Ну и ты молодец, вцепился как клещ. И у нас с тобой получилось! Но как оно получилось, я сам толком не понял, было не до того. Поскорее бы вырасти и разобраться, как все в смерти устроено! И научиться помогать нормальным чувакам вроде нас рождаться не где попало, а только в хороших местах. Я теперь думаю, это самое важное дело на свете. Важнее даже любви и книг».

* * *

Девчонка, которая здесь старше всех, она родилась еще в прошлом году, поздней осенью, молчит: «Ты такая хорошая! Хочешь помогать и спасать. Ты – настоящая добрая фея, лучше, чем в сказках. Давай, когда вырастем, будем дружить».

Девчонка из гамака молчит: «Да, интересно было бы потом подружиться. С тобой и со всеми, раз уж мы встретились в самом начале пути. Говорят, вырастая, дети все забывают, но лично я не намерена ничего забывать! Надо будет присниться маме, попросить, чтобы с вашими взрослыми телефонами обменялась. А то как потом друг друга искать?»

Мальчишка, который все это время очень тихо лежал в своей бирюзовой коляске, то есть он молчал-слушал, а не молчал-говорил, вдруг начинает молчать так пронзительно, что это похоже на крик: «Я бы лучше забыла! Так можно? Пожалуйста, мне очень-очень надо забыть!»

«Если хочешь, значит, забудешь, – молчит в гамаке девчонка. – Чтобы помнить прошлое, надо специально стараться. И то не факт, что получится. А так-то все все забудут как миленькие, когда научатся говорить. Все в порядке, не бойся. Ты теперь в Лейне. Здесь у всех хорошая жизнь, – и молчит для себя, как взрослые бормочут под нос, стараясь, чтобы никто не услышал: – Какие страшные бывают судьбы. Бедная девочка. Факин шит».

Лейн, Лето 1-го года Этера

Сарелика Та Митори проснулась за полчаса до полудня; поздновато, но сегодня у нее выходной. Генерал Бла Саваши, он же погибший первой весной Там Кин, в смысле дочка, любовь ее жизни, как бы он ни выглядел, кем бы она ни была, спала в точности, как всегда спал Там Кин: в самом центре кровати, голова между двух подушек, сверху – комок из всех одеял. И от этого сразу становится очень смешно и немножко больно. Или наоборот.

Но Сарелика Та Митори научилась справляться с болью. «Что больно, это даже и хорошо, – говорит она себе каждое утро. – Там Кин со мной, но он не такой, как раньше, нашего общего прошлого больше нет и уже никогда не будет. Не горевать о такой потере – безумие, как бы хороша ни была наша новая жизнь».

– Поспи еще немножко, пожалуйста, – сказала она дочке. – Дай мне кофе в одиночестве молча попить.

Девчонка демонстративно зарылась в одеяла. Дескать, делать мне больше нечего – просыпаться в такую рань! Там Кин тоже прикидывался засоней, чтобы ей по утрам не мешать.

– Ты лучше всех в мире, – сказала Сарелика Та Митори. – Была и есть. То есть был.

Когда допивала первую чашку кофе (по утрам обязательно надо две), не увидела, поди разгляди сквозь заросли, а только почувствовала, что у калитки кто-то стоит. Обычно по утрам Сарелике Та Митори плевать, кто там стоит у калитки. Постоит и дальше пойдет! Если так уж приспичило повидаться, надо было заранее позвонить. Но сейчас она, сама себе удивляясь, крикнула:

– Я отсюда не вижу, кто ты. Но если ко мне, заходи.

– Собирался сперва дождаться, пока ты допьешь кофе, а уже потом постучаться, – улыбнулся Ший Корай Аранах.

Вот уж кого она не ожидала увидеть! Ший Корай Аранах не ходит в гости без приглашения. Он и с приглашениями не то чтобы ходит. Разве что к самым близким друзьям. А близко они никогда не дружили, просто были знакомы, ровно настолько, чтобы улыбаться при встрече и желать друг другу хорошего дня.

– Прости, что так бесцеремонно вломился, – сказал Ший Корай Аранах. – Я сам обычно сплю до полудня, а потом еще долго с большим удовольствием никуда не иду. Но сегодня меня натурально подбросило в восемь, что ли, утра. От ощущения, что меня срочно хочет увидеть Там Кин… не Там Кин, твоя дочка. Прости, я не знаю, как ее называть.

– Да я сама не знаю, – вздохнула Сарелика Та Митори и налила ему кофе, благо несколько чистых чашек на всякий случай всегда стоят на веранде, никуда не надо за ними ходить. – Не могу дать ей ни имя, ни даже прозвище. Пусть сама как-нибудь выкручивается, когда подрастет и заговорит… Погоди. Ты сказал, она так сильно тебя хочет увидеть, что ты из-за этого подскочил спозаранку? Ну и дела! Хотя, вообще-то, он может. В смысле, она. Регулярно мне снится. Но не для того, чтобы предаться воспоминаниям, обняться и порыдать. А по делу. «Купи коляску, куда тебе такую тяжесть таскать на руках», «не надо меня наряжать, как принцессу, я себя чувствую полной дурой в вышивках и кружевах», «ты вообще сама пробовала эту кашу, которую пытаешься в меня запихать?» В последний раз ультимативным тоном потребовала купить ей гамак. Гамак, ты только подумай! Пообещал никогда из него не вываливаться. То есть пообещала. Она.

– Вот молодец! – восхитился Ший Корай Аранах. – Понимает, что в жизни действительно важно. Я бы тоже потребовал. Не для того мы на свет рождались, чтобы лишаться гамака!

– Ты вот смеешься, – снова вздохнула Сарелика Та Митори. – А я, представляешь, теперь беспокоюсь, что она все-таки вывалится из этого чертова гамака. Мало ли что во сне обещала. Я когда-то читала философа, имя не помню, но очень известного, просто у меня ужасная память на имена; неважно, главное, он утверждает, будто во сне мы вполне способны соврать. И судя по тому, что это словами записано, а автор потом прожил очень долго, он, вероятно, прав.

– Габи Шу Эритана, – кивнул Ший Корай Аранах. – Трактат «О легком дыхании сновидений». Но насчет его правоты я совсем не уверен. У него же там буквально перед каждым утверждением обязательно вставлено: «Я предполагаю», «мне кажется вполне допустимым», «возможно». Как, собственно, в гуманитарных науках и принято. Элементарная техника безопасности. Что угодно можно с такими формулировками написать.

– Ну может быть, – легко согласилась Сарелика Та Митори. – В любом случае, гамак уже куплен. И девчонка, когда мы дома, проводит в нем добрую половину дня. А я волнуюсь. Тоже, знаешь, интересное ощущение! Раньше я ни о ком особо не беспокоилась. Что будет, то будет. Фаталисткой была!

– Да, – подтвердил Ший Корай Аранах. – Дети сбивают с толку. Особенно младенцы. Поди поверь, что у такого маленького и беспомощного уже есть судьба! Ну ничего не поделаешь, поживи пока беспокойной, раз иначе не получается. Со временем это обычно проходит. По крайней мере, так говорят.

– Пойду принесу девчонку, – сказала Сарелика Та Митори. – Пусть принимает гостя, раз сама позвала! Если задержимся, не серчай. Значит, я ее одеваю, а она протестует и требует все поменять. Проблема! Ей не нравятся детские вещи. Вообще никакие. Ее, конечно, можно понять.

– Еще бы, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Я бы на месте Там Кина тоже протестовал!

Однако Сарелика Та Митори вернулась буквально через минуту с круглолицей черноглазой девочкой на руках. Отдала ее Ший Корай Аранаху, сказала:

– Она согласилась идти в пижаме. Видно, что очень тебя ждала.

– Так пижама отличная, – одобрил Ший Корай Аранах. – Зеленая! С мухоморами! Сам бы такую носил. Причем не дома, а отправляясь с визитами, как парадный костюм.

– Для взрослых тоже такие бывают, – заметила Сарелика Та Митори. – Купи обязательно, тебе пойдет. Пойду сварю нам еще кофе. И сделаю бутерброды, если найду из чего.

Она ушла, а Ший Корай Аранах остался с девочкой на руках. «Глазищи в точности, как у Там Кина, такие чернющие, что даже зрачков не видно», – подумал он. А вслух сказал:

– Ты очень крутая. Нет слов. Что я могу для тебя сделать?

И почти услышал голос Там Кина, который сказал: «Я хочу все помнить. Ничего не забыть». На самом деле не голос, конечно, девчонка просто подумала, но так громко и четко, что не только опытный старый адрэле, а кто угодно услышал бы. Хотя черт его знает, может, и нет. Сложно, будучи Ший Корай Аранахом, правильно оценить возможности обычных людей.

– Ты и в этой жизни великой силы адрэле, – сказал Ший Корай Аранах. – Похоже, даже сильнее, чем прежде был. Естественно, ты ничего не забудешь! Какие проблемы. Причем не потому, что я сейчас произнес это вслух. И без меня обошлась бы. Твоей воли достаточно. Но ты все равно молодец, что меня позвала. Вместе легче настоять на своем; вместе все легче! Всегда меня зови, не стесняйся. Давай сразу договоримся, что в твоей новой жизни мы – друзья.

Девчонка кивнула, серьезно, как взрослая. И крепко вцепилась в Ший Корай Аранаха. Считай, обняла.

Когда вернулась Сарелика Та Митори, варившая кофе на самом медленном, какой только можно сделать, огне, чтобы не подслушивать разговоры, за возможность подслушать которые она бы все отдала, но нельзя, все имеют право на секреты и тайны, тем более эти двое; так вот, когда она наконец вернулась с кофейником и бутербродами с джемом, больше ничего подходящего для завтрака не нашла, ее дочка буквально висела на шее Ший Корай Аранаха, а он так аккуратно и ловко ее придерживал, словно уже самолично вырастил кучу своих малышей.

– Мы решили, что будем друзьями, – объявил Ший Корай Аранах. – Шустрая у тебя девчонка! Уверен, что еще никому в ее возрасте не удавалось свести дружбу с большими мальчишками из другого двора. За это не корми ее, пожалуйста, кашей. Вообще никакой, включая ту якобы супервкусную, которую ты вчера из лавки домой принесла. Это, просила передать твоя дочка, культурный штамп и невежественное заблуждение, будто все дети непременно должны есть кашу. Она не должна!

– Так она за этим тебя позвала? – изумилась Сарелика Та Митори. – Я не понимала, что проблема с кашей настолько серьезная. Дорогая, прости!

– Не только за этим, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Но все остальное пусть рассказывает сама, когда станет постарше. Ты уж как-нибудь потерпи.

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что, как мы уже не раз говорили, она пишет себя сама. И если кому-нибудь показалось, будто это просто красивая фраза, метафора вдохновения, то нет, не она. А констатация факта. Этот ваш автор – всего лишь секретарша с блокнотом, записывает все, что начальство (книга) велит.

В частности, он (автор, я) вообще не планировал писать о девчонке, которой родился лично ему (то есть автору, мне) незнакомый Там Кин, о чьей смерти и новом рождении было рассказано в первом томе только потому, что это показалось удачным поводом поговорить о том, как иногда трагически погибают Ловцы и почти всемогущий Большой Издательский Совет ничего не может с этим поделать. И заодно рассказать, как умирают жители Сообщества Девяноста Иллюзий и как они снова потом рождаются; понятно, что настолько быстро и у кого сами выбрали – изредка и не все, но так тоже бывает, и это, ну, интересно. Как минимум мне.

Короче, не было у автора намерения и дальше следить за Там Кином, в смысле девчонкой, которой он стал. Но кто его (меня, автора) спрашивает! Уж точно не книга с Там Кином. Эти двое у меня за спиной сговорились, у них теперь куча идей. Мы решили, хотим, нам надо, так что пиши давай!

Вильнюс, февраль 2021 года

Дана (боже, как же я скучаю по «Крепости»!) потрясенно смотрит на пластиковую коробку-сердце, набитую спелой клубникой, такой ароматной, что пахнет на все помещение, хотя упаковку пока никто не открыл.

– Только без паники, – говорит ей Артур. – Я не чокнулся. Просто сегодня в супермаркете скидки на все товары с символикой дня влюбленных. Потому что Валентин был вчера и закончился, сердечки больше никому не нужны.

– Ничего страшного, – наконец отвечает Дана. – В смысле спасибо. Шикарный подарок! Пахнет – убиться вообще.

– Вот не надо, пожалуйста, – нестройным хором говорят ей клиенты, то есть завсегдатаи «Крепости»; короче, друзья. – Даже не вздумай, зачем убиваться, скоро весна. К тому же ты обещала сделать гренки с остатками пармезана и еще не доварила глинтвейн.

– Ай, глинтвейн же! – восклицает Артур и одним суперменским прыжком оказывается возле плиты, хотя только что стоял на пороге. Выключает огонь под кастрюлей и сообщает взволнованной публике: – Нормально, не закипел.

Все с облегчением выдыхают, только Дана пожимает плечами:

– Нашли о чем волноваться. Эта кастрюля умнее всех нас вместе взятых. Умеет аккуратно варить.

Ну, кстати, да. Поначалу у Даны регулярно случались накладки. То кофе сбежит, то глинтвейн закипит и навеки утратит содержавшийся в вине алкоголь, то бутерброды в духовке преступно зажарятся до состояния сухарей. Потому что – ну какой из Даны, к чертям, ресторатор («Лучший в мире!» – возмущенно орут завсегдатаи «Крепости» и настоятельно требуют черным по белому записать их вердикт). Собственно, я и не спорю, просто когда постоянно отвлекаешься на разговоры, сплетни, воспоминания, тосты, шутки и смех, сложно уследить за готовкой. А если на все это не отвлекаться, сразу становится непонятно, зачем тебе вообще нужен бар. Поэтому я погрешу против истины, если скажу, будто Дана со временем стала внимательней. Нет, не стала! Но за ее готовкой теперь присматривают кастрюли. У них просто другого выхода нет. С такой хозяйкой не захочешь, а встанешь на путь стремительной эволюции, будь ты хоть трижды посуда. И начнешь духовно расти.

– Клубника душистая, но не особенно сладкая, – тем временем говорит Дана, надкусив красивую ягоду. – Короче, в глинтвейн – в самый раз. В кастрюлю бросать не буду, лучше положу каждому в кружку, разомну и залью горячим. Так, сколько нас?

Артур тут же принимается считать, смешно растопырив пальцы:

– С нами восемь… или все-таки девять? Может быть, даже десять. Сейчас!

Дверь «Крепости» открывается, в помещение врывается облако морозного пара – холодный в этом году февраль. А в конце января вообще были ночи, когда температура падала ниже минус двадцати. «Как будто, – сердилась Дана, – в небесную канцелярию пробрались сволочи из правительства и добавили к карантинным мерам морозы, чтобы уж точно все живое в городе извести». «В наших краях, – неизменно смеясь, отвечала ей на это Юрате, – просто принято так. Когда у людей начинается полный треш, зимы становятся гораздо холодней, чем обычно. Но это не жестокость, а милосердие: если станет совсем уж невмоготу, просто выпей бутылку водки на улице, на морозе легко умирать». Редкий случай, когда Юратины шутки Дане не нравились. Впрочем, Юрате и не шутила. Просто ее милосердие вот так проявляется: самую страшную правду она всегда говорит, смеясь.

«Ладно, пусть шутит, не шутит, как хочет, – думает Дана. – Лишь бы была. И приходила сюда почаще… Так, собственно, вот же она!»

Еще никого, ничего не видно, но счастливая Дана восклицает: «Юратичка!» – и облако морозного пара отвечает: «Ага».

Но вместо Юрате в «Крепость» заходит какой-то темнокожий мальчишка, по виду – типичный студент. В такой тонкой куртке, что смотреть невозможно. И, конечно, без шапки на светло-русых (шикарно покрашенных, совершенно как натуральные, – одобрительно отмечают Дана с Наирой, остальные в этом вопросе не разбираются) кудрях. И в демисезонных кроссовках, из которых торчат тонкие голые щиколотки. При том что, если верить термометру, на улице сейчас минус восемь, а если своим ощущениям – ледяной скандинавский мифический ад.

– У нас проблема, – объявляет Юрате, входя вслед за ним. – Это Лийс; впрочем, сам-то он как раз не проблема, а мой друг и гость. Плохо только, что Лийс – не Снегурочка. А одет – сами видите как. Поэтому срочно налейте ему чего-то горячего. А потом будем думать, во что его одевать. Потому что нам, согласно моему режиссерскому замыслу, предстоит ночная пробежка по улицам. Километров на пять.

Лийс (он поначалу думал, что в сложившихся обстоятельствах уместней использовать священное имя Лаорги, но Юрате ему объяснила, что в баре будут ее друзья, все как один отличные, поэтому третье легкое имя идеально для них подойдет); так вот, Лийс сейчас едва понимает, что происходит, так сильно замерз. С одной стороны, интересный опыт, а с другой… э-э-э… чересчур интересный! Не факт, что было так уж необходимо его получать. «Ну, сам дурак, – в который раз говорит себе Лийс (Лаорги). – Привык за годы работы к частичному воплощению, когда тебе до фени окружающая среда. Просто забыл, что если воплощаешься полностью, надо одеваться по погоде, причем не домашней, а местной. Пришел сюда в чем попало, а здесь шуба нужна! И валенки. И шапка с ушами. И рукавицы. И два шарфа… а лучше три».

Кто-то усаживает его на стул, вручает здоровенную кружку, говорит: «Осторожно, пей по чуть-чуть, горячо». Лийс, глубоко впечатленный полнотой своего воплощения и остротой ощущений (морозом – особенно), не пытается спорить: «Да что мне сделается», – а благоразумно отпивает совсем небольшой глоток.

– Тень моя в небе! – восхищенно бормочет он, что в приблизительном переводе означает «Мать твою за ногу». Но публика в «Крепости», слава богу, привычная, каких только заковыристых выражений на своем веку ни наслушалась. Поэтому никто не начинает выспрашивать, при чем тут небо и что за тень.

– Сейчас согреешься, – говорит Лийсу очень красивая женщина (впрочем, ему в этом баре красивыми кажутся все до единого, потому что Лийс видит, в первую очередь, настроение, чем оно лучше, тем красивей в его глазах человек).

– Уже согрелся, – благодарно улыбается Лийс. – Глинтвейн отличный. Из ряда вон выходящий у вас глинтвейн.

– Да, вкусно вышло, – соглашается женщина. – Из-за клубники, наверное. Мне как раз перед вашим приходом подарили коробку клубники. Тебе повезло.

Лийс энергично кивает – мол, еще как повезло! – пьет глинтвейн и с любопытством озирается по сторонам. И понемногу начинает понимать, зачем некоторые высшие духи соглашаются без священных имен и могущества жить среди обычных людей. У этих обычных людей, говорит себе Лийс (Лаорги), бывают такие шикарные бары с глинтвейном! И среди них можно найти таких прекрасных веселых друзей! (Что Лийс понимает, это ему только кажется; впрочем, часть правды в его догадках все-таки есть.)

– Он приехал издалека, – скороговоркой объясняет Артуру Юрате. – Не сообразил, что у нас тут холодно. Прогноз погоды заранее не посмотрел. И я, молодец такая, не догадалась предупредить. Моя одежда ему не подходит. Даже не в том беда, что женская, просто от холода не спасет. Сам знаешь, как я зимой одеваюсь, – Юрате демонстративно оттягивает рукав своей белоснежной куртки, чтобы стало понятно, насколько он тонкий. – И шарф у меня дома всего один, да и тот летний – помнишь, смешной с черепами? Короче, давай разденем тебя, дорогой.

– Давай! – легко соглашается Артур и тут же начинает расстегивать брюки.

Юрате хохочет:

– Вот спасибо! Спонтанный стриптиз репутации «Крепости» не повредит! Но вообще я имела в виду, может, у тебя дома есть лишняя теплая куртка? Шапка, шерстяные носки…

– У меня есть дубленка, – вспоминает Артур. – Родители еще давно подарили. Теплая – зашибись. Но, собака, тяжелая, поэтому я ее не ношу. И теплых носков какая-то страшная куча. Сбегать и принести?

– Пожалуйста, – кивает Юрате. – Но чем бегать, лучше возьми такси.

– У меня свитеров дома столько, что полгорода можно одеть, – говорит Три Шакала, услышав их разговор. – Правда, они не новые. Ну так это не страшно, наверное? Твоего друга надо согреть, а не нарядить?

– Нарядить! – смеется Юрате. – Причем чем хуже, тем лучше. Чтобы на всю жизнь запомнил нашу суровую зиму. Спасибо! Но зачем тебе лишний раз на мороз выскакивать? Давай ключ, я сбегаю, только скажи, где что лежит.

– Сколько того мороза, здесь же близко, – напоминает ей Три Шакала, который на самом деле страшно рад, что самому идти не придется, и протягивает ключи. – В шкафу, который в прихожей. Там на двух верхних полках сложены все чистые свитера.

Лийс (Лаорги, который с каждым глотком все больше и больше становится просто Лийсом, потому что выпивает среди друзей) медленно цедит горячий глинтвейн с клубникой, глазеет на ослепительно красивые (если смотреть его зрением) лица, слушает обсуждения, кто чего ему принесет, и думает: «Надо же, как мне повезло! Оказался в хорошей компании. В этой реальности люди настолько… э-э-э… предположим, сложные, что мы их даже спящими на порог не пускаем; собственно, правильно делаем. Но эти – совершенно такие, как мы!»

– Я могу дать шапку, – подает голос Труп, который все это время пытался разобрать, что они тараторят, и вспомнить значения слов. И вот наконец что-то вспомнил, об остальном догадался; короче, успешно завершил перевод.

– А сам домой в чем пойдешь? – удивляется Дана.

– Ни в чем! – безмятежно отвечает ей Труп. – Я отсюда домой не пойду.

И пока Дана обрабатывает неожиданную информацию, гадает, когда это Труп успел стать бездомным, что у него стряслось, и одновременно на всякий случай прикидывает, где уложить художника, не гнать же, в самом деле, его на мороз, тот добавляет:

– Домой на такси поеду. Насрал, что близко. Когда так холодно, все становится далеко.

– «Насрать», – поправляет его Наира. – Я зануда, прости! Но в этой фразе нужна неопределенная форма глагола. Прошедшее время тут ни к чему.

– Да, – соглашается Труп. – Спасибо. – «Какая жизнь, такая и форма глагола», – думает он. И старательно повторяет вслух, чтобы точно запомнить: – Насрать, насрать, насрать!

Лийс заинтересованно смотрит на Трупа. Наконец говорит:

– Если ты точно-точно на улице не замерзнешь, я бы очень хотел поносить шапку, которая побывала на твоей голове.

– Голова там что надо! – подтверждает с порога Юрате. – Жалко, что мы его выставку уже разобрали. Вот бы тебе ее посмотреть!

– Выставку, – зачарованно повторяет Лийс. – Так ты художник?

– Я художник, – кивает Труп, довольный тем, что понял его вопрос, даже больше, чем Юратиным комплиментом. – Фотограф. Но какая разница, какой у художника инструмент.

– Так фотографии после выставки здесь остались, – напоминает Дана. – Кроме тех, которые наши хипстеры уволокли.

Ну и все, Лийс пропал. В смысле как раз нашелся! Теперь он не просто чересчур убедительно воплотившийся чужестранец, охреневший от холода и вина, а счастливый, беспредельно удачливый штатный искусствовед Эль-Ютоканского Художественного музея. Тот, кто он на самом деле и есть.

«Даже хорошо, получается, что я так по-дурацки оделся, – думает Лийс. – Был бы в шубе и шапке, мы бы сразу пошли по делу. И я бы такого художника упустил!»

Вильнюс, февраль 2021 года

– Такой прекрасный художник! – говорил Лийс (Лаорги), пока они с Юрате поднимались на холм. – Вот это, я понимаю, удача! Я молодец, что приперся раздетым, и тебе пришлось меня выручать. Бар отличный. Друзья у тебя золотые. Как из дома не уходил. А Отто! Ух он какой! И главное, сразу согласился продать фотографии, просто так, как знакомому, для домашней коллекции, в кои-то веки не пришлось ничего придумывать и хитрить. А еще эта шапка. Отто отдал мне шапку, которую снял со своей головы! Ощущения фантастические. Как будто я тоже художник. Я ее дома в любую погоду буду носить.

– Тебе больше не холодно? – спросила Юрате.

– Холодно! – жизнерадостно откликнулся Лийс. – Нос аж печет от мороза. И щеки. Но все остальное не мерзнет. Вполне можно жить. Только знаешь, я пьяный. От шапки и фотографий. И немножечко от вина. Это проблема.

– Да почему же проблема? – удивилась Юрате. – По-моему, чистая радость. Приятно смотреть!

– Это да, – согласился Лийс. – Но прямо сейчас мне куда-то пройти будет сложно. Я для этого слишком счастлив. И так уже получил больше, чем способен вместить. Я в шапке художника и купил у него фотографии! Какая прекрасная жизнь! И теперь я хочу не искать шедевры в неизвестной реальности, а только плакать от счастья и спать.

– Ну так естественно, – кивнула Юрате. – Будь ты хоть триста раз Эль-Ютоканский, а все-таки живой человек. Сперва надо выспаться, а потом уже браться за дело. Это легко устроить. У меня дома есть комната для гостей.

– У тебя дома? – переспросил Лийс. – Так мы идем к тебе в гости? У тебя есть дом?

– Ну так естественно, – повторила Юрате. – Что ж мне, на улице жить? Только накормить тебя особенно нечем… А, стоп! Есть селедка. И картошку можем сварить.

Лийс восхищенно помотал головой в дурацкой, будем честны, ушанке из кусочков разноцветного плюша:

– У тебя есть дом и селедка! Вообще офигеть!

– Слушай, – спросил Лийс какое-то время спустя, – а мы, случайно, не заблудились?

– Заблудились? – удивилась Юрате. – С чего ты взял?

– Просто сперва мы на этот холм поднимались. Я аж запыхался с непривычки, потому что шуба тяжелая, сроду такую одежду на себе не таскал; ну неважно, факт, что теперь мы обратно спускаемся. Не по той тропинке, по лестнице. Но все равно в ту же самую сторону, откуда пришли.

– Да, – согласилась Юрате. – Прости, забыла предупредить. Дорога к моему дому – интересная штука. Непредсказуемая! Порой я сама удивляюсь, как причудливо выглядит мой путь домой. Я, конечно, сейчас человек, даже без священного имени, не говоря уже обо всем остальном. И живу в настоящем человеческом доме со стенами, полом и потолком. Выйти оттуда проще простого, раз, и на улице, всегда на одной и той же, но, чтобы вернуться, иногда приходится покружить. Я потому тебя и укутала, как для полярной экспедиции. Никогда заранее не угадаешь, сколько займет путь домой.

– Тень моя в небе! (что, как мы помним, приблизительно означает «мать твою за ногу»), – потрясенно выдохнул Лийс.

– И моя, – рассмеялась Юрате. – Ух они там сейчас пляшут! Кстати, сегодня мой дом милосерден. Мы всего четверть часа по холму покружили, а он уже близко. Видишь, сразу за светофором? Вон там.

Селедка была прекрасная, как будто не из местного супермаркета, а из Хэль-Утомана поутру привезли. Лийс вызывался чистить лук, и это оказалось совершенно удивительное переживание: плакать от овоща, как от счастья, которое невозможно вместить. Сидишь такой, помогаешь хозяйке готовить ужин, а слезы сами текут в три ручья. Сюда бы Шир-Шани! Вот бы он удивился! «Надо будет, – думал Лийс, утирая лицо рукавами, – обязательно пару луковиц ему принести».

Он и потом, уже лежа под одеялом при мерцающем свете звезд (игрушечных, зеленоватых, слабо фосфоресцирующих, наклеенных на потолок, но все равно почти настоящих, когда смотришь на них, прищурившись, из-под ресниц) – так вот, засыпая, Лийс думал не о том, что ночует в гостях у Юрате, и не о предстоящей работе, даже не о купленных фотографиях, а о луке, который надо обязательно принести в подарок Шир-Шани – вот настолько он был впечатлен.

Даже во сне, гуляя по красивому городу, освещенному разноцветными фонарями, Лийс искал зеленную лавку, или как это здесь называется, короче, любое место, где торгуют едой. Причем понимал, что город ему просто снится, пограничники Эль-Ютокана никогда не путают явь и сон, но все равно во сне своя, особая логика: то ты считаешь, что всякому совершенному в сновидении действию станет проще случиться потом наяву, то снова веришь, как в детстве, будто приснившиеся предметы, просыпаясь, можно забрать с собой, то тебе начинает казаться, что подарок, купленный во сне для друга, в тот же момент приснится ему. Поэтому спящий Лийс был уверен, что закупиться в этом сновидении луком как минимум не повредит. Но лавки были закрыты; на самом деле, оно и понятно, все-таки ночь на улице. К счастью, не такая холодная, как была наяву. А если даже холодная, холод ему не приснился, только красивый город, темнота и яркие фонари, сны в этом смысле похожи на частичное воплощение: можно видеть, слышать, думать и действовать, а телесных страданий не ощущать.

В общем, ни одного открытого продуктового магазина Лийс в этом сновидении не нашел. Но сон ему все равно понравился. Приятный город, и атмосфера в нем почти… нет, все-таки не домашняя. Скорее как в Бьярди. Или в Сомбайе? Короче, в какой-нибудь из ближних реальностей, куда ходят общими тропами Странствий любители спокойных загородных отпусков. Только утром (в час пополудни), проснувшись, Лийс сообразил, что в этом сне было не так. Сколько гулял по городу, за все время никого там не встретил. Ни одного человека, ни даже уличного кота.

– В сновидении! Искал супермаркет! Дался же тебе этот лук! – смеялась Юрате, пока Лийс за кофе пересказывал ей свой сон.

– Ну слушай, – рассудительно сказал Лийс. – Умение плакать бесценно, когда нужно справиться с сильными переживаниями. Не избавиться, а наоборот, вместить их в себя. Но не у всех есть талант к рыданиям. Лично я долго учился. А тут вдруг обнаружился специальный овощ для слез!

– Думаешь, слезы от лука помогут вместить переживания? – удивилась она. – Впрочем, кто вас Эль-Ютоканских знает. Может, и да.

– Мне вчера помогло, – подтвердил Лийс. – Я же был не на шутку взволнован. Шикарная вечеринка, внезапное знакомство с неизвестным мне ранее гением, удачная закупка работ для музея, шапка художника на голове. И тут ты еще позвала меня в гости, я на такое вообще не рассчитывал! Впору от радости чокнуться, если как следует не пореветь. Я и планировал – после ужина, в спальне, мне в одиночестве проще сосредоточиться. Но пока чистил лук, вполне успокоился. Хорошая штука лук.

– Я тебе в подарок куплю три кило, – пообещала Юрате. – Не забуду, не беспокойся. Я всегда держу слово.

Лийс улыбнулся:

– Если бы я усомнился, был бы совсем дураком.

– Поэтому, – заключила Юрате, – когда наяву там окажешься, не бегай по магазинам. Они все равно закрыты. Некому там торговать.

– А! Значит, этот город есть наяву! Я туда и должен отправиться? – обрадовался Лийс.

– Есть он наяву, или нет, сложный вопрос, – вздохнула Юрате. – Но для тебя ответ не имеет значения. Ты-то куда угодно способен пройти. Я правильно понимаю, что только один, без спутников? То есть с собой никого не можешь провести?

– Не могу, – подтвердил Лийс. – Потому что переход только кажется внешним процессом. А на самом деле он внутренний. Наверное, правильно будет сказать «психический». Хотя, мне кажется, язык, на котором мы сейчас разговариваем, некоторые важные нюансы не передает.

– Да он вообще ни черта не передает, – сердито согласилась Юрате. – Ладно, психический так психический. Значит, пойдешь без меня, один. Ничего, скучно не будет. Я дам тебе несколько адресов. Надеюсь, твой навигатор там будет работать; если нет – ну, покружишь по центру города. Рано или поздно найдешь. Адреса – мастерские художников. На мой взгляд, очень крутых. Если вдруг – это вряд ли, но мало ли! – картины тебе не особо понравятся, все равно для меня несколько штук захвати. Но я заранее уверена, что ты будешь рыдать без лука и захочешь все уволочь в свой музей. Так вот, все, пожалуй, не надо. Можешь забрать примерно половину того, что найдешь.

Лийс ушам своим не поверил:

– Половину?!

– Половину – вполне, – подтвердила Юрате. – Ты столько за раз все равно не утащишь, но можно будет вернуться. Когда знаешь дорогу, это легко.

– А как заплатить художникам? – взволнованно спросил Лийс.

– Да нет там больше художников, – вздохнула Юрате. – Одни уехали навсе… ладно, давай будем думать, что просто очень надолго. А кто дома остался, те спят.

– Спят?!

– Да. Там все спят. Как в сказке. Сам увидишь. Ты никого не буди, пожалуйста. Им правда не надо денег. Самой лучшей оплатой станет сам факт, что ты их картины забрал. Несколько штук – для меня. Все равно что. Отдашь какие не жалко. А если таких не найдется, все равно что-нибудь мне отдашь.

– Ладно, – кивнул Лийс.

Он совсем растерялся. Ну и дела!

– Оставаться там можешь, сколько захочешь, – сказала Юрате. – Или сколько получится. Вот заодно и поглядим. Только спать там не надо. Не факт, что это опасно, я просто не знаю. Поэтому лучше не рисковать. Если проголодаешься, заходи в любое кафе, ресторан или лавку. Что найдешь – все твое. О плате не беспокойся. Деньги там не только художникам, а вообще никому сейчас не нужны. С остальным разберешься, ты опытный. Вернешься – расскажешь, как оно там.

– Обязательно! – пообещал Лийс. – Слушай, мне стало так интересно, что я, чего доброго, прямо сейчас, не позавтракав и не одевшись, там окажусь!

– Вот это совершенно не дело, – спохватилась Юрате. – Одевайся давай немедленно. Там сейчас хоть и мягкая, а все-таки тоже зима.

Вопреки своим опасениям, Лийс успел не только одеться, но и позавтракать. Все-таки он уже опытный, а нечаянно, от одной только силы желания в другую реальность проваливаются в основном желторотые новички.

Проводив его, Юрате долго смотрела в окно, как бы вслед уходящему гостю, хотя Лийс не вышел из подъезда на улицу, а просто исчез. «Ну я сумасшедшая дура!» – наконец сказала она, почти беззвучно, но торжествующе, таким тоном обычно себя не ругают, а хвалятся: «У-у-у, я молодец, круче всех!»

* * *

Лийс порядком потрепал ей нервы. Вернулся не к ночи, как Юрате рассчитывала, а почти двое суток спустя. Позвонил с мобильного телефона, который она ему предусмотрительно выдала в прошлый раз, сразу сказал: «Я не нарочно так долго, просто оказалось, что оттуда легче уйти домой, чем вернуться сюда, потому что пока ты там, никакого „сюда“ как бы нету. А когда ты в Эль-Ютокане, нормально, все снова есть. Но дома я первым делом страшно напился. Хуже, чем после первого дежурства на границе. Потому что от такого сильного счастья недостаточно просто рыдать. Там такие картины! Такие!!! Чокнуться можно. Ну я и чокнулся. Но теперь все в порядке. Прости».

Час спустя Лийс уже сидел в ее кухне и самозабвенно уписывал суши, которые Юрате по такому случаю заказала, хотя ненавидела связываться с доставкой, курьера по всей улице приходится ловить. Но ничего, всех поймала – и курьера, и с ним за компанию Лийса, ждавшего ее на углу. И теперь одобрительно смотрела, как Лийс открывает вторую коробку. Все-таки суши – универсальное угощение. Они почему-то нравятся обитателям всех миров.

– Я пока сходил всего по двум адресам из шести, – с набитым ртом говорил Лийс. – Это непрофессионально, да и просто против здравого смысла. По-хорошему, сначала надо внимательно осмотреть все, что тебе предлагают, а уже потом ответственно отбирать. Но какой может быть здравый смысл! Уже на втором художнике у меня окончательно сдали нервы. Я там плакал целых пять раз.

– Это ты молодец, – усмехнулась Юрате. – Наконец нас кто-то оплакал. И не какой-то хрен с горы, а сразу целый Эль-Ютоканский искусствовед! Может быть, твои слезы дойдут до какой-нибудь высшей инстанции и смягчат ее сердце. Потому что мои что-то пока ничего не смягчают. К сожалению, нет.

– Я не понимаю, – признался Лийс. – Твою шутку, или не шутку. Да если честно, вообще ничего. Думал, я опытный, чего только не навидался, а тут растерялся, как новичок. Где я был? Откуда принес картины? Почему они такие невозможно прекрасные? Это твой сон?

– Может быть, – вздохнула Юрате. – Надеюсь, однажды окажется, что не только мой. И не очень-то сон. А пока будем считать, что этот сон как минимум наш с тобой общий. Ты же картины оттуда домой принес!

– Ой, точно же! – обрадовался Лийс. – Какой может быть сон. Из настоящего сновидения хрен чего принесешь.

– Именно этого мне и надо, – сказала Юрате. – Улик. Доказательств. Наглядного подтверждения, что эта реальность не сон. Картины моих художников в Эль-Ютоканском музее – отличное подтверждение. Очень мне с тобой повезло.

– А уж мне-то! – воскликнул Лийс.

– И тебе, – согласилась она. – Хорошая вышла сделка. Win-win.

– Теперь самый главный вопрос, – сказал Лийс, прикончив вторую коробку суши. – Как их атрибутировать? У нас с этим строго. Кроме имени автора, должно быть указано место и хотя бы приблизительное время создания по локальному календарю.

– Вот это подстава! – возмутилась Юрате. – Ну вы там бюрократы! Ладно, записывай: город Вильнюс, Литва, планета Земля, никогда.

Лийс нахмурился. Наконец неохотно кивнул:

– Ладно. Если там отсутствует летоисчисление, значит, напишем так.

– На лету ловишь. Отсутствует, к сожалению. Если это обстоятельство однажды изменится, я сразу дам тебе знать.

* * *

• Что мы знаем об искусстве? В частности, изобразительном, раз уж у нас тут внезапно появились картины; впрочем, по большому счету, разницы нет.

(Нет, ну правда, что такого должно быть на тех картинах, чтобы искушенному Эль-Ютоканскому искусствоведу рыдать, напиваться, сходить с ума? Это какое-то неправдоподобное преувеличение, – скажет читатель и будет по-своему, в рамках индивидуального опыта прав. Ну посмотрел чувак на картины неизвестных художников, ну, предположим, высоко оценил мастерство, обрадовался, примерно прикинул, сколько ему за такую добычу при хорошем раскладе заплатит музей, заранее приготовился защищать свой выбор перед специальной комиссией; это редко бывает необходимо, но никогда не предскажешь, кому из начальства какая вожжа попадет под хвост. То есть для волнения у него есть причины. Но в такой острой форме – все-таки перебор.)

• Что мы знаем об искусстве?

Что человек изначально был создан как проводник небесного света в материальный мир. То есть люди, какие бы цели и смыслы существования они себе ни придумывали, нужны на планете для этого, больше ни для чего. Теоретически, у человека до сих пор есть все необходимое для этой работы – дыхание, внимание и способность (потенциальная, как правило, непроявленная) любить.

Но мало ли что там теоретически. На практике что-то пошло не так. Уже давным-давно никто никуда ни черта не проводит, только зря небо коптят. И лишь художники (в широком смысле, не только те, кто рисует) по-прежнему делают дело. Некоторые. Иногда.

• Что мы знаем об искусстве?

Что те, кто видит движение линий мира, потоки небесного света, весь этот мерцающий танец вечности на руинах небытия, видят его и в картинах (слышат в музыке, разбирают в словах). Иногда, преломляясь (как в физике, при переходе из одной среды в другую) через волю художника, как через воду или стекло, небесный свет обретает оттенки и формы такой удивительной красоты, что не всякое сердце выдержит. Так что зоркому зрителю (например, Эль-Ютоканскому искусствоведу) напиться и поплакать от счастья уж точно не повредит.

• Что мы знаем об искусстве?

Что Фридрих Ницше, называвший искусство «метафизической деятельностью», был близок к его пониманию, как мало кто.

Вильнюс, февраль 2021 года

– Для тебя вот эти четыре, – говорит (почему-то шепотом) Лийс, распаковывая картины, которые принес с собой. – Извини, что так мало. Это не потому, что я жадный. То есть я-то ух, какой жадный, когда доходит до хороших картин! Но дело не в этом. Просто не мог же я отдать тебе, что самому не надо. А выбирать наугад – как-то глупо. Недостойно профессионала. А эти, сразу видно, твои.

– Мои, – кивает Юрате, перебирая картины. – Так выглядит небо, если смотреть на него моими глазами; однажды художник был – была, она девочка – рядом и тоже увидела, несколько лет потом рисовала только его.

– Да, я так и понял, что это цикл. Невероятный! Гораздо сильнее ее остальных работ. Хочу его весь забрать для музея. Так же можно? Это даже меньше половины того, что стоит в ее мастерской.

– Да можно, конечно, – Юрате рассеянно улыбается, разглядывая другую картину. – Надо же, я не знала, что она рисовала мой дом над рекой. Хорошо получился, как настоящий, живой.

– И самое главное, – вставляет Лийс, – сразу видно, что не чей-то, а именно твой!

– Ну, раз ты так говоришь, значит, видно. Я-то его просто узнала… А эту картину я заказала, прикинь. То есть как заказала, просто попросила художника, если будет настроение, нарисовать. Танцы в городском парке ночью, при цветных фонарях; вроде банальность, но трогает сердце, а с сердцем спорить ищи дурака… Ой, а вот за это вообще до последнего неба спасибо! – восклицает Юрате, добравшись до нарочито небрежно загрунтованного холста, на котором сплелись даже не то чтобы силуэты, скорее, прозрачные разноцветные тени причудливых форм.

– Очень крутая картина, – кивает Лийс. – Не представляешь, как жалко ее отдавать.

– Это мы, – говорит Юрате. И с бесконечной нежностью повторяет: – Мы. Сидели с друзьями на зимней веранде бара, и вдруг Мирка, художник, сказал, что мы очень красивые, надо срочно забацать наш групповой портрет. Прямо сейчас, не откладывая. Какое «устала»? Что значит «уже домой собирался»? В пень твое свидание, отмени! Четыре с лишним часа не давал нам уйти, зараза. Но оно того стоило. Мы не первый год Мирку знали, вроде бы представляли, чего от него ожидать. А все равно охренели, когда увидели, что получилось. Мы здесь и правда очень красивые. Люди – чужие сны.

– Лучшие в мире сны. Зашибись, какая компания! Отличная у вас была вечеринка. Я это так ясно вижу, что уже почти помню. Хотя с вами там не сидел.

– Вот, кстати, о хорошей компании, – Юрате отодвигает картины в сторону, ставит к стене. – Пошли отметим твою добычу. Уже час как стемнело, значит, в «Крепости» точно кто-нибудь есть.

– Хочешь показать им картины?

– Очень хочу. Но не буду. И ты им, пожалуйста, о наших делах ни слова не говори.

– Ладно, – неохотно соглашается Лийс. – А я-то уже приготовился всем рассказывать, что это моя добыча из запредельного города, в котором нет времени! Я вообще ужасный хвастун.

– Совсем очумел! – вздыхает Юрате. – С каких это пор Эль-Ютоканским искусствоведам стало можно вот так запросто болтать с местными о своих делах?

– А разве твои друзья из «Крепости» считаются местными? – удивляется Лийс. – Ай, слушай, ну точно же! Просто они такие прекрасные, что я об этом забыл. А им вино из Эль-Ютокана можно, как думаешь? Я имею в виду, для здоровья не вредно?

– Ну ты даешь! – смеется Юрате. – Нет ничего на свете полезней, чем вино из иных миров!

– Отлично. Я три бутылки светлого Хеми позапрошлогоднего урожая принес. Лучшее, что было в музейной лавке. И уверен, не только там.

– Только этикетки нам с тобой придется отпарить. Не представляю, как они у вас выглядят, но подозреваю, что за местные не сойдут.

– Не придется, – улыбается Лийс, показывая ей бутылку янтарно-желтого стекла с мелкими голубыми вкраплениями причудливой формы. – Нет у нас этикеток. Не принято! И алфавит красивый, поэтому в любой реальности наши надписи на бутылках по умолчанию принимают за декоративный узор.

* * *

Лийс (сразу в двух свитерах, дубленке и шапке, вязаных варежках и носках, до ушей замотанный шарфом, потому что за два дня теплее не стало, с погодой ему пока не везет) идет, двумя руками вцепившись в Юрате, он не умеет ходить в гололед, просто в голову не пришло заранее научиться: в Эль-Ютокане не бывает морозов, на работе спасает частичное воплощение, а весь целиком, как в отпуск, он раньше сюда не ходил. В общем, счастье, что Юрате сильная, а Лийс легкий, как все Эль-Ютоканцы, а то бы, пожалуй, далеко не ушли.

Но они все равно идут очень медленно, потому что Лийс постоянно останавливается, озирается по сторонам, как турист, впервые попавший, к примеру, в Венецию, хотя вокруг ничего особенно интересного – дома, сугробы по краям тротуаров, деревья, автомобили и наша типичная зимняя сизая пасмурная темнота.

– А ведь здесь такие картины, как я унес, нарисовать невозможно! – наконец говорит Лийс. – Я, сама понимаешь, не про «хуже – лучше». Просто основа мира совершенно другая. Там, куда я ходил за картинами, у тьмы подкладка прозрачная, зеленоватая, зыбкая, как туман. А здесь она бесцветная, как паутина, и у нее такой же сложный узор. Местами драная, тусклая, как будто паук давно умер, а местами туго натянута и сверкает, словно на ней роса. Это само по себе удивительно. Реальность одна и та же, а подкладка тьмы постоянно меняется, как будто гуляешь по разным мирам.

– Есть такое дело, – кивает Юрате. – Хорошее у тебя зрение! Спасибо, что рассказал. Я вижу немного иначе, но, по сути, наши наблюдения совпадают. Эта реальность – как самодельное покрывало, сшитое из лоскутов.

– Вот именно! – восклицает Лийс. – Красивое. Вот бы это лоскутное покрывало кто-то нарисовал! Иногда мне до ужаса жалко, что я сам не художник, а просто музейный искусствовед. Но в Эль-Ютокане вообще не бывает художников, у нас вдохновение иначе работает, оно не расходуется на создание новых объектов, а обеспечивает сознанию переход в иные состояния и миры… Ай, да чего я тебе рассказываю! Ты же и так все знаешь про нас.

– Ну, предположим, не все.

– Ладно, неважно. Все равно я уже рассказал. Переход – это круто! Без переходов в другие реальности я бы страшно затосковал. Но так хочется побыть настоящим художником! Которого вдохновение подхватывает и несет, но физически он все равно остается на месте. И тогда другая реальность сама приходит к художнику. Не вся целиком, конечно, а только ее тень, дыхание, настроение, не знаю, как точнее сказать. Но факт, что приходит! И проступает в его работах, выглядывает из них, как из окон, отражается, как в зеркалах.

– Но художник остается на месте, – напоминает Юрате. – И не потому, что сам захотел. Поневоле. Как узник в темнице. Это пожизненное заключение. Не надо такое тебе.

– Да, конечно, – легко соглашается Лийс. – Пожизненное – точно не надо. Но пару здешних лет или хотя бы месяцев я бы ух, как порисовал!

– И потом продал бы свои картины своему же начальству, – смеется Юрате.

– Только если бы они оказались хорошими. Я – строгий, придирчивый искусствовед.

– Это не очень заметно, – Юрате легонько пихает его локтем в бок.

– Еще бы! Невозможно начать придираться, когда вокруг сплошные шедевры. Тут рассудок бы сохранить… Ой, смотри!

– Что такое?

– Подкладка тьмы! – щекотно шепчет ей в самое ухо Лийс. – Очень странная. На небольшом участке. Через дорогу, вон там, впереди. Тоже бесцветная, но даже близко не паутина. И не туман. Скорее, облако пыли. Только не пыли. Потому что она блестит и сверкает, как звезды. Звездная пыль!

– Ну так да, – кивает Юрате. – Это же «Крепость». Мы пришли. А разве ты в прошлый раз не заметил, как наша «Крепость» изменяет пространство вокруг себя?

– Не до того было. Я же страшно замерз. Всю дорогу смотрел под ноги и себя уговаривал: надо тут еще немножко побыть, потерпи, пожалуйста, шаг, вдох, выдох, еще один шаг, снова вдох. Очень трудно не исчезнуть оттуда, где испытываешь страдания! От страданий тело любого нормального Эль-Ютоканца сразу само сбегает домой. Нужно колоссальное усилие воли, чтобы просто оставаться на месте. До сих пор удивляюсь, что мне тогда удалось.

– Надо же. Я не знала, что вы так устроены, – вздыхает Юрате. – Так ты, получается, супергерой!

– Еще как получается, – улыбается Лийс. – Не представляешь, как я дома своей стойкостью хвастался! Пока пил и плакал, всех друзей обзвонил.

* * *

Артур в одиночестве сидит в «Крепости», которую сам же почти час назад и открыл. Ему не то чтобы грустно, скорее, странно. К пустому бару он не привык. Обычно хоть кто-нибудь да заходит в «Крепость» сразу же после открытия, не обязательно выпить – просто побыть. Узнать, как дела, попросить чашку чаю, забиться в дальнее кресло с книжкой или, наоборот, сесть поближе и поговорить. А сегодня в «Крепости» нет даже Даны. Формально у нее выходной, но обычно в свои выходные Дана просто приходит чуть позже, чем он.

Артур берет телефон, но номер не набирает, он хочет, чтобы Дана позвонила сама. Сидит с телефоном и представляет совершенно счастливую (не получается), всем довольную (не получается); ладно, просто спокойную (получается), сильную (получается), веселую (почти получается) Дану, у которой все в полном порядке. Как минимум звери здоровы, дома ничего не сломалось, сама не простыла, даже не болит голова. Думает: «Ты задержалась по какой-то смешной пустяковой причине. Вот позвони и скажи».

Наконец телефон начинает хохотать страшным басом, такой у него звонок. Артур сам его установил и обычно берет трубку не сразу, ему нравится слушать демонический смех. Но сейчас ему не до смеха. Это Дана! Как он и хотел.

– Не понимаю, как быть, – говорит ему Дана. – Звери штурмуют свою переноску. Просятся на работу. А куда им из дома в такой мороз. Мне и самой выходить не особенно хочется. В «Крепость» – да, а на улицу – нет. Что-то я, знаешь, устала от холода. И вообще от всего. Вчера по дороге домой девчонку на Швенто Стяпано видела. Испортила мне настроение. В маске, очки запотели, каблуки скользили по грязному льду, ковыляла по проезжей части вслепую и даже не плакала, выла в голос; ее счастье, что в это время там практически нет машин. Весь человеческий мир сейчас вот так же ковыляет вслепую и воет. Осточертело это видеть и слышать. Никакого просвета. Какая-то совершенно невыносимая в этом году зима.

– Да забей ты на человеческий мир, – отвечает Артур. – Он отдельно, а мы отдельно. Хочет выть, пускай воет, кто ж ему запретит. Давай пакуй зверей в переноску, раз просятся, и вызывай такси. Если машина будет ждать вас под самым подъездом, никто не успеет замерзнуть. Включая тебя.

– Такси? А и правда же. Удивительно, что я сама не подумала. Даже не вспомнила, что в мире бывают такси. Из-за сраного карантина, наверное. Уже привыкла, что в городе ничего не работает, только продуктовые магазины и мы.

– Так и я бы не вспомнил, если бы не ездил за одеждой для Юратиного приятеля. Оказалось, все нормально у нас с такси. Я вас жду! – заключает Артур, сует телефон в карман и начинает резать хлеб на горячие бутерброды. Заодно достает из холодильника блюдечко с мясом для кота и куницы, чтобы согрелось до комнатной температуры. Скоро приедут, ура!

– Как же я вас люблю, – вслух говорит Артур всем троим, коту Нахренспляжу, кунице Артемию и Дане (особенно Дане, в первую очередь – ей).

Вот вроде бы взрослый чувак, почти старый, он вообще уже умер и каким-то ему самому непонятным способом сбежал от смерти обратно к живым, а признаваться в любви по-прежнему решается только на расстоянии, когда его точно-точно никто не услышит. Хотя, по идее, невелик же секрет.

«Ну все-таки я человек, а не ангел, – насмешливо думает Пятрас, которого теперь называют Артуром. – Имею полное право и даже отчасти обязан быть дураком».

* * *

Первым делом Дана открывает переноску, звери вылетают оттуда стрелой, то есть двумя стрелами они вылетают, но в одном направлении, Артур – вот их цель. Куница Артемий с разбега запрыгивает ему на плечо и устраивается там поудобней, а Раусфомштранд просто бодает голень своей полосатой башкой.

Дана убирает переноску за стойку, чтобы не загораживала проход, подходит к Артуру и крепко его обнимает. От нее такого обращения не то чтобы совсем не дождешься, но сердце Артура все равно каждый раз замирает, как будто случилось великое чудо. Ну, собственно, оно и случилось! Чудо не перестает быть чудом от того, что случается почти каждый день.

«Спасибо тебе, дорогой, – думает Дана. – Без тебя я бы уже давно далась йобу. Такая зима тяжелая. Бесконечная. Невыносимая. Как будто все вокруг умерли, а мы почему-то живем».

– Мы еще как живем! – вслух отвечает ей Ар… нет, ей отвечает Пятрас, какой из него сейчас, к чертям собачьим, Артур.

В этот момент (чтобы не затягивать лирическую паузу, мы за этим строго следим) дверь «Крепости» открывается. На пороге стоят Юрате и дубленка Артура, в глубинах которой скрывается темный, слишком тощий для этой громадины Лийс.

– Ух! – выдыхает Дана. – Вот теперь все стало совсем отлично. Причем как будто так и было всегда.

– То-то же! – победительно восклицает Юрате, доставая из бездонных карманов дубленки бутылки какого-то неизвестного, но даже на вид потрясающего вина. – Есть и было отлично. А будет – вообще зашибись. Сегодня мы почти именинники. Провернули смешную аферу. Не расскажу, хоть стреляйте! Зато всех заставлю кутить.

– Стрелять не будем, – улыбается Дана. – Не настолько у нас тут ковбойский салун.

– Артемий очень хочет с тобой познакомиться, – говорит Артур Лийсу. – Подойди к нам поближе, чтобы он на тебя перепрыгнул. Нет, дубленку пока не снимай! Артемий у нас деликатный чувак, а все же куница. Когти, зубы, то-се.

– Куница, – зачарованно повторяет Лийс. – Куница это же хищник?

– Еще какой хищник! – хором подтверждают Дана с Артуром.

– И кот тоже хищник, – добавляет Артур уже соло и берет на руки Раусфомштранда, не то чтобы оробевшего перед гостем, но явно огорошенного запахом Эль-Ютоканской музейной пыли на его башмаках.

– Про котов я знаю, – кивает Лийс. – А куницу вижу впервые в жизни. Все-таки удивительно, что хищники соглашаются жить вместе с людьми!

– С такими людьми даже я согласилась бы, – говорит Юрате. – Собственно, уже согласилась. Живу.

* * *

Дальше будут короткие эпизоды, разрозненные фрагменты динамического живописного полотна «Вечеринка в подпольном баре с Эль-Ютоканским искусствоведом». Потому что когда все приходят, уходят и возвращаются, выпивают, жуют, обнимаются, смеются, гладят и кормят зверей, спорят, какую поставить музыку, говорят одновременно как минимум на трех языках, размахивая руками и перебивая друг друга, невозможно рассказывать все по порядку (которого нет).

Лийс стоит, боясь шелохнуться, чтобы не уронить куницу Артемия, сидящего на плече (зря боится, куница Артемий цепкий, даже на бегуне усидит). Но когда в «Крепость» заходит Труп, Лийс все-таки осторожно шагает ему навстречу и говорит: «Спасибо за шапку. Такая крутая! Я в ней все это время ходил и даже два раза спал».

Он бы еще с удовольствием рассказал, какой фурор произвела шапка Трупа в Эль-Ютоканском музее, ее хотели померить все, включая директора, который по такому случаю перенес собрание реставраторов аж на два с половиной часа. В итоге пришли к выводу, что шапки художников – отличная штука, надо по мере возможности их собирать. Надеваешь и сразу чувствуешь вдохновение! И чужие картины начинаешь глубже воспринимать.

Но Эль-Ютокан – это тайна. И музей – тоже тайна. И собрание у директора. Лийс секреты терпеть не может, но хочешь не хочешь, а надо молчать.

Однако Труп за последние несколько лет поневоле привык понимать гораздо больше, чем сказано; вернее, чем ему удалось разобрать. Вот и сейчас ему без тени сомнения ясно, что для этого странного чувака его подарок – не просто старая шапка, а типа великое чудо, сувенир из волшебной страны. Почему – да хрен его знает. Таким уж он уродился. «С прибабахом, – одобрительно думает Труп, – как и мы».

А вслух говорит:

– За это выпьем чуть-чуть, пожалуйста, – и берет со стойки бокал.

Дана достает из буфета два кефирных батона, которых там буквально только что не было, Артур по дороге в «Крепость» купил один, сделал из него горячие бутерброды, их уже смели, не оставив ни крошки, причем добрую половину – оголодавший от мороза и впечатлений Лийс; так вот, Дана достает два батона, а из холодильника упаковку тертого сыра, спрашивает: «Сколько нас?» – пытается сосчитать, но сбивается и смеется: «Все ясно, нас – бесконечность, бутербродов на всех не хватит, сколько ни сделай, нет смысла переживать».

«Качественная бесконечность[3]!» – вставляет старик Три Шакала; никто не заметил, когда тот успел появиться, но это он большой молодец, что пришел.

* * *

Артур говорит Юрате: «Если бы я был великим волшебником, наколдовал бы нам музыкальный автомат, как в кино про Америку. С детства о нем мечтаю. С настоящего детства, со своего». «Это намек?» – смеется Юрате, и Артур признается: «Что-то вроде того. Черт тебя знает, а вдруг ты такое умеешь? Просто до сих пор никто не просил». «Черт не знает, – серьезно отвечает Юрате. – Меня не знает никто».

«Самое бесценное сокровище в человеческом мире – радость», – говорит старик Три Шакала. Он выпил всего полбокала эль-ютоканского светлого, но совершенно преобразился, раскраснелся, расправил плечи, и глаза как у мальчишки блестят.

«Потому что радость, – говорит Три Шакала, вот прямо сейчас вообще никакой не старик, – это и есть настоящий антоним ада, который воцарился на этой бедной земле. Его невозможно отменить человеческими силами. Но еще более невозможно не отменять».

Труп, счастливый, растерянный и оглушенный (он объясняет себе, что так на него подействовало вино), стоит у окна с бокалом, смотрит в окно. На улице так темно, что кажется: выходить потом будет некуда, кроме «Крепости» во всем мире больше нет ничего. Интересно, куда фонари подевались? Может, авария? «Но у нас-то, – неуверенно думает Труп, – нормально все с электричеством, лампы горят и духовка печет».

К нему подходит певица Наира, с точки зрения Трупа, слишком прекрасная, чтобы быть настоящей девчонкой, невозможное волшебное существо. Говорит: «Мне иногда тоже кажется, что за окнами ничего не осталось, все исчезло, и хорошо. Туда ему и дорога. Сразу всему».

Труп совсем не уверен, что правильно ее понял. В любом чужом языке чересчур много слов. Сколько ни зубри, всегда останутся незнакомые, и все вокруг, как назло, будут употреблять именно их! Но он энергично кивает: что бы Наира ни говорила, он заранее с ней согласен. Во всем!

Поэт (завсегдатай, которого Дана называет Поэтом, на самом-то деле, он не пишет стихов) сидит в своем кресле и курит, как обычно, с мечтательным выражением. Никто не видел, как и когда он пришел. Первой его замечает Дана – на то она и хозяйка бара, – подходит и протягивает бокал. Говорит: «Фантастическое вино, хоть и не сама выбирала. Друзья принесли. Мы тут отмечаем… кстати, не знаю, что именно. И вряд ли когда-то узнаю. Но отмечаем. Cheers!» «Это точно, – кивает Поэт, попробовав. – Действительно фантастическое. Как все у вас здесь».

Кот Раусфомштранд сидит на буфете и с высоты своего положения озирает собравшихся в «Крепости». Они шумят, бестолково передвигаются, пьют невкусное из неудобных мисок, пахнут черт знает чем, но все равно ему нравятся. Раусфомштранд снисходителен к ближним, как все довольные жизнью коты.

Раусфомштранд наблюдает, как люди понемногу расходятся. Глупые! Хорошо же сидим!

Кот смотрит, как Дана достает переноску, значит, пришла пора уходить. Мы тоже, получается, глупые? Да не может такого быть!

* * *

– Я скоро вернусь, – говорит Лийс. – Принесу твою часть добычи. А потом снова туда пойду. Половину картин можно взять, я же правильно понял? Ну вот, значит пойду еще много раз. Как же мне повезло! Большая работа. Знала бы ты, как я рад! И дело не в том, сколько можно оттуда вынести. Не только в картинах! Там есть кое-что поважнее… Ох, я что, действительно это сказал?

– Сказал, – подтверждает Юрате. – Я свидетель. Но не проболтаюсь. Не выдам тебя!

– Я, главное, сам пока толком не понимаю, что имею в виду, – признается Лийс. И взволнованно спрашивает: – А оно… это странное место – сон, не сон, наваждение – не исчезнет?

– Никто не знает. Но по моим расчетам, теперь не должно.

– Я пограничник Эль-Ютокана. Еще и штатный искусствовед. Можешь представить, сколько я уже навидался. Разного. И прекрасного, и ужасного, и непонятного черт знает чего. Но это место… – Лийс умолкает, останавливается, машет руками в вязаных варежках, словно пытается выразить жестами то, перед чем бессильны слова. Наконец, говорит: – Оно все целиком как картина. Только гораздо сложнее и больше. Но по сути – искусство. Так ощущается. Великий шедевр! Когда я ходил там по городу, мне хотелось его, всю реальность, все это мерцающее пространство забрать в наш музей. Понятно, что невозможно, но хотеть-то не запретишь.

– Все правильно понимаешь, – кивает Юрате. – Пока по сути – искусство. Но я не теряю надежды вдохнуть в него настоящую жизнь.

– Не представляю, во что ввязался, – улыбается Лийс. – Но, похоже, это такая удача, какую я прежде не смог бы вообразить.

* * *

Ночью Юрате выходит из дома с картинами. Две сравнительно небольшие, а две – здоровенные, примерно метр на семьдесят (или на шестьдесят). Не особо тяжелые, но нести неудобно. Однако Юрате долго кружит с ними по городу, два с лишним, почти три часа. Потому что… ну, потому что. Ладно, разберется сама.

Юрате сидит у входа в кофейню, здесь на улице с лета остались столы и стулья, видимо, хозяевам их больше негде хранить. Мебель обмотана металлической цепью, такой тяжелой и прочной, словно столы и стулья неоднократно были уличены в нападениях на беззащитных прохожих и организованных грабежах. Но сидеть на столе (в завалившем его сугробе) эти цепи не особо мешают. И ногами болтать.

Юрате сидит на столе, болтает ногами, курит сигару из Тёнси, у нее еще остался запас. Думает: «Хватит маяться дурью, я же знаю, что делать. Но не чувствую, как… Ладно, будем честны. Все я чувствую. Просто это мои картины. Я хочу их оставить. Мне жалко их отдавать».

Юрате спрыгивает со стола, смахивает рукавом остатки снега, ставит на стол картину, ту, где танцуют в парке, аккуратно прислоняет к стене. Думает: «Я сейчас, чего доброго, зарыдаю, как Лийс. Только не от счастья, от жадности. Вот будет номер! Интересно, а слезы у меня чудотворные? По идее, должны бы быть».

Еще час спустя Юрате уже сидит дома. А картины – там, где она их оставила. На обмотанном цепью столе, у входа в обанкротившуюся из-за карантина кондитерскую, на троллейбусной остановке, на дереве, у которого нашлась подходящая развилка в ветвях. Дальше будет, что будет. Судьба сама разберется. Приведет туда кого надо. Ну или не приведет. «Это неважно; то есть важно, но больше от меня не зависит, – напоминает себе Юрате. – Сейчас не мой ход».

Вильнюс, февраль 2021 года

Отто Штрих, он же Труп, Нумирялис, Кадавер, немец, красавчик, отличный чувак, актер-неудачник, безработный экспат и фотограф от бога (уж что-что, а художники у Него всегда получаются хорошо) натянул на нос желтый вязаный шарф, толкнул тяжелую дверь и вошел в зал ожидания железнодорожного вокзала, сейчас совершенно пустой. В дальнем углу, возле выхода к поездам, притаилась кофейня «Баристократ»; собственно, просто высокий прилавок, отгородивший от остального пространства мойку, стеллаж с посудой и кофейный аппарат. За прилавком скучал хозяин, каждый день открывающий эту кофейню ради нескольких постоянных клиентов и зыбкой перспективы заполучить еще пару-тройку случайных – ну мало ли, вдруг повезет.

Труп никогда не был ни кофейным гурманом, ни даже рядовым любителем кофе, дома он пил воду и колу, изредка заваривал чай. Но вильнюсские кофейни натурально завораживали его своим несгибаемым намерением напоить кофе всех, кто рискнет к ним зайти. В одноразовой посуде, на вынос, через порог, в масках, в перчатках, да хоть в скафандрах, лишь бы выстоять против сметающей их крошечный бизнес волны диких абсурдных запретов, общий смысл которых сводился к «немедленно перестаньте жить». Труп за всю предыдущую жизнь столько кофе не выпил, сколько выдул его в карантин, чтобы поддержать владельцев кофеен. Можно сказать, втянулся. Почти его полюбил. Хотя по-прежнему всегда заказывал капучино и пожимал плечами, когда ему предлагали выбрать сорт и степень обжарки – отстаньте, мне все равно.

В этой вокзальной кофейне он бывал очень часто, и хозяин-бариста узнал его издалека. Приветливо взмахнул рукой, Труп в ответ улыбнулся так широко, что с носа сполз шарф.

– Капучино? – спросил бариста.

Труп кивнул:

– Капучино. И еще один… очень хороший. Без молока.

– Есть Эфиопия Шакисо, – оживился бариста. – Мягкий сбалансированный вкус, фруктовая кислинка, белая акация, груша, мускат.

– Круто! – обрадовался Труп, который ни черта не понял про грушу с белой акацией, таких литовских слов он не знал, зато часто видел, как при упоминании Эфиопии любители кофе делают серьезные лица и уважительно закатывают глаза. – Давайте. Черный, много. Большой.

– Американо, – подсказал бариста.

– Американо, – согласился Труп.

Расплатился картой, взял два картонных стакана, аккуратно закрыл их крышками, вышел на пустынный перрон. Американо сунул за пазуху, чтобы подольше оставался горячим. И неторопливо пошел по направлению к привокзальному бару, который так и назывался – «Перрон». Популярное место, Труп и сам еще прошлым летом (теперь казалось – в предыдущем перерождении) там часто с приятелями выпивал. Сейчас бар, естественно, не работал, но под навесом, укрывавшим перрон от мелкого мокрого снега, стояли столы и стулья. И голубое пианино, безнадежно расстроенное, половина клавиш запала, на таком невозможно играть. Но Труп каждый раз, когда сюда приходил, обязательно на нем играл. Пару аккордов, несколько нот, случайный обрывок любой пришедшей на память мелодии. «Если уж на открытой веранде закрытого бара стоит пианино, а я еще что-то помню, значит, надо сыграть, – думал он. – Пусть хоть так, косо-криво, неумело, визгливо, фальшиво, но продолжается наша с ним жизнь».

Вот и сейчас он взял аккорд задубевшими пальцами, вышло черт знает что, похожее не на музыку, а на жалобный вой. Ладно, с учетом контекста – тьма, мокрый снег, заброшенный бар на вокзале в центре холодного безлюдного города – даже и хорошо.

– Так ты еще и пианист? – спросила Наира.

Труп не заметил, когда и откуда она пришла. Так обрадовался и растерялся, как будто они не договорились заранее, а совершенно случайно встретились на веранде закрытого привокзального бара. Словно сама судьба их свела.

Наконец он ответил:

– Нет. Я мало учился. Давно. Скоро перестал.

– Вскоре бросил? – уточнила Наира.

Труп ответил любимой универсальной фразой, которая часто его выручала:

– Что-то вроде того.

И достал из-за пазухи картонный стаканчик с крышкой.

– Ну ничего себе! – воскликнула Наира. – Спасибо! Вот это сюрприз!

– Эфиопия, – гордо сказал Труп. Хотел добавить «Шакисо», но эта часть названия уже вылетела из головы.

Попробовав кофе, Наира удивилась еще больше:

– Какой отличный! И еще горячий. Настоящее чудо! Где ты его взял?

Труп хотел ответить: «Просто я великий волшебник», – и даже мысленно сконструировал фразу, но, как у него это вечно случалось с Наирой, в последний момент смутился, подумал, что шутка какая-то детская, зачем лишний раз выставлять себя дураком. Пришлось сказать скучную правду:

– Здесь на вокзале кофейня. Хорошая. «Баристократ».

– Прямо на вокзале? И даже сейчас работает?

– До семи, – подтвердил Труп. – Каждый день.

– Надо же. Я не знала.

– А никто не знала… не знает. Но я часто здесь хожу. Фотографирую… – он хотел продолжить: «рельсы, пустые перроны, пешеходный мост, фонари, снег и клубящийся пар», – но от волнения забыл, как это все называется, смог сказать только: «фотографирую поезда».

Но Наира видела его фотографии, поэтому поняла.

– Интересно, кто вообще в поездах сейчас ездит? – спросила она. – Города же закрыты. Нельзя никуда.

Труп знал от знакомых, что ездить можно со справками и специальными разрешениями. Если у тебя в другом городе работа, недвижимость или еще какая-нибудь официально одобренная ерунда. Друзья и любимые уважительной причиной не считаются. И радость путешествия не считается. И все остальное, чего так неистово хочет живая пока душа.

Но и без того небогатый словарный запас рядом с Наирой сократился до катастрофического минимума. Поэтому он только развел руками. Дескать, сама видишь, нет вокруг никого. А вслух сказал:

– Рыба. Потом забуду.

И достал из рюкзака увесистый пакет с копченым угрем, который был формальной причиной их свидания на вокзале, куда Наире легко добираться из дома: прямой автобус без пересадок, ехать всего десять минут.

По легенде, угорь достался ему в подарок от приятеля-рыбака, слишком много, чтобы съесть в одиночку. Поэтому половину можно отдать Наире, которая, по удачному совпадению, обожает угря. На самом деле угорь был куплен за конские деньги в интернет-магазине деликатесов; Труп хитроумно снял фирменную упаковку, завернул рыбу в бумагу и сунул в мятый пакет. Поделиться дармовым угощением – обычное дело между друзьями. А подарок, специально купленный для нее в магазине, Наира, наверное, отказалась бы взять. Хотя, может, и согласилась бы, черт ее знает, эту Наиру, что у нее в голове творится. Но лучше не рисковать.

Наира взяла сверток и расплылась в улыбке:

– Ух как много! Спасибо, ты настоящий друг. Я тоже не с пустыми руками. Испекла банановый кекс. По замыслу, для тебя. Но он так упоительно пах на весь дом, что я оставила себе половину. Зато другую половину все-таки принесла.

– Ой, не надо, – растерялся Труп, прижав к груди сверток с кексом, но тут же сообразил, что отказываться невежливо, и исправился: – Надо! Отдай!

– Так вот же положила! – рассмеялась Наира. – Уже отдала.

– Я дурак, когда говорю по-русски, – печально сказал Труп. – А когда по-литовски, совсем – как Дана ругается? – а, больной на голову. Но когда думаю, умный. Трудно переводить.

– Да это как раз понятно, – кивнула Наира. – Я страшно жалею, что не могу с тобой нормально поговорить. Кто же знал, что надо учить немецкий. А на французский забить.

Вот сейчас Труп с лету все понял. И так обрадовался, что будь он из Эль-Ютокана, заплакал бы. Но плакать от счастья его никто не учил.

– Нам надо стать телепатом, – наконец сказал он.

– Да, единственный выход, – вздохнула Наира. – Я же, знаешь, однажды открыла немецкий на Дуолинго. Решила тебя удивить. Прошла урок и закрыла, это было невыносимо, прости. Зато могу спросить: wie heißt du[4]? И, возможно, даже понять ответ.

От изумления – Наира пыталась учить немецкий! Ради меня! Бросила, но это как раз фигня. Важно, что захотела! – Труп сразу вспомнил все, чего успел наслушаться в «Крепости», выбрал самое подходящее слово и сказал:

– Зашибись. Ich heisse Otto. Ты знала, что я по правде не Труп?

– Да уж догадываюсь, – улыбнулась Наира. – Вряд ли мама с папой так деточку назовут.

Труп хотел ей сказать, что удивительно получилось с этим мертвецким прозвищем – как будто и правда немножко умер, застрял в чужом городе, в стране, о которой, пока сюда не приехал, даже не слышал, а если и слышал, забыл; в тягучем отсутствии времени, без прежних возможностей, без работы и перспектив, то есть без иллюзий, будто есть какие-то перспективы, но при этом еще никогда не ощущал себя настолько живым. И еще много чего он хотел рассказать Наире, но даже не стал пытаться. Такое и на родном языке особо не объяснишь. Поэтому ограничился банальной констатацией факта:

– Так все странно. Такая странная жизнь.

* * *

К перрону тем временем подъехал поезд с двухэтажными вагонами. Из динамиков раздался механический женский голос; в полной тишине объявление прозвучало громко, как крик, но оба разобрали только одно слово «Каунас». То ли поезд оттуда прибыл, то ли туда отправляется, то ли все сразу; впрочем, какая разница. Соседний город сейчас казался такой же недоступной фантазией, как, к примеру, Сан-Паулу[5], Гель-Гью[6] или Магадан.

Из электрички никто не вышел. Механический женский голос снова заговорил, на этот раз Труп разобрал слово «минута»; ничего удивительного, по-немецки тоже примерно так. Из здания вокзала торопливо вышел кто-то в длинном пуховике с капюшоном, судя по очертаниям, женщина. Вскочила в ближайший вагон. Поезд еще немного постоял и медленно тронулся. Труп язвительно сказал ему вслед:

– Die Hütte voll[7]!

Наира невесело усмехнулась. Похоже, по интонации поняла.

– Знаешь, весной мне казалось, что без людей в городе только лучше, – призналась она. – Не то чтобы с тех пор я соскучилась по толпам. Но чем дальше, тем сильней ощущение, что так не должно быть. Должно быть не так.

Труп понял не все, но на «так не должно быть» яростно закивал. Подумал: «Знала бы ты, что у меня дома творится. Сестричкин бойфренд сходил, блин, на демонстрацию против карантинных мер. Их разгоняли ледяной водой со слезоточивым газом. В ноябре, на минуточку. Мирных, безоружных людей с плакатами. В ноябре! Но по-настоящему плохо на самом деле не это. Полиция во всем мире дерьмо. И правительства. Все одинаковые. Если перетасовать их, как карты, пересадить китайцев, к примеру, во Францию, наших в Россию, а тамошних в Австрию или Канаду, не изменится почти ничего. Это не то чтобы новость, давным-давно мне понятно. Гораздо хуже другое – что обычные люди, тихие обыватели, дай им волю, тех демонстрантов живьем на куски разорвали бы. Все не все, но подавляющее большинство. И ведь вроде совсем недавно были вполне нормальные. Люди как люди. А теперь – безмозглые злобные зомби. Только гораздо противней, страшней и скучней, чем в кино. Даже если карантин каким-то чудом закончится, они-то останутся. И память останется. Лично я ничего не забуду. Как среди них после этого жить, вот в чем вопрос».

Говорить все это вслух он не стал, не стоило даже пытаться. Не тот словарный запас. Но Наира мрачно кивнула и сказала: «Шайзе», – как будто и правда была телепатом. Хотя до сих пор вроде бы не была.

От неожиданности Труп рассмеялся. Кто бы сказал, что однажды его сделает бесконечно счастливым слово «дерьмо»!

– Так себе у нас пока апокалипсис, – вздохнула Наира. – Ладно, зато красиво. Особенно тут, на вокзале. Снег и пустые перроны. И этот фантастический мост!

– Хороший апокалипсис, – твердо сказал Труп. – Мы с тобой здесь. Пьем отличный кофе. И меняемся не… как это будет по-русски? Короче, не старым хлебом. А хорошей едой.

– Ой, да! – обрадовалась Наира. – Апокалипсис с эфиопским кофе, копченым угрем и банановым кексом! Ай да мы!

– Я очень рад, – Труп постарался вложить в эти три слова смыслы нескольких сотен разных, самых лучших на свете слов, добрую половину которых он даже по-немецки не знал, вообще не был уверен, что в человеческих языках они существуют. Слово, обозначающее счастье, не зависящее от обстоятельств, льющееся с неба, как дождь или свет. Слово, обозначающее надежду в мире, где ее не осталось. Слово, обозначающее близость, которая возникает между людьми, одновременно ощутившими, что кроме них на всем белом свете больше никого нет. Слово, обозначающее предчувствие чего-то абсолютно невозможного и одновременно неизбежного – здесь, сейчас, только для нас.

– Я нарочно позвал тебя на вокзал, – наконец сказал он. – Чтобы показать тебе свою жизнь. Моя жизнь сейчас вот такая. Очень красивая. Очень пустая. Без «завтра». Вообще без «когда». Очень счастливая. Фантастическая. Так не бывает. Но так уже есть.

– Я понимаю, – кивнула Наира. – У меня, наверное, тоже примерно такая. Но я об этом не знала, пока ты не объяснил… Смотри! Смотри же! Что это? Ты такое здесь когда-нибудь видел? Разве бывают такие поезда?

Поезд, приближавшийся к перрону, и правда выглядел удивительно. Белый, словно вылепленный из снега, сверкающий в свете фонарей паровоз, больше похожий на елочную игрушку, чем на настоящий локомотив – такие же белоснежные вагоны, заметно короче и выше обычных, с непривычно большими окнами, за которыми была темнота. Зато паровозный дым – зеленый, лиловый и розовый, как северное сияние на фотографиях, живьем-то ни Труп, ни Наира его не видели никогда. И его было слишком много для одного паровоза. Огромное разноцветное облако окутало весь вокзал.

Труп, конечно, схватился за камеру. Щелкал как попало, не разбираясь, не пытаясь построить нормальный кадр. В таких обстоятельствах не до шедевров, лишь бы осталось хоть какое-то свидетельство, документ. Хотя по предыдущему опыту он уже знал, что особой надежды на это нет.

Удивительный белый поезд пролетел мимо вокзала, не останавливаясь, даже не притормозив. Только когда последний вагон растворился в мутной от снега тьме, Труп осознал, что Наира ухватилась за него обеими руками, прижалась всем телом. То есть, если называть вещи своими именами, она его обняла! Это было чудо покруче, чем белый поезд. Будь его воля, он бы вечно так и сидел.

Но Наира, конечно, его отпустила. Спросила:

– Что это было вообще?

– Галлюцинация, – вздохнул Труп. И уточнил: – Моя.

Наира недоверчиво нахмурилась:

– Если твоя, почему я ее тоже видела? А, может быть, ты перепутал слова?

– Не перепутал. Смотри.

Он показал ей камеру. На экране просмотра последние девять снимков выглядели как темнота с тусклыми кляксами снега и яркими – света. Обычная зимняя темнота.

– Я видел белый поезд три раза, – сказал Труп. – Сейчас четыре… четвертый. Первый раз я не фотографировал. Так удивился, что не подумал про фото. Забыл. Но потом всегда фотографировал. Никогда не получалось. Как сейчас. Поэтому я говорю: «галлюцинация».

– Ничего себе! – восхищенно вздохнула Наира. – Ну и дела.

– Странное, – согласился Труп. – Но хорошее. Мне нравится белый поезд. И дым.

– Хорошее, – подтвердила Наира. – Я испугалась. Немножко… Вру, не немножко. Очень перепугалась. Но одновременно такое счастье! Такое острое счастье от этого поезда, что страх не считается. Счастье сильней.

Труп запутался в ее объяснениях, что там чего сильней, но по лицу Наиры понял, что все-таки счастье. И кивнул:

– Я тоже. Счастье. Сильное, да.

Вильнюс, февраль 2021 года, никогда

Артур, он же Пятрас (смерть – не причина забывать свое прежнее имя, особенно если почти сразу воскрес), сегодня ночует дома, в крошечной съемной студии возле вокзала; когда-то тут были трущобы, а теперь приятный и тихий, но пока, слава богу, не ставший модным и дорогим район.

В последнее время Артур редко спит дома, остается то у Даны, то в «Крепости», у него там есть раскладное кресло-кровать. Все-таки бар – его бывшая мастерская, в прошлой жизни, когда Пятрас был только Пятрасом, он очень любил там спать.

Но сегодня Артуру обязательно надо быть дома. Не потому, что у него там назначена встреча или появились дела. Просто надо, и все. Артур всегда знает, что ему надо делать вот конкретно сейчас. Ну или не знает, а чувствует. Какая разница. Главное – этому чувству-знанию доверять. А он доверяет. Артур (как и Пятрас) вообще человек доверчивый. И это его сильная сторона.

* * *

Дома у Артура даже как-то слишком уютно для холостяцкой квартиры; сложно сказать, почему. Здесь обычные светло-серые стены, темно-серые шторы, старая икеевская мебель – диван и забитые книгами стеллажи. Деревянные подоконники, скрипучие половицы, вместо люстры светильники в каждом углу. А на стенах невидимые картины. То есть картины, которые Пятрас помнит так ясно, что почти по-настоящему видит; с точки зрения стороннего наблюдателя, в доме нет никаких картин. Но именно они создают особую атмосферу, как и тихая музыка, которую невозможно услышать, как и шум реки за окном, за которым нет никакой реки.

* * *

У Артура три памяти. Слишком много для нормального человека, люди обычно с одной не справляются. Но Артуру три – в самый раз.

Первая память – Артура, мальчишки, который до пятнадцати лет просидел лицом в стену, а когда его беспокоили, страшно выл и рычал. И вдруг неожиданно выздоровел, хотя от него давным-давно отказались врачи. На самом деле, «выздоровел» – неудачное определение, просто некого стало лечить. Мальчишка сбежал оттуда, где родился по какой-то нелепой ошибке, и не хотел задерживаться ни на миг. Ему там (здесь) было невыносимо все, включая свет, запахи, звуки, мысли людей, их ощущения и общий раздерганный ритм. Особенно ритм, который сводил с ума, даже когда люди оставляли его в покое. Человеческий мир постоянно звенит и пульсирует – резко, грубо, фальшиво, не так, как надо, совершенно не так! От этого ритма невозможно избавиться, разве что умереть, но здешняя смерть мальчишке Артуру тоже не нравилась. Вместо нормального перехода в другое состояние сознания и материи – мучительная, можно сказать, святотатственная пародия на смерть. Умирать здешней смертью – все равно что проламывать слабым, мягким, страдающим телом стену там, где привык спокойно проходить через дверь.

Ладно, неважно. Факт, что мальчишка Артур нашел выход, поменялся местами с первым же встречным бесплотным духом, зачем-то стремившимся продолжить человеческое бытие. Избежав таким образом и невыносимой жизни, и пугающей смерти, он усвистал так далеко, что, будучи Пятрасом, даже вообразить невозможно, что это за дали и как там устроена разумная жизнь. Артур ушел, а его память осталась у Пятраса, и это скорей хорошо. Через нее, как через искривленное цветное стекло, интересно бывает посмотреть на знакомый, привычный, несовершенный, но красивый и совсем не мучительный (с точки зрения Пятраса) мир.

* * *

Вторая память – собственно Пятраса. Того, который когда-то родился в Вильнюсе у литовки и беларуса, в бедной даже по советским меркам семье, поступил в институт, стал инженером, десять лет тосковал без дела в НИИ, потом внезапно все бросил, пошел учиться на философский, встретил там Дану и навек ее полюбил. С Даной тогда не сложилось (совсем молодая была девчонка, ей слово «замуж» казалось синонимом слова «смерть»), с философией тоже не очень (дотянул до диплома, но так и не понял, как надо жить и зачем). Зато к сорока годам неожиданно стал художником; сам считал, что обычным ремесленником (таковым, по большому счету, и был), но оказался востребован, все вокруг говорили, что в его бесхитростных городских пейзажах есть какое-то необъяснимое волшебство. И еще много всякого было, в одном абзаце не перескажешь целую жизнь, тем более Пятраса, в которую, кроме всего перечисленного, поместились еще множество приключений, один почти подвиг (как у многих из его поколения, у телецентра, в девяносто первом году[8]), куча друзей, две жены, три профессии, хобби без счета, да чего только не было (может быть, ничего).

* * *

Третья память – тоже, в общем-то, Пятраса. Только другого, вернее, в других обстоятельствах (фантастических, как ему раньше казалось, совершенно нормальных – думает он сейчас). Сам-то Пятрас был тот же самый, веселый и несгибаемый, наивный умник, легкомысленный непоседа, всеобщий любимец и друг.

Он только после смерти понял (наконец-то по-настоящему вспомнил), что эти смутные воспоминания – не о когда-то приснившихся снах. Что у него была еще одна жизнь, ничуть не менее настоящая, чем та, из которой его вырвала смерть. Там (тогда, никогда) все было совершенно иначе. И вот там-то, кстати, он действительно был инженером, не бездельником поневоле, а настоящим – изобретательным, с золотыми руками и острым, очень точным умом. И Дана там тоже была. Ух какая была там Дана! Штатная ведьма при городском управлении; это не шутка, в том варианте реальности «ведьма» – профессия, сравнительно новая, возникла примерно в начале XX века; то есть тогда у ведьм появился официальный статус, дипломы и должности, а так-то они, конечно, были всегда. Но главное даже не это, а то, что ведьма по имени Дана была в инженера Пятраса по уши влюблена. Пятрас, наверное, только поэтому и сумел переупрямить естественный ход вещей и вернуться к живым в теле первого попавшегося мальчишки. Невозможно было расстаться с Даной после того, как вспомнил, что она тоже любит его.

* * *

Ночью (на самом деле, под утро, летом в это время уже светает, а в феврале, конечно, еще темно), Артур, который отлично устроился под одеялом с «Пересадочной станцией» Саймака, внезапно встает, открывает окно и торжествующе улыбается: все правильно я почувствовал, вон как тепло.

Одеваться и выходить неохота, как ни кощунственно это звучит. Чудеса чудесами, а в начале пятого мало кто из-под теплого одеяла им навстречу радостно побежит. Но Артур поспешно натягивает домашние тренировочные штаны, надевает пуховик прямо на застиранную футболку, в которой обычно спит. И пулей выскакивает из дома, каждая минута сейчас дорога. Когда за окном город становится незнакомым, то есть очень даже знакомым, но не таким, как всегда, Артуру обязательно надо быть на улице, чтобы… Чтобы – что? Он не знает, но все-таки знает: чтобы на улице хоть кто-нибудь был. Артур это понял сразу, когда впервые увидел город, который Пятрас всю жизнь считал просто сном. Там безлюдно, потому что – теперь Артур это помнит – мы оттуда ушли. Думали, город исчезнет, его не станет, и нас вместе с ним. А он есть! – Артур смеется от радости, пока бежит по лестнице вниз, перескакивая через две ступеньки сразу. А иногда через три.

«Наш город совсем как я. Умер, но не очень-то он и умер, – думает Артур, ускоряя шаг. – Он есть. А что безлюдный – так не совсем же безлюдный, пока я гуляю здесь».

«По ночам все города пустые, – думает Артур, на ходу расстегивая пуховик, все-таки ночь очень теплая, здесь всегда гораздо теплей. – Так что нормально, считается. Он по-настоящему есть».

Артуру хочется целоваться с деревьями, гладить стены домов, заглядывать в каждый бар. Но вместо этого он идет все быстрее, его разбирает азарт. Каждый раз, попадая в этот пустынный город, он загадывает: «Если я успею дойти до „Исландии“, мир, в котором есть этот город, будет спасен, все наладится, все вернется, мы вернемся и тут еще поживем». Ужасно глупо, Артур это сам понимает, но в обмен на восторг победителя, который его каждый раз охватывает на пороге «Исландии», он согласен побыть дураком.

«Исландия» – это бар, где собиралась вся их компания. Пока была нормальная жизнь, раз в неделю, а под конец – почти каждый день. Бар стоит на углу Майронё и Ясной, от нынешней квартиры Артура обычным шагом туда идти как минимум полчаса. Но бегом, конечно, гораздо быстрее. Артур всегда успевает добежать до «Исландии», он уже успел столько раз, что если бы подобные договоры с собой работали, спас бы добрую сотню волшебных миров. («Договоры еще как работают, – требует записать Артур. – Просто медленно. Не все сразу. Но однажды я прибегу в „Исландию“, а там все наши сидят как ни в чем не бывало. Или хотя бы только Дана и Мирка. Или Аньов».)

Добежав до «Исландии», Артур толкает тяжелую дверь, невольно жмурится от яркого света и говорит по-исландски, как здесь всегда было принято: «Блешуд[9]!» Подходит к плите, где стоит кастрюля с вечно горячим глинтвейном, от настоящего он отличается тем, что вино слегка разбавлено грушевым соком и не заканчивается никогда. Артур наливает полную кружку и падает в кресло. Как же здесь хорошо! «Конечно, – думает он, – наша „Крепость“ – лучший бар в мире. Но „Исландия“ тоже лучший бар в мире. Просто в другом».

Допив глинтвейн, Артур закрывает глаза. Все-таки он ужасно устал, а кресло ничем не хуже дивана. Было бы здорово поспать в «Исландии», интересно, какой здесь приснится сон. Но еще не успев задремать, Пятрас (Артур) ощущает, как откуда-то из самой его глубины, из настоящего вечного сердца, которое осталось у него после смерти и никуда не делось потом, медленно поднимается и целиком его заполняет Большая Тоска. Так Артур называет острое чувство потери, приходящее всякий раз, когда кресло в баре «Исландия» становится мокрой от снега самодельной скамейкой между двух берез у подножья холма.

Артур неохотно открывает глаза, поднимается, прикидывает, сколько отсюда до дома. Минут двадцать как минимум, да и то если быстро бежать. «Так себе удовольствие для человека без шапки», – мрачно думает он и достает телефон.

К счастью, Артур не умеет долго быть мрачным. Этим талантом он обделен. Поэтому шесть минут спустя таксисту достается усталый, продрогший, но улыбающийся до малиновых от мороза ушей пассажир.

«Хорошо пацан сходил на свидание», – заключает водитель.

Он совершенно прав.

(Артур о своих прогулках по знакомому незнакомому городу и одиноких вечеринках в «Исландии» никогда никому не рассказывает, даже Дане, хотя ему очень хочется. Он откуда-то знает, что об этом пока нельзя говорить. Эта реальность настолько хрупкая, зыбкая, невозможная, что одним недостаточно точным словом, любым малейшим сомнением можно ей повредить.)

* * *

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что автор книги – бездельник, сидит в кофейне, пока я тут о нем в поте лица пишу.

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что вот прямо сейчас (и всякий раз, оказавшись в одной из наших виленских кофеен) автор внутренне плачет от счастья (а внешне не плачет, потому что этого слишком мало, ну и вообще в общественном месте рыдать ни к чему).

Может показаться, что «счастье» – преувеличение, когда речь идет о такой ерунде, как кофейни, стаканы из цветного картона, сахар в фирменных упаковках с надписью: «Ты меня действительно хочешь?» (Автор не знает, ему некем хотеть сраный сахар, или его не хотеть, потому что он весь целиком тайно плачет от счастья и благодарности, сахар, пассивно-агрессивная ты зараза, отстань от меня.)

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Что автор уже пять минут (и всегда) пребывает на летней веранде кофейни с черепом, полным кофе, сигаретой и дордже в руках, вечно плачет (не плачет) от счастья, потому что всякий раз, поставив на стол стакан, ясно видит (чувствует, знает), что сейчас свершается невозможное. Этой кофейни (любой из наших кофеен) здесь быть не может. И всего остального, включая автора книги, наш город, меня и многих из вас.

Лейн, лето 1-го года Этера

Анн Хари (Миша, фальшивый Танатос, невзаправдашний Казимир) идет по одной из центральных улиц города Лейна, крепко зажмурив глаза. Иногда он их открывает – буквально на миг, чтобы посмотреть на дорогу, не выйти на проезжую часть, не споткнуться, не врезаться в стену, прохожего или столб. «Это смешная игра, – так он себе объясняет свое поведение. – Это просто смешная игра».

У Анн Хари от природы рациональный прагматический ум, для работы это даже полезно, он отчасти поэтому стал одним из самых успешных Ловцов. Но в остальных ситуациях следует держать наготове простые понятные объяснения, чтобы ум успокоился и жить не особо мешал. «Смешная игра» подходит, потому что рациональный прагматик Анн Хари – уроженец Грас-Кана и житель Лейна, здесь считается совершенно нормальным, что взрослым время от времени хочется (необходимо) играть.

Когда Анн Хари на миг открывает глаза, окружающий мир, летний солнечный город вспыхивает ярким изумрудно-зеленым пламенем, светом (не пламенем и не светом, но это похоже на пламя и свет). Анн Хари точно не знает, но заранее совершенно уверен, что это просто оптический эффект[10], наверняка уже триста раз описанный физиками, или кто там изучает подобные штуки. «Возможно, о нем писали в популярных журналах или даже в школьных учебниках, всего не упомнишь, слишком давно учился, мне вообще, – внезапно вспоминает Анн Хари, – уже много лет. В ТХ-19 давным-давно бы помер от старости. Но я не в ТХ-19. И в последнее время снова, как в детстве, много читаю. Такой молодец».

Этот эффект зеленого света – не света, изумрудного пламени, или как его еще описать, не мешает Анн Хари внимательно смотреть на дорогу, когда он открывает глаза. Так что он уже довольно много прошел, зажмурившись, от кофейни «Мы сами» до Громкой улицы и ни разу ни с кем не столкнулся, не споткнулся, не врезался в столб. Он идет, ускоряет шаг и вдруг останавливается так внезапно, как будто все-таки врезался, хотя путь свободен, перед ним на дороге нет ничего.

«А откуда я, собственно, это знаю? – спрашивает себя Анн Хари. – Что если ходить, зажмурившись, открывая глаза, увидишь зеленый сияющий мир? Мы же вроде бы в детстве так не играли. Или играли? Но мне почему-то упорно кажется, что кто-то меня уже взрослого научил. То ли препод, то ли начальник; короче, «старший по званию». Нет, ну точно не преподаватель, в универе нам было не до того… ШиКоНах?»

Он достает телефон из кармана, нажимает на кнопки, ждет, наконец говорит:

– Слушай, это же ты меня ходить, зажмурившись, научил? Как – зачем? Сам попробуй. Просто закрываешь глаза и идешь, а иногда буквально на секунду их открываешь, чтобы посмотреть под ноги и что впереди. И весь мир на эту секунду вокруг становится сияющим, ярко-зеленым. Очень красиво… Да, я уже понял, что не ты.

«Интересно, а кто тогда это был? – думает Миша (Анн Хари), убрав телефон в карман. – Или все-таки мы так в детстве играли? А может быть, папа мне показал? Да, на него похоже. Он же со мной, когда я уже вырос и приезжал на каникулы, вечно в какие-то детские игры играл. Сам смеялся: „А что еще с тобой делать? Я не знаю! Прости, я неопытный. У меня еще никогда не было взрослых сыновей“».

Это очень похоже на правду, а все-таки что-то не сходится. Анн Хари не помнит, но чувствует: на самом деле было не так. Он говорит себе (думает, вслух сказать не рискнул бы): «Ладно, проехали, если не папа, значит, играли в школе. Или я сам такой способ развлекаться придумал. Давным-давно, а вспомнил только сейчас».

Он идет дальше, теперь неохотно, преодолевая ему самому непонятное сопротивление. Наконец опять закрывает глаза. Через десять шагов открывает. Окружающий мир снова вспыхивает зеленым. Это просто такая смешная игра.

* * *

Анн Хари (не Миша, он в Лейне) едет в Белом трамвае, ему выходить на конечной, аж в Козни, нескоро еще. Но он вдруг внезапно выскакивает на остановке «Улица Дальних Странствий», она так называется, потому что рядом железнодорожный вокзал.

«Вот же…» – начинает думать Анн Хари, провожая растерянным взглядом отъезжающий от остановки трамвай, но даже мысленно умолкает, не зная, каким эпитетом себя припечатать за эту дурь. Слишком широкий выбор, когда знаешь пару десятков потусторонних, то есть отлично приспособленных для ругани языков.

С другой стороны, чего тут ругаться. Подумаешь, по давно забытой привычке выскочил из трамвая возле вокзала, как в старые времена, когда почти все свободное время проводил в поездах. Лет десять так развлекался. Приходил на вокзал, покупал билеты, сразу туда и обратно, буквально на первый попавшийся поезд, почти все равно куда, лишь бы место в отдельном купе, и ехать как минимум до завтрашнего утра, лучше – дольше, потому что города, даже самые распрекрасные, его тогда не особо интересовали, ему были нужны поезда. Любил их очень. Особенно самое начало поездки, когда в последний момент успеваешь вскочить в вагон, вдыхаешь ни с чем не сравнимый запах разогретой кожи, металла, кофе, моющих средств и хорошего табака, находишь свое купе, первым делом открываешь окно, садишься и, не успев посмотреть на часы и подумать: «Поехали!» – ощущаешь мягкий толчок. Иногда в этот миг почти удается поверить, что впереди – не просто поездка, а настоящее приключение, и что с тобой будет дальше, не знает никто.

«Теперь-то ясно, – думает Миша (Анн Хари), пока зачем-то идет к вокзалу, – почему меня так завораживали поезда. И в конце каждой поездки приходило короткое, но очень горькое разочарование, словно и правда рассчитывал на путешествие с приключениями. А всех приключений – тьма и огни за окном, крепкий чай с лимонным печеньем, специальные газеты для пассажиров и сухое вино. В конце концов надоело так развлекаться. Ну их к чертям собачьим, эти наши прекрасные, беспредельно комфортные, строго следующие по расписанию поезда».

«Теперь-то ясно, – думает Миша (Анн Хари), застыв у билетной кассы, – о чем я пытался вспомнить в этих разъездах. Или даже не вспомнить, а пережить еще раз. Довольно глупо, но, когда сам не знаешь, чего тебе надо, нормально идти туда, куда тянет магнитом. И неизвестно чего невозможного от этого ждать».

«Теперь-то ясно, – думает Миша (Анн Хари), выходя на перрон (все-таки без билета, у него сила воли и трезвая голова), – что поезда не помогут. Хоть еще триста лет катайся, не вспомнишь так ни черта. С другой стороны, а что я теряю? Ну, лишний раз на поезде покатаюсь. Чем плохо. Я же люблю поезда».

«Теперь-то ясно, – думает Миша (Анн Хари), провожая взглядом медленно отъезжающий от перрона экспресс до Хай-Шали, – что это так себе аргумент – „ничего не теряю“. Мне бы приобрести».

«Теперь-то ясно, – думает Миша (Анн Хари), пока идет от вокзала к остановке трамвая, Белый уже скоро приедет, он ходит примерно раз в полчаса, – что когда не только вслух выговорить не можешь: „Я сяду в поезд и там все вспомню“, – а даже от мыслей об этом кружится голова, шансы на успех примерно как воскресить покойника. Но прямо сейчас мне и без успехов отлично живется. Особенно если валяться в саду ШиКоНаха, пить грайти и книжки читать».

* * *

Миша (Анн Хари, он по-прежнему дома в Лейне, к нам в ТХ-19 его сейчас никакими сокровищами не заманить) лежит в гамаке в саду Ший Корай Аранаха. Как в самом начале второй весны сюда заявился, так до сих пор и гостит. Время от времени неуверенно думает, что все-таки надо подыскать себе дом по соседству, чтобы ШиКоНах от него отдохнул, но тут же на что-нибудь отвлекается. Дел по хозяйству уж больно много: то кофе сварить, то съездить в центр за конфетами из лавки Шаури Гри, то сходить в ближайшую рощу за хворостом для ночного костра, то выпить с другом, выслушать пару десятков его историй и самому что-нибудь рассказать. И это мы еще не вспомнили о гамаке, в котором обязательно надо ежедневно качаться. И о книжках, которые необходимо читать.

Иными словами, у Анн Хари сейчас лучший отпуск в жизни. Длил бы его и длил (вот и длит). А что касается хозяина дома, тот, прямо скажем, не особо страдает. Не рвется от него отдыхать.

В руках у Анн Хари книга; то есть не книга, а просто стопка печатных страниц. Читать распечатку не особо удобно, тем более в гамаке. Но гораздо хуже другое – стоит взять в руки разрозненные листы, сразу кажется, что это не развлечение, а работа. Будто ты получил для внесения правок только что сделанный перевод, и заранее ясно, что влип как минимум на декаду, а то и на две, и на три. Потому что обычно приходится не просто править, а переписывать заново целые большие куски: переводчики часто не знают контекста и не чувствуют интонацию, важней которой разве что только ритм, а его передать вообще практически невозможно, из-за этого текст неизбежно теряет какую-то часть потаенного смысла, ради которого, собственно, ты книгу сюда притащил. Нет безнадежней затеи, чем книги из потусторонней реальности переводить! «Зачем я за это взялся? Как меня, разумного человека, угораздило вляпаться в этот невыносимый абсурдный процесс?» – примерно такие вопросы каждый раз задаешь сам себе (больше некому) в процессе вычитки перевода. Удовлетворительных ответов на них, разумеется, нет. А потом тебе будут круглосуточно звонить из издательства, вежливо благодарить за неоценимую помощь и робко спрашивать, нельзя ли половину правок убрать. И все, что ты можешь сделать, это страшно ругаться на всех потусторонних языках, какие тебя угораздило выучить. В надежде, что твой собеседник их тоже когда-то пакетом взял.

Но, кстати, этот перевод Анн Хари править совершенно не хочется. Потому что, во-первых, книга – не его добыча, и ответственность не его. А во-вторых, просто сразу чувствуется, что придраться тут не к чему, хотя он в глаза не видел оригинал. Отличный все-таки переводчик Шала Хан! Почти все Ловцы в тех редких случаях, когда сами берутся за перевод, делают его гораздо лучше, чем издательские сотрудники. Жалко, что им («Нам! – напоминает себе Анн Хари. – Я пока не ушел из профессии!») обычно не до того. Но Шала Хан даже на общем фоне – великий мастер. Читая его перевод, просто забываешь, что это не оригинал.

Анн Хари только потому и взялся читать эту книгу, что ее перевел Шала Хан. И еще потому, что Ший Корай Аранах не то чтобы посоветовал, просто с таким лицом эти распечатки читал, что стало завидно. «Ну, он, зараза, на то и рассчитывал! – веселится Анн Хари. – Хорошо меня изучил. Чтобы я заинтересовался новой книгой из ТХ-19, ее не расхваливать надо, а просто увлеченно читать, с затуманенным взором отвечая на все заманчивые предложения: „Прости, пожалуйста, давай, если можно, не прямо сейчас“».

Короче, Анн Хари лежит в гамаке, с трудом удерживая тяжелую стопку бумаги, которую даже на стол не положишь, где стол, а где его гамак, и читает рукопись (по-русски это так называется, хотя мы уже довольно давно от руки не пишем, а в Лейне существуют свои названия для каждой стадии подготовки текста к изданию, но наше универсальное «рукопись» тут по смыслу ближе всего). Поэтому будем считать, что он читает именно рукопись новой книги из ТХ-19, благо Ший Корай Аранах, накануне не желавший с ней расставаться, ушел на весь день по каким-то делам.

Например, ты Орфей и, обуянный той разновидностью счастливого легкомыслия, которое называют «гордыней», спускаешься в ад за своей Эвридикой, заранее закупившись сладкими винами для вечеринки и пригласив друзей. Но, когда ты спускаешься в ад, выясняется, что одно из неотъемлемых свойств ада заключается в том, что Эвридики никогда не было. Ну или была, но такая дура, что не хочет идти с тобой; или даже, ладно, хочет, да некуда, потому что другое неотъемлемое свойство ада заключается в том, что ты не просто не в курсе, в какой стороне тут выход, ты вообще больше не знаешь, что бывает какой-то выход, какая-то дорога назад (и само «назад» – что это? где это? только дураки верят в «назад»).

Словом, теперь ты в аду, ты адский житель, с Эвридикой или нет, не имеет значения, потому что, слушай, какая разница, есть ли у тебя какая-то Эвридика, когда ты адский житель, твое тело – кипящий котел, ты в нем варишься без перерыва, и это только кажется, будто можно привыкнуть. Нельзя к такому привыкнуть. Нет.

Но ты не просто хрен с горы, ты Орфей, ты певец, не петь ты не можешь, да и не хочешь – какой смысл не петь? Только потому, что ты теперь адский житель? Да хрен вам. Ад отдельно, а петь – отдельно. Не коррелирует, нет.

Ты в аду, ты Орфей, ты поешь, да так, что чертям становится – нет, не тошно. Ровно наоборот. Поэтому в перерывах между адскими муками по расписанию (или не в перерывах, а прямо посреди адских мук) черти таскают тебе контрабандные партитуры новых модных райских баллад, а ты их, конечно, разучиваешь, потому что – ну, ты же Орфей, тебе надо, ты не согласен не петь.

Короче, ты в аду, ты Орфей, ты поешь с каждым днем все круче и круче (если у тебя каждый день репетиции, технически невозможно все лучше и лучше не петь) и однажды доводишь чертей до ручки, они теперь орфеезависимы, им всегда твоих песен надо, ты только пой, просят черти, не умолкай, пожалуйста. Мы условия обеспечим. Что сделать, чтобы ты не прекращал петь?

Ну и тогда ты, конечно, выкатываешь им райдер, всего из трех пунктов, не надо сразу сильно наглеть. Во-первых, чтобы привели зал, где ты выступаешь, в состояние – ладно, не рая, мы тут в аду реалисты, какой может быть рай, но хотя бы аккуратненького чистилища. Пусть ремонтируют и убирают, а ты проследишь. Во-вторых, чтобы выпустили из ада для начала тысяч сто Эвридик. Будет ли среди них та самая, значения не имеет. Тебе не для себя, а просто так, из принципа надо, чтобы хоть какие-нибудь Эвридики из ада начали выходить. А в-третьих, чтобы на адском котле, в котором ты круглосуточно вечно варишься, написали большими буквами «fuck», – не то чтобы вариться от этого становится легче, просто с «факом» гораздо смешней.

Миша (Анн Хари, но он так зачитался книгой из ТХ-19, что сейчас вполне уместно назвать его Мишей) переворачивает страницу, точнее, перекладывает ее вниз стопки, говорю же, в гамаке ужасно неудобно читать. Какое-то время он лежит, глядя в небо, не зеркальное, он сейчас на окраине Козни, здесь небо обычное, бирюзовое, по нему плывут облака, целых два: большое бесформенное и маленькое, похожее на кита.

«Надо же, – думает Миша (Анн Хари), – ШиКоНах сказал, книга новая, раньше не издавалась, Шала Хан еще будет редактировать перевод. А я готов спорить, что ее уже однажды читал. Фрагмент про Орфея – точно. Только не помню где, при каких обстоятельствах и когда. Но скорее давно, чем недавно. Или просто во сне? Это бы все объяснило. Интересно, во сне вообще можно читать?»

Лейн, лето 1-го года Этера

– Интересно, а во сне вообще можно читать? – спросил Анн Хари.

– Понятия не имею, – сказал ШиКоНах. – Сам такого не помню. И от других не слышал. Но люди и не обязаны приносить мне отчеты о своих сновидениях. О снах вообще редко и мало с кем говорят.

– А ученые?..

– А ученые признаются, что о снах пока почти ничего не знают. Это одна из самых малоизученных областей нашей жизни. Потому что сны – дело тонкое. Хрупкое. Их редко удается запоминать. Хрен их исследуешь. Да и не факт, что надо.

– Странная постановка вопроса, – вздохнул Анн Хари. – Как по мне, надо стараться узнать побольше обо всем, что вообще в мире есть.

– Да уж не помешало бы! – подхватил Ший Корай Аранах. – Просто кое-что из того, что есть в мире, имеет другое мнение на этот счет. А почему ты спрашиваешь? Тебе что, приснилась какая-то книга?

– Книга-то есть наяву. Та, которую Шала Хан перевел и принес тебе распечатку. Мне почему-то кажется, я ее раньше читал.

– Так вполне возможно, читал. Просто не здесь, а в ТХ-19. Может быть, она новинка только для нас?

– Это вряд ли. Перевод, он сказал тебе, с русского. А я, ты знаешь, не по славянским. У меня от них раньше портилось настроение. А с тех пор, как оно перестало, я в ТХ-19 ни разу не побывал.

– Да, тем более эта книга в ТХ-19 не издавалась же, – вспомнил Ший Корай Аранах. – Если я правильно понял, тамошний друг Шала Хана нашел ее в интернете. Кажется, было так.

– Ладно, – решил Анн Хари, – черт с ней. «Возможно, приснилось» – вполне разумная версия. Все объясняет. Без гарантий, зато можно не маяться. Не пытаться еще и это мучительно вспоминать.

– Не драматизируй, – строго сказал ШиКоНах. – Почему сразу «маяться» и «мучительно»? И без мучений когда-нибудь вспомнишь все, что забыл. А пока и так хорошо.

Анн Хари подскочил как ужаленный.

– Что ты сейчас сказал?!

– Что и так хорошо.

– Перед этим!

ШиКоНах удивленно моргнул. Потер кулаками виски. Встал со стула, прошел к окну, уселся на подоконник. Наконец с облегчением выдохнул:

– Ай да я! Сказал, что ты все когда-нибудь вспомнишь, и сам не заметил. А раньше, сколько ты ни просил попробовать, я даже про себя сформулировать толком не мог.

– Ты как вообще себя чувствуешь? – спохватился Анн Хари.

– Сам видишь, нормально. Даже голова не кружится. Как будто ничего из ряда вон выходящего не случилось. Ну, получается, действительно ничего. Просто сказал, как все будет. Когда-нибудь. Извини, я не знаю когда.

– Но как же так? Раньше не мог, а теперь само получилось?

– Так бывает, – улыбнулся ШиКоНах. – Наши судьбы, знаешь, порой меняются. Не радикально – бабах! – а почти незаметно для обладателя и тем более тех, кто смотрит со стороны. Кажется, все осталось как было, но предначертанное с невозможным уже поменялись местами, а неизбежное само сочинило целых три способа его избежать. Твоя судьба тоже могла измениться, чем она хуже других. Теоретически, вполне обычное дело. Но на практике – ну ни хрена себе, а!

– Я сегодня днем возвращался домой из центра, – сказал Анн Хари. – Сел в Белый трамвай. Но вдруг зачем-то выскочил на Дальних Странствий и пошел на вокзал. Сам не понял, как так получилось – раз, и я уже там. Стоял на перроне, вспоминал, как раньше меня поезда завораживали. Все время куда-нибудь уезжал. Теперь-то понятно, на что я тогда рассчитывал, хотя сам об этом не знал. Бессмысленная, конечно, затея, глупо надеяться, что мой поезд-бред однажды приедет на наш вокзал. Но все равно искушение было огромное. Очень хотел плюнуть на все, купить билет и поехать черт знает куда. Хорошо, что ты своим садом приворожил меня крепче, чем поезда!

– Да, – согласился Ший Корай Аранах, – это я молодец. Хотя пальцем о палец для ворожбы не ударил. Мне было надо, чтобы ты приворожился как-нибудь сам.

«Вот же зараза», – привычно подумал Анн Хари. Но вслух говорить не стал. ШиКоНах давно уже в курсе, что он – зараза. И очень этому рад.

– Так вот, – продолжил Анн Хари, – еще сегодня днем на вокзале я не то что сказать словами: «Я все однажды обязательно вспомню», – а даже подумать об этом внятно не мог. Сегодня! Часа четыре примерно назад. То есть, получается, моя судьба изменилась не когда-то, а вот прямо сейчас, когда я для этого ничего специально не делал. В гамаке валялся, книжку читал. А судьба – бабах! – изменилась. Без моих усилий, сама.

– Так бывает, – повторил ШиКоНах. – Да слушай, вообще все бывает! Это я тебе как старый, видавший виды адрэле говорю. А как частное лицо я все это время от восторга и изумления внутренне очень громко ору.

Вильнюс, февраль 2021 года

Оказавшись в своей квартире, Тим (это он в Лейне Та Ола, а тут – сразу же снова Тим) первым делом включил зеленую лампу, очень ее любил. Кто-то когда-то в «Крепости» – Дана? Артур? Юрате? – сказал ему, что зеленый свет спасает зимой от депрессии. О существовании депрессии Тим знал только теоретически, в университете на спецкурсе учил. Но ТХ-19 – непростая реальность, в смысле, и без всякой депрессии за настроением глаз да глаз, чуть зазевался, оно упало, как здесь говорят, ниже плинтуса, сиди потом как дурак, поднимай его специальными упражнениями или просто сбегай домой. Поэтому после того разговора он купил зеленую лампочку, вкрутил в гостиной, и ему ужасно понравилось. Какое может быть «ниже плинтуса», когда дом превратился в подводный мир.

Тим (Та Ола) ненадолго вернулся в Вильнюс, внезапно осознав, что не был тут с осени, а уже заканчивается здешний февраль. На самом деле, не ужас-ужас – всего три месяца с хвостиком, тринадцать с половиной декад. Но эта квартира не любит подолгу без него пустовать.

– Извини, что давно не заглядывал, – вслух сказал Тим, открывая все окна, черт с ним, с морозом, дому срочно нужен сквозняк. – Что-то я совсем заработался. Забыл про время. Но не про тебя.

Слышали бы его сейчас друзья и коллеги из Лейна, удивились бы – во дает! В ТХ-19 говорит с жилым помещением, как фермер со своим огородом. Интересно, какого ответа он ждет?

Тим и сам удивился бы, если бы узнал, что кто-то так делает. То есть раньше он удивился бы, а теперь-то, конечно, нет. Он привык разговаривать с домом, и дом всегда ему отвечает. Беспричинная радость, которая сейчас его охватила, это и есть ответ.

Эта квартира в потусторонней реальности – его первый собственный дом. В Лейне Та Ола до сих пор живет у родителей. Дом большой, у него там две комнаты с ванной, можно заходить к себе с улицы и годами ни с кем не видеться (но он-то как раз с удовольствием видится, они с родителями друзья). И дело не в том, что Та Ола еще очень молод (тем более что не очень, он просто выглядит так). Многие Ловцы, пока не выйдут в отставку, живут с родными, или в отелях, или вообще у друзей. Собственный дом для Ловца – скорей исключение: уходить из Лейна в другие реальности легче, когда у тебя нет якорей. Впрочем, Та Ола (Тим) о трудностях перехода не беспокоится, даже не может представить, что ему – и вдруг не захочется больше работать, он азартный Ловец. Просто ему вообще не до этого. Всегда находятся темы поинтересней и дела поважней.

Квартиру в ТХ-19 Тим купил, можно сказать, случайно, после скандала в гостинице, где он за работой курил прямо в номере, а защиту от посторонних поставить забыл. Сам дурак, но все к лучшему. Оказалось, купить квартиру ненамного сложнее, чем ее же арендовать (а местных денег не жалко, их в любом издательстве Лейна можно по льготному курсу хоть целый чемодан наменять). И наконец-то больше не надо таскать за собой компьютер. Вообще ничего не придется таскать!

Тим тогда выбрал Вильнюс, потому что питал к нему слабость с тех пор, как побывал тут на практике, а потом здесь же делал диплом. Сколько потом ни колесил по ТХ-19, везде ему было не так и не то. Короче, Тим решил, что его квартира должна быть в Вильнюсе, купил практически первую попавшуюся, лишь бы в центре и просторный балкон. Думал, что просто обзавелся удобным рабочим местом, и вдруг неожиданно понял, что такое собственный дом. Обнаружил, что жилое пространство даже в ТХ-19 – живое, как лес, виноградник, пруд или сад. С ним нужно договориться, завязать отношения, понравиться, очаровать. Дом, если ты с ним поладишь, будет давать тебе радость и силу такого особого свойства, что больше, пожалуй, нигде не возьмешь. У Тима с квартирой все отлично сложилось – сразу, без особых усилий, как бы само. Тем сильнее он дорожит их добрыми отношениями. Ловцы книг из Лейна высоко ценят то, что им досталось легко.

– Смотри, я с подарками, – громко, вслух сказал Тим. – Свеча со степными травами, сейчас мы ее зажжем. И плед из Шаль-Унавана, мне сестра привезла. Вообще-то, по правилам техники безопасности, наши вещи здесь оставлять нельзя. Но я как раз учусь забивать на правила. Полезный навык. Давно пора.

Дом был доволен, это Тим ощущал так же ясно, как морозный ветер, ворвавшийся в открытые окна, и тепло от электрических батарей. Когда дом рад, его радость передается хозяину. Застилаешь диван новым пледом и чуть не плачешь от счастья, хотя, вообще-то, вполне равнодушен к красоте интерьера и терпеть не можешь хозяйственную суету.

Разобравшись с диваном и пледом, Тим обнаружил, что на пороге стоит сосед. В пуховике с капюшоном, до носа обмотанный шарфом, явно только что с мороза пришел. И улыбается так, что аж светится. Понятно, что внутренним, метафорическим светом, но Тим все равно невольно зажмурился, словно ему в лицо направили яркий фонарь.

– Привет, – сказал сосед (Тим даже про себя никогда не называл его Трупом, смешное прозвище, всем оно нравится, но, когда ты адрэле, со словами лучше быть осторожным, чтобы никого ненароком не зашибить).

– Какое у тебя все зеленое! – тараторил сосед, явно довольный возможностью наконец-то поговорить по-немецки. – Я уже и забыл. Прости, что вломился среди ночи без приглашения. Но дверь была нараспашку. Я глазам не поверил. Тебя же с осени дома не было. И вдруг объявился. Ура!

– Я проветривал, – объяснил Тим. – Открыл все окна и двери. Хотел к тебе постучаться, но подумал, лучше завтра, вдруг ты уже спишь. А ты сам пришел. Это мне повезло! Я страшно соскучился. Как там наша «Крепость»? Стоит?

– Еще как стоит. Я как раз оттуда. Ушел последним, вместе с Даной. Так хорошо мы с ней говорили, что я почему-то почти все понимал. Проводил ее до самого дома, так замерз, что назад натурально бежал. И смотри, что нашел по дороге!

– На что смотреть? Что ты нашел?

– Картину. Крутую. В сугробе. Чудом заметил, так ее замело. Не понимаю, как такая картина оказалась на улице. Может, художник ее потерял по пьянке? Или тот, кто купил? Неважно, теперь моя, не отдам. Стоит в подъезде. Пошли, покажу.

Вышли в подъезд. Тим уставился на картину. На холсте разноцветные прозрачные тени, кажется, что движутся и дрожат. Тим вообще-то до сих пор не интересовался картинами, даже в знаменитом Эль-Ютоканском музее ни разу не побывал. Говорил зазывавшим его туда друзьям: «Всего на свете увидеть и полюбить не успеешь. А даже если успеешь, то не прямо сейчас». Но, чтобы оценить находку соседа, не надо было разбираться в искусстве. Достаточно уметь отличать чудеса от всего остального. А чудом эта картина была бы и в Лейне. И в Эль-Ютокане она бы, наверное, тоже чудом была.

– Ну ни хрена себе! – наконец сказал Тим. Почему-то по-русски. Видимо, от избытка сложных и сильных чувств.

Но сосед его, естественно, понял. С подобных выражений для него когда-то и началось изучение языка.

– Да не то слово, – согласился он. – Не могу представить, как такая картина оказалась на улице. Прямо в сугробе! Под дверью кафе, которое с прошлой весны не работает. Коллекционера, что ли, ограбили? Или частную галерею? Или аж целый музей? А потом выбросили, потому что увидели на углу полицейских? Или спрятали, чтобы позже забрать? Надо будет почитать новости. Вдруг этот шедевр уже с собаками ищут? Но я все равно не собираюсь его отдавать.

– Я бы тоже не отдал, – кивнул Тим. – Обойдутся. Сами дураки, раз до сих пор не нашли.

– Пошли ко мне, – предложил сосед. – Обмоем мою находку. И у меня же в кои-то веки забит холодильник! Есть чем тебя накормить.

– Накормить – это тема! – обрадовался Тим. – У меня дома как раз шаром покати. Никак не привыкну, что по ночам больше ничего не работает. Это только к хорошему легко привыкать.

– Да ну гадство вообще, – скривился сосед. – Все поломали, придурки. А ведь нормально же было. Не идеальный, но вполне пригодный для жизни мир.

* * *

– У меня от этих пустых улиц, респираторов, повсеместных бутылей с санитайзером, патрулей на выездах из городов такое странное ощущение, что началась война, – говорил сосед, вскрывая упаковки с нарезками и раскладывая по тарелкам форель, салями и сыр. – Просто нового типа. Война правительств всех стран с населением. Тихая, без стрельбы. Но все равно на уничтожение. Возможно, не тела, а только души. И если так, то живых почти не осталось. Причем здесь-то еще как раз ничего. У литовцев всюду леса, плюс опыт сопротивления, так что ходят в гости к деревенской родне партизанскими тропами, и почти в каждом баре для своих есть какой-нибудь тайный подвал. А из дома такие новости, что проще решить – я с ума сошел, читаю не то, что написано, слышу не то, что мне говорят. И я даже, знаешь, согласен, чтобы так было. Но не с моим счастьем. С ума здесь явно сошел не я.

Тиму оставалось только сочувственно кивать, жуя бутерброды. Про карантин в ТХ-19 он, если честно, почти забыл. Легко забыть о проблемах, которые тебя не касаются! Дома в Лейне лето и целых два моря – настоящее и работы. Юратины книги по разным издательствам, переводы, макеты, обложки, реклама, аннотации и все остальное, включая регулярные терапевтические попойки с Нан Широ, директором Ак-а-шњява, которая, с одной стороны, в восторге от новых книг из ТХ-19, а с другой – почему-то боится, что читателям они не зайдут. Короче, все это время Тим (Та Ола) был счастлив, занят по горло и в конце почти каждого дня натурально падал без сил. Когда собрался проведать вильнюсскую квартиру, был уверен, что здесь давным-давно все закончилось. А оно у них, получается, только-только по-настоящему началось.

– Зато картина, – неожиданно заключил сосед. – В сугробе, господи! Шел и нашел. И все остальное, что со мной сейчас происходит. Такая прекрасная жизнь! У меня лично. А вокруг – тихий ужас. Не понимаю, как такое вообще может быть… Ой, я забыл про вино! А ведь позвал тебя выпить. Прости.

– Просто мы оба очень голодные, – с набитым ртом объяснил ему Тим.

– Есть такое дело. Но ты посмотри, какое вино! Купил в интернет-магазине. Рейтинг в Vivino заоблачный. Четыре и восемь, так не бывает вообще. Он там, как ни странно, вполне объективный. Дана меня научила, что если рейтинг четверка и выше, значит, вино – капец.

«Капец» он сказал по-русски и сам рассмеялся, страшно довольный, что правильно это словечко употребил. Разлил вино по бокалам, Тим пригубил – действительно неплохое. А для ТХ-19 вообще о-го-го.

– Такое счастье! – заключил сосед. – Вот это все. Вино, картина и белый поезд…

– Какой белый поезд? – удивился Тим.

– Видение. Иногда на вокзале появляется призрачный поезд. Честно! Белый как снег. Я думал, это галлюцинация, потому что на фотографиях не получается, но Наира его тоже видела, значит, он объективно есть. Я уже, знаешь, даже не удивляюсь, как будто так и должно быть. В жизни вдруг стало столько чудес! И, кстати, о чудесах – я продал все оставшиеся фотографии. Восемнадцать штук! Уже после выставки. Какому-то Юратиному приятелю. С виду студент, но богатый. Юрате мне по секрету сказала, чтобы я с него деньги брать не стеснялся, он чуть ли не миллионер. Очень странный чувак. Но отличный. Такой, как мы все. Я тогда подарил ему свою шапку, он в мороз раздетым приперся; интересно, откуда и как? Самолеты-то не летают…

На этом месте сосед запнулся, смущенно зыркнул на Тима с выражением «тебя, между прочим, тоже касается, но я согласен делать вид, будто нет». Наконец вздохнул:

– Ладно, неважно. Главное, что все фотографии, не торгуясь, купил. И в мою шапку натурально вцепился: «А-а-а, шапка художника! Всегда буду в ней ходить!» Потом через пару дней опять пришел в «Крепость», сказал, что он в этой шапке спит. Причем я уверен, что он не шутил! Смотрел на меня так, словно я подарил ему все сокровища мира. Звучит, как будто он псих, но он точно не псих. Или мы оба психи. Рядом с ним мне казалось совершенно естественным, что все нормальные люди ценят шапки художников и мечтают в них походить.

– А ведь да, – согласился Тим. – Наверное, в шапке художника сам немножко в него превращаешься. Было бы круто попробовать! Но мне почему-то в голову не приходило тебя попросить.

– А теперь поздно! – развел руками сосед. – У меня была всего одна шапка. Обхожусь капюшоном. Ну, по идее, недолго осталось. Должна же когда-нибудь наконец наступить весна.

– На ее месте я бы прямо сейчас наступил.

– Вот именно! Все равно же придется. Так чего растягивать удовольствие. Сделал, выдохнул и забыл.

Они рассмеялись и наконец-то чокнулись.

– За картину! – сказал сосед.

– За картину, – повторил за ним Тим. – Пусть никто ее не ищет с собаками, и она останется у тебя.

* * *

• Что мы знаем о Лейне?

Что там сейчас лето, и в город прилетели прозрачные птицы, они всегда прилетают в жару. Прозрачных птиц здесь называют «свэллу»; общеизвестно, что до сих еще никому не удавалось их поймать, приручить или хотя бы просто внимательно осмотреть. Многолетние наблюдения показывают, что свэллу неутомимы, они постоянно в полете, никто не видел их сидящими на земле и деревьях или плавающими в воде. Рыбу они не ловят, крошки не подбирают, с другими птицами не соперничают, только кружат над морем и городом, пока светит солнце, а в сумерках улетают в направлении гор, которые считаются местом их постоянного обитания, но это не точно, в смысле, пока не доказано; впрочем, ученые не теряют надежду когда-нибудь отыскать хотя бы одно гнездо.

В Лейне все рады прозрачным птицам. Они прилетают в город только летом, да и то не каждый год, и считаются здесь хорошей приметой: кто увидит свэллу, того совершенно точно что-то чудесное, необычное ждет. В этом году свэллу много, значит, если верить приметам, в Лейне скоро случится столько чудес, что для обычных, штатных событий просто не останется времени. Но горожане согласны заранее как-нибудь без них потерпеть.

• Что мы знаем о Лейне?

Что в этом году здесь невиданный урожай черешни, которая растет буквально везде, кроме, разве что, Козни, засаженного апельсиновыми деревьями (ну Козни есть Козни, там все не как у нормальных людей). Поэтому жители Козни сейчас каждый день ездят в центр, Белый трамвай, обычно полупустой, теперь набит под завязку, жить в Лейне и летом сидеть без черешни нет дураков. Но и все остальные жители Лейна в эти дни много ездят, потому что в разных районах растет черешня разных сортов. В самом центре, у моря – желтая; в окрестностях порта – медовая черная, а в районах Политехнический и Сады часто попадается розовая, вот ее обдирают в первую очередь, общеизвестно, что эта – вкуснее всех.

• Что мы знаем о Лейне?

Что там сейчас наступили самые знойные дни. В последние годы идеальной летней одеждой здесь считался свободный, до прозрачности тонкий халат с невесомыми рукавами или вовсе без них, но в этом сезоне в моду вошли сарафаны; ну как – «сарафаны», что-то вроде простыни на бретельках, до колена, или до пят. Их сейчас носят все, и женщины, и мужчины; дело даже не в моде, за которой здесь не то чтобы напряженно следят, а в том, как легко и удобно снимать сарафан у моря, вытираться им, искупавшись, а потом на нем же блаженно валяться, если у тебя куча времени, а не просто короткий обеденный перерыв. Лейн в этом смысле довольно удобно устроен: он вытянулся вдоль моря длинной, узкой, неровной по краям полосой, поэтому большинству здешних жителей от места работы до пляжа подать рукой. Некоторые издательские дома (включая Сэњ∆э, даже начиная с него, потому что это придумал второй директор Шай Уна Лаки, пусть будет счастливой его новая жизнь) арендуют у города большие участки пляжей и ставят там шезлонги для своих переводчиков и редакторов, чтобы тем работалось веселей. Идею подхватила мэрия Лейна и другие конторы, где сотрудники обычно сидят за письменными столами, потому что у них сугубо умственный труд.

Ясно, что не всем удается перенести работу на пляж, но всем и не надо: лето в Лейне для многих – сезон каникул и отпусков. А что на дверях мелких лавок, кафе и мастерских по ремонту часто висят объявления: «Ушли на море, вернемся в три пополудни», а некоторые просто переносят работу на вечер и ночь, так это не страшно, все относятся с пониманием, сами так поступают при всякой возможности (или не дожидаясь ее).

Лейн, лето 1-го года Этера

– Удивительное творится, – сказала Дилани Ана. – В Грас-Кан от нас теперь самолеты летают. Ладно, пока всего один самолет. Очень маленький. Но летает же! Обалдеть.

Они сидели в шезлонгах на пляже издательства Сэњ∆э. В половине второго ночи, самое время позагорать! Впрочем, море-то теплое. И пляж совершенно пустой. Даже прибрежные бары уже не работают, но это как раз не проблема, если принести с собой популярное в этом сезоне Мэй-Арованское голубое и пить его, как положено, слегка разбавляя морской водой.

– Так, стоп, погоди, – попросил Шала Хан. – В Грас-Кан самолет летает? Это вообще как?

– А вот так. Сама в шоке. Только сегодня узнала. На окраине Грас-Кана теперь есть взлетно-посадочная полоса.

– Ничего себе! – присвистнул Та Ола. – Откуда она там взялась?

– Это что-то вроде секрета, – поморщилась Дилани Ана, которая секреты терпеть не могла. – Об этой полосе пока официально не объявляют, потому что неизвестно, навсегда она появилась или на время, и если исчезнет, то когда. Но с меня не брали обещания молчать. Впрочем, я мало знаю. Только что Ший Корай Аранаху первой весной внезапно приспичило срочно попасть в Грас-Кан. Он нанял летчиков; понятно, что не до самого Грас-Кана, а просто лишь бы куда-нибудь в Шри. Но в финале полета вдруг оказалось, что они летят над Грас-Каном. И на его окраине виднеется отличная посадочная полоса. Сели, пошли в Грас-Кан, погуляли, Ший Корай Аранах уладил свои дела, вернулись домой. И летчики, ясное дело, сразу полетели обратно. Проверять, осталась ли в зафиксированных координатах та взлетно-посадочная полоса. Особо на успех не надеялись; как оказалось, зря.

– Вот прямо в тех же координатах?! – изумился Та Ола, который, как большинство студентов из Лейна однажды ездил с друзьями на каникулы в Шри, шикарно тогда прокатились автостопом чуть ли не по всему Третьему Континенту, а Грас-Кан, как водится, не нашли. Путешествие все равно получилось отличное, одно только плавание на огромном пассажирском корабле чего стоило, но на Грас-Кан Та Ола, не привыкший терпеть поражений, с тех пор был немного сердит.

– Ну если тут замешан Ший Корай Аранах, то ничего удивительного, – кивнул Шала Хан. – Жаль, конечно, что ему только сейчас приспичило. Но лучше поздно, чем никогда.

– Сейчас – это как раз очень вовремя! – сказала Дилани Ана. – Получился роскошный подарок. Причем лично нам.

– Нам? – растерялся Та Ола.

– Вот именно. Когда мы были в Вильнюсе, я решила, что обязательно надо как-нибудь пригласить вас обоих в Грас-Кан. Мечтала, как будет здорово вот так же вместе там погулять. Но потом мы вернулись в Лейн, и меня завалило работой. И вас тоже, судя по тому, что после возвращения мы собрались втроем только в четвертый раз.

– Завалило – не то слово, – мрачно подтвердил Шала Хан.

Та Ола скорчил характерную рожу отличника, дескать, подумаешь, сколько там той работы, я ее одной левой. Но вслух благоразумно ничего не сказал.

– На поездку в Грас-Кан обычно нужна куча времени, – продолжила Дилани Ана. – Морем туда и обратно это уже как минимум двадцать дней. Плюс придется отъехать от побережья, а потом возвращаться обратно; я обычно быстро в Грас-Кан попадаю, но какой-то запас времени лучше иметь. Ну и как следует погулять по Грас-Кану. Глупо так долго ехать, чтобы провести там всего пару дней. В общем, надо брать отпуск хотя бы на четыре декады. У меня такой возможности нет. Начальство отпустит, куда оно денется, но работа все это время будет стоять.

– А Юрате просила издать ее книги как можно скорее, – кивнул Шала Хан.

– Вот именно. Но десять дней отпуска это не сорок. Можно себе позволить. А потом наверстать.

Шала Хан и Та Ола переглянулись. До них наконец дошло, что рассказ про взлетно-посадочную полосу на окраине Грас-Кана – не абстрактная интересная новость. А очень конкретная возможность вскоре туда попасть.

– В общем, смотрите, – объявила Дилани Ана. – Я вас приглашаю в Грас-Кан. У летчиков перелеты расписаны вперед примерно на шесть декад, длиннющая очередь из друзей и знакомых; короче, кто в курсе, все записались, и их можно понять. Но потом ребята готовы нас взять, если я в ближайшее время дам подтверждение и оставлю аванс. Кстати, выйдет вдвое дешевле, чем в скромной каюте на корабле. Летчики говорят, им совесть не позволяет драть за чудо втридорога. Только окупить расходы на топливо и капельку сверху, чтобы в Грас-Кане хорошо погулять. Что скажете?

– Что у меня куча работы, – вздохнул Шала Хан. – Перевод одной книги я недавно закончил, а во второй еще конь не валялся, как в ТХ-19 русские говорят. Но отказаться от твоего приглашения – это надо быть совсем сумасшедшим. А я, спасибо моей доброй судьбе, совершенно здоров.

– Ничего себе! – воскликнул изумленный Та Ола. – Это такой подарок! Самый лучший на свете! Я еще не бывал в Грас-Кане. И на самолетах никогда не летал.

– Я, кстати, тоже, – подхватил Шала Хан. – Просто как-то руки не доходили. И то и другое откладывал на потом. И вдруг все сразу, как в сказке: и самолет, и Грас-Кан. Ну ты умеешь делать подарки! Нет слов.

– А я, кстати, летала на самолете, – улыбнулась Дилани Ана. – Давным-давно, зато целых четырнадцать раз. Но не на другой континент, конечно. Гораздо ближе. Ну чего вы так смотрите? Это не подвиг. Просто у меня на предпоследнем, кажется, курсе был роман с летчиком. Естественно, он при всякой возможности меня катал! А я, как любая влюбленная девчонка, была готова на многое. Даже добровольно сесть в самолет и не орать от страха при взлете. Или хотя бы не очень громко орать. Вот сейчас мне и пригодится это умение! Не испорчу вам перелет.

– То есть тебе летать в самолете не нравится? – огорчился Та Ола.

– Под конец стало более-менее нравиться. Но сейчас все равно заранее хочется заорать.

– Значит, через шесть декад? – переспросил Шала Хан. – Получается, уже осенью, если лето в этом году будет без фокусов.

– По предварительным прогнозам синоптиков должно быть нормальное, – заметила Дилани Ана. – Примерно как всегда.

– Ну и отлично. Люблю брать отпуск в начале осени. А за это время как раз разберусь с фрагментами, на которых застрял.

– Да, – кивнула Дилани Ана. – Я сперва огорчилась, что ждать полета так долго, но потом посмотрела свой список дел и даже обрадовалась, что успею основные хвосты подобрать.

– А мне все равно, – признался Та Ола. – Я же только всех проверяю, исправляю и тороплю. Целая куча народу страшно обрадуется, узнав, что я уезжаю! Наконец-то спокойно вздохнут.

– Решено, – сказала Дилани Ана. – Завтра же летчикам позвоню.

* * *

• Что мы знаем о календарях?

Что они придуманы, чтобы отсчитывать время, точнее, создавать убедительную иллюзию, будто время можно измерить и сосчитать.

Суть процесса, который мы называем «временем» – изменение материи; если помните, в первой части это объяснял своим спутникам глубоко возмущенный идеей путешествий в прошлое Самуил (Шала Хан). Так что поди его сосчитай (не Самуила, а время). Но приходится. Пока мы хоть сколько-то люди, другого выхода нет. Человеческий ум воспринимает подлинную реальность (то есть вечность и хаос, в котором всегда есть сразу все) как примитивную линейную последовательность доступных ему событий, громоздит иллюзию на иллюзию, чтобы спрятаться от этой невозможной хаотической вечности, чур-чура, я в домике, уцелел! Ум забастует, не станет (просто не сможет) нормально работать, если не отсчитывать время, помогая ему ориентироваться на этой вымышленной линейке, превращая вечный полет сознания сквозь неизъяснимый хаос возможностей в простое, понятное путешествие антропоморфного пешехода из пункта А в пункт Бэ.

• Что мы знаем о календарях?

Что, к примеру, в Сообществе Девяноста Иллюзий ученые понимают, что ни черта не знают не только о времени, но даже о точке отсчета – когда у нас, собственно, жизнь началась? А философы всегда готовы напомнить, что частично верных ответов на этот вопрос слишком много, в диапазоне от «сто миллиардов с копейками лет назад» до «послезавтра, возможно, начнется». Безусловно ложной считается только версия «никогда».

(Вообще, это, конечно, красиво – как язык, на котором невозможно соврать, формирует мышление, требующее абсолютной точности и одновременно принимающее незнание как естественное состояние человека, а знание – не как окончательный результат исследований, а как постоянно развивающийся процесс. Знание никогда не полно, ответы не окончательны, а самый ценный итог любого размышления, эксперимента, исследования – новый вопрос.)

• Что мы знаем о календарях?

Что в Сообществе Девяноста Иллюзий считают время десятилетиями. У каждого десятилетия есть свое название; вот, например, недавно начался период этера, сейчас идет его первый год. С непривычки кажется, так неудобно, числами оперировать проще, а если уж давать названия каким-то периодам, то хотя бы не десятилетиям, а векам, чтобы не использовать слишком много дополнительных слов. И как в них ориентироваться? Как запомнить, что было когда? Все время заглядывать в учебник истории или специальные шпаргалки со списками десятилетий писать? Но жители Сообщества Девяноста Иллюзий привыкли к такому подсчету, им сразу понятно, что когда было, названия и порядок десятилетий даже зубрить не приходится, они как-то сами у каждого с детства есть в голове. Собственно, это одно из свойств их правдивого языка. Я имею в виду, что озвученная на этом языке необходимая информация естественным образом остается в памяти, без специальных усилий, как бы сама. Поэтому, кстати, жителям Сообщества Девяноста Иллюзий учиться гораздо легче и интересней, чем нам: зубрить наизусть ничего не надо, только обдумывать и понимать.

• Что мы знаем о календарях?

Что продолжительность года в Сообществе Девяноста Иллюзий – величина нестабильная. Астрономы Сообщества давным-давно (ученые осторожно предполагают, что в десятилетие зера, которое считается первым в истории, до него календарей или вовсе не было, или о них не сохранилось свидетельств, или эти свидетельства просто пока не нашли) – так вот, астрономы договорились отсчитывать годы, ориентируясь на поведение небесных светил. А светила в этой реальности ведут себя довольно непредсказуемо, поэтому продолжительность каждого наступившего года невозможно определить заранее; впрочем, ближе к окончанию года астрономы наконец высчитывают его точную дату и сообщают об этом средствам массовой информации, а те – всем остальным.

Самый короткий из зафиксированных историками годов – шестой год эринкая, в нем было всего двести пять дней. Самый длинный – третий год атээра, он продолжался пятьсот шестьдесят девять дней, астрономы даже начали беспокоиться, вдруг этот год вообще никогда не закончится, но обошлось.

То ли в силу этих причин, то ли, наоборот, вопреки им, встречу нового года во всех государствах и городах Сообщества Девяноста Иллюзий особо не празднуют, просто покупают новый календарь.

• Что мы знаем о календарях?

Что в Сообществе Девяноста Иллюзий они не похожи на наши календари, скорее, на ежедневники, где заголовок – название десятилетия и номер текущего года, а дальше – чистые страницы, каждый разворот помечен: «Первая декада, вторая, третья…» – и далее до сороковой, плюс какое-то количество чистых страниц на тот случай, если год окажется слишком длинным. Все остальное – смену сезонов (и их количество, которое тоже варьируется, скажем, в этом году после внезапного снегопада в Лейне наступила вторая весна), важные события и происшествия, встречи, дела – владелец календаря может вписывать сам. Или не вписывать, если не хочется. Я имею в виду, календарь можно использовать для заметок, но никто не обязан непременно его заполнять, для этого в каждом городе и государстве есть специальные службы, профессионалы, которые тщательно все отмечают; по результатам их работы в начале каждого года печатают официальный календарь прошедшего, где указаны даты смены сезонов и ключевых общественных событий (в частности, дни выхода самых сенсационных книг; попасть в календарь – огромная честь и лучшая реклама для издательства, переводчика и нашедшего книгу Ловца).

Понятно, что везде свои сезонные изменения, события и происшествия, достойные занесения в календарь. Поэтому календари получаются разные. Их очень интересно читать – и местные, и тем более привезенные из других городов. Календари прошедших лет охотно покупают, берут с собой для подарков, куда бы ни ехали, их коллекционируют практически все. Самые полные собрания ежегодных календарей Сообщества Девяноста Иллюзий хранятся на исторических факультетах университетов – везде, где они есть. Потому что календари – это и есть история. Так она здесь создается. Подробные хроники жизни Сообщества Девяноста Иллюзий пишутся в ежегодных календарях.

• Что мы знаем о календарях?

Что сейчас в Сообществе Девяноста Иллюзий идет первый год этера, и у многих настольная книга – сводный всемирный календарь минувшего десятилетия айна, здоровенный талмудище весом восемь кило. В середине второй весны, когда он только вышел, в издательском доме Сэњ∆э была грандиозная вечеринка: их книги упоминаются в этом календаре как эпохальные, важные для всего мира события целых сто четырнадцать раз.

• Что мы знаем о календарях?

Что в Лейне и многих других городах Сообщества Девяноста Иллюзий умеренно длинное, очень теплое первое лето первого года этера закончилось. И осень уже началась.

Грас-Кан, осень 1-го года Этера

– Самое странное утро в моей жизни, – сказала Дилани Ана. – Вот так просыпаешься – мамочки, где я? Почему все болтается? Где мой кофе, и что это был за удар? А удар – не удар, это мы просто сели в Грас-Кане. В голове не укладывается: мы действительно прилетели прямо в Грас-Кан!

– Удивительно, что ты вообще уснула, – заметил один из летчиков. – Сколько мы народу возили, до сих пор никому не удавалось в полете поспать.

– Это от ужаса, – призналась Дилани Ана. – Вообще-то я не трусиха, но почему-то боюсь летать в самолете. Мне как-то спокойней, когда под ногами земля. Терпеть не могу бояться! А когда мне что-то сильно не нравится, я засыпаю, чтобы оно поскорее закончилось. Очень удобно устроен мой организм.

– Вот теперь мне стало понятно! – рассмеялся Шала Хан.

– Что именно?

– Как получилось, что ты уснула на зачете по практическим искажениям, пока мы всей группой панически листали конспекты без особой надежды найти там хотя бы намек на ответ. Профессор Аша Мад Рони тогда так удивилась, что поставила тебе зачет автоматом. Раз студентке настолько скучно готовиться, значит, точно все знает, такая у нее была логика. А я потом к ней два раза на пересдачу ходил, и это еще легко отделался по сравнению с остальными. Помнишь?

– Еще бы! Грандиозное было везение. Я бы тот зачет и с десятой попытки ей не сдала.

– Значит, хорошо, что я тебя не будил, – заключил Та Ола.

– А собирался?!

– Ну да. Мне было жалко, что ты пропускаешь все самое интересное. Мы сквозь большое облако пролетали. Это круче, чем самый густой туман! А когда стало светло, внизу было море. И крошечные, как игрушечные города. А потом мы снизились над Грас-Каном, и оказалось, что тут леса разноцветные. У деревьев листья всех цветов радуги. Лимонные, синие, алые, фиолетовые. Когда смотришь сверху, вообще перестаешь понимать, в какой ты реальности. Фантастические леса! И я думал, что так нечестно: ты нас пригласила, устроила эту поездку, а удовольствия не получаешь. Поэтому надо тебя разбудить! Но Шала Хан вовремя вспомнил присказку из ТХ-19: «Не буди лихо»[11]. Или как раз невовремя? Короче, он меня отговорил.

– Правильно сделал. – Дилани Ана положила руку на плечо Шала Хана, который с блаженной улыбкой озирался по сторонам. – Спасибо, друг! С меня причитается. Я тебя при первом удобном случае тоже от какого-нибудь удовольствия спасу.

– А вот оно как раз приближается. И, похоже, намерено нас забодать, – сказал Шала Хан, указывая на резво бегущую к самолету маленькую трехцветную козу.

– Размечтался! – усмехнулась Дилани Ана. – Это не к нам, это к летчикам. Ребята тут стайку коз прикормили. Те уже знают: самолет – это друзья и еда.

– Мы сперва вообще хотели забрать их с собой, – подтвердил один из пилотов. – Такие прекрасные! Умные, ласковые, игривые как щенки. Но нам рассказали, что Грас-Канские козы чахнут в неволе, их не то что в квартире, даже в саду нельзя запирать. Поэтому мы решили просто привозить им гостинцы. Сегодня у нас в багажном отсеке сладкий перец и красный салат.

* * *

– В этом доме я выросла, – сказала Дилани Ана, отпирая дверь зеленого двухэтажного особняка. – Заходите. Да не на цыпочках! Мы никого не разбудим, сейчас дом стоит пустой. Все мои давным-давно умерли. Я же поздний ребенок, появилась у стариков. У меня были бабушка, дед и прабабушка с прадедом. И две тети, дедовы сестры, но их я видела редко, одна работала капитаном, другая – поваром пассажирского корабля. Такие классные у меня были тетки! Почти двести лет провели в морях. В детстве я мечтала стать похожей на них; ну, кстати, вполне получилось. Жалко, что мы не успели как следует подружиться. Тетки вышли в отставку, когда я уже закончила школу и уехала в Лейн.

Шала Хан и Та Ола, у которых родители были живы и даже относительно молоды (вот что значит много читать), молчали – а что тут скажешь? – но смотрели с сочувствием. Не знали, что Дилани Ана круглая сирота.

– Ничего, – улыбнулась она. – Мои старики жили долго и очень счастливо и меня научили, спасибо за это им. Любили и баловали, слова поперек не сказали, когда я захотела поехать учиться в Лейн, дождались, пока получу лицензию, отпраздновали это дело как следует – весь квартал три дня вместе с нами гулял! – и только после этого умерли. Сгорели все в один год. Счастья им в новой жизни! Я уверена, все у них хорошо. Мне бы, конечно, хотелось навещать в Грас-Кане семью, а не только наш опустевший дом. Но тут ничего не поделаешь. Дом – это тоже много. И вообще, если так есть, значит, так должно быть.

– Обалденный у тебя дом, – сказал Шала Хан. – И мы ему явно нравимся. Удивительное ощущение, когда незнакомый дом сразу, с первого взгляда готов тебя полюбить!

– И весь город такой же, – подхватил Та Ола. – Уж насколько я сонный после долгого перелета, а все равно, как же легко и приятно здесь быть!

– Коэффициент достоверности одиннадцать, – напомнила Дилани Ана.

– Да, это все в школе учили. Но кто же знал, что на практике эти скучные цифры ощущаются как волшебство!

– Я вроде бы всегда понимал, что коэффициент достоверности локации должен влиять на самочувствие, – вздохнул Шала Хан. – Это просто логично. Но все равно я потрясен и сражен наповал.

– А как сладко здесь спится! – тоном опытной искусительницы сказала Дилани Ана. – Предлагаю в этом прямо сейчас убедиться. Экспериментальным путем. Упасть и проспать до ужина. А наяву еще нагуляемся! Утро вечера мудренее. В смысле, наоборот.

* * *

Они даже толком не поняли, куда усвистели семь дней. То есть, если составить подробный список: где побывали, что видели, сколько съели и выпили, – еще удивились бы, как удалось все успеть. Но списка, понятно, не составляли, а по ощущениям это был всего один долгий день, одновременно праздник и путешествие, полный упоительных впечатлений, разговоров и сновидений, которые еще поди отличи от яви, да и зачем.

«Удивительный город. Не представляю, как ты отсюда уехала», – время от времени повторял Шала Хан. Дилани Ана пожимала плечами: «А то сам не знаешь, какую власть над нами имеют призвание и судьба». Та Ола подобных вопросов не задавал. Он считал, что быть Ловцом книг из Лейна – круче всего на свете. Кто от такого счастья откажется? Даже в обмен на Грас-Кан.

Впрочем, уезжать и ему не хотелось. Обидно, что осталось только три дня! «С другой стороны, – утешал себя Та Ола, – если взлетная полоса не исчезнет, можно будет часто сюда летать».

«Надо, – прикидывал Шала Хан, – однажды взять переводы, которые я откладывал на потом, и приехать в Грас-Кан поработать в уединении. На полгода или даже на год».

«Хорошо бы, – думала Дилани Ана, – взять в издательстве отпуск, вернуться сюда надолго и отремонтировать дом… если, конечно, он согласится. Что вряд ли, с его-то характером. Но побелить потолки и поменять сантехнику в ванной, наверное, все-таки разрешит!»

Эти планы ни к чему не обязывали, благо всем троим хватало благоразумия не обсуждать их вслух, зато поднимали им настроение. Лучший способ примириться со скорым отъездом – обещание: «Я вернусь».

* * *

– Осталось всего три дня до отлета, а мы до сих пор не дошли до Ночного базара! – сказала Дилани Ана таким трагическим голосом, словно они пропустили редчайшее природное явление вроде синего ветра, замерзшего моря или радужной грозы, когда в небе сверкают не обычные молнии, а цветные узоры причудливых форм.

– А надо? – рассеянно спросил Шала Хан, который был очарован Грас-Каном и заранее согласен с любым предложением, но все равно не понял, с какой стати надо идти на базар.

– Что за базар? Почему он «ночной»? – оживился Та Ола.

– Потому что действительно работает по ночам. Не вечерами, как наш Старый рынок у Приморского сада, а всю ночь напролет до рассвета. Скоро как раз откроется, уже начинает темнеть. Он на другом конце города, но сходить туда стоит. Во-первых, мы в том районе еще не гуляли…

– Аргумент! – обрадовался Шала Хан.

– …а во-вторых, – улыбнулась Дилани Ана, – там был любимый бар моих стариков. Они вообще не то чтобы с утра до ночи шлялись по барам, но в тот на Ночном базаре выбирались хотя бы пару раз в год. Я все детство мечтала, как вырасту, и они будут меня брать с собой.

– Все получилось? – спросил Та Ола.

– Еще бы! На то и детские мечты, чтобы сбыться, иначе зачем бы они были нужны. Каждый раз, когда я приезжала домой на каникулы, мы непременно ходили туда всей семьей. И еще иногда только с тетками или вдвоем с младшим дедом. Надеюсь, бар до сих пор на месте и процветает. Люблю его очень. А кормят там – вообще зашибись.

* * *

Ночной базар они сперва увидели издалека, с самой высокой обзорной площадки Старого города, то есть с вершины скалы. Эта скала – центр и сердце Грас-Кана, точка отсчета, начало его начала, как исток у реки. Общеизвестно, что именно с вырубленных в скале причудливых зданий когда-то начался город – и в условном историческом прошлом, уже досконально изученном местными археологами, и объективно, то есть, как любая из девяноста иллюзий, в чьем-нибудь видении или сне.

Шала Хан и Та Ола просто смотрели во все стороны сразу, как всегда, оказавшись на этой скале, но Дилани Ана специально им показала: вон там наша цель. В темноте на таком расстоянии Ночной базар казался далеким звездным скоплением, тугим клубком живых разноцветных огней.

Спустившись по узким каменным лестницам, они оказались в тихом старом районе, больше похожем на пригород, где домов почти не было видно – так разрослись сады. Оттуда вышли на площадь к мэрии, от которой разбегались лучами широкие светлые улицы, застроенные высокими зданиями, по местным меркам, практически небоскребами, от трех до, страшно сказать, пяти этажей. Свернули в большой темный парк, пересекли его по пешеходной тропинке из светящегося песка и внезапно оказались на узкой улице, такой же нарядной и живописной, как старый центр. В конце ее переливалась огнями, шумела голосами и музыкой, манила ароматами ярмарка. То есть Грас-Канский Ночной базар, крытый рынок с прилавками, ломящимися от еды и цветов, павильонами, ресторанами, барами. Все переполнены, хотя дело приближалось к полуночи.

– Какое популярное место этот базар! – сказал Шала Хан.

– Ну так еще бы, – подтвердила Дилани Ана. – У нас в Грас-Кане любимое общее хобби – не спать по ночам.

– Я прямо рад, что мы наконец добрались, – признался Та Ола. – Грас-Кан – большой город! А на картах примерно вчетверо меньше, чем Лейн.

– Такой и есть, как на картах, – улыбнулась Дилани Ана. – Не особо большой. Мы же сейчас прошли почти из конца в конец всего за два с половиной часа, причем не спешили. И постоянно отвлекались на памятники архитектуры и коз. Но, кстати, вполне вероятно, что обратно вернемся примерно за полчаса.

– Потому что пойдем короткой дорогой?

– Которой пришли, та и есть короткая, по прямой. Просто Грас-Кан – добрый город. И по ночам помогает своим пешеходам, если они устали и хотят поскорее добраться домой. Поэтому, кстати, у нас до сих пор почти нет городского транспорта. Только один двухэтажный автобус ходит примерно раз в час. Он объезжает город по кругу, по всем окраинам. По периметру, как математики говорят.

– Двухэтажный! – воскликнул Та Ола. – Ну ничего себе! А мы на нем еще не катались. Как так?!

– Моя вина. Не сообразила, что вам интересно колесить по окраинам. А ведь да! Завтра же покатаемся. Хорошо, что я вспомнила про автобус не в последний день, а сейчас.

– Все успеть все равно невозможно, – заметил Шала Хан. – Даже когда проводишь отпуск не в незнакомом городе, а всего лишь на ферме, которую можно всю обойти за полдня, потом обязательно выяснится, что там было какое-нибудь особо красивое васильковое поле, или заброшенный виноградник, где ты так и не побывал.

– Это да, – согласился Та Ола. – Но чур двухэтажный автобус я теперь не упущу!

Дилани Ана тем временем неуверенно оглядывалась по сторонам. Читала вывески, хмурилась, наконец сказала:

– Ничего не понимаю! Он, что ли, закрылся? И теперь тут эта «Звезда»?

Шала Хан и Та Ола уже приготовились за компанию огорчиться, а потом весь остаток ночи ее утешать, но Дилани Ана решительно переступила порог ближайшего бара, который назывался «Звезда», тут же восторженно заорала: «Ин Тана, дорогой, как я рада!» – и повисла на шее седого смуглого здоровяка.

* * *

– Бар теперь мой, – говорил Ин Тана, разливая по бокалам какое-то местное оранжевое, как мандариновый сок, вино. – Так захотел Шар Нагори. Только велел поменять название. Бар назывался «У Шар Нагори», и он опасался, что застрянет здесь призраком, если на вывеске останется его имя.

– Кстати, мог! – горячо подтвердил Та Ола. – Я в какой-то из старых хроник читал о таком.

– И мои тоже умерли, – сказала Дилани Ана. – Уже очень давно. Я с тех пор всего три раза в Грас-Кан приезжала, а потом перестала. Без них здесь все не так и не то.

– Понимаю, – кивнул Ин Тана. – Сын Шар Нагори говорил то же самое, когда приезжал сюда этой весной. Он был здесь с другом. И ты сегодня с друзьями. Ну и как, с друзьями в Грас-Кане опять хорошо?

– Да не то слово! – улыбнулась Дилани Ана. – Такое счастье! Думала, делаю им подарок. А оказалось – себе.

– Нам тоже, – сказали хором Шала Хан и Та Ола.

– Да, конечно. Я подарила вам путешествие. Знала, что вам здесь понравится, рада, что не ошиблась. Но как ни крути, я получила гораздо больше. Вы вернули мне мой Грас-Кан.

– Ну ничего себе! – воскликнул Ин Тана. – Как в книжке!

– В какой именно книжке? – заинтересовался Та Ола. Его воображение уже рисовало роман про друзей, которые путешествуют по городам, где провели свое детство, и помогают друг другу заново их полюбить. Ничего подобного он не читал, а хотелось бы! «Интересно, – гадал Та Ола, – что за новинку я пропустил?»

Но про книжку Ин Тана сказал не им, а только что вошедшим клиентам. Бросился к ним и сразу обоих обнял.

– Рассказываю о вас, и вдруг вы заходите! – говорил он. – Как в книжке! Как будто какой-то писатель про нас написал! Я не знал, что вы снова в Грас-Кане.

– Неудивительно. Мы здесь всего два часа, – ответил один из вошедших. – Добрались до дома, оставили вещи, выпили кофе и сразу бегом к тебе.

Только тогда Та Ола узнал его (их обоих). И заорал: «Ничего себе!» – даже громче, чем Ин Тана орал.

– Анн Хари, – восхищенно вздохнула Дилани Ана.

– С Ший Корай Аранахом, – подхватил Шала Хан. – Заходят такие. Как будто мы в Лейне сидим в «Контексте» или в «Косых пирогах».

– Охренеть вообще, – сказал Анн Хари. – А вы здесь откуда взялись? Это же не Лейн, а Грас-Кан.

– Ну так в Грас-Кан теперь самолеты летают, – улыбнулась Дилани Ана. – Стало проще в отпуск домой выбираться. И приглашать друзей.

– Красиво мы выступили, – сказал молчавший до сих пор Ший Корай Аранах.

– Это надо отметить, – заключили все пятеро таким дружным хором, словно заранее договорились. И отрепетировали несколько раз.

При слове «отметить» Ин Тана мгновенно очнулся от парализовавшего его изумления, вот что значит профессионал. Поставил на стойку еще два бокала. Сказал, скорее себе, чем собравшимся:

– Ай, ну да, сам бы мог догадаться, что вы все знакомы. Твой дед, – он повернулся к Дилани Ане, – хвалился нам с Шар Нагори, что ты тоже учишься на Ловца книг.

– Нет, ну точно как в старомодном романе, – рассмеялся Анн Хари. – Совпадение на совпадении. Мало того, что вы здесь сидите. Так еще и твой дед с моим папой дружил.

Грас-Кан, осень 1-го года Этера

Просидели в «Звезде» часа полтора, съели и выпили все, что поставил на стол Ин Тана (сами не поняли, как смогли). Говорили на радостях много и бестолково, обо всем на свете и ни о чем. Одновременно поняли, что устали, отяжелели от еды и вина, решили, что пора по домам, даже вышли на улицу, но расставаться совсем не хотелось, хотя у всех слипались глаза, и тогда Шала Хан, почувствовав общее настроение, сказал: «Глупо сейчас идти спать, время детское, такая шикарная теплая ночь, а мы полны сил и бодры». Последнее утверждение в тот момент было столь далеко от правды, что другой бы на его месте как минимум в обморок грохнулся, но Шала Хана такой ерундой не проймешь. Он не то чтобы самый могущественный адрэле из ныне живущих, просто, по его же любимому выражению, здоровый лось.

От этой внезапной подарочной бодрости все скакали как козы и хохотали как школьники, спорили, перебивая друг друга, куда теперь. Бар не годится, уже в «Звезде» насиделись, хочется чего-нибудь повеселей. На площади Ста Ветров в это время танцуют, и всех угощают крюшоном, но там шумно, не поговоришь. Купить вина и прогуляться по паркам? Или пойти в старый центр?

– Можно просто пойти к нам в гости, – предложила Дилани Ана. – Правда, это так далеко, что пока доберемся, снова устанем. Но это как раз не проблема. Дом большой, комнат хватит на всех. А еще лучше, как в детстве, когда собирались большой компанией ночевать у кого-нибудь из друзей, принести в гостиную подушки с пледами и устроиться на ковре. Очень удобно: лежишь, грызешь яблоки, болтаешь о самых важных в мире вещах, незаметно для себя засыпаешь, а вечеринка во сне продолжается. Правда, у каждого – свой вариант.

– Я в детстве в гостях ни разу не ночевал. Но ты так рассказываешь, что мне уже хочется, – улыбнулся Анн Хари. И спросил Ший Корай Аранаха: – Пойдем?

Тот кивнул:

– После такого начала я согласен на все предложения. Подарки судьбы надо брать целиком.

– Тогда курс на север, – сказала Дилани Ана. – Вперед!

– Так ты с северной окраины? – обрадовался Анн Хари. – Неужели ходила в ту самую школу, которая рыба-дракон?

– Туда и ходила. Она у нас тогда одна была на весь район.

– Школа-рыба? И одновременно дракон? Ты нам ее не показывала! – возмутился Та Ола.

– Не подумала, что вам такое может быть интересно. Упустила из виду, что в Лейне школьные здания похожи на остальные дома. А у нас тут каких только школ не бывает. Архитекторы вовсю развлекаются. Считается, дети должны быть в восторге от школы, но в восторге, по-моему, в основном родители и учителя. Самая популярная форма школьного здания – голова великана. Ученики заходят ему прямо в рот! Я им в детстве завидовала. Хотела хоть год в голове поучиться, даже просила бабушку с дедом меня перевести. Но они сказали, что тогда нам всем придется вставать слишком рано: уроки начинаются в полдень, а от нашего дома до ближайшей головы великана почти час пути.

– Вот у меня как раз была голова, – сказал Анн Хари. – Но я считал, что это скучища. И страшно завидовал тем, кто ходит в школу – рыбу-дракона. А ты, получается, мне!

– Шикарные у Грас-Канских проблемы, – подмигнул Шала Хан Та Оле. – Слишком скучно, когда твоя школа – всего лишь какая-то великанская голова.

– Голова как раз интересно! – воскликнула Дилани Ана.

– Пошли покажу, – предложил Анн Хари. – Моя бывшая школа тут в двух шагах.

Он не только привел их к школе, которая действительно выглядела как огромная голова с вытаращенными глазищами, распахнутой пастью и лестницей-бородой, но даже постучался в окошко ночного сторожа и попросил разрешения на минутку зайти в вестибюль, так что мечта Дилани Аны оказаться во рту великана наконец-то сбылась. (А остальным пришлось переться среди ночи в чужую школу просто так, за компанию, предварительно об этом не помечтав.)

И дальше было примерно так же, в смысле, куда они только не залезали под предводительством Анн Хари, который так хорошо знал окрестности, как будто из Грас-Кана не уезжал. Показывал им местные достопримечательности, о существовании которых даже не подозревают туристы: специальный Пустой Дом без жильцов и хозяев (их довольно много в Грас-Кане, они считаются важным для города символом тайны и пустоты), секретный подземный ход между двумя соседними переулками, говорящий колодец, где громкое эхо отвечает из темноты, библиотечный сад с укромными уголками для чтения, на краю которого как раз созрели поздние персики, такие вкусные, что невозможно было от них уйти; самые спелые росли высоко, но Ший Корай Аранах так ловко взобрался на дерево, словно среди его предков были коты. Наконец спохватились: мы же хотели в гости! Валяться! Пледы! Подушки! Ковры! – нечеловеческим усилием воли оторвались от персиков и пошли.

Шли долго, потому что Грас-Кан действительно добрый город, все правильно говорила Дилани Ана своим друзьям. Усталых прохожих он быстро приводит к дому, это все местные знают и особо не удивляются, отмахав километров семь-восемь всего за четверть часа. Зато бодрых путников, которым интересно гулять, он водит причудливыми зигзагами, на зависть всем лешим в окрестных лесах. (Я, кстати, понятия не имею, есть ли в лесах под Грас-Каном лешие или их аналоги, но я – не адрэле из Лейна, а просто писатель из ТХ-19, могу позволить себе приврать.)

В общем, добрались только под утро. Устали ужасно, но такой счастливой усталостью, которой хочется наслаждаться подольше, жалко сразу ложиться спать. Валяться на полу, обложившись подушками, по сценарию Дилани Аны – в самый раз. Несгибаемый Шала Хан вымыл персики, собранные в библиотечном саду, открыл вино, принес из буфета стаканы, а потом еще ходил по гостиной, всех пледами укрывал. Наконец он тоже улегся, достал из кармана сигару из Тёнси, сказал:

– Вот сейчас совершенно как в Вильнюсе, когда вы уснули после долгой прогулки, а я, чтобы не спятить от счастья, допивал за вами глинтвейн и на балконе курил. По форме иначе: и прогулка на ту была не похожа, и компания у нас больше, и никто пока что не спит. Но по сути – точно, как было тогда.

– Да, – согласился Та Ола. – Я помню тот вечер. Как мы над рекой на качелях сидели. Действительно очень похоже. Хотя в чем именно заключается сходство, я даже себе объяснить не могу.

– А я говорила! – торжествующе воскликнула Дилани Ана. – Вильнюс фрагментами – не с виду, по ощущениям – очень похож на Грас-Кан.

– Так я и не спорил. Ясно же, что если ты говоришь, значит, оно так и есть. Но до сих пор я ничего такого не чувствовал. А сейчас ка-а-ак почувствовал! Сразу и навсегда.

– Что за Вильнюс? – заинтересовался Анн Хари. – Это где? В Алали? Вечно беда у меня с географией, где сам побывал, то и помню. А Второй Континент не знаю совсем.

Все трое удивленно переглянулись. Что это с ним? Во дает!

– Так не у нас же, – наконец сказал Шала Хан. – Город в ТХ-19. Столица Литвы, государства в Восточной Европе. Не твой сектор, поэтому ты и забыл, – великодушно добавил он, потому что Анн Хари так изумленно таращился, словно впервые услышал о существовании потусторонних реальностей, не только ТХ-19, а всех.

– Ай, ну да, – наконец неохотно сказал он. – Наверное. Вылетело из головы. Но как может быть, что город из ТХ-19 похож на Грас-Кан? Причем не с виду, что было бы еще хоть как-то понятно, а по ощущениям. Это же ТХ-19! А у Грас-Кана одиннадцатая степень достоверности. Поэтому по ощущениям он не похож даже на наши города.

– А вот так, – улыбнулась Дилани Ана. – Я сама была в шоке, когда до меня дошло. И друзей специально сюда притащила, потому что мы втроем были в Вильнюсе. Чтобы они сами все поняли. Словами такое не объяснишь. Ерунда получается. Но на самом деле не ерунда.

– Не ерунда, – подтвердил Шала Хан.

– А твоя книга оттуда? – вдруг спросил его Ший Корай Аранах. – Которую ты мне летом давал почитать.

– Оттуда.

– Ясно, – Ший Корай Аранах мечтательно улыбнулся и закрыл глаза.

– А мне ничего не ясно, – вздохнул Анн Хари. – Будь мы в ТХ-19, кричал бы сейчас: «Не верю». Но мы-то дома. Здесь так вопрос не стоит.

Вильнюс, апрель 2021 года

В это время (здесь должно быть пространное рассуждение, как иногда совпадает, а иногда расходится течение времени в разных мирах, причем чем больше книг из каждой конкретной реальности перевели и читают в Лейне, тем чаще синхронизируются потоки их времени, но все равно не всегда, никогда не всегда; однако пояснений не будет, потому что автор книги, кем бы он ни был, не хочет прямо на середине второго тома свести всех с ума, сводить вас с ума я буду в последней четверти третьего, по крайней мере, планирую, а как на самом деле получится, никто не знает пока). Так вот, в это самое время, тоже так поздно ночью, что почти на рассвете, только не теплой осенью, а холодной весной, в «Крепости» сидит другая компания. Они тоже устали, им тоже не хочется расставаться, они только что сварили очередную кастрюлю глинтвейна, куда домой, какое домой. В другой день Дана всех давным-давно разогнала бы, потому что ее ждут звери, но сегодня Раусфомштранд с Артемием в «Крепости» вместе с ней.

Куница Артемий набегался и дрыхнет за пазухой у Артура, которого с первого дня знакомства решительно и безоговорочно боготворит. Кот Раусфомштранд тоже спит, причем впервые за всю историю «Крепости» – на коленях безымянного (он до сих пор не представился) гостя, которого Дана и все остальные называют Поэтом за мечтательный взор. Прежде Поэт заходил сюда ненадолго, максимум на полчаса – посидеть в синем кресле в дальнем углу, которое к его приходу всегда оказывается свободно, даже если в баре аншлаг, выпить неизменный джин-тоник, выкурить парочку сигарет и перед уходом сунуть десятку в жестянку, стоящую на окне. Но сегодня Поэт никуда не торопится, спасибо Раусфомштранду, ни у кого во всем мире рука не поднимется потревожить такого кота. Артур приносит Поэту кружку с горячим глинтвейном и говорит так тихо, что никто, кроме Даны, не слышит (просто Дана слышит его всегда):

– Вы только деньги сегодня не оставляйте, пожалуйста. Давайте договоримся, что этой ночью вы просто в гостях у друзей.

– Ладно, как скажете, – отвечает поэт. И, помолчав, добавляет: – Толку-то вам от тех денег. Я почти уверен, что всегда попадаю сюда во сне.

– Такое вполне возможно, – невозмутимо кивает Артур. – Хотя лично мне кажется, мы существуем вполне объективно. По крайней мере, не исчезаем, когда вас тут нет.

«Ну, кстати, деньги-то он всегда оставлял нормальные, – думает Дана. – В магазинах их принимают. Я специально несколько раз проверяла, потому что мужик реально похож на чей-нибудь сон».

Артур смеется, он часто знает, о чем думает Дана. Не догадывается, не сочиняет, но и не слышит ее мысли, как сказанные вслух слова, а просто знает, как будто у них одна на двоих голова. Впрочем, Поэт почему-то тоже смеется. Возможно, сегодня ему приснилось, будто он телепат.

– Между прочим, я в юности чуть не стал солипсистом, – говорит старик Три Шакала, который почти задремал в своем кресле, но встрепенулся, услышав про сны. – Когда впервые узнал, что существует такая концепция. Семнадцать лет, первый курс. Естественно, я был потрясен самой постановкой вопроса! А еще больше – тем, что опровергнуть эту идею технически невозможно. Никакие доказательства и аргументы не имеют значения, если считать, что их породило мое же сознание, чтобы не скучать в тишине.

– А почему «чуть не стал»? – удивляется Дана. – Кому удалось тебя переубедить?

– Никому, – улыбается Три Шакала. – Я сам так решил. Подумал, что солипсизм – это свинство по отношению к Богу. Попытка присвоить чужую работу, прилепить свою подпись под Его статьей. В жизни плагиатором не был. Нет уж, пусть лучше и дальше считается, что это Он меня породил!

– То есть вас во вселенной как минимум двое, – смеется Дана.

– Плюс ты, – серьезно говорит Три Шакала. – Плюс Артур, плюс вся остальная компания…

– Особенно куница и кот, – вставляет Артур.

– Вот именно. Я давно на свете живу и свои возможности знаю. Хрен бы мое сознание сумело такие образы самостоятельно сформировать!

Труп, для которого подобные беседы обычно мучительны – поди разбери на слух все слова и вспомни, что они означают, пока одно предложение расшифруешь, разговор ускачет неизвестно куда, – сейчас слушает их краем уха, потому что задумался о своем, но почему-то все понимает. То ли действительно стал телепатом, как они зимой договорились с Наирой, то ли просто в изучении языка (двух сразу!) наконец-то случился качественный скачок. То ли все вместе, черт его знает. Но факт, что он понимает. И говорит:

– Да, похоже на сон. Но точно не мой. Я не умею такое присниться… приснить. Это спит кто-то большой, очень сложный. Не я, не ты и не ты, – Труп поочередно кивает Поэту и старику Три Шакала. – Не мы! А что-то такое огромное, в которое мы помещаемся. Мы есть, пока оно спит… Нет, все равно не так. Мы всегда есть. Но потому, что однажды приснились тому огромному. Я не знаю, как правильно. По-немецки тоже не могу объяснить.

– Это нормально, – кивает Дана. – Кто способен рассуждать о подобных вещах красиво, четко и ясно, обычно даже близко не представляет, о чем говорит. К бессвязному бормотанию у меня как-то больше доверия: пребывая внутри невозможного, поди хоть что-то внятно скажи.

– Классическая проблема всех богословских дискуссий, – улыбается Три Шакала. – Кто не знает, тот хорошо формулирует, кто знает, орет и мычит.

– Жизнь, – вдруг говорит Наира, весь вечер тихо просидевшая с телефоном в дальнем углу, – стала похожа на бесконечный подъем по лестнице к, предположим, горному храму. На тот этап, когда уже так давно поднимаешься, что больше не понимаешь, сколько еще осталось, почти не помнишь, как путь начинался, так устала, что уже все равно, закончится ли хоть когда-то подъем, или так теперь будет вечно, совсем не уверена, что в конце лестницы действительно храм, но особо об этом не думаешь, а просто идешь.

– Настолько тебе тяжело? – так тихо, что почти беззвучно спрашивает Дана.

– Да не то чтобы мне. У меня-то как раз все нормально. Не хватает живых концертов; впрочем, я не уверена, что мне все еще хочется петь для людей. Эта чертова бесконечная лестница – она, понимаешь, как бы разлита в воздухе. И подъем ощущается. И воздуха постоянно чуть-чуть не хватает, как глубоко ни вдыхай.

– Понимаю, – кивает Дана. – Меня так пару раз накрывало зимой.

Артур укоризненно качает головой. Подразумевая: вот и зря тебя «накрывало». Не надо так, дорогая. Забей ты на них. Человеческий мир отдельно, а мы отдельно. Потому что мы – это мы. (Это проще сказать, чем сделать, поди целиком отделись от мира, в котором живешь, но Артур есть Артур, ему все моря по колено после того, как умер и нахально воскрес.)

– К счастью, – улыбается им Наира, – по пути можно заворачивать в «Крепость». Она – за любым поворотом, за каждым углом. Приходишь сюда и переводишь дыхание. Хотя лестница не закончилась. Не знаю, что там на вершине. Да и есть ли вершина…

– …Но храм-то у нас явно здесь, – подхватывает Борджиа, Йонас Каралис, известный в городе ювелир. И признается: – Я бы еще осенью крышей поехал, если бы сюда не ходил.

– Потому что здесь не обычная жизнь, а волшебный сон, – встревает Труп. Он как раз вспомнил трудное литовское слово «stebuklingas» и рад возможности его применить.

– Ну все! – веселится Дана. – Допились до храма и волшебного сна! Вот кто бы мне сказал, что выйдет из наших посиделок по субботам и средам. Пятрас, конечно, гений, что мастерскую мне завещал.

Артур подходит к ней, обнимает (осторожно, чтобы не разбудить куницу Артемия) и говорит:

– Да ладно тебе. Ничего сверхъестественного не случилось. Просто мы сделали, что смогли. И у нас получился всего-навсего самый лучший бар в мире. И, возможно, его окрестностях. Судя по некоторым отзывам, даже в них!

Дверь открывается, в «Крепость» заходит Юрате в белой спортивной куртке и явно пижамных фланелевых полосатых штанах. Все присутствующие смотрят на нее, открыв рты. Потому что, во-первых, пять утра – это даже для нее поздновато. А во-вторых, пижама! Ну, то есть штаны.

«Легка на помине, – весело думает Дана. – В смысле, подходящая кандидатура. Если бы мы действительно были сном, то понятно же, чьим».

А Труп говорит то же самое вслух, на радостях путаясь в окончаниях и приставках:

– Вот ты сможешь! То есть, смогла бы. Нас всех при… заспать, нет, наснить!

Общий одобрительный вздох подтверждает его заявление. Как печать – документ.

– Ну уж нет, – смеется Юрате. – Ты все перепутал. Это не вы мне приснились. Скорее уж я – ваш предутренний сон. Очень приятный, потому что про гамбургеры…

– Про что?! – переспрашивает нестройный хор.

– Про гамбургеры, – повторяет Юрате. – Про целую гору гамбургеров. К сожалению, уже не горячих. Но довольно теплых еще.

– Я опять перестал понимать, – огорчается Труп.

(Он все понял, просто сам себе не поверил. Какие могут быть гамбургеры в пять утра.)

– Булки с котлетами, – невозмутимо поясняет Юрате. – Я почему-то была уверена, что «гамбургер» интернациональное название, известное всем.

– Известное. Просто это так неожиданно…

– Так волшебный же сон! – смеется Юрате. Снимает рюкзак и начинает доставать оттуда разноцветные свертки.

– В розовой упаковке самые острые, в зеленой много огурцов и каких-то других овощей, в синей… уже не помню, кажется, просто классика, – скороговоркой объясняет Юрате. – Разбирайте давайте. Я по дороге не удержалась, один развернула – ум отъесть!

Артура долго просить не надо, он первым хватает гамбургер, разворачивает и откусывает сразу примерно треть.

– Фантастика! – прожевав, заключает он.

– Фантастика, – соглашается Дана, попробовав. – Но откуда они? Явно же не с заправки. А кто еще в такое время работает?

– Никто, к сожалению, – отвечает Юрате. – Просто у меня очень много друзей. И один заявился с кучей гостинцев прямо в четыре утра.

«Например, он повар. Частный предприниматель. Обслуживание праздников – как это называется? А, кейтеринг. Всю ночь готовил, потому что завтра с утра у кого-то тайная свадьба, партизанские именины, подпольный пикник. Но поделился с Юрате. Поди с ней не поделись! Хорошая версия, – думает Дана, внимательно разглядывая упаковку в поисках названия ресторана или хотя бы фирменного значка. Но на бумаге только причудливые узоры. Расследование зашло в тупик, не начавшись, – думает Дана. – Ладно, захочет, расскажет сама».

(Юрате уже прямо сейчас очень хочет. Но все равно не расскажет, что узоры – и есть название одной из лучших Эль-Ютоканских закусочных «Приют дурака».)

* * *

• Что мы знаем о цивилизации ТХ-19?

Что высшая октава культурного наследия здешнего человечества – это попытки живого сопротивляться прижизненному умерщвлению, лучи небесного света, воплотившиеся в слова, изображения, звуки, свидетельства, что бывает иначе, что где-то есть (а значит, и для нас в перспективе, теоретически, хотя бы за последним порогом возможна) настоящая жизнь.

Вильнюс, апрель 2021 года, никогда

Анэличка (Помидорчик с легкой руки Юрате, хотя ярко-красную зимнюю куртку она еще в марте сменила на длинное серое, цвета солдатской шинели пальто), Анэля Адамовна Неизвицкая тридцати восьми лет, тестировщица («специалист по автоматизации тестирования», – возмущенно поправляет меня она), идет по городу Вильнюсу в половине одиннадцатого утра, толком еще не проснувшись, но очень быстро, почти вприпрыжку, уж больно холодный в этом году апрель. Внутренний огонь, разжигать который учила Юрате, обалдеть как хорошо согревает, но хрен его разожжешь с утра: Анэличка – классическая «сова», из тех, кто может практически все на свете, но только, пожалуйста, после обеда, или пристрелите меня. Удаленная работа в этом смысле натурально спасение, хоть какая-то польза от карантина, можно не вскакивать затемно, оставаться в домашней одежде, никуда не спешить. Но сегодня пришлось подниматься в начале восьмого и бежать подавать документы для продления вида на жительство; спасибо, что этот кошмар уже позади. И теперь, когда документы поданы, можно – глаза разбегаются! Да практически все на свете, потому что взяла выходной. Например, вернуться домой, лечь и спать хоть до самого вечера. Ладно, до вечера все-таки слишком, пусть будет до трех часов.

Но вместо этого – люди сотканы из противоречий, а Анэля Адамовна (Помидорчик) пока человек – она сворачивает не к дому, а в направлении Старого Города, где открыты кондитерские и кофейни. Все по-прежнему работают только на вынос, но весной приятно пить кофе на улице, когда нет дождя. «А сегодня солнечно, правда, ветер холодный, зато кофе будет горячий, и я сразу согреюсь, – обещает себе Анэличка, еще ускоряя шаг. – Надо же как-то этот ужас кромешный отметить. В смысле, небывалое чудо. Документы! Я! Подала!»

Ей на самом деле совсем несложно продлить вид на жительство, у нее рабочий контракт, но любая возня с документами ввергает Анэличку (Помидорчика) в панику, а перспектива, даже сугубо теоретическая, возвращения в Минск натурально сводит с ума, хотя, по идее, она же не политическая, не сбежала после протестов, а переехала в Литву по работе еще три года назад; короче, важно сейчас не это, а то, что Анэля Адамовна Неизвицкая благополучно подала документы для продления вида на жительство и от счастья сама не своя. При этом у нее глаза на ходу закрываются, потому что всю ночь с боку на бок ворочалась, а теперь наконец-то расслабилась, и ужасно хочется спать. «Через час уже буду под одеялом, – обещает себе Анэличка. – Здесь все близко. Выпью кофе где-нибудь на бульваре, куплю сочники в пекарне на Траку, они там такие, как были у бабушки, и сразу домой».

В общем, совершенно не удивительно, что в таком состоянии Анэличка промахивается мимо знакомого проходного двора, ведущего с Пранцишкону на Вокечю, хотя сколько раз уже там ходила, не сосчитать. Однако спросонок она влетает в соседнюю подворотню, даже не вспомнив, что та всегда была заперта; собственно, именно потому и не вспомнив! Где открыто, туда мне и надо, здесь только один проход.

Пока Анэличка (Помидорчик) идет через длинный, как поезд, двор, она не замечает несоответствий, потому что думает о своем. Например, куда лучше пойти пить кофе? «Италала» ближе, зато в «Цирке» дешевле и чашки красивые, и вместо барной стойки там красный рояль. А «Бэкстейдж» она почему-то не любит; кофе там очень хороший, но с атмосферой явно что-то не так. Еще Анэля Адамовна думает про свои документы – если их приняли без замечаний, значит, точно все хорошо? Было бы что-нибудь не в порядке, сразу отправили бы переделывать, в Миграции тетки вроде не злые, никого не стараются специально подвести под отказ. И что кровать застелить не успела, обычно такое ее страшно бесит, это в минской огромной квартире можно было просто закрыть дверь в спальню, а в однокомнатной студии нельзя разводить бардак. Но сегодня так даже лучше, можно будет прийти и сразу упасть. И про сочники из пекарни на Траку она тоже немножечко думает: сколько их брать, два, как обычно, или три по случаю праздника? А может, тогда уже сразу пять? При этом Анэличка натурально спит на ходу и почти видит сон, как мотается на ветру слишком длинная алая занавеска в окне кирпичного дома, хотя на самом деле стена глухая, в ней нет окон; ну это нормально, бывает, если сильно не выспаться, подумаешь, занавеска, в детстве по дороге в школу еще и не такое видела, например кареты с нарядными дамами возле почтового отделения и сказочный замок через дорогу в том месте, где должен быть гастроном.

«Пойду в „Италалу“, – наконец выбирает Анэличка. – „Цирк“ – это все-таки сильно в сторону, получится лишний крюк. И толку от их рояля, если в зале нельзя посидеть. А „Италала“ почти прямо через дорогу. И до пекарни на Траку оттуда рукой подать. Все-таки я сильно не выспалась, – зевает Анэличка. – Глаза слипаются. Не до прогулок! Надо было сразу идти домой и ложиться спать. Но теперь как-то глупо назад поворачивать. Все равно я уже на бульваре… Так. А куда подевался бульвар?» – удивляется она, выходя из подворотни на Вокечю. Но на самом деле, похоже, что не туда.

* * *

Анэличка, Помидорчик (Анэля Адамовна Неизвицкая, так написано в паспорте, который сейчас лежит в нагрудном кармане, застегнутом на две пуговицы, его ни в коем случае нельзя потерять), останавливается и оглядывается по сторонам. По идее, она на бульваре Вокечю. Но какой-то странный сегодня бульвар.

Дело даже не в том, что здесь нет ни людей, ни машин, этим после бесконечных локдаунов с карантинами никого особо не удивишь. Но дома! Что случилось с домами? Они совсем не такие, как несколько дней назад (и всегда). На той стороне бульвара была аккуратная послевоенная псевдоклассика пастельных цветов и одна совсем уж страшненькая серая пятиэтажка позднесоветских времен. А теперь на их месте нарядные здания разных ярких оттенков зеленого, несерьезный, милый модерн. «Это их так перекрасили и обновили фасады, что не узнать? За… ну вот сколько я здесь не была? – вспоминает Анэличка. – За пять, что ли, дней. Серьезно, так быстро? Да ну, невозможно. Дом по соседству с моим в позапрошлом году целый месяц красили, а в нем всего два подъезда и три этажа».

Ладно, бог с ними, домами. Покрасили так покрасили. Но цветущие деревья вообще ничем нельзя объяснить. Откуда на Вокечю взялись дикие сливы, вишни, или кто у нас раньше всех начинает цвести? Плодовых деревьев в Старом городе много, но они в основном во дворах. А на бульваре всегда росли каштаны и липы. И один (глазам не поверила, когда впервые его увидела) настоящий маньчжурский орех.

Анэля Адамовна (Помидорчик) опускает глаза, и вот тут ее ноги становятся ватными, а по спине словно бы пробегает тонкая струя кипятка. Мостовая! И тротуары! Ну все, приплыли. Беда! Не бывает таких мостовых с тротуарами, как будто их расписал Мондриан[12]. Это, конечно, красиво. Но невозможно. Так просто не делают. Ни в Вильнюсе, ни в других городах. Разве что площадь перед музеем могли бы оформить… А может, и правда? Здесь же рядом Музей Иллюзий, а чуть подальше, у Ратушной – ШМЦ[13]. Эти, дай им волю, могли бы! Но откуда у них столько денег, чтобы разукрасить целый бульвар?

«А может, здесь просто кино снимают? – думает Анэля Адамовна. – Это бы все объяснило… хотя все равно ничего». Потому что разноцветный асфальт – настоящий, а не киношный декор. И деревья не просто цветут, но и пахнут, это точно не пластик, не может им быть. Никто не стал бы выкорчевывать старые липы с каштанами и сажать на их место плодовые ради съемок кино. И тепло почему-то как в мае. И людей на бульваре не просто мало, как зимой во время локдауна, а вообще никого.

«Так, наверное, – наконец догадывается Анэличка, – я просто сплю, и мне снится сон… Ой, это я, получается, уснула прямо на стуле в миграции? И пропустила свой номерок на табло? Или миграция мне тоже только приснилась? Ну тогда еще ничего. Обидно, что на самом деле эта тягомотина не закончилась, а еще даже не началась, но ничего, сейчас зазвенит будильник, я проснусь и пойду отдавать документы, а потом никаких прогулок, сразу домой досыпать».

Но ей самой ясно, что версия – так себе. Как-то не очень все это похоже на сновидение. И дело даже не в том, что во сне обычно все принимаешь как должное, не замечаешь несоответствий. И просыпаешься сразу, как от удара током, осознав, что происходящее – сон. Но это ладно, подумаешь, мало ли, как было раньше. В последнее время все очень быстро меняется, почему бы не измениться и снам. «Просто я вижу, чувствую, знаю, – думает Анэля Адамовна, – что сейчас все взаправду. Какой бы абсурдной ни казалась реальность, она – реальность. Единственная для меня. Не лежит мое тело в кровати, не сидит на стуле в миграции. Некуда, не в кого мне просыпаться. Я здесь вся!»

Анэличка (Помидорчик в сером солдатском пальто) стоит на Вокечю, или как там на самом деле называется этот незнакомый бульвар. Она сейчас ощущает – одинаково сильно и ярко – знакомое с детства простое легкое счастье, как будто с прогулки домой пришла, и одновременно такой сокрушительный ужас, словно вот прямо сейчас умирает, или уже только что умерла. И наконец (на радостях, с перепугу) вспоминает, чему их учила Юрате. Дыхание уже столько раз помогало справиться с паникой, вдруг подействует даже сейчас? Она делает медленный вдох макушкой (сосредоточившись на макушке, так-то понятно, что чисто технически там нечем дышать), выдыхает как бы через ладони, через них же снова вдыхает, чтобы сразу выдохнуть пятками, и прямо физически чувствует, как паника вместе с воздухом выходит из тела и растворяется в земле.

Анэличка (Помидорчик) стоит на бульваре Не-Вокечю (надо же как-то его называть) и дышит, как Юрате учила, очень долго, целую вечность (на самом деле максимум минут пять). Наконец успокаивается до такой невозможной степени, что рассудительно себе говорит: «Если я умерла, уже ничего не поделаешь, надо радоваться, что жизнь после смерти все-таки есть. И здесь совершенно точно не ад с чертями. Скорее уж рай без ангелов. Но, возможно, сегодня просто все ангелы выходные и уехали за город на пикник».

«А если я до сих пор живая, – все так же рассудительно продолжает Анэличка, на всякий случай щупая паспорт в нагрудном кармане, его ни при каких обстоятельствах, даже в раю, нельзя потерять, – тогда вообще все нормально. Просто с живыми людьми иногда случаются необъяснимые происшествия. И вот дошла очередь до меня».

* * *

Спокойная, собранная, готовая не то чтобы ко всему, но довольно ко многому (и это даже более удивительно, чем расчерченный неизвестным подражателем Мондриана разноцветный асфальт), Анэля Адамовна пересекает бульвар Не-Вокечю. Думает: «Я же собиралась в кофейню. Так надо ее поискать».

Конечно здесь нет никакой «Италалы». Откуда она бы взялась на этом райском чужом разноцветном бульваре. На месте знакомой кофейни (примерно – все здания на себя не похожи, поэтому трудно точно определить) цветочная лавка. Дверь нараспашку, всюду стоят букеты, но внутри почему-то нет продавца.

«Ладно, – вдыхает-выдыхает Анэличка, успокаивая себя, – подумаешь. Хотя я бы сейчас за порцию кофе… нет, душу не надо, в раю такими вещами не шутят. Но двадцать евро запросто бы отдала».

Она идет по бульвару Не-Вокечю, вдыхает запах цветущих деревьев, смотрит по сторонам. Вдруг слышит, как кто-то рядом говорит женским голосом: «Какое же счастье, господи!» – и сначала оглядывается, а потом понимает, что сказала это сама.

«Спокойствие, только спокойствие, – думает Анэличка (Помидорчик). – Ну сказала, ну вслух, ну и ладно. Это же правда. Здесь счастье разлито в воздухе. Я не сошла с ума, даже если сошла с ума. А вот и кофейня, – радуется Анэля Адамовна, издалека увидев овальную черно-белую вывеску. – Что еще может называться „Кофе и соль“? Ну, например, бакалейная лавка, где продают кофейные зерна и пряности», – мысленно возражает себе она. Заглядывает в окна – точно кофейня! Правда, там никого. Но свет горит. И дверь приоткрыта. И пахнет свежемолотым кофе – так сильно, что проясняется голова.

* * *

Минут десять Анэля терпеливо стояла у стойки. Ждала. Говорила себе, что если здесь горят лампы и дверь открыта, значит, кофейня работает. Просто бариста на минуточку вышел, бывает, вернется сейчас. Пока ждала, вспомнила про телефон. Наконец-то! «Великая айтишница, дитя информационной эпохи, только через полчаса спохватилась, ай да я!» – смеялась она над собой, доставая телефон из кармана. Но, в общем, заранее понимала, почему так упорно вытесняла мысли о телефоне. Сколько бы ни дышала макушкой и пятками, подготавливая себя к чудесам, а все равно неприятно было увидеть темный погасший экран. Так и знала. Ведь знала же! Естественно, телефон не работает. С того света со знакомыми не початишься. И полезную информацию не загуглишь.

Это неожиданно развязало ей руки. «Если я умерла, то все можно. Если вижу сон, то тем более. Вон у них термос стоит. Спорим, там кофе из фильтра. Во всех нормальных кофейнях его держат в термосах, потому что в машине на подогреве быстро станет противным, перестоит, – говорила себе Анэля, решительно переступая роковую черту между залом и стойкой, за которую посетителям хода нет. – Если бариста вернется и станет ругаться, это будет лучший в моей жизни скандал. Чего доброго, разрыдаюсь на радостях. А потом расспрошу его, какого черта здесь происходит, что мне делать и кто виноват».

Бариста, к сожалению, не вернулся и ограбление не предотвратил. Зато кофе в термосе оказался горячий. И вкусный, хотя Анэля не особо любила фильтр. Но такие хорошие зерна ничем не испортишь. Ну и плюс она очень хотела кофе. Любого! Лишь бы горячий и прямо сейчас.

Сначала налила чуть-чуть, четверть чашки. Выпила, нетерпеливо оглядываясь по сторонам – ну где же все? Ловите меня с поличным! Но с поличным никто ее не поймал. Тогда окончательно расхрабрилась. Налила себе полную чашку. Немного поколебавшись, взяла с витрины круассан. Он оказался неожиданно свежим, даже немного теплым. Как будто его испекли – ну, максимум час назад.

Уселась на мягкий диван, поставила чашку на стол. Пила кофе, понемногу отщипывала круассан. Разглядывала темно-зеленые стены, на которых висели афиши и рекламные постеры на разных языках. Не то чтобы старые, скорей старомодные. Сложно вот так сразу сказать, в чем именно разница – шрифты? цвета? композиция? – но видно, что не современные, сейчас не делают так. Благотворительный концерт в филармонии, выпускники музыкальных школ играют Моцарта. Перформанс на железнодорожном вокзале «В ожидании поезда». Уроки уличного рисования, приглашаются все желающие, обучаем с нуля. Классика мирового кино, ежедневные ночные сеансы в кинотеатре «Сейчас». Реклама журнала «НАШ»[14], новая серия книг о великих художниках издательства «KSAN», открывается летняя школа фокусников, шахматный турнир в таверне «У ангела», в Новой Прачечной по понедельникам средневековая музыка, а по пятницам джаз, и так далее. Хорошая жизнь получилась бы из суммы этих плакатов. Как есть Сведенборговский рай.

Перед уходом на всякий случай порылась в кошельке. Наличных там предсказуемо не было, только одна монета – пять македонских денаров с рысью на реверсе. Когда-то давно, еще в Минске нашла ее на тротуаре и взяла себе на удачу – собственно, из-за рыси. Так и таскала с тех пор, перекладывая из кошелька в кошелек. Положила монету на стойку. Ясно, что слишком мало, по курсу – несколько центов. Но не оставить совсем ничего она не могла. Эта кофейня ей очень понравилась. Вся, целиком, включая старомодные афиши на стенах, кофе из термоса, теплые круассаны и название «Кофе и соль». Хорошее место. Грех портить с ним отношения хоть и вынужденным, а воровством. С монетой кража уже не кража, а натуральный обмен. Вы мне кофе и круассан, я вам – свою удачу. Такую, в меру удачную. Ну уж какая есть.

Вышла на улицу, огляделась в надежде увидеть знакомый бульвар. Но вокруг был все тот же безлюдный Не-Вокечю. По краям нарядные домики, в середине цветущий сад, голубое майское небо, белые облака. То ли жизнь, то ли все-таки смерть; ладно, потом разберемся. По крайней мере, она хороша.

Подумала: «Может, только бульвар заколдованный? А остальной город остался как был? Звучит абсурдно, но проверить-то можно. Пойти в пекарню на Траку, как собиралась. А потом сходить посмотреть, во что превратился мой дом. Может, не настолько он превратился, чтобы я не смогла войти? Код подъезда сработает и подойдут ключи? Ну нет, так нет, что я теряю? А вдруг все-таки да? Всяко лучше, чем вечно слоняться по бульвару Не-Вокечю как привязанная коза».

Свернула на Траку. И сначала почти обрадовалась: эта улица была вполне похожа сама на себя, обнаружилась даже табличка с названием сразу на трех языках – Trakų, Троцкая, Trocka[15]; теперь не вспомнишь, то ли недавно ее повесили, то ли всегда была. И тротуары обычные, и (кажется, больше ни в чем нельзя быть уверенной) такие же, как прежде, дома. Только совершенно пустая, ни машин, ни прохожих, ни даже какого-нибудь кота. И телефон по-прежнему не работает. Ладно, никто и не обещал.

Шла по Траку медленно, разглядывала витрины. Возле каждой тщетно пыталась вспомнить, так здесь раньше было или не так. Вот вроде бы знакомый магазин с дорогой посудой. Или он был кварталом выше? Или на другой стороне? Магазин разноцветных носков и колготок вроде на прежнем месте. И художественная галерея. И бар. В бар она на всякий случай зашла, благо было открыто. Храбро прошла за стойку и дальше, в служебное помещение. Но никого не нашла.

Пекарня тоже была примерно на месте и тоже открыта. И тоже пуста. А на прилавке вместо знакомых булок, печений и сочников лежали пирожки в форме рыб, полумесяцев и сердечек. Раньше тут таких не пекли. Некоторое время Анэля нерешительно топталась, не решаясь попробовать выпечку, причем главным аргументом против был тот факт, что она уже только что слопала круассан. Вдруг потом окажется, что это все-таки не жизнь после смерти, а калории уже никуда не денутся, проникли в организм! Но любопытство все-таки победило (а вместе с ним победила страсть к пирожкам). Взяла сердечко. Оно оказалось с сыром и грушами, плюс какая-то неизвестная пряная, отлично подходящая к сыру трава. Это было фантастически вкусно. Ей хотелось попробовать и рыбку, и полумесяц, но не решилась, ушла.

* * *

С Траку свернула на улицу Пилимо, большую, широкую, где в настоящей жизни ездят автобусы и троллейбусы, а сейчас – предсказуемо ни черта. Впрочем, остановка была на месте. И через дорогу музей МО[16]. Что касается архитектуры, Анэля уже совершенно запуталась и не могла понять, похожа ли улица Пилимо на улицу Пилимо. И был ли здесь раньше, к примеру, вон тот высокий оранжевый дом. Все-таки вряд ли. Слишком уж он оранжевый. Здесь так ярко не красят здания; может быть, зря.

Она внезапно поняла, что очень устала. Вот буквально ноги не держат, как будто ходила весь день. Села на лавку на остановке. Подумала: если сейчас приедет троллейбус, войду и поеду. Пусть везет, все равно куда.

Сидела, вдыхала и выдыхала, ощущая, как ее заполняет спокойствие, такое огромное, как будто рассчитано на великана, в нормального человека столько спокойствия не помещается, сейчас потечет через край. И когда увидела, что к ней неторопливо, нетвердой походкой пересекая пустую проезжую часть, приближается какой-то прохожий, не испугалась, но и не особо обрадовалась. Только отметила: ага, значит люди здесь все-таки есть.

С виду незнакомец был – ну, так себе. Не особо волшебное существо. Невысокий мужичок средних лет в ветхой дубленке и меховой шапке-ушанке, как только не жарко ему. Типичный интеллигентный алкаш советских времен, у папы в институте половина сотрудников были такие, вспомнила Анэля Адамовна. Бестолковые и неустроенные. Все как один мгновенно пьянели на праздниках, клеились к бабам и читали стихи. Но, в общем, сердечные и безобидные. Хорошие, в сущности, мужики. В обычной ситуации она бы не обрадовалась перспективе такого знакомства. Но сейчас призывно впилась в него взглядом, мысленно умоляла: «Пожалуйста, не проходи мимо, поговори со мной, объясни!»

Алкаш в дубленке явно заметил ее внимание и приветливо, как старой знакомой помахал ей рукой. Подошел, сел рядом. Достал из кармана бутылку какой-то местной крепкой настойки, сделал глоток. Вместо ожидаемого перегара дыхнул ей в лицо ароматом белой акации. Не цветочным парфюмом, а живыми цветами. Это было даже более странно, чем мондриановские тротуары на бульваре Не-Вокечю. Невозможно представить, чтобы человек так приятно и одновременно не по-человечески пах.

Впрочем, лицо у него было вполне человеческое. Изрядно опухшее и помятое, но, как говорят в таких случаях, со следами былой красоты. И глаза голубые, как небо над их головами, удивительно ясные и внимательные, словно кто-то другой их ему одолжил. «Эльф, – устало решила Анэля, сама не понимая, шутит она или все-таки нет. – Я провалилась к пьющим литовским эльфам. Ну это даже логично. У нас же вокруг сплошные холмы!»

Пока она пыталась сообразить, о чем спрашивать в первую очередь – и, кстати, на каком языке? – интеллигентный алкаш в ушанке, эльф литовских холмов, дух цветущих акаций сам заговорил.

– Во-первых, – сказал он по-русски, – скоро все станет нормально. Как ты привыкла. Но ты не особо обрадуешься. Смотри тогда, не реви! Может, еще и вернешься. А не вернешься, тоже не страшно, жизнь везде хороша.

Голос у алкаша был удивительный. Глубокий, бархатный, ласковый. Пока его слушаешь, смысл слов не имеет значения. Да тебе и не надо смысла, лишь бы голос не умолкал.

– Во-вторых, – продолжил ласковый голос, – я – Виталик. Запомни, пожалуйста, что меня так зовут.

– Виталик, – механически повторила Анэля Адамовна, как в школе вслух повторяла за учителем новое сложное правило, чтобы запомнить то, чего не смогла понять.

– Да, – подтвердил Виталик. – У меня к тебе огромная просьба. Рассказывай всем про меня.

– Кому – «всем»? – удивилась Анэля.

– «Всем» значит всем, до кого дотянешься. С кем сможешь поговорить или в письме написать. Написать – даже лучше. В написанных словах больше силы, чем в произнесенных вслух.

– А что именно надо рассказывать?

– Да все равно. Можно правду. Что забрела в очень странное место и встретила тут меня. Или только часть правды, как на пустой троллейбусной остановке к тебе пристал какой-то дурковатый алкаш. Приврать, если что, тоже можно, мне это не повредит. Главное, чтобы как можно больше народу узнало, что я – Виталик. И есть.

– Не понимаю, – вздохнула Анэля.

– Да я тоже, – усмехнулся Виталик. – Но точно знаю, что сейчас надо так. Сделаешь? На тебя вся надежда. Пока еще кто-то сюда забредет!

– Ладно, – растерянно сказала Анэля. – Но у меня здесь не очень-то много знакомых. И работаю на удаленке, даже с коллегами редко получается поболтать. Если хочешь, могу еще твое имя на стенах в подворотнях писать.

– Писать в подворотнях? – удивился Виталик. – А ведь да! Гениально. Пожалуйста, сделай так.

– А кто ты вообще? – наконец спросила Анэля.

– Так Виталик, – ответил Виталик. – Я же тебе только что сказал. Ну, за знакомство!

Он еще отхлебнул из бутылки, встал. Но не ушел, а навис над Анэлей, дохнул ей в лицо ароматом цветущей акации и сказал:

– Чуть не забыл. Ты оставила в кофейне свою монетку с удачей. За кофе с булкой, честно говоря, многовато. Так не пойдет. Поэтому монета пусть остается, где ты ее положила, а удачу забирай обратно себе.

Он взмахнул бутылкой, как колдун магическим жезлом и, картинно пошатываясь, как пьяные в кинокомедиях, пошел в направлении улицы Траку. Анэля потрясенно смотрела ему вслед. Только после того, как он свернул за угол, спохватилась, что так и не спросила, что здесь вообще происходит, куда все делись и как ей быть. Вскочила, побежала следом, но тут же врезалась в какого-то толстяка. Рассыпалась в извинениях, получила в ответ добродушное: «Да ничего страшного», – и наконец осознала, что на остановке полно народу, и к ней подъезжает троллейбус под номером семь. Подумала: «Я живая, я проснулась, я в Вильнюсе, закончился Сведенборговский рай». Но вместо радости ее охватила тоска такой силы, что была похожа не на эмоцию, а на физическую боль. Не заплакала только потому, что никаких слез на свете не хватит для такой огромной тоски. И еще потому, что Виталик сказал: «Не реви», – таким убедительным ласковым голосом, что невозможно его не послушаться. Хотя он свернул за угол и за ней не следит.

Вильнюс, апрель 2021 года

– Да, – сказала Юрате, – еще как бывает. Ты не первая и не последняя, факт. Нет, не опухоль. Не психическое заболевание. Все нормально с тобой. Молодец, что мне позвонила. Что говоришь?.. Вот и правильно, продолжай в том же духе, пока я не приду. Что? Ну естественно, как иначе. Никакой беды с тобой не случилось, но в не-беде я тоже тебя не брошу. Адрес давай. О, у вас там рядом кофейня хорошая. По идее, должна быть еще открыта. На тебя кофе брать?

Спрятала телефон в карман, накинула куртку и вышла. Уже во дворе спохватилась, что на ногах домашние тапки, в чем была, в том пошла. Вернулась, переобулась. И уставилась в зеркало. Есть такая примета: если что-то забыл и вернулся домой, обязательно надо посмотреться в зеркало, а то весь день псу под хвост. Это, положим, полная чушь, просто здесь любят грозить друг другу несчастьями, что ни сделаешь – жди беды. Но с зеркалом хорошо придумали: если несешься куда-то в беспамятстве, забыв обуться, кошелек и ключи, притормози, перестань суетиться, вспомни, кто ты и что из этого следует, выдохни, соберись.

Глядя в зеркало, удивилась, как всегда удивлялась, увидев себя. Крупный нос, широкие скулы, сурово сжатые губы, круглые, как у куклы, голубые глаза. Странная тетка, мне бы такая понравилась. Но какое она имеет ко мне отношение? Это что, действительно я?

Отражение сочувственно ухмыльнулось и развело руками – дескать, как вышло, так вышло, ничего не поделаешь, извини.

– Да ладно, не парься, – сказала ему (себе) вслух Юрате. – Какая разница, кем здесь быть.

* * *

Когда Юрате вошла, держа в руках два закрытых крышками картонных стакана с фирменной надписью «Brew», Анэля первым делом подумала: ну ничего себе «рядом»! «Брю» – аж на Пилимо возле МО.

Но стакан оказался такой горячий, что она почти обожглась, и вот тогда уже по-настоящему удивилась. И обрадовалась – сразу всему. Так страшно было писать Юрате, аж руки тряслись. Вдруг не поверит и просто забанит, чтобы не отвлекала своей ерундой. А она сразу же перезвонила, терпеливо выслушала сбивчивый бредовый рассказ, сама предложила встретиться и даже кофе с собой принесла.

– Я не от музея кофе тащила, – объяснила Юрате, заметив ее удивление. – У вас тут совсем рядом на Альгирдо их филиал. Так хитро спрятались во дворах, что фиг их отыщешь. Но от меня не скроешься! Я их еще прошлым летом нашла.

– Спасибо, – сказала Анэля. – За кофе, и что вообще пришла. Я в порядке, в смысле: на стены не лезу, не ору и не плачу. Но все равно сама не своя.

– Это как раз хорошо, что сама не своя, – усмехнулась Юрате. – Было бы хуже, если бы ты пожала плечами, подумала: «Примерещилось», – и дальше спокойно жила, как будто ничего не случилось. Нет уж, оно случилось! И это неотменяемо. Не отмотаешь назад.

– Случилось, – повторила Анэля. – Ты знаешь, что это было вообще?

– Да я-то знаю, – вздохнула Юрате. – Но совершенно не представляю, как такие вещи человеческим языком объяснять. Ладно, попробуем так: ты увидела сон наяву. Только не свой. А, предположим, города.

– Города?! Городам снятся сны?

– А почему нет? Город – существо большое и сложное. И, несомненно, одушевленное. Честно говоря, гораздо более одушевленное, чем человек. Ничего удивительного, что время от времени он засыпает и ему снятся сны. Один из этих снов ты увидела. Хотя, наверное, правильней будет сказать, что это город увидел тебя во сне.

– Ничего себе! – вздохнула Анэля. – Я приснилась городу и гуляла в его сновидении. Красиво звучит. Но про такое только в книжках читать приятно. Или мечтать. А на практике очень страшно, хотя никто специально меня не пугал. Просто там все совершенно другое и одновременно такое же самое. То же самое, но другое совсем! На Вокечю стоят зеленые домики, в центре бульвара цветет алыча. И тротуары в клеточку, как будто их раскрашивал Мондриан. Но все равно как-то сразу понятно, что это именно Вокечю, а не какой-то посторонний бульвар. И люди исчезли, все до единого, причем буквально всего полчаса назад – кофейни и магазины открыты, кофе еще горячий, теплая выпечка, свежие цветы на прилавках стоят. И счастье разлито в воздухе, но я сама не была там счастлива. Ощущала счастье физически, как тепло или воду, не как эмоцию. Оно было не для меня, не мое. Это городу снилось, что он очень счастлив?

Юрате неопределенно пожала плечами:

– Что-то вроде того.

– Чокнуться можно. Невозможно не чокнуться! Я там все время дышала, как ты учила, руками, ногами и головой. Считай, была под наркозом. Очень-очень спокойная. Это мне повезло.

– Ты имей в виду, с тобой случилось хорошее, – мягко сказала Юрате. – Страшно и странно, я понимаю. Но не беда и не зло.

– Хорошее, – согласилась Анэля. – У меня там все время крутились мысли про Сведенборговский рай. И когда все закончилось, это ощущалось как огромное горе. Как будто все самое лучшее в мире отобрали у меня навсегда. Хотя казалось бы, надо радоваться, что то ли очнулась, то ли вернулась; короче, спаслась. Ну и в голову сразу полезло всякое. В основном про болезни. Разная жуткая ерунда. Ты мне еще по телефону сказала, что это не опухоль мозга. Я тебе всегда верю, но тут засомневалась: а вдруг? ну мало ли? Может, она меня просто так успокаивает, потому что я обречена? На всякий случай записалась в платную клинику, там есть МРТ[17] и толковые вроде врачи…

– Ничего страшного, – улыбнулась Юрате. – Записалась так записалась. Если денег не жалко, почему бы и нет. Раз тебя могут успокоить только анализы, лучше их сделать, чем от страха с ума сходить.

– Сейчас мне уже понятно, что не о чем беспокоиться. Была бы опасность, ты бы так и сказала. Я полная дура, прости.

– Да не то чтобы именно дура, просто живешь в человеке. Так себе, знаешь, скафандр. Программное обеспечение завирусованное. Человеческий ум нафарширован разными глупостями по самое не могу.

– Ты это много раз говорила, – кивнула Анэля. – И я всегда соглашалась. Но только теперь понимаю, до какой степени оно так. А можно с этим что-нибудь сделать?

– Естественно, можно, – пожала плечами Юрате. – Ты и делаешь. Отлично справляешься. Просто быстро такое не получается. Невозможно мгновенно исправить то, что портили много лет.

Анэля горько вздохнула.

– То есть, я опять стану перепуганной дурой, когда ты уйдешь.

– Обязательно станешь, – кивнула Юрате. – Храброй перепуганной умной дурой. Которая, к тому же, умеет нормально дышать и вспоминает об этом в любой критической ситуации. Сразу, а не сутки спустя! По-моему, неплохая динамика. Уж точно лучше, чем было всего полгода назад.

– Да не то слово, – содрогнулась Анэля, вспомнив свое тогдашнее обычное состояние, выматывающую тревогу, которая не превращалась в настоящую панику только потому, что на это не было сил, и оцепенение, наступавшее от усталости, когда вообще ничего не можешь, только лежать и молчать, оно тогда казалось единственно возможной формой спокойствия, отдыхом, облегчением, как будто уже немножечко умерла, поэтому остальные люди не имеют над тобой власти, ты им больше ничего не должна.

– Как же мне повезло, что я пришла к тебе заниматься, – сказала Анэля. – Причем хоть убейся, не помню, откуда я про набор новой группы узнала. То ли в фейсбуке мелькнула ссылка, то ли кто-то на работе сказал, то ли вообще на столбе объявление…

Юрате пожала плечами:

– Вполне могло быть и так.

– Точно помню только, что никуда записываться не собиралась. Сколько раньше пробовала заниматься, что спортом, что йогой, всегда выходил облом. Упражнения не получались, я вечно была хуже всех в любой группе, сплошные мучения, радости никакой. А осенью я вообще лишний раз на улицу выйти боялась. В новостях про ковид такое рассказывали, что форточку открыть было страшно, вдруг вирус в нее влетит. Но в назначенный день все равно почему-то встала, оделась и вышла из дома. И пошла, и пришла.

– Это называется карма хорошая, – усмехнулась Юрате. – Небось в прошлой жизни страшные толпы старушек через дорогу перевела. Шутки шутками, но ты и правда везучая. Добрая тебе досталась судьба.

– Получается, хорошо, что Виталик вернул мне мою удачу, – невольно улыбнулась Анэля. – Было, значит, что возвращать!

– Виталик? – переспросила Юрате.

– Виталик. По телефону не успела тебе рассказать. Я его уже под конец на Пилимо встретила. Это, наверное, было самое странное, хотя самое странное там вообще все. С виду – винтажный алкаш в дубленке и ондатровой шапке, типичный доцент какой-нибудь кафедры теплотехники советских времен. Но вместо перегара он пах цветущей акацией. И голос такой завораживающий, что я бы за ним на край света пошла. Он пообещал, что скоро все станет нормально. И попросил меня всем про него рассказывать. Вот с тебя и начну.

Юрате слушала молча. Вопросов не задавала. Только ободряюще кивала, как учительница, довольная ученицей, отвечающей у доски. Когда Анэля умолкла, сказала:

– Это ты хорошо придумала – писать в подворотнях. Куда ни сунешься, всюду – Виталик, Виталик, Виталик. Можешь еще рисовать его в шапке-ушанке. Будет смешно.

– Я рисовать вообще не умею, – вздохнула Анэля.

– Да чего там уметь. Ручки-ножки-огуречик, ушанка. Главное, чтобы ты в процессе осознавала, кого рисуешь. Концентрировалась на светлом образе. Это называется – мысленную проекцию создавать.

Анэля прыснула. «Мысленную проекцию»! «На светлом образе»! Ужасно смешно.

– Ты справишься, – заключила Юрате. – И я тебе помогу.

– Ты? – Анэля ушам не поверила. – Тоже будешь Виталика рисовать?!

– Ну раз ему надо. Славы хочется мужику! А мне – малевать в подворотнях. Озираясь, чтобы никто не застукал, как будто мне одиннадцать лет. Интересно, художественные лавки работают? Хотя бы одна.

– В крайнем случае, – сказала Анэля, – в супермаркетах есть цветные мелки. Я по дороге домой зашла и купила. Но писать не стала пока. Вечером выйду. Когда на улицах пусто и темнота.

– Я тоже вечером, – кивнула Юрате. – Под покровом тьмы. Должно же быть в моей жизни хоть что-нибудь мистическое и зловещее. И вот оно наконец-то есть!

* * *

• Что мы знаем об авторе этой книги?

Да почти ничего. И с каждой страницей все меньше, честно-то говоря.

Грас-Кан, осень 1-го года Этера

Проводив друзей к самолету, страшно довольные, что самим пока не пора уезжать, возвращались обратно в город через Длинный парк по Бестолковой аллее; она, кстати, действительно бестолковая: петляет, местами практически прерывается, превращаясь в лесную тропинку, а местами внезапно – в слишком широкий почти проспект, непонятно, зачем такой нужен в старом пригородном парке, на краю которого в хорошую погоду любят обедать гончары и стекольщики из соседних Больших Городских мастерских. Но в Сообществе Девяноста Иллюзий, тем более в городе всего одиннадцатой степени достоверности, подобные взбрыки городского ландшафта – вполне обычное дело; я хочу сказать, это не люди при закладке Длинного парка что-то напутали, просто парк захотел себе не нормальную, а именно вот такую аллею. Или даже аллея так решила сама, и все у нее получилось; ну, иначе, – оптимистически вставляет аллея, – и быть не могло. Поэтому у Бестолковой аллеи всегда хорошее настроение, которым она щедро делится с каждым, кто тут пройдет.

Словом, гулять по Бестолковой аллее – одно удовольствие, особенно осенью, когда листья меняют цвет. В этом году большинство деревьев Длинного парка бирюзовые и фиолетовые с вкраплениями серебра, такая расцветка даже в Грас-Кане – небывалая редкость, но Длинный парк всегда умел удивлять; Анн Хари с детства был уверен, что это стекольщики с гончарами подговаривают соседей попробовать необычные новые сочетания, подбрасывают им идеи, возможно, даже приносят эскизы, художники есть художники, неугомонные, перед их натиском редкое дерево устоит.

– Я мог бы тоже сейчас сидеть на этой лужайке с бутербродом в зубах, – сказал он Ший Корай Аранаху, когда они проходили мимо мастеров, расположившихся с едой на скамейках и прямо в траве. – В детстве я мечтал стать стекольщиком. Но делать не посуду и украшения, а витражи. Любил их ужасно. За то, что они не просто картинки на стенах, а через них льется свет. Думал, вырасту, научусь – ух я всего наделаю! Все окна в Грас-Кане как следует разукрашу, а потом поеду по другим городам. Готовиться начал заранее. Окон в мире много, не делать же все одинаковыми, значит, надо придумать побольше идей. Рисовать карандашами и красками мне не особо нравилось, поэтому я просто лепил на все окна в доме прозрачную цветную бумагу. Фигуры с узорами из нее вырезал. Удивлялся, насколько по-разному окна выглядят в солнечную погоду и в пасмурную. И совершенно иначе – снаружи, когда в доме включили свет. Через несколько дней отдирал свои бумажные витражи и начинал по новой. Папа мне эту бумагу покупал здоровенными пачками, и все равно она постоянно заканчивалась. Быстрее, чем мы успевали пополнить запас. Это было такое счастье – клеить на окна картинки и сразу придумывать новые. Даже круче, чем сказки читать.

– Я бы посмотрел на те окна, – улыбнулся Ший Корай Аранах.

– Да я бы сам на них сейчас посмотрел. Но, кстати! Может быть, и посмотрим. Папа же все фотографировал. И пленки носил в печать. Надо поискать коробки с его архивами. Я давно собирался, да руки не доходили. Слишком редко домой приезжал.

* * *

Нужную коробку нашли почти сразу. Ну это и неудивительно. Что угодно быстро находится, когда искать помогает Ший Корай Аранах.

– Слушай, отлично как получалось! – сказал он, посмотрев пару десятков фото. – Это сколько же тебе тогда было лет?

– Точно не помню, – пожал плечами Анн Хари. – Восемь? Десять? Во всяком случае, в школу уже ходил.

– Обалдеть. И ни у кого не учился? Все сам?

– Вообще-то в школе были уроки рисования. Но не обязательные, по желанию. Я их почти всегда пропускал.

– Даже удивительно, что после такого начала ты так и не стал художником. В смысле, мастером витражей.

– Я всерьез собирался. Готовился. Чем дальше, тем больше хотел. В старших классах даже в студию рисования записался и пыхтел там над скучными натюрмортами, когда узнал, что без хороших рисунков в Мастерскую Прикладных Искусств не берут. Но однажды в папин бар зашел Тёй Ши Араши, торговый представитель издательского дома Сэњ∆э…

– Так я его знаю, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Великий Ловец. Начинал когда-то в ТХ-14, ввел в моду тамошние микророманы, их тогда все подряд запойно читали по паре десятков в день. С тех он несколько раз менял направления, все начинал с нуля, а в промежутках успел поработать в доброй половине издательств. Шило в заднице у него исключительное даже для Ловца.

– Да, естественно, ты его знаешь. От Тёй Ши Араши захочешь – не спрячешься. Он общительный. Всеобщий добрый приятель. Понятия не имею, где он сейчас, мы несколько лет не виделись. Но не удивлюсь, если в Эль-Ютокане. Я краем уха слышал, что Большой Совет готовит первую литературоведческую экспедицию по тамошним тропам Странствий, и кому как не Тёй Ши Араши по этим тропам впереди всех скакать! А в то время он как раз работал на Сэњ∆э в Грас-Кане. И однажды заглянул в папин бар. Ему у нас почему-то очень понравилось, сказал, мы лучшие в городе. Тут же со всеми перезнакомился, стал часто к нам заходить. А я там постоянно крутился; будь он мой ровесник, сказал бы, что мы подружились, но все-таки вряд ли взрослые по-настоящему дружат с детьми. В основном Тёй Ши Араши рассказывал, а я слушал. Про жизнь и удивительные приключения Ловцов книг. Это было круче любого романа. Как будто главный герой вышел из книжки и выкладывает тебе по секрету все, о чем автор не написал.

– Могу представить. Тёй Ши Араши о самых обычных событиях умеет рассказывать, как о невиданных чудесах. Его даже взрослые Ловцы, с которыми чего только не случалось, слушают, распахнув рты.

– Ага. Так вот, Тёй Ши Араши ко мне долго присматривался, понемногу расспрашивал о том и о сем, и наконец объявил нам с папой, что я, если захочу, смогу стать Ловцом. Что таких, как я, посланцы Большого Издательского Совета по всему Сообществу ищут и приглашают учиться в Лейн. Поэтому ему за меня даже специальная премия полагается; если что, все вместе ее здесь пропьем. Это было как чудо. Нет, не «как», просто чудо. Я ни о чем таком до тех пор не мечтал. Просто в голову не приходило, что это возможно. Все равно что захотеть превратиться в дракона и летать в облаках. Сам знаешь, в Грас-Кане адрэле редко рождаются. Кроме Дилани Аны, вообще не припомню в нашей профессии своих земляков. Короче, я тогда сразу решил, что от такой судьбы не отказываются. Какие могут быть стёкла, когда я могу стать Ловцом!

– Теперь жалеешь? – прямо спросил Ший Корай Аранах.

– Да ну что ты. Не жалею, конечно. Все правильно сделал. Как бы я ни ныл, что мне все надоело, а верни меня в прошлое, такого как есть, опытного, разочарованного сегодняшнего, снова выбрал бы стать Ловцом. Но иногда, знаешь, думаю: а может, чем черт не шутит, не прямо сейчас, однажды, когда-нибудь я смогу вместить в свою жизнь еще одну дополнительную судьбу?

– Судьбу художника?

– В таких категориях я не мыслю. Это для меня как-то слишком глобально. Черт его знает, каково оно – быть художником. Может, я и так уже он? Или, наоборот, никогда им не стану, даже если выучусь и получу диплом? Мне бы чего попроще. Например, взять отпуск на пару лет, попроситься в ученики к хорошему мастеру, освоить азы ремесла и сделать несколько настоящих витражей. Чтобы своими глазами увидеть, как через мои разноцветные стекла льется солнечный свет. Потому что бумага на окнах это, при всем уважении, совершенно не то.

– Было бы круто, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Но желать тебе этого вслух не буду.

– Чувствуешь, что не получится?

Тот отрицательно помотал головой.

– Нет. Просто это нечестно. Грубое насилие над судьбой, которая, по моим ощущениям, еще сама не решила, в какую сторону теперь повернет. Такое ради спасения жизни можно. Да и то…

– Это да. Самому интересно, куда меня теперь понесет. Я вот знаешь, о чем сейчас думаю?

– Да знаю, конечно.

– Так нечестно! – рассмеялся Анн Хари.

– Ты уже три дня только об этом и думаешь. Так напряженно, что невозможно не слышать. Прости.

– Ладно, знаешь так знаешь. Мне даже проще. Не придется тщательно подбирать слова, заранее прикидывая, на каком месте лучше сменить язык.

– Не усложняй, – отмахнулся Ший Корай Аранах. – Чего тут подбирать? Естественно, тебе интересно посмотреть на город ТХ-19, который, по уверениям трех свидетелей сразу, фрагментами очень похож на Грас-Кан. Ну так какие проблемы? Хочется, значит, иди. Тебе даже просить никого не придется, Шала Хан сам предложил тебя туда отвести. И остальные сразу с ним согласились. Я бы на твоем месте не раздумывая пошел.

– Иногда, – вздохнул Анн Хари, – я становлюсь какой-то… – как бы так аккуратно выразиться, чтобы вслух себя не ругать? Ну, предположим, практичный и деловой. Мне интересно, конечно. И почему-то немного страшно, но не всерьез, а как в детстве, когда покупаешь билет на новый аттракцион, где кабинки переворачиваются вверх ногами. И одновременно я думаю: да на кой черт мне вообще это нужно? Глупо идти в ТХ-19 не работать, а на экскурсию. Просто так! Хуже того, еще и снобизм вдруг проснулся. Откуда он у меня?! Оказалось, в глубине души я считаю, будто в той части ТХ-19, которая называется Восточной Европой, не может быть ничего интересного. Хотя я о ней почти ничего не знаю, никогда всерьез не изучал это направление, только студентом на практике там пару раз побывал.

– Так тогда тем более надо! Чтобы ты – настоящий, прекрасный и умный – победил внутреннего дурака. Я имею в виду, ту часть своей личности, которая вечно дает дурные советы, потому что боится любых перемен. Хотя мне тебя туда отпускать неохота. Как домашнего кота на улицу. Но на цепь в подвале точно не посажу.

– В любом случае, это когда еще будет, – сказал Анн Хари. – Они говорили, что вряд ли туда соберутся раньше начала зимы.

– Ну и отлично. Как раз успеешь заклеить мне окна.

– Что?!

– Что слышал. Заклеишь мне окна цветной бумагой. В жизни так не хотел украсить свой интерьер! Бумагу куплю и даже окна помою, но гонораров от меня не дождешься. Будешь пахать за еду.

– Вот же зараза! – восхищенно сказал Анн Хари по-русски. И с удовольствием повторил еще на семи языках.

* * *

Нет, ну слушайте, это уже ни в какие ворота. Книга, конечно, сама себя пишет, но что-то она обнаглела вконец.

По замыслу автора, эти двое должны были просто поговорить о предстоящем походе Анн Хари в ТХ-19. Что его терзают сомнения и (возможно, роковые) предчувствия, но сердце велит идти. А Ший Корай Аранах ему бы на это ответил в духе «если не делать глупости, которых требует сердце, непонятно, зачем вообще тогда жить». Ясно, что отпускать ближайшего друга с предрасположенностью к фатальным мистическим исчезновениям в какой-то подозрительный Вильнюс Ший Корай Аранаху не особенно хочется, но уж кто-кто, а он понимает: нелепо защищать человека от его же судьбы.

Короче, друзьям предстояло обсуждать эту тему примерно четыре страницы (courier new cyrillic, двенадцатый кегль), намекая читателю, что скоро начнется самое интересное, ух чего там у нас впереди! Однако Анн Хари, встретив в парке художников из Больших мастерских, вспомнил свое детское увлечение витражами, и его предсказуемо понесло. Что еще ладно бы, три-четыре абзаца сентиментальных воспоминаний можно как-нибудь пережить. Но тут – бабах! – в повествование бесцеремонно врывается экстраверт Тёй Ши Араши. А то нам здесь без него не хватало эпизодических персонажей со странными именами, которые невозможно запомнить, вот спасибо тебе, дорогой!

Но ладно. Книге (я надеюсь) виднее, какой она должна быть. А мне интересней смотреть, что получится, чем без толку спорить с ней.

Вильнюс, весна 2021 года

В самом начале улицы Кальварию Анэля резко остановилась.

– Подворотня отличная. Подождешь две минуты? На этом берегу я его еще ни разу не рисовала, – наконец сказала она.

– А обязательно надо на этом? – спросил ее Жёгас (вообще-то он Кястас, но Юрате окрестила его Кузнечиком, потому что «Кястас» совершенно ему не идет, и новое имя прижилось как родное, Жёгаса уже на работе так называют, и даже мама, когда звонит).

– Да вроде не обязательно, – пожала плечами Анэля. – Про разные берега он мне точно не говорил. Но мне самой теперь кажется, что надо равномерно распределить Виталика по всему городу. Чтобы он везде был!

Жёгас знал, о чем речь. Анэля рассказала ему про Виталика. Правда без предыстории, без пустынного райского Вильнюса, не похожего на себя. В сокращенной версии Виталик был просто веселым мужиком подшофе, который ей встретился в трудный момент, поднял настроение и велел о нем всем рассказывать. А лучше – на стенах писать. И что Юрате ей посоветовала всерьез отнестись к этой просьбе. И предложила не просто писать про Виталика, а при всякой возможности его рисовать. Потому что абсурдные действия способствуют достижению дзена. А он нам всем в ближайшее время точно не повредит.

Жёгас так и не понял, в чем смысл затеи, но не стал возражать. Юрате, конечно, странная. И задания у нее иногда очень странные: ходить со скошенными глазами, угощать речку вином или пивом, обниматься с деревьями, искать в Старом городе проходные дворы. Как будто прешься под веществами, но на трезвую голову. И жизнь почему-то от этого улучшается. И кстати, спина-то. Спина! С начала зимы не болит.

– Ручки, ножки, огуречик, – говорила Анэля, быстро орудуя мелом. – И ушанка! Все, готов светлый образ. Он – Виталик, он есть. – И подписала: VITALIK, латинскими буквами. Спросила: – Так же правильно? Последняя «кей», а не «си»?

Жёгас (бывший Кястас) кивнул. Сто раз уже ей говорил, что в литовском «си» – это «це», и читаться будет «Виталиц»; впрочем, ладно, не жалко. Он любил подсказывать и объяснять. Посмотрел на Анэлин рисунок и невольно поморщился – никуда не годится! Кривые овалы и палки, не Виталик, а черт знает что. Сказал:

– Дай-ка мне мел на минутку.

Анэля удивилась, но мелок отдала.

Минуту спустя она ахнула:

– Ой как круто! Так ты художник!

– Ну что ты. Просто в студию в детстве ходил. Но в хорошую. Лучшую в городе. При Доме Учителя. Очень я тогда все это любил.

– Только, – попросила Анэля, – сделай глаза побольше. Они у него огромные.

– У кого?

– Так у Виталика же.

– А. Да, действительно, – рассмеялся Жёгас. И увеличил на рисунке глаза.

– Теперь стало совсем похоже, – обрадовалась Анэля.

– Правда, что ли, похож? Странно. Я-то его не видел.

– Да, удивительно, – согласилась она. – Ты не видел, а получилось. Одно лицо! Отойди, я сфотографирую. Буду снимать с него копию. Как студенты в музеях с картин больших мастеров!

Жёгас невольно расплылся в улыбке. Как ни крути, а он был польщен.

– Если сразу не получится, не огорчайся. Я тебе еще хоть сто Виталиков нарисую, – пообещал он.

* * *

– Семьдесят третий, – вслух сказала Юрате. Отряхнула руки от мела, достала телефон из кармана и записала в заметки это число. Потому что в делах должен быть порядок, даже если ты – воплощенный хаос. Особенно если ты – бывший он.

Отошла на несколько шагов, критически оглядела рисунок. Левой задней ногой накарябано, полная ерунда. Но пропорции все-таки более-менее, и ушанка на месте, и глаза, как у собаки из «Огнива». Какие надо глаза.

«Сюда бы Мирку, – вздохнула Юрате. – Ух он бы нарисовал! Или ладно, пусть не рисует, а просто ходит туда-сюда. Как же я по Мирке скучаю! И по всем, кого увезли поезда».

– Я, между прочим, вообще рисовать не умею, – сказала Юрате рисунку. – Не позаботилась об этом заранее, не научилась, когда учиться было легко. Не догадалась, что пригодится. Но ты все равно получился вполне ничего. Как будто ты мне изнутри помогаешь.

Рисунок почти незаметно кивнул.

– Да естественно, помогаешь, – улыбнулась Юрате. – И это такое счастье! Восхитительный мой гонорар. Как же мне нравится эта игра – рисовать тебя в подворотнях, прятаться от прохожих, втайне надеяться, что ты улыбнешься или кивнешь. И ты действительно иногда улыбаешься. И киваешь. И я это вижу своими глазами. Человеческими, слепыми. Но это, получается, поправимо. Да все поправимо. Если ты снова есть, я вообще все смогу.

* * *

Гас (производная от «Серёгас», он же Сергеюс, то есть литовский Сергей) огляделся по сторонам, убедился, что на улице пусто, достал из кармана баллончик Montana black, буквально одним стремительным росчерком написал на витринном стекле: «VITALIK» и рядом по-русски: «ВИТАЛИК». Чтобы было и так, и так.

– А почему «Виталик»? – спросил его брат.

Ромас был на три года младше, но нормальный чувак. У других младшие братья и сестры – обуза и ябеды, их не то что с собой брать куда-то, слова лишнего не скажи. А Ромас крутой. Только задает слишком много вопросов. Как в два года начал, так и не останавливается. Все ему интересно. Задолбаешься отвечать.

Гас недовольно пожал плечами и буркнул:

– Просто такой прикол. Сейчас все наши везде пишут «Виталик». Не знаю, с чего это началось.

* * *

– Я в субботу вас с Жёгасом видела, – сказала Милда. – На Пилимо, возле яйца.

– А я тебя не заметила, – огорчилась Анэля. – Почему ты не подошла?

– Потому что стояла на другой стороне. А орать не хотелось. И машины сплошным потоком, как будто не выходной. Пока дождалась зеленого светофора, вы ушли куда-то по Швенто Стяпано. Но речь не о том.

Милда торжествующе взмахнула рукой и продолжила, почему-то шепотом:

– Я видела, что вы нарисовали там на воротах!

– Ой, – смутилась Анэля. – Ой!

– Такой отличный рисунок у вас получился, – сказала Милда. – Харизматичный мужик. Я его даже сфотографировала. И хочу тебя вот о чем спросить. У меня есть хобби. Я рисую открытки. В основном про Вильнюс. Что вижу – люди, птицы, дома, заборы, коты. Так, ничего особенного. Но мне самой очень нравится их рисовать. Самые удачные печатаю небольшими партиями. Дарю друзьям. Остатки дочка продает в своем инстаграме. Зарабатываем в среднем на два кофе в месяц. А иногда еще и на торт! Но счастья от этих открыток примерно на сто миллионов. Как больше ни от чего.

– Я понимаю, – горячо кивнула Анэля. – Еще бы!

– Ну вот. И так мне ваш мужик понравился – страшное дело! Хоть замуж за него выходи, да он не зовет. Можно, я нарисую его на открытке? И даже доходами поделюсь. В смысле, кофе с меня. И кусочек торта, если бизнес бойко пойдет.

Они переглянулись и рассмеялись. Милда спросила:

– Ну что, по рукам?

– По рукам, – согласилась Анэля. – Только лучше плати открытками. Мне и Жёгасу. Это же он рисовал. А во-вторых, обязательно напиши на открытке «Виталик».

– Как вы написали на тех воротах?

– Ага.

– Ну если тебе это важно…

– Виталику важно, – улыбнулась Анэля. – Он меня очень просил.

* * *

– Мама, – сказала Сигуте, – на меня дядя смотрит.

Рута поспешно спрятала в карман телефон и огляделась.

– Что за дядя? Где он?

– Так нарисованный, – объяснила Сигуте, ткнув пальцем в направлении подворотни. – А смотрит на меня как живой.

– А, нарисованный, – с облегчением вздохнула мать. – Что ж ты меня пугаешь. Я думала, какой-нибудь… – она хотела сказать «извращенец», но вовремя спохватилась, что тогда придется объяснять значение нехорошего слова, и заменила его на безобидное: – …хулиган.

– Так он хулиган, – подтвердила Сигуте. – По-хулигански смотрит. Как будто хочет сигару мне дать.

Рута рассмеялась от неожиданности:

– Какую сигару? Почему сигару?!

– Не знаю, – пожала плечами дочка. – Он же нарисованный. Не может сказать.

– Наш троллейбус, видишь, уже подъезжает, – спохватилась Рута. – Пошли!

Сигуте неохотно двинулась с места. Через несколько шагов оглянулась и восторженно завопила:

– Мама! Он мне подмигнул!

Вильнюс, никогда

Герц иногда просыпается. Натурально подскакивает, как от будильника, от мысли: «Аня! Анечка ждет!»

«Договорились же, – думает Герц, – я обещал прийти вечером. А сам прилег на минутку и уснул, как дурак».

«Ладно, вроде не поздно. Точно еще не ночь», – думает Герц, глядя в окно, за которым сгустились весенние сумерки, почти невозможный, бесконечно глубокий иссиня-синий цвет.

(Но, кстати, на часы он не смотрит. В мире, где больше нет времени, часы – не то, о чем немедленно вспоминаешь спросонок. Да и после не вспоминаешь. Как-то просто в голову не приходит так поставить вопрос.)

Герц не включает свет (он не помнит про выключатель, может быть, это к лучшему, у меня нет уверенности, что в доме есть электричество; с другой стороны, почему бы ему и не быть). Ладно, факт, что Герц в потемках бредет на кухню, наощупь разжигает плиту (то есть с газом там все нормально, скептик в моем лице посрамлен). Пока варится кофе, Герц одевается, но то и дело возвращается к плите, чтобы за ним проследить. И – хоть что-то у нас тут как в доброй волшебной сказке! – успевает вовремя снять с плиты тефлоновый ковшик (увы, не медную джезву, то есть нашей со сказкой доброте есть предел).

Герц в носках и новой льняной рубашке земляничного цвета, но пока без штанов, пьет кофе, не чувствуя вкуса. Но почти сразу спохватывается – так, что вообще происходит? Это же кофе, у кофе должен быть вкус! И вкус проявляется – медленно, постепенно, сначала он просто слегка горьковатый, как у травяного отвара, потом сладкий, как у конфеты с кофейной начинкой, и, наконец, настоящий вкус кофе обрушивается на Герца во всей полноте, так что его даже слегка передергивает, как в детстве, когда отпивал из кружки отца – слишком горько! Невыносимо! Что за пакость я сделал? Зачем я вообще это пью?! Но буквально секунду спустя включается память, вся совокупность воспоминаний о кофе, весь этот прекрасный контекст, и вкус становится просто нормальным. Привычным и очень приятным. Отлично сварился, несмотря на тефлоновый ковшик. Кофе на высоте.

Надев наконец штаны, Герц открывает окно, садится на подоконник и достает сигарету. Он вообще мало курит, но проснувшись, под кофе – святое. «Иначе непонятно, зачем вообще просыпался», – вспоминает он Бродского. Хотя Герцу-то, положа руку на сердце, даже без сигареты и кофе понятно, зачем.

«Анечка, – весело думает Герц, – ну вот какого черта ты лучше всех в мире? Кто это безобразие допустил?!»

Герц закрывает окно, надевает черный кожаный плащ, потому что пока курил на подоконнике, продрог и решил, что пока не стоит гулять без пальто. И кашемировый алый шарф аккуратно завязывает на шее, как Анечка научила, «венецианским узлом». Шарф для Ани, конечно. Чтобы заметила и похвалила узел. И чтобы, если замерзнет, было что ей отдать.

Герц выходит из дома, небольшого, как почти все здания на окраине старого центра. Три этажа, два подъезда, по одной-две квартиры на каждой площадке. Герц живет на первом, и это дает ему преимущество: если захочется, можно прямо из спальни вылезти в общий сад. «Ане это понравится, – думает Герц. – Она же любит пить кофе на улице, даже в кафе внутри не сидит никогда».

Герц идет по пустынному городу, не удивляясь, что на улицах никого. Собственно, он об этом просто не думает, Герцу не до того. Какая разница, как люди время проводят, гуляют или дома сидят. Главное – Аня. «Ждет меня в парке, – говорит себе Герц. – Договорились же: вечером в парке, возле беседки Сердец».

(Эта небольшая парковая беседка вся, изнутри и снаружи, от пола до потолка, увешана сердцами – самодельными, сувенирными и специально изготовленными на заказ, большими и маленькими, керамическими, каменными, бумажными, тряпичными, металлическими, меховыми, стеклянными, да из чего их только не делают; в общем, какими угодно, лишь бы это были сердца. Кто это первым начал, никто уже и не помнит, а может быть, с самого начала не знали. Факт, что несколько лет назад кто-то прилепил на стену в беседке зеркальце в форме сердца, такие тогда продавались в Икеа, пачками, по несколько штук. Потом появилось второе, большое, пестрое, сшитое из тряпичных и вязаных лоскутов. Потом керамическое, синее, с дыркой, чтобы вешать на гвоздь. Через неделю сердец в беседке стало пару десятков, через месяц – сотня, не меньше, примерно через год их начали вешать снаружи, потому что внутри не осталось свободного места, так и пошло.)

Герц входит в парк; он не помнит, как парк называется, потому что об этом не думает, это просто их с Аней парк. Но, если какой-нибудь заплутавший прохожий спросит, где оказался, Герц сразу вспомнит, что здесь – Бернардинский сад. Впрочем, прохожих как не было, так и нет. Герцу пока все равно, он бежит по газону, по клумбам, перепрыгивая через цветы, сокращая путь, прямо к беседке, где ждет его Аня. Раньше пришла, но дождалась, молодец.

– Здесь я, здесь, вот уже прямо тут! – издалека кричит Герц.

Аня машет рукой и смеется.

– Щелбан за опоздание! – объявляет она.

Счастливый Герц подставляет ей лоб, чувствует легкое прикосновение прохладных Аниных пальцев. Как хорошо!

– Как хорошо! – произносит он вслух.

Аня с ним соглашается:

– Да, хорошее дело – за опоздания избивать!

Они смеются; вместе смеяться, обнявшись – это почти как заниматься любовью. Ну или не почти.

Пока они стоят и смеются, в парке начинает играть музыка, что-то смутно знакомое с детства, кажется, это Пьяццола[18] (а может, и нет). Только что музыки не было, но теперь она звучит как нечто само собой разумеющееся, словно играла – ладно, не вечно, конечно, но как минимум все то время, пока Аня Герца ждала. Потому что оба, Аня и Герц, знают, зачем они встретились вечером в парке. Чтобы вместе потанцевать.

«Здесь иногда играет оркестр», – помнит Аня (и оркестр действительно появляется чуть поодаль, на маленькой сцене, над сценой натянут тент). «А иногда, – вспоминает Герц, – просто крутят разную музыку в записи» (оркестр исчезает, музыка становится громче, потому что динамик стоит на пороге беседки, вот прямо здесь). «По понедельникам и четвергам, – знают оба, – здесь бесплатно проводят уроки танго для всех желающих. А в остальное время горожане просто так собираются и танцуют, как могут, чтобы получить удовольствие, не обязательно что-то уметь».

И теперь на поляне вокруг беседки Сердец кружатся и просто топчутся под музыку пары. Их не то чтобы много. Пять, вместе с Аней и Герцем шесть. И еще несколько человек стоят в стороне, трое о чем-то болтают, кто-то курит, кто-то фотографирует, кто-то ждет своих опоздавших, кто-то – приглашения потанцевать. Есть они на самом деле, или их нет – слишком сложный вопрос, у меня на него нет ответа. Но можем сойтись на том, что те горожане, кому сейчас снятся танцы в любимом парке, каким-то образом присутствуют тут.

Во всяком случае, Герцу сейчас все равно, откуда взялись танцоры и музыканты (Аня снова вспомнила про оркестр, и он убедительно есть). Герцу важно, что Аня. Что он с ней танцует. Договорились встретиться вечером в парке, он опоздал, но она подождала, и вот они оба здесь.

Герц шепчет, касаясь губами шеи (без шарфа, а вечер холодный, надо бы все-таки свой на нее намотать):

– Аня, Анечка, правда, мы после танцев пойдем ко мне? Если ты потом передумаешь, я пойму, не обижусь, но вот прямо сейчас, пожалуйста, скажи «да».

Аня смеется:

– Вот как у тебя получается? Слушаю и верю, будто ты действительно сомневаешься и боишься, что я откажусь. Мы уже восемь лет женаты, а ты все волнуешься, мой дорогой.

– Разве уже женаты? – рассеянно переспрашивает Герц.

– Ну или будем женаты потом, – пожимает плечами Аня. – Неважно! Точно сейчас не помню. Но откуда-то знаю, что именно восемь лет.

Герц совершенно не удивляется такой постановке вопроса. Он рад:

– То есть, все у нас получилось! Однажды ты согласилась пойти ко мне.

– Много раз согласилась, – улыбается Аня. – Теперь уже не сосчитать.

Им кажется совершенно нормальным, что оба не помнят, были они женаты или будут когда-то потом. Когда времени больше нет, настоящее, прошлое, будущее – это просто формы глаголов, их приставки и суффиксы, и чего там у глаголов бывает еще.

Однажды весенним вечером, который никогда не наступит, Герц и Аня танцуют под неведомо откуда звучащую музыку в несбывшемся Бернардинском саду, рядом с невозможной беседкой Сердец. Герц и Аня любят друг друга. Их вообще не волнует, есть они или нет.

Лейн, осень 1-го года Этера

Шала Хан (я все по привычке порываюсь назвать его Самуилом, но дома, в Лейне, он все-таки Шала Хан) закончил второй перевод быстрей, чем надеялся – после каникул в Грас-Кане все стало легко. Сдал работу в издательство и наконец-то выдохнул, потому что сделал все, что зависело от него. Первая Юратина книга, перевод которой он завершил еще летом, сейчас лежала у типографских верстальщиков, вторую отдали редактору, и то, и другое надолго, тут Шала Хан ничего изменить не мог. Производственный процесс в Ги-Лан∆и неторопливый, любой, кто с ними работал, знает по опыту, что его не ускоришь ни уговорами, ни скандалами; ладно, зато в итоге всегда получается хорошо.

Прежде он любил это неприкаянное состояние, когда новая книга еще не вышла, а ты уже закончил свою часть работы, ждешь результата и не знаешь, что дальше, не придумал, чем займешься потом. Поэтому можно просто бездельничать. Делать, чего душа пожелает, как в ТХ-19 в сходных ситуациях говорят.

Душа Шала Хана желала всего и побольше, особенно срочно отправиться в Тёнси – ну, как всегда. Но у остальных его составляющих на это пока не было сил. То есть, на само путешествие были, добраться до Тёнси вообще не проблема, когда ты – адрэле из Лейна, тебе туда путь открыт. Сил не хватало на то, чтобы в мире веселых духов как следует, мощно и ярко быть. Все-таки слишком много энергии вложил в переводы («Нет, не „слишком“, – поправляет меня Шала Хан, – вложил сколько надо, тем, кто любит работать экономно, вполсилы, лучше вовсе не браться переводить»).

Примерно так же страстно, как в Тёнси, душа Шала Хана рвалась в ТХ-19. Понятно, что не искать там новые книжки, а пьянствовать в «Крепости» и шляться с Юрате по Вильнюсу – тому, каким он становится рядом с ней. Но к Юрате надо было идти с результатами. То есть с книгами. Хотя бы с одной.

Поэтому Шала Хан (в каком-то вряд ли понятном нам смысле, с поправкой на устройство психики уроженца Сообщества Девяноста Иллюзий) маялся и страдал. То есть шатался ночами по барам Лейна, хотя без занятого по горло Та Олы это было совершенно не то. Переставил всю мебель в своей квартире (съемной, дешевой и слишком тесной, зато с шикарным видом на порт). Выпил кофе и пообедал со всеми родственниками и приятелями, которым говорил этим летом: «Я очень занят, потом». Заодно разобрал гардероб и отнес половину в бесплатную лавку для студентов, таких же пижонов, как он. Трижды выбрался к морю и прошел вдоль всех пляжей босиком по кромке прибоя; вода была ледяная, как осенью и положено, но солнце так припекало, что даже Шала Хан, от природы почти пугающе бледный, слегка загорел.

Наконец он решил съездить к кузенам в Шерни. Там горы почти как в Грас-Кане, и как раз начался сезон молодого вина. И ехать двое суток на поезде. Шала Хан любил поезда.

Примерно на середине дороги его разбудил телефонный звонок. Показалось, чуть ли не на рассвете, на самом деле было уже за полдень: в поездах Шала Хан всегда спал без задних ног. Сперва он просто слушал жизнерадостный женский голос, не особо разбирая слова. Наконец узнал Дилани Ану и попросил:

– Давай с начала. Повтори еще раз.

– Так бывает, – сказала Дилани Ана.

– Как – так? – переспросил Шала Хан. Но тут же вспомнил, что это название. «Так бывает»! Юратина книга! Неужели она?..

– Книга, – подтвердила Дилани Ана. – Вышла. Сигнальный экземпляр у меня в руках.

Шала Хан и не сомневался, что первая книга из их общей добычи выйдет не где-нибудь, а в Сэњ∆э. Они очень быстрые. Весь процесс идеально отлажен. Тэко Машши крутой, всем бы у него поучиться. Но все равно это был сюрприз.

– Ты где вообще? – спросила Дилани Ана. – Я желаю кутить. По-хорошему, надо бы в «Крепости». Но начать-то можно и здесь.

– Я в поезде, – вздохнул Шала Хан. – И вот прямо сейчас удаляюсь от Лейна со скоростью пятьдесят километров в час. Но в ближайшее время я это исправлю. В смысле, скоро начну приближаться. Не уходите никуда без меня!

– До завтрашнего вечера все равно не получится, – успокоила его Дилани Ана. – Я без вас идти не хочу. А Та Ола сидит с очередной редактурой, говорит, ему надо сутки, чтобы закончить. И потом хоть немножко поспать. Но ты давай приезжай поскорее, а то на радостях надерусь с кем попало. Или хуже того, одна.

Шала Хан вышел из поезда на ближайшей станции, в Херо. То есть аж через два с половиной часа. Чуть не взорвался от нетерпения, даже собирался выпрыгнуть на ходу, но отказался от этой идеи по просьбе проводника, который несет ответственность за безопасность пассажиров и сохранность вагона. Тем более что объективных причин для спешки не было. «Дилани Ана пообещала дождаться, – успокаивал себя Шала Хан. – Та Ола пока вообще сидит с редактурой. Они никуда не уйдут без меня!»

В Херо он метнулся в билетную кассу, выяснил, что ближайший поезд до Лейна – ночной. Подумал: «Ладно, не страшно. Я же Та Оле завидовал, когда он рассказывал про автостоп. Ну вот, теперь сам попробую. Здесь не ТХ-19, приключений ждать не приходится. Но с учетом всех обстоятельств, это, скорей, хорошо».

Взял такси у вокзала, попросил довезти до любой автомобильной заправки где-нибудь на окраине. Раньше он в Херо никогда не бывал. «Зря не бывал!» – говорил себе Шала Хан, глядя в окно на невысокие темные башни, утопающие в пестрых осенних садах.

– Как же у вас красиво! – сказал он водителю.

Тот улыбнулся:

– Тогда, может, лучше в гостиницу? Поживете немного у нас?

– Я бы рад, – вздохнул Шала Хан. – Но у меня свидание в Лейне. Ради него я только что отказался от гор и молодого вина.

Таксист кивнул с пониманием:

– Дело такое. Я ради свидания однажды сиганул с корабля.

– С корабля?! – изумился Шала Хан. Ему стало немного стыдно, что не выпрыгнул на ходу из поезда, а как скучный филистер просто доехал до станции и вышел там.

– Корабль еще стоял у причала, – признался водитель. – Даже трап не убрали. Но дорогущий билет до Черраны я тогда продолбал.

Попутка нашлась мгновенно. На заправке стоял большой малиновый грузовик, а его водитель сидел в кафетерии, остановился грайти попить. Ехал он не до Лейна, а только до Шаль-Унавана, это чуть меньше половины пути. Но когда путешествуешь автостопом, пересадки – это нормально, главное двигаться в нужном тебе направлении. По большому счету, очень похоже на жизнь.

За дорогу расплачивался историями про ТХ-19 и советами, что почитать из недавно изданных книг. А что они подозрительно быстро доехали до Шаль-Унавана – вполне обычное дело, водитель не удивился, так всегда и бывает, если подвозишь адрэле, который очень спешит.

В Шаль-Унаване Шала Хан, чрезвычайно довольный полученным опытом, но страшно уставший от болтовни, вышел возле вокзала и чудом успел на проходящий скорый до Лейна, который по расписанию должен был тронуться еще четверть часа назад. Справедливости ради, Шала Хан вслух ничего такого не говорил, не в его привычках силой слова задерживать поезда. Но иногда невысказанного желания достаточно. Бывает и так.

* * *

Дилани Ане он позвонил в половине десятого вечера, за несколько минут до прибытия в Лейн. Спросил:

– Ты где сейчас надираешься с кем попало?

– Не с кем попало, а с начальством. И со своим… ох, боюсь, уже нашим общим котом.

– Все вот настолько серьезно? – изумился Шала Хан.

– Еще бы, – подтвердила Дилани Ана. – Туча его обожает и не рвется возвращаться домой. Это немного обидно, зато когда я в отъезде, коту все равно хорошо. Ты же знаешь, где живет Тэко Машши? Давай к нам бегом.

Бегом не бегом, но через полчаса Шала Хан был на месте, у вокзала удачно вскочил в трамвай. Дверь ему открыла Дилани Ана. Сказала:

– Здорово, что так быстро добрался. Тэко Машши хотел с тобой повидаться, а ему пора уходить.

Хозяин дома сидел на полу с котом на коленях. Шала Хан его сперва не узнал. Вернее, узнал, но только потому, что кроме него в гостиной никого больше не было. Ну и Туча не стал бы на чьих попало коленях вот так кверху пузом лежать. Из этих данных логически следовало заключение, что незнакомец и есть Тэко Машши, который сегодня совершенно на себя не похож.

Дело даже не в косматом тулупе, расшитом цветами и звездами, мало ли кто как одевается, нарядиться в такую шубу (хотя все же вряд ли прямо на голое тело) Шала Хан при случае сам бы мог. И не в том, что его кожа была гораздо темнее, а глаза светлее обычного, общеизвестно, что грим творит чудеса; на четвертом и пятом курсах студентов литературного факультета специально обучают им пользоваться, чтобы, если понадобится, могли сойти за своих в далеких мирах. В кого они только ни превращались на этих занятиях! А потом в таком виде гуляли по Лейну, к полному удовольствию горожан; короче, старая добрая технология преображений, самый легкий, веселый и всеми любимый предмет. Но Тэко Машши не просто накрасился и намотал на голову клубок из фальшивых кос, он весь, целиком ощущался совершенно другим человеком, с которым Шала Хан еще не был знаком. Обычно Тэко Машши даже сидя на пляже в сарафане-подстилке, с мокрыми волосами, босой, выглядит типичным большим начальником (каковым, собственно, и является) – взрослый, очаровательный, деловой. А сейчас перед Шала Ханом был мечтательный смуглый подросток, совсем недавно приехавший откуда-нибудь с дальней окраины Сообщества Девяноста Иллюзий, впервые попавший на настоящую вечеринку студент. И на гостя он смотрел с нескрываемым восхищением, как положено юному первокурснику. От избытка эмоций даже руки прижал к щекам.

– Ну ты даешь! – сказал Шала Хан. – Вот это перевоплощение!

– Да, пришлось постараться, – улыбнулся ему Тэко Машши. – Таким меня знают и любят в Улимхайских степях с того дня, когда я впервые там появился. Дело было довольно давно, но по меркам Улимхайи недавно. Там долго живут и взрослеют, соответственно, медленно, особенно пастухи. Я думаю, это все из-за духов, создавших тот мир. Люди не просто их почитают, а стараются во всем брать с них пример. И у них иногда получается, вот что мне в РЬ-14 нравится больше всего!

– Ничего себе! – присвистнул Шала Хан. – Я не знал.

– Так про Хойну почти никто ничего и не знает. У нас не только специалисты, а даже любители этой темы наперечет. Я сам когда-то попал туда совершенно случайно. И полюбил их с первого взгляда, всем сердцем, навек. Но как ни бился над изданием Карашского эпоса, адаптированного, с комментариями, читателей он пока не особенно заинтересовал. Ничего, в следующем году подготовлю к печати… А вот даже не знаю, как мою добычу следует называть! Такого термина в нашем литературоведении пока просто нет. Еще не придумали. Повода не было. Но теперь-то он есть! По сути, это художественно переработанные отчеты о реальных событиях – встречах с духами. И стенограмма их голосов. Это так интересно, не представляешь! Хотя, возможно, как всегда, только мне одному. Но я оптимист и надеюсь, что у этой книги будут читатели. И я наконец-то найду, с кем подробно ее обсудить.

– Считай, я уже занял очередь. Голоса духов – ну надо же! О чем бы они ни рассказывали, я хочу это прочитать.

– Чур, я первая, – сказала Дилани Ана. – Он меня тоже заинтриговал.

– Отличное начало рекламной кампании. Книги нет, а очередь уже есть! – Тэко Машши рассмеялся, бережно ссадил на пол кота, поднялся, взял со стола два бокала. Один протянул Шала Хану, другой оставил себе. Сказал:

– За встречу! Я рад, что тебя дождался. Но теперь мне пора. У меня грандиозные планы. А времени – всего до утра.

Чокнулся с Шала Ханом, едва пригубил вино, поставил бокал обратно, что-то невнятно буркнул под нос и исчез. Кот Туча недовольно мяукнул ему вслед и вперевалку потопал к Дилани Ане. Дескать, давай утешай.

– Во дает! – восхищенно покачал головой Шала Хан.

– Да не то слово, – согласилась Дилани Ана. – Крутой у нас шеф.

(На самом деле все Ловцы примерно так и уходят, как Тэко Машши. Сказал вслух: «Я там-то», – и ты уже там. Но обычно это делают без свидетелей. Общеизвестно, что уйти в одиночестве гораздо легче, чем у кого-нибудь на глазах. Поэтому поступок Тэко Машши, с точки зрения коллег, выглядел как спортивное достижение – словно тот одной рукой поднял тяжеленную штангу или запрыгнул с улицы на подоконник третьего этажа.)

– И шуба у твоего шефа крутая, – подхватил Шала Хан. – Спроси его при случае, где заказывал. Я бы зимой в такой погулял.

– Если в этом году зима вообще будет, – пожала плечами Дилани Ана. – Одна-то уже была! Правда, мы с тобой ее не застали. Но остальным, по рассказам, досталось снега по пояс. Так, может, и хватит с нас?

– Синоптики предполагают, еще как будет. Причем долгая, аж на пару декад. У меня на такую погоду почти нет одежды. Шуба нужна позарез!

– Кто о чем, а ты о тряпках! – рассмеялась Дилани Ана.

– Да, – подтвердил Шала Хан. – Одежда – важная штука. Считай, она у меня вместо стихов.

– В смысле? – изумилась Дилани Ана, но тут же горячо закивала: – Да, наверное, понимаю. Одежда – это как бы твой персональный художественный язык?

– Что-то вроде того. Сколько себя помню, у меня всегда была внутренняя потребность в образном высказывании; уверен, родись я в какой-нибудь подходящей потусторонней реальности, стал бы поэтом. Но в моем положении и пробовать смысла нет. Все-таки наша речь для поэзии совсем не подходит. Поэзия не может быть осторожной и точной. И не должна. Но, кстати, на потусторонних языках у наших все равно ерунда получается; многие пробовали, но ни одной удачной попытки я припомнить не могу. Возможно, поэту необходим опыт повседневной, обыденной лжи?

– Скорее всего.

– Ну вот. Я в свое время влюбился в стихи ТХ-19 даже сильнее, чем в их романы, буквально с первой строки. Надеялся, что однажды пойму, как их следует переводить. Но со временем убедился, что поэзию, в отличие от прозы, невозможно нормально перевести.

– Да, – вздохнула Дилани Ана. – Я несколько раз пробовала переводить тексты любимых песен. Такое фуфло получалось, что я в итоге велела себе все забыть.

– Я тоже забыл свои переводы. Хорошо, что мы умеем забывать по заказу, это нам повезло; посмотришь порой на людей из потусторонних реальностей и понимаешь, что искусство забвения спасло бы их как минимум от половины проблем. Но важно сейчас не это, а Юратина книга. Почему ты не орешь и не прыгаешь, размахивая ею у меня перед носом? Не узнаю тебя.

– Да потому что размахивать нечем.

– Как – нечем?! Ты же сказала…

– …что держу в руках сигнальный экземпляр, – подтвердила она. – И в тот момент я его ух как держала! Но потом отвезла Ший Корай Аранаху. Подумала, хуже-то точно не будет. А еще лучше вполне может стать… Эй, ты чего? Все в порядке, я не навсегда ему книгу оставила. А только почитать до утра.

– До утра, – повторил Шала Хан. – Почитать. Ший Корай Аранаху. Так, погоди. Ты что, в нее высшего смысла решила добавить? Но его в этой книге его и так больше, чем читатель способен вместить.

– Ший Корай Аранах то же самое мне сказал. Типа, куда еще добавлять-то? Но отдавать наотрез отказался. Да и кто бы на его месте новинку не читая отдал.

– Все-таки, получается, хорошо, что я не выпрыгнул на ходу из поезда, – вздохнул Шала Хан. – А то бы сейчас почувствовал себя дураком.

– А что, собирался? – изумилась Дилани Ана. И в сердцах добавила по-английски: – Ну ты псих!

– Ладно тебе. Безумием как раз было продолжать удаляться от Лейна после того, как решил вернуться. Я к подобным противоречиям не привык. Да не смотри ты так, я уже все равно не выпрыгнул, а спокойно доехал до Херо. Что сделано – сделано. Это не изменить.

– Извини, – сказала Дилани Ана. – Представляю как это обидно: все бросил, примчался, а книги нет. Просто у меня сдали нервы. Ну, понимаешь – книга вышла, это огромное счастье, можно бежать к Юрате с подарком, но вот прямо сейчас нельзя, надо ждать. Одновременно обложка мне разонравилась, аннотация стала казаться глупой, как будто писала не я. Через четыре дня начнутся продажи, и еще неизвестно, как пойдет, что у нас в итоге получится… В общем, я была сама не своя. Ты в отъезде, Та Ола в работе, как вообще дотерпеть до завтрашнего утра? И я решила поехать к Ший Корай Аранаху. Смысл-то ладно бы, но удача нашей книге точно не помешает. А у него самая легкая в мире рука.

– Понимаю, – улыбнулся ей Шала Хан. – Я ему летом вообще принес свой перевод в распечатке! Примерно из тех же соображений. Говорят, в старину Ловцы были до ужаса суеверные. Ну вот и мы.

– Возрождаем традицию, – подхватила Дилани Ана.

И тут у нее зазвонил телефон.

– Да, – сказала она. И повторила: – Да, да! Ой, как я рада! Спасибо, что позвонил, дорогой!.. Да ну тебя, какое там «сплю». Что говоришь? Так приходи к нам немедленно! Мы с Шала Ханом сейчас… Не угадал, не в «Контексте». Дома у Тэко Машши. Он ушел до утра по делам, а мы у него в гостиной сторожим моего кота. Да, именно моего. Да, вот настолько все сложно. Мы тебя ждем, давай.

Спрятала телефон в карман, сказала:

– Анн Хари отобрал нашу книжку у Ший Корай Аранаха и уже ее прочитал. Он в восторге и в растрепанных чувствах. И приедет к нам аж из Козни, потому что, во-первых, желает напиться, а во-вторых, с Ший Корай Аранахом ничего обсуждать пока невозможно, он только начал читать.

– Анн Хари, и вдруг напиться? – удивился Шала Хан. – Как говорил Тэко Машши, отличное начало рекламной кампании. Довели человека! Смешно.

* * *

Получилось и правда смешно, потому что не только Анн Хари, а все трое ужрались стремительно, совершенно как в студенческие времена, и со свойственным только (не только!) дурной ранней юности невыносимым восторгом-отчаянием говорили (орали) почти до рассвета на всех известных им языках, спорили, соглашались, сердились, хохотали до спасительных слез, обнимались от полноты понимания и уснули вповалку под присмотром безмятежного Тучи в чужой гостиной, страшно сказать, на полу. Анн Хари слышал сквозь сон, как кто-то (Тэко Машши, хозяин дома, но это он понял уже проснувшись, потом) смеется и говорит: «Да нормально все, спите дальше, я только переоденусь и убегу», – обрадовался, что можно не подниматься, не извиняться и никуда не идти, и заснул еще крепче. А когда проснулся, был уже полдень, судя по положению стрелок больших часов на стене. И вот тогда он как следует удивился, обнаружив себя на полу неизвестно где. Потом вспомнил, где именно, и рассмеялся. Так он к издателям в гости еще не ходил! И вообще ни к кому. Обычно трезвел в разгар любой вечеринки и потихоньку смывался, потому что быть пьяным только первые час-полтора интересно, да и то не всегда.

– Мы не всегда такие, – сказал Шала Хан, который как раз появился в гостиной с тремя здоровенными кружками. – До кроватей обычно все-таки добираемся, я это имею в виду.

И вручил ему кружку. В кружке был кофе. Очень крепкий и горький, ШиКоНах, суровый шамхумский горец, такой раньше всегда варил и еще удивлялся, что мне не нравится. Это же кофе! Он должен быть горький! В горечи – смысл! «А Шала Хан уроженец Лейна и даже младше меня, – думал Анн Хари, – по крайней мере, он был на четвертом курсе, когда я на последней практике новичков опекал; тогда мы, собственно, и подружились… нет, тогда познакомились, а подружились сейчас».

– Кофе ты варишь, как человек старой школы, – наконец сказал он Шала Хану, решив, что дружба у них пока не настолько близкая, чтобы вместо «спасибо» орать на него «факин шит».

– Старой и есть, – легко согласился тот. – Меня покойный Гай Шао Мет научил. Помнишь его?

– Так еще бы. «Сон в красном тереме»[19] это же он принес? Почти триста лет работы в китайском секторе ТХ-19. Экстремал.

– Ну, кофе варить его всяко не там научили, – улыбнулся Шала Хан. – Гай Шао Мет называл этот рецепт спасительным и рекомендовал принимать по утрам после примерно таких вечеринок, как мы устроили. Говорил, от кружки такого кофе организм решит, что его убивают, и тут же взбодрится, чтобы сражаться за жизнь.

– Мой, кстати, уже вполне взбодрился, – заметила Дилани Ана. – А я еще только пару глотков отпила.

– Слушай, а это вообще нормально, что мы напились у Тэко Машши в его отсутствие и остались тут спать? – спросил Анн Хари.

Она неопределенно пожала плечами:

– Не то чтобы у него каждый день в гостиной валялись пьяные. Но связался с мной, жди бе… сюрпризов жди! Ладно, по крайней мере, от нас никакого ущерба. Лампы не били, из окон не прыгали, не раскроили хозяйский ковер на три новых пальто. Даже погреб не разорили, вино я с собой принесла. Да мы золотые гости! И, кстати, всю ночь развлекали кота. Моего. За которым Тэко Машши взялся присматривать. А сам в Улимхайю удрал! – Дилани Ана вдруг рассмеялась и добавила по-английски: – Он утром такой счастливый вернулся, что я теперь думаю, у него там роман. Возможно, с кем-то из тамошних духов. Ну или не духов. Вы бы видели, как он сиял!

– То-то мне свет спать мешал, хотя окна закрыты шторами, – совершенно серьезно сказал Шала Хан.

У Дилани Аны зазвонил телефон, она взяла трубку, секунду спустя воскликнула: «Ура! Ты герой! – и уже спокойно добавила: – Да конечно, тебе надо поспать. Предлагаю встретиться у меня, например, в десять вечера. Тебе так нормально? Ну супер. И сразу туда!»

Спрятала телефон в карман, сказала Анн Хари:

– Ты все слышал. В десять встречаемся и сразу пойдем. Если не передумал, одевайся теплее. В Вильнюсе вроде весна, но Та Ола говорил, она там часто холодная. И возьми запасную одежду, чтобы по магазинам не бегать. Магазины там – скукота.

– Чего я не передумал? – растерялся Анн Хари. – Где холодно? Почему надо брать одежду? Куда?

– Ну здрасьте! – рассмеялась она. – В ТХ-19. В Вильнюс. Откуда книга, которую ты прочитал. Ты полночи нас уговаривал, чтобы мы взяли тебя с собой, хотя уговаривать было не надо, мы сами еще в Грас-Кане тебе предложили; ладно, неважно. Факт, что ночью ты просился туда. Неужели не помнишь?

– Помню, – неуверенно согласился Анн Хари. – Просто думал, что эта часть вечеринки – сон.

– Если ты сейчас почему-то не можешь, это вообще не проблема, – сказал ему Шала Хан. – Приглашение бессрочное. Мы часто будем туда ходить.

– Спасибо, – кивнул Анн Хари. – Я подумаю… Ай, да о чем тут думать! Я хочу. И могу. И пойду.

Лейн, осень 1-го года Этера

Всю дорогу, пока ехал в трамвае, и потом, когда шел от конечной по улице Дальней до Тенистой, где живет Ший Корай Аранах, Анн Хари был счастлив призраком давнего счастья – откуда-то из студенческих лет, когда всю ночь веселился с друзьями перед очередным походом на практику, и вроде бы надо собраться, перечитать инструкции, привести в порядок дела, но ты заранее знаешь, что сейчас придешь в общежитие, запрешься в комнате, поставишь будильник, рухнешь в кровать с новой книжкой и заснешь примерно на тридцатой странице, на то и дано человеку похмелье, чтобы мордой в роман засыпать и видеть во сне его продолжение, такое прекрасное и удивительное, какого обычному человеческому писателю в жизни не написать.

ШиКоНах был дома, сидел на крыше и с мечтательным видом приколачивал к балке какой-то, вероятно, необходимый гвоздь. Крикнул сверху:

– У нас шаром покати, зато кофе полный кофейник. Ты, случайно, ничего съедобного не принес?

– Будешь смеяться, битком набитый рюкзак, – ответил Анн Хари. – Шел из гостей к трамваю, а там на углу Шикарной и Странной маленький фермерский рынок с какими-то удивительными сырами. Я о нем раньше не знал.

– Грандиозно! – обрадовался Ший Корай Аранах, ухватился за край крыши и спрыгнул на землю так легко, словно не весил вообще ни черта.

Отобрал рюкзак, убежал с ним на кухню, грозился оттуда (по-русски, поскольку бессовестно врал), что все захапает, ни куска не отдаст. У Анн Хари не было сил даже в шутку с ним препираться, он сидел на крыльце, улыбался, слушал, как друг дурачится, пока тот не спросил:

– Эй, ты вообще в порядке?

– В порядке. Просто не в том, в котором обычно. В каком-то другом. Надо к нему привыкнуть. Или не надо? Не знаю пока.

Ему было так лень подниматься с крыльца, что сказал: «Я лежу на кухонном диване», – и, естественно, сразу же обнаружил, что он уже там. Вообще-то Анн Хари никогда так не делал. Ни один адрэле в здравом уме не станет расходовать силу слова по пустякам. А тут сперва брякнул и только потом подумал: «Это я зря».

ШиКоНах укоризненно покачал головой. Но не стал комментировать. Типа, ты уже давным-давно взрослый, сам понимаешь, что так не надо, можно и промолчать. Налил кофе в чашку, принес Анн Хари, сам устроился рядом, на полу, у него в ногах.

Крепкий кофе не взбодрил, а подействовал как снотворное, так бывает, когда очень устал и точно знаешь, что можешь позволить себе забить на все и поспать. Глаза слипались, так что на Ший Корай Аранаха он смотрел сквозь ресницы, из-за этого тот казался прозрачным, зыбким и радужным, как мыльный пузырь.

– Говорю же, я в каком-то странном порядке, – вздохнул Анн Хари. – Сплю наяву и веду себя черт-те как. Наверное, это просто похмелье. Совсем от него отвык. Мы как-то незаметно надрались. Книжку всю ночь обсуждали. И вообще все на свете. Вопросы жизни и смерти. Ну, то есть литературы. Как очень юные пьяные дураки. Когда я в последний раз засыпал на полу в чужой гостиной? Да пожалуй что вообще никогда.

– Кто же знал, что тебе для счастья именно этого надо. Я бы организовал.

– Ой, ты бы – да! Но и так получилось неплохо. В смысле, лучше всего на свете. Спасибо. Я давно так легко и спокойно не жил.

– Прозвучало, как будто прощаешься, – нахмурился друг. – Неужели надумал съезжать?

– Прощаюсь, – едва ворочая языком, согласился Анн Хари. – Но ненадолго. Я отсюда не съеду, пока ты сам от меня не устанешь, да и тогда – не факт. Только взгляну на этот странный город в ТХ-19, который якобы похож на Грас-Кан. Если понравится, задержусь там немного, если нет, уйду сразу. Но в любом случае…

– Ты вернешься, – перебил его Ший Корай Аранах.

– …я вернусь, – повторил Анн Хари.

И оба рассмеялись от облегчения, что так просто оказалось это сказать.

* * *

• Что мы знаем о веере вероятностей?

Можно спорить, вы – ничего. Я, собственно, тоже не то чтобы много. Например, что он объективно есть.

Это выглядит так: на луче линейного времени буквально каждая точка – начало не одного, а множества вариантов развития событий. Находясь в этой точке, невозможно знать, какой из них в итоге осуществится. И не потому что у нас нет дара предвидения. Его-то, может, и нет, но дело не в этом. А в том, что поначалу осуществляются (с неравной силой, с разной степенью достоверности, но все-таки осуществляются) все.

• Что мы знаем о веере вероятностей?

Что наблюдательный человек с крепкой психикой, не склонный отмахиваться от несовпадений, вытеснять их из сознания, забывать, иногда бывает способен заметить тайную борьбу вероятностей, увидеть, как реальности сменяют одна другую. На практике это обычно выглядит чередой мелких нелепостей, которые легко списать на собственную рассеянность – серый бетонный дом через дорогу, знакомый нам с детства, вдруг оказывается кирпичным; на месте высокого ясеня в соседнем сквере растет, предположим, акация; выясняется, что одинокая старая дева из соседней квартиры замужем уже двадцать восемь лет. А на следующий день (через две недели) все снова на месте.

Ну или нет.

• Что мы знаем о веере вероятностей?

Что иногда я вижу его целиком. И не могу не признать, что по сравнению с некоторыми вариантами невозможность реальности, которую я сейчас воскрешаю, восстанавливаю по немногочисленным уцелевшим фрагментам, перестает казаться такой уж великой проблемой. Хотя очень их (нас, конечно же) жаль.

• Что мы знаем о веере вероятностей?

Что людям в такие дела соваться бессмысленно. Не тот масштаб. Но я все равно в них суюсь. И наощупь, полагаясь на нашу удачу (на наивное счастливое ощущение, что мы – любимые котики неизъяснимого), делаю еще один шаг. Продлеваю на день (да хоть на минуту) ту невозможную вероятность, где есть место для меня, для автора книги, для читателей, для всех нас.

• Что мы знаем о веере вероятностей?

Что он раскрывается и разворачивается вот прямо сейчас.

Вильнюс, май 2021 года

– Вот хорошо, что я пошел в зимней куртке, а не в плаще!

Это было первое, что сказал Миша (Анн Хари), очутившись в городе Вильнюсе, на пешеходном Белом мосту. Но это он уже после выяснил – что именно на мосту и что мост пешеходный, а речку зовут Нерис. А в тот момент понял только, что дует пронзительный ветер, причем сразу со всех сторон, ветром был (казался ему) весь мир; он даже вспомнил, что где-то когда-то читал (или видел во сне, или слышал в чужом пересказе, но точно не выдумал, выдумывать он не умел) о реальности-ветре, населенной тоже ветрами, потому что там, внутри вихря, никто, кроме ветра, не смог бы жить. Умом понимал, что здесь не фантастический мир, а обычная ТХ-19, просто дрянная погода, холодная северная весна, но все равно хотел заорать: «Куда вы меня притащили?» – и удрать немедленно в Лейн. Навсегда.

Не заорал, конечно, и тем более не удрал, за столько лет в профессии научился держать себя в руках, хотя когда-то это было его слабое место, в первый миг в любой новой реальности он испытывал сильный шок, и руководитель его первой практики профессор Перемещений Маша Уитни (Лара Тира Агана, но в ТХ-19 ее имя вспоминается так) перед каждым занятием просила его: «Если можно, давай без воплей, пожалуйста», – а потом (примерно к пятому курсу) он, конечно, привык.

– Даже для виленского мая сурово, – заметил Тим. Достал из кармана местный телефон, какое-то время смотрел на экран, наконец сообщил: – Плюс семь. Но завтра днем синоптики обещают шестнадцать, это уже вполне можно жить. Самое смешное, что до начала лета осталась всего неделя. Теоретически. На практике до него пока далеко.

– Обычная проблема стабильных календарей, – пожала плечами Надя. – Все цивилизации типа ТХ к ним почему-то рано или поздно приходят, не понимаю, зачем. Страшно неудобная штука, дополнительный источник разочарований, путаницы и вранья. Сезоны, хоть ты тресни, не станут послушно сменяться согласно составленному расписанию, по воле человеческого календаря.

– А который час? – спросил Самуил. – Наша «Крепость» еще открыта?

– Сто процентов открыта. Еще полтора часа до полуночи. А идти отсюда минут пятнадцать, даже если не особо спешить.

– Вот это отлично! Мне показалось, уже очень поздно, потому что вокруг ни души.

– Так вечер понедельника, – объяснил Тим.

Все синхронно кивнули – тогда понятно. Этой абсурдной особенности цивилизации ТХ-19, где большинство населения работает и учится в одни и те же дни недели, слишком рано встает и едва дотягивает до выходных, они успели наудивляться, еще когда были студентами. А теперь просто учитывали ее при составлении планов, хотя понять все равно не могли.

– Идемте, – сказала Надя. – Чего мы стоим?

Когда отошли от реки, ветер почти утих и стало немного теплее, так что Миша вполне смирился с погодой и городом, и с собственной, как он сейчас думал, дуростью, которая его сюда привела. Вопреки обыкновению критику разводить не стал, только буркнул: «На Грас-Кан пока не похоже». Спутники рассмеялись, а Надя пообещала:

– Ничего, сейчас придем в его филиал.

Чем ближе они подходили к этому филиалу, тем больше Мише становилось не по себе. Это было как минимум странно. Не то чтобы ему здесь не нравилось. Скорее, нравилось. Ночью город особо не разглядишь, но воздух был чистый, почти как дома, и отовсюду яростно, сладко, с надрывом благоухала отцветающая сирень. За все время им встретилась только одна небольшая компания, две женщины, трое мужчин. Они так азартно, взахлеб говорили на незнакомом (литовский не входит в базовый пакет ТХ-19) ему языке, так сияли, так пихались локтями, смеясь от избытка чувств, что Миша невольно подумал: «Какие хорошие дети», – хотя формально эти прохожие уже давным-давно не могли считаться детьми. «У вас будет такая же веселая, как эта прогулка, очень долгая, интересная жизнь», – мысленно произнес он им вслед. Саша (Ший Корай Аранах, ни разу не побывавший в ТХ-19, когда его здесь вспоминают, становится Сашей с короткой корейской фамилией Чон) еще давно, в самом начале их дружбы его этому научил – когда тебе кто-то очень понравился, можно просто подумать о нем хорошее. Риска вообще никакого, а польза от мыслей адрэле есть, особенно если думать медленно, четко и внятно, на нашем, естественно, языке. Вряд ли сбудется слово в слово, но точно сдвинется в указанном тобой направлении. И это на целую огромную ослепительную возможность больше, чем ничего.

«Хорошие дети» подняли ему настроение, а кроме них, были звезды, фонари и сирень, и общество старых приятелей, судя по тому, как легко рядом с ними, уже, скорее, новых друзей. Но одновременно с подъемом росла тревога, бессмысленная, беспричинная, непонятная ему самому. Ее не отменяли ни уверенность, что он в безопасности, в знакомой ТХ-19, в мирное время, в тишайшем из больших городов, ни любопытство, ни даже радость, а это уже вообще ни в какие ворота, радость сильнее страха, это Миша (Анн Хари) по опыту знал.

Больше всего охватившая его тревога была похожа на воздействие зелья, лекарства, которое уже выпил, оно в организме, работает, никаким здравым смыслом и возвышенным настроением это не отменить. К тому моменту, когда Тим ткнул пальцем в темную доску над входом в полуподвальное помещение и объявил: «Мы пришли», – Мише больше всего на свете хотелось сказать вслух: «Я в Лейне», – и оказаться в Лейне. «А извиниться можно будет потом; тем более, – говорил он себе, – все же в курсе, что я с закидонами. Не укусил никого, уже хорошо».

Но он никуда не ушел, конечно. С собой у него разговор всегда был короткий: «боишься – делай». А то бы сбежал с Литературного факультета после первой же практики, так и не выучившись на Ловца.

Вот и сейчас Миша небрежно кивнул: «Отлично», – и первым вошел в полутемное теплое помещение, благоухающее все той же сиренью, горячим вином, какими-то пряностями и трубочным табаком. Впрочем, «первым» в данном случае означало отрыв примерно на три миллиметра. С точки зрения стороннего наблюдателя они ввалились в «Крепость» одновременно, все сразу, одним большим пестрым комком. Надя с порога завопила: «Нахренспляжика!» – и миг спустя уже обнималась с большущим полосатым котом.

Мише в первый момент показалось, что они снова в Лейне, причем, скорей всего, где-нибудь в Козни, он уже почти узнал этот бар – светлые стены, темный потолок, разрисованный разноцветными рыбами, старый дощатый пол, разномастные стулья и кресла, приглушенный, но теплый свет. Буквально за пару секунд успел удивиться, обрадоваться и страшно обидеться на друзей. За кого они меня принимают? Что за нелепый розыгрыш? И зачем?

Впрочем, скандалить совсем не хотелось, эти трое ему очень нравились, поэтому он великодушно решил их простить. И только после этого понял, что никто его не разыгрывал. Этот бар совсем не похож на местные бары, а все-таки он не в Козни. Здесь все говорят на языках ТХ-19. Какой вообще может быть Лейн.

Тим заметил его внутренние метания и почти беззвучно шепнул в самое ухо:

– Когда я здесь в первый раз оказался, тоже сначала подумал, что нечаянно вернулся домой.

В баре тем временем началось всеобщее ликование. Миша (Анн Хари), в общем, предполагал, что его друзей здесь любят и ждали, но все равно был впечатлен. Их обнимали, совали в руки бокалы, наперебой спрашивали: «куда вы так надолго пропали?» и «как дела?» Женщина, стоявшая у плиты в глубине помещения, за условно обозначающим барную стойку, границу между хозяевами и гостями столом, приветственно взмахнула большим уполовником и воскликнула:

– Марсиане! Вернулись на Землю, зайцы такие, чтобы поработить мой глинтвейн!

– Лично я сейчас с удовольствием поработил бы кружку-другую, – согласился с ней Самуил.

А экзотическая старуха в лиловой вязаной шали, с тряпичными алыми маками в седых волосах сказала:

– Не бойся, Даночка, это не марсианы! Я их помню, они сюда уже приходили, вели себя как приличные. Хорошие люди, никого не съедят. Только этого я не знаю, – она ткнула пальцем в Мишу. – Может, и марсианин. Смотри, злющий какой!

Тот удивился – это я-то злющий?! с чего бы? – но спорить не стал. Ответил старухе:

– Это пока мне выпить не предложили. А потом сразу стану вполне ничего.

Все одновременно замолчали и уставились на него. Ловцы забыли на радостях, что он здесь впервые, а остальные только сейчас осознали, что гости пришли не обычным составом, а вчетвером. Первым опомнился Самуил. Сказал:

– Это Миша, наш друг. Он настолько прекрасный, что я ему даже свою кружку отдам.

И действительно протянул ему кружку с глинтвейном, который едва успел пригубить. Миша не стал отказываться – чай, не последний кусок у сироты отбираю, Самуилу нальют еще.

Попробовал глинтвейн и снова перестал понимать, где находится. Ладно, договорились, не в Лейне, но в ТХ-19 совершенно другой алкоголь. Здесь вообще все другое, как и положено в потусторонней реальности, в том числе еда и напитки. Не то чтобы плохие, нормальные, но Миша (Анн Хари) всегда остро чувствовал разницу, хотя в чем она собственно заключается, словами бы не объяснил. А этот глинтвейн казался совершенно домашним, хотя именно такого – из белого муската, с сушеными яблоками – он дома не пил. От удивления выпил всю кружку практически залпом, хотя планировал растянуть ее на весь вечер. Но этот номер у него не прошел.

Сказал хозяйке:

– Боже, как вкусно!

Та торжествующе рассмеялась:

– Все, попались! Значит, снова сюда вернетесь. Надеюсь, еще не раз.

– Да, – согласился Миша, – попался. Ловушка захлопнулась. Теперь я навеки ваш.

– Стойте на месте, – попросил Мишу высокий молодой человек со спутанными смоляными кудрями. На его плече сидел небольшой, длинный и гибкий зверь.

Человек подошел к нему вплотную, сказал:

– Я Артур, а это Артемий. Он куница. И очень хочет исследовать вас. Но без вашего разрешения он к вам не полезет. Артемий – тактичный чувак.

– Куница? – удивился Миша. – Ну точно! А я гадаю, что он за зверь. Пусть исследует. Только погодите секунду, сниму рюкзак.

Снял, задвинул под ближайшее кресло и обратился лично к Артемию:

– Я готов. Если хочешь, перелезай.

Куница Артемий кивнул совершенно по-человечески и миг спустя уже был на его плече. Щекотно обнюхал ухо и шею, потом перелез на другое плечо, повозился там и наконец устроился, а хвост аккуратно уложил в капюшон.

– Надо же! – восхитился Артур. – Артемий с первого взгляда вас полюбил.

– Как Раусфомштранд меня, – подала голос Надя, сидевшая в обнимку с полосатым котом. – Тоже с первого взгляда. Мы с тобой тут самые роковые. Похищаем сердца!

Час спустя, со всеми перезнакомившись (но все еще путая их имена), Миша сидел в очень ветхом на вид, зато бесконечно удобном на ощупь кресле, с уже третьей кружкой удивительного глинтвейна в руках. Куртку он так и не снял, потому что куница Артемий прочно обосновался на его плече; ему было немножко жарко, ровно настолько, чтобы расслабиться и разомлеть, как на пляже, только вместо зеркального неба здесь был потолок темно-синего цвета и пестрые рыбы на нем. Он устал от полноты впечатлений, был спокоен и капельку пьян, поэтому – «Да конечно, только поэтому», – думал Миша (Анн Хари) – воздух (не воздух!) звенел, светился, дрожал, тек во все стороны сразу, как на Белом мосту дул во все стороны ветер, и вот прямо сейчас это странное место и правда было филиалом Грас-Кана, как ему обещали друзья.

Вильнюс, май 2021 года

– Да не переживай ты так, – сказал Миша (Анн Хари). – Тоже мне великое горе. Я отлично посплю на полу. А завтра сниму номер в гостинице к вам поближе. Что-нибудь да найду.

– Сложно не переживать, когда свалял дурака, – вздохнул Тим (Та Ола). – Пригласил тебя жить вместе с нами. Расписал, как будет отлично. Еле уговорил! А что спальных мест у меня всего три, если считать с кухонным диваном, просто не вспомнил. Не сообразил.

– Это не страшно, – отмахнулся Миша, чье благодушие было несокрушимо после звенящего воздуха в «Крепости», глинтвейна, куницы и всего остального, что сегодня случилось с ним. – Урони меня на пол, задвинь в темный угол, накрой чем не жалко, и я мгновенно усну.

– Это не страшно, – повторил за ним сосед Тима, Отто по прозвищу Труп. И продолжил уже по-немецки, на своем родном языке: – У меня за кухней вторая комната. Очень маленькая, но с окном, и софа туда поместилась. Плюс письменный стол со стулом и шкаф для одежды в стене. В прошлой жизни, когда все ездили куда хочется, она была комнатой для гостей. А теперь стоит пустая, и меня это бесит. Постоянно напоминает, что мы заперты как в тюрьме. Я уже понял, что вас это не касается. Вы только что неизвестно откуда приехали; я не буду спрашивать, как. Наверняка у вас просто есть нужные справки, но мне больше нравится думать, что вы оказались тут чудом. Мы все сейчас позарез нуждаемся в чудесах. Если уж с нами они не случаются, то пусть хотя бы происходят у нас на глазах.

– Мы – чудом. Без справок. Честное слово, – серьезно сказал ему Самуил.

– Я так и знал! – просиял сосед и обратился к Тиму: – Будет круто, если твой друг согласится пожить в моей комнате. Может, она от этого снова станет комнатой для гостей? А вместе с ней весь мир расколдуется? Ну или, наоборот, заколдуется. Перестанет быть скучной тюрьмой.

– На весь мир я бы не особо рассчитывал, – заметил Самуил. – Даже не представляю, где и какой компанией надо для этого переночевать. Но одна твоя комната – может. Теоретически. А как выйдет на практике, расскажешь потом.

Тим повис на шее соседа:

– Ты лучше всех в мире! С меня причитается, сам придумай, чего.

Он повернулся к Мише:

– Ты согласен? Так хорошо?

– У Отто есть кот, – оживилась Надя. – Черный, с белыми лапками. Очень умный и ласковый. Соглашайся, тебе повезло!

– Спасибо вам всем огромное, – рассмеялся Миша (Анн Хари). – Я и так-то на все согласен заранее, а уж если с котом!..

– Только кот, наверное, спрячется, – предупредил его Отто (Труп и сосед). – Он приютский. Чужих до сих пор боится, хотя живет со мной уже много лет.

– Ко мне долго привыкал, – подтвердил Тим. – Раз на пятый, кажется, показался. Прошелся по комнате торжественно, как по подиуму, и назад под диван.

– А ко мне сразу вышел, – похвасталась Надя. – И лег на ногу. И замурлыкал. Я на радостях почти полчаса простояла столбом.

– Пусть прячется, если ему так надо, – сказал Миша. – Все равно он считается. Невидимый кот – тоже кот.

– Все эти годы я был уверен, что у тебя тяжелый характер, и с тобой совершенно невозможно договориться, – шепнул ему Самуил. – Сейчас уже и не вспомню, кто мне такую глупость сказал.

– Да кто угодно мог, – невольно улыбнулся Миша (Анн Хари). – Потому что это не глупость, а общеизвестный факт. Просто я попал в дурную компанию, начал пьянствовать и размяк.

– Тогда давайте сразу зайдем ко мне, – предложил Труп. – Покажу гостю комнату. А если повезет, и кота.

* * *

– Вот запасные ключи, – деловито говорил Труп, – чтобы не договариваться, кто когда уходит-приходит; шуметь по ночам, если что, не стесняйся, меня нелегко разбудить. Балкона нет, но на кухне можно курить. И в твоей комнате тоже, если окно нараспашку открыть. Ванная там, туалет отдельно, так что не подеремся. Чайник у меня электрический, плита обычная, газовая, а за кофе, наверное, лучше стучаться к Тиму, я не по этому делу. Ну или можно завтра купить френч-пресс… Эй, вы чего? – спросил он, наконец осознав, что ни Миша, ни остальные его не слушают и даже не замечают котика Вурстера[20], который, потрясенный их невниманием, запрыгнул на стол и остался сидеть в самом центре, как главное украшение вечера, ваза с цветами, бутылка шампанского, торт.

Гости благоговейно застыли перед картиной, которую он нашел в сугробе и притащил домой. Даже Тим, уже со всех сторон ее осмотревший, когда приезжал зимой.

«Ладно, черт с вами, любуйтесь, про туалет с ключами потом объясню», – подумал Труп, на самом деле страшно довольный, что картина их так впечатлила. И пошел за простынями и одеялом, чтобы застелить для гостя софу.

* * *

«Ну ни хрена себе, – думал тогда Самуил, – какие художники в ТХ-19 бывают. Это так круто, что уже не просто картина. Нечто гораздо большее. Оно же светится и звучит. Больше всего похоже на музыку в Тёнси. Словно я нечаянно туда провалился, прямо в зал, где идет концерт».

«Ну ни хрена себе, – думала Надя. – Мы так не договаривались! Картина – это всего лишь картина, посмотрел и пошел, привет. А я не могу оторваться. Влюбилась с первого взгляда, насмерть вот в этого, крайнего слева, синеватого, сизого, как пасмурный зимний рассвет. Хотя он – тень, мазок на холсте, смутный образ, а не живой человек».

«Ну ни хрена себе, – думал Тим. – Я же видел эту картину. Несколько раз тогда заходил на нее посмотреть и заново удивлялся, какая она странная и прекрасная. Но все равно, оказывается, забыл».

«Ну ни хрена себе, – думал Миша (Анн Хари). – Это же Лех и Аньов. И Пятрас, и Мартин с Принцессой. И Томка по прозвищу Заяц. Жаль, не все наши в тот вечер собрались. Но как же круто мне они удались! Все чистая правда, хотя формально вообще не похоже. Тени, пятна, туман вместо лиц».

«Стоп, – думал Миша (Анн Хари). – Это еще что за новости. Я не знаю ни Леха, ни Зайца, ни Мартина, ни всех остальных. Никого я не рисовал. Я вообще не художник, только и счастья, что в детстве окна цветной бумагой заклеивал, мечтая о будущих витражах. И Саше тоже заклеил. Дурость ужасная, но он был так рад».

«Спокойно, – думал Миша (Анн Хари). – Еще и не такое случается с нашим братом в потусторонних реальностях. Не я первый, не я последний. Конфабуляции, ложные воспоминания, я об этом где-то когда-то читал; вот смеху будет, если это воспоминание тоже ложное. Ложное воспоминание, как я читал о ложных воспоминаниях! Красивая такая петля».

«Ладно, – думал Миша (Анн Хари). – Примерещилось и примерещилось, невелика беда. Главное, что настоящая память никуда не девалась. Я точно знаю, кто я такой и откуда. И как я сюда попал. И что перед этим было. И как мы вчера уснули на полу в гостиной Хатана. И Тучу, Надиного кота. И Сашу. И как мы с ним гуляли в Грас-Кане целых два раза в этом году. И папу с баром, который теперь „Звезда“. И все остальное, включая книги Стивена Кинга, все чертовы редактуры, хотя их-то как раз совершено не жалко забыть».

«Я даже помню, – думал Миша (Анн Хари), – что у меня есть провалы в памяти. Вернее, один грандиозный провал. Как я на три года пропал в ТХ-19, и до сих пор понятия не имею, где меня тогда черти носили. Или где я этих чертей носил».

«Так, – думал Миша (Анн Хари). – Саша сказал, я однажды все вспомню. Раз он сказал, так и будет. А вдруг уже есть? Может быть, я вот прямо сейчас начинаю вспоминать те события? Не ко времени, но выбирать не приходится, сейчас так сейчас. Если я несколько лет был художником, да еще настолько крутым, это, во-первых, красиво. А во-вторых, понятно, почему я об этом забыл. Такое в голове не укладывается. Не согласуется с моими представлениями о себе».

«Хватит, – думал Миша (Анн Хари). – Успокойся. Остановись. Благоприятна стойкость. И покерфейс. Я имею право хранить молчание. Вот и надо его хранить. Не орать, что это моя картина. Толку от этого все равно никакого. Только выступлю как полный придурок и псих».

Он почувствовал, что его обнимают, хотя на самом деле никто его не касался даже локтем или бедром. Самуил не сказал, но подумал так внятно, что Миша услышал: «Держись, дорогой. Эта картина реально сводит с ума, я сам еле выдержал. Да и то, кстати, не факт». И тоже не сказал, а подумал: «Уже все в порядке, спасибо. Умеешь ты успокаивать». Самуил коротко рассмеялся и вслух согласился:

– Да.

Его смех подействовал, как команда «отомри» в детской игре, все как-то сразу пришли в себя. Надя наконец заметила сидящего в центре стола кота Вурстера и принялась его гладить, Тим огляделся в поисках Трупа и на всякий случай крикнул: «Тебе помогать?» Сам Самуил подошел к окну, открыл его настежь и высунулся по пояс – дышать.

Миша (Анн Хари) отвернулся наконец от картины, сел на стул, яростно растер лоб и виски. Вспомнил цитату: «Я подумаю об этом завтра». «Унесенные ветром», Лена Бройген. То есть, автор, понятно, Маргарет Митчелл, а Лена Бройген (адрэле Адара Шу Ниса) ее отыскала и в Лейн принесла. И тоже, говорят, не особо любила, как я Стивена Кинга. Какие же мы все смешные! И какими причудливыми путями водят нас чутье и удача Ловца.

«Так-то лучше, – говорил себе Миша (Анн Хари). – Вот и думай про Стивена Кинга, про Лену Бройген, про все эти наши великие и смешные дела. Именно то, что надо. А картина – ну что картина. Просто морок на меня навела».

Вильнюс, никогда

Ванда просыпается – а вот, кстати, поди пойми, от чего она просыпается. Не от шума и не от яркого света, но с точки зрения Ванды это очень похоже на свет и шум. «Что за е… – сердито думает сонная Ванда и вдруг вспоминает: – Так у меня же Маринка! Нет, ну тогда нормально. Маринке все можно. Пусть включает свет и шумит».

«Раз все равно проснулась, – думает Ванда, – надо встать и пойти ее навестить. Может, Маринке чего-нибудь нужно, а она не знает, где взять, и не хочет меня будить».

Ванда встает, не включая свет (объективно, в спальне темно, но видеть эта темнота не мешает), осматривает себя. Точнее, она вспоминает: «Так, я всегда сплю в пижаме, значит, сейчас на мне тоже пижама; интересно, какая? Зеленая. Ну, хорошо».

Прежде чем выйти из спальни, Ванда долго стоит на пороге, ей сперва надо вспомнить, что за дверью – кухня? гостиная? коридор? «Так Маринкина комната! Они у нас смежные», – наконец вспоминает Ванда и переступает порог.

Маринка тоже в пижаме, синей в крупную клетку, сидит на диване среди подушек и одеял. Маринка прекрасней всех в мире. Темноволосая, рыжая, тонкая, толстая, кудрявая, стриженная под ноль. Ей, наверное, лет пятнадцать, а может быть, тридцать или, например, пятьдесят. То есть Ванда пока не вспомнила, какая Маринка, как выглядит, откуда взялась, кто она. Подружка? (Новая? давняя?) А может, сестра или дочь? Ванда потом это вспомнит (или придумает, или, внимательно посмотрев на Маринку, поймет). А сейчас она не ставит вопрос таким образом. Просто любит ее больше жизни, и все.

В руках у Маринки – что это за штука? Ванда пока не знает, но, если постарается, вспомнит. У Ванды обычно хорошо получается вспоминать.

– Приемник, – говорит ей Маринка.

Ну точно, приемник. Радио. Такой аппарат. Чтобы слушать музыку. И новости. Узнавать, что происходит в мире сейчас. «В мире! – изумляется Ванда. – Ну точно! Кроме нас с Маринкой и нашей квартиры, есть еще целый мир».

Это так прекрасно, что Ванда теряет дар речи. Но это не страшно. Во-первых, он скоро вернется. А во-вторых, подумаешь, великое дело, какая-то речь.

– Приемник молчит почему-то, – говорит ей Маринка. – Сломался он, что ли? Я сначала решила, аккумуляторы сели. Но это все-таки вряд ли. Он временами громко шипит и свистит.

«Шипит и свистит, – восхищенно думает Ванда. – А может быть, так теперь звучат новости? На каком-нибудь смешном неизвестном нам языке».

– Я проснулась, – говорит ей Маринка, – с мыслью, что надо срочно послушать радио. Мне этого захотелось так же сильно, как в туалет, или пить. А приемник у нас не работает. И это обидно. Я не знаю, как быть.

Ванда садится рядом с Маринкой. Берет у нее приемник. Он маленький, серебристый, а по краям голубой. Говорит:

– Сейчас вместе поищем радиостанцию. Вроде вот эту штуку надо крутить.

– Я ее и крутила, – вздыхает Маринка. – Не помогло!

Какое-то время приемник не реагирует на Вандины действия. Наконец раздается тихий треск и далекий, неразличимый шум, который понемногу становится громче и оказывается мелодией.

– Музыка! – восклицает Маринка. – Знакомая! Ты разбираешь? Какой-то, кажется, вальс.

– Точно вальс, – улыбается Ванда. – Еще бы хоть немножко погромче… А, так антенна же, слушай! Мы с тобой про антенну забыли. А она есть, просто сложена. Сейчас.

С антенной дело идет веселее, музыка становится громче; помехи в эфире все еще есть, но Ванде с Маринкой они не особо мешают. Маринка и Ванда сейчас не помнят, что бывает музыка без помех.

– «Осенний сон»! – наконец восклицает Ванда.

– Ну точно! – энергично кивает Маринка. – Он. Как же смешно совпало!

– Что совпало?

– Да все совпало. Сейчас как раз осень. Мы спим, и нам снится сон.

Ванда встает, подходит к окну, открывает его нараспашку, высовывается на улицу. Наконец говорит:

– Все-таки вряд ли осень. Весна, наверное. Каштан на той стороне зацвел.

– Весна? – переспрашивает Маринка. – Ну черт его знает, каштану виднее. Может быть, и весна.

У Маринки кудрявые светло-русые волосы, разные брови, прямая и с острым изломом, ореховые глаза, длинные ноги, широкие плечи, с виду ей чуть за тридцать, а сколько на самом деле, Ванда не знает, хотя они довольно давно знакомы, лет пять. Не то чтобы все это имело значение, просто Ванда наконец ее разглядела. И вспомнила, как они познакомились (это смешная история) на концерте в клубе «Карась». И что потом было (да чего только не было!). Хорошо, что она тут сейчас.

– Дурацкий вопрос, – говорит Маринка. – Ты, случайно, не хочешь пойти погулять?

– А пошли, – отвечает Ванда. – Грех такой ночью сидеть в квартире. Тем более спать.

Вальс умолкает. Из приемника раздается баритон (наверное) диктора. Он говорит: «В эфире ночные новости. Погода сегодня хорошая. Не знаю, что еще вам сказать».

* * *

• Что мы знаем о читателе?

Что читатель, как, впрочем, и зритель, и слушатель; ясно, что не любой, а только честно вкладывающий свое внимание, восприятие, волю, непреклонное намерение взять, культурный и личный бэкграунд, особенности мышления и так далее – такой же важный участник процесса, как писатель, художник и музыкант. Не «почти такой же», а именно равноправный партнер. Потому что шедевр, созданный живым сознанием, рождается именно в тот момент, когда другое живое сознание воспринимает произведение, неизбежно интерпретируя, адаптируя его для себя. Всякий шедевр – многократный процесс, вернее, сумма процессов. Каждая крутая книга, обретая своих читателей, постепенно превращается в сотни и тысячи разных книг. Картина, встретившая понимающих зрителей, точно так же превращается в десятки, сотни, тысячи разных, но в равной степени сильных картин. То же самое с музыкой, спектаклями, кинофильмами, и что там у нас еще есть. (Фуфла при этом, конечно, возникает немеряно. Но фуфло при взвешивании найдено очень легким, оно не в счет.)

Однако важно не это. То есть, и это тоже, но есть кое-что поважней. Мир, на фоне которого мы маемся своей человеческой дурью, в этом смысле – тоже мелодия, текст и картина. Без хорошего зрителя его как бы и нет. Становясь соавтором Творца, человек наконец-то принимается за работу, ради которой он нужен на этой земле. И гонорары у нас – закачаешься. Только соавтор Творца по-настоящему жив.

Вильнюс, май 2021 года

Миша уснул мгновенно, как только лег на софу, прямо сверху на одеяло, не укрывшись, одетый, как был. И так улыбался во сне, что не нашлось дураков его тормошить: «разденься, укройся». Сам как-нибудь разберется. Он взрослый. Уже давно.

Впрочем, Отто (Труп), гостеприимный хозяин, все-таки накрыл его пледом. Вздохнул сочувственно:

– Как устал человек!

– Просто перебрал впечатлений, – сказал Самуил.

– И вина, – подхватила Надя.

– Да сколько там было того глинтвейна, – хором возразили Отто и Тим.

– Так с непривычки же, – объяснила им Надя. – Спорим, он до сих пор с куницей на голове не пил. Настоящее психоделическое приключение! А я бы сейчас, пожалуй, еще добавила. Для душевного равновесия. Да негде взять.

– Это ты меня плохо знаешь, – ухмыльнулся Тим. – Я запасливый. Мы за трое суток столько не выпьем, сколько у меня понапрятано по углам.

Понапрятано было и правда немало. Глаза разбегаются, тяжело выбирать! В честь холодной весенней ночи открыли винтажный португальский портвейн, как оказалось, убойного действия. По крайней мере, Тим отправился в спальню буквально после первого же глотка. К середине бутылки Отто стал почти настоящим трупом, так что Самуилу пришлось его провожать. Заодно посмотрел, как там Миша. Черт его знает, что с ним случилось, когда увидел картину. В какой-то момент показалось, он сейчас зарыдает, порвет на себе одежду и с бессвязными воплями убежит босиком во тьму. Но ничего, как-то справился; Миша вообще крутой. А теперь так во сне улыбается, что даже завидно. И выглядит юным, как студент-практикант.

– Миша вроде в порядке, – сказал Самуил, вернувшись в гостиную Тима.

– А разве должен быть не в порядке? – удивилась Надя.

– Все должны быть в порядке. Но не у всех получается. Картиной его шибануло явно крепче, чем нас.

– Так это смотря как измерять, – усмехнулась Надя. – По каким критериям. Я вон влюбилась по уши. Как в человека, но не в человека. В нарисованную сизую тень. По-настоящему. В смысле, мне не просто понравилось смотреть на картину. Как бы не так! Я хочу, чтобы эта сизая тень меня обняла, окутала теплым облаком, пропитала насквозь своей сумрачной синевой и осталась со мной навсегда. Это нормально, по-твоему?

– По-моему, совершенно нормально. Проще простого влюбиться в ту сизую тень. Хотя зеленая рядом с ней еще притягательней. У нее такие протуберанцы! Как здесь выражаются, упасть и не встать.

– Да уж, нашла кого спрашивать про нормальное! – фыркнула Надя. – Ты все-таки очень странный чувак.

– Вот именно, – кивнул Самуил. И быстро, пока не передумал, продолжил: – Давным-давно, еще в юности, мне тогда и сорока не исполнилось, я закрутил роман. В Тёнси, с одним из веселых духов, как они себя называют. У нас было всего четыре свидания, не о чем говорить, мимолетная связь. Но такое не отпускает. Случилось, и уже навсегда. С тех пор с людьми у меня так себе получается. Делать могу что захочется, а чувствовать – ни хрена. В потусторонних реальностях еще более-менее, здесь все несерьезно и весело, а дома совсем беда. Я стал другим. Мне надо совсем другого. Того, чего нет у людей.

– Вот оно что, – почти беззвучно сказала Надя. Подразумевая: «так вот почему».

– Да. Давно хотел тебе рассказать, но не получалось. Не выговаривались слова. А тут само как-то вырвалось. Язык развязался. Портвейн у Тимки, конечно, чума. Где он такое выискал?! Но я даже рад. Теперь ты знаешь, почему у нас с тобой ничего не вышло. Жалко на самом деле ужасно. В жизни так ни о чем не жалел.

– Это ты правильно выбрал момент для признания, – улыбнулась Надя. – Раньше бы я горевала, узнав, что счастье было так близко, но все равно невозможно. А теперь – ну и ладно, подумаешь, мало ли что там когда-то случилось, я в сизую тень влюблена. А ты, дорогой, просто лучше всех в мире. Таких вообще не бывает. Какое же счастье, что мы друзья!

– Это да, – кивнул Самуил. – Я очень хотел стать тебе близким другом. Но не лез. Думал, тебе со мной будет трудно. Хорошо, что Тим в такие тонкости не вникает. Отлично он нас подружил.

– На самом деле еще как вникает, когда захочет. А тут забил. Знать ничего не желаю, главное – притащить вас обоих к Юрате, вы ей точно понравитесь, и тогда она нам откроет тайный источник никому не известных отличных книг. Ну так и вышло. Тим молодец! Типичный отличник: вижу цель, не вижу препятствий. Даже если не очень-то вижу цель.

Переглянулись и рассмеялись.

– Вот я, к сожалению, вообще не отличник, – сказал Самуил. – Вечно вижу препятствия. А когда не вижу, додумываю. Вот почему, спрашивается, я Юрате не позвонил сразу, когда Дана сказала, что ее не было в «Крепости» уже целых три дня?

– Так у тебя есть номер ее телефона? – ахнула Надя.

– Ага. Но я почему-то решил, что звонить не надо. Пусть она нас сердцем почует и приходит сама. Дурость ужасная. Но сейчас-то звонить точно поздно. Даже если она сова.

– Да уж пожалуй, – вздохнула Надя. – На часах половина пятого. Как считается здесь, утра. Самое смешное, что я бы наверное тоже не позвонила. Как-то это слишком уж просто! Где мистический трепет? Где чудеса? Звонят деловым партнерам, а не таким как она.

– Во-о-от! А Тим позвонил бы. И был бы прав. Потому что мистический трепет отдельно, а работа отдельно. И наша общая книга – вот же она!

– Если завтра вечером Юрате снова не будет в «Крепости», я стану как Тим. Так на тебя насяду, что никуда не денешься, придется звонить. Но она, можно спорить, сама объявится. Ее книга магнитом притянет. Должна.

– А что касается твоего сизого… – сказал Самуил, укрывая Надю дополнительным пледом. Но осекся и не договорил.

– Что – сизого?! – подскочила Надя. Сон с нее мгновенно слетел. И вместе с ним плед.

Самуил долго молчал. Наконец неохотно признался:

– Я не уверен. Не знаю. Может, я просто пьяный дурак, и слушать меня не надо. Но раз начал, лучше договорить. Мне показалось, эти тени с картины похожи на то, как нас видят жители Тёнси. Не только Ловцов из Лейна, а вообще всех людей. Я сам тоже так видел. И до сих пор иногда случается. Изредка, ненадолго, не по заказу, а жаль!

– Круто, – вздохнула Надя. – Я бы так тоже хотела. Ух как тебе повезло!

– Это да. Кто связался с веселыми духами, сам становится похожим на них. Не настолько, чтобы окончательно превратиться. Но достаточно, чтобы носить в себе несбывшуюся возможность. Или сбывшуюся невозможность… ай, один черт! Но речь сейчас не обо мне. А о том, что эти тени могут оказаться портретами. Причем живущих где-нибудь здесь людей. Картину-то нашли в этом городе. И она относительно новая. Уж точно не позапрошлый век. Так что, возможно, ты этого сизого однажды просто встретишь на улице. Если он жив, и ты очень сильно захочешь – наверняка.

– Встречу и не узнаю, – мрачно сказала Надя. – Я же не крутила романов с веселыми духами. И не умею видеть разноцветные тени вместо людей.

– Ну мало ли, – улыбнулся ей Самуил. – Вдруг увидишь. Или просто почувствуешь что-нибудь странное. Или даже не странное. Короче, как-нибудь да поймешь.

Вильнюс, сон, никогда

Миша (Анн Хари, и то и другое, ни то ни другое, кто он сейчас, поди разбери) сидел на балконе, на табурете, прислонившись спиной к стене, ярко-синей даже наощупь, глазами можно уже не смотреть. В Лейне этот оттенок называется «звездным» (потому что бывают такие звезды), а в ТХ-19 – «ультрамарин».

Он разглядывал незнакомую (но знакомую) безлюдную улицу с высоты примерно второго или третьего этажа. Дом напротив был старый, кирпичный, с блестящей покатой крышей. Все крыши вокруг блестели; Миша откуда-то знал, что это зеркальная черепица, одно время она была в большой моде, некоторые домовладельцы тогда целиком поменяли крыши, а остальные во время сезонных ремонтов понаставили зеркальных заплат.

Улица была узкая с односторонним (он отчетливо помнил дорожный знак на углу) движением. На тротуарах зеленели деревья, напоминавшие липы. Ну или сами липы. При условии, что здесь ТХ-19, а это совсем не факт.

Время суток было какое-то невнятное, сизое – то ли сумерки, то ли слишком пасмурный день, то ли белая ночь. Он не знал, как здесь оказался, но отчетливо помнил, что так уже было однажды, он сидел на этом балконе, укутанный в сизую мглу, и тоже ни черта не понимал, только думал: а вот не надо жрать кактусы с мухоморами, или из чего там на самом деле было старухино пойло. Может, в нем жабы и червяки? «Но сейчас-то, сегодня, – утешал себя Миша (Анн Хари), – я совершенно точно ничего, кроме глинтвейна, не пил».

Он захотел встать и даже вроде бы встал, но все равно остался на месте. Сидел и смотрел вслед несовершенному действию, вставшему с табурета несбывшемуся себе. «Это сон, – наконец понял Миша (Анн Хари). – Наяву так не бывает. Наяву тот, кто хочет встать и уйти, встает и идет».

«А в тот раз я встал и пошел, – вспомнил Миша (Анн Хари). – Сначала в квартиру, к которой прилагался балкон. Я ее сейчас помню во всех подробностях, даже в каких местах заляпал красками пол и не стал отмывать, потому что пятна мне нравились, особенно на лестнице, ведущей в мансарду, там получился такой фантастический лиловый дракон. Отличный дракон, и квартира была отличная. Я прожил в ней много лет. Очень счастливых. Даже слишком счастливых для пленника, запертого в исчезающем мире, в дне, который никогда не наступит, но почему-то все равно наступил. Или не пленника? Я же мог оттуда, отсюда – уехать? проснуться? сбежать? Но остался, потому что хотел остаться. Сам так решил. А когда передумал, удрал».

Он сидел на балконе, на табурете, слишком жестком для сновидения, прислонившись спиной к такой синей, что даже смотреть не надо, достаточно прикоснуться, чтобы погрузиться в ее синеву, стене. Думал: это нелепо, я сплю, и мне снится, как я вспоминаю, что со мной было в другом таком сне… Да ну нет, не во сне. Наяву оно было. Пятьдесят лет назад, здесь, никогда, нигде.

На этом месте Миша (Анн Хари) почти привстал с табурета, почти проснулся, но в последний момент удержался, натурально вцепившись руками в воздух, а пятками в пол. Сказал себе: ты же хотел все вспомнить. Вот и давай, вспоминай, пока получается. Проснешься потом.

Спал, сидел, вспоминал, как слонялся по чужой, незнакомой еще квартире, где было почти пугающе чисто, ни единой пылинки, хотя там явно никто не жил. Как ругал старуху из мексиканского бара, которая улыбнулась ему как бездна и вечность (он почему-то так сразу подумал, хотя ни бездну, ни вечность в человеческом облике до тех пор никогда не встречал), сунула в руки плошку мутного пойла, пообещала: «Если выпьешь, окажешься на своем изначальном месте, единственном, предназначенном только тебе».

Что в ТХ-19 есть какие-то маги и колдуны, Миша (Анн Хари) изначально не очень-то верил, а после нескольких месяцев тщетных попыток найти на границе США и Мексики хоть малейший намек на традицию, описанную Кастанедой, перестал в них верить совсем. Но великодушно дал колдунам ТХ-19 последний шанс. Решил: пусть бабкино зелье станет проверкой. Если я выпью и окажусь дома в Лейне, значит, колдуны тут все-таки водятся, и сила у них – ого-го. Но Кастанеду все равно издадим как обычную беллетристику, про зелья для обретения своего изначального места он ничего не писал.

Эта затея была полным безумием, таким вопиющим нарушением правил техники безопасности, каких осторожный прагматик Анн Хари прежде даже в мыслях не допускал. Общеизвестно, что на Ловцов из Лейна (собственно, на всех уроженцев Сообщества Девяноста Иллюзий) потусторонние зелья (лекарства, наркотики, психотропы) действуют непредсказуемо, путешественники теряют память и пропадают без вести чаще всего именно из-за них. Ученые, понятно, занимаются этим вопросом, но потусторонних реальностей слишком много, а различных веществ еще больше, всего не успеть. Так, в частности, про ТХ-19 достоверно известно, что там без всякого риска можно пить крепкие спиртные напитки, виноградные вина и употреблять псилоцибиновые грибы, а насчет всего остального, включая пиво и самые безобидные анальгетики, полной уверенности пока нет. Причем Анн Хари всегда был одним из немногих дисциплинированных Ловцов, которые в ТХ-19 даже пива не пьют, просто на всякий случай, как бы чего не вышло, оно не стоит того. А угощение мексиканской старухи проглотил, не задумываясь. «Околдовала она меня, что ли, своей невозможной улыбкой? – думал он тогда, блуждая по незнакомой квартире. – Или я сам свихнулся, без посторонней помощи? Ну и как теперь эту галлюцинацию прекратить?»

Галлюцинация не прекращалась, хотя Анн Хари призвал на помощь родной язык и несколько раз повторил: «Я здоров, я в своем уме, у меня нет бредовых видений». А «Я дома в Лейне», – не получилось произнести. Он хорошо знал это внутреннее сопротивление, когда пытаешься сказать вслух заведомую неправду. То, что ни на каких условиях не может произойти. В принципе, тот, у кого очень сильная воля, способен это сопротивление преодолеть. Но добром победа редко заканчивается. Каждый адрэле знает, как близка в такие моменты смерть.

Но страшно ему тогда почему-то не было. Он только теоретически понимал, что с ним случилось нечто ужасное. Но никаких особых эмоций по этому поводу не испытывал. Ну ужасное, ну случилось, что ж теперь. Разве что по инерции продолжал сердиться – чуть-чуть на старую ведьму из Мексики, но в основном на себя. Как можно было так влипнуть? На ровном месте? Из-за улыбки какой-то старухи, которая на миг показалась ему самым прекрасным существом во вселенной? Даже если и правда была.

Дело уж точно не в том, что он был безрассудно храбрым (не был и даже не притворялся – зачем?). Он любил приключения, но не опасности. И до сих пор у него всегда получалось устраивать себе первые без вторых. Причем дома, не в ТХ-19. Сюда он ходил работать. Вот разве что с Кастанедой влип, да и то потому, что книга действительно спорная, не факт, что именно беллетристика, без проверки такое издавать безответственно, а проверкой никто заниматься не станет, кроме заинтересованного в ее продаже Ловца.

Короче, Анн Хари тогда, по идее, полагалось – ну, может быть не орать от ужаса, а все-таки внутренне именно что орать. Но он был совершенно спокоен. И даже отчасти доволен. Как будто всю жизнь чего-то такого ждал. Как будто не впервые попал сюда неизвестным науке способом, а вернулся. Хотя никогда раньше здесь не бывал. Как будто и правда занял предназначенное ему место, как обещала старуха, черт бы ее побрал.

Спал, сидел, вспоминал, как вышел на улицу и первое, что увидел – вход в кофейню рядом с подъездом. Распахнутую настежь дверь и мальчишку за стойкой. То есть молодого мужчину, но слово «мальчишка» ему подходило больше. Тонкие руки, длинная шея, вихры во все стороны, глаза в пол-лица. И звали его, как мальчишку – Митей (но это Анн Хари уже позже узнал).

А тогда мальчишка спросил Анн Хари, застывшего на пороге, не «что вам приготовить?» – а «чем вас удивить?» Это было так неожиданно и в то же время привычно (дома в Лейне и дома в Грас-Кане незнакомый бариста тоже мог бы себя так вести), что Миша (Анн Хари) расслабился окончательно. Решил: да нормальная у меня галлюцинация, вполне можно тут жить.

Как в воду глядел (хотя глядел он тогда не в воду, а в кофе, который, кстати, оказался на высоте). Жить оказалось не просто можно, а нужно. Ему, именно здесь. Кто бы мог подумать, что для уроженца Грас-Кана, Ловца книг из Лейна где-то (нигде) однажды наступит такая прекрасная жизнь, что возвращаться домой – ну не то чтобы совсем не захочется, но это можно пока отложить. Потому что здесь каждый день как последний (не «как», он и есть последний, но ты своей любовью и волей можешь его почти бесконечно длить). Потому что здесь глаза постепенно учатся видеть, как выглядит тайная подкладка реальности. Потому что здесь воздух звенит от радости, ты им дышишь и тоже звенишь. Потому что здесь люди, для которых ты – свет и опора, и они тебе тоже свет и опора; оказалось, это и есть «дружить». Потому что здесь есть Аньов; в этом сне его вспомнить вряд ли получится, в сон Аньов не поместится, и в память он не поместится, он огромный, до неба, но когда Аньов рядом, небо – везде.

«Да и когда еще (никогда!) мне бы выпал шанс стать художником, для которого „быть художником“ – единственный способ быть, – думал Миша (Анн Хари) и не плакал только потому, что этого слишком мало (и еще потому, что не умеет плакать во сне). – Боже, какое счастье. Со мной это было. Я все это действительно пережил. Значит, у Отто и правда моя картина. Не представляю, откуда она там взялась, но это не морок. Не ложная память. Не примерещилось. Ну ни хрена же себе».

Он почувствовал, что просыпается, вспоминать больше не было сил. В последний момент спохватился, сказал на родном языке: «Все, что вспомнил, уже никогда не забуду». Ну слава богу, сообразил.

Вильнюс, май 2021 года

Миша проснулся рано. Ну то есть как – рано. В десять утра. Но «рано» – это не время суток. Это когда ты проснулся, а все вокруг еще спят.

«Повезло, – думал Миша (Анн Хари). – Никто на меня не смотрит и ни о чем не расспрашивает, можно молчать и не следить за лицом. Не притворяться, будто со мной все нормально, когда оно не нормально. Когда не знаешь, что делать и думать, что помнить, о чем поскорее забыть, кто вообще сегодня проснулся, кем, каким мне теперь придется быть».

С другой стороны, ему очень хотелось кофе. С кофе начинается разумная жизнь! «А уж чья она, потом разберемся, – думал Миша (Анн Хари), стоя под душем. – Ну или нет».

В доме Отто даже растворимого кофе не было, он об этом заранее предупредил. Кофе, джезва, френч-пресс и еще какие-то новомодные прибамбасы совершенно точно были у Тима, но там все еще дрыхнут, жалко будить. «Я-то первым срубился, – думал Миша (Анн Хари). – А они небось до рассвета сидели, знаю я их».

Долго разглядывал полотенца. Какие из них мои? Наконец вспомнил, что красные, Отто так говорил.

Удивился: надо же, какой я вменяемый. Даже про цвет полотенец вспомнил. И что у каждого человека должны быть свои отдельные полотенца, сообразил. И что люди после душа сперва вытираются, а уже потом натягивают штаны. И, кстати, с кофе теперь тоже все ясно, не хуже, чем с полотенцами и остальным. В ТХ-19 полно кофеен; по крайней мере, в больших городах. А Вильнюс – не просто большой, он столица. Какой-то европейской страны.

«Литвы! – вспомнил Миша (Анн Хари). – Не „какой-то“. Чего это я. Как студент».

Вышел на улицу, огляделся по сторонам. Ну и куда идти? Где здесь кофейни? Ни черта не понятно вообще. «В моем сне, – вспомнил он, – кофейня была прямо в доме, где я жил. Очень удобно. Я иногда по утрам по-соседски прямо в пижаме туда заходил».

«Стоп, – сказал себе Миша (Анн Хари). – Не надо об этом думать до кофе. И после кофе не факт, что надо, но я же буду. И ладно. Но пожалуйста, не сейчас».

Сказал вслух: «Я быстро найду кофейню», – и, не задумываясь, пошел. Был уверен, кофейня обнаружится сразу же, буквально за ближайшим углом, но пришлось пройти аж четыре квартала. Справедливости ради, довольно коротких. Так что ладно, зачет.

В первый момент его почти по-настоящему испугало лицо бариста, закрытое хирургической маской. Как будто вместо кофейни внезапно оказался в местной больнице, жуть. Он впервые с таким столкнулся, потому что больше года не работал в ТХ-19 и весь карнавал пропустил. Ну то есть не весь – вот же, пожалуйста. Остатки сладки. Наслаждайся потусторонней экзотикой, дорогой.

Потом он понял, что вышел из дома без кошелька и без банковской карты, такой молодец. Ладно, что делать, не бежать же обратно. Сказал на родном языке: «Ты сейчас подаришь мне один черный кофе», – и получил изумленный взгляд из-под маски и картонный стакан. Пообещал себе сегодня же вернуться с деньгами и возместить недостачу. Свинство, если девчонке придется из своего кармана платить. И вообще так делать не надо. Нельзя расходовать силу слова на мелочи. С другой стороны, какие же это мелочи. Кофе был срочно, позарез, как воздух необходим.

Уселся на лавку под отцветающим, но все еще роскошным каштаном, попробовал кофе. Изумился: ну надо же! Почти как в «Мы сами». Не в хозяйскую смену, не в лучший их день, но сам факт! В ТХ-19 не умеют готовить кофе, сравнимый с нашим. А эти… хирурги внезапно умеют. Чудны дела твои, господи. Ну или чьи это там дела.

Примерно на середине стакана с него наконец-то слетели остатки сна. Но не память о сновидениях. Никуда не делась она. С одной стороны, это счастье. «А с другой, что мне теперь с таким счастьем делать? – думал Миша (Анн Хари). – Вряд ли я справлюсь сам. По-хорошему, надо рассказать это Саше. Во-первых, у самого в голове тогда все нормально уложится. Так всегда бывает, когда немыслимую информацию переводишь в обычные человеческие слова. А во-вторых, Саша умный и опытный. Он живет очень долго и знает всего до хрена. И хочет, чтобы я был в порядке. Ему позарез это надо; мне, конечно, фантастически повезло. Саша мне быстро поставит башку на место. А потом можно будет вернуться сюда, – рассудительно говорил себе Миша (Анн Хари). – Сегодня же и вернусь. Буквально часа через три-четыре. До вечера точно успею, в «Крепость» без меня не уйдут. А то я вчера был натурально контуженный, дорогу вообще не помню, и адрес у меня не записан. Ни хрена в этом городе сам не найду».

План казался вполне разумным. Собственно, таковым он и был. Миша допил кофе, поднялся и огляделся по сторонам в поисках укромного места, где его уход никто не увидит, но не нашел ничего подходящего; впрочем, можно уйти из Тимкиного подъезда, уж там-то точно свидетелей нет. «Так и сделаю», – решил Миша (Анн Хари), но не успел даже выбросить пустую картонку: его сбил с ног (и с толку) маленький белый вихрь.

Формально вихрь был блондинкой в белом спортивном костюме, но по сути и ощущениям – именно вихрь. Как давешний ветер, который дул на мосту отовсюду. Только не холодный, а теплый. И хорошо знакомый. Драгоценный, самый любимый, лучший на свете вихрь.

Женщина в белом с разбегу его обняла и заорала:

– Мирка! А ты мне не верил, что еще встретимся! Потому что балда!

Миша (Анн Хари и Мирка, уменьшительное от Казимир) не произнес ни звука. Он вообще забыл разом все языки. Помнил только имя Аньов и его зеленую тень до неба во сне, который не сон. «Стоп, погоди, не сходи с ума, – говорил себе Миша (Анн Хари). – Это просто незнакомая женщина. Но все равно почему-то он».

– Ты вообще хоть что-нибудь помнишь? – спросила женщина в белом (теплый вихрь, зеленая тень и Аньов).

Он кивнул, отрицательно помотал головой, тут же снова кивнул. Подумал: «Я сам не знаю», – но не смог сказать это вслух.

– Все с тобой ясно, – улыбнулась она. – Давай-ка сядем покурим. Лучший способ быстро прийти в себя.

Усадила Мишу на ту самую лавку под каштаном, с которой он только что встал. Выдала сигарету, помогла прикурить. Предложила:

– Давай я возьму нам обоим кофе. А ты за это меня дождешься, никуда отсюда не денешься. Даже если просто мне примерещился, не перестанешь мерещиться. Дил?

Миша так удивился английскому слову, что сразу обрел дар речи. И согласился:

– Deal[21].

Сидел на лавке, курил, и это было так же немыслимо, как все остальное: табак из ТХ-19 он совершенно не выносил. Когда шел работать, брал с собой пачку легких сигар из дома, ему надолго хватало, он мало курил. «Но в той жизни во сне (не во сне!), – вспомнил Миша, – я курил очень много. Буквально одну за другой. Благо табак там, тогда, никогда был хороший, чуть ли не лучше домашнего. И этот примерно такой. Вот интересно, откуда?.. Стоп, а я вообще просыпался? – спохватился Миша (Анн Хари). – Или все еще вижу тот предутренний сон? Интересно, а кто его видит? Кем я проснусь? Какой окажется жизнь наяву? В ней будут Лейн, Грас-Кан и все остальные города Сообщества Девяноста Иллюзий? А наши пароходы и поезда? А Саша? А Надя и Тим с Самуилом? Пусть они будут, пожалуйста. Я не согласен без них».

Женщина в белом вернулась с кофе. Кофе был очень горячий, даже губы немного обжег. Неприятное ощущение. Зато совершенно не похоже на сон. Миша настолько проснулся (или уснул еще глубже, или просто окончательно чокнулся, хрен разберешь), что сказал незнакомке, как сказал бы Аньову:

– Ты вообще на себя не похож.

– Но ты-то меня узнал, – пожала плечами женщина в белом. – Вот что значит настоящий художник. Видишь суть, а не форму. Тебя не проведешь!

– Я не художник, а просто Ловец книг из Лейна, – зачем-то сказал ей Миша (Анн Хари и Казимир).

– Да знаю, – усмехнулась женщина в белом. – Ты мне это в самом начале знакомства уже говорил.

Вот тогда до Миши дошло окончательно (не окончательно, но хотя бы отчасти наконец-то дошло), что происходящее – происходит. С ним самим, а не с книжным героем. Что Аньов настоящий, хоть и блондинка в спортивном костюме. Что он сам настоящий – Ловец книг из Лейна, художник, Миша и Казимир, все сразу, все сразу. Сон это явь, а явь – нет, не сон.

Он рассмеялся и, наверное, сразу заплакал, судя по тому, как изменился, поплыл и пошел потеками видимый мир. Попробовал что-то сказать, но ему удавались только отдельные звуки, они не складывались в слова.

– Ты лучше всех в мире, – сказала ему женщина в белом. – С остальным потом как-нибудь разберешься, а это, пожалуйста, сразу знай.

Миша (Мирка, Анн Хари) кивнул – буду знать. И привычно (привычно! полвека спустя!) подумал: «А ты – до неба». Он всегда Аньову так отвечал, когда смущался или просто не знал, что сказать.

– Был когда-то до неба, – усмехнулась женщина в белом. – Была.

Чтобы успокоиться, взять себя в руки, отвлечься, он спросил (хотя не планировал, вообще об этом не думал тогда):

– Слушай, а почему я стал Казимиром? Откуда это имя взялось?

– Это все, что тебя волнует? – рассмеялась она.

– Вот прямо сейчас совсем не волнует. Просто надо с чего-нибудь начинать. А у меня голова пустая. И звон в ушах. Я вообще до сих пор не уверен, что бодрствую. Хотя кофе-то горький. И дым сигареты. По идее, не бывает такого яркого вкуса во сне. Но мало ли что «по идее». Я же ни черта не знаю о сновидениях. Снятся, и хорошо, и спасибо. Зачем о них что-то знать. Когда я нашел книги Кастанеды, долго не мог понять, что это – такая авангардная беллетристика или просто бесполезный для нас научпоп. Но когда дочитал до осознанных сновидений, решил, что сто процентов фантастика. Никто такой ерундой заниматься всерьез не мог! Хотя потом эксперты Большого Совета сказали, что в некоторых реальностях, в том числе группы ТХ, люди действительно учатся осознанно действовать в сновидениях. И у них иногда получается, если не врут… Ай, неважно. Я хотел говорить не об этом. А сам не знаю, о чем. Я сейчас совсем чокнутый. Но счастливый. Самый счастливый на свете больной на голову псих.

– Бедный Мирка, – вздохнула женщина в белом. – И бедная я! Даже не представляю, как буду тебе все по порядку рассказывать и объяснять. Потому что нет никакого порядка. И нужных слов в языках.

– Так давай начнем с Казимира, как я предложил.

– Дался тебе этот Казимир!

– Ну, вообще, имена – это важно. По крайней мере, у нас. Ребенка не могут назвать как попало, просто потому что родителям так захотелось, надо настоящее имя ждать. Имя никто не придумывает, оно как-то само появляется, и всем вокруг сразу становится ясно, что это – оно. Больше того, нас учили на теории трансформации, что наши имена изменяются в разных реальностях – сами, настолько естественным образом, что мы не способны это заметить и отследить.

– Ты мне рассказывал, – улыбнулась женщина в белом.

– Да уж конечно, рассказывал. Уверен, что не раз и не два. В воспитательных целях. Потому что имя есть имя, важная часть меня. А тут Казимир какой-то. Причем мне даже нравится. Красивое имя. Но я Миша. Не Казимир.

– Одно другому не мешает. Казимир – не имя, а прозвище. В честь Малевича.

– В честь кого?!

– Казимира Малевича.

– А, – вспомнил Миша. – Слушай, ну точно же. Вот оно! Когда мы впервые встретились, ты сразу решил, что я художник. А я ответил, что нарисовать могу, в лучшем случае, еще один «Черный квадрат», да и то края выйдут неровные…

– Причем насчет краев ты тогда оказался прав, – вставила женщина в белом. – Ровные линии – не твое. Что только к лучшему. Ровных линий в мире и без тебя полно.

– После этого вы все меня дружно дразнили Малевичем. Но на смену Малевичу как-то незаметно пришел Казимир. И остался. Уж как я с вами ругался, но Казимир ко мне крепко прилип.

– Потому что идеально тебе подошел. У этого имени есть два противоположных значения: «тот, кто создает мир» и «тот, кто его портит»[22].

– А я портил? – опешил Миша (Анн Хари и, никуда не денешься, Казимир). Перед его глазами тут же услужливо встала апокалиптическая картина: как он по глупости и неведению разрушает своим поведением (или мыслями, или даже только фактом присутствия) прекрасный, так и не сбывшийся – по его вине, получается! – мир.

– Да ну тебя в пень. Ничего ты не портил. Ты отличный. Просто характер, скажем так, недостаточно ангельский. Когда вожжа под хвост попадала, кровь из нас ведрами пил.

– А, это я могу, – невольно улыбнулся Миша (Анн Хари). – Но, кстати, в последнее время что-то расслабился. Потерял рабочую форму. Слишком счастливо жил.

– Не беда, – утешила его женщина в белом. – Такую потерю мы точно переживем. Сейчас, погоди. Я отменю все встречи и пойдем прогуляемся, хватит на месте сидеть. Вопреки поговорке, в ногах очень много правды. А вот в заднице ее явно нет.

Взяла телефон, набрала чей-то номер. Она сидела так близко, что Миша услышал гудки, а потом женский голос; впрочем, не настолько отчетливо, чтобы разобрать слова. Сказала:

– Сегодня занимаетесь сами. Да нормально все будет, если кто-то что-то забудет, друг другу подскажете, вы давно уже можете преспокойно обойтись без меня… Что говоришь? Без паники! Не навсегда! Просто старого друга встретила. Случайно, на улице. Да, только поэтому. Что ж я, зверь какой – вас навеки бросать? Все, давай, обнимаю. В субботу увидимся, расскажете, как прошло.

Спрятала телефон, улыбнулась Мише, легонько пихнула в бок:

– И ты все расскажешь, куда теперь денешься. И я расскажу. Кое-что.

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что она, зараза такая, требует от меня абсолютной точности, даже по мелочи не соврешь. Вот взять хотя бы цвет полотенец Миши (Анн Хари). По идее, какая разница, красные были они или белые, да хоть фиолетовые в горох. Но нет, неделю мучительно вспоминаешь, какие там у них полотенца (и заодно как Труп покупал их в IKEA по скидке, сразу три ярко-красных комплекта – гостевые, чтобы уж точно никто не перепутал с хозяйскими, к нему тогда часто приезжали приятели пить дешевое литовское пиво, вечность назад, практически прошлая эра, две тысячи девятнадцатый год).

И пока не вспомнишь цвет чужих полотенец, ни черта не получится написать. Потому что (я эту логику не понимаю, но, когда ясно видишь, не обязательно понимать), если чертовы полотенца будут не красные, Миша с Юрате разминутся, не встретятся в Вильнюсе на улице Пилимо возле кофейни «Brew» двадцать пятого мая двадцать первого года в одиннадцать ноль четыре утра. Если серые, Миша залпом проглотит свой кофе и слишком рано оттуда уйдет, если синие, он вообще до обеда не выйдет из дома, потому что в соседней квартире проснется Тим, если белые, Юрате свернет в другую кофейню, благо их несколько у нее на пути, и так далее, множество вариантов; короче, только красные полотенца каким-то неведомым образом дают нужный нам результат.

Вильнюс, май 2021 года

Шли куда-то; в незнакомом городе все будет «куда-то», куда ни пойди. По идее, Миша (Мирка, Анн Хари) должен был знать этот город, все-таки несколько лет здесь когда-то прожил. Он и знал, но помнил город совершенно другим. Таким, как в сегодняшнем сне, вот там все было на месте. А наяву – снова нет.

Но в основе обе версии все-таки совпадали, поэтому он, не узнавая, чувствовал направление – от окраины Старого Города в центр. Это было не важно, но важно, как и все остальное, что сейчас с ним происходило. Не имело значения, потому что имело такое значение, которое не помещалось, не укладывалось в уме.

С каждым шагом тело становилось все легче, таким невесомым, будто вот-вот взлетит. И воздух казался (и был) не просто прозрачным газом, пригодным для человеческого дыхания, а плотной невидимой тканью (не тканью!), которая от каждого прикосновения переливается и звенит. Так – он помнил (не помнил, но все-таки помнил) – бывает всегда, когда гуляешь с Аньовом. Больше всего на свете любил с ним гулять и превращаться – да черт его знает, во что, как вообще называется странная штука, которая ходит с Аньовом гулять.

И сейчас, как во время (в пространстве возможности) тех невозможных прогулок, Миша (Анн Хари и Казимир) не смотрел на Аньова, потому что если смотреть на него в упор, ничего особо интересного не увидишь, с виду прежний Аньов был обычный, среднего роста скуластый сероглазый мужик. Зато боковым зрением можно заметить его прозрачную тень, огромную, до самого неба, накрывающую собой весь мир. Тень Аньова была зеленая, но это не видимый глазу цвет, скорее, абстрактное знание о существовании зеленого цвета, память о том, что он в принципе есть. И такая подвижная, летящая во все стороны разом, что невозможно долго держать ее в поле внимания, кружится голова. Вот и теперь закружилась, не настолько, чтобы упасть, но пришлось опереться на руку спутницы. У незнакомой женщины в белом была хорошо знакомая, сильная, самая надежная в мире рука.

– Прямо сейчас ты до неба, – наконец сказал он. – А не «когда-то был».

– Ты художник, ты так видишь, – рассмеялась она.

– Вижу. И раньше тоже так видел. Не представляю, как можно было это забыть. Все что угодно, но не тебя же! А я все равно забыл. И знаешь, что еще удивительно? Я твое имя сразу же вспомнил. И мысленно так к тебе обращаюсь. Но почему-то не могу произнести его вслух.

– И не надо. Здесь, сейчас я Юрате. Других имен у меня не осталось. И ты меня так называй.

– Сложно, – вздохнул Миша (Анн Хари). – Я-то знаю, что ты не Юрате! Но ладно, привыкну. Лучше ты без прежнего имени, чем совсем никакого тебя.

– Вот и я так решил… решила. Решило! Иногда грамматика – это очень смешно.

– Да не то слово. А еще смешней, что я в шоке. Вроде бы знаю, что внешний облик – иллюзия. Сам в свое время как только ни выглядел, всех Ловцов этому учат. Но все равно в голове не укладывается, что это ты.

– Сама поначалу от собственных отражений шарахалась, – рассмеялась Юрате. – А-а-а-а-а, мама, кто здесь?!

– Но, кстати, отличная из тебя вышла тетка. Глазастая и сердитая. Тебе идет.

– Рада, что тебе нравится, – усмехнулась Юрате. – Но тетка из меня примерно такая же, как был дядька. То есть вообще никакая. Иллюзия и вранье. Когда ты, по сути, вне этой концепции, чувствуешь себя полным придурком, вынужденно втискиваясь в нее. Но тут ничего не поделаешь. Люди – такие. А я сейчас человек.

– Да ладно тебе. Скажешь тоже. Не бывает таких людей.

– Значит, теперь бывают, – пожала плечами Юрате. – И это хорошая новость… наверное. Для людей. Справедливости ради, текущая форма оказалась удачной. В здешних женщинах больше жизненной силы. Да и просто выносливости. В таком виде я еще могу продолжаться. У меня получается быть.

– Господи. Именно так стоит вопрос? Вот настолько все плохо?

– Все вот настолько отлично, – твердо сказала Юрате. – Меня здесь, сейчас быть не может. А я есть.

– А все остальное? – спросил Миша, Мирка, Анн Хари, я не знаю, как называть его прямо сейчас, когда он замер, ожидая ответа, пульс как минимум сто пятьдесят, заранее почти умер от горя и заранее же приготовился сразу воскреснуть, чтобы сказать: «Быть такого не может, – и добавить: – Ты подумай, пожалуйста, чем я могу помочь».

– Условно, – усмехнулась Юрате. – На птичьих правах одной из множества несбывшихся вероятностей. Но все-таки есть.

– Ладно, с этим уже можно работать, – выдохнул Миша (Мирка, Анн Хари, с ним уже почти все в порядке, но от этого не стало понятней, кто он сейчас).

– Можно, – кивнула Юрате. – Мы и работаем. Поэтому есть до сих пор. Дать сигарету? А то выглядишь так себе.

– Я красавчик. Я всегда круто выгляжу, – твердо сказал Анн Хари, прислоняясь спиной к очень твердой, надежной, почти по-зимнему холодной стене. – Давай договоримся, что сигарету ты дашь мне за это. Пусть она считается главным призом на районном конкурсе красоты.

– Типичный Мирка, – улыбнулась Юрате. – Как будто вчера расстались. Сколько-сколько, говоришь, для тебя прошло лет?

* * *

– Кофе, – сказала Юрате, когда они вышли на широкий бульвар. – Нам обоим не помешает. Здесь рядом как раз кофейня, она вполне ничего.

– Тема, – обрадовался Миша (Анн Хари). – Только учти, у меня нет денег. Забыл кошелек и карту, поленился за ними вернуться; собственно, правильно сделал, а то бы не встретил тебя.

– Я тебя обожаю, – улыбнулась Юрате. – Богема и голодранец. Садись на скамейку и никуда не девайся. Оставить тебе сигарету?

– Давай.

Кофе опять был хороший. То есть, средний по меркам Лейна, но фантастический для ТХ-19. Раньше здесь не умели так.

– Кофе из-за нас такой обалденный, – сказала Юрате, отвечая то ли на его мысли, то ли просто на выражение лица.

Миша сперва не понял. Спросил:

– Из-за нас с тобой? Потому что мы встретились? Но с утра, до твоего появления кофе тоже был ого-го.

– Не потому что мы встретились, а потому что мы были. Этот кофе – эхо нашей реальности. Ее тень и вещественный след. Не представляю, как такое возможно технически. Но на то и чудо, чтобы не представлять.

– В Вильнюсе везде такой кофе?

– Нет. Но примерно в десятке кофеен – такой. Кое-где еще и получше. Подозреваю, ну или просто надеюсь, что пока отыскала не все.

– Десяток – это тоже немало.

– Еще бы! И каждая мне опора. Когда я пью у них кофе, я чувствую себя дома. Когда я пью кофе, я – почти я.

– И я – почти я, – эхом повторил за ней Миша. – Вот прямо сейчас. Почти настоящий художник Мирка из синего дома, ну надо же, а.

– Да ладно тебе – «почти»! – улыбнулась Юрате. – Уж не знаю, кто тут вообще настоящий, если не ты.

– Может быть, – согласился Миша (Анн Хари). – То есть, если ты говоришь, значит, так и есть. Но изнутри странно это все ощущается. Я ни в чем не уверен. И прежде всего в себе. Я же все это время вообще ни черта не помнил. Ни о тебе, ни о нашем городе, ни о том, каким я тут был. Ничего. Пятьдесят с лишним лет! Целая человеческая жизнь могла бы поместиться в мое беспамятство. Короткая, но здешние люди, бывает, и меньше живут. Меня это страшно бесило. Сам факт такого провала в памяти. Жизнь – моя, я хочу помнить все! Поначалу надеялся, сила слова поможет. Но хрен там. Стоило – не сказать! не вслух! – всего лишь подумать, что я однажды все вспомню, чуть сознание не терял. Только поезд…

– Поезд? – удивилась Юрате. – Ты что, вспомнил, как возвращался домой?

– А я возвращался на поезде?

– Да.

– Значит, правильно я догадывался. Но думал, что ерунда.

– Так ты вспомнил его?

– Не то чтобы вспомнил. Но время от времени мне снилось, как я еду в поезде. Один в пустом вагоне. Все вагоны пустые, я – единственный пассажир. Точно знаю, что уезжаю от неизвестной страшной опасности и одновременно от какого-то тайного смысла, без которого вряд ли смогу прожить. Что за опасность, в чем заключается смысл, не помню, но при этом даже в полном беспамятстве продолжаю что-то, кого-то больше жизни любить. Удивительное переживание. Наяву я совсем не такой.

– Тебе только кажется, – улыбнулась Юрате.

– Да, наверное. Я больше не знаю, какой я. Слишком много противоречивой информации, концы с концами не сходятся. А сколько еще отыщется неведомых мне концов! Те сны про поезд были мрачными и тяжелыми, но я их ждал, хотел повторения, они мне казались мостом между памятью и беспамятством, между мной и другим, неизвестным мне мной. Иногда я специально ради этих снов напивался, потому что поезд мне обычно снился в похмелье. На трезвую голову не хотел.

– Напивался?! – рассмеялась Юрате. – Так ты наконец научился бухать?

– Пришлось. Не то чтобы мне понравилось. Но сила воли творит чудеса.

– Прямо вижу, как ты открываешь бутылку: «Я сильный, я справлюсь, надо так надо, возьми себя в руки, слабак и тряпка, стисни зубы и наливай!»

– Именно так все и было. Ради того сна про поезд. И про другого меня. Теперь понятно, что этот поезд и привез меня в Улан-Батор…

– В Улан-Батор?! Ты не вернулся в Лейн, а попал в столицу Монголии? Я готова кричать, что быть такого не может. Хотя, конечно, все может быть.

– По крайней мере, очнулся я в Улан-Баторе. В гостинице. В страшном похмелье. С документами на имя Казимира Танатоса, жителя города Борисова, гражданина СССР. Там были паспорт, медицинские справки, командировочный лист…

– Танатоса?! Прекращай издеваться.

– Ты же знаешь, я не умею врать и выдумывать.

– Ну мало ли. Если уж ты даже пить научился…

– Это гораздо проще. Пьянству не препятствует наш язык.

– Да уж догадываюсь, – вздохнула Юрате. – Но Танатос – это все-таки перебор.

– Мне тоже так кажется.

– И как ты выкручивался? – спросила Юрате. – Улан-Батор, Танатос с советским гражданством. Ситуация так себе.

– Да проще простого. Я же помнил, что я Ловец книг из Лейна. И все остальное, только про Кастанеду и свою, прости господи, экспертизу забыл. Не представлял, как меня занесло в Улан-Батор, зато знал, что следует делать, оказавшись в беде. Позвонил своим, и меня тут же вернули в Лейн. Там я выяснил, что больше трех лет отсутствовал и понятия не имею, как эти годы прожил. Думал, ерунда, скоро вспомню, но нет, за полвека так и не вспомнил. Мне все говорили – забей, главное, что вернулся живой и своем уме. Но я, конечно, не мог забить. А вчера пришел в Вильнюс с друзьями, увидел в гостях картину и вспомнил, как ее рисовал. Сам себе не поверил, решил, это просто морок. Но тебя и всех наших я сразу на ней узнал. Чуть не чокнулся. Но взял себя в руки, сдержался, никому ничего не сказал. А когда уснул, мне приснилось, как я сижу на своем балконе. В синем доме на Доминиканской. И вспоминаю, как впервые туда попал…

– А что за картина? – перебила его Юрате.

– Которую я рисовал в «Исландии». Общий портрет. Может быть, помнишь? Вы еще не хотели позировать. Но пришлось, потому что на меня накатило. Я на вас страшно орал. И вы на меня орали. Но, спасибо, сидели, не расходились. Все как мы любим, шикарный получился скандал.

– Да помню, конечно, – вздохнула Юрате. – И ты увидел свою картину в Вильнюсе? Просто у кого-то в гостях?

– В том-то и дело. Это как вообще, а? Чувак говорит, нашел ее ночью на улице. Стояла в сугробе. Просто так.

– Что за чувак?

– Я с ним толком не успел познакомиться. Говорят, хороший фотограф. Моего приятеля Тима здешний сосед.

– Тима сосед, – повторила Юрате. – Ну надо же. Интересные танцы пляшет судьба.

– Погоди, а ты что, с ним знакома?

– Еще как знакома. И с Отто, и с Тимом. Со всей их компанией. Так ты с ними из Лейна пришел?

– Да. Напросился из любопытства, потому что все уши мне прожужжали, какой удивительный город Вильнюс, как будто здесь не ТХ-19, а другая реальность. А тут и правда оказалась другая реальность. Где ты вот так запросто гуляешь по улицам. Смешно.

* * *

– Я пока мало что вспомнил, – говорил Миша (Казимир и Анн Хари), пока они шли то ли через огромный двор, то ли через маленький парк, по периметру окруженный домами. – Синие стены дома, пятно от краски в форме дракона, кофейню внизу. И как Митя встретил меня вопросом: «Чем вас удивить?» Зеркальную черепицу, музыкальные лекции по понедельникам в «Кофе и соль». Беседку Сердец в Бернардинском; я сам однажды наклеил там зеркало в форме сердечка. Смешную лавку сувениров для инопланетян, которую держали две девчонки-художницы, с открытками «Схема строения землянина», футболками «Мама, я на третьей планете» и наборами по три с половиной носка. И тот удивительный факт, что у них все время толклись туристы, которых больше нигде в городе не было, откуда взяться туристам, когда за окружной дорогой вместо всего остального мира только туман. Своих соседей, кошку Бусину из «Исландии» и нашу компанию, хотя пока не всех могу вспомнить по именам. Но это неважно, я помню, какие у вас голоса и тени. Как я вас всех, оказывается, любил! До тех пор был уверен, что у меня с любовью не очень. То ли слишком мелкое сердце при рождении выдали, то ли вход туда был закрыт. Я за всю жизнь только папу и близкого друга в него вместил. Но рядом с вами все стало иначе. Сердце оказалось огромное. Примерно как твоя тень… Слушай, мне страшно спрашивать, но все равно скажи, это самое главное. Наша исландская банда, мои соседи, те девчонки-художницы, хозяева Новой Прачечной, Митя и все остальные – они еще есть?

– Есть, – кивнула Юрате. – Тоже, как ты, ни черта не помнят. Вернее, помнят, как выросли здесь. В этой реальности у них своя биография.

– Звучит пугающе.

– Да. Но по сути все остались такими, как были. Их почти не затронула неизбежная здесь деформация. К счастью, память – не сам человек.

– Ты всех нашла?

– Только тех, кто в Вильнюсе. За пределы этого города я выходить не могу. Поэтому остальных потеряла из виду. Даже Лех куда-то исчез. Но он есть, живой, я его чувствую. Надеюсь, однажды придет.

– Иначе и быть не может. Все-таки Лех это Лех.

– Тоже так думаю. Рано или поздно все тут соберемся. Вильнюс всех наших притягивает как магнит… А вот смотри кто! – воскликнула она, толкнув калитку в высоком заборе.

Калитка открылась. За ней был двор, в центре которого росла огромная, вдвое выше всех окрестных домов, очень густая ель.

– Это… нет, что ли, правда?

Миша бросился к дереву, обнял его ствол, прижался лбом, спросил:

– Сонечка, это ты? – и расплылся в улыбке, всем телом услышав ответ.

Эта ель была его старым другом. Или его любовью. Ну или как называется связь между человеком и деревом? Вопрос риторический, никак не называется, люди вообще не догадываются, что такая связь может быть. Он называл ее человеческим именем Соня, утверждал, что елку именно так и зовут; остальные только разводили руками, им это дерево ничего подобного о себе не рассказывало. Но ель была очень довольна, что художник Мирка так ее называет (это не лирическое допущение, а факт).

– Людей я сюда поездами отправила, – сказала Юрате. – Как перед этим когда-то тебя. А наши деревья проявились здесь без моей помощи, сами. Растут, как будто всегда так и было. Решили и сделали. Не только Сонечка, многие. Семьдесят восемь деревьев. Ты еще их увидишь. Навестим постепенно всех.

– Людей отправила поездами, – повторил Миша (Мирка, Анн Хари). – Будем считать, я тебя понимаю. Ладно. А нафига?

– Чтобы не закончились вместе с нашей реальностью и не сгинули в никуда. Победившая нас вероятность, прямо скажем, не сахар. Но сознание после смерти вполне можно здесь сохранить. Это лучше, чем просто исчезнуть, отменившись прежде собственного начала, из никогда в никогда. Я так рассуждала: раз мы проиграли, значит, спасаем то, что еще можно спасти. Бессмертную душу, так это здесь называется. В славянских языках у «души» общий корень с «дыханием» и собственно с «духом»; хорошее слово – «душа»… И вдруг оказалось, что наша игра еще не закончена. Можно здесь ее продолжать. Черт его знает, может, попыток, как в спорте, несколько? И получится прямо из этой точки снова начать?

– А вот этого вообще не понимаю, – сказал Миша (Мирка, Анн Хари). – Наверное, я пока слишком мало вспомнил, чтобы тебя понимать. Но «игра не закончена» звучит гораздо лучше, чем «затянулась агония». Возьмешь меня играть?

– Так уже, – улыбнулась Юрате (всей своей тенью до неба улыбнулся Аньов). – Ты здесь. Сам пришел!

– Сам пришел, – согласился Миша (Анн Хари). – А знаешь, что удивительно? Все эти годы меня в Вильнюс палкой было не загнать. При этом я же продолжал работать в ТХ-19. Ходил регулярно за новыми книгами в разные страны и города. Но только не в Вильнюс. И всю Восточную Европу за компанию с ним игнорировал. Даже книг, принесенных отсюда коллегами, до этого года никогда не читал. Типа – да что там может быть интересного. Хотя коллеги таскали из Восточной Европы интересное пачками, и я об этом, естественно, знал. Сам себе удивлялся, чего это я. Где мои жадность и любопытство? Где ревность к успехам других Ловцов? С другой стороны, моя основная специализация – англоязычная литература, вполне нормально сосредоточиться только на ней. Впрочем, все это ладно бы. Но когда друзья стали рассказывать мне про Вильнюс, я поначалу не понял, что это город в ТХ-19. Подумал, он где-то у нас, например на Втором Континенте, который я плохо знаю, до сих пор ни разу там не бывал. Вот до такой степени все забыл! Не только то, что со мной здесь было; ладно, хотя бы отчасти здесь. Но даже название города стерлось из памяти. Это уже ни в какие ворота. Совсем!

– Да нормально, – отмахнулась Юрате. – Ты вернулся домой из несбывшейся вероятности. В каком-то смысле заново овеществился. Встряска не хуже, чем настоящая смерть. Счастье, что все остальное осталось в памяти. Что вообще себя сохранил. Я на это надеялась. Но в таких делах нет гарантий. Ты был первым, кого увез мой поезд. То-то угодил в Улан-Батор! Вот что значит – спонтанный эксперимент.

Миша (Анн Хари) молча кивнул, сел на землю, прислонившись спиной к елке Соне. Когда тебя любит большое старое дерево, рядом с ним можно справиться с чем угодно. Что бы с тобой ни случилось, чего бы ты сам ни наделал, ему плевать, оно просто любит тебя, и все.

– Зря я, конечно, тогда сбежал, – наконец сказал Миша (Мирка, Анн Хари). – Пока не помню, но примерно могу представить, как может быть страшно, когда реальность стремительно тает, а ты – ее часть. Но…

– Ну здрасьте! – рассмеялась Юрате. – Сбежал один такой. Великое было бегство! Я тебя еле уговорила. Практически выперла силой. Ты не хотел.

– Ты меня выперла? Аньов меня выпер?!

– Да. С огромным трудом. В обмен на твердое обещание, что мы еще обязательно встретимся. Ты не верил, но это неважно. Важно, что я всегда выполняю свои обещания. А когда я не могу, они сами себя выполняют. Может, только поэтому мне и удалось себя сохранить. От меня не то чтобы много осталось, но это как раз не страшно, я люблю и умею расти. Отличный мост у нас получился. Из невозможного места-времени в невозможные для нас обстоятельства. Спасибо за него нам с тобой.

– Так, стоп, – попросил Миша (Анн Хари, я постоянно об этом напоминаю не потому, что люблю одно и то же долбить, и даже не ради сохранения нужного ритма, а просто чтобы ему было легче, все-таки домашнее имя – большая поддержка, а Миша сейчас не помнит, не знает его).

– Стоп, – сказал он. – Раз ты всегда выполняешь свои обещания, немедленно пообещай, что этот раз – не последний. Что ты сейчас не исчезнешь. И что я никуда не денусь на еще пятьдесят с гаком лет.

– Еще чего не хватало! – возмутилась Юрате. – Хрен я теперь исчезну. И ты никуда не денешься. Ну уж нет!

– Хорошо, – кивнул Миша. – Пусть теперь твое обещание себя выполняет, а мы дальше пойдем. Соня от меня немножко устала. Деревьям не особенно нравится, когда рядом с ними страсти кипят. Я еще вернусь, дорогая! – сказал он елке и рассмеялся: – Забыл, что деревьям пофиг все эти наши прощания. Для них любое событие длится, сколько им хочется. С точки зрения Сони, я здесь с ней всегда.

* * *

– Здесь рядом отличная забегаловка «Суши-Экспресс», – говорила Юрате, увлекая его за собой в подворотню. – Столы уже выставили на улицу, я пару дней назад видела, когда мимо шла. Не помню, ты суши любишь?

– Да я уже сам не помню. Я в последние годы в ТХ-19 почти не ел. Только фрукты и хлеб, иногда покупал мороженое, на остальное даже смотреть не мог. Но слушай. С тобой за компанию я снова как миленький все полюблю.

Только отправив в рот первый кусок, он понял, какой был голодный. В последний раз ел вчера вечером, дома. Несколько ломтиков сыра, и все. А в предпоследний – примерно за сутки до этого. Вообще непонятно, как жив-то еще.

– Я вспомнил, – сказал он Юрате. – Я обожаю суши. Давай, пожалуйста, сразу закажем добавку. Я – саранча и бездна, и крокодил.

– Почему-то все любят суши, – кивнула Юрате. – Включая гостей из иных миров. Ни разу с ними не промахнулась. Удивительная еда!

– Мне, – вспомнил Миша, – один американец на полном серьезе рассказывал, что японцы – инопланетяне. Я тогда вежливо улыбнулся и подумал, что он дурак. Но его теория все объясняет. Про суши как минимум. С хорошей, значит, планеты, с нормальным питанием чуваки… Бедные они бедные! Надо же было так влипнуть. Зачем прилетели сюда?

– Кто бы говорил, – усмехнулась Юрате.

– Ну да. Но я-то по работе. За книжками.

– А они, например, за лососем. И за угрем.

– Логично.

Миша (Анн Хари и Мирка) отодвинул пустую тарелку и наконец задал вопрос, который не решился задать, когда они сидели под деревом:

– А почему ты меня выпер… выперла? Что случилось? Мы поругались? Я такого не помню. Но я много чего не помню. Или похуже что-нибудь натворил?

Юрате укоризненно покачала головой:

– Ну чего ты, как маленький. «Натворил», «поругались»! Во-первых, со мной не ругаются. Я здесь не затем. А во-вторых, даже если бы поругались, подумаешь. Ну поорали бы. Или даже подрались. Потом бы неделю, предположим, не разговаривали. Или что там люди в подобных случаях делают. Это не причина сразу навек расставаться. Не повод никого прогонять.

– Да я тоже так думаю. На всякий случай спросил. Потому что у меня же правда ужасный характер… был когда-то. Но был!

– У нас тогда возникла другая проблема, – сказала Юрате. – Ты постепенно стал угасать. За последний год похудел почти вдвое, спал по полдня. Мы все знали, что это означает. Что неизбежно случается с теми, кто начинает подолгу спать.

– А что?.. – начал было Миша, но тут же яростно замотал головой: – Да, все, я вспомнил. Нас же тогда на весь город уже осталось только несколько сотен. Остальные уснули. Совсем. Навсегда.

– Ну это мы еще поглядим, навсегда ли, – сказала Юрате так угрожающе, словно Миша самолично всех усыпил. – Но ты все правильно понял, да. Жить в несбывшемся мире трудно. Физически, в первую очередь. Не выдерживают настолько полной неопределенности человеческие тела. Ты отлично держался, но усилие не может быть бесконечным. Твое тело устало и понемногу начало стираться и умирать. Ты не соглашался сдаваться, но таял у нас на глазах. Смотреть на это было невыносимо. Так нельзя! Нечестно, неправильно было тебе исчезать вместе с нами. Ты же гость из другого, живого мира. У тебя там своя жизнь и своя судьба. Причем отличная, она тебе подходила и нравилась, ты сам не раз говорил. Надо было срочно тебя эвакуировать, благо есть куда. Вот тогда твой ужасный характер и проявился в полную силу! Наотрез отказался от нас уходить.

– Я был вот настолько храбрый дурак? – просиял Миша (Мирка, Анн Хари). – Такой хороший? Наотрез отказывался спасаться? Ну надо же. Получается, я совсем не знаю себя.

– Хороший, – усмехнулась Юрате. – Когда спишь зубами к стенке, так в подобных случаях говорят. Всю душу из меня вытряс, хотя непонятно, как это возможно технически. По идее, я и есть одна сплошная душа. Но ничего, ты справился! «Это временно, вот увидишь, просто слишком много работал, накопилась усталость, давай я просто буду больше есть и вставать каждый день по будильнику, раз тебе кажется, будто я слишком много сплю». Пока мы пререкались и торговались, сил у тебя совсем не осталось. То есть спорить – еще остались. А вернуться домой – уже нет. Ну ничего, как-то справились. Оказалось, в безвыходной ситуации у меня – из меня! – получаются отличные поезда.

– А до тех пор я мог в любой момент вернуться домой без посторонней помощи? – перебил ее Миша (Анн Хари). – Просто сказать: «Я в Лейне», – и все, привет? А то у меня об этом крайне противоречивые воспоминания. Вроде был заперт в ловушке, а вроде – и нет.

– Мог. Не в любой момент, но время от времени – точно мог. Ты же как море – приливы, отливы. Всегда такой был. То ослаб, лежишь носом в стену и тоскуешь по Лейну, то почти всемогущий и не хочешь никуда уходить. Хуже того, почему-то уверен, что раз уж попал сюда непонятным мистическим способом, значит, однажды сумеешь одной своей волей отменить наш неизбежный конец.

– Вот это я помню немножко, – кивнул Миша (Анн Хари и Казимир). – Что мог все спасти, но почему-то так ничего и не сделал…

– Неправильно помнишь, – оборвала его Юрате. – Это разные вещи – верить, что сможешь, и мочь, – и, помолчав, добавила: – Хотя кто тебя знает. Вдруг и правда когда-нибудь сможешь. Ты странный, жизнь длинная, и игра идет – ого-го! Кофе хочешь?

Он честно ответил:

– Хочу вообще всего.

* * *

Шли по городу. Миша (Казимир и Анн Хари) чувствовал себя пьяным; в каком-то смысле он и правда был пьян – от нахлынувших воспоминаний, от блондинки с глазами и тенью Аньова (невозможно привыкнуть, это не он, но – он), от двух больших порций еды на голодный желудок, от избытка кофе и сигарет, от себя самого, о котором забыл на полвека, но наконец-то вспомнил и теперь хотел всегда быть таким – настоящим вдохновенным художником, во всех и все сразу влюбленным нерасчетливым храбрецом.

Шел, не шатался только потому, что его держали рука Юрате и тень Аньова (натурально придерживала за шиворот, он это физически ощущал), узнавал все вокруг, не узнавая. За углом должен быть бульвар – где бульвар?! Там, где теперь бутик, была сапожная мастерская, сапожника звали Арунас, ужасно общительный, дверь держал нараспашку весь день. Вместо кафе здесь была цветочная лавка. И другого (какого? зеленого, кажется) цвета дома.

Вспоминал с каждым шагом все больше, все сильнее хотел увидеть тот город своими глазами, убедиться, что он еще есть. Заново обретенная бесшабашная храбрость требовала немедленного применения. Плюс он действительно плохо соображал и (наверное) верил, что одним своим взглядом может все воскресить. Все это вместе привело к тому, что Миша (сейчас – Казимир) почти беззвучно сказал на родном языке Анн Хари, не чувствуя ни малейшего внутреннего сопротивления: «Я в том Вильнюсе, где был художником». Больше он ничего не успел. Даже испугаться, подумать: «Я что, умираю?» – так быстро его поглотила тьма.

Вильнюс, никогда

Когда Миша (Мирка, Анн Хари; нет, мы с ним еще не запутались в именах, потому что он сейчас про «Анн Хари» не помнит и «Мирку» считает прозвищем, а я, если что, могу подсмотреть в конспект) – так вот, когда Миша пришел в себя, он лежал на мощенном булыжником тротуаре, но ничего не болело, и первое, что он подумал: «Это я удачно упал, молодец». Открыл глаза, огляделся, отметил: вот теперь все правильно выглядит, это мой город, наш. И только потом уже понял, что Аньова нет рядом. Или Юрате. Кем бы он сейчас ни был, все равно куда-то пропал.

«Или это я пропал, – наконец сообразил Миша. – Ну точно! Главное, сам же дурак. Надо было сказать: „Мы вместе в том Вильнюсе, где я был художником“. „Мы“, а не „я“! Эгоцентризм до добра не доводит. Ну или доводит. Просто приходишь к добру один».

«Жалко ужасно. Сказал бы „мы“, погуляли бы здесь вдвоем», – думал Миша, пока осторожно, опираясь на стену ближайшего дома, поднимался на ноги, которые сейчас не просто дрожали, а текли, как две небольшие реки; понятно, что ему это только казалось, но субъективные ощущения – единственное, что у нас действительно есть.

Стоять на текущих, бегущих, звенящих, бурных ногах было непросто, но Миша (Анн Хари) на своем веку не раз и не два падал в обморок (как всякий адрэле, который любит настоять на своем). И знал по опыту, что тело как-нибудь справится, быстро придет в порядок, восстановит баланс.

«Ладно, – сказал он себе. – Что сделано – сделано, задним числом не исправишь. Спасибо, что вообще получилось. Что я жив и здесь наяву. И если правильно помню, тут где-то рядом „Исландия“. Совсем дураком буду, если туда не зайду».

Он сперва перепутал, свернул не туда, но быстро сообразил, развернулся в правильном направлении и пошел по Майронё в сторону Ясной. Сам удивлялся, насколько этот безлюдный город ощущается не просто знакомым – своим. Как будто он ходил здесь не полвека назад, а буквально вчера – в пустую табачную лавку за сигаретами, в пустую пекарню за вечно теплым луковым пирогом, в пустой магазин «Художник» за красками и холстами, в Бернардинский сад, где безлюдно, как всюду в городе, но если прийти к беседке Сердец и достаточно долго стоять там, зажмурившись, можно услышать музыку, а потом открыть глаза, увидеть, как кружатся в танце влюбленные пары, и на миг поверить: мы продолжаемся, есть.

Об это воспоминание – как ходил в Бернардинский, чтобы на миг ощутить всемогущество, воскрешая своим вниманием даже не самих танцоров, а то положение дел, когда они еще были возможны – Миша (Мирка, художник из синего дома, Анн Хари, Ловец книг из Лейна) споткнулся, как об физическое препятствие, корягу или порог, только ушиб не ногу, а сердце, даже больше, чем сердце – все свое существо. Сел на землю и – ну, просто заплакал от боли, как ребенок, разбивший коленку; впрочем, сам он в детстве из-за такой ерунды не плакал, только в книжках об этом читал и всегда удивлялся, зачем они плачут, когда можно просто сказать: «Не болит!» – и дальше бежать.

Удивительно даже не то, что он заревел, а что плакать здесь было счастьем. Здесь все было в равной степени счастьем – плакать, смеяться, смотреть, удивляться, молчать, рисовать, дышать, говорить, курить, засыпать, просыпаться, ссориться, обниматься, любить, скучать по дому, пить кофе, вино и воду, мерзнуть, спорить, впадать в отчаяние – неважно, что, как и кем, лишь бы быть. «Вот поэтому, – вспомнил Миша (Мирка, Анн Хари), – я здесь так надолго остался, не хотел никуда уходить. Не потому, что так уж жаден до счастья, его мне и дома хватало. Просто реальность, где вот такое вот счастье – фундамент и норма, должна продолжаться. Нельзя, нечестно, чтобы она исчезала. Я так не согласен. Если не станет ее, пусть не станет меня. Не хочу быть частью Вселенной, где на месте этого счастливого мира теперь ТХ-19, которую я хорошо изучил, и раньше считал, что можно согласиться с ее существованием ради книг, которые там бывают упоительно хороши. Но здесь-то и книги всегда были лучше. Примерно такие, как у нас бы писали, если бы нам позволял наш язык».

«Все-таки удивительно, – думал Миша (Мирка, Анн Хари), поднимаясь и вытирая мокрые щеки мокрым насквозь рукавом, – что Аньов в итоге меня переспорил и отправил домой. Но, получается, правильно сделал. Или неправильно?.. Во всяком случае, не фатально, раз наш город есть до сих пор. И сейчас я зайду в „Исландию“. В нашу „Исландию“ я настоящий зайду наяву».

Вывеску «Ísland» над входом он увидел издалека; на самом деле, не столько разглядел бледно-голубые прозрачные буквы, по замыслу оформителя как бы сделанные из льда, сколько вспомнил, как они выглядят, обрадовался и побежал. Дверь «Исландии» была покрашена черной краской, из-под которой местами проступала зеленая, а из-под зеленой – изначальная красно-коричневая, но чтобы ее увидеть, надо разглядывать очень внимательно, обычно никто не замечал. Она, эта чертова исландская дверь, оказалась такая тяжелая, что открыл ее только с третьей попытки, забыл, как сильно надо толкать.

Дверь наконец поддалась, он вошел и застыл на пороге, оглядываясь по сторонам. Разномастная мебель, темно-синие стены, на стенах афиши, плакаты и просто вырезки из журналов, карты улиц Рейкьявика и Акюрейри[23], яркие лампы над стойкой и такая густая, живая, приветливая темнота по углам, что Мише в первый момент показалось, будто в одном из кресел кто-то сидит, он уже почти узнал Пятраса, но потом все-таки понял, что померещилось, никого там на самом деле нет. Все равно помахал рукой отсутствию Пятраса, как помахал бы ему самому и громко, словно перекрикивал шум голосов (память о голосах, которые здесь когда-то звучали), сказал: «Блешуд». Даже не то чтобы вспомнил давно забытое слово, скорее уж слово вспомнило, что умеет выговариваться его губами, звучать из него. Такая в баре «Исландия» была традиция – здороваться по-исландски, это первое, чему Ина и Гларус учили клиентов, включая случайных прохожих, завернувших на огонек. «„Blessuð“ – что-то вроде благословения; нам всем, – вспомнил Миша (Анн Хари), – казалось, это должно сработать. Ну, что мы друг друга постоянно благословляем. Что накопится какая-то критическая масса благословений и в один прекрасный день перевесит все остальное. Всю эту сраную неизбежность, весь этот зловещий рок».

Он подошел к плите, где стояла кастрюля с глинтвейном, горячим, словно Ина только что сказала: «Ну все, готово», – и погасила огонь. Взял кружку, плеснул туда совсем немного, примерно треть черпака. Попробовал и снова чуть не заплакал, как недавно на улице, всем собой с разбегу ударившись об этот неповторимый знакомый вкус. Ина всегда разбавляла сухое вино грушевым соком, или компотом, или сиропом, черт ее знает, он ее не расспрашивал; может быть, зря. Просто Ина казалась такой специальной волшебной феей, у которой бессмысленно узнавать рецепты, важно не чего куда положили и сколько все это варили, а то, что готовит – она.

«Ина, – вспомнил Миша (Анн Хари), – была миниатюрная белокурая девочка, женщина, дама, все сразу, совершенно без возраста; сама про себя шутила: „мелкая собачка до старости щенок“». А Гларус – высокий, тонкий, как богомол, смуглый, как цыган, кудрявый, седой, с чудесной теплой улыбкой и громким пронзительным, действительно чаячьим голосом. Поэтому поначалу с непривычки казалось, что бармен в «Исландии» страшно скандальный, на всех орет. Все завсегдатаи знали романтическую историю о том, как они познакомились. В Исландии (в настоящей, на острове, а не в баре), когда без экипировки и снаряжения одновременно с разных сторон сдуру вскарабкались на какой-то знаменитый вулкан, а потом вместе спускались вниз под проливным дождем, угощая друг друга размокшими шоколадками и остатками коньяка. После такого начала глупо было бы попрощаться и разъехаться в разные стороны, они и не стали. «Такие хорошие оба, – думал Миша (Анн Хари). – Где они сейчас?»

– Где вы сейчас? – зачем-то спросил он вслух, не ожидая ответа. Но ему сразу ответили. Правда, не человеческим голосом: «Мяу».

Маленькая трехцветная кошка, словно бы склеенная из двух половинок, белой с крупными рыжими пятнами и черной с мелкими оранжевыми подпалинами, спрыгнула с подоконника с таким громким стуком, словно весила не три, а как минимум десять кило, пошла к нему, но на полдороге нерешительно остановилась и уставилась на Мишу круглыми желтыми глазами с выражением: «Я тебя точно знаю, но забыла, люблю, или нет».

Он сразу вспомнил, что надо делать, чтобы угодить этой кошке. Сел на пол, протянул ей руку и замер. Кошка еще немного подумала, наконец подошла. Обнюхала руку, легонько боднула колено, ловко вскарабкалась на плечо, ткнулась носом в шею и замурлыкала. Миша осторожно коснулся пальцем ее загривка и не спросил, сказал с утвердительной интонацией:

– Бусина, это ты.

На самом деле кошку звали Бусена, Būsena. Это литовское слово с большим диапазоном значений – «образ жизни», «способ существования», «состояние», «положение дел». Имя придумала Ина, а Миша, не знавший литовского языка (он в стандартный пакет для ТХ-19 не входит, а что когда-нибудь пригодится, в голову не пришло), переиначил его по-своему; кошка не возражала, ей нравилось и так, и так. Он любил Бусину и часто в шутку грозился украсть ее у хозяев; фея Ина мгновенно утрачивала чувство юмора и строго говорила: «Больше так не шути», – а Гларус брал кошку на руки и прижимал к груди.

– Как же они без тебя уехали, дураки? – спросил Миша и тут же сам себя перебил: – Не дураки, не уехали, просто так получилось, понимаю, да, извини.

Вильнюс, май 2021 года

– Привет, – сказала Юрате.

Она стояла на пороге с таким выражением лица, как будто за то время, пока не виделись, успела стать кровожадным маньяком и теперь не могла решить, дать себе волю или по старой дружбе все-таки не давать. Но Самуил все равно ей обрадовался. И выпалил:

– Книга! Первая вышла. Скоро все остальные, одна за другой.

Юрате молча кивнула. И так крепко его обняла, словно в его обычаях было вырываться и убегать.

– Книга! Мы тебе принесли! – это Надя выглянула из кухни, где они с Тимом, толкаясь локтями, плечами, коленями и всем остальным, готовили жалкое подобие завтрака из того немногого, что нашли.

А Тим рассудил, что про книгу уже достаточно сказано, и спросил:

– Будешь кофе?

– Я буду водку. Литр.

– У нас нет, – огорчился Тим. – Есть кальвадос и четверть бутылки виски. Но я могу сгонять в магазин.

– Да упаси боже! Я иногда нелепо шучу, прости.

Юрате наконец улыбнулась. Ослабила железную хватку и выпустила Самуила. Впрочем, будь его воля, он бы так еще год простоял.

– Очень много всего сегодня случилось, – сказала Юрате. – Поэтому я сама не своя. Но главное – книга. Давайте показывайте. Я, между прочим, еще никогда не видела ваших книг.

Долго держала книгу в руках, разглядывала обложку. Наконец открыла ее наугад, вздохнула:

– Какой же у вас красивый алфавит.

– Это да, – согласились хором все трое.

А Надя гордо добавила:

– Еще шрифт имеет значение. Мы его уже лет пятьсот не меняем, потому что он идеальный. Фирменный шрифт Сэњ∆э.

– И язык ваш красивый, – сказала Юрате. – Я, конечно, ни слова не понимаю. Но чувствую, что красивый. Смотрю на буквы, и текст во мне как бы звучит. Надо, что ли, выучить его на досуге. Нанять репетитора, делать домашку, тупить над простыми заданиями, отращивать новые нейронные связи, иногда с уроков сбегать. Овладеть вашей магией слова и однажды дать дуба, неудачно пошутив, как сегодня про водку. Шикарный был бы финал! Ладно, давайте, что ли, действительно кофе. И сигару из Тёнси, – повернулась она к Самуилу. – Не мог же ты прийти без сигар!

– Не мог, – согласился тот. – Я, правда, за все это время ни разу не выбрался в Тёнси. Но у меня заначки по всем шкафам и карманам. Сколько нашел, все принес.

Юрате залпом выпила кофе, отрицательно помотала головой в ответ на предложенный Тимом рис – на выбор, с соевым соусом, или подслащенный, с сухофруктами; ох, надо было все-таки не лениться и сходить в магазин! Взяла сигару у Самуила, но не стала прикуривать, просто зажала ее в зубах. Книгу не выпускала из рук, смотрела на нее так, словно вот-вот заплачет или, наоборот, демонически захохочет и в стену швырнет.

Наконец у Нади сдали нервы, и она трагическим голосом спросила:

– Обложка никуда не годится, да? Я ее сама выбирала, но теперь она и мне разонравилась. С другой стороны, обложка должна не нравиться, а продавать…

– Обложка отличная, – сказала Юрате. – Даже не сомневайся. Просто я, понимаешь, потрясена. Вроде ничего сверхъестественного не случилось. Я придумала план, мы с вами договорились, вы поработали, и вот результат. Месяцем раньше, месяцем позже, все равно эта книга бы вышла. Она, собственно, даже не первая, у вас уже благополучно издали все, что я Тимке подсовывала. Только и разницы, что он авторские экземпляры в подарок не приносил. Короче, нормальный рабочий процесс. Но это рациональные рассуждения. А чувствую я себя так, словно небо на землю свалилось. Или, наоборот, земля улетела на небо. Вот прямо сейчас, набирая скорость, туда летит.

– Строго говоря, планета Земля и так находится в небе, – вставил Тим. – То есть, в космосе. Она постоянно через космос летит. Так устроено подавляющее большинство обитаемых реальностей, доступных наблюдениям наших ученых, в частности, все ТХ.

– Спасибо, я в курсе, – усмехнулась Юрате. – То ли видела в книжке с картинками, то ли сплетники донесли. Но это знание не отменяет остроты моих ощущений. Ух как мы летим!

Она положила книгу на стол, вышла на балкон и закурила. Собственно, правильно сделала, сигары из Тёнси сильнее шибают в голову, когда их рядом курит кто-то другой, а в маленькой квартире дым здоровенной сигары – это уже труднопереносимое, избыточное блаженство, никто на такое не нагрешил.

Самуил тоже вышел, встал рядом с Юрате, вдохнул вместе с дымом ее настроение, то есть сразу несколько настроений: злость, восторг, благодарность, досаду, ликование, нежность, тревогу – словно оказался в большой толпе. Спросил:

– У тебя неприятности?

– Да черт его знает, – сердито сказала Юрате. – Посмотрим. Вполне может быть. Голову оторвала бы!

– Кому?

– Кому надо. Если к вечеру не объявится, расскажу.

Самуил кивнул, отвернулся, сказал беззвучно, едва шевеля губами, на своем родном языке: «Нет у тебя никаких неприятностей», – и уже не сказал, а только подумал: «Потому что это как минимум нелогично. Не может быть неприятностей у таких как ты».

Юрате, конечно, поняла, что он сделал. Просияла, но укоризненно покачала головой:

– Ну ты рисковый мужик.

Самуил улыбнулся:

– Да ну, что мне будет. Здоровый же лось.

В глубине квартиры зачирикал звонок, из гостиной раздались скорбные стоны Тима и Нади – только присели, расслабились, и надо вставать, открывать. Потом из прихожей донесся Надин восторженный вопль: «Ой, какое чудо прекрасное!» – из чего Самуил, за много лет хорошо изучивший все ее интонации, сделал вывод, что к ним пришел кот.

– Ого как быстро! – обрадовалась Юрате. Отдала Самуилу сигару и пошла в дом.

«Так это, что ли, кот у нее потерялся? – удивился Самуил. – Тогда, конечно, понятно, почему она была сама не своя. Любая долгожданная радость, включая издание книги в иной реальности, меркнет, когда убегает кот. Но почему этот кот не вернулся домой, а явился сюда? Юрате его каким-нибудь хитрым заклинанием приманила? Могла. Или кот сам шел по следу? Ну, предположим. А как он в дверь позвонил?»

Самуил рассудил, что в прихожей и без него слишком тесно, а воображаемый блудный кот ничем не хуже настоящего, так что можно не особо спешить. Но услышав торжествующий вопль: «Убивать за такое!» – не выдержал и отправился выяснять, что там на самом деле творится. Вряд ли Юрате стала бы так орать на кота. И на соседа, наверное, тоже не стала бы. А на кого тогда?

Места в прихожей и правда не было. Поэтому Самуил в нее не вошел, а только заглянул. И увидел, что Юрате висит на Мишиной шее и одновременно его трясет, как фермер ленивую яблоню в неурожайный год. Миша при этом выглядел совершенно спокойным и не пытался сопротивляться, только держался за стену, чтобы устоять на ногах. Тим и Надя с открытыми ртами смотрели на эту мистерию, причем Надя прижимала к себе небольшую пеструю кошку, то есть наполовину Самуил все-таки угадал.

– Ага, вы знакомы, – наконец констатировал Самуил.

– Вместе служили в Монголии, – невозмутимо ответил Миша.

– Что?! – дружным хором переспросили Ловцы.

А Юрате расхохоталась. И перестала его трясти. Сказала:

– Не представляешь, как мне обидно, что ты там был без меня.

– Да я сам сразу понял, какого свалял дурака. Локти кусал. Зато Бусина. Ты же ее узнала?

– Еще бы. Где ты ее отыскал?

– Ну так в «Исландии». Зашел, там открыто, но пусто, нет никого. И вдруг – мяу. Наша Бусина! Я с этой кошкой вообще обо всем на свете забыл. Сидел на стуле, держал ее на руках. Гладил, а она мне жаловалась – ну, как умеет. Но я понял, что все негодяйские люди куда-то пропали, пока она спала, даже поесть не оставили и воду в миске давно не меняли, беда. И вдруг – бац! – ни стула, ни остальной «Исландии». Скамейка какая-то мокрая. Вокруг ТХ-19, моросит мелкий дождь, а в сердце такая тоска, словно я здесь уже тысячу лет на каторге, и этому не видно конца. Но главное, Бусина никуда не делась. Осталась со мной. Я ее наконец-то украл.

– Ты так долго грозился, что однажды это должно было случиться, – усмехнулась Юрате.

– Да, – кивнул Миша, – я тоже об этом подумал. Шутки шутками, но дал обещание – выполняй. Усадите меня куда-нибудь, а то лягу на пол в прихожей, и делайте что хотите. Я сюда каким-то чудом дошел. Голова, зараза такая, кружится. Не голова, а фуфло.

– Вот это точно, – согласилась Юрате. – У всех нормальные умные головы, а у тебя черт знает что.

Мимо дивана Миша промазал так лихо, словно решил развлечь присутствующих любительской пантомимой, а то вдруг им недостаточно весело и интересно. Но Юрате в последний момент его подхватила и усадила, куда положено. Пестрая кошка тут же заорала скандальным голосом и попыталась вырваться из Надиных рук.

– Бусина ко мне хочет, – объяснил Миша. – Ей со мной спокойней. Прости.

– Я вообще была уверена, что ты еще сладко дрыхнешь в соседней квартире, – сказала Надя, усаживая кошку ему на колени. – А ты с утра на ногах и успешно воруешь котов!

– Да, я продуктивный, – с достоинством согласился Миша. Осторожно, словно опасался задеть какую-то тайную кнопку и нечаянно выключить кошку, погладил пестрый загривок. Бусина замурлыкала и закрыла глаза.

– Как же хорошо, что в мире есть кофе! – вздохнул Тим. – Когда вообще ни хрена не понятно, все равно остается кофе. Его понимать не надо, можно просто сварить.

– Я Бусину в Лейн заберу, – объявил Миша. И вопросительно посмотрел на Юрате: – Как думаешь, она нормально у нас приживется?

– По идее, отлично. Да ты у нее самой спроси.

– Так я спрашивал. Надеюсь, правильно понял. Вроде ей все равно, лишь бы со мной. А еще лучше с Иной и Гларусом, но раз они неизвестно куда подевались, я тоже вполне подойду.

– Они, если что, не уехали, – сказала Юрате. – Не успели. Устали быть. В последний год мы в «Исландии» уже сами хозяйничали. И Бусина оттуда тоже пропала. Ну как – пропала. Мы были уверены, она со своими людьми дома спит.

– Ее же покормить надо! – спохватилась Надя.

– Это не срочно, – улыбнулся ей Миша. – Я по дороге зашел в магазин и украл ей консерву.

– Ну ты уголовник! – восхитилась Юрате.

– Мелкий. Кошка была голодная. А я с утра деньги дома забыл.

Самуил не столько слушал, о чем они говорят, и обдумывал сказанное, сколько старался нащупать, понять, увидеть, что за этим стоит. Ясно, что «Исландия», которую они поминают, – фрагмент той несбывшейся вероятности, где пиццерия «Голод и тетка». Миша там был, причем явно не в первый раз. И кошку принес оттуда. Не кленовые листья, не книги, не бутылку вина, а живую настоящую кошку. Ну ничего себе, а. «Вместе служили в Монголии», – так он сказал про Юрате. Красивая вышла шутка. По форме ложь, по сути – признание. Мало кто из наших так может, даже на лживом чужом языке. И понятно теперь, почему, когда Миша пропал, Большой Совет не мог определить, где он вообще находится, сгинул в потусторонней реальности или дома так загулял. Просто Миша был за пределами самой возможности осуществления, никогда, нигде. Чокнуться можно. Но лучше не надо. Здравый рассудок в любых обстоятельствах пригодится, имеет смысл его сохранить.

Чтобы немного отвлечься от своих открытий и озарений, он пошел в кухню, где Тим уже разливал в кружки кофе. Сказал ему:

– Ну и дела.

– Черт знает что творится, – подхватил Тим. – Но как же, получается, круто, что мы Мишу сюда притащили! Я еще ничего не понял, но уже очень этому рад.

– Это твоя суперсила, – улыбнулся ему Самуил. – Ты всегда сперва заранее радуешься, а уже потом начинаешь разбираться, чему именно обрадовался на этот раз.

– Так просто опыт, – пожал плечами Тим. – Все непонятное, сложное, с чем я сталкивался, обычно в итоге оказывалось хорошим, хотя поначалу это могло быть неочевидно. А когда что-то плохо, это сразу понятно, и думать не о чем. Все по-настоящему страшные вещи просты.

– Алексей Мак-Нильски об этом писал, – вспомнил Самуил.

– Я не знаю такого, – огорчился Тим.

– Это нормально. Он древний философ. Почти забытый; незаслуженно, на мой взгляд. Мак-Нильски считал, что чем сложней неизученное явление, тем выше вероятность, что оно несет благо; дословно не помню, но по смыслу примерно вот так.

Тим кивнул, записал на салфетке: «Алексей Мак-Нильски – найти, почитать» и сунул ее в карман. Объяснил:

– Иначе забуду. А так рано или поздно бумажку найду.

(На самом деле настоящее имя философа – Илай Кош Бора, но в ТХ-19 он – Алексей Мак-Нильски; кстати, довольно велика вероятность, что Самуил оказался первым, кто его в этой реальности упомянул. Впрочем, когда Тим вернется в Лейн и найдет в кармане свою салфетку, на салфетке будет написано имя «Илай Кош Бора», Тим его сразу узнает и вспомнит, что рассказывал Самуил.)

– Только у него язык архаический, – предупредил Самуил. – Совершенно невыносимый стиль.

– Да уж догадываюсь! Но тут ничего не поделаешь. Он же не нарочно так давно родился. Не для того, чтобы нам с тобой досадить.

* * *

• Что мы знаем о Мише (Ловце книг Анн Хари из Лейна с фальшивыми документами на имя бухгалтера Казимира Танатоса, которые он передал в коллекцию причудливых артефактов Большого Издательского Совета, не у себя же этот ужас хранить)?

Что в Лейне не зря ходят слухи о его тяжелом характере. Чего только стоит его манера разбивать телефон всякий раз, когда нет настроения отвечать на звонок! С ним почти невозможно нормально договориться: выслушает и сделает наоборот. Или вообще не сделает. Или сделает, как просили, но в самый неподходящий момент. О таких говорят: «всегда поворачивает все по-своему», но с Мишей (Миркой, Анн Хари) еще сложней. Он сам толком не знает, чего именно ему хочется. И уж точно не стремится всех на свете переспорить и победить. Но все равно поворачивает – не «по-своему», а «иначе». Как-нибудь не так, как остальные заинтересованные стороны хотели, планировали или хотя бы были способны вообразить.

• Что мы знаем о Мише (художнике Мирке из Вильнюса, которого – уже? – пока еще? – никогда, или временно? – нет)?

Что, по замыслу автора, он должен был надолго застрять в этом Вильнюсе из несбывшейся не-реальности (не-вероятности, – пытаюсь я пошутить). Обычно там не то что застрять, а пробыть больше часа не получается, но Миша есть Миша, он странный (не забываем про силу слова адрэле и сотворенный им в прошлой жизни Грас-Кан). Короче, он бы сам захотел там остаться, причем, скорее всего, неосознанно, а наши неосознанные желания обычно гораздо сильнее всех остальных. Ну и застрял бы как миленький. И потом часами бродил бы по красивому безлюдному городу, вспоминая в новых и новых подробностях свою невозможную здешнюю жизнь. Заглядывал бы в окна нижних этажей, не закрытые шторами, иногда ему удавалось бы разглядеть там спящих людей. Постепенно сходил бы с ума – не настолько, чтобы вот прям сразу ужас, мрак и безумие, а аккуратно, красиво и с пользой для духовного роста (простите, я все-таки неисправимый тролль). Поселился бы в своей старой квартире или в бывшем доме Аньова, деревянном, над самой рекой. Заново научился бы рисовать. А может, и не пришлось бы учиться, потому что руки помнят, как были руками художника, он весь целиком это помнит, словно жил в этом городе, в этой судьбе всегда.

Ну, навсегда мы бы там его не оставили. Все-таки автор книги (прошлый, настоящий и пока незнакомый мне будущий) не злодей и не психопат. И друзья у Миши (Анн Хари) не беспомощные котики с лапками. Придумали бы что-нибудь.

Однако важно сейчас не это, а что скитания несбывшегося художника по несбывшейся же вероятности и попытки друзей его там найти должны были стать основой всех дальнейших событий, пружиной, раскручивающей наш, будем считать, что сюжет, важной частью истории о спасении нерожденного мира, ружьем, стреляющим по стене, на которой висит.

Но Миша есть Миша. Плевать он хотел на все эти ружья с пружинами. Сами сходите с ума посреди несбывшегося, если приспичило. У меня полно других дел.

• Что мы знаем о Мише (Ловце книг Анн Хари, художнике по прозвищу Казимир)?

Что, оказавшись в несбывшейся вероятности, он сразу отправился в свой любимый несбывшийся бар и там нашел кошку Бусену, тоже, надо думать, несбывшуюся, но когда такие мелочи волновали котов. Жрать она хотела, как самая настоящая. И на ручки. И за ухом меня почеши. Не уходи, ты теплый. Мне с тобой хорошо и спокойно. Молодец, вот так и сиди.

Он и сидел, потому что кошка есть кошка. С ней не поспоришь, спорить можно с людьми. Думал: «Я должен ее отсюда забрать. Не оставлять же Бусену в несбывшемся мире. Не надо ей навсегда исчезать. Интересно, это возможно технически? С другой стороны, на то мне и сила слова, чтобы самые важные вещи на самотек не пускать».

В общем, Миша (Анн Хари) пообещал кошке Бусене: «Я тебя заберу с собой». И все распрекрасно у них получилось, он даже в обморок не упал. Какой вообще может быть обморок, когда у тебя несбывшийся, но голодный и перепуганный зверь на руках. А что голова потом еще долго кружилась, и в глазах плясали кляксы огненной тьмы, так это дешево он отделался, не о чем говорить.

• Что мы знаем о Мише (Мирке, Анн Хари)?

Что после того, как он триумфально украл из «Исландии» кошку, попутно разрушив мои надежды написать мало-мальски внятный и логичный роман, у него не осталось сил вернуться из ТХ-19 в Лейн. Он и до Тима-то еле добрался. Так устал, что с дивана без посторонней помощи вряд бы ли встал. Но вот как раз уйти домой из ТХ-19 – вообще не проблема, когда ты там не один, а с другими Ловцами. И один из них – Самуил (Шала Хан).

Лейн, осень 1-го года Этера

На остановке трамвая Анн Хари сказал Шала Хану:

– Спасибо, дальше мы сами. Нормально все будет, доедем, дойду.

– Естественно, все будет нормально, – кивнул Шала Хан. – Доедете и дойдете. Но если не возражаешь, я лучше вас провожу. Вдруг твоя кошка боится ездить в трамвае? Перепугается, вырвется и ну по всем вагонам скакать.

– Да вряд ли. Чего там пугаться. Трамвай себе и трамвай.

– Пока не попробуешь, не узнаешь. Если что, вдвоем будет проще ее ловить.

– Ты прав, – согласился Анн Хари. – Я в этом деле неопытный, никогда не ловил котов. Только книги, но с книгами проще: стоят спокойно на полках, бери и иди.

– Ребята из Шиматочи рассказывали, что там появились подпрыгивающие книги, – оживился Шала Хан. – Специальные подарочные издания для детей. Прикасаешься к обложке, а книга – прыг! Как лягушка. Теперь-то все наши привыкли, а поначалу сами подпрыгивали, к полному удовольствию продавцов.

– Шиматочи – это же в ЖЫ-10? Шикарное место! – улыбнулся Анн Хари. – Я там на практике после седьмого, кажется, курса был. Только не в Шиматочи, а в Монди, столице Северного континента. И сразу решил, что хочу это направление, даже взял все местные языки, благо их всего шесть, включая общий сакрально-переговорный для бизнеса и молитв. Но потом передумал. Мне в ЖЫ-10 понравилось все, кроме собственно книг.

– Ну так да, – согласился Шала Хан, – с литературой у них не очень. Почти как в Хой-Броххе: скучные книги, хорошая жизнь. Есть популярная теория, что это взаимосвязано – чем выше качество жизни, тем ниже уровень книг.

– Да ну нет же! – воскликнул Анн Хари. – У нас… у них… Ай, неважно. Короче, те книги, которые вам давала Юрате, отличные. И жизнь в той реальности была… не была, но была – зашибись.

– Да я сам больше не согласен с этой теорией, – кивнул Шала Хан. – Нет прямой корреляции. И простых объяснений нет. Отойди от рельсов, пожалуйста. Трамвай подъезжает, он уже почти здесь.

– Во я даю! – изумился Анн Хари. – Натурально как пьяный. Хуже пьяного! Не заметил, что на рельсах стою.

– С учетом всего, о чем я не знаю, вполне нормально. Держишься молодцом, – усмехнулся Шала Хан, аккуратно придерживая его за плечи. – Давай, заходи осторожно. Вагон почти пустой, повезло.

Кошка, оказавшись в трамвае, не попыталась удрать, даже не стала мяукать. Только еще шире вытаращила глаза.

– Ты извини меня, – сказал Шала Хану Анн Хари, когда тот усадил его у окна и сам устроился рядом.

– За что тебя извинить?

– За то, что ты ничего не знаешь, потому что я ничего толком не объяснил. Я просто не представляю, как все это описывать. С чего начинать. Что можно рассказывать, а о чем пока лучше молчать. И какими словами…

– Какими словами молчать, – подхватил Шала Хан. – Понимаю. Я же был там. И Та Ола, и Дилани Ана. Мы гуляли с Юрате и случайно туда забрели. Нет, «забрели» неудачное слово, просто реальность вокруг нас изменилась. Все стало совершенно иначе, включая погоду и настроение, как бывает в момент Перехода. Только без Перехода. Скажем так, без того, что я привык считать Переходом. Не представляю, что это был за процесс.

– Ого! То есть там можно оказаться случайно? Просто гуляя по городу? Ну и дела.

– Юрате сказала, так иногда бывает. Изредка. Не по заказу. Нам в тот раз повезло. И теперь я тоже не знаю, какими словами нашу прогулку и обед у Тетки даже наедине с собой вспоминать.

– «Голод и тетка»? – обрадовался Анн Хари. – Отличное место! Лучшая пицца в городе. Я часто у них обедал, когда… никогда… пока там был. Кстати, целых четырнадцать лет, если считать, сколько раз мы встречали там Рождество; правда, я не уверен, что наши праздники совпадали хоть с каким-нибудь календарем. Но четырнадцать лет вполне похоже на правду – и по внутреннему ощущению, и по тому, сколько я там сделать успел. А в Лейне, пока я отсутствовал, прошло всего три года и сколько-то дней. Время творит, что хочет. Подозреваю, что когда живешь в невозможной реальности, дома может пройти и два дня, и тысяча лет. Мне повезло, пропал всего на три года. И всех знакомых-приятелей, вернувшись, застал в живых. Друзей-то у меня тогда толком не было. Я не умел дружить. А там, нигде, тогда, никогда – научился. Мне сейчас кажется, это было важнее всего. И еще что я оказался художником. Вдохновенным и очень счастливым, невзирая на непростые, скажем так, обстоятельства.

– Почему-то это легко представить. Я имею в виду, тебя в роли художника. Как будто всегда о тебе это знал.

– Спасибо. Вот тебе за это самая главная тайна: картина, которую нашел Отто, – моя.

– Ну ни хрена себе новости, – присвистнул Шала Хан. – Причем теперь так и тянет сказать: «Я это сразу понял». Хотя не понял я тогда ни черта.

– Да я сам ни черта не понял, – усмехнулся Анн Хари. – До сих пор. И вспомнил не все, даже не половину. Разрозненные фрагменты. Но знал бы ты, как я этим фрагментам рад! Я же все это время подозревал, что со мной случилось нечто ужасное. Поэтому ничего и не помню. Психика наотрез отказалась с такой информацией сосуществовать. Или хуже того, это я сам был ужасный. Трус, злодей и предатель, какие только в книжках бывают. Или кровавый маньяк-потрошитель. Или такое чудовище, что в нормальном состоянии даже вообразить не могу.

– Просто ты читал слишком много Стивена Кинга, – сочувственно сказал Шала Хан.

– Совершенно с тобой согласен. Я же все его переводы сам редактировал и доводил до ума. В ТХ-19 в подобных случаях говорят: «карма такая». Точно она!

Переглянулись и рассмеялись. Задремавшая было Бусина проснулась и что-то недовольно пробормотала. Больше похоже на «вашу мать» по-русски, чем на нормальное «мяу».

– Все так странно, – сказал Анн Хари, когда они вышли в Козни, на конечной, на трамвайном кольце. – Вроде бы только вчера отсюда уехал. Вечером! Меньше суток назад. А кажется, годы прошли. И все изменилось. Хотя понятно, что изменился я сам.

– Так еще бы! – кивнул Шала Хан. – Те четырнадцать лет, о которых ты вспомнил, для тебя и прошли. И глаза стали глазами художника, которым ты тогда был. Все логично. А что логика нелинейная, не проблема для тех, кто лекции на философском слушать ходил.

– Я, кстати, редко ходил, – признался Анн Хари. – Мне и без философии с собой всегда было сложно. А с ней получался совсем перебор.

Кошка Бусина неодобрительно пискнула и заворочалась у него за пазухой.

– Тоже не одобряет философов, – обрадовался Анн Хари. – Какой умный зверь! Ну или пить захотела. Или, чего доброго, в туалет. Потерпи, дорогая, – сказал он кошке. – Скоро уже придем.

Шала Хан улыбнулся:

– Я тогда сам чуть не свихнулся от обилия противоречивых теорий и философских школ. Даже на несколько лет вернулся к родителям, чтобы пореже оставаться наедине с собой. Но в жизни эти знания мне пригодились как мало что. Сталкиваешься с очередным непостижимым и вспоминаешь: я о чем-то похожем уже на лекциях слышал. Ну или читал. И ум успокаивается. Снова обретает способность нормально обрабатывать информацию. Если бы не теория Тимы Шарели Лори о балансе равноправных вероятностей, я бы тогда в пиццерии «Голод и тетка» вообще не понял, что происходит и куда я попал. Хотя там, конечно, ни баланса, ни равноправия, и вообще все иначе. Но хоть какую-то точку опоры, фундамент для понимания мой ум сразу нашел. Ну и дальше слушал спокойно Юратины объяснения. Лбом об стены не бился и не кричал.

– Мне точно не помогло бы, – вздохнул Анн Хари. – Я иначе устроен. Чужие теории для меня вообще не опора. Чтобы понять нечто новое, мне надо его прожить. Про неосуществившуюся вероятность я до сих пор толком не понимаю – как вообще такое возможно? Кто допустил? Но когда сегодня там оказался, сразу вспомнил одну ни на что не похожую штуку: постоянное усилие быть. Мне кажется, что-то подобное должны ощущать зарытые в землю луковицы первоцветов. Или просто посаженные семена… О, слушай, кажется, я понял, почему так зверски устал. Я там сразу вспомнил это усилие и теперь его постоянно делаю. Уже не надо, я дома, но не знаю, как перестать.

– Как ни странно, я, наверное, понимаю, – кивнул Шала Хан. – Будь я врачом, прописал бы тебе напиться и сутки проспать.

– Сутки проспать, – мечтательно повторил Анн Хари. – Отличный врач из тебя получился бы. Твой рецепт звучит как сладкий соблазн.

Ший Корай Аранах увидел их с крыши и помахал рукой. Крикнул:

– Вы уже вернулись? Так быстро?

– Лично я пока не очень-то и вернулся, – рассмеялся Шала Хан. Погладил на прощание кошку, высунувшую из-за пазухи нос, обнял Анн Хари, скороговоркой сказал: – Кофе не буду и грайти тоже не буду. А то потом уходить не захочется, знаю я вас. Скоро увидимся! Где-нибудь. Здесь или там.

Развернулся и не пошел, побежал вприпрыжку, как школьник – от избытка энергии, радости и новостей.

– Это он тебя провожал? – спросил Ший Корай Аранах. – Что-то случилось?

– Еще как случилось, – ответил Анн Хари, на всякий случай, по-русски. – Случилось – все!

Лейн, осень 1-го года Этера

Сел на крыльцо рядом с Ший Корай Аранахом, сказал:

– Во-первых, кошка. Я ее называю Бусиной, но вообще-то правильно Бусена, через «е». С литовского языка переводится как «состояние», «образ жизни» или «положение дел».

– Удачное имя для кошки, – одобрил тот. – Ты в ТХ-19 ее подобрал? Ну и правильно. Сколько можно одни книги оттуда таскать.

– Формально в ТХ-19, но по сути все-таки нет. Эта кошка из настолько немыслимого пространства, что я его даже вспомнить не мог много лет.

– А теперь, получается, вспомнил?

– Кое-что. Но это потом. Сначала про Бусину. Это вообще ничего, что я ее к тебе притащил?

– Если ей тут понравится, я только за.

– С чего бы ей не понравилось? Ты отличный. И у тебя такой сад! Будь я котом, с удовольствием тут поселился бы… Хотя я же и так.

– А как ты думаешь, почему у меня нет ни кота, ни собаки? Звери меня не то что не любят. Любят! Но побыв какое-то время рядом, начинают задумываться, теряют беззаботность и аппетит. Видимо, из-за возвышения смысла, которое рядом со мной неизбежно, даже когда я ничего специально не делаю, а просто сижу и смотрю. Высокий смысл – отличная штука, но для зверей в таком количестве все-таки перебор.

– Для людей тоже, знаешь, не сахар, – усмехнулся Анн Хари. – Вот я всего-то с начала второй весны пожил с тобой рядом, и к чему это привело! Но Бусине будет нормально, я думаю. Кошку из ниоткуда твоими высокими смыслами не проймешь. Наоборот, ей должно быть полезно. Тому, кого никогда толком не было, не помешает дополнительный смысл.

– Ни черта не понимаю, – признался Ший Корай Аранах.

– И это только начало. Не представляешь, сколько еще тебе предстоит не понять!

– Ладно. Как-нибудь справлюсь. А можно погладить твое Положение Дел?

– Сейчас узнаем. Решать-то будет она.

Анн Хари аккуратно усадил Бусину рядом с собой на ступеньку крыльца. Сказал:

– Это Ший Корай Аранах, хозяин дома и сада. Он самый лучший на свете чувак. Будет здорово, если ты с ним подружишься. А то с кем я буду тебя оставлять, когда ухожу по делам?

Кошка моргнула, чихнула и замерла. Какое-то время она нюхала воздух и озиралась по сторонам. А потом решительно залезла на колени Ший Корай Аранаха и боднула его в живот.

– Ну все, – улыбнулся Анн Хари. – Теперь я за вас обоих спокоен. Это любовь.

Прошел на кухню, налил воду в кофейник, поставил его на плиту, сказал:

– Выяснилось, что я великий герой и художник… нет, герой как раз так себе, средненький, зато художник – великий, такой расклад. Увидел случайно в гостях картину и обалдел – какая мощная штука! А потом вспомнил, как ее рисовал. Звучит, как будто я хвастаюсь, но тут ничего не поделаешь. Я сначала подумал, это у меня просто заскок. Быть такого не может, мираж, наваждение. А потом как начал вспоминать все подряд… Счастье, конечно, что ты понимаешь по-русски! А то хрен знает, как бы я тебе все это рассказывал. Видимо, жестами и телодвижениями. Подвывая в особо важных местах.

– Ты пока и так особо ничего не рассказываешь, – заметил Ший Корай Аранах, временно обездвиженный кошкой, которая разлеглась у него на руках.

– Потому что пытаюсь собраться с мыслями. Со всеми двумя. Но они у меня молодцы, разбегаются в разные стороны, как примерно сто пятьдесят. Кофе вот, помню, на этот кофейник надо шесть ложек. Или все-таки пять?

– Просто пятая с очень большой горкой, или шестая неполная, – подсказал Ший Корай Аранах. – Ты вообще как себя чувствуешь? Выглядишь… нет, эту горькую правду я тебе ни на каком языке не скажу.

– Не придирайся, как могу, так и выгляжу, – отмахнулся Анн Хари. – Все в порядке со мной. Просто я еще в шоке. И даже отчасти в истерике. Но держусь молодцом, потому что отвечаю за Бусину. Раз обещал, значит, должен, не теряя ни сознания, ни рассудка, доставить ее домой… Так, стоп, дошло: мы же с ней уже дома! И кошка у тебя на руках. Ну все, готовься. Сейчас сварю кофе, выпью свою половину, покурю, расслаблюсь и как начну визжать, хохотать и рыдать!

– Ладно, буду готовиться, – согласился Ший Корай Аранах. И осведомился у Бусины: – Чем тебя кормить, дорогой Образ Жизни? Ты сыр любишь? А то, кроме сыра, у нас в кладовой ни черта.

– Сыр она с удовольствием ела, – вспомнил Анн Хари. – Гларус всегда ей кусочек своего бутерброда давал.

– Кто?

– Гларус. Неважно. Бывший… нет, мне не нравится слово «хозяин». Человек, с которым она жила. Короче, сыр сойдет для начала. А потом я сбегаю в лавку за мясом.

– До истерики или после?

– Естественно до! Пока я буду хохотать и рыдать, все ближайшие лавки закроются. А завтра приду в себя окончательно и съезжу в центр за специальной кошачьей едой… Господи, как же я рад, что ты есть на свете! И я сейчас не бьюсь головой об стенку, а разговариваю с тобой, – неожиданно заключил он и с размаху дал себе подзатыльник. Объяснил: – Это чтобы не зарыдать. Я сегодня и так уже дважды плакал. Лет на двести вперед свою норму выполнил. Хватит с меня.

– Но все это в целом хорошее, – не спросил, а утвердительно сказал Ший Корай Аранах.

– Да не то слово. И рыдал я, как в раннем детстве, оттого что чересчур хорошо. Оказалось, справляться с таким острым счастьем физически трудно. Как ни странно, трудней, чем с бедой. Мое тело этого не умеет. Ты, пожалуйста, если получится, как-нибудь меня успокой.

Ший Корай Аранах кивнул, нахмурился и надолго умолк. Наконец произнес с заметным усилием:

– Ты более-менее спокоен. Насколько это сейчас возможно. Вполне способен держать себя в руках.

– Спасибо, – вздохнул Анн Хари. – Так уже можно жить. Вот настолько трудно оказалось меня успокоить?

– Ну так, – ухмыльнулся Ший Корай Аранах. – Проще, чем воскресить мертвеца. Но труднее, чем примерно все остальное… У тебя кофе там не сбежит?

– Ух как ты вовремя! Он как раз собирался. Но теперь этот номер у него не пройдет.

Налил кофе в чашки, одну поставил перед Ший Корай Аранахом, сел рядом и крепко их с кошкой обнял.

Встал, пошатнулся, как неопытный путешественник на палубе легкого корабля, но ловко схватился за стену и устоял на ногах. Взял рюкзак для покупок, проверил, на месте ли кошелек. Ну наконец-то заранее вспомнил! Впервые за долгий, как несколько жизней день.

Сказал:

– Я быстро, туда и обратно. И нам с тобой чего-нибудь принесу.

– Вместе пойдем, – решил Ший Корай Аранах. – Возражения не принимаются. За тобой надо присматривать.

– Да я только рад, – улыбнулся Анн Хари. – Но Бусине вряд ли на пользу вот так сразу остаться в незнакомом доме одной.

– Так она и не останется. Возьмем твое Положение Дел с собой. Пусть сама выбирает, чего хочет на ужин. Заодно похвастаюсь в лавке такой красотой. Я ее понесу. А тебя придержу. Как-нибудь справлюсь. Не один ты здесь великий герой!

Вышел из дома и сразу остановился. Ший Корай Аранах спросил:

– Ты чего? Голова закружилась?

– Ай, да ну ее, надоела, – отмахнулся Анн Хари. – Пусть кружится, раз ей приспичило, я уже привык. Просто все вокруг, понимаешь, такое прекрасное. И почти незнакомое, но все-таки узнаваемое. Словно я очень давно тут жил. Хотя на самом деле помню, что ушел вчера вечером. Но этот факт не меняет моих ощущений. Как будто другая планета! И я на этой планете дома… наверное. Хочу, чтобы было так.

– Еще как дома, – подтвердил Ший Корай Аранах. – Ты совершенно точно с этой планеты. У меня доказательства. Я был в твоем доме в Грас-Кане. И ты нас ночью в свою школу водил.

– А самое главное, здесь все настоящее! – заключил Анн Хари. – Существует без наших усилий, само. Никуда не девается. Не исчезает.

– А должно?

– Да естественно, не должно. Еще чего не хватало. Просто я теперь знаю, что бывает иначе. Вспомнил, как жил в реальности, которая исчезает, потому что, к сожалению, не сбылась.

– Объяснишь? – спросил Ший Корай Аранах; впрочем, без особой надежды.

– Трудно объяснить то, чего сам толком не понял. Вроде бы штука в том, что ТХ-19 в какой-то момент должна была измениться. Стать совсем другим местом, где все совершенно иначе. Не как у нас, но примерно в эту же сторону. Та же легкость и чистота бытия. Ну ты же читал их книги, так что можешь примерно представить…

– Какие их книги? Откуда?.. Так, стоп, погоди. Ты книгу, которая только что вышла в Сэњ∆э, имеешь в виду?

– И ту рукопись, которую тебе летом Шала Хан приносил. И книжку про путешествия, из-за которой ты выбрал выучить именно русский язык.

– Но ТХ-19, как я понимаю, не изменилась.

– Да, что-то пошло не так. И реальность ТХ-19 осталась такой, какой мы ее знаем. Ты – только из наших рассказов, но это, пожалуй, и хорошо.

– Откуда тогда эти книги? Где их берут?

– Понятия не имею, – развел руками Анн Хари. – Не успел расспросить. Но подозреваю, что оттуда же, откуда я принес кошку. Из несбывшейся вероятности. Там-то они небось до сих пор во всех книжных лавках лежат.

– Я когда-то читал, что у каждой реальности бывают поворотные точки, в которых она может фундаментально измениться, причем во все стороны сразу, включая далекое прошлое, – неуверенно сказал Ший Корай Аранах. – Иногда в такой точке реальность действительно изменяется, иногда остается как есть. Это о том же?

– Примерно. Но та нереализованная возможность имела такую великую силу, что отчасти овеществилась, как мираж, сновидение наяву или очень плотная тень. Которая рассеивается, но постепенно. И какое-то время там была настоящая жизнь. Собственно, она и сейчас продолжается. Во всяком случае, город остался на месте. Но время, похоже, остановилось. В баре, куда я зашел, на плите стоял горячий глинтвейн, как будто огонь только что погасили. И Бусина там была, живая и даже не особо голодная – так, в меру, словно ее покормили буквально вчера. Но людей уже не осталось. Некоторым удалось перебраться в ТХ-19, потому что лучше жить там, чем вообще никогда и нигде. А остальные спят беспробудным сном и сладко, медленно исчезают. Но пока вроде бы не исчезли совсем. Ее люди, – он погладил Бусину, – тоже уснули. Но остался их бар. Мы с друзьями часто там собирались… Как же хорошо, что я кошку оттуда забрал! Даже не потому, что она мне нравится. Хотя очень нравится, я часто в шутку грозился ее украсть. Но главное, что это невозможная кошка из невозможного места. Такая же невозможная, каким там был я сам. Я откуда-то знаю, что невозможное лечится другим невозможным. Или не лечится, а уравновешивается. Или даже укрепляется, утверждается им. Короче, у меня в голове ужасная каша, но я совершенно уверен, что в любых немыслимых обстоятельствах невозможное полезно, как витамин.

Ший Корай Аранах глубоко вздохнул и помотал головой, как вынырнувший на поверхность пловец.

– Когда ты сказал, что мне еще много предстоит не понять, я подумал, что ты преувеличиваешь. Но теперь ясно, что ты скорее преуменьшал.

– А это я еще даже не начал рассказывать, – усмехнулся Анн Хари. – Только попытался описать место действия. И степень его невозможности. Хотя ни черта я толком не описал.

– Ой, какая красотка! – воскликнул хозяин лавки, встретивший их на пороге и сразу приметивший Бусину, которая высунула из-под куртки Ший Корай Аранаха пестрые уши и розовый нос.

– Это, – гордо сказал Анн Хари, – наш Образ Жизни. И заодно Положение Дел.

Перекинул через плечо успокоительно плотный, весомый, туго набитый покупками тряпичный рюкзак. Сказал:

– Я до сих пор не понимаю, как я туда, никуда, никогда попал. Выпил волшебное зелье… ну что ты на меня зверем смотришь? Дело было очень давно. Я был молодой, неопытный и не то чтобы храбрый, скорей, легкомысленный. Не верил, что в ТХ-19 возможно по-настоящему опасное колдовство. Я эту цивилизацию недостаточно уважал. Хотя, знаешь, из рук той мексиканской старухи я бы наверное и сейчас взял что угодно. Если существует персонификация рока, она должна выглядеть именно так. Да, и она же пообещала, что я окажусь на своем единственном, предназначенном только мне месте; я тогда еще подумал, что если вдруг зелье сработает, я просто попаду в Лейн. Короче, я сделал страшную глупость, хотя, скорее, та глупость сама меня сделала. Захотела и произошла. Я выпил волшебное зелье и пропал – с точки зрения тех, кто ждал меня в Лейне. А со своей точки зрения просто открыл глаза. И сразу понял, что сижу, прислонившись спиной к ярко-синему цвету. Вот настолько синяя была там стена!

– Ну наконец хоть что-то понятно, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Ты сделал глупость, но это нормально, их все время от времени делают. И так называемая «персонификация рока» – объективно существующее явление, история сохранила свидетельства тех, за кем лично приходила судьба. А ощущать телом цвет – это просто особенность восприятия. Довольно редкая, но встречается иногда.

– Пока я жил дома, ничего подобного не было. И в ТХ-19, и в других потусторонних реальностях, я же, пока учился, много где побывал. А там – да. Я вообще там здорово изменился. Как будто умер и родился другим человеком. А что сразу взрослым, так чего только не бывает. Не удивлюсь, если существуют миры, где устроено как-нибудь так.

– Да существуют, конечно, – подтвердил Ший Корай Аранах. – Те же Веселые Духи в Тёнси рождаются сразу взрослыми. Детством у них считается предшествовавшая рождению жизнь.

– Ого. Я не знал.

– Теперь знаешь. Но ты-то не Веселый Дух. И не умер.

– Естественно, нет. Просто пытаюсь описать, до какой степени там все стало иначе. Больше всего похоже на сон, как в детстве, когда начитаешься сказок и снишься себе волшебником. А наутро все забываешь. Но забвение не отменяет случившееся во сне волшебство. Вот и мне приснилось, как я был художником в невозможной реальности, которой нет. Потрясающий опыт. Такое счастье, что я наконец это вспомнил! Драгоценные, ни на что не похожие четырнадцать лет.

– Три года, – напомнил Ший Корай Аранах.

– Что в Лейне прошло три года, я знаю. Но для меня-то примерно четырнадцать. Что прожил, все мое.

Лег прямо на покрывало, потому что не было сил – не расстилать постель, это как раз нетрудно, а по-настоящему укладываться в кровать, укрываться, взбивать подушку, по-настоящему засыпать. Анн Хари пока ощущал себя недостаточно настоящим для этого. Одетым бухнуться на покрывало, как будто мы только играем в ночь, в кровать и в спящего человека – это куда ни шло.

Сказал:

– Я пока помню только фрагменты, отдельные эпизоды. Но это, знаешь, пожалуй, и к лучшему. Куда мне сразу столько всего.

Друг укутал его тонким пледом. Сказал:

– Отдельные эпизоды – это гораздо больше, чем ничего.

– Да. Когда я оказался в этом несбывшемся Вильнюсе, там еще жили люди. Не так много, как обычно бывает в столичном городе, но и не настолько мало, чтобы со всеми перезнакомиться или хотя бы знать всех в лицо. Кофейни и бары еще работали. И продуктовые лавки. Да много чего. Деньги везде брали охотно, но это было необязательно. Нет – и не надо, не парься, а хочешь, возьми у меня из кассы и заплати нормально, если тебе нравится играть в магазин. Я, кстати, не знаю, откуда брались товары. Они просто были. Все, что могло понадобиться. Такая беззаботная жизнь!

– Судя по сохранившимся фрагментам древнейших хроник, у нас в Сообществе Девяноста Иллюзий когда-то тоже было примерно так, – заметил Ший Кора Аранах. – Я так понимаю, пока ты совсем иллюзия, достаточно просто сформулировать пожелание, чтобы все необходимое возникло само. А по мере возрастания материальности приходится прикладывать все больше усилий для создания разнообразных благ. Мы, кстати, очень вовремя остановились в процессе овеществления. Идеальный баланс! По ветру уже точно никогда не развеемся, а работать еще не особенно тяжело.

– Да, – улыбнулся Анн Хари. – Когда начинается практика в потусторонних реальностях, всех студентов шокирует, что элементарные действия становятся почти неподъемными. Почистить ботинки, отмыть сковородку, не говорю уже обо всем остальном. И книги сразу начинаешь воспринимать совершенно иначе. Понимаешь, что на самом деле стоит за фразами: «пошел на завод» или «работали на полях». Откуда берется бедность, как становится возможен массовый голод и почему герои так устают. Что это не больная фантазия авторов, а просто обычное положение дел. И делаешь себе на будущее пометку: выбирать книги про чувства и приключения, про идеи и отношения, про магию и волшебство. Главное, не про работу! Производственные романы у нас не поймут.

– Вот поэтому я никогда особо не любил литературу, созданную цивилизациями типа ТХ, – признался Ший Корай Аранах. – И ММ, кстати, не лучше. И ЫШ. Не то беда, что у них все трудно. А в том, что трудно не в каких надо местах!

– Ничего себе «никогда не любил»! – удивился Анн Хари. – О чем тебя ни спроси, ты все знаешь. Еще и новинки мне пересказываешь. Считается, что Ловцы самые эрудированные, но ты же раз в двести больше, чем я, прочитал.

– Так просто живу дольше. И это моя работа. Не вся, но ее важная часть. Я когда-то практику дарования высокого смысла начал именно с книг. И постоянно к ним возвращаюсь. Убедился за эти годы, что книгам мое внимание нужнее всего. Жизнь и без меня неплохо справляется, сама себя наполняет смыслом, хотя я, конечно, не против ей помогать. Но книги – особое дело. Черт знает где, черт знает кем написаны! С разными целями, причем далеко не всегда благородными. А читателям их предстоит прожить, измениться под их влиянием, видеть порожденные ими сны. Естественно, я стараюсь не упустить ни одной новинки из тяжелых реальностей! Не прочитать, так хотя бы в руках подержать. Но я любопытный. И быстрый. Обычно беру книгу в руки – хлоп! – и сам не заметил, как ее прочитал… Однако ловко ты свернул разговор на книги! Рассказывай дальше давай.

– Трудно рассказывать. Я плохо помню последовательность событий. И не знаю, что важно, а что ерунда. Причем дело не во мне, а в реальности, которой все-таки нет. Это как сон пересказывать. Или не «как», а действительно сон. Выпил зелье, очнулся никогда и нигде, оказался художником; слушай, я только сейчас сообразил: надо было попросить Шала Хана сфотографировать ту картину. Но ладно, сам успею еще. Вот тогда ты совсем охренеешь!

– А то я пока охренел недостаточно, – усмехнулся Ший Корай Аранах.

– Я еще никогда не был гением. Имею право хотеть похвастаться. Хотя дело, конечно, не в этом. Просто ты самый близкий мне человек. Давно меня знаешь. И видишь насквозь. Поэтому сразу поймешь, насколько оно невозможно – чтобы я вот так рисовал. Чтобы я смотрел на людей, а видел их тайные тени… Кстати, у тебя тень оранжевая. И большая, наверное, больше, чем дом. Очень плотная, теплая и тяжелая. А у Бусины – белая, маленькая, зато яркая, как огонек. И такая подвижная! Бусина спит, а ее тень скачет по всем углам. Но это, насколько я помню, нормальное свойство котов… Слушай, ну надо же! Получается, я теперь дома, в Лейне тоже умею видеть, как видел тогда, никогда. Только надо сосредоточиться. Или наоборот, почти засыпать?

– Скорее второе. Разные интересные вещи нам открываются на границе яви и сна.

– Глупый вопрос, – сказал, закрывая глаза Анн Хари. – Но у тебя такое спросить, наверное, можно. Как ты думаешь, это я сегодня вернулся? Твой старый знакомый я?

– Совершено точно ты, – серьезно ответил Ший Корай Аранах. – Был бы не ты, я бы заметил. Не беспокойся. Спи давай.

Проснулся от яркого, по-летнему горячего солнца, пробившегося сквозь цветную бумагу, которой сам же недавно заклеил окно. Хотя, скорее, не от солнца, а потому что выспался. Солнце-то было в зените, значит, светило уже давно. Поднялся с кровати, вышел на крыльцо, огляделся в поисках друга и кошки. Куда подевались все?

– Мы здесь! – крикнул Ший Корай Аранах.

Он лежал, как на пляже, постелив на траву тонкий плед. Читал какую-то книжку, одной ногой болтал в воздухе, на второй устроилась довольная Бусина. В саду было тепло, как летом. Вообще красота.

– Лето, что ли, опять наступило? – спросил Анн Хари.

– Ага. Я сперва думал, что тепло только в Козни, лично тебе в подарок, но сходил за газетой и узнал, что в центре совсем жара. Если что, на плите почти полный кофейник, тащи его сюда.

Принес кофейник и чашки, сел рядом, сказал:

– Охренеть вообще, а.

– Ты о погоде? – невинно осведомился Ший Корай Аранах.

– Естественно, о погоде. Обо всем остальном не готов вот так сразу с утра.

– Ты как вообще? – спросил его друг.

– Я отлично. В центр за кошачьей едой точно можно меня посылать. А в ТХ-19 лучше не надо. Но я и сам пока туда не пойду. Просто не справлюсь технически. Стоит только подумать о Переходе, снова кружится голова.

– Ничего, – утешил его Ший Корай Аранах, – так бывает, когда за короткое время расходуешь много сил. Через несколько дней все станет нормально; да ты сам это знаешь, много раз проходил.

– Что сила вернется, не сомневаюсь, – улыбнулся Анн Хари. – А нормально уже ничего никогда не станет. Но я этому только рад.

* * *

• Что мы знаем о Лейне?

Что там поздняя осень внезапно сменилась жарким солнечным летом; так бывает, когда вместо холодного горного ветра вдруг начинает дуть теплый морской. Это случается не то чтобы каждый год, но достаточно часто, поэтому не считается чем-то из ряда вон выходящим. Второе лето, уверены жители Лейна, это просто нормально. Безобразие, когда лето всего одно!

Но обычно второе лето за несколько дней до его наступления предсказывают синоптики, так что горожане могут заранее планировать, как его провести, договориться и взять выходные, предупредить начальство, клиентов и прочих заинтересованных лиц. А на этот раз прогнозы сулили долгую, на две-три недели, снежную зиму, лето началось неожиданно, сбило всех с толку, застало врасплох.

• Что мы знаем о Лейне?

Что сегодня с утра там почти никто не работает, все устремились на пляжи и в парки, гулять. Потому что с этим дополнительным летом никогда не знаешь, надолго ли. В прежние годы часто бывало, что оно наступало всего на день или два. Так что в Лейне закрыли до вечера лавки с кофейнями, отпустили с занятий школьников и студентов, мэрия в полном составе сбежала на пляж, городская радиостанция крутит нон-стоп танцевальную музыку, передачи и новости могут пока подождать. Впрочем, трамваи курсируют по маршрутам, поезда отбывают точно по расписанию, из двадцати восьми предприятий выходной объявили только двенадцать (на остальных слишком сложно и дорого прерывать производственный процесс), в порту идут ремонтные и погрузочные работы, в больнице (она на весь город одна, больше просто не надо) дежурят медики на случай внезапных травм. То есть жители Лейна потеряли на радостях голову, но здравый смысл никто не терял.

• Что мы знаем о Лейне?

Что на Центральном пляже, который начинается от Приморского сада, сидят в шезлонгах туристы из Мэй-Арована. На радостях – отправились в Лейн поздней осенью, а приехали летом, как же нам повезло! – разливают по каменным дорожным стаканам свое знаменитое голубое вино, которое специально привезли для здешнего моря, и сейчас они с морем разделят его.

• Что мы знаем о Лейне?

Что студенты седьмого курса литературного факультета Гуманитарного Университета (то есть будущие Ловцы) дружным хором умоляют руководителя практики Аку Яши не сегодня, а, например, послезавтра в Хатчи пойти. «В Хатчи, – говорят они, – вечная холодрыга, тьма и затяжные дожди, а книги – что книги, лежат себе в магазинах, куда они денутся. Все цивилизации типа ММ в принципе медленные, там даже за год мало что меняется, не то что за день».

Ака Яши (сердце не камень, да ей и самой сейчас охота пойти с друзьями на пляж), выслушав их, отвечает: «Понимание общих особенностей цивилизаций типа ММ у вас в целом верное. Есть некоторые нюансы, но их мы будем обсуждать после практики. Гуляйте, счастливчики, встречаемся послезавтра в полдень, без полного грима и теплой одежды даже не вздумайте приходить».

• Что мы знаем о Лейне?

Что на пляже, который уже много лет арендует издательский дом Сэњ∆э, его глава Тэко Машши сидит в шезлонге с мокрыми после купания волосами, закутавшись в сарафан, и читает книгу Дилани Аны (в смысле, ту, которую она принесла). Что само по себе событие почти невозможное, книг из ТХ-19 он со студенческих лет не читал. Просто они не в его вкусе, так получилось; это совершенно не мешает работе, директор издательского дома не обязан любить и читать все подряд. Он бы и эту не стал читать, но Дилани Ана так волновалась, готовя книгу к изданию, и так ликовала, получив сигнальный экземпляр, что разбудила в нем любопытство. Что там такое должно быть в книге, чтобы руководитель отдела переводов ТХ-19 с четырнадцатилетним стажем над нею тряслась, как новичок над своим самым первым проектом? Впрочем, Дилани Ана и в самом начале относилась к работе спокойно, не давала воли эмоциям. И вдруг ка-а-ак дала!

– Надо же, – задумчиво говорит Тэко Машши Тарни Шакрая, старому другу, бессменному руководителю отдела переводов сектора РЬ. – То ли я сам так разительно изменился под влиянием духов Улимхайских степей, то ли литература ТХ-19, то ли вся Вселенная сразу. Но мне нравится эта книга. Без скидок, по-настоящему. Интересно, что будет дальше. И герои вызывают сочувствие. Я волнуюсь за них, как за близких друзей. Не представляешь, каких мне стоит усилий, чтобы, как в детстве, не подглядеть в конец!

– Жалко, Дилани Ана тебя не слышит, – улыбается Тарни Шакрая. – Вот бы она удивилась!

– Ничего, – отвечает ему Тэко Машши. – Я специально для нее повторю.

• Что мы знаем о Лейне?

Что два старых друга едут в Белом трамвае до конечной «Приморский Сад», они не великие любители валяться на пляже, но второе лето есть второе лето, оно подарок, выдали, надо брать. И один говорит: «Знаешь, что интересно? Я всегда о тебе беспокоился, хотя особого повода не было. А теперь, когда повод есть, перестал». А второй отвечает: «Просто теперь пришла моя очередь беспокоиться. Всю дорогу думаю, как там Бусина. Это же не страшно, что она осталась дома одна?»

• Что мы знаем о Лейне?

Что в маленьком саду на окраине Козни сладко дремлет, пригревшись на летнем солнце, пестрая кошка. Которой теоретически нет.

Вильнюс, май 2021 года

– …Остудить до температуры сорок – сорок пять градусов, – громко читает Артур, – погрузить в нее замерзшие кисти рук; при наличии достаточного количества каши возможна также аналогичная согревающая ванна для ног. Пятый способ: угостить домового, чтобы в доме не случилось беды. Шестой способ: измазать кашей лицо в свободном стиле и сделать забавные селфи для размещения в социальных сетях. Седьмой способ: закрыв глаза, лить жидкую кашу тонкой струйкой на блюдо, форма разводов и пятен откроет вам ближайшее будущее или даст ответ на волнующий вас вопрос; в трактовке можно опираться как на интуицию, так и на традиционное для тассеомантических[24] практик значение символов…

– Гадание на манной каше! Ну все, допрыгались – смеется Дана. – Истинно вам говорю, Земля налетела на небесную ось!

– Тассеомантическая практика, – зачарованно повторяет Наира. – Красиво звучит! Тассеомантическая практика с манной кашей. Слушайте, я хочу!

– Так у нас манки нет, – хором говорят Дана с Артуром. И уже по отдельности, вразнобой:

– Но магазины еще открыты.

– Все-таки «Крепость» не столовка, а бар! В барах, – продолжает, изображая возмущение, Дана, – манную кашу не варят! Здесь усталые взрослые люди мрачно горькую пьют.

– Да, убиться как мрачно, – соглашается с ней Наира. – С каждым днем все мрачней и мрачней!

– У меня дома есть манка, – вдруг говорит старуха Мальвина. – И молоко я с утра купила. Кексов не испекла, так хоть кашку сварю.

Сказать старухе Мальвине, что про кашу все просто шутили, на самом деле она не нужна, никто не решается. Во-первых, у нее репутация грозы квартала и окрестных дворов. Орет на соседей, скандалит с коммунальными службами, а прохожим, которые почему-то ей не понравились, обещает, что сейчас проклянет. Это только в «Крепости» она тихий ангел, сидит рядом с Даной на стуле и, культурно оттопырив мизинчик, маленькими глотками пьет из розовой кружки в форме черепа ромашковый чай. Но (теоретически) может в любой момент вернуться в свое естественное состояние, ей только повод дай. Поэтому завсегдатаи «Крепости» стараются обращаться со старухой Мальвиной бережно, они высоко ценят установившиеся добрые отношения и считают, что кротость буйной соседки создает их сборищам в баре дополнительный мистический ореол.

А во-вторых, старуха Мальвина уже неделю обещает испечь в подарок очередную партию своих фирменных черных кексов, но то забывает, то у нее духовка не разжигается, то заканчивается мука. Дана этому втайне рада, потому что кексы у соседки обычно выходят, будем честны, не очень, как их выпученными глазами из изюма и крема ни украшай. Но для старухи Мальвины нерожденные кексы – личная драма: пообещала, не сделала, как же так.

Поэтому Дана (сердце не камень), картинно всплеснув руками, говорит:

– Спасибо, вот это будет подарок! На какой попало каше я бы гадать не стала, но твоим рукам доверяю. Давай!

Старуха Мальвина, просияв, одним глотком допивает остывший чай, обещает:

– Я быстро! Сварю пожиже, чтобы веселее лилась, – и убегает, роняя тряпичные маки, которые украшают ее прическу и шаль.

– «Веселее»! – потрясенно повторяет Наира. – Страшно подумать, что за будущее нам теперь грозит.

– Наоборот, у нас появилась надежда, – смеется айтишник Степан.

Степан – поклонник старухи Мальвины, она напоминает ему покойную бабку, точнее, бабкину тетку Галю, та была такая же сердечная и крикливая. И тоже вплетала в волосы искусственные цветы.

– Опасная оказалась книжка, – заключает Артур. – Побуждает к активным действиям. А это я еще до «четырнадцати способов начать новую жизнь без отчаяния и регистрации» не дошел!

* * *

– Что за опасная книжка? Мне надо! – воскликнул Тим.

Он стоял на пороге, из-под его руки выглядывала Надя, фоном (чрезвычайно эффектным) для них служил Самуил в умопомрачительном кардигане, легком, как облако, сверкающем, как звездная пыль.

– Еще бы! Такую всем надо, – согласился Артур и демонстративно взмахнул даже не самиздатовской, а явно самодельной книжкой, на картонной обложке которой красовался наряженный в полосатые трусы мухомор. – Но подозреваю, она единственная на свете. Шикарный арт-бук! Называется «Книга нужных и полезных советов». Не представляю, какими путями это сокровище попало в ящик для книгообмена на Руднинку, но я его там нашел. Автор неизвестен, тут вместо подписи «Я» кириллицей. Многих художников в городе знаю, но таких знакомых у меня точно нет. Из чего, кстати, следует, что крутых чуваков в мире гораздо больше, чем кажется. И это не только мы и наши друзья-приятели. Мы не одни!

Пока он говорил, Тим алчно разглядывал книгу. Наконец, молитвенно сложив руки, спросил:

– Можно я ее полистаю?

Отказать ему в этот момент не смог бы даже властелин мирового зла, дополнительно обозленный, к примеру, счетами за электричество и резким перепадом атмосферного давления, от которого начинает ныть голова. А уж тем более добродушный Артур, чья голова отродясь не болела – ни в этой жизни, ни в прошлой. И электричества он в апреле всего на восемь евро нажег.

– Я остановился на разделе «Десять альтернативных способов применения манной каши», – сказал Артур, отдав книгу Тиму. – Конкретно на седьмом, предлагающем вылить кашу на блюдо и гадать на ее разводах, как на кофейной гуще. Лично мне больше всего понравился совет создавать из каши саморастекающиеся скульптуры, напоминающие о мимолетности бытия, а еще – шантажировать окружающих угрозой однажды ее сварить. Но всем остальным – гадание. И оно нам вскорости предстоит.

– Мощное должно получиться пророчество, – одобрил Тим. Открыл книгу, присвистнул: – Надо же, текст от руки написан! И куча картинок. Нет слов.

– А Нахренспляжика выходной? – печально спросила Надя.

– Выходной, – подтвердила Дана. – И он, и Артемий. Мы со зверями договорились, что они работают через день.

– Ну, значит, я тоже остаюсь тут до завтра, – сказала Надя Самуилу. И объяснила Дане: – У меня в другом городе куча работы, хотела туда отправиться сегодня же вечером. Но кто ни разу не забивал на работу ради свидания, вообще непонятно зачем живет.

– Тем более вы же с Юрате так и не повидались, – вспомнила Дана. – Что-то она совсем загуляла. Надо ей позвонить.

– С Юрате мы уже встретились, – сообщило облако звездной пыли, в смысле, сказал Самуил. – Она просила передать вам всем извинения, у нее очень много дел, которые нельзя отменить. Да и не хочется! Но завтра она зайдет обязательно. А сегодня купила для вас колбасу.

– Какую колбасу? – изумилась Дана.

– Сырокопченую.

– Но зачем?! Почему колбасу?

– Из того, что попалось нам на глаза в супермаркете, колбаса больше всего похожа на магический жезл. Еще, конечно, батоны. Но Юрате считает, что копченое мясо больше подходит для охранительной магии, чем свежий хлеб.

– Час от часу не легче, – вздохнула Дана. – Кто из вас спятил, ты или она?

– Я простой исполнитель. Выполняю ее поручение, – скромно сказал Самуил.

– А. Ну ладно. Раз она, пусть считается, что никто.

– Юрате спохватилась, что давно не заходила в «Крепость», – объяснил Самуил. – А ведь обещала вас защищать от соглядатаев и доносчиков. Поэтому выдала мне колбасу и инструкции, где и как ею надо для защиты махать.

– А надо махать колбасой? Почему она нам не сказала? Я бы, наверное, смог, – оживился Артур, который вместе с Тимом разглядывал книгу и до сих пор, казалось, не видел и не слышал вообще ничего.

– Потому что это было внезапное озарение, – серьезно объяснил Самуил. – Вообще-то Юрате уверена, что у вас и так все в порядке. Но дополнительная охранная магия ни при каких обстоятельствах не повредит.

С этими словами он отправился в дальний угол, вежливо подвинул ювелира Борджиа, сидевшего там с Кровавой Мэри и «Историей бриттов»[25] в руках, и крест-накрест взмахнул длинной палкой сырокопченой салями. Прошелся по всем углам, потом открыл дверь, встал на пороге, потрясая колбасой, как двуручным мечом, и вид у него при этом был скорее величественный, чем смешной.

– Тебе бы, – наконец сказала Дана, выражая общее впечатление, – сниматься в кино! И кофта у тебя чумовая. Где вообще такие тряпки берут?

– Тебе нравится? – обрадовался Самуил. – Родная душа! Я бы тебе этот кардиган подарил. Но тебя целиком в один рукав можно засунуть, перешивать замучаешься… Так, погоди. У тебя есть, чем измерить длину плеча и руки?

– У меня есть рулетка.

– Отлично. Измерь и запиши.

– Зачем? – восхищенно спросила Дана, заранее зная ответ.

– У меня глазомер не очень. Цифры надежней. Найду такой на твой рост, принесу.

– Ты серьезно?

– Естественно. Кто же шутит такими вещами? Для полного совершенства «Крепости» не хватает только тебя в моем кардигане. Но это легко исправить. Я помогу.

– Как занимать руководящую должность из положения «под котом»! – потрясая книгой, воскликнул Тим.

– Чего? – переспросили нестройным хором все, кроме Артура, который уже успел прочитать это раньше, и Даны – она была занята, измеряла плечо.

Тим медленно, четко, практически по слогам повторил:

– Как. Занимать. Руководящую. Должность. Из. Положения. Под. Котом. Надя, тебе это надо! Ты только послушай: «Делегируйте свои обязанности подчиненным, чтобы не беспокоить кота излишними телодвижениями». «Отдавайте распоряжения тихим ласковым голосом, чтобы не нервировать кота». «Если кот недоволен вашей чрезмерной активностью, не следует сразу отказываться от руководящей должности, принесите коту извинения и спокойно продолжайте руководить». «Не допускайте чрезмерного сближения кота с вашими подчиненными, в противном случае кот может нарушить субординацию и улечься на одного из них». И так далее, в том же духе. Разумные советы, но следовать им нелегко!

– Это даже не мне, – улыбнулась Надя. – А Хатану. Его мой кот как раз окончательно поработил.

– Точно! – просиял Тим. – Надо сфотографировать все развороты, сделать копию и ему подарить. Тем более я же все равно собирался. Не для дела, просто для счастья. Можно же? – спросил он Артура.

– Прямо заморочишься сделать точную копию? – удивился тот.

– Не вручную, конечно. Но будет похоже. Фактуру и цвет сохраним. Я по работе знаю очень хорошую типографию, – похвастался Тим.

– Круто! – обрадовался Артур. – А то даже обидно: такая шикарная штука, а читателей – раз, два и обчелся.

– Зато, – заметила Дана, – эти читатели не кто попало, а мы.

– А вот и кашка поспела!

На пороге стояла старуха Мальвина с эмалированной кастрюлей в руках. По случаю эзотерического мероприятия она переоделась в черное платье, а на плечи набросила кружевную черную шаль. Вместо маков в седых волосах блестели заколки – веселые разноцветные черепа.

– Извини, что так долго, Дануте, – сказала она. – Первая каша получилась слишком густая. Вторая у меня подгорела. Но эта – как надо. Можно гадать.

Сняв крышку с кастрюли, увидели там полужидкое месиво темно-серого цвета. Все потрясенно вздохнули. Что это вообще?

– Прекрасная каша, – одобрила Дана. – Но я почему-то была до сих пор уверена, что манка белая. Нет?

– Так я краситель добавила, – объяснила гордая собой повариха. – Черный, который покупаю для кексов. На банке написано, он съедобный, чтобы красить еду. Для гадания лучше, чтобы все было черное. Черный – цвет колдовства!

– А правда же, – шепотом спросила Дану Наира, – мы не обязаны есть эту кашу? Только гадать?

Дана прыснула, прикрыв рот рукой, виновато покосилась на старуху Мальвину. Сказала ей:

– Спасибо! Конечно, черная лучше. Я почему-то заранее не подумала. Хорошо, что ты догадалась сама!

* * *

Дана решительно берет поварешку, потому что – ну, надо. Каша готова, соседка старалась, варила, пришла нарядная, завсегдатаи «Крепости» предвкушают новое развлечение, некуда отступать. На самом деле Дане гадать совершенно не хочется. Даже смеху ради, на манной каше, серой от пищевого красителя, лучше бы сейчас не гадать. Дана не верит, что будущее ей хоть немного понравится. Откуда бы ему, такому хорошему, взяться? С чего? «Только заранее расстраиваться, – думает Дана. – Ну его к лешему, это будущее, не хочу знать о нем ничего».

Но теперь-то придется – ради старухи Мальвины, которая затаила дыхание, предвкушая настоящий колдовской ритуал. Некоторые злодейства нельзя совершать ни при каких обстоятельствах. Например, разбивать сердце детям и старикам.

Дана поднимает руку с поварешкой к расписанному причудливыми рыбами темно-синему потолку, беззвучно шепчет: «Будь к нам добра, судьба». С этой формулы следует начинать любое гадание, если уж приспичило погадать. Дана ничего подобного не планировала, не вспоминала правильные слова, еще три секунды назад она вообще понятия не имела, что надо сказать какую-то специальную фразу. Но сказала, потому что так правильно и хорошо. С Даной так часто бывает: она откуда-то знает, как надо. Вот просто знает, и все.

Дана черпает кашу и льет ее на большое, чтобы все вокруг не заляпать, блюдо, по-честному зажмурив глаза. У нее нет никаких специальных вопросов, она вообще не хочет ничего знать про будущее, но один-то вопрос, никуда от него не денешься, у нее есть всегда. Поэтому рука чуть-чуть дрожит от волнения. «От волнения! В процессе гадания на манной каше! Боже, какая я дура, – почти восхищенно думает Дана. – Какая же дура я».

Дана открывает глаза, смотрит на блюдо, почти ничего не видит, потому что ужасно волнуется, и вообще здесь слишком темно. Говорит преувеличенно бодрым голосом:

– Ну что? Какие будут идеи? В таком гадании главное – правильно расшифровать.

– Да здесь вообще думать не о чем, – отвечает Наира. – Без вариантов. Сама посмотри.

– У тебя получился знак бесконечность. Просто, мать ее, бесконечность! – восхищенно орет Степан.

– А не восьмерка? – сомневается Дана.

– Ну нет! Гадание есть гадание. В нем точность важна. Восьмерка стояла бы вертикально – с твоей точки зрения. А бесконечность горизонтальная. Понятно же все.

– И перед бесконечностью, видишь, еще загогулинка, – добавляет Наира. – Похожа на плюс.

– По крайней мере, это явно не минус, – кивает Дана. – Ну и слава богу, что так.

– Ты что, загадала, сколько лет простоит наша «Крепость»? – шепотом спрашивает Артур.

– Да нет, конечно, – смеется счастливая Дана. – Я загадала предел функции от икс, стремящейся к бесконечности. А то, понимаешь, стыдно, школьную алгебру начала забывать!

«Поразительно, – думает Надя, – как у нее получилось выразить больше, чем просто правду, соврав какую-то ерунду. Все-таки небывалые возможности для высказывания дают здешние лживые языки».

Вильнюс, май 2021 года

К полуночи гадальная каша иссякла, и Дана сказала:

– Все, давайте изгоняйтесь из рая. Устала, как будто мешки таскала. В раю технический перерыв!

Расходиться, понятно, никому не хотелось. Но когда хозяйка говорит, что устала, не возразишь. Набили жестянку купюрами (Ловцы из Лейна в этом смысле лучшие в мире гости, для них наши евро почти как фантики от конфет), разлили по картонным стаканам остатки глинтвейна (за порогом он пригодился, майская ночь была пронзительно холодна), дошли до Лукишской площади, уселись там на скамейку и принялись обсуждать пророчества манной каши, сразившие всех наповал. Особенно после того, как Симон опознал в темно-серых разводах и пятнах намек на фрагмент какого-то кода, заорал: «Так вот где ошибка!» – и побежал домой исправлять.

Когда допили глинтвейн, Надя (которую каша выдала с потрохами, начертив на блюде фирменную эмблему Сэњ∆э, впрочем, никому кроме Самуила и Тима все равно не известную, а они про Надино место работы знают и так) сказала Наире (у которой каша растеклась по тарелке огромным нелепым сердцем, обещая любовь, судя по размерам рисунка, до гроба, хорошо хоть не нарисовался сам гроб):

– Отто попросил меня позвать тебя в гости.

– Он попросил тебя позвать меня к нему гости? – Наира не то чтобы удивилась, но честно попыталась это изобразить.

– Нет, к нам, – улыбнулась Надя. – К себе приглашать он стесняется. А мы, по удачному совпадению, в соседней квартире живем. По его режиссерскому замыслу, у нас дома сейчас шаром покати; ну это, кстати, чистая правда, так и не выбрались в магазин. Зато у Отто холодильник забит до отказа, и он позовет нас ужинать, как добрый сосед. И тебя за компанию. Не оставлять же тебя у нас дома голодной сидеть! Такая головокружительная интрига, чтобы ты переступила порог его дома. Это задумано как сюрприз, чудесное стечение обстоятельств, но я не умею хранить секреты, прости!

– С ума сойти, – вздохнула Наира. – В голове не укладывается. Почему все так сложно? Отто же совершенно нормальный. Я имею в виду, с остальными он не особо стеснительный. Он вообще в анамнезе немецкий актер! Это даже звучит неприлично, сразу в голову лезет черт знает что. А меня в гости позвать не решается. И сам сколько раз меня провожал, ни разу ко мне не зашел. Даже не попытался. Я-то была не против. И, по идее, это было вполне разборчиво написано у меня на лице.

– Обычное дело, – сказала Надя. – Когда доходит до наших сверхценностей, мы все ужасные дураки. А у Отто еще с языком проблема. С таким словарным запасом ничего по-настоящему важного толком не объяснишь. А если попробуешь, будешь потом гадать, правильно ли тебя поняли. И не факт, что сам как надо поймешь ответ. Но Отто придумал выход. Если, конечно, ты согласишься. Он хочет сказать тебе разные важные вещи и попросил меня переводить.

– Свидание с синхронным переводчиком! – рассмеялась Наира. – Настоящие международные переговоры! Но вообще это он молодец.

По дороге домой Тим сказал Самуилу:

– Я все думаю про это гадание. И не могу понять…

– Так все ясно, по-моему, – перебил его Самуил. – Это же только с точки зрения местных у тебя получилась непонятная закорючка, а мы-то знаем, что так выглядит наша «десятка» скорописью, как обычно ставят в зачетках, один в один. Понятия не имею, о чем ты хотел узнать, но ответ однозначный. То ли ты сделал все на «отлично», то ли внешние обстоятельства на «отлично» складываются для тебя.

– О чем я хотел узнать, ты мог бы и сам догадаться. У меня восемь книг раскидано по шести издательствам. На разных стадиях подготовки. Причем Аня Менгель, которой я отдал две самые грандиозные книги, до сих пор бьется с первой и даже не начинала второй перевод. Естественно, у меня сейчас все мысли об этом. Так что спасибо каше, она меня успокоила. Но я не о том. Не о своей «десятке», а о гадании в целом. Смотри: книга, откуда позаимствовали идею гадания на манной каше, несерьезная. Она смешная, нарочито нелепая, это, насколько я помню, называется «абсурдизм». Уж точно не настоящая книга по магии, не руководство по эзотерическим ритуалам, я их здесь в свое время гору перечитал, просто из любопытства; так-то понятно, что подобную литературу нет смысла тащить издателям.

– Совершенно с тобой согласен. По всем пунктам, – кивнул Самуил.

– Ну вот. Книга абсурдная, гадание – просто шутка. Мне показалось, никто, кроме пани Мальвины, не собирался всерьез гадать. Просто придумали новое развлечение. Я же правильно понял?

– Ну да.

– А гадание получилось точное! Натуральное волшебство. Вон Симон вообще разглядел в потеках какой-то неправильный код. Это покруче, чем моя «десятка» и Данина «бесконечность». И даже чем эмблема Сэњ∆э.

– Да уж пожалуй.

– И как оно так получается? – почти сердито спросил Тим. – Чтобы из абсурдной шутки, нелепого развлечения родилась настоящая магия? Такого не может быть!

Самуил улыбнулся:

– Ну так раз есть, значит, может. Давай будем верить фактам. Похоже, в этой реальности все самое важное рождается из почти ничего.

* * *

Только расселись, только Тим приготовился хвастаться купленным по наущению Даны австрийским вином, как в дверь позвонили. Надя улыбнулась Наире – видишь, все как предсказано! – и пошла открывать.

В глазах стоявшего на пороге Трупа был немой вопрос: «Ну что, получилось?»

Надя кивнула. А вслух сказала:

– Даже не выпил для храбрости? Это ты зря.

Он помотал головой:

– Не зря! Я для храбрости весь вечер гулял по городу, фотографировал все подряд. Под конец так увлекся, что чудом не опоздал. Когда я художник, я храбрый. А когда просто человек по имени Отто – ну, так.

– Да ты во всех ипостасях прекрасный, – вздохнула Надя. – Главное, прочитала бы в книжке, решила бы, таких людей не бывает, неубедительно выписан персонаж. Автор то ли бессовестно врет, то ли просто жизни не знает. А на самом деле еще как знает! Тот автор, который на небесах.

Увидев Наиру, Труп так искренне удивился, что та даже начала сомневаться, чья на самом деле была идея позвать ее в гости. Но вовремя вспомнила, что он профессиональный актер.

– Привет, это шайзтье, – сказал ей Труп на своем невозможном ломаном-переломаном русском. – Как меня привезло!

– Ты имеешь в виду, тебе повезло? – догадалась Наира.

– Точно, – кивнул он. И зачем-то повторил на литовском, которого Наира не знала: – Tikrai[26].

Потом Труп произнес большую речь по-немецки для всех остальных; Надя шепотом переводила Наире: «Говорит, у него есть копченая куриная грудка, лаваш, помидоры. И пирожки с лососем и творогом из новой пекарни, он ее где-то в центре случайно нашел. Еще спрашивает, что сегодня вечером было в „Крепости“, сокрушается, что все продолбал, и предлагает пойти к нему, это проще, чем таскать туда-обратно тарелки. И обещает, что мы прекрасно поместимся за столом. Короче, ничего интересного, кроме собственно пирожков, я такие не пробовала, не представляю, как это – чтобы с рыбой и одновременно с творогом».

– Я тоже не пробовала, – сказала Наира. – Но звучит хорошо.

Наира была совершенно уверена, что в квартире Трупа царит умеренно богемный бардак. Она привыкла угадывать: глядя на человека, ей было легко представить, как он живет. Но с Трупом она промахнулась, обстановка у него оказалась почти аскетичная – стол, диван, стеллажи, аккуратно заставленные одинаковыми коробками, встроенный шкаф. На единственной свободной от полок стене висела картина – разноцветные прозрачные тени, от которых, казалось, дует теплый июльский ветер, и пахнет так, словно скоро грянет ночная гроза.

– Это как вообще? – потрясенно спросила Наира. – Это ты, что ли, нарисовал?

Труп растерянно на нее уставился, стараясь вспомнить знакомые, но сейчас ускользающие слова. Наконец отрицательно помотал головой:

– Я не умею. Я фотограф, не рисователь. Эту картину я нашел.

– Нашел?!

– Нашел на улице! – гордо подтвердил Труп.

А Тим добавил:

– Ночью, зимой, в сугробе. Я свидетель. Был дома, когда Отто ее притащил.

Труп сказал что-то Наде, та рассмеялась и перевела:

– Он говорит, с этой картиной что плохо: кто ее видит, сразу обо всем забывает. Даже я про кота.

– А есть кот? – обрадовалась Наира.

– Есть кот! – подтвердил Труп, страшно довольный тем, что сразу понял вопрос.

– Он спрятался, – добавила Надя. – Бывший приютский, новых людей всегда поначалу боится. Но любопытство сильнее страха, так что еще прибежит…

– Пирожки! – перебил ее Труп. – Холодают! Я их нарочно согрел в приборе, забыл его имя.

– В электродуховке, – подсказал ему Тим.

* * *

Остыть пирожки не успели и оказались столь хороши, что Наира, не особо любившая выпечку, к собственному изумлению, один за другим съела три. То ли от пирожков, то ли от вина, то ли просто потому, что уже было начало третьего ночи, она впала в состояние блаженной дремоты, на самой границе яви и сна. Краем глаза косилась на картину, почему-то не решаясь смотреть на нее в упор. Краем босой ступни ощущала что-то теплое и щекотное, видимо, ее обнюхивал кот. Краем уха слушала, как Надя с Самуилом наперебой рассказывают Трупу про манную кашу, а Тим декламирует вслух цитаты из книги, которую сфотографировал на телефон; было забавно, не понимая по-немецки ни слова, точно знать, о чем они говорят. Краем памяти помнила, что этот ужин – ловко подстроенное свидание, вот и Тим с Самуилом уходят, со всеми обнявшись и пожелав доброй ночи, а разноцветные тени с картины машут им на прощание, чего только порой не приснится, хорошая штука сон.

* * *

Надя говорит:

– Ты извини, пожалуйста, что я попросил Надю помочь с переводом. Просто я не раз наблюдал, как вы болтаете в «Крепости», и мне показалось, ты ей доверяешь. В любом случае, я больше ничего не придумал, а мне очень много надо сказать и спросить.

Надя говорит:

– Еще как доверяю. Причем всем троим. Все-таки марсиане! А я как раз с детства мечтала о нашествии инопланетян. Надеялась, они меня сразу похитят и увезут на свой сказочный Марс. Эти, правда, до сих пор не похитили. Ну дело хозяйское, я на них не в обиде, можно дружить просто так.

Надя говорит (на этот раз от своего имени):

– Спасибо тебе за доверие. И за то, что можно не похищать. А то мы не умеем. И девать похищенных некуда. Нет у нас космического корабля.

Надя говорит:

– Я бы не стал к тебе лезть с разговорами. Но Дана сказала, ты собираешься вернуться к родителям в Ереван. И я испугался. Если ты уедешь, тогда мне – стоп, погоди, я сам вспомню, как это правильно называется…

Труп говорит:

– Капец.

Надя говорит:

– Ты неправильно понял. Я сказала Дане, что хочу навестить родителей. Они зовут, я сама соскучилась, надо что-то решать. Но противно сдавать анализы и потом всю дорогу задыхаться в наморднике, а иначе сейчас никуда не уедешь, поганые времена. Короче, неважно, факт, что речь шла только об этом. Навсегда я и не думала уезжать.

Надя говорит:

– Это счастье.

– Счастье! – повторяет по-русски Труп.

Сейчас его «счастье» звучит совсем не похоже на «шайзе»; мы уже не раз убеждались, что когда очень надо, он распрекрасно умеет это слово произносить.

Надя говорит:

– Причем никаких дел в Вильнюсе у меня не осталось. Все мои дела накрылись известно чем. Оба клуба, с которыми у меня были контракты, убил карантин. Но здесь я чувствую себя в большей степени дома, чем дома. Как будто вернулась к своим. Так что пока удается продлить вид на жительство, а уроков в зуме хватает на оплату квартиры, я буду жить в Вильнюсе. А там поглядим.

Надя говорит:

– Та же история. Сам не знаю, как вышло, что я здесь остался. Знаю только, что уезжать не хочу. Помню, как принес в эту квартиру Вурстера. В коридоре увидел в зеркале себя с котом. И почти испугался: что я делаю? Это что же, теперь здесь будет мой дом? А потом так обрадовался! Как будто приз в лотерее выиграл. Хотя непонятно, в чем, собственно, заключается приз. Это сложное. Странное. Видишь, я и по-немецки не могу объяснить. Но это неважно. Важно, что я живу в Вильнюсе. А ты не хочешь из него уезжать. И слушай, если уж речь зашла о деньгах и виде на жительство. Ты имей в виду, я готов во всем тебе помогать. Просто так. Без каких-то условий. Хочешь, давай поженимся? У меня гражданство нормальное, с ним тебе будет проще. Я хороший, хоть и не с Марса. Не буду к тебе приставать.

Надя говорит:

– Можно подумать, приставать – это что-то плохое!

Они с Наирой, переглянувшись, хохочут, как школьницы. Наира сквозь смех повторяет единственную немецкую фразу, которую запомнила из самоучителя: «Wie heißt du?»

Труп отвечает:

– Ich heiße Otto.

– Sein Name ist Otto[27], – подтверждает Надя, и теперь они хохочут втроем.

Надя говорит:

– Просто я боюсь тебя очень. То есть не лично тебя. Мне, понимаешь, кажется, что, если ты от меня отвернешься, потому что я что-то сказал или сделал не так, вместе с тобой от меня отвернется весь мир. И смысла во мне не останется. Как будто вообще не жил. Я не знаю, почему мне так кажется. Я вообще не настолько долбанутый романтик. По крайней мере, раньше точно не был таким.

Надя говорит:

– У меня хорошая новость: я совершенно точно не целый мир. Но, если тебе почему-то так кажется, не буду от тебя отворачиваться. Я, вообще-то, и так не планировала. А теперь ощущаю дополнительную ответственность. Еще чего не хватало – чтобы смысла в тебе не осталось! Ты же крутой художник. И мы вместе видели белый поезд. Вот это действительно важно. А остальное вообще ерунда.

Надя говорит:

– То есть, получается, я был дурак, что боялся?

Надя говорит:

– Получается. Но это как раз не беда. Мне цыганка в юности нагадала на гречневой каше, что я выйду замуж за красивого дурака.

Надя говорит:

– Правда, что ли? – и добавляет: – Я присоединяюсь к вопросу. На гречневой каше тоже можно гадать?

– Да нет же! – смеется Наира. – Ну что вы оба, как маленькие. Какая может быть каша? Какая цыганка? И Отто вообще-то умный. Я просто его дразню.

Надя говорит:

– Она на радостях дразнится. По-моему, дальше вы без меня разберетесь. Пойду-ка я спать.

Вильнюс, никогда

– Давай рассуждать логично, – говорит Домас.

– Давай, – флегматично откликается Беньямин, но тут же закрывает лицо руками и начинает смеяться, повторяя сквозь ладони и смех: – Логично! Логично! – хрипло и неразборчиво, как поломанный механический попугай.

– О, – говорит Домас. – Отлично. Ты так ржешь, как будто уже что-то понял. Или вспомнил. Или хотя бы почувствовал. Давай рассказывай. Я тоже хочу инсайдерски хохотать.

Беньямин, не отнимая рук от лица, неожиданно рассудительно говорит:

– Когда у кого-то истерика, надо вылить ему ведро холодной воды на голову, а потом уже спрашивать, что да как. Но мне уже не надо на голову, достаточно просто попить.

– Запросто. Сейчас! – Домас вскакивает со стула и несется на кухню.

По дороге он вспоминает (не умом, а привыкшим к этой траектории телом): это точно моя квартира. Это я здесь живу, а не Бенька. Значит, я дома, а он у меня в гостях.

Прямо сейчас это не особенно важно, никто никого на улицу в шею не гонит. Но все-таки важно. Точно знать, где находишься – великое дело для человека, который только что не понимал и не помнил вообще ни черта.

– Ладно, давай логично, – говорит Беньямин, залпом выпив кружку воды. – Факты такие: мы проснулись здесь на диване, лежали рядом, одетые. И ни черта не помним. Ни как заснули, ни что перед этим было, ни даже какой сейчас день недели, месяц и год. Это мы, получается, так напились? Мы алкаши?

– Да вроде бы нет, – пожимает плечами Домас, критически оглядывая Беньямина в новенькой, даже не особо измятой футболке с надписью «Мама, я на третьей планете», со вкусом обставленную комнату и себя, такого нарядного, в ярко-красном джинсовом комбинезоне, хоть в рекламе снимай. – Алкаши не такие. Мы какие-то, прости господи, позитивные чуваки. Слушай, а может быть, мы обкурились? Это бы все объяснило. Бывает такая забористая трава.

– Или грибов сожрали. Или закинулись кислотой. Очень на то похоже, – кивает Беньямин. – И знаешь, оно меня опять забирает. Накрывает такой сладкой волной, что мне уже все равно, какой сейчас день недели и кто мы такие. Есть, и на том спасибо. Я немножко еще полежу.

– Да, конечно, – соглашается Домас. Ему уже тоже почти все равно.

Беньямин закрывает глаза и вздыхает с таким облегчением, что становится завидно. Домас укрывает его толстым вязаным пледом, подходит к окну, открывает его нараспашку. На улице здорово. Там сумерки и тепло. И пахнет морем, хотя на самом деле оно далеко.

«Удивительно, – думает Домас, – что никто не гуляет. Обычно в такую погоду в городе народу полно. Или сейчас еще раннее утро, даже толком не рассвело? Если так, это многое объясняет. Да все объясняет. Вообще все», – лениво думает Домас, закрывает окно, оставляет форточку, чтобы в комнате пахло морем, как в городе. И ложится рядом с Беньямином на диван. Беньямин утешительно теплый, как огромный покладистый кот. «Кто он мне, интересно? – думает Домас. – Друг? Любовник? А может быть, брат? Кажется, мы немножко похожи. Нос и брови точно как у меня! Ладно, неважно. Потом разберемся. Он спит, и я тоже еще посплю, – зевая, думает Домас. – А когда проснемся, все сразу вспомним. Кто мы такие, откуда взялись, чего натворили… или не натворили, а просто спали и видели странный сон».

«Вот смеху будет, если Бенька мне только приснился, – думает Домас, закрывая глаза. – А я как дурак гадаю, кем он мне приходится. Но все-таки пусть лучше Бенька будет на самом деле. Он отличный чувак».

Вильнюс, май 2021 года

– Я вспомнила странное, – сказала Наира; замолчала, нахмурилась, нетерпеливо взмахнула рукой: – На самом деле мне просто приснилось, но ощущается, что именно вспомнила, как у нас с подружкой был магазин смешных сувениров для условных инопланетян. Причем мы сами их делали. Не инопланетян, сувениры. Рисовали картинки с подписями «Схема строения землянина», «Здесь вам не Юпитер», «Мама, я на третьей планете», «Щупальца это не стыдно» – такое. Печатали с ними открытки, футболки и тряпичные сумки. Особенно сумки, это был наш суперхит!

Труп слушал ее голос, как музыку. То есть наслаждался его звучанием, но слова, даже знакомые, не разбирал. Потому что, во-первых, только проснулся, а во-вторых, проснувшись, увидел рядом Наиру, которой он сперва деликатно постелил на софе в маленькой комнате, а потом еще более деликатно ее туда не отпустил. Ну, она и не особо стремилась. И вот теперь сидит рядом с ним. Это было даже не просто счастье, а фантастика, магия, волшебство. Словно он оказался в другой реальности, где невозможное вдруг стало совершенно естественным, как будто всегда так и было, иначе быть не могло.

– Ты ни черта не понимаешь, – вздохнула Наира. – И тебе, наверное, очень обидно. Но я сейчас не могу молчать, прости.

Слов он по-прежнему не понимал, но по интонации, выражению лица, состоянию, черт знает, как это все называть, стало ясно, что она говорит что-то ужасно важное. Такое лучше бы понимать.

– Так, стоп, – сказал Труп. – Давай dar kartą[28], опять, супермедленно. И можно немножко английский. Я умею… умел английское раньше. Давно не говорил, много забыл.

– Me too, – улыбнулась Наира. – Ладно, будем вместе его вспоминать.

Говорила медленно, как он просил, вперемешку, сразу на двух языках, заменяя то русское слово английским, то английское русским в ответ на вопросительный взгляд. Оказалось, так даже проще, как будто они студенты и выполняют задание, поэтому все равно, сон она пересказывает или воспоминание, и если второе, то откуда оно взялось. Ниоткуда! Просто так, упражнение из учебника; вот бы взглянуть на того, кто его составлял. Что вообще творится в башке у автора сборника таких упражнений для изучающих иностранные языки?! Который придумал подружку Таню (дурацкое все-таки слово «подружка», но тут на помощь приходит английский, Таня была my best friend, лучший друг), квартиру из трех крошечных комнат (проходную, куда можно войти прямо с улицы, они потом переделали в магазин), нелепые сувениры, сочиняя которые, они хохотали так, что сползали с дивана на пол, особенно наборы разноцветных носков – в каждом пакете по три с половиной; правда, именно их они сделали мало, всего пару десятков, быстро задолбались разрезать трикотажные носки пополам и аккуратно обрабатывать края. С открытками и футболками было проще, печатали в типографии, где работал их с Таней общий приятель Йонас по прозвищу Джон. Он молодец, этот автор сборника упражнений, отлично у него получилось. Смешные сувениры, дурацкая лавка, друг Таня, туристы, соседи, знакомые, хорошая жизнь.

– С английский сразу much easier[29], – сказал, дослушав ее воспоминания, Труп.

– Удивительно, что мы раньше не догадались, – кивнула Наира. – С горя решили, что надо стать телепатами, но даже не вспомнили, что есть же английский язык.

– I get excited[30] и глупый, – лаконично объяснил Труп.

– Это да, – согласилась Наира. – Я тоже глупею, когда слишком сильно волнуюсь. Да многие люди устроены так.

– Я только не понял, – признался Труп. – Эта история про souvenirs for aliens[31] – сон? Или так было, когда ты жила в Ереване? Я думал, ты там песни поешь.

– Так я тоже не понимаю, – вздохнула Наира. – Но точно не в Ереване. А в Вильнюсе. Из чего следует, что это все-таки сон. Я же приехала сюда в девятнадцатом, а раньше здесь никогда не бывала. Сон, но кажется, что было на самом деле. И что последние две футболки про маму и щупальце, если поискать хорошенько, найдутся в шкафу. Глупо…

– Не глупо! – перебил ее Труп. – Прекрасно. Не потому что ты. А объектив… или как?

– Objectively[32]? – подсказала Наира.

Он энергично кивнул:

– Да. Это… a kind of magic[33]. Когда сон, но не сон. Не знаю, как лучше сказать.

– Ничего, мне понятно, – улыбнулась Наира. – Вообще-то я не люблю, когда начинается путаница с памятью, мне сразу кажется, что я чокнулась. Но этот сегодняшний сон – он такой хороший! Так что пусть считается воспоминанием. Как будто я действительно так жила.

– У меня есть вопрос, – сказал Труп. – Жизни-смерти. Важное! Когда ты хочешь… есть… нет, будешь согласна ко мне переехать, мы пойдем собирать твои вещи и найдем на шкафу футболку про маму, ты дашь мне ее поносить?

* * *

• Что мы знаем о памяти?

Что она ненадежна. Люди напрасно всецело на нее полагаются и боятся ее потерять. Потому что память и так постоянно теряется. Точнее сказать, превращается из нашей памяти в чью-то чужую, тасует сбывшееся с несбывшимся, подменяет вымыслы фактами и наоборот.

• Что мы знаем о памяти?

Что память пластична, как пластична сама реальность. По мере того как одна вероятность сменяется другой, изменяется наше прошлое, и вместе с ним наша память, на смену старым приходят новые воспоминания; ну, было бы странно, если бы нет.

• Что мы знаем о памяти?

Что об этом у меня есть история (много историй, но эту я люблю больше всех) – о том, как приехав в Вильнюс, я увидела куст цветущей желтой акации (караганы) и спросила у местных: «А белая тут цветет?» Местные посмеялись: «Вильнюс тебе не Одесса, для белых акаций у нас недостаточно юг», – и я это запомнила, как доказательство, что теперь я живу на севере. Я – и вдруг северный житель, ну надо же! Как-то прежде в голову не приходило так поставить вопрос.

Шли годы; я люблю использовать это выражение, когда собираюсь рассказывать о том, что случилось всего неделю спустя. Но на этот раз прошли действительно годы. Восемь лет. В конце мая одиннадцатого во дворе дома на улице Ночес, где мы тогда снимали квартиру, расцвела белая акация. «Единственная в городе сумела выжить на севере», – так я подумала, увидев ее.

Через несколько дней я увидела пару больших цветущих акаций неподалеку от моста через речку Вильняле. Потом совсем огромную в самом центре, во дворе на улице Лидос. Они появлялись одна за другой. В июне оказалось, у нас весь город в белой акации. Белых акаций (взрослых и даже старых) здесь чуть ли не больше, чем деревьев других пород! Старожилы на мои удивленные вопли отвечали: «Всегда так и было», – а одна женщина вспомнила, что когда училась в школе писала на биологии про робинию (так ее называют ботаники) реферат. Слушая их, я сама почти вспомнила, что в Вильнюсе ежегодно цвели акации, в точности как в Одессе, просто я к ним привыкла и перестала их замечать, а теперь вдруг ка-а-а-ак заметила заново! Ничего удивительного, я довольно рассеянный человек.

К счастью, вскоре приехал в гости мой друг, который прежде бывал здесь в июне. Я потащила его смотреть акации, и он обалдел – да быть такого не может! Он тоже помнил, что раньше белые акации у нас не цвели. Вдвоем, в моменты сомнений опираясь друг на друга, мы смогли удержать в памяти предыдущую версию Вильнюса – северного, без акаций. «Это тебе не Одесса!» – саркастический смех.

Потом у нас появились черешни, персики и магнолии, но мне уже было легче помнить то время (не время!), когда их не было. Опыт есть опыт, его, говорят, не пропьешь.

• Что мы знаем о памяти?

Что с тех пор, как в Вильнюсе появились белые акации и все местные старожилы дружно вспомнили, что они были у нас всегда, я внимательно слежу за развилками, на которых изменяются общие воспоминания о том, как в мире обстояли дела. Не сомневаюсь, что многое упускаю, все-таки сложно обрабатывать подобную информацию человеческой головой. Но кое-что удается заметить, и даже этого более чем достаточно, чтобы понять, как мы (дружно, всем человеческим миром) скачем из вероятности в вероятность. И к каждой из версий реальности прилагаются наши воспоминания о том, что так было всегда.

• Что мы знаем о памяти?

Что вееру вероятностей соответствует веер воспоминаний, для каждой из вероятностей – свой набор. Допускаю, что с непривычки звучит ужасно, а так-то отличная новость. Если, ясно понимая, что здесь сейчас происходит, ищешь хоть какой-то повод для оптимизма, то вот же он.

Лейн, второе лето 1-го года Этера

На третий день внезапного лета Сарелика Та Митори наконец взяла выходной (порт, в отличие от лавок и ресторанов, работал в обычном режиме, нельзя просто так закрыть целый порт) и отправилась с дочкой к морю, на любимый Каменный пляж. Вошли в по-летнему теплую воду, то есть в воду вошла Сарелика Та Митори, а девчонка была у нее на руках, строгая и серьезная, как будто купаться в море – трудное, но полезное дело; впрочем, когда ты младенец, это, наверное, так и есть. Вышли на берег, мокрые и довольные, сели в шезлонг, и вот тогда Сарелика Та Митори разрыдалась, потому что все, конечно, отлично, жизнь продолжается, дочка – лучшая в мире девчонка, но, когда они с Там Кином вместе ходили купаться, это он нес ее на руках. А потом сидел рядом, улыбался, рассказывал удивительные истории, открывал ледяной лимонад. И вот так уже больше не будет. Что угодно может случиться, а это – нет. Все-таки любить мужа и дочку – очень разные вещи, даже когда они – один человек.

Сказала дочке сквозь слезы:

– Не обращай внимания, дорогая. Все в порядке. Просто вместе с тобой настоящей я люблю тебя прошлого. Но это и хорошо.

Девчонка погладила ее по голове. Жест получился неожиданно взрослый, так обычно родители ободряют загрустивших детей.

– В этой жизни пусть уже будет как будет, – вздохнула Сарелика Та Митори. – Ты есть, ты рядом, и спасибо, что так. Но в следующей смотри мне! Чтобы родился когда и кем надо! И обязательно меня отыскал! Потому что было здорово, но слишком мало. Еще как минимум сотню лет головокружительного романа ты мне задолжал.

Девчонка серьезно кивнула. Но тут же вспомнила, что ей пока положено быть младенцем, и пронзительно заорала, размахивая кулачками в сторону моря, что на ее языке означало: «Купаться еще давай!»

Домой вернулись уже на закате. Сарелика Та Митори уложила дочку в садовый гамак и пошла варить кофе. А когда вернулась, девчонка была не одна. Рядом с гамаком стояла… а вот кто, интересно? Точно не Гая Аника и не Лита Ниярди, они не такие высокие. И не с работы. И не соседка. Но кто же тогда?

– Прости, я без приглашения, – сказала гостья. – Ший Корай Аранах говорил, что надо бы нам вдвоем к вам зайти. Но он сейчас ужас как занят: лето вернулось, друг притащил ему кошку, еще и крышу срочно надо чинить. Еле выбрался на полчаса попить со мной кофе, да и то не в центр, а к соседям, в «Красный стул». И я подумала, если случайно застану вас дома, значит, судьба не против, можно без него к вам зайти.

Она наконец обернулась, и тогда Сарелика Та Митори поняла, кто к ним пришел в гости. Никогда до сих пор не видела Лестер Хану, но так много о ней слышала от мужа-Ловца и его приятелей, что ошибиться никак не могла. Ясно, что такая высоченная, белокурая, смуглая, сероглазая, красивая, как фея из книжки и задира-отличник из параллельного класса, может быть только она.

– Ну и дела творятся, – вздохнула Сарелика Та Митори. – Сначала лето, которое не предсказали синоптики. Теперь ты в гости пришла. Даже не знаю, какого ждать продолжения. Может быть, птица свэллу у нас на крыше гнездо совьет?

В глазах у нее потемнело, словно перегрелась на солнце, даже голова слегка закружилась, хотя она не утверждала, будто такое непременно случится, а всего лишь предположила, задала вопрос. Не зря считается, что о совсем невозможном даже в вопросительной форме лучше не говорить. Впрочем, Сарелика Та Митори отродясь не была осторожной, что не помешало ей прожить на свете девятьсот с лишним лет.

– Это все-таки вряд ли, – улыбнулась ей Лестер Хана. – Свэллу – гости из иной реальности, которую нам трудно даже вообразить. Они состоят из материи совершенно другого типа и проявляются здесь лишь отчасти; собственно, прозрачные птицы, которых мы видим над морем в знойные дни, это только мечты настоящих свэллу о горячих лучах нашего солнца, тень их пристального внимания, проявление вожделения, а не сами они. Так что некому тут у нас поселиться. Тем более гнезда вить.

Сарелика Та Митори не стала спрашивать: «Откуда ты знаешь?» Это же Лестер Хана, нормально, что она знает разные странные вещи, о которых ученые еще даже толком не начали думать, не то что по-настоящему изучать.

– Я только что кофе сварила, – сказала она. – А в морозилке целых четыре сорта мороженого. Есть чем тебя угостить!

– Вот это самое вкусное, – подвела итог дегустации Лестер Хана, указывая ложкой на мороженое с розовой водой. – Никогда такого не пробовала. Это я зря.

– Да я сама его в первый раз купила, – кивнула Сарелика Та Митори. – Новинка сезона, в магазине висел рекламный плакат. Но я консерватор, мне нравится обычное сливочное, а остальное интересно попробовать, и на этом все.

Девчонка, сидевшая на руках у Лестер Ханы, решительно ткнула ладошкой в остатки ромового мороженого и с удовольствием облизала пальцы. Вот лишь бы с ромом! «Неисправимый алкаш мой Там Кин», – с бесконечной нежностью подумала Сарелика Та Митори. Но на этот раз не заплакала. Еще чего не хватало, при гостье реветь.

– Я так рада, что к вам зашла, – сказала им Лестер Хана. – Во-первых, такое мороженое! В «Замерзаем» ничего похожего нет; прошлым летом, во всяком случае, не было. А во-вторых, мне в Лейне здорово не хватает друзей. Только сейчас это поняла. Я вообще компанейская. Но здесь слишком редко бываю. И надолго никогда не задерживаюсь. Просто не успеваю знакомствами обрасти.

– Слушай, а это правда, что у тебя муж в Хой-Броххе? – спросила Сарелика Та Митори. И тут же схватилась за голову: – Ох, какая же я бестактная! А все старинное воспитание. Во времена моей юности такие вопросы считались совершенно нормальными. Прости!

– Да нечего тут прощать, – рассмеялась Лестер Хана. – Муж не настолько ужасная тайна, чтобы нельзя было спросить! У меня близкий друг в Хой-Броххе, я в его доме иногда подолгу живу. Но все-таки он не муж, д-гоххи не женятся – ни на чужестранцах, ни друг на друге, вообще ни на ком. У них это не принято. Даже обычный договор на словах, как у нас. Когда приятно быть вместе, зачем о чем-то еще дополнительно договариваться, и так же все хорошо.

– Женитьба – отличный повод для вечеринки, – заметила Сарелика Та Митори.

– Где собрались два и больше д-гоххи, там уже вечеринка, – рассмеялась Лестер Хана. – Потому что вечеринкой они считают любое веселье. И при этом никогда не грустят.

– Даже если умирает кто-нибудь самый любимый? – спросила Сарелика Та Митори. Просто не могла не спросить.

– Ой, для д-гоххи смерть вообще не проблема! Они же заранее договариваются, где и кем собираются жить. У нашего соседа лучший друг захотел родиться в Эль-Ютокане, всегда мечтал побыть пограничником. И теперь регулярно приходит в гости; он еще девчонка-подросток, но родители не возражают, еще и гостинцы передают.

– Ох уж эти девчонки, – невольно улыбнулась Сарелика Та Митори. – Поди им возрази!

– Ну и потом, – добавила Лестер Хана, – если д-гоххи при жизни были близки, значит, привыкли сниться друг другу. И в этом смысле после смерти не меняется ничего. А сновидения для них, пожалуй, даже важнее яви. Ее самая сладкая, тайная суть.

– Это они хорошо устроились, – вздохнула Сарелика Та Митори. – Для нас сны – это просто сны. Примерно как книги. Все их любят, подолгу без них не обходятся, но все-таки это гораздо меньше, чем настоящая жизнь.

– Так от сновидца зависит. И от читателя. Для кого-то жизнь наяву – просто перерыв между снами. Ну или книгами. Быстро сделать дела и обратно нырнуть!

– Так бывает?

– Да чего только не бывает, – улыбнулась ей Лестер Хана. – Я-то сама как раз больше ценю то, что наяву происходит. Но у меня на это свои причины. Раньше я была чистым духом, не обремененным материей, и до сих пор в восторге от таких простых удовольствий, как прикосновения и еда. А мой друг из Хой-Брохха бывает по-настоящему счастлив, только когда я ему снюсь. И это тоже понятно: для д-гоххи, как известно всем, кто читал их романы, общее сновидение – высшее проявление, доказательство и одновременно сам акт любви.

– То есть, в жизни у них все как в книжках? – удивилась Сарелика Та Митори. – Я думала, они просто стесняются описывать как есть.

– Ой, в жизни д-гоххи даже скромнее, чем в книгах! При переводах это теряется, но у них в языке есть несколько сотен способов деликатно намекнуть, что ты хочешь спать или недавно проснулся. В их книгах слова «сон», «сновидения» встречаются часто, чтобы взбудоражить читателя, а в разговорах я этих слов еще ни разу не слышала, это непристойность, ты что!

Сарелика Та Митори рассмеялась, девчонка радостно взвизгнула и закрыла руками лицо, демонстрируя взрослым, что прекрасно поняла про непристойность и считает, что это смешно.

– Поэтому мне так нравится жить в Хой-Броххе, – неожиданно заключила Лестер Хана. – Тому, кто недавно был духом, легче поладить с теми, для кого вершина непристойности – увидеть друг друга во сне. Здешние нравы для меня пока, знаешь, слишком уж буйные. Перебор! А д-гоххи сами почти как духи. Но по-человечески ласковые. И у них навалом вкусной еды. Только, – спохватилась она, – ты другим про меня не рассказывай. Не потому, что это какой-то страшный секрет. Просто пока про меня никто ничего толком не знает, мне легче быть такой, какая я есть.

– А от того, что мы знаем, тебе труднее не станет? – забеспокоилась Сарелика Та Митори. – Может быть, нам с дочкой лучше все, что ты рассказала, забыть?

Девчонка посмотрела на нее с выражением «спятила, мать, совсем». Было ясно, что она не орет только потому, что младенческий крик – это слишком мало, чтобы выразить охватившее ее возмущение. Забыть! Такой! Разговор!

– Знайте себе на здоровье, – сказала им Лестер Хана. – Два человека – не все Сообщество Девяноста Иллюзий, мне это не повредит. Да и рассказала я вам совсем мало, почти ничего. Меня поддерживает не сама тайна, а разнообразие противоречивых предположений и версий, высказанных на нашем не знающем лжи языке. Пусть только в виде гипотез, с обязательными вступлениями вроде «я слышала», «предполагаю», «догадываюсь», «говорят» – неважно, оно все равно работает. Помогает мне быть сразу всем и везде.

– Понять тебя невозможно, – вздохнула Сарелика Та Митори. – Но мне кажется, я все равно понимаю. Немножко. Словно бы вижу смысл, как город из самолета, издалека, с большой высоты. Я, конечно, не проболтаюсь. И дочка тоже умеет хранить секреты. Училась этому всю свою прошлую жизнь.

– Ну в ней-то я не сомневаюсь! – кивнула Лестер Хана. – Серьезный она у тебя человек. Надеюсь, мы со временем станем друзьями. Достаточно близкими, чтобы иногда сниться друг другу. Все-таки мы не д-гоххи и понимаем, что ничего непристойного в этом нет.

Лейн, весна 2-го года этера

– Даже не то удивительно, что год оказался настолько коротким, – сказал Ший Корай Аранах. – Бывали в истории годы и покороче, чем двести тридцать шесть дней. Что меня потрясло, так это внезапность. Сколько живу на свете, а такого бардака не припомню. Чтобы все астрономы Сообщества объявили наступление нового года только в последний день уходящего?! Уму непостижимо. Это же не просто капризы погоды, а серьезный процесс, смена лет!

– Может, это потому, что я приволок невозможную кошку из несбывшейся вероятности? – предположил Анн Хари. – И сразу все пошло кувырком.

Ший Корай Аранах с сомнением покосился на Бусину, которая сосредоточенно вылизывала белую заднюю лапу с видом «я здесь вообще не при чем».

– При всем уважении к нашему Положению Дел, это все-таки вряд ли, – наконец сказал он. – Хотя посмотрим, как будет дальше. Кто ее разберет… А знаешь, что хорошо?

– Да по-моему, все, – безмятежно ответил Анн Хари, вытягиваясь в гамаке.

– Это да. Но я о том, что крышу мы с тобой починили до начала весенних дождей, которые, по прогнозам синоптиков, хлынут прямо завтра с утра. А то пришлось бы в авральном режиме латать ее словом. Что гораздо быстрее, но дом бы на нас обиделся. Он любит, чтобы его ремонтировали руками. Нравится так ему.

– Мне, кстати, тоже понравилось, – признался Анн Хари. – Отличная штука ремонт. Восстанавливать то, что разрушилось, устранять неполадки – это прямо тянет на новый смысл жизни. Ну или не жизни. Но смысл! И голова в порядок пришла за работой. Пока заколачивал гвозди, все новые вводные утряслись как бы сами собой.

– Твоя голова – герой каких мало. Такие вводные поди утряси.

– Говорю же, ремонт помогает. Особенно если вместе с тобой. Когда ты требуешь держать покрепче здоровенную доску и одновременно срочно сбегать вниз за шурупами, все остальные проблемы, скромно потупившись, отходят в сторону и превращаются в пустяки. Я сам не заметил, как свыкся с фактом, что у меня две судьбы и две жизни. Что я не только Ловец из Лейна, но и художник из несбывшейся вероятности. Что угодил туда чудом и еще большим чудом сбежал почти в последний момент. И что забыл обо всем на полвека, наверное, тоже нормально. Может быть, та вероятность до такой степени отменилась, что вспоминать стало нечего? Потому что не было ничего. А теперь она стала чуть более вероятной, и мне снова есть что вспомнить. Хотя бы фрагментарно, отчасти, как давний сон.

– Рассуждаешь, как древний философ.

– Да если бы! Я, скорее, живу в философском трактате. А рассуждать пока не готов. Не хватает теоретической базы. Зря, получается, в юности публичные лекции на философском не посещал.

– Ты всегда был мастер устраивать бурю на ровном месте. Чуть что, сразу рвать и метать. А как появилась реальная причина чокнуться, сразу стал спокойный и рассудительный, – улыбнулся Ший Корай Аранах.

– С такой причиной любой дурак может чокнуться, – сказал Анн Хари, раскачивая гамак. – Неинтересно! Ты меня знаешь, я легких путей не ищу.

– У меня есть гипотеза, что ты успокоился из-за кошки. Посмотрел, как она забивает на все житейские бури, включая невозможность собственного существования, и взял пример.

– Из-за Бусины, кстати, тоже, – серьезно согласился Анн Хари. – Не то чтобы я у нее научился. До кошачьего пофигизма мне пока далеко. Но у меня какой-то неописуемый камень с сердца свалился, когда я принес эту кошку в Лейн. Как будто главное дело жизни сделал, больше ничего не обязан, теперь можно жить для собственного удовольствия, без миссии, просто так.

– Смешно, если так и есть.

– Смешно, – подтвердил Анн Хари. – В моей истории вообще много смешного. Думал, я окутан романтическим ореолом невыразимой тайны, а оказался комический персонаж. Хотя тайна при этом никуда не девалась. И степень ее невыразимости я бы, будь моя воля, слегка прикрутил. А то начинаю тебе рассказывать и затыкаюсь на полуслове, потому что выразить не могу.

– Да это как раз понятно, – кивнул Ший Корай Аранах. – Помнишь, когда мы только дружить начинали, ты сердился, что я о себе почти ничего не рассказываю? Ну вот, считай, отомстил.

– Главное, я же теперь понимаю, как ты тогда старался, – невольно улыбнулся Анн Хари. – И как всякая тайна сама себя бережет, наотрез отказываясь выговариваться, тоже стало понятно. И много чего еще. Когда перестаешь понимать самого себя, начинаешь ясно видеть все остальное. Удивительный парадокс.

– Так и есть. А теперь выметайся из гамака.

– Чего? – изумился Анн Хари. – Какое может быть «выметайся»? Сейчас моя очередь в нем лежать!

– У тебя в половине восьмого какая-то встреча в центре. Сам просил напомнить заранее, чтобы не опоздать.

– Ай, точно же! – просиял Анн Хари. – Хорошо, что ты вспомнил. Мне Та Ола обещал ключи от квартиры. Он сейчас человек занятой, не хочу заставлять его ждать.

– Ключи от квартиры в ТХ-19?

– Да. Я его попросил. Хотя люблю останавливаться в отелях. Условно комфортных, безликих, умеренно дорогих. Там сама обстановка помогает держать дистанцию, не ощущать себя частью потусторонней реальности, оставаться чужим. Но Вильнюс – другое дело. Можно забить на дистанцию. Он даже в сбывшемся виде вполне ничего. И у соседа Та Олы моя картина, буквально за стенкой. Висит, зараза, излучает невыразимое. Хочу пожить рядом с ней.

***

– Пирог обалденный, конечно, – сказал Ший Корай Аранах.

– Да не то слово! – энергично кивнул Анн Хари. – Только он не пирог, а торт.

– Сытый великодушен. Пусть называется, как ему нравится. Торт, значит, торт. Удивительно, что я до сих пор такого не пробовал. Хотя твой рецепт до смешного простой.

– Простой. Но нездешний. Это же торт из моей прошлой жизни. Или вообще не из жизни. Торт из видений и грез. Но главное, что он получился.

– А ты сомневался?

– До последней минуты, пока не разрезал и не попробовал. Могло же не пропитаться. Или, наоборот, чересчур размокнуть. Все-таки у нас другое печенье. Да и творог.

– Выглядит как фокус. Духовку не разжигали, а торт совершенно как настоящий.

– Он не «как». Он и есть настоящий. Считается настоящим там, где сочинили рецепт. Называется «Горка». Или «Шалаш»[34]. Аньов его часто делал, потому что возиться не надо. Он любит, когда все легко. А я каждый раз как дурак удивлялся: где это видано, ангел готовит торт!

– Так, стоп, – перебил его Ший Корай Аранах. – Это еще что за новости. Откуда вдруг взялся ангел?

– Да он сам, по-моему, до сих пор задается этим вопросом, – усмехнулся Анн Хари. – Точнее, она.

– Кто – «она»?

– Я же тебе про Юрате рассказывал. Ну, про Аньова. Мало, но сколько смог уместить в слова.

– Про старого друга с тенью до неба, который превратился в блондинку – да. А почему ты его называешь «ангелом»?

– Такое у него было прозвище. Аньов – это «ангел» по-польски. Там последний звук такой интересный, что-то среднее между «у», «в» и «л». Мне рассказывали, когда он появился в городе, сперва обходился вовсе без имени, потому что, став чем-то вроде человека, сам больше не мог его произнести. А потом один чувак из нашей компании окрестил его «Ангелом», по-польски, на своем родном языке, и все подхватили. И постепенно привыкли, как к имени – Аньов и Аньов. Только я не привык. У меня к словам серьезное отношение; ну как у всех нас. Когда говоришь на лживых чужих языках, ум все равно хочет привычной точности, соответствия наименования содержанию; сам понимаешь, так получается далеко не всегда. И всякий раз, называя Аньова Аньовом, я внутренне ликовал от полноты соответствия, так ему подходило прозвище. Он же действительно – ну, может, не ангел, я не то чтобы спец по тамошней мифологии. Но что-то очень похожее. Временно принявшее антропоморфную форму непостижимое существо.

– Ну разве что непостижимое, – неохотно согласился Ший Корай Аранах. – Потому что в ТХ-19 не может быть ангелов. Они просто фантазия авторов так называемых «священных книг». Или не фантазия, а попытка пересказать нечто, не поддающееся описанию? Что-то я сам уже ни в чем не уверен. Очень давно про это читал.

– Аньов, когда мы познакомились, примерно то же самое про нас говорил. Не бывает никаких Ловцов книг из Лейна, это выдумка, художественная литература, сам когда-то про них читал, хотя вообще-то мог перепутать, давно дело было, забыл.

Ший Корай Аранах посмотрел на него, словно впервые увидел.

– В ТХ-19 есть книги про Лейн?!

– Речь о несбывшихся книгах из несбывшейся вероятности, – напомнил Анн Хари. – Там-то вообще что угодно могли написать.

– Чем больше я узнаю об этой вашей несбывшейся вероятности, тем больше она мне нравится, – вздохнул Ший Корай Аранах. И добавил по-русски: – Хотел бы я сказать, что она и есть настоящая, а та ТХ-19, которую мы знаем, иллюзия. Но не выходит пока.

– Не выходит, – согласился Анн Хари. – Но удивительно, кстати, что мы можем обсуждать это вслух. Вообще без проблем! Даже в глазах не темнеет, как бывает при одной только мысли о воскрешении мертвеца.

– Да. Знакомое ощущение. Тот случай, когда желаемый результат пока невозможен, но это может измениться буквально в любой момент.

***

– Все, я пошел, – внезапно сказал Анн Хари, поднимаясь из-за стола.

Он не уточнил, куда именно. Но это было ясно и так.

– На ночь глядя? – удивился Ший Корай Аранах. – Или там сейчас не ночь?

– Да скорей всего, ночь. У меня при переходе в ТХ-19 время суток обычно примерно совпадает с домашним. И почти у всех наших так. Есть гипотеза, ты, наверное, слышал: чем больше книг из потусторонней реальности мы прочитали, тем синхронней наше время идет.

– Ну и чего ты тогда подорвался? Пошел бы с утра.

– Утром, вечером, ночью – это как раз совершенно неважно. Главное – поймать удачный момент. Когда пойти не просто пора или надо, а хочется. И вот я наконец захотел.

– А до сих пор не хотел?

Анн Хари пожал плечами. Уселся на подоконник, достал из кармана сигару, повертел в руках, так и не закурил. Наконец сказал:

– Я же довольно просто устроен. Мне здесь спокойно и наконец-то легко. А там будет круто, но нервно и трудно. Брать надо все сразу, не что-то одно. Это понятно. Теоретически. А на практике, знал бы ты, с каким удовольствием я каждый день говорил себе: «Не сегодня», – и шел на кухню кофе варить.

– Понимаю, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Сам лентяй каких свет не видывал. Но до сих был уверен, что ты – не он.

– Когда как, – пожал плечами Анн Хари. – Вот прямо сейчас наконец-то опять не лентяй. Поэтому надо ловить момент и идти в ТХ-19, а не тянуть до утра. А то, чего доброго, опять передумаю. А так нельзя. Обещал, что вернусь, как только кошку пристрою, а тут то одно, то другое. То ты, то внезапное лето, то крыша, то сад и гамак.

– Ладно, иди, раз решил. И возвращайся с подарками.

– В смысле кошек еще притащить? – ухмыльнулся Анн Хари.

– Спасибо, кошек пока достаточно. Ты мне лучше почитать что-нибудь несбывшееся принеси.

– Ну точно же! – воскликнул Анн Хари. – Книги! Тебе почитать и в издательство отнести. С этой прикладной метафизикой совершенно вылетело из головы, зачем нужны потусторонние реальности. А тем временем Дилани Ана с компанией на нашей несбывшейся литературе уже вовсю зарабатывают. Хотя, вообще-то, я первым этот новый сектор открыл!

Ший Корай Аранах рассмеялся:

– Вот теперь я уверен, что ты вернешься. С добычей-то! Ловец есть Ловец.

– Да естественно, я вернусь, – с порога ответил Анн Хари. – Как иначе. У тебя моя кошка. И сердце. И гамак. И оба пальто.

Вильнюс, июнь 2021 года

На часах была половина третьего ночи, на улице – холод собачий. Спасибо, конечно, что не мороз. «И это у них называется летом, – думал Миша (Анн Хари). – Дурацкая все-таки штука – стабильные календари. Только с толку нормальных людей сбивают. Надо было идти в плаще[35]».

Теоретически, можно было вернуться и переодеться. Но Ловцы так не делают без совсем уж крайней нужды. Есть что-то вроде приметы, о которой старшие коллеги непременно рассказывают новичкам: будешь слишком часто бегать туда-сюда, спугнешь удачу и собьешь настроение. На самом деле, есть рациональное объяснение: любой Переход отнимает немало сил, а от силы зависят и удача, и настроение, и много чего еще. Но аргумент «такая примета» почему-то действует лучше, чем рациональные объяснения. Особенно на неопытную молодежь.

Короче, обратно за теплой одеждой он не пошел. А просто вприпрыжку пробежал три квартала. Согрелся, конечно, даже слегка вспотел. Наконец достал телефон и набрал Юрате. «В любое время» – значит в любое время. И почему бы не без четверти три.

Юрате взяла трубку после первого же гудка. Сразу спросила:

– Как кошка?

Странно было слышать чужой женский голос и знать, что это Аньов.

Ответил:

– С Бусиной все отлично. Правда, по уши втрескалась в хозяина своего нового дома. Но тут ничего не поделаешь, в него все влюбляются, он, зараза, такой.

– А ты вообще где? – спросила Юрате. – По телефону только о срочных делах хорошо говорить.

– Понятия не имею, – признался он, озираясь по сторонам. – Я же этот Вильнюс почти не знаю. Пробыл здесь в прошлый раз меньше суток, да и то половину из них проспал. Улица узкая, дома в основном невысокие, старые. Наверное, это центр.

– Ну так найди табличку с названием.

– Легко сказать… А, нет, уже вижу. «Švento[36]» чего-то там.

– Так не пойдет! – рассмеялась она. – Читай продолжение. У нас тут чуть ли не половина улиц названа в честь разнообразных святых.

– Сте-па-но, – по слогам прочитал он полустертую надпись, которую едва разглядел в темноте.

– Гениально! – почему-то обрадовалась Юрате. – Иди к яйцу.

– К какому яйцу? – опешил он.

– В котором спрятана смерть Кащеева.

– Чья смерть?!

– У вас что, наши народные сказки не издавали?

– Издавали. С картинками. Просто я в детстве сказки не особо любил. Я вырос на хой-броххских любовных романах. Они давным-давно вышли из моды, но папа по всем букинистам их собирал. Мне очень нравилось. Там, во-первых, все герои лисицы, во-вторых, они веселые и летают, в-третьих, когда любят друг друга, видят общие сны… Ладно, про Кащея я уже вспомнил. Мы проходили фольклор ТХ-19 на каком-то спецкурсе. Но от этого не стало понятней, куда надо идти.

– В начало улицы, – наконец объяснила Юрате. – К первому номеру. Но тебе нужен не дом, а яйцо. Сам увидишь. Оно здоровенное, стоит на постаменте, как памятник. Я близко, буду там максимум через десять минут.

Яйцо оказалось не иносказанием, а настоящим огромным яйцом, установленным на гранитной колонне[37]. Миша (Анн Хари) какое-то время взирал на него в изумлении, потом наконец сел на лавку и закурил – ту самую сигару, которую собирался курить еще дома. И все это время, получается, в кармане носил.

Сидел, курил, уставившись в небо, бирюзовое, светлое, почти как над Козни с утра. И чем дольше смотрел, тем меньше понимал, где и когда находится. Дома? В ТХ-19? Ночью? Днем? Впрочем, если принять во внимание гигантское расписное яйцо, это вообще сновидение. «И сейчас, – думал Миша (Анн Хари), – мне наконец-то приснится Аньов».

Сначала он увидел (не зрением), как часть бирюзового неба потемнела и стала зеленой, ощутил (не телом) дуновение горячего ветра – отовсюду, сразу со всех сторон, а уже потом заметил нормальными человеческими глазами стремительно приближающуюся женщину в белой одежде. Вскочил ей навстречу, она заорала: «Мирка!» – подбежала и крепко его обняла. Как всегда, голова пошла кругом, все пошло каким-то причудливым кругом, засияло, зазвенело и потекло. Миша (Анн Хари и наконец-то опять Казимир) хотел сказать ей, что быть снова рядом – счастье, но то ли на радостях, то ли от потрясения внезапно забыл все известные ему языки ТХ-19 – сразу, пакетом, как когда-то учил. Стоял и думал: «Вот будет смеху, если так и не вспомню. Это что же, придется заново брать весь курс?»

Но Юрате спросила: «Где тебя черти носили?» – и он ее понял. И даже вспомнил два нужных слова:

– Крышу чинил.

– Это ты молодец.

Миша (Анн Хари) только тогда сообразил, что в русском языке у этого выражения есть и другое значение. Типа восстанавливал нервы и психику после сильного потрясения, в порядок себя приводил. Таким образом, ремонт крыши дома Ший Корай Аранаха обрел дополнительный символический смысл.

На всякий случай добавил:

– Настоящую крышу тоже. Так уж удачно совпало. Она у нас прохудилась, а синоптики предсказали дожди.

– Ты у Тимки жить будешь? – спросила Юрате. Не дожидаясь ответа, сказала: – Пошли, я тебя провожу.

– Самой дальней дорогой? – улыбнулся он, вспомнив прогулки с Аньовом, который, может, конечно, и ангел, но по городу водил, как леший по лесу.

– Нет, сегодня самой короткой. Быстро дойдем, здесь совсем близко. Прости! В июне рано светает. Сам видишь, уже почти рассвело. Я сейчас человек по природе, а по повадкам хищная птица. На заре возвращаюсь в гнездо. Глупость ужасная. Никогда не привыкну к тому, что теперь обязательно надо спать. Вообще-то, мне даже нравится это занятие. Но не каждый же день!.. Ай, ладно. Нашла на что жаловаться. Быть человеком довольно хлопотно, но в принципе ничего страшного. Не такая жуть, как я себе представляла. Совсем!

– Да ладно. Какой из тебя человек.

– Чисто технически, к сожалению, вполне настоящий. Не то что некоторые! – и легонько пихнула его локтем в бок.

– Чисто технически я, будешь смеяться, тоже. Как и любой из нас. Довольно давно, лет сорок примерно назад, один из наших Ловцов был в Париже, ехал в такси и попал в аварию. Стукнулся головой, потерял сознание, «Скорая помощь», больница, осмотр. Так врачи ничего не заподозрили. Вроде бы температура и давление у нас ниже здешней нормы, но не настолько, чтобы вызвать сенсацию. С такими показателями вполне живут.

– А чем та история кончилась?

– Да ничем особенным. Нормально все с Саймоном. Пришел в себя, полежал в той больнице сколько надо, чтобы собраться с силами для Перехода, и вернулся домой. С точки зрения персонала, это выглядело как таинственный побег из больничного туалета, но тут ничего не поделаешь. В критических ситуациях надо спасаться, а не беспокоиться, какое впечатление произведешь. А у нас лечат лучше, чем здесь. Собственно, даже не то чтобы лечат. Врачом может стать только сильный адрэле, как и Ловцом. Зыркнет такой исподлобья, скажет: «Этот здоров», – и все, разговор закончен. В смысле, ты и правда здоров.

– Вот и наши врачи тоже такими стали бы, – энергично кивнула Юрате. – Уже все к тому шло. Примерно в начале двадцатого века у нас появились первые профессиональные ведьмы. И учебные заведения, где их готовят. И соответствующие должности. Где своих не успели выучить, приглашали иностранных специалистов. Ведьмы были нарасхват!

– Именно «ведьмы»?

– Ну да. Это слово только в текущем культурном контексте дурацкое, а в нашем звучало совершенно нормально. Это примерно как ваши адрэле. Только у нас основная опора все-таки не на язык.

– Слушай, я вспомнил! – воскликнул Миша (Анн Хари). – Ты уже это мне объясняла. Аньов объяснял, когда знакомил нас с Лехом. Типа он важная шишка, ведьма, приехал из Польши молодежь обучать; нет, не «колдун», а именно «ведьма», слово женского рода, исторически сложилось, что профессия называется так. И девчонка из «Исландии», которая с Пятрасом, тоже ведьмой работала, пока все не… Какая же шикарная реальность тут намечалась! Не хуже нашей. Как я хочу, чтобы она была!

– По крайней мере, я здесь, – сказала Юрате. – И до сих пор вопреки не только здравому смыслу, но и ясному знанию о нашем положении дел, надеюсь, что какой-нибудь выход найдется. Из чего логически следует, что выход есть.

* * *

• Что мы знаем о чудесах?

Что в словарях, например, написано: «Чудом является сверхъестественное событие, явление или действие, не поддающееся рациональному объяснению, выходящее за грань законов природы». Здесь бы сразу спросить: «Что мы знаем о законах природы?» – но нет, вообще не смешно.

Вильнюс, Лейн, весна 2-го года Этера, лето, осень 2021-го, никогда

– Короче, ты понял концепцию, – не спросила, утвердительно сказала Юрате, и Миша (Казимир и Анн Хари) ответил (отчасти честно, а отчасти просто из вредности):

– Нет!

– Ну и правильно, что не понял. Нет никакой концепции, – невозмутимо согласилась она. – Чтобы ты рисовал Виталика в подворотнях этого города – не концепция, а мечта.

– Мечта?

– Да. Моя! – рассмеялась Юрате. – Я, прикинь, всю весну мечтала, чтобы ты со мной рисовал. А лучше – вместо. Натурально взывала к небу: «Я не художник! Вот бы Мирку сюда!» Ну и ты после этого, кстати, почти сразу нашелся. Меньше чем через полтора месяца. Я примерно в середине апреля мечтать начала. Нормальная скорость. Я, конечно, люблю, чтобы получалось мгновенно. Раз-раз! Но хрен мне. Здесь все происходит так медленно, что полтора месяца – это, считай, секунда. Одна.

– Ладно. С толку ты меня окончательно сбила, – улыбнулся Миша (Анн Хари). – Один-ноль, даже тысяча-ноль. Но это, прямо скажем, было несложно. Я и так всегда охреневший рядом с тобой. Поэтому объясни мне человеческими словами, почему я должен рисовать этого загадочного Виталика?

– Не «должен», а можешь, – сказала Юрате. – Просто для счастья. Например, моего.

Миша (Анн Хари) вздохнул почти обреченно:

– Это ты сейчас с козырей зашла. Для твоего счастья я не только Виталика нарисую, а три гобелена сотку.

– Спасибо. Ты настоящий друг. Но пока обойдемся без гобеленов. Вот тебе мел.

***

– Так, – говорит Дана. – У меня официальное заявление. Сегодня у нас праздник сидра. Завтра тоже. Возможно, вообще всю неделю. Поглядим, как пойдет.

– Это как? – нестройным хором спрашивают присутствующие, заранее прикидывая, не придется ли им по воле хозяйки «Крепости» читать стихи или танцевать на столах.

Артур смеется:

– Просто нам подарили шесть больших упаковок сидра. Внезапно. Так получилось. Холодильник забит! И на подступах к холодильнику тоже стоят бутылки. Всюду сидр! Данку это бесит. Она сказала, пока весь сидр к чертям собачьим не выпьем, больше ничего никому не нальет.

– Ну так в жару лучше сидра все равно ничего не придумаешь, – говорит ювелир Каралис по прозвищу Борджиа. – От пива меня клонит в сон.

В награду за лояльность Борджиа получает запотевшую ледяную бутылку с котиком на этикетке и надписью «Tinginio pantis»[38].

– Я хочу пьянство! – с порога объявляет Труп. Он сияет, в смысле улыбается до ушей, а не светится в сумерках, хотя к тому явно идет. – Я богатый. Много работал. Съемки. Кино.

– Он так не хотел ехать в Германию, – объясняет Наира, – что немецкое кино явилось за ним само[39].

– Сегодня у нас только сидр! – дружным хором говорят Дана и жертвы ее произвола, страшно довольные суровыми ограничениями, привет, стокгольмский синдром.

– Это не ужас-проблема, – смеется Труп.

– Какая футболка у тебя интересная, – говорит Дана, открывая ему бутылку. – Где ты такую взял?

Футболка у Трупа действительно выдающаяся. На черном фоне нарисован инопланетянин (классический «зеленый человечек» с глазами в половину лица), обнявший березку, и написано по-английски: «Мама, я на Третьей планете», – а ниже строчка с причудливыми закорюками, видимо, подпись дублируется на родном языке инопланетян.

– Она Наире приснилась, – отвечает Труп и тут же отрицательно мотает головой: – Нет, не правда приснилась. Не могу объяснить. Трудно. Too complicated! Лучше скажет она.

– На самом деле, все правильно, – говорит Наира. – Это был типичный «сон про не сон»[40]. Мне приснилось, что мы с подружкой придумали такие футболки; не только такие и не только футболки, много всего. Просто сон, но оставил у меня ощущение, как будто все было на самом деле – сувениры для инопланетян и подружка, художница Таня. Я потом, если честно, по всем блокнотам искала ее телефон.

– Нашла? – дружно спрашивают Дана с Артуром.

– Естественно, нет. Потому что Таня мне снилась. Это был просто… не просто, но все-таки сон. Я его пересказала Отто. А он предположил, что однажды эта футболка отыщется. И попросил дать ему поносить. Я обещала. Тогда нам обоим казалось, что это смешная шутка. Ну да, смешная. Особенно весело стало после того, как футболка нашлась.

– Всего одна? – с надеждой спрашивает Артур.

– Одна, к сожалению. Остальные мы распродали. Мне, понимаешь, приснилось, что наша с Таней торговля шла хорошо.

– Самое поразительное, – говорит Дана Артуру, – даже не то, что я уже где-то видела такие футболки. А что отчетливо помню, как сама очень долго такую носила. Любимая тряпка! Хотя она быстро выцвела. И вообще на пару размеров больше чем надо была.

***

Тэко Машши увидел Ший Корай Аранаха издалека и побежал, хотя спешить необходимости не было, тот и так шел навстречу. И явно не собирался сворачивать или на ходу запрыгнуть в трамвай.

– Очень хотел с тобой повидаться! – выпалил он еще на бегу.

Ший Корай Аранах рассмеялся:

– Так ты же мог позвонить.

И раскинул руки пошире, наглядно демонстрируя, что твердо намерен его обнять.

– Мог. Но встретить тебя случайно на улице в сто раз круче, – объяснил Тэко Машши. – Практически чудо, с учетом того, как я редко гуляю по городу. У меня же все расписано по часам. Да и ты аж с прошлого года в центре не появлялся; по крайней мере, так все говорят.

– Не появлялся, – подтвердил Ший Корай Аранах. – У меня, понимаешь, кошка. Ее пока не стоит надолго одну оставлять. Я бы еще долго из Козни не выбрался, но Анн Хари считает, что кошку обязательно надо кормить специальной кошачьей едой. Оставил мне адрес лавки и список, чего покупать, а сам ушел в ТХ-19. Короче, я бегом, туда и обратно, хочу успеть на ближайший трамвай.

– Тогда давай я тебя провожу, – решил Тэко Машши.

– Давай. Но лавка прямо здесь за углом.

– Здесь за углом? Не знал. Вот заодно и покажешь. Вдруг мне тоже надо. У меня же Дилани Анин Туча живет.

– Мне рассказывали, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – А лавка – вот.

Пока он выбирал по списку еду для Бусины, Тэко Машши звонил в издательство секретарю и диктовал ему незнакомые названия кошачьих консервов для согласования с Дилани Аной. Вдруг Туче стоит такие попробовать. Или, наоборот, нельзя.

– Я почему так сильно хотел тебя встретить, – сказал Тэко Машши, когда они вышли из лавки. – У нас на лето намечена первая литературоведческая экспедиция по Эль-Ютоканским тропам Странствий. Для начала в Сомбайю. Ты, кстати, роман оттуда читал? Ай, ну да, ты не мог! Мы его еще не издали, даже не перевели целиком. Но скоро!.. Ладно, неважно. Главное, что экспедиция будет, Совет так решил.

– Вот сейчас мне завидно стало, – улыбнулся Ший Корай Аранах. – Будь я иначе устроен, напросился бы к вам в экспедицию разнорабочим. Блокноты с бутылками за вами таскать. Но я не мастер Перехода, к сожалению. Даже не подмастерье. Совсем! Судьбой так прочно привязан к Лейну, что за всю жизнь только дважды сумел как следует захотеть отсюда уйти. Оба раза в Тёнси.

– Неудивительно, что туда, – откликнулся Тэко Машши. – Ты сам немножко как тамошний.

– Ну да, – легко согласился Ший Корай Аранах. – В следующей жизни обязательно стану веселым духом, я твердо решил. Но это будет еще нескоро. Хочется в Лейне подольше пожить. Это знаешь, как в детстве – вроде зовут обедать, но игра интересная в самом разгаре, и бабка, которая отлично все понимает, выносит тебе во двор бутерброд.

– Вот это здорово! – сказал Тэко Машши. – Что тебе интересно, и ты еще поживешь среди нас.

– Поживу – не то слово, – рассмеялся Ший Корай Аранах. – Крепко я тут с вами влип. Шестую сотню давно уже разменял, а каждый день ощущается как начало новой игры. А теперь еще кошка. И экспедиция ваша. Мне интересно и завидно; чур, ты мне первому все новости будешь рассказывать! Если уж раздразнил.

– Вот! – воскликнул Тэко Машши, от восторга прижав ладони к щекам. – Именно этого мне и надо! Затем и хотел тебя встретить. Для дела очень полезно, если ты будешь думать про экспедицию и ждать от нас новостей.

За углом зазвенел трамвай. Ший Корай Аранах ускорил шаг, почти побежал, чтобы вовремя успеть к остановке. Тэко Машши вприпрыжку пустился за ним.

– А давай ко мне в гости, – предложил Ший Корай Аранах. – Расскажешь про Эль-Ютоканские тропы Странствий. И про роман из Сомбайи. За это я познакомлю тебя с удивительной кошкой по имени Образ Жизни, Состояние и Положение Дел.

Тэко Машши, у которого остаток дня был расписан даже скорей по минутам, чем по часам, с энтузиазмом кивнул:

– Я согласен.

Потому что дела делами, но от таких приглашений отказываться ищи дурака.

***

– Ну ты придурок! – восхищенно сказала Юрате. – Зачем было так рисковать?

Мирка (Миша, Анн Хари) отрицательно помотал головой, одновременно обрадовался: «О! У меня есть голова! Надеюсь, она говорящая». И сразу проверил. Голова не особо охотно, но вполне внятно ответила:

– Так я и не рисковал.

– Сам же рассказывал, что можно дать дуба, если сказать вслух что-нибудь совсем невозможное на твоем языке.

– Это да. Но такого дуба еще поди дай. Очень трудно – вот просто физически – произнести невозможное. О нем даже думать сложно. Сразу дурно становится и темнеет в глазах. А думать о том, как отлично мы с тобой посидим в «Исландии», было легко и приятно. А то бы я ничего не стал говорить. Ищи дурака помирать, когда самое интересное начинается.

– Так вот же, – ухмыльнулась Юрате, – нашла! Но вообще, конечно, спасибо. Я в «Исландии» ни разу еще не была.

– Как это не?!.. – удивился он, но тут же сам себя перебил: – Да, уже понял. Прости.

– Так не за что. Правда не станет еще печальней от того, что мы с тобой ее обсуждаем. Но и не перестанет быть правдой, если мы промолчим. Я не бывала в «Исландии» с тех пор, как наша реальность окончательно стала одной из множества несбывшихся вероятностей и замерла в своей собственной вечности между «не было никогда» и «не может такого быть». Я очень редко сюда попадаю. И ненадолго. До «Исландии» ни разу не успела дойти. Оказалось, что моего желания недостаточно. У обычных людей шансов случайно здесь оказаться больше, чем у меня, прикинь! Так что ты мне сделал царский подарок. Но больше так, пожалуйста, не рискуй.

– Серьезно тебе говорю, не было риска. Вообще никакого. Ты хоть помнишь, что я никогда не вру?

– Мог бы, кстати, и научиться. За столько-то лет! Ладно, давай, что ли, выпьем глинтвейна. Господи боже, настоящий Инкин глинтвейн! И надо прямо сейчас, пока не забыла, стащить отсюда для Данки бутылку вина. Гларус на меня не рассердится. Если однажды проснется, будет орать: «На здоровье, хоть все выноси!»

– Для Данки, – повторил Миша (Казимир и Анн Хари). – Так, стоп. Я вспомнил! Дана из «Крепости» – это же девушка Пятраса. Ведьма из мэрии, да? А почему она меня не узнала?

– Так и ты ее не узнал.

– С меня-то спрос невелик.

– С Данки спрос еще меньше. Она вообще ни черта не помнит. Что жаль. Но, кстати, действует в новой реальности, как здесь научилась. Поэтому в «Крепость» кто попало не ходит. Только те, кто нравится ей. А когда с деньгами не очень и надо начинать экономить, под дверью, к примеру, появляется шесть ящиков сидра от анонимного доброжелателя, как случилось на днях. Или кто-то украдкой сунет целых три сотни в банку для взносов. Или обнаружится переплата за электричество, придут нулевые счета. И так далее. Причем если спросишь Данку, как она это делает, только пожмет плечами: «Да ничего я не делаю, оно само». В лучшем случае, скажет: «Просто на моей территории все должно быть, как мне захочется». И весь разговор.

– А Пятрас? Он в Вильнюсе? Или остался здесь?

– Пятрас, конечно, в Вильнюсе. Куда он без Даны. Просто Пятрас теперь Артур.

– Такой молодой?!

– Наш Пятрас умер от какой-то неизлечимой болезни, – сказала Юрате. – Задолго до того, как я их нашла. Не факт, что я бы смогла его вылечить. Я, знаешь, тоже из фрагментов себя собираю, как многомерный паззл. Но постаралась бы. Однако Пятрас справился сам.

– Как – сам?

– Поменялся телами с каким-то мальчишкой, который хотел умереть. Точнее, поменялся полным отсутствием тела на возможность его иметь. Я могу примерно представить, как это делается. Но не понимаю, как Пятрас сумел. Видимо, на чистом упрямстве. Не хотел расставаться с Данкой, и хоть ты что. Когда у меня опускаются руки, я думаю про Артура. В смысле, про Пятраса. Он нам всем показал, что такое воля. И что такое любовь.

– У тебя опускаются руки? Не заливай.

– Сейчас уже не опускаются, – улыбнулась она. – А поначалу бывало непросто. Я же сама ни черта не помнила. И не то чтобы понимала, кто я, откуда взялась, что здесь делаю, почему мне снятся странные сны. Так себе развлечение оказаться человеком в реальности, которая сумела тебя и весь твой мир отменить. Это я сейчас такая, предположим, условно крутая. А поначалу… Ладно, ну его, нет смысла рассказывать о том, чего больше нет.

– Нет и не было. Знать ничего не желаю, ты всегда был… была и есть круче всех.

Он поднес кружку к губам, но не успев отхлебнуть, подскочил. Заорал:

– Так нечестно! У меня теперь задница мокрая! Я глинтвейн еще не допил!

– Ну так допей, – рассмеялась Юрате. – Кружка-то никуда не девалась. Будет тебе сувенир. И, кстати, вино в моем рюкзаке осталось. Лежит там как миленькое. Каждый раз удивляюсь, как в первый, когда удается что-нибудь оттуда сюда утащить. Отлично мы с тобой сходили в «Исландию»! А что в финале оказались на мокрой скамейке, ничего не поделаешь, дождь идет уже третий день.

– Мы так не договаривались, – буркнул Миша.

– С кем?

– Не знаю! С неизъяснимыми силами, которые управляют всем этим цирком. Вообще ни с кем! – он погрозил кулаком затянутому тучами небу: – Кто так делает?! Нормально сидели же. А теперь мне до ночи в мокрых штанах ходить!

***

– В ноябре будет выставка, – объявляет Труп. – Меня. И опять подпольная! Но в настоящей арт-галерее. Это как правильно называется? А, вспомнил, карьерный рост.

– А почему подпольная? – удивляется Дана.

Больше, кстати, никто особо не удивляется. Успели уже привыкнуть, что все самое интересное – непременно подпольное. В разрешенном властями ничего хорошего нет.

– Потому что литовские партизаны! – смеется довольный Труп.

– Хозяйка не хочет пускать посетителей по сраным куар-кодам, – объясняет Наира. – Говорит, гетто и аусвайсы в Вильнюсе уже были, хватит с него. Поэтому официально галерея закрыта. А выставки идут втихаря для друзей и знакомых. Но их у Иляны, слава богу, полгорода. Она экстраверт.

– Интересно тут вот что, – вставляет Юрате, которая, решительно оттеснив от плиты Дану с Артуром, варит кофе, потому что френч-пресс – это гораздо лучше, чем кофемашина, а все равно немножко не то. – Я Илянке дважды работы Отто показывала. Год назад, когда она только начала у меня заниматься, и сейчас. Тогда она вежливо похвалила, все-таки я показываю, а не чужой дядя с улицы. Но было видно, что на самом деле она не заинтересовалась. Вообще не поняла, в чем прикол. А позавчера смотрела те же самые фото и орала: «А-а-а-а-а, гениально!» И тут же спросила, не согласится ли, случайно, художник устроить в ближайшее время выставку; печать и оформление за ее счет. Таким образом, подтвердилась моя гипотеза! – торжествующе завершает Юрате. И умолкает, склонившись над джезвой, словно все уже сказано. Мастер интриги, мать ее так.

– Да! – подтверждает Труп. – Выставка будет по – как это называется? По бляту?

– По блату! – хохочет Наира. – Знакомство называется «блат»!

– По блату – это немножко нечестно. Но Юрате сказала, так надо и хорошо, – заключает Труп.

– Да естественно, хорошо! – соглашается Дана. – Выставка в «Крепости» у тебя, кстати, тоже была по блату. Мы же с тобой знакомы. Умеешь ты выбирать друзей.

– Не выбирать! – Труп отрицательно мотает головой. – Я вас не выбрал. А просто пришел, увидел и полюбил.

– Спасибо, красавчик, мы тебя тоже! – смеется Дана. И оборачивается к Юрате: – Так что за гипотеза? Не тяни!

– А. Прости, я почему-то решила, что и так все ясно. Я имела в виду, что способность понимать искусство зависит, в первую очередь, от того, насколько у зрителя развито восприятие. А вовсе не от образования, насмотренности и актуальных концепций, правильно уложенных в голове. У Илянки все отлично с образованием. Нам и не снилось! Про современную фотографию лекции может читать. Но чтобы оценить сложные работы неизвестного ей художника, Илянке пришлось примерно год у меня заниматься. Учиться заново быть живой, видеть, слышать, чувствовать ритмы мира и на них отзываться, ходить и дышать. Скажу больше, другие девчонки из той же группы, без специального образования и всей визуальной культуры там, в лучшем случае, инстаграм и пинтерест, тоже орали дурниной и спрашивали, можно ли эти крутые фото не в телефоне, а нормально, живьем посмотреть.

– Я все понял! – радуется Труп. – Даже «дурниной»! Я выучил русский язык!

– Это вполне неизбежно в твоем положении, – вздыхает Наира. – Я у тебя над ухом с утра до ночи трещу. А ты в основном только слушаешь. Поэтому я по-немецки по-прежнему ни бум-бум.

– Ну уже немножечко бум, – говорит ей Труп. – Полбума. Это я виноват. Слишком много по-немецки молчу.

***

Мирка (он сейчас совсем не Анн Хари, и даже не очень-то Миша, а художник и Казимир) сидит на балконе синего дома (никогда и нигде, но сидит).

«Собственно, почему бы и не попробовать, – думает он. – Я здесь, мастерская на месте, с неба льется все тот же перламутровый свет. Такое легкое счастье – быть неизвестным художником в мире, которого нет. А сомневаться, вдруг ничего не получится, это в моем положении так абсурдно, что даже уже не смешно. Что, интересно, у меня должно „получиться“? По каким критериям надо оценивать это невозможное ремесло? „Не получилось“ – это если я не сделаю вообще ничего».

Мирка-художник выходит из дома, потому что кистей у него завались, нашлась даже пара чистых холстов на подрамниках, а вот краски осталось только четыре тюбика: виноградная черная, виридоновая зеленая, лимонный желтый, ультрамарин. Интересная получилась палитра, но к ней бы еще белил. Одна надежда, что в магазине «Художник» дверь по-прежнему нараспашку; по идее, в городе не осталось никого, кто бы ее закрыл. По привычке (привычке! полвека тут не был, а привычка жива) он заглядывает в кофейню рядом с подъездом. Вдруг там Митя? Но Мити, конечно, нет.

«А вот бы он был! – думает Мирка (Миша, Анн Хари). – Стоял бы за стойкой как ни в чем не бывало! Уж удивил бы так удивил!»

***

Миша (Анн Хари) помнит, что времени мало. До сих пор ему удавалось пробыть здесь максимум около часа. «Но мало ли что до сих пор», – сердито думает он, ускоряя шаг, а потом переходит на бег, потому что магазин в шести кварталах от дома, раньше это считалось близко, объективно он действительно близко, но когда счет идет на минуты, все-таки чересчур далеко.

Мирка (вот прямо сейчас он снова только художник по прозвищу Казимир) врывается в магазин, хватает большую банку белил и несколько тюбиков краски, какой, потом разберемся, любой, думает Мирка-художник, пока бежит обратно домой. По дороге в голову лезут разные глупости, вроде «если успею принести домой краски, тогда у нас все получится». «А если я не успею, – говорит он вслух, чтобы разогнать этот морок, – оно, зараза такая, получится все равно!»

– В итоге вышло смешно, – говорит Миша (Казимир и Анн Хари) вечером того же самого дня. – Я успел! Добежал до дома. Даже в квартиру зашел. Уже стоял в коридоре, когда оказалось, что коридор – не квартиры, а большого торгового центра, и охранник в хирургической маске подозрительно косится на меня. Но краски так в рюкзаке и остались, выложить не успел. Теперь таскаю с собой здоровенную банку белил, фиолетовый кадмий, сиену, небесный синий и зеленый ФЦ.

– Так отлично же вышло, – отвечает Юрате. – По-моему, это подсказка. Надо все перемешать!

– Как – перемешать?

– Купи здесь нужные краски, отнеси в свою мастерскую и рисуй на здоровье. А этими – здесь.

– Так здесь-то я не художник.

– Помню, как же. Это твоя выходная ария: «Я не художник, а простой Ловец книг». Но здесь в подворотне мелом у тебя получается не хуже, чем там с холстами и красками. Я ни на чем не настаиваю! Но правду о себе лучше знать, прости.

***

– Ну видишь, – сказал Анн Хари, – я опять вернулся по расписанию, как городской трамвай. С подарками! Стащил кучу книг из несбывшихся книжных лавок. На этот раз не для издателей, только тебе.

– А чем издатели провинились? – удивился Ший Корай Аранах.

– Ничем. Просто это non-fiction.

– Что?

– Не вымысел. Не беллетристика. А, к примеру, про историю и географию, искусство и философию, науку и магию – все, о чем пишут в книгах у нас. Я помню, что ты такое не особенно любишь, даже календари никогда не дочитываешь. Но, может, тебе интересно узнать побольше про несбывшийся мир?

– Пожалуй. Это ты хорошо придумал. Я бы сам попросил, наверное, но как-то не сообразил.

– Да я тоже, – признался Анн Хари. – Это была идея Аньова. То есть Юрате; неважно. Ей пришло в голову, что, если ты почитаешь о несбывшихся людях, узнаешь, как они жили, чем занимались, как объясняли себе и друг другу окружающий мир, возможно, в этих неовеществившихся фактах снова появится высокий и одновременно вполне практический смысл.

– То есть ты ей рассказал про меня.

– Ну так естественно! О чем еще говорить за остывшим кофе на вершине холма, пока солнце медленно соскальзывает за горизонт.

– Да уж, – усмехнулся Ший Корай Аранах. – Если не обо мне, то даже не знаю, зачем вообще было лезть на тот холм.

– Вот же зараза самодовольная! – по-русски сказал Анн Хари.

– Да, ничего не поделаешь. Я такой.

– Вот смех смехом, но еще никогда я не имел такого ораторского успеха, как рассказывая о тебе. И заодно о Лейне. И о Грас-Кане. Обо всех городах и странах, которые видел, о том, как мы тут живем… Если что, я только Аньову рассказывал, другим – никогда, ни слова. Правила техники безопасности для меня не пустой звук. Но для триумфа этого было совершенно достаточно, Аньов меня слушал натурально с открытым ртом. Вот вроде бы ангел ангелом, а про Лейн ни черта не знает, только в несбывшихся книжках встречал упоминания, да и то без особых подробностей – зеркальное небо, золотые дороги, прозрачные птицы, язык, не допускающий лжи. У меня это в голове не укладывается. Где логика?! Сообщество Девяноста Иллюзий в первом классе каждой ангельской школы должны проходить! Жизненно важная для них информация – что мы существуем на самом деле, хотя начались когда-то со сновидений, фантазий, книг и картин.

– Благая весть, – кивнул Ший Корай Аранах. – В культуре ТХ-19 это так называется. Давным-давно где-то вычитал это странное выражение. И надо же, помню его до сих пор.

Ходили ужинать в «Ба Бери-Гали», Бусину взяли с собой. Не потому, что боялись оставить, давным-давно уже стало ясно, что кошка без присмотра не растает, как наваждение. Из такого отличного дома ищи дураков исчезать! Просто ей очень нравится ходить на прогулки, вернее, кататься на руках у Анн Хари и Ший Корай Аранаха. И слушать их споры, чья сейчас очередь кошку нести. А еще больше Бусине нравится бывать в кафе, ресторанах, продовольственных лавках и других приятных местах, где ей за исключительную красоту выдают угощение и разрешают скакать по столам, прилавкам и головам.

На обратной дороге Ший Корай Аранах наконец спросил:

– Ты к нам надолго?

Анн Хари в кои-то веки не ответил: «Максимум до послезавтра, у меня там куча дел», – а пожал плечами.

– Не знаю. Может быть, и надолго. Соскучился. А еще меня Тэко Машши на собрание Большого Совета позвал.

– Насчет экспедиции по тропам Странствий?

– Ага. Заранее ясно, что я сейчас не впишусь, но хоть послушаю. Ужас как интересно! Где они были всего пару лет назад?! Вопрос риторический. И так все понятно, у меня свои тропы Странствий. Такая судьба. Ей надо, чтобы я в ТХ-19, в жопе мира, в смысле на окраине Восточной Европы в подворотнях несбывшейся краской какого-то стрёмного мужика рисовал!

– Звучит, как будто ты недоволен.

– Так я недоволен! И при этом так счастлив, что если не буду ворчать и ругаться, меня разорвет к чертям. Оказалось, быть вдохновенным художником – то самое счастье, которого мне не просто всю жизнь, много жизней подряд не хватало. Но пока не попробовал, сам об этом не знал. Удивительный опыт. Это как слепому прозреть.

– Слепых не бывает.

– У нас не бывает. Но в книгах-то часто встречаются истории о слепых. Я в детстве так впечатлился «Историей Нинни»[41], что решил провести целый день, зажмурившись, как слепой. Правда, весь день не выдержал. Но до обеда кое-как дотянул. И, когда открыл глаза, все вокруг показалось мне таким удивительным! Я это запомнил. И потом еще много раз повторял.

– Моя бабка считала, что я странный ребенок, – ухмыльнулся Ший Корай Аранах. – Это потому что судьба ее пощадила и не послала в качестве внука тебя!

– Главное, что папе нравилось. Он всю жизнь был уверен, что с детьми гораздо скучней, чем со взрослыми, а оказалось, смотря с какими детьми.

Ший Корай Аранах сидел на крыльце и смотрел, как светлеет ночное небо, обещая скорый рассвет. Глаза уже закрывались, но вставать, идти в дом и ложиться в постель не хотелось. Все-таки нет ничего слаще воздуха теплых весенних ночей.

Анн Хари вышел из дома, завернутый в одеяло, с Бусиной на руках. Сел рядом. Сказал:

– Невозможная какая-то ночь. Прикинь, я от счастья проснулся. Не знаю, куда избыток его и себя девать.

– Та же проблема, – кивнул Ший Корай Аранах. – Но я на судьбу не в обиде. Согласен от счастья ночами не спать.

– Хорошо, что не спишь, – улыбнулся Анн Хари. – Я одну штуку не успел тебе рассказать. Ну то есть как – не успел. Не решился. Не знал, какими словами это все объяснять. Короче. У меня же есть мастерская в той несбывшейся вероятности. И я понемногу начал там рисовать. «Понемногу» – не фигура речи, а констатация факта. Я легко туда попадаю, нормальный такой Переход как в любую потустороннюю реальность, достаточно просто захотеть и сказать. Но оставаться там долго не получается. Обычно – ну максимум час, а потом – все, привет, наваждение тает, ТХ-19 тебя уже заждалась. Если как следует заработаться, можно часа на три задержаться. По крайней мере, у меня уже один раз вышло так. Неважно…

– Хренассе «неважно». Я аж проснулся, – сказал Ший Корай Аранах. – Только не вздумай захотеть навсегда там остаться! – и поднес к его носу кулак.

– Так вопрос не стоит. Ты чего. Не для того я в поте лица рождался в Грас-Кане, чтобы эту нашу жизнь распрекрасную раньше времени потерять. Речь вообще не о том…

– А о чем?

– Я вчера там был. Рисовал, потом курил на балконе. Я там почему-то много курю. И вдруг увидел, что мимо дома по улице идут две женщины. И о чем-то, жестикулируя, весело говорят.

– Вот это номер. Ты же рассказывал, там все беспробудно спят.

– Вот именно. Так и есть. Вернее, так было. А теперь девчонки гуляют и веселятся. Я так растерялся, что не выскочил им навстречу. Даже рукой с балкона не помахал. Может быть, побоялся убедиться, что они мне просто мерещатся, а может, просто не захотел им мешать. Не знаю. Иногда мне сложно себя понять. Но я сразу решил, что обязательно надо будет попробовать тебе о них рассказать.

– Чтобы проверить этот случай на подлинность? Если сможешь рассказать про девчонок, значит, они действительно есть?

– И это тоже. Но главное, чтобы ты знал: по несбывшейся вероятности гуляют девчонки. Живые, как наша Бусина. Разве что не мяукают, как она.

Ший Корай Аранах невольно улыбнулся:

– Вот это они зря!

– Я сейчас, знаешь, о чем подумал? – сказал Анн Хари, поднимаясь с крыльца. – Если Ина и Гларус тоже проснутся, как те девчонки, я им нашу Бусину все равно не отдам.

– Еще чего не хватало! – возмутился Ший Корай Аранах, прижимая к себе сонную кошку. – Как можно отдать кому-то наше с тобой Состояние? Ну уж нет! Украл так украл.

***

– Обложка круче, чем все наши вместе взятые за много лет, – сказала Дилани Ана. – Люто завидую! Давным-давно надо было Эйлё Тракоски из Даршони переманить.

– Да хрен она переманится, – заметил Та Ола. – Это же контракты надо заполнять и подписывать. Ей такое неинтересно и лень.

– Мы бы все сами заполнили и подписали, – отмахнулась Дилани Ана. – Лишь бы она согласилась на нас поработать. Я поговорю с Тэко Машши. А потом с ней.

– Ну тогда, может, и переманится, – согласился Та Ола. – Ты кого угодно уговоришь.

– Первая, – с порога сказал Шала Хан и положил на стол толстенную книгу.

– Четвертая! – хором возразили ему друзья.

– Знать ничего не знаю, из моих она первая. А вторая вроде бы ночью на верстку ушла. Тьфу-тьфу-тьфу, чтобы не сглазить, – по-русски добавил он.

– Тьфу на нее, черную, страшную! – подхватил Та Ола. Этому выражению его научили Дана с Артуром, и он теперь постоянно по поводу и без повода так говорил.

А Дилани Ана молча постучала по столу и на всякий случай по лбу. Своему.

Остальные посетители знаменитой на весь город пивной «Контекст» в тупике Дискурса косились на них с восхищением. Не каждый день становишься свидетелем потусторонних магических ритуалов в исполнении Ловцов книг!

– У всех троих сигнальные экземпляры, – подытожила Дилани Ана. – Одновременно! Красиво сошлось. Традиция и здравый смысл велят напиться по этому поводу до безобразия. Но, может, мы лучше сразу подарки пойдем отнесем?

– Да запросто, – согласился Та Ола. – Анн Хари как раз вчера отдал мне ключи.

– Давай послезавтра, – сказал Шала Хан. – Или даже завтра, но поздно вечером.

– У тебя дела? – огорчилась Дилани Ана. – Такие важные, что не можешь забить?

Шала Хан воздел руки к небу (строго говоря, к потолку) в драматическом жесте.

– У меня кардиган! Портной закончит только завтра ближе к полуночи. Но точно не позже. Он мне обещал.

– Ты что, не можешь пойти в Вильнюс без нового наряда? – изумилась Дилани Ана. – Понимаю твое желание всех потрясти. Но в «Крепости» девять десятых твоего гардероба еще не видели. Небось отыщешь, чем их удивить.

– Так тот кардиган для Даны. Я ей пообещал. А в лавке такой не купишь. Мне шили его на заказ. И ткань из какой-то далекой земли, куда только по Эль-Ютоканским тропам Странствий можно добраться. Забыл, откуда именно. Очень давно дело было. Я случайно отрез на пограничной барахолке купил.

– И как ты будешь выкручиваться? – спросил Та Ола.

– Так уже выкрутился. Нашел портного, который взялся по Даниным меркам мой перешить. Завтра закончит. Но если вы очень хотите в Вильнюс прямо сегодня, идите сами, я вас догоню.

– Естественно, мы хотим сегодня! – воскликнула Дилани Ана. – Но все равно тебя подождем. Ух, Тэко Машши счастливчик! Только ему так везет!

– А при чем здесь твой начальник? – удивились Шала Хан и Та Ола.

– Он теперь может отправиться в Улимхайю, раз я все равно остаюсь ночевать с котом. Теоретически, за сутки ничего не случится, если оставить еду и воду, но Туча не любит долго сидеть в одиночестве. Он компанейский кот. Поэтому мы с Тэко Машши уходим в загулы строго по очереди. И уже прикидываем, кого еще пригласить к нам пожить.

***

Самуил орет прямо с порога:

– Я принес тебе кардиган!

– Господи боже, – восхищенно вздыхает Дана. – Тот самый блестящий?

– Ага.

– Нет слов. Простое «спасибо» тут не годится. Не тот масштаб.

– Не беда, – утешает ее Самуил. – Давай надевай, я волнуюсь, угадал ли с размером. А слова поищешь потом в словаре.

Надя оглядывается по сторонам.

– А где Нахреспляжика? Это что, я пришла такая нарядная, а он выходной?

– У зверей сейчас отпуск, – отвечает ей Дана, прижимая к груди невесомый сверкающий кардиган. – Переноска сломалась. Новую уже заказала, но, когда привезут, неведомо. У нас сейчас с доставкой бардак: все начали покупать в интернете, потому что без справки о вакцинации какой-то шарлатанской непроверенной дрянью в торговый центр не зайти. Ну и, естественно, курьерские службы не справляются с возросшей нагрузкой, почтоматы забиты, неделями приходится ждать.

– Завтра точно доставят, – твердо говорит Надя. – Вот прямо с утра! Потому что у меня на этот раз совсем короткая экспедиция… в смысле командировка. Могу задержаться максимум на два дня.

– Твои бы слова да богу в уши, – улыбается Дана. А Артур, разливая вино по бокалам, смеется:

– Спорим, они уже там!

Тим подходит к Юрате и почти беззвучно шепчет на ухо:

– Три книги. Сразу! Обложки вообще зашибись. Если хочешь, можем выйти на улицу, я тебе их по-быстрому покажу.

– Так прямо здесь и показывай, – тоже шепотом отвечает Юрате. – Всем сейчас не до нас. Мы с тобой – скучное зрелище, а вот Данка меряет кардиган!

Лийс – мы его долго не поминали, но из этого вовсе не следует, будто он перестал приходить к Юрате, чтобы отдать ее часть добычи, а потом вместе в «Крепости» пить за успех. Дел в несбывшейся вероятности ему теперь на добрую сотню потоков хватит (по-нашему, на несколько лет). Когда открываешь так много разных новых художников сразу, надо не просто тащить домой все подряд, а изучать находки, сравнивать, выделять направления и периоды творчества, вызнавать биографии авторов, осматривать местные галереи с музеями, чтобы понять, работают эти художники в русле актуальных тенденций, или считаются старомодными, или, напротив, хреначат лютый, немыслимый авангард. В последнее время, посещая несбывшуюся реальность, Лийс практически не вылезает из тамошних библиотек. Потому что он не просто разбойник с большой дороги, а серьезный, вдумчивый искусствовед.

Так вот, Лийс (и немножко Лаорги, потому что все вечеринки в «Крепости» кажутся ему чем-то вроде богослужения; будучи музейным искусствоведом, он приблизительно в курсе, как выглядят настоящие, но в подобных вопросах суть важнее, чем ритуал) смотрит на новых гостей с подоконника, где устроился с бокалом вина. Думает: «Так значит, сюда еще и Ловцы из Лейна заходят. Ну и местечко! Ну и дела».

***

Митя (бариста от бога, причем это мы сейчас не Мите, а неизъяснимому господу делаем комплимент) включает кофемашину. «Жалко, – думает Митя, – что нельзя вот так же, одним нажатием кнопки включить в нормальный рабочий режим себя». Мите не то что по-настоящему плохо, но ноги как ватные, и совершенно пустая, словно бы туманом заполненная голова.

«Простудился я, что ли? – думает Митя. – Да ну, не похоже. Горло в порядке, нет ни кашля, ни насморка. Но и мыслей в голове тоже нет. Похоже, я просто не выспался, – думает Митя. – Интересно, сколько я спал? Да вроде бы как обычно. Или не как обычно? Когда я вообще лег? Не помню. Ну ничего себе! Это я так вчера загулял? Вообще на меня не похоже… Ай, ну да, ко мне же перед самым закрытием Заяц зашел», – вспоминает Митя и невольно улыбается сквозь недосып и туман. Заяц есть Заяц. Безумный Томка. Поди с ним не загуляй. Он еще предлагал пойти на вокзал и уехать на поезде. «Куда-то… не помню куда. Но я, получается, с ним не поехал, – думает Митя. – А то кто бы сейчас здесь стоял».

«Ладно, – думает Митя. – Сейчас будет кофе. Выпью кофе и все сразу пойму. Ну или не все. И, возможно, не сразу. Да и черт с ним. Переживу».

Митя пробует кофе. Очень неплохо, если не знать эти зерна. А если знать, сразу ясно, что так себе. «Опять пережарили, – мрачно думает Митя. – Драгоценную Эфиопию. Спасибо хоть совсем не сожгли».

«Чем ругаться, – думает Митя, – надо учиться обжаривать самому. Я же давно собирался. Но все время откладывал. Типа места мне тут не хватит. И времени. И оборудование не потяну. Хотя на самом деле, когда есть желание, все само как-нибудь утрясается. Находятся место и время. И все остальные возможности. А мне было тупо лень. Потому что на самом деле я консерватор. Не люблю перемен».

Митя вообще не любитель ворчать и сердиться. Тем более разводить самокритику. Но сейчас ему это нравится. И ворчание, и самокритика всяко лучше, чем туман в голове.

Дверь открывается. На пороге стоит сосед, художник. Казимир, или как там его. И смотрит на Митю с таким выражением, что тот (за неимением зеркала) невольно косится на окно. Что там у меня с отражением? Рога, случайно, не выросли? Щупальца тоже? Вроде не выросли. Ну, хорошо.

– Ты чего? – наконец спрашивает он соседа.

– Ну ты же любишь, когда удивляются, – улыбается тот. – Сделай мне маленький черный.

– То есть с тобой все в порядке? – на всякий случай уточняет Митя. Чтобы закрыть вопрос.

– В порядке, – кивает сосед. – Полет нормальный. Нормальный у нас полет.

Вильнюс, ноябрь 2021 года

Женщина в белом спортивном костюме идет по улице, кажется, Гелю. Или Соду, я вечно их путаю; короче, там рядом как раз Keistoteka, та самая лавка со старыми книгами, которую когда-то открыли вопреки расчетам и здравому смыслу, ради рыжего уличного кота.

Навстречу женщине в белом нетвердой походкой движется невысокий потрепанный мужичок в теплой, не по погоде дубленке и шапке-ушанке из меха девятихвостой лисы[42] (нет, но это первое, что почему-то приходит в голову при виде свалявшегося рыжевато-серебристого меха и потом уже из головы не уходит; привет, Пу Сунлин, Ляо Чжай[43]).

Таких алкашей, полустершихся теней собственных судеб, здесь, в привокзальном районе, полно, но женщина в белом останавливается так резко, словно уткнулась в стеклянную стену, и смотрит на пьянчужку с таким выражением, словно расквасила лоб.

– Только хорошие новости! – говорит ей алкаш в дубленке и подходит так близко, словно хочет обнять. Но вместо этого подносит к ее носу кулак и медленно разгибает пальцы.

– Во-первых, я здесь. Во-вторых, в таком виде; жалко, что ты не смеешься, но ладно, посмеешься потом. В-третьих, коньяк помогает. И водка. И виски. Любая крепкая дрянь. А лучше всего – вот это, – он достает из внутреннего кармана полупустой флакон бальзама «девятки»[44], откручивает пробку, делает торопливый, жадный глоток. – Упрощает и уменьшает меня настолько, что можно хотя бы отчасти быть в этом мороке рядом с тобой. В-четвертых, я люблю тебя бесконечно; ты знаешь, но не грех повторить. А в-пятых, если тебе покажется, будто я исчезаю, имей в виду, что только покажется. Я всегда есть.

– Господи, – наконец выдыхает женщина в белом спортивном костюме.

– В неизъяснимом своем милосердии! – хохочет алкаш.

Теперь в привокзальном районе до ночи будет неуставно пахнуть июньской цветущей акацией. Но город этому только рад.

* * *

• Что мы знаем об этой книге?

Что задача, за которую взялся автор, не имеет решения. Но в любых обстоятельствах остается шанс, что наш ответ однажды сойдется с правильным, который в конце учебника (а учебник, как водится, на небесах).

• Что мы знаем об этой книге?

Что она оказалась гораздо сильней и сложней, чем замысел автора. Такой же сильной и сложной, как сама жизнь. Это – признак и следствие нашего (общего) приближения к правде. Не к так называемой «художественной правде», которая лежит в основе всех мало-мальски хороших книг, а к той правде, которая неизъяснима (и нигде не лежит).

• Что мы знаем об этой книге?

Что автор понятия не имеет, чем дело закончится; понятно, что оно никогда не закончится, но чем конкретно не закончилась книга, читателю, а тем более автору все-таки желательно знать. Ну, шансы у нас неплохие. По идее, должна быть еще третья часть.

Примечания

1

То ли по удивительному совпадению, то ли по воле неизвестного нам (но теперь знаменитого в Эль-Ютокане) художника, взявшего псевдоним, «Hiraeth» в переводе с валийского языка означает глубокую, сильную, невосполнимую тоску по месту, времени или состоянию, которые бесповоротно утрачены, их больше нет (а возможно, и не было – тоска по несбывшемуся тоже «hiraeth»).

2

Мне теперь наконец-то стало понятно, куда на самом деле подевались картины, которые мы рисовали в середине восьмидесятых в Одессе. То есть, по факту их купил Анатоль, одесский фарцовщик, уезжавший с семьей в США; тогда «отъезжанты», которым, согласно еще действовавшим советским законам, нельзя было вывозить за границу ни рубли, ни валюту, вкладывали деньги во что могли. В том числе покупали картины так называемых «авангардных» художников, то есть неофициальных, нищих, никому не нужных, известных в лучшем случае в узком кругу друзей. С расчетом, что, если хотя бы один из сотни однажды прославится, их вложения более чем окупятся. А если нет, деньги все равно за границу не вывезешь, так что не очень-то жаль. Но даже на фоне скупающих что попало отъезжающих богачей наш Анатоль выглядел, скажем так, странно. Во-первых, он был такой отличный чувак, что мы подружились. Во-вторых, смотрел на наши картины, которые забирал не торгуясь, не то чтобы с ужасом, но с непреходящим изумлением: мамочки, что я делаю, это вообще зачем?! В-третьих, не покупал ничьих картин, кроме наших и Гены Подвойского, который был примерно такой же, как мы, даже худший гений и псих. Хотя разумно было набрать побольше разных имен, чтобы увеличить свои шансы на выигрыш в этой странной лотерее. Все так и делали, а Анатоль – ни в какую, больше ничего покупать не хотел. Потом Анатоль уехал, что с ним было дальше и куда подевались картины, не знает никто.

Короче, примерно вот так и выглядит типичная официальная закупка с посредником в Эль-Ютоканский Потусторонний Художественный музей. Спасибо тебе и привет, где бы ты сейчас ни был, дорогой Анатоль!

3

Качественная бесконечность – категория, определяющая всеобщий, неиссякаемый, универсальный характер связей объектов и явлений. Как качественно бесконечные в разных философских школах рассматриваются такие категории, как Абсолют, Космос, Бог.

4

Как тебя зовут?

5

Город в Бразилии.

6

Один из городов Александра Грина.

7

Аншлаг.

8

Речь о событиях 12 января 1991 года, когда советские войска предприняли попытку вернуть Литву в состав СССР. Захват телебашни и телерадиоцентра должны были стать прелюдией к штурму ВС и аресту руководства Литвы. Но благодаря массовому сопротивлению граждан, вышедших на улицы защищать свое право на независимость, этот номер у них не прошел. Четырнадцать защитников телецентра погибли, их помнят и чтут в Литве до сих пор.

9

Blessuґ-, одно из исландских приветствий, производная от слова «благословение», грамматическая форма для обращения к смешанной группе, то есть дословно «благословенны».

10

Это и есть оптический эффект; правда, чтобы добиться его в наших условиях, понадобятся очки с оранжевыми стеклами. Если надеть такие в солнечный день и закрыть глаза, открыв их, можно ненадолго, буквально на секунду увидеть описанное зеленое сияние (оно же пламя и свет).

11

Есть два варианта продолжения: «…пока оно тихо» и «…пока оно спит».

12

Пит Мондриан – всемирно известный художник нидерландского происхождения, один из основоположников абстрактной живописи. Поскольку в голову свидетельнице сразу же пришло его имя, логично предположить, что тротуар несимметрично расчерчен на разноцветные яркие прямоугольники.

13

ŠMC (Šiuolaikinio meno centras) – Центр современного искусства в Вильнюсе по адресу Вокечю, 2.

14

Культовый журнал, выходил в Днепропетровске (Украина) на русском языке с 1998 по 2006 год; впрочем, после этого было еще два выпуска: «Последний номер № 2» – в 2008-м и «Последний номер № 3» – в 2012 году.

15

Русское и польское названия улицы Траку совпадают с историческими.

16

МО – совсем новый (открыт с 2018 года) музей современного искусства, созданный на основе частной коллекции меценатов Дангуоле и Виктораса Буткусов. Здание музея спроектировано известным архитектором Даниэлем Либескиндом на месте бывшего кинотеатра «Lietuva». Находится в центре Вильнюса по адресу: улица Пилимо (Pylimo gatve.), 17.

17

То есть магнитно-резонансный томограф для диагностического обследования.

18

Астор Пьяццолла – аргентинский композитор, родоначальник стиля, получившего название «танго нуэво» (исп. tango nuevo, «новое танго»).

19

«Сон в красном тереме» считается непревзойденным шедевром китайской прозы. Первые 80 глав принадлежат перу Цао Сюэциня и были опубликованы под названием «Записки о камне», почти через 30 лет после его смерти, в 1791 году издатель Гао Э написал и опубликовал еще 40 глав, завершив сюжетную линию романа и дав ему нынешнее название.

20

То есть Колбасник. Отличное имя для кота.

21

Здесь (и выше, где «дил» кириллицей) – договорились, по рукам (англ.).

22

И правда, есть две версии происхождения имени Казимир. По одной версии, оно образовано сложением праславянского kaziti – «портить, вредить» и mirъ – «мир», а по другой – польского происхождения, со значением «предсказывать, проповедовать» + «мир».

23

Акюрейри – город на севере Исландии; четвертый по величине город в стране (после Рейкьявика, Коупавогюра и Хабнарфьордюра).

24

Тассеомантия – гадание с помощью осадка, образующегося на дне чашки с кофе, чаем или бокала с вином.

25

Думаю, Борджиа читал «Историю Бриттов» Гальфрида Монмутского, это достаточно известное и распространенное издание. Хотя вполне возможно, что «Историю Бриттов», приписываемую Неннию, поди их (всех троих) разбери!

26

Действительно (лит.).

27

«Как тебя зовут?» – «Меня зовут Отто» – «Его имя Отто» – здесь и правда простейшие фразы из самоучителя, на самом деле можно было не переводить.

28

Еще раз (лит.).

29

Намного легче (англ.).

30

Я волнуюсь (англ.).

31

Сувениры для инопланетян (англ.).

32

Объективно (англ.).

33

Разновидность магии (англ.).

34

Рецептов творожного торта «Шалаш» (он же «Горка» и «Домик») великое множество, но суть его приготовления сводится к тому, что купленное в магазине песочное печенье перекладывают толстыми слоями творога с добавками или без. Несмотря на название, диктующее пирамидальную форму, торт можно делать плоским, да вообще каким угодно, лишь бы печенье как следует пропиталось влагой и стало мягким. Для этого одни кулинары предварительно вымачивают его в молоке (или в кофе, или в какао), а другие просто ждут как минимум шесть часов.

35

Плащ и правда не помешал бы! До сих пор помню, что в начале июня 21-го мне по ночам приходилось включать теплый коврик котам.

36

«Святого» (лит.).

37

Речь о скульптуре «Маргутис» («Писанка»), огромном расписном пасхальном яйце, установленном в Вильнюсе на перекрестке улиц Швенто Стяпано, Пилимо и Раугиклос. У этого яйца непростая история: сначала оно было установлено в Ужуписе, в том самом месте, где сейчас стоит наш знаменитый ангел. Потом яйцо продали, а деньги от продажи, как мне рассказывали, были вложены в ангела, то есть ангел символически и отчасти финансово как бы вылупился из этого яйца.

Так или иначе, яйцо перенесли на новое место, а с 2007 года его начали раскрашивать как пасхальное (узоры с тех пор менялись уже несколько раз).

38

«Ленивый увалень» – местный литовский сидр. Яблочный и грушевый. Хороший!

39

Возможно, речь о немецком сериале Sisi, первый сезон которого как раз снимали в Литве в 2021 году.

40

Выглядит, как цитата из «Волшебной лампы Аладдина». Фильм очень старый, но смотрят-то его до сих пор.

41

Здесь, вероятно, речь о книге Учительницы Йорды (цивилизация ТХ-17, язык гунири, Вечное Королевство, эпоха Шкот); в любом случае, упоминаемый текст нам сейчас недоступен, и вряд ли это изменится в обозримое время.

42

Девятихвостая лиса – оборотень, волшебное существо из китайской, японской, корейской мифологии.

43

Пу Сунлин – китайский литератор XVII – начала XVIII века, автор «Рассказов Ляо Чжая о необычайном».

44

Видимо, речь о литовском бальзаме Devynerios.

Content

Макс Фрай
Ловцы книг. Волна вероятности

Вильнюс, январь 2021 года

Вильнюс, январь 2021 года

Эль-Ютокан, время Энгри, третий зеленый поток

Лейн, лето 1-го года Этера

Лейн, лето 1-го года Этера

Лейн, лето 1-го года Этера

Лейн, Лето 1-го года Этера

Вильнюс, февраль 2021 года

Вильнюс, февраль 2021 года

Вильнюс, февраль 2021 года

Вильнюс, февраль 2021 года

Вильнюс, февраль 2021 года, никогда

Лейн, лето 1-го года Этера

Лейн, лето 1-го года Этера

Вильнюс, февраль 2021 года

Лейн, лето 1-го года Этера

Грас-Кан, осень 1-го года Этера

Грас-Кан, осень 1-го года Этера

Вильнюс, апрель 2021 года

Вильнюс, апрель 2021 года, никогда

Вильнюс, апрель 2021 года

Грас-Кан, осень 1-го года Этера

Вильнюс, весна 2021 года

Вильнюс, никогда

Лейн, осень 1-го года Этера

Лейн, осень 1-го года Этера

Вильнюс, май 2021 года

Вильнюс, май 2021 года

Вильнюс, никогда

Вильнюс, май 2021 года

Вильнюс, сон, никогда

Вильнюс, май 2021 года

Вильнюс, май 2021 года

Вильнюс, никогда

Вильнюс, май 2021 года

Лейн, осень 1-го года Этера

Лейн, осень 1-го года Этера

Вильнюс, май 2021 года

Вильнюс, май 2021 года

Вильнюс, никогда

Вильнюс, май 2021 года

Лейн, второе лето 1-го года Этера

Лейн, весна 2-го года этера

Вильнюс, июнь 2021 года

Вильнюс, Лейн, весна 2-го года Этера, лето, осень 2021-го, никогда

Вильнюс, ноябрь 2021 года

Примечания