Лоренца Джентиле

Магазинчик бесценных вещей

Original Title:

LE COSE CHE CI SALVANO

by Lorenza Gentile

Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения владельцев авторских прав.

Copyright © 2021 Lorenza Gentile

© Giangiacomo Feltrinelli Editore Milano

Translation rights arranged through Vicki Satlow of The Agency srl.

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Манн, Иванов и Фербер», 2024

* * *

Посвящается Мартино

Жизнь – это бесконечное безрассудство.

Жуан Гимарайнш Роза

Нет человека, который был бы как остров[1].

Джон Донн

Чинить – значит склоняться над вещами с любовью.

Наталия Гинзбург

1

Выбросить – значит упустить возможность, нередко лучшую. Для чего мне вдруг может понадобиться ассорти из проводов, две перегоревшие лампочки, походный компас, свисток, коробка латексных перчаток, восемнадцать обмылков, тридцать пять втулок из-под туалетной бумаги, столик в стиле рококо с подклеенной ножкой, брезент, фонарик на солнечной батарейке, резная трость, абажур без лампы и гравированный нож для писем с изображением цветка?

Что ж, в этом и суть: рано или поздно все может пригодиться. Спасенная вещь может однажды спасти тебя.

Кто-то, начиная жизнь с чистого листа, уезжает на край земли, я же поехала в Милан. Пять лет назад, к бабушке, просить совета. Я была одна в целом свете, и только она могла бы мне помочь. Но вечером перед моим приездом она легла спать пораньше с легкой головной болью – и больше не встала, оставив меня наедине с моей тоской, сумкой для инструментов и глиняной фигуркой гуся в кармане.

Район остался тем же, что в детстве: магазинчики, брусчатка, трамвай, мостик, церковь. В нем все было совершенно, он принял меня, и теперь я не покидаю его пределов. Никогда не знаешь, что может случиться с тобой снаружи.

На севере, между нами и центром города, проходит окружная дорога. Какие только представители рода человеческого не снуют по ней вдоль и поперек! Кто-то бежит в офис, в рюкзаке ноутбук, в глазах вопрос: «Зачем я это делаю?» Отсутствие выбора – для кого-то облегчение. А когда чувствуешь себя творцом своей судьбы, любое действие становится борьбой: если проиграешь – значит, с тобой что-то не так. Мне бы хотелось подойти к таким людям, обнять их и сказать: «Мне это знакомо».

А кто-то проводит на окружной дни, волоча всю свою жизнь за собой, как чемодан, потому что потерял дом. Это люди, которых засосал мегаполис, чтобы потом выплюнуть. Привычные и незаметные, как призраки. Каждый со своей историей. Я знаю об этом от Анджелины, она слушает их, когда они заходят к ней в бар[2] под названием «Ничто». «Это способ вернуть им существование», – заметила я однажды, и она согласилась.

Иногда за целый день никто даже не посмотрит мне в глаза, и я спрашиваю себя, есть ли я еще на этом свете. Вот в лесу падает дерево. Есть ли шум от падения, если некому слушать? Я думаю, что нет: мир не может существовать, если нет того, кто за ним наблюдает. Так и мы: существуем, только когда на нас кто-то смотрит, когда нас кто-то слушает, когда кто-то признает, что мы есть. Поэтому мне и нравится приходить в «Ничто» и помогать Анджелине. Может, я не очень много говорю, но я слушаю – и чувствую себя живой.

По стоящей в пробках окружной ходит множество людей, застрявших на полпути, – как гусеницы, которые еще не знают, станут ли бабочками. Появится ли у них когда-нибудь в глазах этот вопрос: «Зачем я это делаю?» Будут ли они возить за собой тележку со всеми своими вещами? Или будут наблюдать вечерами закат из своего пентхауса в центре? Вернутся ли туда, откуда приехали? Встречусь ли я с ними на лестнице?

Мой район очень спокойный. С востока и запада он ограничен двумя каналами – очень важная черта. Вода напоминает тебе, что ты всегда можешь отчалить. Я стою и наблюдаю за ее течением – оно дарит мне чувство легкости и свободы, будто однажды я смогу начать все сначала, разобрать прошлое, как старый шкаф, и собрать из него что-то новое.

Тем чудакам, которые ловят рыбу в канале, быть может, кажется еще более странным, что мы едим замороженную суповую смесь из супермаркета, где намешаны восемь видов рыб и ракообразных, импортированных из Индии, Китая, Перу, Греции, Аргентины и Индонезии, собранных вместе еще в какой-нибудь стране и приправленных сульфитами и прочими добавками. Возможно, стоит отстоять свою точку зрения, но я не решаюсь. Мне нравятся люди, и я хочу нравиться им, поэтому молчу, когда ловлю на себе косой взгляд, и улыбаюсь, как бы извиняясь за то, что я такая странная.

По правде говоря, в свой Ноев ковчег я бы не стала брать супермаркет. Зачем покупать, скажем, шампунь, содержащий нефтепродукт парафин, когда можно помыть голову кашицей из нутовой муки с теплой водой?

Зачем покупать китайскую вазу, если есть бутылка из-под стирального порошка, которую к тому же можно найти на улице? И зачем вообще покупать порошок, если есть уксус, сода и хозяйственное мыло?

Мы тратим время на работу, которая нам не нравится, чтобы покупать вещи, которые нам не нужны. А на самом деле нужно просто уметь вертеться. Меньше работать и больше вертеться, как говорил мой отец.

Работы на свете какой только нет, я вот работаю в нашем доме мастером. Часто люди мне не доверяют, говорят, не женское это дело. Обычно мастера – это мускулистые мужчины в униформе. Что ж, униформу ношу и я – джинсовый комбинезон, к которому я пришила карманы. И когда кто-то узнаёт, сколько всего я могу починить, собрать, разобрать, почистить и прикрутить, то, как правило, звонит мне.

Для хорошей жизни многого не нужно. Кроме умения вертеться, нужно немножко хорошего настроения. Но хорошее настроение смастерить не получится, да и на дороге его найти сложновато.

Кто-то говорит, что жить одному грустно, особенно когда тебе двадцать семь лет, как мне. По крайней мере, никто не предъявляет претензий, когда я улыбаюсь с застрявшей в зубах зеленью или надеваю разные носки. И в конце концов, я не одна. В моей жизни есть синьора Далия, консьержка нашего дома; Трофео, мой шестидесятилетний сосед, который еще ни разу не вымолвил ни слова; Анджелина, хозяйка забегаловки «Ничто», и ее сын Эудженио, который хочет стать водителем автобуса; и не будем забывать про владельцев магазинов по соседству и всех людей, с которыми я сталкиваюсь, бегая по делам, с которыми мы обмениваемся улыбкой и порой желаем друг другу доброго дня. Эти любезности значат очень много – это искры, которые зажигают день. В такие моменты я чувствую себя одним целым с жизнью и будущее меня пугает чуть меньше.

Иногда я просыпаюсь среди ночи с колотящимся сердцем и мне кажется, что я все еще в деревне. В дверях стоит мой отец в клетчатой рубашке, с нечесаной бородой и говорит мне, что с кошмарами нужно встречаться лицом к лицу, ведь они часть нашей жизни. Он боролся со своими двадцать лет. Бывали периоды, когда моя коллекция кошмаров пополнялась каждый день, мне было до ужаса страшно, но признавалась я в этом только своему брату Андреа. Он когда-то вычитал в подобранной на улице книжке, что это последствия психологического стресса. Он говорил, что я, вероятно, страдаю от этого стресса, так что в какой-то момент рассказывать ему о кошмарах я перестала. Если мне снился кошмар, я молчала и старалась о нем забыть. От мысли, что со мной что-то не так и что это нельзя вылечить, у меня начиналась тахикардия.

Кошмары мне все еще снятся, некоторые повторяются, но бороться с ними я так и не научилась. В худшем из них ночь за ночью я заново переживаю то, что случилось на самом деле. По моей вине.

Я просыпаюсь в холодном поту, руки дрожат так сильно, что я даже не могу взять стакан с водой, который каждый вечер ставлю на тумбочку. Приходится приподниматься на кровати и делать глубокие вдохи, пока я не успокоюсь и не пройдет страх. Ну, по крайней мере, кошмары стали реже. Этот мир порой пугает всех, но кого-то немного больше.

Такие приступы у меня случаются и днем, в моменты, когда меньше всего их ждешь. Когда я режу кабачки, чиню бачок унитаза или несу домой полезную штуковину, которую где-то откопала. Кровь приливает к голове, сердце проваливается в черную дыру, в горле пересыхает, в мозгу случается короткое замыкание, и я с трудом могу вспомнить, кто я. Мне кажется, что нужно скорее ехать в больницу, и эта мысль настолько меня ужасает, что я успокаиваюсь.

Не знаю, замечают ли что-нибудь окружающие: я ничего не говорю, фокусирую взгляд на одной точке, хочу вызвать скорую помощь и жду, пока все пройдет. По ощущениям это занимает вечность, но на самом деле – пару минут.

Я где-то прочитала, что нужно обращать внимание на то, что происходит перед приступом. Например, я нарезаю кружочками кабачки, смотрю на нож, лезвие ловит луч света, я представляю, как нож вдруг выскальзывает у меня из рук и отрубает мне палец, – щелк, и приступ. Вода заполняет бачок, добирается до нужной отметки, но вдруг она не перестанет прибывать, вдруг перельется через край и затопит весь дом? Щелк.

Вот что происходит перед приступом – вдруг. Предположение, возможное несчастье. Вдруг поезд сойдет с рельсов. Вдруг дождь не прекратится. Вдруг я не наберу новые заказы. Вдруг соседи не выключат газ. Вдруг я не найду любовь. Вдруг вся моя жизнь – сплошная иллюзия?

«Вдруг» – коротенькое слово, которое высасывает из меня душу, отрывает меня от себя самой, наводит на мысль: вдруг я не существую? Вот я и существую только в своей голове, надеясь, что окружающие не заметят моего исчезновения.

Однако любое землетрясение начинается с небольшого толчка. Как когда я приехала в Милан просить совета у бабушки, а ее уже не было.

Как говорят в этих краях, не высовывайся – и не будет проблем. Так я для себя и решила. И все же у меня есть чувство, что я не ошиблась, выбрав это место. По крайней мере, не сильно. В чем-то же мне должно повезти. Мир полон опасностей, катастрофы поджидают на каждом углу. Да поможет мне удача.

2

«В случае пожара выходить в центр двора».

Я подчеркнула это предложение красным маркером на всех информационных стендах, развешанных по зданию. Научно доказано, что, когда долго на что-то смотришь, глаза перестают это воспринимать, поэтому я периодически переписываю таблички и меняю цвета. Знать, как вести себя в чрезвычайной ситуации, жизненно необходимо. Нужно, чтобы информированы были все. Все.

Я повесила на входе табличку с надписью: «НЕ ТЕРЯЙТЕ БДИТЕЛЬНОСТИ, ОПАСНОСТЬ ПОДСТЕРЕГАЕТ НА КАЖДОМ ШАГУ. СМОТРИТЕ ПО СТОРОНАМ!» Кто-то зачеркнул «сторонам» и написал «кабанам», а еще через пару дней кто-то сорвал табличку. На самом деле смеяться тут не над чем: есть места, где нужно действительно остерегаться кабанов, – в таком месте я выросла. Если эти косматые клыкастые звери решат выйти из леса и разорить вам поле, никто их не остановит, и делают они это часто: они всегда голодные. Кабаны могут быть очень агрессивны, так что лучше с ними не связываться, – если, конечно, у вас не такой большой опыт, как у меня. Кошмары, кабаны, пришельцы… Папа научил нас быть готовыми к любым происшествиям. Но здесь все-таки другое: все мы согласны, что если кто-то говорит о кабанах в Милане, то он шутит. И все же я уверена: никогда не говори «никогда». Если человек долетел до Луны, то и кабаны могут добраться до Навильи[3]. Не будем терять бдительности!

На каждой лестнице здания висит свой информационный стенд: если заметите возгорание, незамедлительно звоните по номеру 115; перекрывайте газ в своей квартире и опускайте выключатели в электрическом щите; сообщайте о происшествиях в других зданиях; не пользуйтесь лифтом; во время эвакуации не бегите, не кричите, не сейте панику и, если можете, опустите главные выключатели в электрических щитах, расположенных в здании; не загромождайте эвакуационные выходы.

На каждом стенде я дописала ручкой: «Если вы не успели покинуть квартиру, закройте все окна, чтобы к огню не поступал дополнительный кислород; заткните все щели под дверями мокрыми тряпками; закройтесь в ванной и наполните водой раковину, биде и ванну; залейте пол водой и намочите дверь – это поможет замедлить распространение огня».

Я не думаю, что во время пожара первой мыслью у человека будет закрыть все окна и запереться в квартире, так что считаю важным информировать соседей.

Подобный стенд висит даже в помещении для мусора, прямо над баком для органических отходов. Я перечитываю его каждый раз, когда выношу мусор за Далию или Трофео. Втягиваю голову в плечи, чтобы не оглохнуть, если кто-нибудь в это время будет выбрасывать стекло. Вероятно, не все знают, что во время пожара из окон могут с громким треском вылететь стекла и с грохотом взорваться отопительные котлы. В таких случаях недостаточно втянуть голову в плечи, но тогда мне вряд ли будет до своих барабанных перепонок.

Мне нужно будет, например, бежать открывать дверь синьоры Далии, чтобы ее спасти. Ключ я найду под горшком с драценой у ее входной двери, потом возьму Далию под руку и поведу к центру двора. Там мы встретимся с Трофео, которому я к тому времени уже позвоню в домофон.

Затем я побегу на парковку и буду там включать противоугонные сигнализации, потому что в нашем доме нет сирены. Начну с мотоцикла синьора Я-На-Вас-В-Суд-Подам. Удивлюсь, если у него не будет сигнализации: он дрожит над своими вещами так, будто живет в логове воров, всех подозревает и презирает. Следующим на очереди будет «Смарт» Мадам – надеюсь, в нем не окажется Сахарка, ее чихуа-хуа, которого она однажды забыла на заднем сиденье. Иначе мне придется разбить окно молоточком, который я всегда ношу в петельке комбинезона.

Я попросила Трофео пообещать, что он будет звонить всем в домофон и призывать всех скорее бежать, закрывая нос и рот тканью и избегая лифтов. Он пообещал, что будет звонить и будет призывать, ведь это была бы чрезвычайная ситуация. Я заставила его повторить это несколько раз. Точнее, я его несколько раз попросила, а он кивал, каждый раз все более убедительно, пока не увидел, что я поверила.

Трофео шестьдесят пять лет, у него живет крыса-альбинос, он постоянно ходит в спортивном костюме и не произносит ни слова, даже со мной, потому что слова у него закончились и добавить ему нечего. Просто невероятно, сколько всего можно сказать, не открывая рта. Достаточно взгляда и этого его способа скручивать губы в трубочку. Я знаю, что он любит рассветы и боится закатов, что его выводят из себя политики, управляющий, выгодные упаковки, пластические хирурги и сроки годности.

Каждое первое число месяца он идет на почту и становится в очередь за пенсией по инвалидности, которая после минутного облегчения только вгоняет его в тоску, напоминая, что он мог бы стать великим спортсменом, если бы в тот злополучный день повел бы маму к ортопеду, а не пошел тренироваться, если бы был чуть менее амбициозен, если бы послушал тогда своего ангела-хранителя, который шептал ему что-то на ушко. Но он не послушал – и вот что вышло. Ни кубков на полках в гостиной, ни славного прошлого – только какой-нибудь старый сосед, может быть, вспомнит о том быстроногом парнишке и о будущем, которое ему было начертано. Жаль, что оно оказалось начертано карандашом и в один дождливый день по ошибке стерлось.

Я постоянно говорю Трофео, что он сам по себе награда. И когда я это говорю, пытаюсь напомнить об этом и себе. Он пожимает плечами, опускает взгляд на тапочки, задерживает его на щиколотке с побледневшим шрамом, сворачивает губы в трубочку и включает телевизор.

Когда-то он смотрел только спортивные каналы, но в последнее время стал увлекаться передачами о животных, особенно сценами охоты в саванне. Он записывает их и пересматривает часами. Благодаря ему я узнала, что удав может целиком проглотить газель и переваривает ее потом целый месяц. Мы с Трофео оба согласны, что это весьма примечательный факт.

На последнем собрании жильцов некоторые новые арендаторы предложили «усовершенствовать общественные места». Их удивило, что мы, например, покорно принимаем голый цемент во дворе, в то время как могли бы потребовать клумбы, урны для мусора, дизайнерское освещение и лакированные скамейки.

Трофео от злости весь побагровел. И я понимаю его возмущение. Этот дом стоит здесь с двадцатых годов, и в нем больше ста пятидесяти квартир. Некоторые жители в нем родились, многие из них в нем выросли. Он строился как общежитие для сотрудников местных лабораторий, для людей, которые бросили родные края и пошли на огромные жертвы, чтобы здесь оказаться, выбрали жизнь, которая принесла им больше горестей, чем радостей. В этом дворе их дети учились ходить, играли в мяч, дрались, влюблялись, расставались. Когда-то квартиры здесь были площадью в двадцать квадратных метров, а туалет был один на этаж, в конце коридора.

За последние годы многие квартиры выкупили и объединили в более просторные; их отремонтировали новые владельцы, приехавшие в этот район. Как этот Я-На-Вас-В-Суд-Подам, который беспокоится только о скамейках, дизайнерском освещении и английском газоне.

Я положила руку Трофео на плечо, желая его успокоить. Деньги не проблема: если большинство проголосует «за», я сдам за него. Подложу ему наличку в куртку – незаметно, чтобы он не чувствовал себя у меня в долгу. Как-нибудь наскребу: починю на пару душей побольше, устроюсь домработницей на час. У меня уже давно вертится эта мысль, но я все никак не могу решиться. Не знаю, кто мог бы мне такое доверить, и меня саму не прельщает мысль о том, что я буду открывать шкафчики и ящики в чужом доме: мало ли что я там найду. Мне не нравится совать нос в чью-то жизнь, но, думаю, если мне придется убираться в чужих квартирах, я неизбежно окажусь в ней по уши.

Я не сказала Трофео, но в свой Ноев ковчег я бы с удовольствием взяла скамейки. От них веет отпуском, досугом и приличием. Если бы их поставили во дворе, он стал бы как в «Зимней сказке»[4]. Я бы еще предложила пруд с рыбками и, может, симпатичные красные деревья – осенью бы под ними расстилался ковер из багровых листьев.

Урны, кажется, убрали со двора уже очень давно: боялись, что кто-нибудь подложит в них бомбу. Стояли семидесятые[5], и район представлял собой не самое приятное место в мире. Тогда еще не было плавучих кафе, ярмарок и воскресных прогулок.

Я считаю, что вместо урн лучше было бы повесить прозрачные пластиковые антитеррористические мешочки, которые крепятся к специальным железным каркасам. Они, конечно, некрасивые, но и у нас могут совершить теракт, хоть это и кажется невероятным. И достаточно открыть газету, чтобы это осознать. Я бы хотела поделиться своим мнением на собрании жильцов, но при одной только мысли… Щелк! Учащенное сердцебиение, затрудненное слюноотделение, дрожь по всему телу и все такое прочее. Я отказалась от мысли об активном участии в чем-либо.

Я знаю, что все они обо мне думают, – они и не пытаются это скрыть. Обсуждают меня вслух, когда я прохожу мимо, а я их пугаю, показывая кивком, что все слышу. Я стараюсь делать вид, что ничего не происходит. Если я в чем-то и виновата, то точно не в том, что ношу комбинезон, чиню смесители и достаю вещи из мусорки, спасая их от забвения. Когда синьора Далия только въехала в этот дом, то без конца обливалась слезами: он казался ей самой настоящей тюрьмой. Она приехала из деревни и никогда раньше не видела города. Энцо пообещал ей, что им будет хорошо в Милане вместе, это лишь вопрос времени и привычки. Они бы вместе планировали путешествия, ведь дом – это только порт, а корабли созданы для моря, говорил он. А как порт наш дом вполне подходил.

Далия живет здесь уже шестьдесят лет, расписывается за все посылки и заказные письма, которые всем приходят, хотя никто ей за это не платит. У нее рыжие волосы и живые глаза; частенько она ведет себя чудаковато, но если знаешь ее, то понимаешь, что она просто притворяется. Жизнь всегда находит способ удивить, если разрешить ей. Кто бы, например, мог подумать, что у меня с этой женщиной может быть столько общего?

Она говорит, что мне надо перестать беспокоиться о вероятном пожаре, случайном взрыве, возможном теракте – в общем, перестать бояться всего на свете. Но это не страх, это одно простое слово – «вдруг».

Мой отец рассуждал о сценариях SHTF (Shit hit the fan)[6] и TEOTWAWKI (The end of the world as we know it)[7]. Он называл так то, что случится после событий катастрофического масштаба, которые в один момент могут перевернуть всю нашу политическую, экономическую и социальную систему, подвергнув опасности среду, в которой мы живем. Будь то землетрясение, пожар, цунами, геомагнитная буря, столкновение Земли с астероидом, Третья мировая война – правила были одни и те же: предусмотреть, избежать, отреагировать.

И никакое из этих событий нельзя было недооценивать.

3

Балкон моей кухни занимает стратегически важную позицию. Его стеклянная дверь закрывается с помощью специального магнитного механизма, который я установила, чтобы не пускать сквозняк и таким образом экономить на отоплении зимой и сохранять прохладу летом. Ладно, иногда я жульничаю. Когда становится действительно жарко, я сбегаю к Трофео. Пока он смотрит телевизор, я сижу на полу, наслаждаюсь прохладой кондиционера и чувствую себя виноватой перед планетой.

На балконе, рядом со шкафчиком, в котором лежит все, что может пригодиться мне для работы в саду, я держу горшки с перцем, помидорами и лекарственными травами, мини-шезлонг и старую клеенку, из которой я сделала навес от солнца и дождя.

Балкон занимает стратегически важную позицию, потому что он выходит в переулок и с него удобно наблюдать за подъемной дверью. Моей красной подъемной дверью, между табачной лавкой и прачечной самообслуживания. Вот уже пять лет мой день начинается и заканчивается тем, что я бросаю взгляд на эту дверь. И я еще молчу о том, сколько раз я поглядываю на нее в течение дня – не могу остановиться. Все время я надеюсь, что она поднимется, но всякий раз эта надежда разбивается о холодный жесткий металл. Уже пять лет стоит там эта красная дверь, неподвижная, тождественная самой себе, будто за ней скрывается одна лишь пустота. Нарисованная от руки вывеска «Новый мир» выцвела от времени и непогоды.

Пять лет. Как долго они вначале тянулись и как быстро прошли. Так быстро, что, оборачиваясь назад, я не могу понять, куда они подевались, на самом ли деле я их прожила или просто впустую потратила в ожидании чего-то, чему никогда не суждено случиться.

Когда я пускаюсь в такого рода рассуждения, то ощущаю себя будто в сломанном электроприборе: заземления оказывается недостаточно, и у меня происходит короткое замыкание. Я сижу и гоняю по кругу одну и ту же мысль, словно водоворот, пока не очнусь и не замечу, что день уже кончился, а я даже не вышла из дома. Мысленно разговариваю с матерью. Прошу у нее прощения за то, что не поняла раньше. Что не заметила признаков. Слишком боялась увидеть ее по-настоящему, была слишком маленькой, чтобы помочь. Потом обращаюсь к брату и спрашиваю, любит ли он меня, как раньше. Это я разрушила наше счастье? И было ли у нас счастье?

На этой мысли я обычно достаю письмо, которое пишу своему отцу. Уже пять лет. С ним у меня говорить не получается даже в воображении. Беру перьевую ручку, приписываю строчку, что-нибудь зачеркиваю, пробую заново. Слова прокручиваются в пустоте, будто винтики с сорванной резьбой, и не помогают мне выразить мысли. В итоге я начинаю сомневаться в том, что хочу сказать, кладу ручку и неизменно возвращаю письмо в ящик.

«Моя жизнь в Милане не такая, какой я ее себе представляла, – признаю я наконец. Звук моего охрипшего голоса глухо раздается в тишине, как шум мотора, заведенного впервые после долгих лет простоя. – Но в городе жить хорошо, правда». В этот момент я обычно наливаю себе стакан воды и выхожу на балкон. Стою там, уставившись в пустоту. Смотрю на колокольню далекой церкви, на цветы, которые сворачивают бутоны, готовясь к ночи, на свое отражение в стекле балконной двери: собранные в пучок волосы, комбинезон и ботинки – неряшливый вид человека, удивленного тем, что он еще существует на этом свете.

Каждый понедельник я прихожу в винный магазинчик, что в конце Навильо, сдаю две пустые бутылки и беру две полные – «Сан-Коломбано» свежего розлива. Я иду пешком вдоль поля, нахожу подорожники, одуванчики, крапиву, а иногда и одежду, журналы и всякие мелочи. Если они в хорошем состоянии, я кладу их в рюкзак: мир щедр на подарки, если у тебя наметан глаз. Собранные вещи я чиню и храню, пока им не найдется подходящий хозяин.

«Твой рабочий кабинет похож на гараж», – с улыбкой заявил мне Эудженио однажды воскресным вечером. Ему гаражи очень нравятся.

В моем кабинете стоит прочный металлический стол, лежат инструменты, материалы для ремонта и все то, что я подбираю, чтобы починить. Источником света служит промышленная лампа, которую я нашла на заброшенном заводе недалеко от дома.

Я сплю в бывшей комнате бабушки, она чуть больше кабинета. В ней есть только вмонтированная в шкаф полутораспальная кровать и висящее на стене распятие.

Гостиную заполняют вещи, которые я уже починила: кресло в цветочек, расписанный вручную абажур, два зонтика из рисовой бумаги, старинная рама, трость с набалдашником в форме утиной головы, старый жестяной волчок, кресло-качалка и тому подобное. Эти вещи составляют мне компанию, как и обои с узором из цветков сакуры в коридоре и гравюры, которые я нашла на тротуаре и повесила у входа. «Окружай себя красотой, – говорила моя мама, – и никогда не будешь одна». Кроме Эудженио, никто никогда не был у меня в гостях.

Но сегодня мне некогда унывать. Сегодня случилось чудо – поднялась красная дверь! Я настолько привыкла видеть ее закрытой, что на мгновение растерялась. Мой взгляд падает на вывеску – висит, все такая же выцветшая: «Новый мир».

Дверь поднялась! Я не могу в это поверить. Закрываю глаза и снова открываю – не опустилась. Наклоняюсь через перила – удается разглядеть потрескавшиеся оконные рамы, тоже красные, и витрину, почерневшую от пыли. Осматриваюсь по сторонам, проверяя, не сон ли это. Кажется, все как в реальности. Табачная лавка на месте, на углу – ее владелец, как обычно, стоит на пороге, курит и разглагольствует. Дверь прачечной распахнута, через проем проглядывают ноги одного из тех многих, кто каждую ночь находит в ней приют. По небу плывут белые облака, медленно пролетает самолет. Вдалеке слышен шум трамвая. Небо будто лист бумаги, и на нем, на горизонте, вырезан силуэт церковной колокольни. Кидаю взгляд на солнечные часы, которые я сама смастерила. Тень падает правильно. Смотрю на свои руки. Все десять пальцев на месте. Подпрыгиваю, чтобы проверить, не зависну ли в воздухе, – ну да, какое там.

Всем своим существом я надеялась, что однажды эта дверь поднимется. Желала этого больше всего на свете. Если уж на то пошло, она должна была подняться ради меня. И поднялась – в самый неожиданный момент, сегодня, майским субботним утром, в семь часов тридцать минут.

Я пытаюсь наклониться сильнее, но мой балкон слишком высоко – не видно, что внутри магазина. Может, постучаться к Я-На-Вас-В-Суд-Подам, который живет подо мной? Уронить, например, что-нибудь к нему на балкон, чтобы был предлог зайти и забрать это. Но кто осмелится подставиться под его сверлящий взгляд? И потом, так он и пустит меня на свой балкон – наверняка пошлет жену, а мне скажет ждать на пороге.

На прошлое Рождество, их первое Рождество в этом доме, его жена подарила мне бутылку ликера «Стрега» и коробочку печенья «Роял Данск», подписав открытку: «Для Геи, души нашего дома». Меня это поразило, ведь мы с ней до этого и словом не обменялись. Просто улыбались друг другу, когда встречались во дворе.

Недавно я столкнулась с ней в подъезде. Она выходила прямо в тот момент, когда я возвращалась, и было уже слишком поздно уступать ей дорогу. Я избегала ее с тех пор, как получила от нее подарок, опасаясь, что мне не хватит смелости поблагодарить ее или что она захочет поболтать. Мне плохо дается обмен любезностями – гораздо проще решать конкретные проблемы: например, починить котел или собрать шкаф… Я надеялась, она не заметит, что я от нее бегаю, или хотя бы не примет это на свой счет.

Когда мы снова встретились у почтового ящика, мне не оставалось ничего, кроме как собраться с духом, сказать ей: «Спасибо за подарок» – и надеяться на лучшее.

– Я заметила, ты любишь читать, – ответила она, показывая на книгу в переднем кармане моего комбинезона. Да, я действительно всегда ношу с собой книгу: мне часто приходится ждать на работе, да и вообще всякое бывает. Что может быть лучше, чем забыться где-нибудь с книжкой на десять минут? – Если тебе интересно, у нас богатая библиотека, – добавила она, оглядываясь по сторонам, будто открыла мне тайну.

Я почувствовала, как кровь приливает к лицу. Как я себе и представляла, она хотела поболтать. Я и сама не прочь, если бы знала, что сказать.

– Кроме меня, наши книги никто не читает, – продолжила она. – Можешь взять любые, какие захочешь.

Я поблагодарила ее, но сразу же придумала, что опаздываю и мне нужно бежать. И я так и сделала – убежала.

Если бы она не была женой Я-На-Вас-В-Суд-Подам, я бы, по правде сказать, взяла бы у нее пару книжек. Но от него у меня мурашки по коже: никогда не знаешь, как он может отреагировать. Если ему почудится, что я манипулирую его женой ради собственной выгоды или просто веду себя навязчиво, – пиши пропало. Лучше уж перечитать одну и ту же книгу триста пятьдесят раз.

Не понимаю, как такая добрая и чуткая женщина могла выйти замуж за такого сварливого и надменного мужчину, как Я-На-Вас-В-Суд-Подам. Но что совать нос в чужие дела – у меня и своих навалом.

Заново взвешиваю, стоит ли ронять им что-нибудь на балкон, надеясь, что соседа не окажется дома. Но сегодня суббота, он точно там будет, с сигарой и в тапочках. Лучше бросить вызов судьбе и нарушить свои субботние привычки – взять и пойти в этот магазин самой.

Привычка для меня как канат для канатоходца: иду по нему и не думаю о пропасти под ногами. На рутине держится вся жизнь, и не только моя, а почти всего района. Однако же магазин открылся. Дверь поднялась!

Пройдусь, как обычно, а потом схожу посмотреть. «Кто не рискует, тот не свистит», – говорил мой отец. Он всегда свистел, когда был доволен или преуспевал в делах. Каждый раз, когда он дважды громко свистел, меня переполнял адреналин, потому что в этот момент я точно знала, что он счастлив.

Наконец-то.

4

– Розовый Маунтбэттена.

Анджелина кладет крепкие руки на барную стойку и делает серьезное лицо – как всегда, когда рассказывает мне об очередном новом цвете.

– Его изобрел в тысяча девятьсот сороковом году лорд Маунтбэттен, командующий британским Королевским военно-морским флотом, для камуфляжа военных кораблей.

Я киваю, чтобы выразить интерес. Она проводит рукой по коротким волосам, вид у нее усталый. Рано утром она готовит завтрак, и в семь часов, когда она только открывает бар, у нее за плечами уже два часа работы.

Она достает из кармана телефон и кладет его на металлическую столешницу – при первом же касании экран окрашивается в розовый Маунтбэттена. Я не признаюсь ей, что уже знаю этот цвет. Мой отец учил нас цветам военного камуфляжа, и розовый Маунтбэттена входил в эту палитру. Эти знания нам бы пригодились, если бы пришлось скрываться в лесу, в котором стоял наш дом.

– Что думаешь? – спрашивает меня Анджелина.

– Какой-то блеклый, честно говоря, – отвечаю я с полуулыбкой.

Она снова смотрит на экран.

– Да, действительно. Немного блеклый. Но его же придумал лорд! – На ее лице мелькает улыбка. – Лорд Маунтбэттен был дядей герцога Эдинбургского по материнской линии.

– Вот это да!

– Очень привлекательный мужчина…

Быстрое движение указательного пальца – и на экране появляется фотография господина в форме британского флота, мрачно смотрящего вдаль.

– Признай, что он ничего.

– Прямо как из «Аббатства Даунтон», – замечаю я, зная, что ей понравится.

– Каждый день новый цвет – звучит как прекрасная жизненная стратегия. Спасибо, что посоветовала.

На самом деле я просто рассказала ей, что в детстве мы с мамой каждое утро открывали ее словарь цветов и выбирали для запоминания и любования новый оттенок. «Самого по себе, – учила она меня, – розового не существует». Какой розовый? Амарантовый, азалиевый или малиновый? А зеленый? Оттенка спаржи, античной бронзы или светло-оливковый? У каждого цвета есть свое достоинство, особая гармония света и тени, собственная история. Выбрав цвет, мы выходили на улицу и искали его в природе. Умение различать оттенки делает мир более живым, более настоящим.

Анджелина – одна из немногих, с кем я могу делиться такими мыслями. Она не подбирает слова, всегда говорит прямо, без обиняков. Так она решила выбирать новый цвет каждый раз, когда мы с ней видимся. За последнее время мы успели повосхищаться синим «Звездной команды», цветом яйца дрозда, цветом морской раковины…

– Сегодня ты сорвала джекпот: нашла действительно благородный цвет, – говорю я.

Анджелине нравится все благородное: хорошие манеры, опрятные вещи – прямо как мне гороховое пюре, отвертки «Стэнли» и вешать таблички.

Я осматриваюсь: два завсегдатая пьют «Бьянкино» за игрой в карты; еще один, помоложе, читает газету.

– Так, и что же случилось?

– Микроволновка полетела, – фыркнула она, поднимая откидную дверцу барной стойки, чтобы я прошла. – Тарелка крутится, лампочка светит, таймер работает… а еда не греется.

– Ах ты мелкая бандитка, – обращаюсь я к микроволновке, ласково над ней склоняясь. – Задержи дыхание, больно не будет, ты сейчас просто сладко заснешь.

И я вынимаю вилку из розетки. С помощью своей отвертки 4 × 100 мм снимаю крышку. Достаю предохранитель высокого напряжения. Сгорел, сразу видно, но на всякий случай проверяю тестером – напряжения нет.

– Надо поменять ей протез, – сообщаю я Анджелине, подмигивая. – Но не волнуйся, стоить будет две копейки, сейчас сбегаю тебе за новым предохранителем.

– Ты просто сокровище. Творишь чудеса.

Заплатив мне, Анджелина достает с витрины булочку.

– Держи, солнышко. С малиной, как ты любишь.

Я без возражений принимаю. Она кладет мне в бумажный пакет еще две: одну с кремом и одну с шоколадом, потому что сегодня суббота.

– Послушай, солнышко, – говорит она мне, складывая руки на груди. – Выручишь меня, возьмешь вам с Эудженио вот эту лазанью? Пусть он завтра вечером у тебя посидит.

– Конечно, составим друг другу компанию.

Она каждый раз просит у меня разрешения, и этот ритуал придает просьбе какую-то магию, снимает с нее заклинание обыденности и привычности. Анджелина боится обременять других, хотя сама всегда стремится облегчить чужое бремя.

Я люблю Эудженио, пусть он и говорит почти об одних автобусах. Каждый вечер воскресенья, без пары минут девять, я становлюсь перед окном и жду, пока в их квартире на третьем этаже напротив моей погаснет свет и Эудженио пройдет через двор ко мне.

Анджелина несмело мне улыбается, открывает пакетик и опускает в него два алюминиевых контейнера.

– Я просто задерживаюсь допоздна по воскресеньям, – добавляет она, как будто мне нужно объяснение.

Я знаю, что она работает до самой ночи: убирает тут все, пока муж сидит за столом и играет в покер, как посетитель.

– Ты видела, «Новый мир» снова открылся? – бросаю я перед уходом, собравшись с духом.

За все эти годы я ни словом не обмолвилась об этом магазине ни при ней, ни при синьоре Далии, ни тем более при Трофео. По сути, я не говорила о нем вообще никому. Если бы они спросили, почему этот магазин меня так волнует, я бы не хотела им этого объяснять. Обещание, мечта, вина, разочарование – пусть лучше все, что заставило меня почувствовать связь с этим местом, останется секретом. Но если в нашем районе что-то происходит, можно быть уверенной, что Анджелина об этом уже знает.

– Да просто какой-то старый магазинчик, что с того? – отвечает она, пожимая плечами. – Разве что называется «Новый мир».

– Кто знает… – вздыхаю я, слегка расстроившись.

Прежде чем уйти, по привычке оборачиваюсь и смотрю на неоновую вывеску бара, выходящего на зеленую площадь. Розовый курсив: «Ничто».

Когда я спросила Анджелину, почему она выбрала такое название, она сказала:

– Тогда мы только переехали в Милан и нам не пришло в голову ничего лучше. По сути, у нас тогда ничего не было, так что такое название нам показалось честным.

– А сейчас?

– Сейчас у нас есть собственное местечко, а это уже что-то. Но о том, чтобы менять вывеску, и речи не идет. – И она многозначительно улыбнулась – как, думаю, могла бы улыбнуться только королева Елизавета.

– А в эту субботу… Дай угадаю: булочка с шоколадной начинкой!

Али с улыбкой берет у меня булочку. Он любит шутить. Когда я в первый раз пришла на рынок, я выбрала его лавку, потому что я спросила, какие фрукты и овощи он собирается выбросить, – а он набрал мне целый пакет. И не попросил ничего взамен. «Просто принеси мне в следующую субботу что-нибудь на завтрак». И я уже пять лет приношу ему на завтрак булочку с шоколадом от Анджелины, а он дает мне овощи, которые покупатели считают недостаточно красивыми. А какие же они вкусные!

Набираясь смелости, чтобы заговорить, наблюдаю, как он обслуживает покупательницу. Возможно, он думает, что я, как обычно, уже ушла, потому что я стою вне его поля зрения. Несмотря на высокомерие покупательницы, он с ней очень обходителен. Продолжая улыбаться, аккуратно взвешивает овощи и округляет счет в меньшую сторону. Но когда она уходит, все-таки вздыхает с облегчением. И замечает меня.

– Уже следующая суббота?

Кажется, то, что я не ушла, его удивило и развеселило. Али всегда веселый, и это самая прекрасная его черта. А еще ясные глаза, сияющие, как горные озера.

– Ты знаешь «Новый мир»? – выпаливаю я на одном дыхании. Надеюсь, не краснея.

Али наклоняет голову.

– В каком смысле, красавица?

Это наш самый длинный разговор за все то время, что я его знаю.

– Магазинчик тут за углом, – объясняю я. Уже поздно отступать. – Ты слышал о нем?

– Я закупаюсь только на Монтенаполеоне[8], красавица.

Душа моя, красавица, солнышко… Иногда мне хочется, чтобы меня просто звали по имени. Просто Гея.

Али не знает, как меня зовут, он никогда не спрашивал. А я его имя знаю. Когда-то услышала, как к нему обратился коллега, и запомнила. Человек, у которого есть имя, уже не просто человек. Если знаешь, как зовут кого-то, он перестает быть незнакомцем – тут все как с цветами. Имена делают мир более настоящим. Но за мной уже образовалась очередь, я задерживаю Али дольше положенного.

– Слушай, давай я расскажу тебе о нем в следующую субботу, – заключаю я скорее для себя самой, чем для него.

– Ты знаешь, где меня найти.

– Стихи о любви за мелочь! – кричит охрипшим голосом поэтесса, сидящая на тротуаре.

Я наклоняюсь, чтобы отдать ей третью – и последнюю – булочку. Она слизывает крем кончиком языка и протягивает мне листочек с написанным ручкой стихотворением. Смотрит на меня с видом всеведущей пророчицы, сивиллы большого города, которая, несмотря на свой дар – а может, как раз из-за него, – осталась одна. Женщины, которые повидали больше твоего, внушают страх.

Своими стихами она помогает забыться, и в этом, как мне кажется, великая сила литературы. Мы живем в окружении талантов, хоть и часто этого не замечаем. Я бы очень хотела ей это сказать, но как осмелиться?

– Вы знаете «Новый мир»? – вылетает у меня вместо этого.

Это первый раз, когда я с ней заговорила.

– Новый мир? А история старая.

Может быть, это шутка, а может, как-то связано с магазином – непонятно. Прежде чем уйти, я взмахиваю листочком с ее стихотворением и делаю небольшой реверанс.

У мостика, проходящего через канал и ведущего к церкви бисквитного цвета, мне не приходится долго ждать. Как и каждое утро, глядя куда-то в пустоту, мимо проходит женщина с костылем под мышкой и газетой в руке. Внезапно она начинает отчаянно с кем-то ругаться, хотя рядом с ней никого нет. Оказавшись на мосту, зажигает сигару. Думаю, она специально заходит на мост, чтобы отложить костыль и опереться на перила.

Сразу после этого она снова кричит, тушит сигару, хватает листок со стихотворением, который я оставила там для нее, и, прежде чем опять тронуться в путь, оставляет газету. Я жду, пока она отойдет подальше, чтобы ее подобрать.

Она покупает газеты в ларьке рядом с церковью и берет с собой в бар, в котором завтракает, но я ни разу не видела, чтобы она их открывала. Я слышала, что раньше она была мировой судьей, – может, покупает по привычке свежую газету каждое утро, чтобы не забывать, кем она когда-то была. Но, видимо, в жизни она насмотрелась достаточно, чтобы больше не читать новости.

Ну а я читаю газеты каждый день. «Предупрежден – значит вооружен», – говорил мой отец. Никогда не знаешь, что может произойти, но спрогнозировать это можно. Взмах крыльев бабочки может вызвать ураган. Нужно только уметь читать между строк. Эта газета теперь не просто безымянная и безликая стопка бумаги, это газета, которую держала в руках мировая судья, газета, которой есть что сказать, которая может сделать меня частью чего-то большего, а не та, которая останется гнить на дне урны. Она сулит мне, что однажды среди груды других новостей я найду ту, которая перевернет мою жизнь. Хочу я этого или нет, но я жду ее уже целую вечность.

Я знаю, что судья читает стихи, потому что по вечерам я встречаю ее в «Ничто» с бокалом шампанского и мятым листочком на столе.

Овощи за булочку. Булочка за стихи. Стихи за газету. Я называю это циркулярной экономикой района.

Читая газету, я помечаю карандашом самые интересные новости, вырезаю статьи и собираю их в папку. Остальное использую для мытья окон и оригами, которые потом раскладываю по двору. На каждой фигурке я пишу по цитате. На днях я написала: «Какова главная цель вашей жизни? Стать бессмертным, а потом умереть» – Жан-Люк Годар, «На последнем дыхании».

Я знаю, что детям из нашего дома нравятся мои оригами. Из окна я вижу, как они из-за них дерутся, так что изо всех сил стараюсь сделать как можно больше, чтобы никого не обделить.

Моя любимая цитата все из того же фильма: «Не знаю, несчастна ли я, потому что несвободна, или несвободна, потому что несчастна». Я ни разу не писала ее на оригами. Зачем расстраивать детей? В городе нет специальных площадок, на которых можно побегать и выплеснуть эмоции, которые тебя захлестывают в этом возрасте, когда сталкиваешься с вещами, которых еще не можешь понять. Я истерла все ботинки, в исступлении бегая по лугам, пока не подкосятся ноги. Но не то чтобы мне это сильно помогло понять мир.

Но кто его вообще понял, этот мир? Мой отец, мой брат? Или, может, моя бабушка? Похоже, это битва, в которой невозможно победить. А если кто-то проиграл, то этот кто-то – я.

И все-таки сегодня наконец-то открылся «Новый мир»! Дверь поднялась! Судьба посылает мне шанс, которого я так долго ждала, шанс попытаться исправить свою жизнь, перемотать кассету времени и, может быть, сделать так, чтобы моя история пошла по другому пути. Если я упущу его, то, возможно, буду жалеть всю жизнь.

Сегодня я сделаю исключение: не побегу домой и не сяду за стол с карандашом в руке. Чтобы сдвинуться с места, достаточно поставить одну ногу перед другой. А сдвинуться – уже значит оказаться в другом месте. Мысленно строю маршрут, чтобы помочь себе: отойти от Навильо, перейти площадь, повернуть налево, затем направо, снова налево и идти прямо до моего дома. Пройти мимо табачной лавки, не поднимая глаз, чтобы не пересечься взглядом с ее хозяином, и остановиться сразу после нее.

Перед «Новым миром».

5

Когда мы в первый раз приехали в Милан, мне было двенадцать лет, а брату четырнадцать. Город, которым я грезила, находился в пяти часах езды от Крепости, и эти часы мы с Андреа проводили на заднем сиденье нашей «Панды 4 × 4» нежно-голубого цвета, приклеившись к окошку и держась за руки.

Я и раньше видела много автомагистралей – в фильмах, которые смотрела с мамой, но эта была другая, настоящая. Ангары, заводы, парковки, заправки, фермы, руины, рассеянные среди пшеничных полей, обгоняющие нас машины с детьми, жующими жвачку, пассажирами, слушающими радио, женщинами с закинутыми на приборную панель ногами.

Вдруг я с головой окунулась совсем в другую реальность – для меня это было почти невыносимо. Я будто высадилась на планете, о которой слышала от других, но на которой сама не бывала, и мне не дали времени к ней привыкнуть – я сразу помчалась сквозь неизведанные просторы. И это была не единственная планета. В конце пути нас ждал Милан.

Нас ждала бабушка, с которой мы ни разу не виделись. Мы везли ей спелые сливы и персики, которые я собрала сама тем же утром на рассвете, а еще – салат, овощи и хлеб, который мы тоже испекли сами. Папа взял с собой ведомости наших экзаменов, чтобы показать ей, как прекрасно нас учит мама и каких отличных результатов можно достичь на домашнем обучении, – все лучше, чем запереться в бетонном кубе и слушать биографию непонятно кого непонятно от кого, постоянно рискуя подцепить какой-нибудь вирус, материальный или ментальный. И наконец, в чемодане с нами ехал прихваченный мной плюшевый зайчик.

Запах Милана я почувствовала, когда мы еще не успели к нему подъехать. Со всех сторон на нас валились гроздья заводов и жилых домов. А когда мы наконец въехали в город, я стала смотреть наверх, ведь в Милане живут и на небе, на тридцатом этаже, а может, даже и выше. Я улыбнулась, вспомнив о Лучано Бьянкарди и его разведочных вылазках в «небоскребище». «Горькая жизнь» была одним из немногих фильмов, которые нравились даже папе: он не раз нам его показывал – хотел, чтобы мы увидели, как город извращает любые мечты: сулит успех и богатство, а на деле оставляет только одиночество и пустоту. «В городе утрачиваешь себя», – говорил он. Мне каждый раз было жалко Лучано, а еще больше – его жену и сына, которые по-настоящему его теряли.

Наконец папа поднял ручник. Мы остановились на оживленной улице: предупреждая о своем прибытии, трезвонил трамвай, бог знает по каким делам спешили люди. Меня трясло при одной мысли о том, чтобы высунуться наружу.

– Трамвай прекрасно олицетворяет городскую жизнь: рельсы, с которых нельзя сойти, – объяснял нам отец. – Давайте, хватайте вещи и пойдем, до бабушки тут рукой подать.

Мы с Андреа помогли ему разгрузить багажник, не переставая завороженно оглядываться по сторонам и заговорщически друг другу кивая. Для храбрости я снова взяла его за руку, а он ее сжал. Андреа был единственным ребенком, рядом с которым я росла, он был частью меня, сильной и смелой.

Мы еще ни разу не бывали в городе, но ночами напролет воображали, как мы туда приедем, шептали друг другу истории под простыней, соревнуясь, у кого получится описать подробнее и красочнее. Там много перекрестков, пешеходных светофоров со светящимися человечками, зеленый – иди, красный – стой на месте, дети добираются до школы на автобусе, в парках продают мороженое и ездят паровозики, а на Рождество улицы украшают красно-белыми гирляндами…

Я несла в руках два ящика, но даже не обращала внимания на их тяжесть, настолько меня занимала улица. Голуби, балконы, трамвай, фонари, витрины.

«В городе все серое», – твердил наш отец. Но даже у серого есть оттенки, думала я: серая спаржа, серый шифер, пепельный серый, мышиный серый. И в природе очень много всего серого: дождевые облака, форель, вороны, волосы на висках моей мамы. Что плохого в сером? Да и вообще, в городе серое далеко не все! Многие кирпичные здания были скорее темно-каштановыми, и как не заметить оливково-зеленую воду Навильо, пурпурные, фиолетовые, лиловые вывески или кукурузно-желтое небо?

Да, дом нашей бабушки был серым – оттенка светлого шифера. По крайней мере, снаружи. На секунду я замешкалась. Я привыкла к сельскому дому, обвитому плющом и плетистыми розами до самой крыши, радующему своими яркими цветами и, самое главное, полностью нашему. Мы называли его Крепостью, потому что он находился в стратегическом месте: возвышался над остальной деревней и был окружен густым лесом, который отделял нас от тех немногих домов, что были в округе. И с ним, конечно, ни в какое сравнение не шел этот серый, усеянный окнами параллелепипед, похожий на один из ульев, которые мы держали в глубине сада.

Не успели мы подняться на четвертый этаж и переступить порог квартиры, как я осознала, что наша бабушка совсем не похожа на тех, о которых пишут в книгах. От нее не пахло печеньем, и она не стала сжимать нас в любящих объятиях. Это была худенькая, ухоженная, миниатюрная женщина с жиденькими волосами, в облике которой проглядывала некоторая меланхоличность. Застыв на пороге, она оглядела нас, будто не веря, что мы действительно существуем.

Вся квартира была уставлена разными статуэтками и безделушками.

– А зачем тебе все эти штуки, бабушка?.. – спросил мой брат, как только вошел в гостиную, показывая на стеклянных зверушек, ровной цепочкой стоявших на комоде красного дерева.

– Они же просто прелесть, разве нет? – ответила она. – Столько лет прошло с тех пор, как я их купила… Ах, столько лет!

– Но какая от них польза? – настаивал Андреа.

– А почему от них обязательно должна быть польза?

Бабушка сверлила нас взглядом с плохо скрываемым беспокойством, как врач, выискивающий признаки, по которым он поставит диагноз.

Вопрос повис в воздухе. И остался без ответа.

На ужин она подала ризотто с шафраном, оссобуко[9] и мармелад – все из гастронома.

– Деньги на ветер, – пробурчал сквозь зубы отец, чересчур раздосадованный, чтобы почувствовать удовольствие от сказанной колкости.

Бабушка ответила печальной улыбкой и добавила, что очень рада наконец познакомиться со своими внуками и отметить это событие.

Услышав это, Андреа несмело выронил слова благодарности, а когда она предложила ему разбавленного водой вина, не стал отказываться. Видя, что папа ему не запрещает, я тоже приняла от бабушки бокал.

Расположившись тем вечером на полу в гостиной на одном с братом матрасе, я почувствовала такой прилив любви к этой доброй и скромной женщине, которая живет одна в квартире, полной ненужных штуковин, и отмечает праздники едой из гастронома, и испытала такое счастье от мысли, что у меня есть бабушка и что теперь я наконец хоть в чем-то похожа на других, что мне захотелось как-то это выразить. Как только Андреа засопел, а папа на своем диване крепко заснул, я прокралась по коридору к бабушкиной комнате и тихонько постучалась в дверь.

– Бабушка, у меня для тебя подарок, – прошептала я, когда она подошла, закутанная в ослепительно белый халат, какие носят женщины в кино.

Лукаво улыбнувшись, я протянула ей своего плюшевого зайчика и два шарика «кошачий глаз».

– Я сама его сшила. По ночам, когда я сплю, он уходит гулять по миру, а потом рассказывает мне, что видел, – сказала я.

На лице бабушки отразилось удивление и, казалось, легкая печаль.

– Дорогая, он просто чудо.

Сквозь приоткрытую дверь я заметила, что вся ее комната усеяна фотографиями моего отца – в детстве, в юности, в молодости. Будто бы он уже умер. Пожалуй, для бабушки так оно и было все те годы, что он прятался в Крепости, избегая любого контакта с внешним миром.

– Он столько интересных историй может тебе рассказать, точно не соскучишься! – продолжала я.

– Мир, малышка, нужно смотреть своими глазами, а кто дожил до моих лет – уже посмотрел достаточно, – вздохнула бабушка, делая мне знак, чтобы я оставила зайчика себе. Но потом вдруг загорелась, как лампочка на тысячу ватт, и объявила: – Завтра я отведу тебя в одно место, которое точно тебе очень понравится.

Она погладила меня по щеке указательным пальцем прохладной, усыпанной родинками руки. Я положила на нее свою руку и с уверенностью почувствовала: мы подружимся.

Я боялась оставлять отца наедине с бабушкой, потому что знала, что тогда начнется «разговор» – о настоящей причине нашего приезда.

У папы был кое-какой план, но на него нужны были деньги. Я не знала, скажет ли он бабушке всю правду или опустит некоторые детали. Накануне отъезда родители долго обсуждали этот разговор. Мама говорила, что, когда просят деньги, нужно рассказывать все без утайки; отец же считал, что глупо ждать от бабушки понимания. Речь, утверждал он, идет о нашей безопасности. О нашей жизни. О жизни наших детей.

– С другой стороны, – процедил он, – если ты имеешь что-то против, то можешь помириться со своими родственниками и сама попросить их о чем и как хочешь.

Но я знала, что мама этого не сделает: она уже много лет к тому времени с ними не разговаривала.

В конце концов она с нами не поехала: осталась дома из-за очередного приступа нестерпимой головной боли, так что я пообещала себе проследить за нее, чтобы все прошло гладко.

Когда на следующее утро наш отец заперся с бабушкой на кухне, я не смогла расслышать всего, что они говорили, но какие-то обрывки фраз я все же уловила: «сбережения», «необходимость», «чрезвычайная ситуация», «решетки», «защита», «приоритет»…

Все-таки он сказал бабушке всю правду, но она ответила, что не станет продавать дом и переезжать к нам, чтобы отдать деньги непонятно на что. Она не верила, что случится какая-то чрезвычайная ситуация, и взамен предложила, чтобы мы с Андреа остались жить в городе. Она бы сама нами занималась, отдала бы нас в школу, ведь нам просто необходима нормальная жизнь, общение со сверстниками – уже видно, что деревня патологически на нас влияет.

«Патологически на нас влияет». Я запомнила это на всю жизнь. Эта фраза звучала окончательно и бесповоротно, осуждающе и таинственно. Я как будто наступила на грабли и получила в лицо рукояткой. Первое, что я сделала, вернувшись в Крепость, – нашла в словаре слово «патологически».

Именно тогда я узнала, что в мире есть вещи – и люди, – необратимо испорченные, не поддающиеся ремонту, и что этим термином называют именно их.

6

У бабушки денег было немного, но на те, что были, она покупала вещи.

Вещи, которые ей не нужны, расхваленные и нагло втюханные ей продавщицами. Так, по крайней мере, говорил мой отец. Бабушка пала жертвой Ужасной иллюзии, и поэтому, утверждал он, она была несчастна. А мне казалось, что не в этом причина ее грусти, но перечить отцу означало лишний раз испытать на себе его взгляд, острый, как тысяча лезвий, и ощутить затем невыразимое одиночество, которое продлилось бы еще неизвестно сколько. В этот раз, может быть, вечно.

В то утро она подала нам завтрак – кофе с молоком и печенье из упаковки, такое сладкое, что не верилось, будто оно настоящее. После завтрака она порхала по гостиной, как бабочка, с места на место, в своем сияющем халате, отыскивая то квитанцию, то ключи от квартиры, то адрес, который записала на каком-то там листочке… Она была забывчивой. Наконец она исчезла в своей спальне и через пару минут вернулась в синтетическом платье в сине-лиловый цветочек, в колготках и в паре кожаных туфель с закругленными носами.

Отец заявил, что пойдет добывать деньги и возьмет с собой Андреа. Если мать не захотела ему верить, то еще оставалась надежда, что это сделает кто-нибудь из его старых знакомых. В будущем уверенности нет, нужно быть готовыми ко всему – хоть кто-то же должен это понимать. Прежде чем выйти за ним из квартиры, мой брат остановился и сокрушенно на меня посмотрел: было ясно как день, что он предпочел бы остаться со мной и с бабушкой. Я подала ему наш тайный знак – скрестила средний и указательный пальцы. Это означало, что все будет хорошо, не надо унывать, он не один. Он кивнул мне с подавленным видом и пошел за отцом.

– Помнишь, что я пообещала тебе вчера вечером? – заговорщически спросила бабушка, как только мы оказались одни.

– Бабушка, тебе так идет это платье, – вздохнула я, все еще переживая за Андреа.

Бабушка улыбнулась, как бы кокетничая, и меня это привело в недоумение: меня учили, что наша жизнь может в любой момент оборваться, так что не имеет значения, какую одежду мы носим, главное – чтобы в ней было удобно работать и, в случае чего, бежать. А для бабушки, которой оставалось жить всего ничего, это имело значение, да еще какое. Мой комплимент оказался ей очень приятен.

– Пойдем, малышка, – произнесла она, открывая дверь. – Поведу тебя в одно в волшебное место.

Выбирая длинный путь, бабушка впервые показала мне район. Небольшая площадь с высаженными деревьями и расставленными скамейками, на которых сидели подростки, предпочитавшие школе поцелуи (меня это слегка ошарашило), бар, выходящий на эту площадь, на месте которого сейчас располагается «Ничто», и столики, занятые его завсегдатаями. Мы шли вдоль стен, разрисованных из баллончиков: любовные послания, гневные слова, иногда просто кривые линии. Бабушка объяснила мне, что такие надписи называются граффити (от этого слова у меня побежали мурашки, будто оно несло в себе опасность, но в целом оно мне понравилось).

Мы прошли мимо булочной с выставленными на витрине тортами, покрытыми глазурью пастельных тонов, мимо бюро путешествий, из которого можно было улететь хоть в Мексику, мимо парфюмерного магазина со множеством сверкающих флакончиков и бархатных ободочков для волос, которые мне хотелось примерить, мимо прачечной, заполненной облаком пара.

Бабушка то и дело кивала продавцам за прилавками в знак приветствия или задерживалась поболтать с людьми, которых мы встречали по дороге.

Она объясняла всем, что я Гея, ее внучка, что я приехала погостить на пару дней, и гордо прижимала меня к себе. Люди с любопытством на меня смотрели, улыбались и иногда спрашивали, где я живу, сколько мне лет и почему на мне штаны, запачканные моторным маслом.

Добрели мы и до лабораторий, в которых работало полрайона и которые теперь закрывались, чтобы переехать в другое место, туда, где дешевле аренда. Пройдя по мостику на другой берег Навильо, мы дошагали до церкви, сошедшей, казалось, прямиком со старой открытки – из тех, которые мама использовала вместо закладок. А потом мы вернулись к дому, свернули в переулок и остановились сразу за табачной лавкой на углу, перед магазинчиком с выкрашенными в красный цвет оконными рамами и красивой вывеской.

– Представляю тебе «Новый мир», – произнесла бабушка.

Хоть и звался этот магазинчик «Новым миром», он был битком набит старыми вещами. На столике-витрине балансировали друг на друге раскрашенные металлические коробочки, рядом лежали нарды и красовалась книга в кожаном переплете зеленого цвета лесного оттенка. Там же были выставлены деревянный медведь, несколько разноцветных вееров, две игральные кости, выточенные из рога, кимоно, цветные картинные рамы… Это был своего рода волшебный чердак, шкатулка с сокровищами, параллельный мир… Бабушка поняла меня еще лучше, чем я думала!

За открытой дверью магазина оживленно разговаривали три женщины. Самая пожилая – белая кожа, веснушки, длинные густые седые волосы, заплетенные в косу, – сразу нас заметила и, к моему огромному удивлению, вся сияя, бросилась к нам. Для меня было в новинку, чтобы люди так искренне радовались встрече друг с другом.

– Анна, my dear![10] – воскликнула она, увидев бабушку. – Здравствуй!

На ней было надето что-то вроде накидки арбузного цвета, бежевые штаны и кроссовки. На каждом пальце сверкало по два-три кольца, очень броских: одно в форме вишни, еще одно в форме цветка… Я никогда не видела столько необычных колец.

У мамы было несколько штук, но они были тоненькие, с малюсенькими камушками, она хранила их в сейфе и никогда не надевала. Зачем было их носить, если единственные люди, с которыми она виделась за целый день, – это ее дети и муж?

Как-то раз я случайно ее напугала, зайдя к ней в спальню без стука: она стояла в полумраке, с прикрытыми ставнями, распустив волосы и сосредоточенно разглядывая кольца, будто видела в них упущенную возможность. Когда она меня заметила, то поспешно сжала кулак, спрятав кольца от моих глаз, и прошептала, что это просто дурацкие побрякушки, она счастлива и так. Она сказала это тоном то ли рассерженным, то ли печальным – до конца разгадать было невозможно. Мама держала свое сердце на замке и не открывала его никогда и никому. Даже мне.

– А кто это у нас тут такой большой? – спросила женщина с косой, остановившись на пороге рядом с нами.

Как нужно представляться, я знала из фильмов, а еще из наставлений мамы: «Посмотри человеку прямо в глаза, уверенно пожми ему руку и произнеси свое имя громко, четко и с улыбкой». Слишком много информации, особенно для того, кому еще ни разу не выпадала возможность потренироваться. Результат оказался хуже некуда: я не смогла ни поднять глаз, ни выдавить из себя ни звука. Получилось только съежиться и уставиться под ноги.

– Это Гея, моя внучка, – ответила бабушка, легонько подталкивая меня вперед.

– А я Дороти, – представилась женщина, наклонившись, чтобы посмотреть мне в глаза. Коса лежала у нее на плече, будто белая голубка.

Дороти – как героиня моей любимой книги! Дороти, которую ураган унес в волшебную страну Оз[11]. Вокруг Крепости простирались не степи Канзаса, а необъятный лес, на случай опасности у нас имелась не яма в полу, а прекрасное убежище, но я все равно чувствовала себя самой настоящей Дороти и жила в ожидании урагана, который унесет меня далеко от дома и выбросит в реальный мир, перевернув всю мою жизнь. Кажется, подумала я, глядя на магазин, этот ураган пришел. Стоявшую передо мной женщину звали Дороти, и это мог быть только знак свыше. Я инстинктивно обернулась, чтобы встретиться взглядом с братом, – он бы понял меня без слов, он бы… Но брата не было. Через этот опыт я проходила одна, в первый раз в жизни.

Дороти продолжала на меня смотреть. У нее были ясные васильково-голубые глаза, но в них, как в ручье, в котором мы с папой рыбачили, будто рыбы, плавали тени. Мне бы хотелось стать в старости такой же, подумала я тогда, сияющей и загадочной одновременно. И косу такую же длинную тоже хотелось бы – в эту косу, казалось, вплетена вся ее жизнь.

– Проходите, – наконец сказала она. – Милости прошу в мой мир – в «Новый мир», который может стать миром любого, кто пожелает.

Когда мы вошли, две другие женщины все еще разговаривали друг с другом. Та, что помоложе, в очках, стояла, прислонившись к роялю, и держала связку газет. Другая, элегантная, несмотря на легкую небрежность в одежде, сидела в кресле. Они были похожи друг на друга, так что я решила, что они мать и дочь.

– Это Гея, – объявила Дороти, сделав театральный жест.

Ноги у меня подкосились, как две тростинки на ветру. Судя по тому, как непринужденно бабушка поздоровалась с этими женщинами, она знала и их. Или в городе все так здороваются?

– Здравствуй, Гея! – произнесли они хором.

– Мы похожи на клуб анонимных алкоголиков, – заметила элегантная старушка.

Все рассмеялись.

– К алкоголю у тебя действительно есть пристрастие, – пошутила молодая.

Эти двое засыпали меня вопросами и комплиментами. Где я живу, сколько мне лет, какая я миленькая в этих мальчишечьих штанишках – сразу видно, что есть характер.

Я любила магазины. Ну, по крайней мере хозяйственный. Один из тех немногих магазинов, в которые нам с братом разрешалось ходить, но строго в сопровождении отца. Полки, ломящиеся от блестящих новых инструментов, ящики, полные винтиков, гвоздиков, прецизионных отверток, зажимов для шлангов, мастерков, цанговых фитингов… Если бы у меня тогда спросили, кем я хочу стать, когда вырасту, я бы ответила, что хочу открыть магазин. Мне нравилось представлять, как я буду стоять за прилавком в окружении кучи всяких вещей и слушать посетителей, каждого со своими пожеланиями, привычками, мнениями и сомнениями, и я бы учитывала каждое из них и всем помогала. Мне нравились люди, и магазин помог бы мне стать к ним ближе.

Я видела, как стою за кассой, распоряжаюсь всеми купюрами и монетами, что в ней лежат, и это давало мне почувствовать себя полезной и сильной, частью чего-то большего. В Крепости родители почти не держали денег: для отца они были не более чем иллюзией. Если случится конец света, они окажутся ни к чему. Электричество, бензин и еда – вот что станет разменной монетой. Я никогда не признавалась ему в своем желании открыть магазин. Он не должен был знать, что я мечтала – наивно и неосознанно – его предать.

– Твоя бабушка сказала мне, что ты умеешь чинить вещи, – обратилась ко мне Дороти с живым любопытством.

Я опустила взгляд, чувствуя, как у меня загораются уши.

– Мне нравится чинить.

Папа приносил домой провода, катушки, мебель, бутылки, подушки, контейнеры, старые игры, рации… Он складывал их на входе в одну кучу и давал нам с Андреа задание их рассортировать, починить или разобрать на детали, которые могут потом пригодиться. Мы возились в гараже почти каждый вечер, до самой ночи, пока не приходила пора ложиться спать. Мне нравилось верить, что каждая вещь прожила счастливую жизнь, может быть, не одну, и я всегда просила у них прощения за то, что хозяева их бросили и перестали в них верить. Уж я бы сделала все, чтобы подарить им новую жизнь. Склеенная миска могла бы стать аптечкой, разбитый светильник – рождественским украшением, треснувшая плитка – подставкой для кастрюль. Мы с братом не сдавались, пока не понимали, что сотворили маленькое чудо. Если же у нас не получалось сразу найти предмету применение, мы находили для него место в сокровищнице – кладовке, которая была у нас в гараже. Рано или поздно он бы точно пригодился. Я часто пряталась в сокровищнице: часами сидела среди вещей, ожидающих новой жизни, – это была моя самая любимая комната в доме, но даже она не шла ни в какое сравнение с магазином, в котором я оказалась.

– Кажется, ты попала в правильное место, – со светящимся взглядом произнесла Дороти.

– В этот магазин? – буркнула я.

– Это не обычный магазин, это место, в котором вещи помогают найти себя. – И она показала на красную надпись на стене, прямо над кассой. Легкий, изящный, немного небрежный почерк: «Здесь у вещей нет цены – только ценность».

– Осмотрись тут немножко, а потом я кое-что тебе покажу.

В этот момент на входе показалась девушка с копной кудряшек на голове.

– Привет, Дороти! Привет всем! Дорогая, табличка готова? Прости, я просто спешу…

Дороти достала из-за кассы старую рекламу: «„Джиллетт“ – самая острая бритва в мире».

– Это для моей свекрови! – засмеялась покупательница, повернувшись к нам. – Дороти, лучше тебя никто подарок не посоветует! Все, убегаю! – И она ушла, унося разукрашенную табличку под мышкой.

Потом зазвонил телефон, и Дороти, извинившись, ушла отвечать.

Обсуждая сервант, который ехал из Польши, она играла с проводом, наматывая его себе на палец, ходила туда-сюда, трогала и переставляла предметы, и все это выходило у нее так естественно, так безотчетно, будто это была вовсе не привилегия, а что-то совершенно обычное.

А бабушка непринужденно, будто у себя дома, болтала с остальными женщинами о подруге, которая уехала со вторым мужем в Гватемалу на медовый месяц.

Я подошла к полке, где ровными рядами выстроилась целая рота оловянных солдатиков. Они были так безупречны, что я, засмотревшись, не сразу заметила карточку.

Томас был шестым сыном в семье немецких рабочих, трудившихся на заводе оловянных изделий. Он появился на свет с врожденной болезнью, и врачи говорили, что он не доживет и до восьми лет. Его отец, убитый горем, начал воровать на заводе олово и втайне делал из него солдатиков. Один за другим он отливал их и раскрашивал, пока не собрал целое войско – мечту своего сына. В седьмой день рождения Томаса отец остался дома. Он расставил на кухонном столе солдатиков и позвал сына. Другие братья собрались вокруг стола. Томас дожил до тридцати лет. Все это время он не давал себе умереть, чтобы не расставаться со своим сокровищем. Вряд ли кто-нибудь любил что-либо так, как Томас любил своих солдатиков. И так, как его отец любил своего сына.

Д.

Присмотревшись повнимательнее, я заметила, что возле каждого предмета стояла написанная от руки карточка с его историей. Я бросилась читать остальные. На той, что относилась к банковской лампе[12] с плафоном из синего стекла, говорилось:

Для Аманды Гиллард, валлийской композиторши, музыка была всем. Закрывшись в своей комнате после работы, в ночной тишине при свете этой лампы она писала музыку. Она не могла позволить себе пианино, но оно ей было и не нужно, потому что она слышала музыку внутри себя. Аманда так и не осмелилась никому показать свои произведения. Она была так бедна, что ей пришлось продать все, что у нее было. Но она оставила эту лампу, и та сопровождала ее и в приюте для бездомных, и на улице. Благодаря щедрости некоторых благодетелей ей всегда удавалось найти способ включить эту лампу. Ее свет помогал ей играть про себя музыку – только так у нее получалось сочинять. Когда она умерла, о ее работах узнали и оценили их по достоинству.

Д.

Карточка, относящаяся к набору столовых приборов из серебра, гласила, что ими пользовалась «сама принцесса Сисси[13], когда гостила у маркизы Д’Аттилио в Вене в 1878 году».

Бабушка привела меня в место, в котором хранилось больше историй, чем во всех виденных мной местах, вместе взятых!

– Пойдем, мы там чай собираемся заваривать, – обратилась ко мне Дороти, подкравшись, пока я читала карточку, приставленную к группке китайских статуэток, обнаруженных на чердаке одного пятизвездочного отеля в горах. Так и не выяснилось, кому они принадлежали.

Я вздрогнула.

– Чай?

Дороти провела меня в подсобку, частично заставленную металлическими стеллажами, на которых хранились сломанные и потрепанные вещи, нуждающиеся в живительном прикосновении чьей-то ласковой руки. Как приятно было бы сесть и осмотреть их одну за другой. Дороти наверняка это почувствовала, потому что, налив воды в чайник и поставив его на плиту, она повернулась ко мне и сказала:

– Не хочешь помочь мне починить все эти чудеса?

По правде говоря, я бы очень хотела. Больше всего на свете. Но признать это значило бы потерять что-то настолько важное, чего я даже не могла уловить. Я и дома чинила вещи: так я заслуживала любовь своего отца.

Я огляделась вокруг, чтобы не отвечать сразу. В углу стояла кровать, застеленная лоскутным одеялом, рядом с ней, на полу, возвышалась стопка книг, увенчанная очками в красной оправе и бальзамом для губ, а у маленькой кухоньки стояла табуретка и старая школьная парта, которая служила столом.

– Похоже на хижину отшельника.

Она засмеялась.

– Ну, может, чуть-чуть. Но, к счастью, мы не на вершине горы и ко мне могут приходить гости. Так что я никогда не чувствую себя одиноко.

Она сказала это с какой-то грустью в глазах, но в то же время вся светилась счастьем, и это меня привлекало. Дороти казалась мне самым живым человеком из всех, что я до тех пор встречала.

Чайник засвистел.

– Боже мой! – воскликнула она, кидаясь его выключать.

Она долила в него холодной воды, помешала ложечкой, а потом достала из жестяной коробочки сухие листья, слегка подавила их в маленьком металлическом ситечке в форме шарика и погрузила этот шарик в чайник. Перевернув песочные часы и поместив их вместе с пятью разномастными чашками на поднос, она вынесла его к гостям. Не зная, что делать, я последовала за ней.

Дороти обслужила всех, включая меня. Чай был крепким и обжигающе горячим, без сахара. Все взяли по чашке, не переставая разговаривать, будто это был совершенно обычный повседневный ритуал.

Вошел юноша.

– Можно? – Он спросил это, уже оказавшись внутри, и сел в уголке.

– Милый, – ответила Дороти, – может, чаю?

Он отказался.

– Я больше не хочу жить. Сегодня суббота. А что по субботам делать одному?

– Дорогой мой, расставание подобно утрате… Отрицание, гнев, торг, депрессия… и в конце концов принятие. Если у тебя депрессия – значит, ты почти здоров, уверяю тебя.

Он нахмурился.

– Это не пройдет. Мне всегда будет ее не хватать.

– Некоторые вещи невозможно постичь разумом, – доставая из сумки колоду карт, вмешалась пожилая женщина, сидевшая на обшитом парчой кресле. – Подойди ко мне, я тебе расскажу, как и когда ты залечишь свое разбитое сердце.

На картах были нарисованы таинственные изображения: человек, подвешенный головой вниз, деревянное колесо, скелет, ангел, играющий на трубе…

– Иди сюда, – позвала меня тем временем Дороти из другого конца магазина.

На самой верхней полке серванта стояли два маленьких глиняных гуся. Она сняла их, чтобы показать мне.

– Мой отец говорит, что гусь – это животное, которое оберегает дом, – сказала я. – Он верит во все то, во что верили древние греки.

Дороти на мгновение задумалась.

– Да, это правда. Гусь защищает свой дом, но он всегда готов взлететь. И это прекрасно, – подмигнула она мне, прежде чем протянуть одну из фигурок. – Он отшельник, но хочет завести стаю. Здесь нет противоречия, если окружаешь себя правильными людьми.

Гусь был холодным, больше моей ладони. Я повертела его в руке, рассматривая каждую деталь.

– Они из Англии, их раскрасила одна женщина, оставшаяся вдовой в совсем юном возрасте. У нее жила целая сотня гусей, и она делала эти статуэтки, чтобы заработать на жизнь. Они выглядят одинаково, но на самом деле каждая из них уникальна.

Она была права. У моего гуся клюв был длиннее, чем у ее, а на шее была красная ленточка. Когда я протянула его обратно, она отказалась его брать.

– Оставь себе, – сказала она. – Покажи ему мир. А потом верни, потому что его место здесь.

Я покачала головой. Я не могла его принять. Я бы не смогла вернуться. Нас предупредили, что это была наша первая и последняя поездка в город: нужно знать, от чего ты отрекаешься, и навсегда забыть это.

– Когда ты вернешься, – продолжила Дороти, – здесь будет Маргарет, моя дочь. Это место перейдет к ней. Обещаешь, что будешь ей помогать?

– Я? – ответила я упавшим голосом. Как я могла такое пообещать?

– Ну же, пообещай, – подойдя к нам, вставила бабушка. – Подумай, как замечательно будет находиться среди всех этих вещей.

Но у меня и дома было достаточно вещей, которые нужно починить. Вещей, которые могли бы нас спасти.

– Если произойдет катастрофа…

– Да хватит уже с этими катастрофами! – вспылила бабушка. – Катастрофы, дорогая моя, происходят каждый день, и защититься от них никак нельзя. Нужно жить в настоящем. Только настоящее у нас и есть.

Мне стало стыдно за то, что я сказала, и за то, чему меня научили.

Потом бабушка взяла меня за руку.

– Пойдем, а то твой отец решит, что мы пропали без вести.

Я хотела ответить, что папа никогда бы не подумал, что я пропала без вести, потому что научил меня находить дорогу домой отовсюду. Но суть была в том, что мне было никуда нельзя.

7

Я поднимаю глаза к вывеске, что есть силы сжимая лямки рюкзака. «Новый мир». Лучи солнца, поднявшегося уже высоко, падают на побледневшие буквы, воскрешая в моей памяти тот единственный раз, когда я здесь была, за ручку с бабушкой, одетой в платье в сине-лиловый цветочек и туфли с закругленными носами.

Красная краска на оконных рамах потрескалась, внутри все покрылось толстым слоем пыли. Кажется, будто я заглянула в брошенный в спешке дом, где все осталось как было. Невыносимо представлять, как Дороти выйдет из темноты на порог. Быстро подсчитываю: нет, маловероятно, учитывая, что прошло пятнадцать лет, но все же не невозможно. Кого я на самом деле жду, так это ее дочь, Маргарет.

Столько лет я только и делала, что представляла этот момент, в глубине души опасаясь, что он так никогда и не настанет. Я балансирую на краю бордюра, кончики пальцев на тротуаре, пятки висят в воздухе, покачиваюсь вверх-вниз. В руке сжимаю фигурку гуся, с которой с тех пор не расставалась. В Крепости я прятала ее в шкафчике в ванной, а сейчас всегда ношу в боковом кармане комбинезона, завернутую в шелковый платочек.

«Проходи», – говорю я себе. Магазин оказывается примерно таким же, как я его запомнила, но меньше. Не слишком маленьким, но все-таки имеющим границы: в моей памяти он был размером с дворец и простирался на десятки комнат в длину и в ширину. Посередине потолка все еще висит хрустальная люстра. Не так-то просто, наверное, продать люстру. Производит впечатление, однако.

В углу стоит изысканный столик из розового стекла, окруженный кипами сложенных друг на друга деревянных стульев, доходящих до самого потолка. У одного из них не выдержала ножка. Не удивлюсь, если эта конструкция рухнет. Чтобы это предотвратить, достаточно смазать ножку полиэфирной смолой. А еще не помешало бы укрепить все стулья, пройдясь по ним питательным маслом. Это продлит им жизнь лет так на десять. Даже стулья имеют право на небольшой марафет!

Вдалеке на полу стоит неприметный сундук с надписью, которую издалека я не могу разобрать. Крышка сундука слегка прогнулась под весом нагроможденного на нее чайного сервиза. Я узнаю цветочный орнамент и ту чашечку, из которой когда-то пила чай…

И вот я собираюсь с духом и переступаю порог. Соблазн слишком велик. Однажды я уже держала эту чашечку – и теперь она снова в моих руках. Я снова вижу Дороти и тех женщин, колоду карт, паренька с разбитым сердцем. Мне кажется, будто снова запахло чаем.

Мало-помалу из сумрака начинают проступать очертания стоящих вокруг предметов. Витрина с сережками и брошками, светильник с вручную расписанным абажуром, белоснежный мраморный столик, зеленое кресло с потертой обшивкой. На скамейке я замечаю старинный набор для шитья, две фарфоровые куклы-близняшки, мягкий с виду шелковый халат, три толстых книги в кожаном переплете, пару веселеньких жестяных коробок. На рояле стоят песочные часы, по которым Дороти отмеряла время заваривания чая. Рядом с ними лежит серебряная расческа, восточная пепельница и продолговатая ваза оттенка «савойский синий». У каждого предмета все еще стоит карточка с его историей. Сделав шаг к песочным часам, я спотыкаюсь об огромную раму, лежащую на полу.

– Кто там? – кричит женский голос из подсобки.

Я прочищаю горло и, поддавшись эмоциям, зову:

– Маргарет?

Через несколько секунд появляется высокая женщина с ободком абрикосового цвета на голове. На вид она примерно моего возраста. Белая рубашка на ней сшита из шелка высочайшего качества, это точно. У моей мамы в шкафу лежало платье из похожего шелка, оно у нее было еще с юности. Когда она доставала его проветриваться, я ныряла в него лицом, как в озеро. Черные брюки-сигареты доходят женщине до тонких, как спички, щиколоток. На ногах босоножки на высоких каблуках, педикюр настолько безукоризненный, что ногти кажутся ненастоящими. Сладкий цветочный аромат духов заполняет все помещение. Не скрою, иногда мне тоже хочется так выглядеть. Жаль, что на таких каблуках она далеко не убежит. Не успеет в случае чего укрыться от наводнения, землетрясения или гражданской войны. И даже если она успеет их сбросить, как долго она сможет бежать босиком?

Вообще, каблуки выглядят помехой даже здесь, пока она лавирует между столиков и разбросанных по полу вещей. Пробирается ко мне, изо всех сил стараясь ничего не задеть, чтобы не испачкаться.

– Маргарет? – осмеливаюсь спросить я.

Девушка бросает недоумевающий взгляд на мой рабочий комбинезон и задерживает его на защитных ботинках с усиленным носком. Я инстинктивно делаю движение ногами, чтобы их спрятать, но усиленные носки не такая уж дурацкая идея, хочу я ей сказать: никогда не знаешь, что может свалиться тебе на ногу.

– Я из агентства UpHigh[14], – наконец отвечает она.

– А, из агентства.

– Не просто из агентства, а из самого лучшего агентства. Если интересно, можете отправить имейл на адрес…

– В каком смысле?

– В таком, что наше агентство занимается продажей этого объекта, – напыщенным тоном объясняет она мне, возясь с пластиковой табличкой. На ней и правда огромными буквами написано: «ПРОДАЕТСЯ». Она ставит ее на пол и достает из сумки двусторонний скотч.

– Магазин выходит на тихую, но проходную улицу, рядом элитные жилые комплексы, недавно построенные на территории бывшего завода. Район растет и развивается. В двух шагах Навильо. Все бумаги в порядке. Можете быть уверены – это будет хорошее вложение.

– Ну… а как же Дороти? И Маргарет?

– Вы первая, кто заинтересовался. Если хотите узнать подробности, напишите нам на почту, и мы согласуем дату и время просмотра.

Я не поднимаю глаза, чтобы не рассмеяться.

– Но ведь я уже здесь…

– Вы здесь, но мне через минуту уже надо быть в другом месте, – отвечает она, совладав со скотчем, и тут же проверяет телефон. – Вообще, мне надо быть в другом месте уже гораздо меньше, чем через минуту!

Я сжимаю одной рукой пакетик с едой от Анджелины, другой – лямку рюкзака. Кажется, я не очень улавливаю суть.

– Маргарет продает магазин?

Женщина закатывает глаза.

– Я знаю только, что владелица магазина умерла несколько лет назад и магазин перешел в государственную собственность. Мы его выкупили и теперь перепродаем. Вот и все.

Я оглядываюсь по сторонам, пытаясь понять, кто это – «мы», но никого, кроме нас с ней, в магазине не обнаруживаю.

От этой новости у меня кружится голова. Я не знаю, что ответить этой женщине.

Дороти больше нет. Можно изъездить всю землю вдоль и поперек, но ее не найдешь. Эта ее седая коса, неповторимая, как неповторима каждая черта наших лиц, как неповторима каждая полоска на теле зебры, как неповторима каждая вещь в этом магазине, – эта коса пропала навечно. Дороти никогда не узнает, что я вернулась. Что я уже пять лет живу в городе и жду, когда смогу наконец вернуться в ее мир. Что ношу с собой гуся. Что, вернувшись…

– У владелицы была дочь, – робко отвечаю я.

Риелторша обходит меня, чтобы выйти и повесить табличку. Я иду за ней на улицу.

– Значит, скорее всего, отказалась от наследства, – заключает она, поднимаясь на носочки и пытаясь достать как можно выше. – Это случается гораздо чаще, чем принято думать. К тому же недвижимость с собой на тот свет не утащишь – громоздкая.

Вернувшись внутрь, она снова засовывает руку в сумку и вынимает оттуда миниатюрную измерительную рулетку. Я наблюдаю, как она пытается дотянуться ею до потолка, чтобы измерить его высоту, и не могу сдержать улыбку: каждый раз, когда металлическая ленточка достигает определенной высоты, она складывается, пав жертвой закона всемирного тяготения.

Я открываю рюкзак и протягиваю женщине свой складной метр «Стэнли».

– Если хотите, могу одолжить.

Она хмурится в замешательстве. «Зачем она носит с собой складной метр? – читается у нее на лице. – Мне звонить в полицию?» В итоге она его принимает, не вполне соображая, что с ним делать.

– Я уже давно жду, когда этот магазин снова откроется, – говорю я.

– Он не открывается, – подчеркивает риелторша, разглаживая на себе дорогую рубашку. – Он продается.

Она возвращает мне метр, так и не сумев его открыть.

– Лучше лазером померяю, он удобнее.

Я могла бы ей помочь, но не хочу показаться навязчивой. Увы, это не мое дело. Я кладу метр обратно в рюкзак.

– Пятнадцать лет назад я тут кое-что оставила… Можно мне проверить, здесь ли оно еще? – аккуратно спрашиваю я.

Уже успев провалиться в телефон, она морщится.

– Если вам так надо… У вас примерно пятнадцать секунд.

– Спасибо.

Я бросаюсь к месту, где когда-то стоял сервант, но не нахожу его там. Замечаю, что его перенесли в подсобку. Гусь Дороти за стеклом – упал, но не разбился. С тех пор я выросла и теперь могу дотянуться до верхней полки, не вставая на носочки. Я поправляю гуся и любуюсь им, маленьким огоньком на ржавом потопленном корабле. Выставленном на продажу.

– Ну что?

– Увы, я не нашла, что искала, – вздыхаю я, возвращаясь.

– Добро пожаловать в клуб, – отвечает женщина, вращая телефон между пальцами.

Я выдавливаю из себя улыбку.

С шутками у меня плохо. В Крепости юмор был не в почете: от смеха ведь нет никакой пользы. Так что опыта в этом у меня ноль. Уж лучше я несколько часов буду чинить кондиционер, чем придумаю шутку. Порой подходящая фраза мне приходит на ум только через два дня: например, когда я моюсь в душе или готовлюсь чинить холодильник. Тогда я перематываю кассету времени и исправляю свою роль. И тогда я на мгновение кажусь себе остроумной и непринужденной, одной из тех, с кем интересно провести время. Но в основном мне на ум не приходит ничего, даже через несколько дней. Я перебираю в голове разные фразы, но все они абсолютно не смешные.

«Добро пожаловать в клуб» – она имеет в виду, что и она не находит того, что ищет?

– Не знаете, кстати, тут где-нибудь есть маникюрный салон? – спрашивает риелторша, мягко, но уверенно подталкивая меня к выходу.

– Маникюрный салон? – повторяю я, рассматривая свои погрызенные ногти, в жизни не видавшие другого лака, кроме акрилового. – Не думаю. Может, за окружной…

– Лучше уж в центре, – отвечает она, еще увереннее меня выталкивая. – Как я уже сказала, если вас интересует объект, можете написать нам на…

Дверь за моей спиной закрывается, и я не успеваю расслышать конец предложения. В любом случае у меня нет ни электронной почты, ни денег на инвестиции…

По пути домой я не могу перестать думать о Дороти и о бабушке, о том дне и о своем обещании. Я здесь. Я вернулась. Я принесла гуся. «Новый мир» не должен исчезнуть! Я не могу стоять и смотреть, как тонет мой последний ковчег. Я должна что-то предпринять.

8

Я стучу, представляя себе выражение изумления на лице человека, который откроет мне дверь. Сумка, висящая у меня на плече, доверху набита инструментами: отвертками, гаечными ключами, кусачками, которые торчат изо всех карманов, чтобы успокоить ошеломленных клиентов. Да, это женщина, но у нее же здоровенная сумка с инструментами!

Собрать мебель, повесить картину, починить жалюзи, установить москитные сетки, покрасить стены, отремонтировать сливной бачок… Меня зовут, когда нужно сделать то, что никто не умеет делать или на что не хочется тратить время. Для всего того, что другие делать не будут, есть Гея. В общем-то, все довольны моей работой. Но это уже потом. Сначала люди чувствуют себя преданными безличным объявлением на столбе и обманутыми в анонимной переписке. Никто никогда не ожидает увидеть девушку.

Услышав, как в замке поворачивается ключ, я откашливаюсь и выпрямляюсь.

На пороге появляется Мадам, и в ее взгляде, как я и предполагала, проскальзывает удивление. Но затем она замечает сумку и комбинезон – и до нее сразу доходит.

– Я Гея, – говорю я, выдохнув с облегчением.

– А я Присцилла, – отвечает она, протягивая мне руку.

Ее чихуа-хуа, выбежавший на лестничную площадку, обнюхивает мне щиколотки. Я знала, что ее зовут Присцилла, но я рада, что теперь имею полное право называть ее по имени.

На Присцилле костюм, состоящий из светло-оливковой футболки, брюк и рубашки с длинными рукавами. Она даже дома одевается элегантно – не зря я окрестила ее Мадам. Мы с ней ни разу не разговаривали, хотя я знаю, например, что ее собачку зовут Сахарок, что она водит белый «Смарт» и что на последнем собрании жильцов она проголосовала за скамейки.

– Прошу, проходите… – Она делает шаг назад и улыбается мне. Я понимаю, что она из тех, кто доверяет.

Оправившись от первоначального шока, большинство людей решают пойти на попятную: некоторые, смущаясь, пускают меня взглянуть на поломку, раз уж пришла, но, как только я составляю смету, они заявляют, что она их не устраивает. И так почти каждый раз, только зря таскаю туда-сюда сумку. Но я не сильно обижаюсь. Я уже привыкла. Почти никто не верит, что я на самом деле умею делать свою работу.

А кто доверится мне хотя бы раз, потом зовет меня снова. В некоторых квартирах я была уже раз десять, а то и пятнадцать, о них я знаю все: где хозяева хранят печенье, во сколько просыпаются, во сколько едят, почему ругаются, когда у кого день рождения, зачем меняют работу, что читают, ладят ли с родственниками, выливают ли кофейную гущу в раковину, разбрасывают ли по дому фантики. Когда работа связана с вещами, многое узнаешь о людях. Мы как слоны на мокром песке – повсюду оставляем следы.

Гостиная Присциллы, оформленная в кремовых и бежевых тонах, вся сверкает чистотой и порядком. Ее квартира больше напоминает картинку, чем настоящий дом. Благодаря очистителю воздуха в ней стоит приятная свежесть. В памяти всплывают наши лестничные клетки с потрескавшейся краской на стенах и мигающими лампочками, и я начинаю понимать, почему новые жильцы так напирают на то, чтобы «немного поработать с местами общего пользования». Но также я понимаю тех, кто живет здесь всю жизнь и у кого нет денег на благоустройство.

Чего я не понимаю, так это почему мне раньше не пришло в голову такое простое решение. Я даю себе обещание как можно скорее этим заняться. Кому нужно получать зеленый свет от управляющего? Лампочки меняются за секунду, а краску можно добыть, поошивавшись немного на соседних стройках. Лестница и инструменты у меня уже есть.

Диван в гостиной Присциллы накрыт мягчайшим пледом, таким пушистым, что мне хочется ей посоветовать поставить рядом с ним огнетушитель или хотя бы ведро воды. Но она бы приняла это за шутку.

«Послушайте, – добавила бы я, заметив через открытую дверь на кухню смеситель с выдвижной лейкой. – Если вам не хочется держать в гостиной огнетушитель – понимаю, смотрится некрасиво, – то в случае пожара вы можете вытащить шланг из крана на кухне и направить струю воды в гостиную». Кто знает, оценила бы Присцилла эту идею или нет. Но я замечаю на себе ее пристальный взгляд.

– У вас красивый дом, – выдавливаю я, чувствуя, как у меня горят уши. Надеюсь, с формальностями покончено и она покажет мне, что нужно делать.

– Представьте себе, я хотела совсем не такой, – возражает она. – Давай лучше на «ты». Неожиданно, да? Просто иначе я чувствую себя старой.

Я киваю. Дайте мне уже что-нибудь починить, не заставляйте меня вести беседу. Даже если хочется поговорить. Некоторые клиенты любят поболтать. За неимением выбора мне приходится им подыгрывать.

Наконец она проводит меня дальше по коридору и открывает первую дверь слева, в ванную комнату, облицованную голубой плиткой.

– Засорился душ. Только недавно тут все поставили, все новое, – объясняет она, засучивая рукава, чтобы включить воду и показать мне. – Все новое, а ничего не работает. Сама посмотри.

Поддон душа заполняется за считаные секунды. Присцилла делает шаг назад, но слишком поздно: уже замочила себе кончики балеток.

– Давайте погляжу.

Она поднимает указательный палец:

– На «ты».

– Да, простите… прости. Кажется, слив засорился, вроде ничего страшного.

Я ставлю на пол чемоданчик с инструментами и собираю тряпкой воду. Надеюсь, Присцилла оставит меня одну, чтобы я могла лучше сосредоточиться, оказавшись наедине с душевым поддоном, заглушкой, сливом, инструментами и резиновыми перчатками. Но вместо этого она садится на унитаз и наблюдает за мной, как умарелл[15] за стройкой.

Я приподнимаю изысканную плиточку вокруг слива, поддеваю заглушку своими универсальными кусачками и вытаскиваю ее.

– Я заехала сюда всего два месяца назад, – вздыхает Присцилла.

Она кладет ногу на ногу и подставляет руки под подбородок, будто к ней в гости пришла поболтать подружка, а я тем временем, стоя на коленках, достаю из сливного отверстия первый пук волос. Чувствую, что она ждет ответа.

– Такие идеальные квартиры я видела только в журналах, – говорю я наконец, и это чистая правда.

В этой квартире все на своем месте.

– В ней нет жизни, сплошной холод, – отвечает она. – Я хотела, чтобы все было по-другому. Не знаю, как тебе объяснить. Каждый раз я делала выбор в пользу эстетики, хотелось, чтобы все было как положено… Наверное, боялась ошибиться. Не знаю, я чувствую себя как в клетке, которую не могу сломать. Понимаешь, что я хочу сказать? Тебе хочется гамбургер с картошкой фри, а в итоге ты заказываешь салат без заправки.

Еще как понимаю, это меню моей жизни. Я надеваю перчатки и вытаскиваю забившийся известью и волосами фильтр, от которого исходит отвратительный запах.

– На самом деле я мечтаю о беспорядке в доме, – продолжает Присцилла. – Мне бы хотелось… хаоса. Из хаоса рождаются звезды, как говорит моя психотерапевтка… Бывают дни, когда мне кажется, что я живу в каталоге интерьеров.

– Наверняка есть и плюсы. Когда в квартире порядок, то порядок и в голове.

– Как раз наоборот! – развеселившись, улыбается она.

Я показываю ей жестом, что мне нужно подойти к унитазу. Она вскакивает, как игрушка на пружинке, и отходит к раковине, освобождая мне пространство для работы. Открывает очень дорогие на вид духи и щедро распыляет их вокруг себя.

Только сейчас я замечаю, что случайно брызнула грязью на одно из полотенец, висящих на стене.

– Прости, пожалуйста! – восклицаю я, сгорая от стыда.

– Ой, да не волнуйся, – отвечает она, вытирая пятнышко рукой. – Так даже лучше. А то слишком здесь все новое. Новое и стерильное, прикоснуться страшно. Клянусь тебе, я не могу по ночам заснуть, лежу и пялюсь в потолок. У меня мурашки бегают от всех этих вещей. Никто ими не пользовался, не держал в руках. Глядят на тебя и ждут неизвестно чего… Чего им от меня надо?

Она смотрит на меня так, будто у меня есть ответ. На ее месте я бы наверняка чувствовала то же самое.

– Ты могла бы некоторые из них, например, продать, обменять или подарить. Освободить место.

– Хороший совет.

– Сама я им ни разу не пользовалась, – улыбаюсь я ей. – Всегда думаю, что все может пригодиться.

Она вздыхает.

– Я работала как сумасшедшая и все свободное время тратила на ремонт, выбирала мебель для этой квартиры, для нас с мужем. Думала, я в этой жизни победительница. Адвокат по делам о банкротстве, спасительница родины. Ужасно это признавать, но я чувствовала себя выше своих клиентов, которые не могли выплатить или получить кредит. Я строила свою идеальную жизнь, кирпичик за кирпичиком: ни кредитов, ни долгов – все как положено…

Адвокат по делам о банкротстве…

– А на следующий день после того, как мы сюда переехали, мой муж ни с того ни с сего ушел, оставив после себя только кучку старых вещей. Даже записки не написал. И с чем же я осталась?

Она снова пытается добиться от меня утешения. Я смотрю на основание душевой кабинки, забрызганное водой. От моих грязных перчаток осталась пара темных отпечатков. Я смываю их струей воды.

– Ты по крайней мере осталась с собой… – отвечаю я. – Но в любом случае мне жаль, что он ушел.

Она пожимает плечами.

– Мужья так часто делают, правда же?

– О мужьях я не знаю ровным счетом ничего.

Я поднимаю сиденье унитаза.

– Между полом и поддоном слишком мало места, будет быстро засоряться.

Я показываю ей комок волос, извести и остатков шампуня, прежде чем бросить это все в унитаз и смыть.

– Вот видишь, – отвечает она, сморщив нос. – Я думала, что я из числа победителей, а оказалась среди проигравших. Еще и поддон для душа неправильный выбрала, как будто мужа было недостаточно.

Она протягивает мне флакончик духов, чтобы я понюхала.

Я подчиняюсь. Приятный аромат жасмина щекочет мне ноздри.

– Дарю.

Она прикручивает крышечку и вручает мне флакон.

– Ой, мне…

Я ни разу в жизни не пользовалась духами, но я чувствую, что она обидится, если я откажусь.

– Спасибо большое, – благодарю я, складывая в сумку инструменты. Кладу и кусачки, и мокрую тряпку.

Адвокат по делам о банкротстве…

– Можно кое-что у тебя спросить? – наконец говорю я, преодолевая стеснение.

– Конечно, – отвечает она с любопытством в голосе.

Мое сердце начинает биться чаще, но теперь я при всем желании не могу отступить. «Это просто вопрос по ее специальности, – говорю я себе, – могу списать на обычное любопытство». Он ни к чему меня не обязывает.

– Я хотела спросить, знаешь ли ты, при каких обстоятельствах магазин может перейти к государству после смерти владельца.

Присцилла смотрит на меня с удивлением.

– Как только умирает владелец, недвижимое имущество переходит к законному наследнику, а в случае отсутствия завещания – к ближайшему родственнику. Если тот отказывается от наследства или не выходит на связь, это право переходит к следующему, и так, пока какой-нибудь родственник не объявится и не вступит в наследство. Если в течение десяти лет такой не найдется, имущество переходит к государству.

– И государство его продает?

– Выставляет на аукцион. Начальная цена обычно очень низкая, и за такую недвижимость обычно никто не дерется. Сама представляешь почему, если даже никто из наследников не захотел принимать такое наследство… В итоге такие объекты, как правило, покупают либо романтики, которым только подавай всякие придорожные домики да каморки на переездах, либо стервятники, которым интересны торговые помещения и квартиры на перепродажу.

– А.

Я вспоминаю о той женщине из агентства UpHigh, но она точно не похожа на стервятника, разве что на колибри, которая упадет, если не будет без остановки махать крыльями.

– Я так понимаю, это вопрос не из праздного любопытства.

– Ох, хотелось бы, чтобы он был… из праздного любопытства. – И, вдохнув поглубже, я рассказываю ей о магазине.

– «Новый мир»… Я как-то его не замечала, – говорит она, когда я заканчиваю свой рассказ. – Но тебе он, кажется, очень дорог.

Я пялюсь на голубую плитку пола, чтобы не пересекаться с ней взглядом.

– У хозяйки была дочь, Маргарет. Получается, она отказалась от наследства? Не вышла на связь? Я бы все отдала, чтобы это узнать.

– Возможно, есть один способ, – отвечает она. – Одна моя подруга работает в кадастровом учете. Если хочешь, я у нее поспрашиваю.

– Господи!

Я не привыкла к таким проявлениям великодушия. Неужели получится что-то выяснить?

И это не единственный подарок Присциллы. Она еще и платит мне больше, чем я попросила.

– Ты выполняешь работу, а не благотворительностью занимаешься, – отчитывает она меня, пока я выписываю чек. – Не занижай цены.

Я хочу ей ответить, что мне нравится решать проблемы, приносить людям облегчение. Ровно повесив картину, аккуратно выкрасив стену, починив плохо всасывающий пыль пылесос, я испытываю чувство завершенности, полноты. Ощущаю, что возвращаю миру свой долг.

– И спасибо тебе, что пришла сразу, – продолжает она, провожая меня к выходу. – Я это ценю. В этом городе, похоже, невозможно найти сантехника, если только у тебя, конечно, не ангельское терпение. К тому же у нас с тобой, полагаю, гораздо больше общего, чем может показаться.

Я мельком кидаю на нее взгляд.

– По сути, я тоже помогаю людям не разориться…

Присцилла радостно кивает.

– Здорово сказано.

Честно говоря, я и не знаю, как сказать по-другому.

9

После поездки к бабушке мой брат, который раньше вел себя как настоящий солдат, вдруг взбунтовался. Нет, он не поднял мятеж – он стал инакомыслящим и, когда представлялась возможность, прибегал к саботажу.

В один момент он невзлюбил холодный душ, тренировки, заготовку припасов и прогулки вдоль дорог и полей в поисках того, что могло бы нам пригодиться. Он возненавидел и работу в нашем подземном убежище. Если отец просил починить генератор, наладить термоизоляцию или разузнать, где и как рыть артезианскую скважину, брат придумывал отговорки: ему не хотелось подчиняться указаниям. Единственное, что его интересовало, – уроки нашей мамы. Он хотел знать во всех подробностях, что происходило снаружи, за пределами полей, которые окружали Крепость, за пределами убежища, за пределами леса, за пределами отца.

Я пообещала себе рассказать ему о «Новом мире», когда мы вернемся в Крепость, но теперь боялась, что это только усугубит ситуацию. К тому же впервые в жизни, пусть и чувствуя перед братом некоторую вину, я грелась мыслью о чем-то, что принадлежало мне – и никому больше. Каждый вечер перед сном в тишине нашей комнаты я вспоминала магазин, перебирала в памяти вещи, что там стояли, думала о чувстве легкости и свободы, которое мне подарили всего несколько часов пребывания там. Я представляла, как вернусь туда, прочитаю каждую карточку, буду заваривать чай в подсобке и наконец устроюсь туда работать. Я бы ни за что тогда в этом не призналась, но у меня был секрет.

В Крепости мы с мамой отвечали за запасы. Нашей задачей было вести учет бесконечных баночек, стеклянных и консервных, теснившихся на полках металлических стеллажей, которые стояли вдоль дальней стены убежища. Рис, макароны, которые не надо долго варить (чтобы не тратить лишнюю энергию) и обязательно цельнозерновые (так они дольше сохраняют вкус), сухари, крекеры, молоко с длительным сроком хранения, консервированные помидоры, тунец и кукуруза, бобовые, твердые сыры в упаковке, сахар, соль, специи, маринованные овощи и соленые анчоусы. Скоропортящиеся продукты мы помещали в пакетики из фольги, в которые добавляли поглотители влаги и кислорода, чтобы не допустить разложения. В такой упаковке сыр, например, мог храниться без холодильника двадцать пять лет. А еще у нас была сушилка – незаменимая вещь, если хочешь сохранить продукты на много лет. В ней мы сушили продукты, которые сами вырастили или произвели: фрукты, овощи, зелень, мясо, – а из яиц делали яичный порошок.

Продукты, у которых согласно папиным расчетам истекал срок годности, мы утилизировали. На самом деле почти никакие продукты не могут испортиться, утверждал он, это все врут производители. В нашем доме постоянно ели так, будто конец света уже наступил. Это был замкнутый круг.

Мне никогда не хотелось есть.

Я каждый день представляла, как падают бомбы, а мы прячемся от них в нашем подвале и грызем сушеное мясо с фруктами. Мой отец, торжествуя, пытается настроить радиоприемник на иностранные волны, на которых сквозь помехи передают новости, и без перерыва твердит: «Я вас спас», как, вероятно, Ной в свое время твердил жене и животным.

По воле отца мы два раз в год целый день ничего не пили, а весной у нас был недельный полупост. Что бы ни случилось, мы должны были быть готовы.

Мой брат начал есть тайком, но я оставалась верна долгу. Если во время таких мероприятий со мной случался обморок, мама прикладывала к моему лбу полотенце, смоченное холодной водой, гладила меня по голове и говорила, что мы делаем это для своего же блага, но мне казалось, что она сама иногда в этом сомневалась. Мне казалось, что она боится – чего-то очень серьезного и таинственного, но я не могла отгадать чего. Будто бы угроза, к которой готовился отец, уже нависла над нами. Катастрофа уже произошла, но я ее не заметила.

10

Синьора Далия запрокидывает голову, и я поливаю теплой водой ее редкие волосы. Хна взялась хорошо. Мне всегда приятно дотрагиваться до ее кожи, такой нежной, что кажется, будто я мою голову новорожденной. Надеюсь, я ее не царапаю своими мозолями – стараюсь быть аккуратнее.

– Синьора Далия, а вы помните «Новый мир»?

– А ты-то помнишь, душа моя, что я из дому носу не кажу?

Так я и поверила ее лукавому тону. Вижу, как в ее глазах промелькнула искорка, нечего и пытаться ее прятать.

– Да ладно вам, я знаю, что вы и так в курсе всех новостей. У вас по всему району глаза и уши. От вас ничего не утаишь: куда не дойдут ноги, туда дотянутся ваши антенны.

Мне кажется, ей очень нравится не соответствовать чужим ожиданиям.

На вид она просто старушка с парой невинных причуд. Подумаешь, красит волосы в ярко-рыжий и одевается, будто все время ходит пить чай с подругами. Если не считать подработки шитьем, после смерти мужа она живет на пенсию по потере кормильца. Ей нравится предлагать соседям выпить у нее на кухне по рюмочке. Ликеров у нее больше, чем в баре: консьержкам всегда что-нибудь приносят. «Chi è che dis ch’el vin el fa mal…»[16] – напевает она, угощая гостей. А потом они начинают выкладывать ей всю свою жизнь, и она слушает их, будто в кинотеатре.

О себе она не рассказывает ничего. Никто не знает, что синьора Далия последние двадцать лет занимается живописью.

В первый раз она со мной заговорила через пару дней после того, как я сюда переехала. Она приоткрыла свою входную дверь, ведущую во двор, и показала мне жестом среднего и указательного пальцев, чтобы я поднялась по лестнице.

– Нынче никто пешком не ходит.

Видимо, она заметила, как я поднимаюсь по лестнице к себе на четвертый этаж.

– Пусть на лифте ездят те, кому тяжело ходить, – объяснила я.

– Ну наконец-то отличница. А энти по четвергам в школу ходили, – ответила она, показывая рукой на остальные квартиры.

Я невольно улыбнулась. Мама нам рассказывала, что во времена фашизма школы по четвергам были закрыты, так что я поняла ее шутку.

На часах было десять утра, но Далия все равно предложила мне выпить рюмочку ликера («Chi è che dis ch’el vin el fa mal…»). Сказала, за упокой души бабушкиной.

А потом пообещала, что будет обо мне заботиться.

– Спасибо, но я и сама справляюсь, – ответила я, уверенная, что говорю правду. – Может быть, это мне вам чем-нибудь помочь?

Она с удовольствием согласилась. Ей нужен был человек, который помогал бы ей со всякими разными мелочами и не задавал лишних вопросов. Я была идеальной кандидаткой, заявила она мне. Я приняла это за комплимент.

– Когда я тебя увидела, – добавила она, – то сразу узнала.

В тот момент я не поняла, что она имела в виду: что я похожа на бабушку или что-то другое, – но спросить не осмелилась.

Я закрываю кран и наматываю ей на голову розовое полотенце с вышитыми цветочками, выцветшее и потертое.

– Сегодня в «Новом мире» поднялась дверь, – говорю я. – Его продают.

Мой голос еле слышно дрогнул – она это заметила и повернулась ко мне. Чтобы успокоиться, я делаю глубокий вдох. Мне будет полезна любая информация.

– Дороти давно уже умерла… – бормочет она.

– Всегда вы все знаете…

Синьора Далия загадочно прищуривает глаза.

– Со стариками такое бывает.

– Вы хорошо ее знали, Дороти?

– А Маргарет здесь?

– По всей видимости, она не вышла на связь или отказалась от наследства.

– Да что ты говоришь, душа моя!

Я помогаю ей встать и веду ее по узкому коридору, придерживая полотенце у нее на голове. Стеклянная дверь в спальне выходит на задний двор нашего дома. Стены комнаты сплошь завешаны ее картинами – сельскими и городскими пейзажами, на которых всегда присутствует таинственная мужская фигура. На некоторых полотнах изображена только одна деталь: запястье с золотым браслетом, кончик носа над усами, рука, ласкающая скрипку.

Интуиция мне подсказывает, что это своего рода дневник, только непонятно, чья жизнь в нем записана, ведь Далия почти не выходит из квартиры, а если выходит, то уж точно не для того, чтобы бродить по миру. Всякий раз, когда я вижу эти картины, они меня завораживают – такая жизненная энергия от них исходит. У меня множество вопросов, но я не хочу их задавать. Каждый человек хранит хотя бы один секрет, и раскрыть его значило бы его предать.

Сев с Далией на кровать, я подсушиваю ее волосы полотенцем.

– Ну чего, рассказывай, душа моя.

– Я знаю только, что магазин продается и что женщину из агентства недвижимости не очень-то волнует его судьба.

Это ее заметно огорчает.

– Такое тут уже не первый раз, в нашем районе. Волна какая-то пошла. Вместо супермаркетов раньше были лавочки, вместо перекупщиков – лаборатории, вместо суши-баров, как вы их зовете, – остерии[17]. А потом еще эти менеджеры пришли, учить нас хочут… Все ради денег!

– Вы бывали в «Новом мире»? – решаюсь спросить я.

Она оборачивается, будто увидела собственный призрак. Затем выжидающе на меня смотрит.

– Нельзя допустить, чтобы он закрылся насовсем, – говорю я шепотом. – Я хочу его спасти.

Лишь сказав это вслух, я это осознаю.

– Спасти, спасти… Прогресс не остановишь, – говорит Далия, помрачнев. Она произносит слово «прогресс» так, будто это еда, которую она не может разжевать.

Мы сидим рядом на цветастом покрывале. Она протягивает мне фен. Я раскручиваю шнур и вставляю вилку в розетку. Как-то раз она призналась мне, что ее мужу не нравились яркие цвета и что, когда он был жив, дома все было коричневое. Только недавно она захотела что-то поменять. И только когда его не стало, начала рисовать.

Я включаю фен. Далия поднимает голос, чтобы перекричать его шум.

– Бросай переживать о чужих проблемах. Не делай как я, тебе жить дано. Когда я была молодая, некогда было ерундой страдать. А вы всё липнете к телефону!

В ее голосе проскальзывает нотка грусти. Интересно, не пытается ли она сама себя в этом убедить?

– Синьора Далия, у меня телефон самый простой, и я никогда в нем не сижу.

Я выключаю фен, сую его в карман и показываю ей зеркало.

– Да уж, стало еще хуже, – бубнит она. – У тебя нет оправданий, но ты все равно не живешь.

Я снова включаю фен в надежде заглушить разговор. «У тебя нет оправданий, но ты все равно не живешь», – повторяю я про себя, как будто пытаясь разобрать иностранный язык.

Я досушиваю волосы, оборачиваю шнур вокруг фена и помогаю синьоре Далии, этой старенькой хрупкой газели с душистой рыжей гривой, подняться с кровати. Я веду ее до самой кухни, окна которой выходят прямо во двор. По сравнению с остальной квартирой она выглядит обычной, почти безликой. Именно здесь Далия принимает гостей. Она вдова, так что от нее ожидается определенное поведение. Везде должно быть чисто, а дом – таким, как при жизни мужа.

«Люди хотят видеть меня всегда одинаковой, – объяснила она мне, когда я однажды спросила, почему она не показывает гостям остальные комнаты. – Им так спокойнее».

– Вчера вечером, – говорит она мне сейчас, разбирая покупки, за которыми я для нее сходила, – я видела во дворе эту новенькую… с маленькой девочкой. Знаешь, которая так ярко всегда одевается?

– Ее зовут Аделаида, я прочитала ее имя на почтовом ящике. А девочка – это, наверное, ее дочь. Они живут на пятом этаже в подъезде C, это надо мной, но с другой стороны.

– Вам бы с ней подружиться.

– С чего бы ей дружить с такой, как я?

– А тебе чего дружить с такой, как она? Вот и выясните.

Она бросает беглый взгляд на зеркало с рекламой «Куантро»[18], висящее на стене.

– Так не может продолжаться дальше.

«Как это – так?» – спрашиваю я себя, съежившись. Но у нее спросить боюсь, мало ли что она ответит.

Когда я смотрю на своих сверстников, выпивающих в баре, – на парочки, которые держатся за руки, на компании студентов, которые приходят в бар заниматься, – мне становится интересно, о чем они разговаривают, и я вслушиваюсь в каждое слово, пытаясь понять, что же я упускаю. Их время похоже на прямую линию, направленную к цели, а мое – на спираль, вращающуюся вокруг самой себя. Заметно ли со стороны, что я другая? Есть ли у меня какая-нибудь отличительная черта? Легкая сутулость, секундное колебание перед ответом или то, как я смотрю исподлобья, не умея поддерживать визуальный контакт? Это хотела сказать Далия?

Нетвердо ступая в своих теплых тапочках, она подходит к кухонному столу и тянется за бутылкой «Фернет-Бранки»[19] и двумя рюмками.

– По капельке?

Я никогда не отказываюсь. Когда я пью с ней, контуры реальности расплываются. Бальзам стекает по горлу, и я, будто после долгого путешествия, оказываюсь в экзотической стране.

Синьора Далия молча на меня смотрит. Бубен на пластиковой столешнице. Когда я рядом с другими, мне все время страшно, что я ляпну что-нибудь странное, что сорвется голос, что я не услежу за словами или за интонацией. И когда возникает неловкая пауза, мне тоже стыдно.

– Душа моя, кажется, у меня есть кое-что, что тебе поможет, – вдруг доверительно говорит она, показывая на коробку, лежащую высоко на кухонном шкафчике. Я и не обращала на нее внимания. – Помоги-ка мне.

Я без лишних вопросов достаю из-под стола табуретку и встаю на нее. Еле-еле дотягиваюсь до коробки кончиками пальцев.

– А вы умеете запрятать!

Синьора Далия знаком просит меня подождать и через минуту возвращается с металлической вешалкой.

– На-ка, попробуй вот этим.

Через какое-то время мне удается сбросить коробку и поймать ее на лету. Она битком набита письмами: «Маргарет, Маргарет, Маргарет…» – написано на каждом конверте.

– Дороти отдала их мне незадолго до своей смерти. Я так к ним и не притронулась, – уточняет синьора Далия, поднимая руки ладонями вверх. Затем отворачивается, будто от одного взгляда на письма у нее открываются старые раны. – И теперь не хочу ничего о них знать.

11

22 мая 1952 года

Дорогая Маргарет!

Поздравляю тебя с днем рождения! Уже двенадцать лет! Смотрю на твою фотографию. О чем ты думаешь? Не могу оторвать от тебя глаз. Такая маленькая, вся в белом, лежишь на лужайке в Садах Кью[20]. Солнце светит как будто специально для тебя, вырезая твой маленький силуэт.

Моя подруга Роуз работала в Садах Кью во время войны. Не помню, рассказывала ли я тебе о ней. Самые важные растения спрятали в надежное место, а всех ботаников и садовников призвали на фронт. Их место заняли женщины. Роуз приняли на работу в 1940 году. Я все еще помню одно ее письмо. «Небо красное. Немцы сбрасывают осветительные бомбы, чтобы бомбардировщики лучше видели мишень…» Сады Кью не были целью бомбардировок, но бомбили и их.

А люди все равно ходили в них гулять, причем чаще, чем раньше. В попытках забыть этот ужас они бродили среди цветущих майских деревьев и нюхали нарциссы. Такой у них был отдых. Чего не сделаешь ради жизни! И сколько жизни я повидала за войну! Может, даже больше, чем раньше. Люди любили, женились, совершали подвиги. Нас раздели догола, и нам оставалась лишь одна душа…

Роуз любила работать в этих садах так же сильно, как я – летать на своих «спитфайрах»[21]. Я уже много раз тебе рассказывала о тех временах, когда я была летчицей-истребительницей. На две тысячи девушек было всего семнадцать мест. И я стала одной из этих семнадцати.

Я не знаю, смогла ли я донести до тебя, что на самом деле это значило для нас и для тогдашнего мира. Управлять самолетом в двадцать два года, в условиях войны, выполняя задания Королевских военно-воздушных сил. Пролетать над пылающими городами. Каждый день рисковать жизнью и при этом чувствовать себя живее всех живых. Мы чувствовали крылья у себя за спиной. «Спитфайры» стали символом нашей свободы. Почти ни у кого из моих подруг не было возможности ни поступить в университет, ни выбрать себе мужа, ни заниматься спортом или просто пить пиво, а я летала на боевом самолете.

На войне я и познакомилась с твоим отцом. Но не буду о нем, ты и так хорошо его знаешь. Что я хочу тебе объяснить, так это то, почему я ушла. После развода я не могла остаться. Мне нужно было жить, Маргарет. Мне нужно было заново себя отыскать, построить собственный мир. Я не могла оставаться в тени человека, который презирал меня только потому, что я другая. Как я могла терпеть такое отношение? Я не виновата в том, что он меня бросил. Даже если он считает по-другому. Я его любила. Я пошла бы за ним на край света.

И ты, Маргарет, не вини себя в том, что я ушла. Что уехала в Италию. Здесь я нашла людей, которым была нужна. На центральный вокзал Милана приезжали сотни бывших заключенных концентрационных лагерей. Некоторые из них были женщины с маленькими детьми, им некуда было податься. Только благодаря одной невероятной женщине, Эльде, нам удалось соорудить в парке бараки и предложить им еду и ночлег. А потом вновь заработал женский союз[22].

Но дел в Италии еще непочатый край. Здесь есть всеобщее избирательное право, но развестись еще нельзя, аборты запрещены законом, а увольнение женщин после вступления в брак в порядке вещей. Как можно оставить все как есть? Позволять мужчинам решать за женщин, что они будут всю жизнь сидеть в четырех стенах? У нас есть право на жизнь! У нас есть право на труд!

В общем, я тут не на отдыхе. Мне важно, чтобы ты это знала. Я не сижу сложа руки, и я не сбежала. Как только ты достаточно подрастешь, то сможешь приехать и остаться со мной, если сама захочешь. Я знаю, что рано или поздно так и будет. Ведь правда?

Открой мне свою душу, Маргарет. Почему на фотографиях ты всегда такая грустная? Смотришь куда-то в сторону, будто тебя мучит какой-то призрак или будто призрак – это ты сама. Где же ты каждый раз, когда я на тебя смотрю? Это я буду виновата, если ты не сможешь найти свое место в мире?

Меня мучают эти и многие другие вопросы днем и ночью. Только бы ты захотела со мной заговорить. Возьми мою руку и позволь мне войти в твою жизнь – обещаю, я тихонько. Вместе мы будем сильнее. Чтобы танцевать танго, нужны двое…

С любовью,

Дороти

Сидя на балконе с бокалом в руке, я вглядываюсь в ночную темноту. Светится колокольня, небо усеивают мерцающие огонечки невидимых самолетов, вдалеке грохочет трамвай. Ни одна ночь не похожа на предыдущую, но между сегодняшней и вчерашней ночью целая пропасть!

Сегодня вновь открылся «Новый мир», но его продают, а Маргарет не пришла. Маргарет, в ее белом платье в Садах Кью. Маргарет, что с тобой стало? У тебя была мать, которая управляла самолетом и так боролась за правое дело. Мать, которая сотворила для тебя лучший мир. Но где же ты? И почему эти письма здесь? Это копии тех, что были посланы много лет назад?

Интересно, Присцилла и правда сможет мне помочь или она сказала это из вежливости? Неужели сотрудница кадастрового учета нарушит свою служебную инструкцию, чтобы помочь сантехнику подруги? Зачем ей это? Если бы земной шар держался на щедрости и бескорыстии, он вращался бы в другую сторону. Я надеюсь, но довериться не могу.

Возможно, эти буквы – единственное, что от меня останется. Я допиваю вино, делаю вдох и открываю следующую бутылку.

12

Сегодня я поняла, что жизнь очень похожа на некоторые растения. Ты месяцами их удобряешь, поливаешь, подстригаешь, но они не подают признаков жизни. А забываешь о них – и вот тебе первые почки.

Я пять лет ждала, когда откроется «Новый мир», и вчера ни с того ни с сего дверь вдруг поднялась. А потом, как специально, Аделаида, о которой мне сказала Далия, сегодня утром впервые со мной заговорила.

Я стою на стремянке, собираясь поменять лампочку на своей лестничной клетке на четвертом этаже, и вдруг слышу:

– Слушай, а это прекрасная идея!

Я смотрю вниз. Аделаида пялится на меня своими большими темными глазами с километровыми ресницами. Что-то в ее облике и щуплом телосложении делает ее совсем юной. Ее светлые лоснящиеся волосы собраны в высокий хвост, на ней серебристое платье, а на плече висит сумочка в форме конфеты. За руку она держит дочку – дочке на вид года три-четыре, на голове у нее картонная корона. Если бы не кроссовки, можно было бы подумать, что они вышли прямиком из «Сна в летнюю ночь»[23]. Они возвращались домой и застали меня за работой.

Аделаида поднимает сжатый кулак и раскрывает его передо мной. В нем оказывается оригами в форме птички.

– Я нашла его во дворе. – Она зачитывает вслух написанную на нем цитату: – «Перед смертью мой отец подозвал к себе врача и сказал ему: „Люди восхитительны!“».

Она поднимает глаза на меня.

– Похоже, это знак судьбы!

– Мама, а что такое судьба? – спрашивает девочка.

– Это когда с тобой говорит Боженька.

Дочка задумывается.

– Невероятно, – продолжает Аделаида. – Именно в тот момент, когда я начала терять веру в человечество, когда стала видеть все в черном цвете…

– А что такое человечество?

Аделаида вздыхает.

– Это мы, солнышко.

– Ты теряешь в нас веру?

– Ну, не в прямом смысле в нас, не в нас с тобой. – Она смотрит на меня заговорщически, а потом обращается к девочке: – Я никогда не перестану верить в тебя. И ты слышала? «Люди восхитительны». Наверное, действительно есть такие люди, восхитительные. И возможно, именно они двигают нас вперед…

Я хочу кивнуть, но вместо этого у меня получается невразумительный жест подбородком. Хочу спуститься с лестницы и взять новую лампочку, но вдруг я оступлюсь? Или, поднимаясь, покажусь неловкой и неуклюжей? Вдруг раскраснеюсь?

– «Украденные поцелуи», – произносит Аделаида.

– Почему украденные? – спрашивает девочка.

– Мне так запомнилась одна сцена из этого фильма, – продолжает Аделаида, не обращая внимания на дочку и рассматривая оригами. – Хозяйка обувного магазина утром стоит у окна… Такая элегантная, такая интересная. И такая грустная. Может, все грустные люди интересны?

– Кто интересны? – спрашивает дочка.

– Те, кто создает маленькие шедевры. – Аделаида подмигивает мне, вертя между пальцами оригами.

Девочка хватается за лестницу. Я пытаюсь сохранить равновесие.

– Не могу сказать, что мне нравится этот дом, – говорит вдруг Аделаида. – Но один восхитительный человек здесь точно живет. – Она таращится на меня. – Ты замечала таблички?

– К-какие таблички?

– Которые висят по всему коридору. Типа: «Осторожно, ступенька!», «Кто знает, что ищет, тот найдет это и с закрытыми глазами».

– А, эти…

Я чувствую, как у меня загораются щеки.

– Кто бы мог их написать?

– Честно говоря, вообще без понятия.

– Очень жаль, мне было бы интересно познакомиться с этим человеком – готова поспорить, что он же и оригами делает. Хоть кто-то творческий! Тут таких прямо-таки не хватало. – Она понимающе улыбается мне.

Не зная, что делать, я пытаюсь улыбнуться ей в ответ, но, кажется, у меня выходит только странная гримаса. Я не готова поддерживать беседу, я тут просто лампочку меняла.

Аделаида с любопытством рассматривает мои защитные ботинки, проводит взглядом по комбинезону и останавливает его на волосах, собранных в пучок и заколотых красным строительным карандашом.

– Это Арья, – сообщает она, кладя руку девочке на плечо. – А я Аделаида.

Мне стыдно, что я уже это знаю. Что я за человек такой? Шпионю за жильцами. Пытаюсь все контролировать, будто я тут хозяйка. И при этом не могу даже нормально поддержать разговор с соседкой.

Аделаида протягивает мне руку для рукопожатия, вынуждая меня спуститься со стремянки. Перед тем как пожать ей руку, я вытираю ладонь о комбинезон.

– Гея.

– Гея, какое красивое имя!

Девочка тоже протягивает мне свою маленькую ручку.

– Ты слесарь?

– Это Гея, она носит имя богини, – объясняет мать. – Знаешь, я тут читаю одну очень интересную книжку, – говорит она, положив мне руку на предплечье. – По мнению писательницы, мы, женщины, находимся под влиянием архетипов. И если мы это осознаем, то станем властны над самими собой и, как следствие, над окружающим миром. Под архетипами она подразумевает древнегреческих богинь. Каждая из нас, как она считает, живет под влиянием одной или нескольких богинь и получает от них дары, которые должна с благодарностью принять, и пороки, которые должна признать.

Куда бы я ни пошла, хоть бы и на свою же лестничную клетку, я везде спотыкаюсь о прошлое. Спотыкаюсь о своего отца. Он считал, что древние греки уже открыли все, что нужно человеку и обществу для развития. Андреа в переводе с греческого означает «мужественный, отважный, сильный, непокоренный». Всего этого он ожидал от сына и не уставал изо дня в день ему об этом напоминать. Для меня он выбрал имя Гея, имя первородной богини, породившей землю, небо и море, прародительницы титанов и всех остальных богов, матери всего живого. Возможно, это должно было придать мне сил, но единственное, что это мне на самом деле дало, – устойчивое, пусть и смутное, чувство собственной неполноценности.

Я не признаюсь в этом Аделаиде – боюсь ее разочаровать, – но если во мне действительно живет богиня, то я понятия не имею, где она прячется. По правде говоря, я бы гораздо охотнее предпочла нормальное имя. Обычное имя, которое не значило бы ничего особенного. Тогда я сама смогу что-то значить.

– Ты мне нравишься, – выпаливает Аделаида.

Она говорит это как что-то само собой разумеющееся, что-то, не требующее разъяснений. Кажется, теперь она ждет, когда я вернусь к работе. Не понимая, что делать, я так и поступаю. Мне, конечно, стало легче. Не знаю, как объяснить: если я ей нравлюсь, значит, я существую и мое существование имеет смысл, так что я теперь чуточку живее, чем раньше. Приятно чувствовать себя живой. «Но все же интересно, – спрашиваю я себя, забираясь обратно на стремянку, – что же ей во мне нравится?» Что я слежу за домом? Мое сдержанное молчание? Комбинезон? Или эта фраза просто к слову пришлась? Может, ей что-то от меня нужно? Если так, можно было просто попросить.

Лампочка вкручена. Я приставляю плафон к потолку и прикручиваю его электрическим шуруповертом. Ограничиваюсь, в общем, тем, что умею, и пытаюсь отключить мозг.

– Хочешь, проверю? – спрашивает Аделаида, подходя к стене и кладя руку на выключатель.

– Спасибо.

– Работает! – восклицает девочка, когда загорается свет. – Волшебство!

Я спускаюсь со стремянки и складываю ее. Выключаю шуруповерт из розетки и кладу его в чехол. Аделаида с дочкой все еще стоят передо мной.

– Мы живем этажом выше, в квартире с противоположной стороны, – объясняет Аделаида, увидев, что я открываю дверь своей квартиры. – Жалко, не получится перестукиваться швабрами… Но вообще, это и хорошо, не будешь слышать, как я гоняюсь за Арьей, когда приходит пора ее купать.

– Нас часто купали в каменной ванне.

– А сейчас ты что делаешь? Занята? – спрашивает она.

Я собираюсь сходить в «Новый мир» и проверить, не продали ли его уже, а то сделки в этом городе совершаются со скоростью света. Но не хочется ей это объяснять.

– Да ничего особенного, приберусь немного…

Совершенно дурацкая ситуация: придется вернуться. И как мне потом выйти, чтобы она не заметила? Можно подождать, пока она поднимется к себе на этаж и вставит ключ в замок, а потом броситься со всех ног через двор до того, как она успеет выйти на балкон. Хотя почему она обязательно должна выйти на балкон? Я могу просто немного выждать, а потом выйти, как будто забыла купить молоко или у меня вызов по работе… Но какая Аделаиде вообще разница, выйду я из дома или нет? Она и не догадается, что я вернулась, только чтобы не рассказывать ей правду.

– Хочешь, отдам тебе? – лукаво спрашивает она, протягивая мне оригами.

– Да нет, спасибо.

– Мне! Мне! – тянет руку Арья и, довольная, хватает оригами.

Я уже было собираюсь попрощаться, как вдруг передумываю.

– На самом деле, – признаюсь я, – я планировала кое-куда пойти.

От неловкости ситуации мне становится смешно, и я смеюсь – чтобы разрядить обстановку и просто сама над собой. Аделаида тоже смеется, не знаю, по тем же причинам или я ее просто заразила.

– Могла бы сказать! И куда же ты идешь?

– Да так… посмотреть на один магазин.

– Посмотреть на один магазин? – переспрашивает Аделаида, ожидая, что я что-то добавлю.

– Тут внизу когда-то была комиссионка, но сейчас ее продают. Я не хочу, чтобы это произошло, вот и все. Вот куда я собираюсь.

– Как жалко, что ее продают! Это просто преступление. Мы пойдем с тобой.

– Со мной?

13

В начале был Всемирный потоп.

Отец рассказывал нам, что он упоминается практически во всех культурах Древнего мира. От Скандинавии до Египта, от Индии до Китая, от Греции до Индонезии – все были согласны, что когда-то вода покрывала всю землю, скрывая под собой горы и доставая до неба. Лишь немногие избранные остались живы – те, кто подготовился, кто построил себе ковчег.

– Что бы вы взяли с собой в ковчег, чтобы выжить? – как-то вечером спросил он у нас с Андреа.

– Холодильник! – выпалила я.

– Холодильник? – переспросил он разочарованно. – Совершенно бесполезная вещь. – Он сделал глубокий вдох. – Ты уже должна бы знать, что и без него можно прекрасно обойтись.

– Сушилку? – попыталась я снова, надеясь, что в этот раз ответила правильно.

– Ерунда. – Он покачал головой. – Прямо над тобой светит огромная сушилка. Солнце.

Он бросил вопросительный взгляд на моего брата. Тот раздраженно на него посмотрел и ничего не ответил, давая понять, что не собирается готовиться к подобному происшествию. С тех пор как он побывал в городе, он перестал в это верить.

Папа перевел взгляд обратно на меня.

– Неужели вам ничего не приходит в голову? – с досадой спросил он.

Увидев, что он расстроился, я почувствовала, как у меня в груди открывается пропасть и как я сама в нее скатываюсь. Сердце начало колотиться. Чтобы выжить… чтобы выжить… что бы я взяла с собой в ковчег? Но в голове было перекати-поле.

– Продуктовый магазин? – наконец попыталась угадать я, хоть и знала, что ответ неправильный.

– Магазины – это самое бесполезное в мире изобретение! Корень всех наших бед!

Это был худший ответ, который можно было придумать. Андреа приподнялся на кровати, возможно, готовясь меня защитить, если папа поднимет на меня руку. Но он этого не сделал. Он ограничился тем, что встал и посмотрел на нас с упреком.

– Правильный ответ – семена, – произнес он наконец.

– Семена? – повторила я сдавленным голосом.

– Семена занимают мало места и содержат в себе почти неограниченное количество пищи. Вы должны бы это знать.

Это был умный, изящный, блестящий ответ, как раз в стиле моего отца, но я была не способна до него додуматься. На каждый его вопрос существовал один-единственный правильный ответ, так что ошибиться было легко. Отец требовал совершенства.

– А еще я бы к себе в ковчег взяла Андреа, – попыталась я разрядить обстановку. – Он, конечно, много места занимает, но без него точно не обойтись.

Брат вскочил, чтобы в шутку дать мне подзатыльник, но веселым при этом не выглядел.

– В вашем ковчеге место есть только для самого необходимого, – отрезал отец. – Остальное – балласт.

«Он хотел сказать, что другие люди – это не самое необходимое?» – спросила я себя, как только он вышел из комнаты. И что бы я делала без своего плюшевого зайчика, глиняного гуся и бумаги для писем? Перспектива начинать все с нуля в мире, опустошенном наводнением или пожаром, не имея никакой опоры, приводила меня в ужас. Без зайчика, гуся, книжек и фильмов, которые включала мне мама, я бы не справилась. Может, они и не были так необходимы, но они были для меня важны. Мне кажется, бородатый дедушка Ной закрыл бы глаза на те безделушки, что я хотела с собой взять. В его новом мире нашлось бы место и для них.

Этот разговор оставил во мне хорошо знакомое тяжелое чувство – уверенность в том, что я не заслуживаю любви и внимания отца, который всегда оставался недосягаемым. Как Бог.

В ночной тишине я пыталась уцепиться за воспоминание о «Новом мире». Снова и снова, снедаемая виной, я возвращалась мыслью к этому далекому магазинчику, пусть и корню всех наших бед, но месту, где люди были добры и делали прекрасное, благодарное дело, не чувствуя за это никакой вины.

Какая-то часть меня вдруг начинает надеяться, что «Новый мир» окажется закрыт, дверь будет опущена, как эти последние пять лет, что не будет никакой таблички. Как во сне, когда ты вдруг осознаешь, что не можешь повлиять на происходящее, но это и не важно, ведь происходящее все равно нереально. А вдруг я увижу там табличку «ПРОДАНО»? Значит, жизнь сама за меня решит. Так будет даже проще.

Но прежняя табличка еще висит. Дверь открыта. Сквозь стекло витрины я узнаю женщину из агентства. Все тот же ободок и каблуки. Она одна, осматривается вокруг с любопытством, будто во власти каких-то внутренних противоречий. В глубине души ей нравится этот магазинчик? Или она действительно видит в нем просто задачу, которую нужно поскорее решить? Брендовые вещи для нее – это способ самовыражения или защитная броня? Ее манера держать себя на самом деле вовсе не ее? Все это просто мои необоснованные догадки и размышления, но все-таки есть у меня чувство, что она одна из тех «застрявших» людей. Шерсть-С-Примесью-Шелка. Вот как я буду ее называть.

Аделаида, ведя дочку за руку, заходит внутрь.

– Какое же прекрасное место!

Шерсть-С-Примесью-Шелка сразу же устремляет взгляд в нашу сторону. Она кивает мне в знак того, что узнала меня, а затем переводит глаза на серебристое платье Аделаиды и корону девочки, которая удивленно и весело оглядывается вокруг.

– Лучшего места для моих творений не найдешь! – восклицает Аделаида, ни капли не смущаясь, и пожимает мне предплечье так, будто мы лучшие подружки. – Можешь себе представить?

«Не понимаю, как я могу это себе представить, – улыбаюсь я про себя, – учитывая, что я об этих творениях впервые слышу».

– Магазин как раз продается, – поясняет Шерсть-С-Примесью-Шелка, на случай если вдруг на табличке недостаточно ясно написано.

– Эх, такое, боюсь, за рамками моего бюджета… – Аделаида поворачивается ко мне. – У меня на счету всего шестьсот евро. А у тебя?

Чувствую, как у меня вспыхивают щеки. У меня и счета-то нет. Я держу все в папочке: наличку, квитанции, блокнот, в котором подсчитываю доходы и расходы за месяц. У меня даже есть сбережения на черный день. Они не особенно растут, хоть я и стараюсь, но что-то удается отложить даже на пенсию.

Я хотела просто заглянуть снаружи, я не собиралась попадаться риелторше на глаза. Хотела убедиться, что «Новый мир» действительно открылся, что его еще не продали и что, может быть, есть хоть малюсенькая вероятность его спасти. Хотела почувствовать себя чуть сильнее – вот зачем я пришла.

– У вас, наверное, есть веская причина работать в воскресенье, – бросает Аделаида Шерсти-С-Примесью-Шелка.

– Для бизнеса выходных не существует. Не в этом городе, – отвечает она, проверяя уведомления. – Первым делом тут нужно все очистить.

– Очистить?.. – вторю я упавшим голосом.

Такие чистки должны считаться преступлением. Что же тогда останется? Голые стены, сырость и пыль.

– Эти вещи имеют большую ценность, – вырывается у меня.

Аделаида одобрительно на меня смотрит.

– Ценность? – переспрашивает Шерсть-С-Примесью-Шелка, поправляя ободок.

– Их просто нужно немного привести в порядок.

– Хотите сказать, я на этом барахле заработаю миллионы?

– Насчет миллионов не знаю, но от продажи этих вещей можно выручить неплохие деньги.

Я сама поражаюсь своей дерзости, но Арье и Аделаиде она, похоже, нравится: они смотрят на меня с восхищением. Если я выиграю время, у меня будет больше шансов отыскать Маргарет – вот и все.

Шерсть-С-Примесью-Шелка впервые смотрит на меня так, будто видит по-настоящему.

– И кто это, по-вашему, купит?

Я пожимаю плечами, подыскивая правильный тон:

– Да кто угодно…

Я будто бросилась в воду, не умея плавать, – теперь остается только изо всех сил держаться на плаву.

Женщина бросает на меня скептический взгляд и снова утыкается в телефон. Но у меня теперь есть миссия. И появилась идея.

– Если хотите, я могу оставить свой номер. Я знаю почти всех в этом районе, похожу поспрашиваю… Тут многие интересуются антиквариатом.

Она смотрит на меня, раздумывая, стоит ли принимать предложение. Наконец отвечает:

– Ладно, давайте, мало ли вдруг.

Я достаю из рюкзака стикер и быстро черкаю на нем номер. Отдаю ей.

– Могли бы просто меня набрать, – отвечает она, не понимая, что ей делать с этим листочком.

– Мне нравится писать на бумаге, это дарит ощущение, что я оставляю в этом мире след.

Аделаида с дочкой аплодируют, к моему огромному стыду.

– Ладно, пойдемте, – говорит Аделаида, спасая меня из затруднения.

– Только не закрывайте дверь, поэтессы! – кричит нам вслед Шерсть-С-Примесью-Шелка, направляясь к подсобке. – Может, еще кто-нибудь зайдет. – И добавляет шепотом, но так, что все равно слышно: – Тот, у кого поменьше идей и побольше денег.

Когда мы выходим, Аделаида просит меня оставить свой номер и ей.

– А тебе-то зачем? Можешь просто спуститься и постучать, – отвечаю я. – Я живу прямо под вами.

– Постучусь – не успеешь оглянуться! – говорит она и хватает меня за руку. – А знаешь, лучше ты прямо сейчас поднимайся к нам. Хочу показать тебе свои творения.

14

Двадцать два года я не видела другого дома, кроме Крепости и бабушкиной квартиры. Я воображала их, эти чужие жилища, как воображала и чужие жизни. Я пожирала глазами дома, которые мелькали в фильмах, примечала каждую подробность: где герои держат ключи, какой у них на кухне холодильник, есть ли ковры или кровать с балдахином (я бы тоже такую себе хотела), на каком этаже живут, есть ли у них сад. В кино дома, как зеркала, отражали характер своих обитателей, но в жизни, как дала мне понять работа, все не совсем так. Реальные дома обнажают самые непостижимые стороны нашей души и порой удивляют даже своих хозяев.

Гостиная Аделаиды вся заставлена растениями и игрушками, повсюду разбросаны платья всевозможных цветов и фасонов, с рисунками, вышивкой, из тюля и шелка. Холодильник сверху донизу обклеен стикерами и открытками, стопка квитанций служит подставкой для кактуса, на седле детского велосипеда балансирует десяток книг. В середине комнаты стоит диван, обитый голубым бархатом оттенка «электрик». Так хочется на него плюхнуться!

Больше похоже на ателье, чем на квартиру взрослой женщины, у которой растет дочь и которая перестала быть беспечным ребенком и определилась со своим местом в жизни. У нее дома беспорядок, потому что сама жизнь беспорядочна. Полная противоположность моей квартиры, в которой все лежит на своем месте и нет следов чьего-либо присутствия, кроме моего.

Арья бросается к платью канареечного цвета и прячется в его тюлевой юбке.

– Вот они, мои творения, – произносит Аделаида, с гордостью показывая мне свои наряды. Каждую минуту свободного времени она посвящает им, сама их придумывает и шьет. У окна стоит стол со швейной машинкой.

Аделаида рассказывает мне, что работает продавщицей в сетевом магазине одежды быстрой моды, но что на самом деле ее вдохновляет, так это шитье. Она поднимает с дивана желтое платье и прикладывает к себе. У него мягкий лиф и широкая юбка с оборками, из-под юбки доносятся визги спрятавшейся Арьи. Оно просто великолепно.

– Двадцать четыре часа труда. Шелковый тюль. Полностью ручная работа. Потрогай…

Я тянусь к платью пальцами и не могу поверить: на ощупь оно как облако.

– Давай вылезай, – выгоняет Аделаида дочку. – У тебя свои есть.

Арья выбирается из-под юбки и убегает в спальню. На мгновение я представляю, как было бы хорошо, если бы это была моя жизнь.

– Выходит, ты из тех, кто может собрать шкаф, не обругав все сущее на чем свет стоит? – спрашивает Аделаида.

– Я из тех, кто ругает исключительно себя.

– А можешь помочь нам собрать книжный шкаф?

И она показывает мне небольшую, но увесистую коробку, спрятанную за диваном.

– Когда я заказывала шкаф, я рассчитывала, что придет шкаф, а вместо него пришло вот это. Тут самая большая деталь длиной двадцать сантиметров, а «Лего» я всегда терпеть не могла.

– Дай-ка гляну, – отвечаю я, почувствовав себя чуть сильнее и взрослее, чем минуту назад, просто потому, что могу ей помочь.

Доставая детали из коробки, я понимаю, что это не настоящее дерево, а березовая фанера, в которой даже нет отверстий для шурупов. Как такая хрупкая конструкция, сквозь которую без труда пройдет шуруп, сможет выдержать вес не одного десятка книг?

– Собрать-то я его могу, но долго он не протянет. Не думаю, что в этом есть смысл. Давай так: я похожу по округе, поищу тебе другой. Уж лучше старый, но прочный шкаф, чем новый, но хлипкий. Согласна?

Она наклоняет голову.

– В смысле – походишь по округе?

– Люди часто выбрасывают вещи, которые еще можно починить. Нужно просто немного везения.

Она смотрит на меня взглядом, в котором мне видятся одновременно восхищение и недоверие.

– Можно найти неплохой, если вооружиться терпением и знать, где искать. Где искать, я знаю, а терпение – это с тебя.

Она пожимает плечами.

– Эта коробка пролежала там лет сто. Думаю, ничего не изменится, если наши книжки еще чуть-чуть подождут. Мне кажется, им даже понравилось лежать по разным углам, – говорит она, показывая на коробку. – А с этим что будем делать? Все-таки я за него семьдесят девять девяносто заплатила.

– А сделаем Пиноккио.

– То есть?

– Вырежем из него подносы, подстаканники, разделочные доски, фигурки… Или соорудим кукольный домик, – осеняет меня, когда из спальни к нам возвращается Арья.

– Да-а-а! Кукольный домик! – Она весело хлопает в ладоши.

– Решено! – восклицает Аделаида, почти такая же довольная, как и ее дочь. – Кукольный домик! Это же мечта Арьи! Спасибо тебе, правда. Мастерить мы не умеем, зато мы добрые и хорошие, да? – Она улыбается мне во все триста пятьдесят зубов.

– Конечно, – подтверждаю я, рассматривая куски фанеры, чтобы спрятать свое смущение. – Размеры подходящие, надо только нарисовать эскиз… Ручка с бумагой у вас найдутся?

Арья тут же срывается с места, готовая стать моей помощницей.

Ее пыл отбрасывает меня в детство: я снова вижу себя в Крепости, маленькой. Когда проваливалась крыша гаража, или текла труба, или ломался генератор, отец собирал совет, на котором мы с братом разбирали проблему и предлагали решения. Сам он в этом не участвовал, только принимал наши предложения, и мы с Андреа пытались их воплотить. Сразу получалось не всегда, но важно было показать, что мы в состоянии справиться сами. «Сначала думай, потом делай», – говорил он. И каждый раз, когда он это повторял, мне вспоминался Страшила из «Волшебника страны Оз»: «Мозги в этой жизни могут сослужить хорошую службу не только человеку, но и вороне»[24]. «Он бы не стал нас воспитывать, – добавлял отец, – как сейчас воспитывают наших сверстников, делая их невольными рабами Ужасной иллюзии, общества потребления, в котором больше не думают, не умеют ничего делать, не могут быть самими собой – лишь незамысловатыми вариациями базовой модели». Эти речи наполняли меня чувством собственной важности, давали уверенность, что я стараюсь не напрасно. Преуспевая в папиных заданиях, я чувствовала себя лучше.

Но вот когда нам не удавалось найти решение проблемы, он сразу мрачнел и смотрел на нас с досадой и раздражением, будто мы лично его обидели. В качестве наказания он запирал нас в кладовке, иногда на несколько часов. «Чтобы посидели подумали», – говорил он. Поворачивал ключ в замке и выключал свет снаружи. Он называл это место «мыслительной».

В кладовке не было ни батарей, ни окон. Зимой там был лютый мороз, а летом – страшная духота. Отец утверждал, что неудобство помогает не заснуть, способствует ясности мысли. Я в темноте играла в игру «Угадай консервы» – просто ощупывала банку и этикетку. Перемножала в уме большие числа. Прыгала, чтобы согреться. Пыталась откопать в памяти свое первое в жизни воспоминание. Время в «мыслительной» не двигалось с места. Взаперти мне не приходило в голову абсолютно ничего. Я будто переставала существовать. Это было хуже смерти.

– Как красиво! – визжит Арья, возвращая меня в реальность.

Эскиз кукольного домика готов, я даже не заметила, как его набросала. В груди у меня будто все опустилось. Каждый раз, когда я вспоминаю о Крепости, все вокруг темнеет и мне кажется, что я проваливаюсь в черную дыру. Даже дышать становится тяжело. До Крепости теперь как до луны, но я все еще там.

– Ну что, постараюсь теперь поскорее все вырезать и собрать, идет? – говорю я девочке.

– Да! Показать тебе нашу комнату?

Вид у комнаты праздничный. На двухъярусной кровати висит колпак феи и боа из перьев цвета фуксии. Рядом с кроватью стоит детский столик со стульчиком, на нем лежат рисунки и карандаши. У противоположной стены стоит длинная напольная вешалка, вся забитая разноцветными нарядами, сшитыми Аделаидой. Под ней аккуратным рядком выставлен десяток пар обуви. Арья пытается нацепить на себя большие крылья бабочки – очевидно, творение матери.

И тут я полностью включаюсь: до меня доходит, что я у кого-то дома, но без конкретной причины. Без задания. Хоть раз не по работе. На душе становится тепло, я чувствую, что сейчас я не просто рука, приклеенная к отвертке, и подхожу к нарядам.

Аделаида признается, что мечтает зарабатывать на жизнь своими творениями, бросить работу, которая высасывает из нее все соки, не оставляя сил ни на что другое. А все ради чего? Ради того, чтобы продать одежду, сшитую в рабских условиях из вредных и дешевых материалов, вечно спешащим и равнодушным покупателям под покровительственным надзором менеджера-сексиста.

С другой стороны, это тоже не так просто: ей нужно больше времени на создание платьев, нужно как-то себя показывать, не завышать цены, чтобы привлечь покупателей, найти место под шоурум…

– Сплошной бардак. Мечта без крыльев, – замечает она, глядя на крылья дочки.

Ей бы хотелось найти другую, менее напряженную, но лучше оплачиваемую работу, пока она мастерит крылья для своей мечты, но ни одно из ее собеседований не дало результата. Работодателям нужны энергичные грамотные девушки, но никто не собирается платить им столько, сколько они заслуживают, а тем более давать им расписание, с которым можно успевать не только работать, но и жить.

– Представь себе уголочек с моими нарядами в таком волшебном магазине, как «Новый мир». Переступаешь порог – и ты в другом измерении, все проблемы остаются за дверью. Вокруг тебя красота, возможности – даже просто надеть платье, о котором мечтала… Ну и бред – разобрать и продать это место, даже не поинтересовавшись, что ты продаешь.

Похоже, Аделаида расстроена так же, как и я, и на меня это производит впечатление. Я без задней мысли начинаю рассказывать ей о Дороти, о том, как она любила этот магазин, и о Маргарет, которая таинственным образом отказалась от наследства. Аделаида еще сильнее мрачнеет, а потом поднимает глаза и объявляет:

– Я слишком устала ждать.

– В каком смысле? Ждать чего?

– Вот именно – чего? В этом весь вопрос. Наше общество сейчас только и делает, что ждет. Ждет справедливости, перемен, лучшего будущего, свершения чудес. Или просто смиряется. Но порой даже непонятно, с чем смиряться, так что просто сидишь и ждешь.

Не хотелось бы это признавать, но в моем случае все именно так. Вся моя жизнь – это долгое ожидание, и я не удивлюсь, если оно окажется бесконечным.

– Куда делся боевой дух прошлого? – напирает Аделаида. – Раньше люди боролись! Бунтовали, противостояли, саботировали… И это давало результаты. Тебе же дорог этот магазин, правда? – спрашивает она меня. – Это видно за километр.

Мне остается только кивать, рассматривая свои потрескавшиеся пальцы и пытаясь угадать, к чему она это клонит. Долго гадать не приходится.

– Пока мы ищем Маргарет, надо саботировать просмотры магазина, – отрезает она тоном, не терпящим возражений.

То, что она сказала «мы», что-то во мне задевает, и я чувствую, что вот-вот расплачусь. Совершенно нежелательная реакция, которую я пытаюсь подавить.

– Немного безумная идея, – вырывается у меня.

– Конечно. Но что это за жизнь, в которой нет ни капельки безумия?

«Разве что капелька», – хочу я сказать.

– Начнем с простого, – продолжает она размеренным тоном. – Снимем табличку.

– Табличку «ПРОДАЕТСЯ»?

– А какую еще? Пойдем сегодня же вечером.

У меня вырывается смешок, больше похожий на усмешку или на чихание. В голове вертятся слова синьоры Далии: «У тебя нет оправданий, но ты все равно не живешь».

– Это безумие… но лучше, чем ничего, – говорю я, поднимая руки в знак капитуляции.

– Хорошо, значит, решено. Хотя минуточку, не хватает одной важной детали. Может, примеришь какое-нибудь из моих платьев?

– Спасибо, но…

– У меня есть одно, которое будет тебе в самый раз.

– Мне просто… – мнусь я, не зная, как это лучше выразить. – Мне не нравится бросаться людям в глаза.

– Открою тебе секрет: ты и так бросаешься в глаза. Девушка в костюме сантехника, с огромной сумкой инструментов и всегда одна. Куда еще сильнее бросаться…

Перед тем как я выхожу за дверь, она добавляет:

– Открою тебе еще один секрет: я знала, что тебя зовут Гея и что это ты делаешь оригами с цитатами. А еще я видела, как ты развешиваешь таблички по всему дому.

15

Эудженио кусает уже второй кекс с «Нутеллой». Кексы его мама передала мне вчера вместе с другой едой. Чтобы составить ему компанию, я поклевываю свою порцию лазаньи. Я уже привыкла ложиться спать на голодный желудок и всегда готова вскочить, если будет нужно.

Я вспоминаю о табличке, которая лежит под моей кроватью. «ПРОДАЕТСЯ». Аделаида захотела, чтобы для кражи мы надели балаклавы, которые она сама сшила, – со стразами, цвета фуксии.

– Так нас точно никто не заметит, – позволила я себе сострить, но она ответила, что никто сейчас ничему не удивляется и кому вообще какое дело до нас в полдевятого вечера в воскресенье. Впрочем, раздумывать мне было некогда: к девяти я ждала к себе сына подруги.

– О чем думаешь? – спрашивает Эудженио, вытирая рот салфеткой.

То, что вертится у меня в голове, невозможно объять одной фразой. Я вся обратилась в мысль. Моя рутина полетела в трубу, карты смешались, ориентиры размылись.

– О «Новом мире».

– Надо тебе хоть иногда выбираться из нашего района, – бросает он, отправляя себе в рот последний кусок кекса.

– Кому нужен город, когда есть район?

– Ты не представляешь, какой он красивый, каждый день разный, даже каждый час. А какое волшебство, наверное, творится ночью! – Как всегда, когда он рассказывает о своих поездках на автобусе, глаза у него загораются. – Девяносто первая маршрутка курсирует по всей окружной, никогда не останавливается. Можно зайти в нее и кататься до бесконечности, наблюдая через окошко за мелькающим городом. И все заботы, от малой до большой, начнут уменьшаться, пока не превратятся в точку. И не исчезнут. – Он пожимает плечами.

Я понимаю, почему эти мысли его успокаивают. Я говорю себе приблизительно то же самое, просиживая вечера в глубоком кресле в гостиной и мечтая, что больше никогда не выйду из дома: это, конечно, нелепость, но при желании вполне осуществимо. От этой мысли мне становится легче. Начинает казаться, что у меня есть путь к отступлению.

Эудженио все еще одет в свою форму. Если бы мы не сшили ее сами, я бы даже приняла ее за настоящую. Синий костюм, голубенькая рубашка, красный галстук, а зимой еще бордовый жилет. Слегка пузатенький и чересчур уж молоденький работник. Хоть его четырнадцать лет – это совсем не те четырнадцать, что у его сверстников. Трудные семьи как теплицы: созреваешь в них гораздо быстрее.

Форма всегда хранится у меня, я смастерила для нее специальную вешалку. У Эудженио есть дубликат ключей от моей квартиры. После школы он поднимается ко мне переодеться, а потом, в 13:56, садится на 91-й автобус, неизменно занимая место рядом с окошком. К пяти часам он возвращается, снимает форму, переодевается и через двор шагает домой. На прощанье мы машем друг другу из окна. По субботам и воскресеньям он уходит кататься на целый день. Родителям говорит, что пошел в библиотеку. Им бы не понравилось, что он бредит мечтой стать водителем автобуса: они считают, что в его будущем обязательно должна присутствовать закусочная. А я его прикрываю, потому что понимаю, как ему нужна эта мечта. К тому же книги он действительно с собой носит, и я знаю, что он их читает.

Эудженио зовет автобусы маршрутками из-за своей бабушки. Летом они каждый день садились на маршрутку, которая ходила по ее глубинке, и ехали на море.

– Когда она заболела, – рассказал мне однажды Эудженио, – я пообещал ей, что научусь такую водить, чтобы забрать ее из больницы и привезти домой. Я не успел… Но все равно хочу научиться. Чтобы в день, когда я с ней встречусь, приехать к ней на маршрутке.

Как по мне, отличная причина. Если бы все так выбирали себе профессию, мир наверняка был бы лучше. В нем было бы больше улыбок и меньше слез, это уж точно.

В 10:34 у меня звонит телефон. Я никогда не отвечаю на звонки, только отправляю сообщения, но в этот раз что-то мне подсказывает, что нужно взять трубку. Плюс у меня в гостях Эудженио, с ним я чувствую себя увереннее.

– Алло? – говорю я, выходя на балкон.

– Извините, вам удобно сейчас говорить?

Голос женский. Я отвечаю, что нет, и больше ничего не говорю. Лучше чересчур не обнадеживать того, кто, скорее всего, хочет мне что-то продать. Терпеть не могу доказывать что-либо человеку, который пытается втюхать мне кота в мешке.

Почему недостаточно сказать «нет»? В жизни слишком часто случается, что человек хочет сказать «нет», простое и безобидное «нет», но собеседник возражает: «Почему нет?» Как было бы прекрасно, если бы мир почаще воспринимал «нет» как окончательный ответ. Хотите запастись порошком на год? Нет. Хотите сменить автомобиль, телефон, оператора, дом, кота, собаку, зубную пасту? Нет. Хотите шестнадцать трусов по цене двенадцати, полететь на Марс, доставку гамбургера за минуту? Нет, нет и нет. Хотите стальные мускулы, прожить сто двадцать лет, сбросить десять килограммов? Нет. Я хочу, чтобы «нет» принимали за отказ.

– Хотела спросить, есть ли новости по поводу продажи вещей из антикварного магазина, – звенит голосок. – Я понимаю, что сейчас вечер воскресенья, но, знаете ли, время относительно. И у нас его мало.

Шерсть-С-Примесью-Шелка! Что за подарок судьбы! Мы с Аделаидой подумали и решили, что, пока мы разрабатываем план, лучшим решением было бы, чтобы во время просмотров я находилась в магазине. И пока я возвращалась домой, мне в голову пришла одна идея. Поднимаясь, я перепрыгивала через две ступеньки и чувствовала себя легче пушинки, хоть и не знала, сработает ли мой план. А теперь она сама предлагает мне возможность его испытать.

– Да, новости есть… – говорю я, прочищая горло.

Я боялась, что мне придется взять на себя инициативу, прийти завтра в магазин и поговорить с ней лицом к лицу – со всеми своими тиками, отключениями от реальности, стеснениями и дрожью в голосе. По телефону все это не так заметно, и одно это открывает мне простор для блефа.

Сердце колотится как бешеное.

– Мне удалось пообщаться с несколькими торговцами антиквариатом и профессиональными коллекционерами, и они проявили довольно большую заинтересованность в покупке вещей, о которых я им рассказала.

– Чувствую, что дальше будет идти «но».

Я бросаю взгляд на Эудженио через стеклянную дверь. Он сидит и читает комикс, совершенно не подозревая, какой спектакль я тут устраиваю.

– Этих «но» два, – уточняю я, стараясь выбрать правильный тон.

– Какие же?

Я делаю еще одну паузу, но покороче, чтобы собраться с мыслями и сформулировать фразу как можно лучше.

– Первое, – говорю я, – касается инвентаризации. Они хотят видеть список всего, что будет выставлено на продажу, – со всеми фотографиями и подробными описаниями. – Разведывательная пауза. Сожаление в голосе. – Сомневаюсь, что он у вас есть… Или я ошибаюсь?

– Думаю, что нет, – отвечает она расстроенным тоном.

– С другой стороны, инвентаризацию провести не так уж и сложно. Нужны только усидчивость и внимательность.

– Я согласна, но у кого будет на это время?

– Очень просто: у меня.

– А. – Риелторша застигнута врасплох. – Хорошо.

«Я и у себя дома провела полную инвентаризацию», – хочу добавить я, но решаю оставить это при себе.

Пусть это и правда, но точно прозвучит чересчур.

Поняв, что ей нечего добавить, я продолжаю.

– Перейдем ко второму «но»: антиквары хотят, чтобы все было починено, почищено и готово к продаже. – Тактическая пауза. – Работы будет много.

– И кто же все починит? – вздыхает она еще более обескураженно.

Хоть она меня и не видит, я демонстративно пожимаю плечами и смиренным тоном человека, готовым без задней мысли пожертвовать собой, произношу:

– Проще простого: снова я.

Следует настолько долгая пауза, что я начинаю бояться провала. Кажется, я перегнула палку. Скорее всего, она откажется. Но вместо этого слышу:

– Я завтра буду в магазине, можете забежать… Обсудим.

Пытаясь скрыть свой восторг, я соглашаюсь и кладу трубку. Маленькая большая победа. И больше того, совершенно неожиданная. Думаю, что это прекрасный повод поздравить себя – знать бы только, как это делается. В итоге я просто смотрю на Эудженио и улыбаюсь ему через дверь.

Я открываю шкаф из красного дерева, стоящий в гостиной. Надо было поменять его на металлический, более надежный по всем параметрам, но этот принадлежал бабушке, и я к нему прикипела. Когда я приехала, он был набит простынями, пахнущими старой лавандой. Какие-то были в пятнах, какие-то потертые. Она тоже экономила. Большую часть я порвала на тряпки, чтобы мыть пол и вытирать пыль. А оставшиеся все еще использую. Вот сейчас достаю парочку и делаю из них импровизированную постель посреди гостиной.

Еще я храню в шкафу небольшую коллекцию любопытных предметов, которые подобрала на улице. Например, карманное радио на солнечных батарейках. Оно бы точно понравилось моему отцу! Частоты AM, AF, SW и NOAA, а еще встроенные фонарик, будильник и компас.

Эудженио любит их рассматривать и придумывать им прошлое вместе со мной. Он зовет их «твои сокровища». Его любимый предмет – старинный складной фотоаппарат. Я сейчас его протягиваю ему:

– Подарок тебе на день рождения.

– Он же через три месяца!

– Значит, на Рождество.

– А оно вообще через сто лет, – смеется он.

– Просто возьми, для подарка не всегда нужен повод.

У него на глазах вот-вот выступят слезы.

– Ты его починила!

– Не могла же я подарить тебе сломанный. Вещи должны быть живые, а не соломой набитые.

– Можно сегодня поспать у тебя?

Каждый раз он смотрит на меня с такой надеждой, будто у меня нужно просить разрешения.

– А ты думаешь, для кого я постель готовлю?

16

В квартиру, которая находится прямо надо мной и напротив квартиры Аделаиды и Арьи, недавно заехал паренек, страдающий бессонницей. Лица его я еще толком ни разу не видела: я редко с ним пересекаюсь и он всегда ходит в черной толстовке с капюшоном. Сзади на ней написано: «Дождь не может лить вечно»[25].

От кого-то я слышала, что он студент. Я всегда думала, что студенты устраивают вечеринки, едят с друзьями на диване пиццу, оставляют после себя кучу бутылок и коробок и включают музыку на полную громкость. У этого студента, похоже, нет ни друзей, ни колонок. Но он все равно находит способ дать о себе знать: каждую ночь он часами ходит туда-сюда по комнате.

Мне тоже бывает сложно уснуть, но почему нельзя просто остаться в кровати и почитать или выйти на балкон и посмотреть на небо? Звезды, конечно, видно плохо, в городе настоящей темноты не бывает, но когда наблюдаешь за траекториями далеких огоньков, мечтая о других планетах и инопланетянах, то теряешь счет времени.

В детстве, проснувшись от ночного кошмара, я тихонько пробиралась в ванную и открывала окно. Снаружи, в полуметре от подоконника, из стены торчал кирпич, и я приноровилась наступать на него и спускаться. На лужайке за домом я ложилась на спину и устремляла взгляд в небо. Этот черный купол, усеянный звездами, выводил мою жизнь в другое измерение. Какая разница, что я не знала никого из сверстников, что ни разу не переступала порога школы, что мне не суждено было посмотреть мир, потому что это слишком опасно? Какое все это имело значение, если Вселенная существовала уже больше тринадцати миллиардов лет? Какое значение имел этот комок в горле, который появлялся ни с того ни с сего и долго потом не проходил, какое значение имел страх перед катастрофами и перед смертью, который иногда превращался в желание умереть, когда самые крошечные галактики нашей Вселенной состоят из сотен миллионов звезд?

В одной книге, которую читал отец, я видела фотографии, снятые космическими зондами. Сатурн представлял собой идеальную сферу, вокруг которой вращались кольца, разделенные маленькими спутниками. Нептун был одно сплошное небо. У Урана было ледяное сердце. Марс был красной пустыней. Венера – золотой побрякушкой. Меркурий – жемчужиной с синими крапинками. Загадочные разноцветные сферы, вращающиеся вокруг Солнца и своей оси и парящие в звездной пыли.

«Ах, эта чудесная, душераздирающая красота созидания», – повторяла я себе, цитируя «Отелло» в интерпретации Пазолини[26], которого нам показывала мама.

Мне так хотелось радоваться тому, что у меня уже было, но вместо этого ночами я мечтала улететь в бескрайний космос, а потом обернуться и посмотреть на далекую Землю, которая, как на том знаменитом снимке «Вояджера-1», Pale Blue Dot[27], была всего лишь маленькой точкой. Все предстало бы в другом масштабе: дома бы превратились в спичечные коробки, дороги – в следы улитки, многоэтажки – в морковки в поле, а мои огромные проблемы – в детские игрушки.

Для моего отца астрономия была чем-то вроде инструкции по эксплуатации будущего, а для меня – поэтическим сборником. Кто стремится исследовать мир, не может считаться потерянным.

Я и по сей день размышляю о Вселенной и ее тайнах, когда у меня плохое настроение. Наша планета – это чудо, но никто, похоже, не обращает на это внимания. Мы – это нечто невероятное, практически невозможное, и мы принимаем себя как должное.

Интересно, моему соседу не дают спать похожие мысли? Я уже целый час слушаю его шаги над головой: раз-два-три, раз-два-три, раз-два-три-четыре, раз-два-три-четыре. Пробую представить себе его перемещения. На кухне он открывает и закрывает холодильник и шкафчики, в туалете включает и выключает свет и откручивает и закручивает кран, а в гостиной, кажется, орудует чем-то тяжелым…

Пытаться снова заснуть бесполезно. Я встаю и, закутавшись в одеяло, иду в кабинет-мастерскую, стараясь не разбудить Эудженио.

Из ящика я достаю красивую бумагу для писем, которую мне подарила мама. «Если почувствуешь себя одиноко, – сказала она, протягивая мне ее на десятый день рождения, – напиши письмо и отправь куда-нибудь. Мы не одни, если нам есть что сказать». Это был один из самых чудесных подарков, что мне приходилось получать, один из немногих, потому что отец не верил в подарки и дома мы их почти не дарили. Бумага очень плотная, цвета слоновой кости, внизу каждого листа и на оборотной стороне конвертов акварелью нарисованы жирафы. В коробочке лежат листы и карточки двух разных форматов.

Я беру маленькую карточку, выуживаю из кармана перьевую ручку и сажусь писать. Закончив, я, все так же в одеяле, босиком, открываю дверь и поднимаюсь на этаж выше.

Свет на лестничной клетке оставляю выключенным – пусть будет темно. Не хочу, чтобы кто-нибудь меня увидел и принял за снежного человека или облако в носках с сердечками.

Из-под двери паренька сочится свет. Я наклоняюсь, поддерживая одеяло, чтобы оно не касалось пола, и просовываю записку в щель.

«Спать – значит расставаться с миром».

Х. Л. Борхес

Шаги прерываются. Я слышу, как записка шуршит по полу. С выпрыгивающим из груди сердцем жду, откроет ли он дверь. Но он не открывает. Он снова принимается шагать, в еще более напряженном ритме. Совершенно игнорируя мой совет.

17

Я часто заставала маму за прослушиванием музыки, на диване, с отсутствующим, блуждающим по комнате взглядом. Мне случалось напугать ее, когда она танцевала наедине с собой в полутьме, подняв руки и водя по воздуху тонкими пальцами. Она сливалась со светлой печальной мелодией и терялась в другом измерении. Я часто заставала ее за книгой: она так в них погружалась, что и не слышала, как я вхожу. Или за рисованием, или за рассматриванием какой-нибудь интересной штуковины, которую папа притащил домой. Я останавливалась на пороге и смотрела на нее, не отрывая глаз, – будто она была воздушным шариком, а я изо всех сил держала его за веревочку, чтобы не упустить. Когда она наконец меня замечала, то жестом подзывала к себе.

«Искусство позволяет путешествовать без необходимости уезжать, – шептала она. – Это наша крепость, и никто ее не захватит».

Вот в каком духе она воспитывала нас с Андреа. Красота и культура были самым могущественным оружием против зол этого мира, и именно они должны были нас спасти.

Но я хотела лишь одного: спасти ее и быть спасенной ею.

Одетая в огненно-красное платье с оборками, Аделаида открывает дверь. Она заставила меня пообещать, что я немедленно ей сообщу, если о магазине будут какие-нибудь новости, – и вот я в восемь тридцать утра понедельника стою у нее на пороге.

Какое-то время я топталась у нее перед дверью, на коврике в форме сердечка, не решаясь постучать. Вдруг она уже передумала: зачем тратить столько сил на такую затею, да еще и с кем-то вроде меня? Я бы ужасно расстроилась, если бы она сказала, что у нее нет времени на эти выдумки, что кукольный домик был не такой уж хорошей идеей, что я могу оставить себе детали и сделать из них что-нибудь полезное. У меня бы недостало сил признаться, что я уже начала над ним работать.

Но вдруг я услышала, как за дверью смеется Арья, а ее мама за ней гоняется, и желание снова их увидеть пересилило все мои страхи. Какие они по утрам, Арья с Аделаидой? Их все так же окружает аура семейного счастья? Я бы с радостью испытала его еще раз – и вот мои костяшки уже делают свое дело, и дверь сразу же открывается. Арья и Аделаида выходят нарядно одетые, с растрепанными волосами, розовыми щеками и сияющими улыбками.

– Утром понедельника не хватает какого-то огонька. К тому же я сегодня во вторую смену… – оправдывается Аделаида, приглаживая рукой тюлевую юбку.

– Есть новости. – Я сразу перехожу к делу и пересказываю ей вчерашний разговор с Шерстью-С-Примесью-Шелка.

Это приводит ее в восторг.

– Проникнуть в магазин под предлогом починки, а самой в это время приглядывать за потенциальными покупателями! Вот видишь? Ты восхитительна!

Она говорит, что хочет пойти в магазин со мной, но вместо того, чтобы спуститься, приглашает меня войти. Я пытаюсь донести до нее, что неизвестно, сколько там пробудет риелторша, но не могу сдвинуть ее ни на миллиметр.

– Если мы ей нужны, она подождет. В жизни надо заставлять себя ждать, – настаивает она, ведя меня в свою комнату. – Примерь-ка, – приказывает она, протягивая мне сатиновое платье цвета старого золота.

Я качаю головой.

– Спасибо тебе большое, но мне совсем…

– Не заставляй себя уговаривать. – Она держит платье прямо передо мной, как оружие. – Примерь, и все. Хватит думать – воображай. Поддайся течению.

Она открывает дверь ванной и продевает вешалку в колечко шторки для душа. Платье идет волнами по непромокаемой ткани, сверкая, как настоящее золото. Если я отступлю, Аделаида однозначно смертельно обидится, так что мне не остается ничего, кроме как пойти за ней. Оставшись в ванной одна, я смотрю на платье и чувствую, как во мне поднимается паника. Я не помню, когда в последний раз надевала красивое платье, но с тех пор прошло минимум лет пятнадцать.

Поначалу моей маме это нравилось. Она любила открывать шкаф и показывать мне свои самые нарядные платья. Я смотрела на нее, сидя на полу по-турецки и уперев руки в колени, и просила ее все примерить – так мне нравился этот показ мод. В итоге многие вещи ради забавы надевала я сама.

Тяга мамы к прекрасному была и ее крестом. У отца с братом напрочь отсутствовало чувство красоты, и они часто из-за этого ее ранили. Она мрачнела, переставала говорить и до крови кусала себе ногти. Она до последнего держала все в себе, а потом взрывалась беззвучной яростью. По всему дому будто проходило цунами. Она металась по комнатам и сносила все, что попадалось ей под руку. Она что, не учила нас не ставить локти на стол? Почему нам самим никогда не приходит в голову прибраться на столе? Так сложно сорвать в саду цветок и поставить его в вазу? Почему отец, накрывая на стол, ставит миску прямо на скатерть, хотя знает, что ей она очень дорога? Почему мы разбрасываем по дому носки? Зачем мы всегда носим форму и комбинезоны? Почему мы не отдыхаем даже по воскресеньям? И ради этого она пожертвовала всем? Она забрасывала нас вопросами, и мы изо всех сил старались удовлетворить ее желания. Вокруг сразу становилось чисто и красиво, по крайней мере настолько, насколько для нее было приемлемо.

Со временем эти приступы стали реже. Даже она перестала верить в необходимость украшать и приводить в приличный вид вещи, которым со всей вероятностью суждено было когда-нибудь кануть в небытие.

Она целыми днями лежала в кровати, мучаясь головной болью. Думаю, корни этой боли крылись в той жизни, которую она когда-то решила оставить. Они путались в воспоминаниях и пронизывали сделанные и – в особенности – не сделанные ею выборы. И вырвать их становилось все тяжелее.

Я все еще смотрю на платье цвета старого золота, и мне кажется, что оно смотрит на меня в ответ. Ничего сложного здесь нет, убеждаю я себя, нужно сосредоточиться на конкретных действиях. Снять комбинезон и футболку, просунуть в него голову, аккуратно, чтобы не порвалось, расправить его и выйти к Аделаиде. И пока я повторяю про себя эти действия, платье уже оказывается на мне.

И в груди, и в бедрах оно мне широко, да и по росту тоже длинновато. Я выхожу из ванной совершенно не с тем ощущением, которое себе представляла.

Аделаида закатывается громким смехом – кажется, скорее из-за выражения моего лица, чем из-за того, как на мне сидит платье.

– Ладно, здесь есть над чем поработать.

Изо рта у нее торчит целый ряд зажатых между губами булавок, которыми она ловко и со знанием дела закалывает мне платье на бедрах и в декольте. Робким жестом я пытаюсь дать ей понять, что это лишнее, хочу сказать, что даже не знаю, куда такое платье надевать, а уж тем более – как ремонтировать в нем унитазы. Но она поднимает указательный палец: не мешай.

– Потерпи еще секунду.

– Почему тебе так нравится наряжаться? – спрашиваю я и сразу жалею об этом.

Тон получился неправильный, почти агрессивный, она может принять его за оскорбление.

– Я не хотела… Я не имела в виду…

– Наряжаться – мой способ самовыражения, – спокойно отвечает она.

Нависает какая-то фантасмагорическая тишина. К такому я не привыкла.

– Я просто из любопытства, – спешу я уточнить. – Мне очень нравятся твои творения.

– Один человек в прошлом причинил мне очень большую боль. Он хотел, чтобы я целиком принадлежала ему, заставлял меня чувствовать себя картинкой без контуров. А контуры рисовал мне он сам. Сначала мне это нравилось, придавало уверенности. Наконец-то я стала кем-то себя ощущать. Но потом эти контуры стали мне жать, они навязывали мне ту форму, которую хотел видеть он. Я хотела выйти за их пределы, нарисовать себя в собственных красках. Я хотела быть чем-то другим, чем-то большим. Но мне это не было позволено. Я была заперта в контурах, нарисованных за меня.

Она говорит это таким ровным, спокойным тоном, будто описывает висящую перед ней замысловатую картину.

– От нашей связи родилась Арья, и теперь я понимаю, что назвала ее так не случайно. Она стала тем воздухом[28], которого мне так не хватало, пространством для полной жизни. Тебе кажется, что ты кого-то теряешь, но очень часто так случается, что в этот момент ты на самом деле обретаешь себя. На днях мне попалась на глаза фотография, единственная сохранившаяся у меня от тех лет. Вряд ли ты бы меня на ней узнала: серая кожа, потухшие испуганные глаза, бесформенная прическа. Я смотрела в объектив, как кролик смотрит на фары приближающейся машины. Я боялась всего. Я чувствовала, что у меня больше ни на что не осталось сил. Даже на побег.

Я пытаюсь представить эту фотографию, но получается плохо. Сейчас Аделаида яркая и сияющая, такая, какой мне самой хотелось бы стать. Настоящая дива, богиня в человеческом обличье.

– А потом появилась Арья. «На что я готова пойти ради нее?» – спросила я себя однажды. Когда-то я позволила обвести в контур себя, но обойтись так с ней я не позволю никому и никогда. Вот поэтому я и собрала чемоданы. Я выбрала цвет, выбрала легкость, выбрала быть такой, какой пожелаю, – рисовать себе новые контуры каждый день, если сама того захочу. Я больше никому не позволю сажать меня в клетку, определять меня, обладать мной. Мы с Арьей теперь одни, но мы свободны, и мы вместе.

Я боюсь вымолвить хоть слово, боюсь дышать. Створка одного из двух открытых окон вдруг хлопает. Мы подпрыгиваем, но сразу вздыхаем с облегчением: это всего лишь ветер.

– Прости, что заставила тебя вспомнить прошлое, – произношу я наконец. – Я знаю, что прошлое не всегда нас отпускает, даже если уже подошло к концу. И неважно, сколько проходит лет, – оно продолжает давить на тебя, как тесное платье, мешает тебе двигаться и…

Я останавливаюсь. Аделаида все поняла. Она кладет руку мне на плечо и смотрит на меня совершенно не так, как обычно. И неожиданно я понимаю, что, несмотря на всю веселость, душа ее полна грусти.

18

Аделаида просит меня отвести с ней Арью в садик перед тем, как пойти в «Новый мир». Мне хочется отказаться, потому что вдруг. Вдруг женщина из агентства не дождется? Вдруг она передумает? Вдруг кто-нибудь придет и купит магазин, как только она его откроет?

Но потом я поднимаю на них глаза. Девочка одной рукой сжимает мамину руку, а другой – лямку рюкзачка в форме единорога. Они обе смотрят на меня с надеждой во взгляде. Не пойти с ними значило бы разрушить что-то живое и совершенное в своей простоте. Дружбу? Вдруг я замечаю, что они, кажется, именно так ко мне и относятся – как к подруге. А я к такому не привыкла.

Садик находится неподалеку от площади и окружен красивым садом с живой изгородью. Из-за нее доносится шум голосов детей и воспитателей. Остановившись перед калиткой, я наблюдаю, как Арья с Аделаидой идут по дорожке. Я не могу перестать думать о том, что моя мама никогда меня никуда не водила, и единственным, что я сжимала в своей руке, была та невидимая веревочка, за которую я держала маму, как шарик, чтобы она не улетела. Но это все не считается. Считается то, что происходит сейчас. Здесь и сейчас. Арья оборачивается и машет мне ручкой. Я – часть чего-то прекрасного.

Скоро моя подруга вернется, и от меня потребуется выдавить из себя такую порцию энергии, чтобы хватило на наши приключения. Я прокручиваю в памяти одно из писем Дороти, перечитанное мной за последние вечера столько раз, что я почти запомнила его наизусть.

22 мая 1971 года

Дорогая Маргарет!

Поздравляю тебя! Мне уже скоро пятьдесят, а тебе еще вчера было тридцать. Важный возраст… Как бы мне хотелось увидеть тебя в этот день. Вплела ли ты цветы в волосы? Надела ли нарядное платье? Отмечаешь ли? Отмечать очень важно, прошлого не вернуть. Нужно праздновать настоящее. Радоваться достижениям.

Насчет достижений: у нас еще только шесть утра, а я уже час как подняла дверь своего нового магазина. Нет, он для меня вовсе не бремя. Наоборот! Я не могу выразить, какое это счастье – иметь наконец собственное место. «Новый мир».

Я дала ему такое название, потому что в нем можно совершить кругосветное путешествие, даже не выходя на улицу. И потому что в нем есть все, что мне нужно. Ванная, кухонный уголок и матрас в подсобке. А девочки подарили мне печку. Магазин находится на окраине Милана, за нами сразу поля, а рядом Навильо, по которому баржи перевозят груз. Район рабочий, многие жители работают в местных лабораториях. Атмосфера тут интересная. Мне удалось выкроить себе кусочек мира и поставить в нем свою палатку. Я зову это счастьем.

Я продаю вещи, которые мне нравятся. Грустно сидеть на том, что ты любишь, – приятнее это продавать: подержать немного и отпустить, осчастливить другого человека, оставить в мире что-то от себя.

Милая моя Маргарет, очень важно научиться отпускать то, что нам дорого. Это чувство посещает меня каждый раз, когда я захожу в свой магазин, и каждый раз, когда думаю о тебе. Я черпаю силы из мысли, что у тебя все хорошо и что ты ко мне приедешь. Видела бы ты это место!

Три-четыре раза в год я езжу на фургоне в Лондон за вещами для магазина.

Я думаю о тебе, пока хожу по Портобелло-роуд[29]. Ох уж эта лондонская атмосфера! Все ходят с гордо поднятой головой, одеваются как хотят и обожают вести дела. Не знаю, все ли истории, которые мне рассказывают о вещах, правда, но это и не важно. Главное, чтобы у каждой вещи эта история была. Даже наша ложь может о нас что-то сказать.

У меня полно постоянных покупателей. Булочница, которая коллекционирует портсигары (недавно мне удалось раздобыть ей китайский портсигар XIX века). Хромая женщина, собирающая старинные кружева. Далия, женщина помоложе и пободрее меня. Праздник весны, который я устроила пару дней назад, перевернул ее жизнь, но это уже другая история… Расскажу тебе, когда ты приедешь.

Ты нам с моими девочками очень нужна. Каждую пятницу мы с ними по вечерам собираемся для нашей газеты. Наконец-то в Италии легализовали разводы, но супружеская измена пока наказывается, и – ты не поверишь – все еще существует «убийство чести». По-твоему, такое возможно в 1971 году? Нужны перемены. А чтобы они случились, нужно за них бороться. Прекрасно, когда ты не одна, когда чувствуешь себя частью «семьи». Одна моя подруга привозит обувь из Перу, и я выделила для нее несколько полок в магазине. Еще одной вздумалось гадать на картах Таро, и она через день приходит ко мне с колодой. Никогда бы не подумала, но она привлекает мне покупателей.

Конечно, есть в округе и те, кому я не нравлюсь. Эти люди против наших собраний, против меня, я ведь «разведенка», живу одна, темная лошадка. Некоторые даже плюют на землю, когда я прохожу мимо. Но я держу голову высоко, как прохожие на Портобелло-роуд. Я никого не боюсь. Наоборот, я все больше убеждаюсь, что это они боятся меня.

Маргарет, сокровище мое… Сколько ночей я не спала, спрашивая себя, как бы все сложилось, если бы ты была со мной.

На твой день рождения хочу подарить тебе совет, которому я научилась за все эти годы: цени себя такой, какая ты есть, потому что другой нет на свете. Не бойся нарушать правила, потому что время неизбежно нарушит их все. Если не видишь перед собой дороги, проложи ее сама.

Не надо винить себя за счастье.

С любовью,

Дороти

19

Когда я жила в Крепости, Конец сопровождал меня повсюду. В шесть утра я открывала глаза – и Конец открывал их со мной. Принимала ледяной душ – и Конец стоял рядом и смотрел на меня. Он не оставлял меня даже во время тренировок. Он обедал и ужинал на пустом стуле во главе стола. Он следовал за мной по пятам, куда бы я ни пошла. Каждый раз, когда я отвлекалась, погрузившись в какое-нибудь дело, и потом возвращалась в реальность, он уже поджидал меня в комнате.

Я старалась во что бы то ни стало всегда быть начеку. Я держала ухо востро, чтобы не пропустить ни звука, ни свиста, ни взрыва, ни сирены, ни гула военного самолета над головой, которые возвестили бы о Конце. Странные огоньки в небе могли означать вторжение пришельцев или падение метеорита, готового поразить нашу Землю, как тот, что привел к вымиранию динозавров.

Каждый раз, когда во внешнем мире происходила катастрофа, я чувствовала, как Конец подбирается ко мне все ближе. Во мне росла уверенность, что следующая катастрофа настигнет нас. Я уже привыкла к тем приливам адреналина, которые у меня случались от этих мыслей. Мне было страшно, но в то же время я испытывала это захватывающее чувство предвкушения, будто раньше я просто смотрела вступительные титры к своей жизни, а теперь начнется настоящий фильм. Конец мог прийти в любой момент.

В «Новом мире», похоже, никого нет. «Мы опоздали», – упрекаю я себя. Всегда надо все предвидеть, всегда надо ко всему готовиться, правильно я волновалась об этих вдруг. Поддаться течению, да уж! Аделаида, находясь на какой-то совершенно другой волне, очарованно гладит богемский хрусталь и принимается читать табличку, когда с тротуара вдруг доносятся голоса.

Шерсть-С-Примесью-Шелка ведет переговоры с владельцем табачной лавки.

Худой, угловатый, с длинными волосами, собранными в хвостик, и лиловыми кругами под черными глазами. Он не может стоять спокойно, всегда активно жестикулирует и любит повышать голос, бросая колкости идущим мимо соседям и прохожим или рассуждая о спорте и политике. Я знаю его в лицо, но мы с ним даже ни разу не здоровались. Он патрулирует район, будто тот ему принадлежит. «Хоть ты тут и родился, но ты здесь не один», – хочу я ему сказать, и тот факт, что его магазин притягивает самых мерзких и отвратительных субъектов района, меня не пугает. Я убегала от куда более страшных волков, когда мы бродили по лесам вокруг Крепости. От настоящих волков из плоти и крови.

– Вот выкинешь все это барахло, – кричит он, угрожающим жестом показывая на «Новый мир», – будет другой разговор! Мне надо понимать площадь, а так на кой черт мне магазин, заваленный мусором?

Шерсть-С-Примесью-Шелка засовывает руки в карманы, вынимает их, берет телефон, хочет проверить уведомления, но передумывает и кладет телефон обратно в сумку.

– Понимаю, – отвечает она. – А пока, если хотите, я зарегистрирую ваше предложение.

– Свое предложение я потом сделаю твоему подельнику.

Она глотает это с застывшим лицом. Аделаида, разозлившись, выходит из магазина и вмешивается в разговор:

– А пока вы можете зарегистрировать наше предложение. Мы готовы подписать договор в кратчайшие сроки.

Мы все ошарашенно на нее смотрим.

– Предложение? – отвечает Шерсть-С-Примесью-Шелка официальным тоном. – Пройдемте со мной. – И направляется внутрь магазина.

– Что за цирк вы тут устроили?! – К нам подскакивает табачник, как кот, которому наступили на хвост. Будто готовясь к драке, он приподнимается на носочках и закатывает рукава до самых бицепсов. Но в итоге просто смотрит на нас, нахмурив брови, и презрительно улыбается. – Цирк! – кричит он еще раз.

– Я вас слушаю, – говорит Шерсть-С-Примесью-Шелка, когда мы оказываемся внутри. Но тут же нас узнает, и облегчение испаряется с ее лица. – Вы действительно хотите оставить предложение?

– Ох, если бы! – вздыхает Аделаида.

– Это вам не шуточки, – фыркает Шерсть-С-Примесью-Шелка тоном недовольной матери.

– Мы увидели, как с тобой обращается тот тип… и решили, что нужно тебя спасать.

– Меня спасать не нужно, спасибо. Я и сама справлюсь. Это моя работа.

– Конечно, конечно, – вмешиваюсь я. – Прости нас.

– Кто, черт возьми, сорвал табличку «ПРОДАЕТСЯ»?! – восклицает она, заметив это только сейчас.

– Может, это хозяин табачной лавки? – подсказывает Аделаида, кивая в сторону табачника, который все еще стоит снаружи и сердито на нас смотрит.

Шерсть-С-Примесью-Шелка прячет руки в карманы своего небесно-голубого платья. Я вижу, как в одном из них она терзает телефон, а в другом, возможно, ключи. Она в бешенстве. Из-за таблички, из-за нашего представления – из-за всего сразу.

– У меня просто нет слов от этого района. Продать бы поскорее этот магазин и отделаться от него. Кто больше предложит, тот его и получит – точка. И мне все равно, как он будет ко мне относиться.

– Зря ты так с собой, – шепчет Аделаида.

– Я и так уже не могу уследить за своим подельником. Это очень важное дело, и, с вашего позволения, я разберусь с ним сама. Или вы тоже считаете, что умеете делать мою работу лучше меня?

Мы стыдливо мотаем головой, как две непослушные дочки.

– Ну так что, могу я на тебя рассчитывать? С починкой и инвентаризацией? – внезапно спрашивает она меня как ни в чем не бывало.

– Конечно, можешь на меня рассчитывать.

– Отлично, значит, выручу с продажи еще кучу денег.

Она проводит указательным пальцем по полке старого серванта, стирая слой черной пыли. Сервант скрипит, и она бросает на меня обеспокоенный взгляд.

– Он так с тобой здоровается, – говорю я ей, чтобы успокоить.

– Эта штука на части разваливается.

– Немного терпения – и все будет готово.

– Сколько именно?

– Сейчас сложно сказать, – отвечаю я, окидывая взглядом магазин. – Но обещаю, что сделаю все быстро.

– Ладно, я пока все равно буду заниматься просмотрами.

– Конечно, – спешу я подтвердить.

Это именно то, что мне нужно.

– Хорошо, не будем терять времени. Встречаемся завтра утром? – заключает она, протягивая мне руку с маникюром, чтобы закрепить сделку.

Я ее пожимаю, но, кажется, слишком сильно. Не знаю, чем это все закончится, но пути назад нет. Может быть, вступительные титры к моей жизни прошли и наконец начался фильм.

Я еще раз быстренько осматриваю магазин, чтобы определиться с планом работ. И как только мы с Аделаидой выходим на улицу, сталкиваюсь с Присциллой.

– Я тебя через окно витрины увидела! – восклицает она, заглядывая внутрь. – Вот он, знаменитый «Новый мир»! Славное местечко, убраться бы только как следует… Слушай, у меня для тебя хорошие новости. Я собиралась тебе позвонить. – Она роется в сумке и достает оттуда бумажку. – Маргарет Смит. Парк Кресент, 14, W1B 1LT, Лондон, Соединенное Королевство.

– Господи боже! – я почти порываюсь ее обнять. – Спасибо!

– Она отказалась от наследства, – добавляет Присцилла серьезным голосом. – Это строго конфиденциальная информация, но я знаю, что для тебя это важно. Так что, если хочешь, могу дать ее номер.

Я дрожащими руками беру бумажку.

– Парк Кресент![30] – восклицает за моей спиной Аделаида. – Это же одна из самых элитных улиц Лондона.

– Откуда ты знаешь? – спрашиваю я, испытав облегчение, что она еще здесь.

– Я жила в Лондоне три года, работала няней в очень богатой семье. В этом городе я и встретила человека, который стал главным бедствием моей жизни. Но с тех пор много воды утекло. – Она машет рукой. – Я выплыла и больше никогда туда не вернусь.

– Значит, ты знаешь английский, – заключаю я.

– Да, я знаю английский.

– Позвоним Маргарет вместе?

– Конечно. Но давай завтра, если тебе удобно. Мне уже надо бежать на работу. Если эта твоя Маргарет живет на Парк Кресент, она точно богачка. Может, и получится уговорить ее возродить магазинчик.

– Очень на это надеюсь, – вздыхаю я.

Если Дороти ездила в Лондон закупаться на Портобелло, почему она не встретилась с Маргарет? Почему Маргарет отказалась от наследства матери? Они разорвали отношения? Доходили ли до нее письма? И вдруг меня охватывает отчаяние. Зачем богатой англичанке, которая даже слышать ничего не захотела об этом магазине, о нашем райончике, о своей матери, о ее мечтах, – зачем ей сейчас выслушивать наши просьбы?

– Вот увидишь, у нас все получится, – подбадривает меня Аделаида, будто прочитав мои мысли, и кладет мне руку на плечо.

– Если события развиваются стремительно, значит, мы движемся по наклонной, – возражает Присцилла.

Аделаида ей улыбается:

– А я зову это судьбой.

– Останавливаться нельзя.

20

Домой я возвращаюсь насвистывая, размышляю о судьбе и о наклонной плоскости, в которой я уж точно понимаю больше, чем в судьбе, ведь от каменной ванны, в которой скапливалась дождевая вода, мы провели систему наклонных оросительных каналов для огорода.

Я полна воодушевления, но чувствую за это вину. Я боюсь, что меня охватит хюбрис, гордыня древних греков, о которой постоянно говорил мой отец: это грех излишне самоуверенного человека, за который всегда настигает возмездие судьбы или кара богов. Я не привыкла испытывать подобное. Еще, пожалуй, не счастье, но хотя бы надежду. И это уже что-то.

Погрузившись в мысли, я не замечаю, как наступаю на записку, лежащую на полу. Наверное, кто-то просунул под дверь. Я поднимаю ее и пытаюсь стряхнуть след от своего ботинка. Это лист разлинованной бумаги, вырванный из тетрадки на кольцах. Почерк (черные гелевые чернила) мелкий и неразборчивый, как у врачей. Попытки так с пятой у меня получается его расшифровать:

«Настоящие мечтатели никогда не спят».

Эдгар Аллан По

Я несколько раз перечитываю эту фразу вслух. Очевидно, это ответ на цитату из Борхеса.

О чем он мечтает, мой сосед? Он романтик? Художник? В его цитате есть поэзия, и, судя по всему, он не только смотрел фильм «Ворон», из которого взята эта фраза, но и читал по меньшей мере Эдгара Аллана По. Но это не дает ему права мешать мне спать по ночам…

Меня вдруг охватывает вдохновение, я бегу в свой кабинет-мастерскую, достаю новую карточку с жирафами, беру перьевую ручку и пишу:

«Поэт никогда не спит, но взамен он постоянно умирает».

Альда Мерини

Но, написав это, я задумываюсь. Как мне поступить? Этот ответ кажется мне настолько совершенным, что было бы упущением не отправить его. Даже чисто из удовольствия представлять, как он будет ломать мозги, придумывая достойный ответ. Но зачем ему, собственно, вообще этим заниматься? Наш серийный топотун ведь просто студент и, наверное, посвящает ночи зубрежке. Видел ли он меня?

Ну нет, этот вопрос не пойдет, он уже вторгается в поле воображения. Никаких полетов фантазии, Гея, не отрывайся от земли, стой на ногах твердо, не высовывайся…

Я дождусь ночи и, если он опять затопает, отнесу ему эту записку. Только никто не должен меня видеть. Чтобы не подумали, что я поддерживаю странную связь с обременительным для сообщества субъектом, которого, помимо всего прочего, я даже не узнаю в лицо, если встречу на улице.

21

– Ты забыла закрыть дверь на ключ, – сообщает мне Аделаида, как только я впускаю ее.

Она держит за руку дочку, которая трет глазки и машет мне в знак приветствия.

– И правда. – Я хлопаю себя ладонью по лбу. – Спасибо, что сказала.

Я не признаюсь ей, что специально не запираю дверь. Если понадобится бежать, те секунды, которые уходят на поворот ключа, могут оказаться решающими. А что до воров, то пусть забирают что хотят – я найду еще. В этом-то и прелесть нашего мира: он не перестает вертеться.

– Мы тебя не разбудили? – спрашивает Аделаида.

– Вовсе нет, я уже давно на ногах.

Моя записка не прошла даром: сосед сверху этой ночью почти не топал. Зато я вместо того, чтобы заснуть, лежала и думала, с чего такая перемена. Гениально: мне можно писать пособие по самобичеванию. Шумят – я не сплю, не шумят – тоже не сплю, потому что думаю, отчего вдруг перестали шуметь. Пусть меня и зовут как богиню земли, но под ногами у меня этой земли нет совершенно.

В семь утра мне позвонил хозяин цветочного киоска на восточном углу площади. Ночью у него сломалась система автоматического полива. Я сразу к нему побежала.

Удостоверившись, что электромагнитный клапан, главный подозреваемый, открывается и закрывается только механически, то есть ток к нему не поступает, и что все напорные клапаны открыты и с подачей воды проблем нет, я проверила трансформатор тестером. Работает. Тогда я решила посмотреть, поступает ли ток в электромагнитную катушку клапана через питающий провод. Обнаружив, что поступает, я поместила в сломавшийся клапан работающую катушку – и струя воды снова забила.

– Вот она, виновница, – заключила я, вертя катушку пальцами.

Цветочник расплатился со мной и подарил мне в придачу восемь слегка помятых лилий[31], спасая их тем самым от участи оказаться в мусорке.

Шагая по площади с прекрасным настроением и с букетом благоухающих цветов, я заметила на скамейке плачущую девушку. Она сидела, наклонившись вперед и засунув пальцы в волосы, от рыданий у нее вздрагивали плечи. Прежде чем спросить, нужна ли ей помощь, я дождалась, пока она поднимет голову. История ее любви закончилась, сказала она. Он от нее ушел.

– Разве можно бросать человека в семь утра? – возмутилась она. – Это вообще легально? Я ведь даже купила нам два билета на «Олимпию»[32] на «Форуме Ассаго»[33].

Я достала из букета три лилии и протянула их девушке.

– Одна – для той тебя, которая была с ним, еще одна – для той, которая была до него, и последняя – для той, которая есть сейчас. Особенно для нее.

Девушка, немного утешившись, благодарно улыбнулась и молча протянула мне билеты на матч. Мне не хватило духа признаться, что спорт – это не мое. Сколько бы я ни пыталась, каждый раз, когда я представляю себе футбольное поле, или мяч, или олимпийский бассейн, или хронометр, мысли начинают разбегаться и в голову лезут вопросы вроде: начался ли уже сезон грибов? закрыла ли я как следует герметик? какие конкретно советы давал Полоний в «Гамлете» своему сыну? (Последний совет я помню хорошо: «Но главное: будь верен сам себе; / Тогда, как вслед за днем бывает ночь, / Ты не изменишь и другим»[34].)

Было очевидно, что девушка хочет как можно скорее избавиться от этих билетов, и лучше, чтобы они не пропали зря. И я знаю человека, который бы им обрадовался, так что с удовольствием их приняла.

У хозяйки магазина постельного белья «Хулиган с 1987 года» есть сын лет десяти-одиннадцати, и он просто обожает баскетбол. Когда я пришла к ним, магазин был еще закрыт, но хозяйка уже была на месте и проводила учет товаров. Там же стоял и ее сын с рюкзаком за плечами, пересчитывая карманные деньги.

– Сегодня твой счастливый день! – воскликнула я, когда мне открыли дверь, и помахала билетами.

– Ничего себе-е-е! На финал!

Кажется, он хотел меня обнять, но засмущался и отшатнулся. Мать, чтобы как-то меня отблагодарить, подарила мне полотенце с вышитой на нем фразой: «Лучшее еще впереди». Я сказала ей спасибо и положила его в рюкзак, уже зная, кому отдам это полотенце.

Циркулярная экономика района. Никогда не подводит.

– Пустишь нас? – спрашивает Аделаида, стоя у меня пороге. – Позвоним Маргарет.

Я дергаюсь от неожиданности, отвожу взгляд, но тут же поднимаю его обратно. Аделаида с любопытством заглядывает мне за спину, а Арья смотрит на меня большими глазами, видимо, не понимая, почему я встала как столб и не даю им пройти.

– Конечно, заходите, – говорю я с наигранной непринужденностью и делаю шаг назад.

Я бы хотела показать им свою квартиру, но не думала, что это придется делать прямо сегодня. Я предполагала, что это я чуть попозже приду в гости к Аделаиде. Я пытаюсь придумать, что можно было бы рассказать им о комнатах, но потом с облегчением вспоминаю о лилиях. Цветы творят чудеса в чьем угодно доме.

– Ух ты! – восклицает Аделаида, остановившись на входе в гостиную. – У тебя тут, можно сказать, целый магазин.

– Просто у всех вещей…

– …Есть ценность, – улыбается она. – У тебя прекрасная квартира. Сразу хочется обо всем тебя расспросить, но, увы, время поджимает. М-м-м… – Она подошла к столу и понюхала лилии, которые я поставила в старую бутылку из-под кондиционера для белья.

Пройдя на кухню, она отвлекается на полочки, где я храню разные бутылочки, баночки, коробочки, контейнеры, газеты, резинки…

– Позвоним с моего телефона? – предлагаю я и тихонько кладу его на стол. Я положила на счет все деньги, которыми расплатилась со мной Присцилла. Хватит ли этого?

– Nokia 3310! – радостно восклицает Аделаида. – Даже телефон у тебя антикварный.

Я заставляю себя засмеяться, пока она тыкает на кнопки, набирая номер. Этот телефон достался мне от Джеппо, приятеля из хозяйственного магазина, всего пару лет назад. Он звонит, принимает и отправляет сообщения, и у него даже есть автоответчик. Что еще нужно?

– Напомни-ка, что мне ей говорить? – спрашивает Аделаида.

Я чувствую, как во мне поднимается тревога.

– Я бы рассказала ей про магазин и постаралась выяснить, что случилось, почему она отказалась от наследства… Подожди, я сейчас поставлю на громкую связь.

– В нем даже есть громкая связь?

– Разумеется, в нем есть громкая связь.

– Дай потом поиграть в змейку!

Аделаида хихикает над своей же шуткой, а потом с неожиданной серьезностью нажимает кнопку вызова. Один гудок, два, три…

– Здравствуйте, кто говорит? – отвечает решительный в своей любезности женский голос. Непримечательный, спокойный, хорошо поставленный. И пожалуй, слишком молодой для Маргарет.

Я делаю Аделаиде знак, чтобы она продолжала. Она спрашивает, можно ли поговорить с мисс Смит. К сожалению, это невозможно, ее нет дома. А когда она вернется? Она на озере Комо и вернется не раньше чем на выходных. Она в Италии! Совсем рядом с нами! Судьба… Можно ли узнать ее номер телефона?

– Извините, но я не уполномочена давать ее номер незнакомым людям.

Это усложняет дело. Аделаида не сдается, рассказывает про магазин, про его продажу и объясняет, что у нас мало времени. Голос продолжает прятаться за маской вежливой холодности. Она не знает, как нам помочь, ничего не может для нас сделать. Мы можем просто подождать, пока вернется мисс Смит.

– Спросишь, можно ли оставить ей сообщение? – предлагаю я Аделаиде. – Это вопрос жизни и смерти.

– Вроде бы это возможно. Да, можно оставить сообщение, – переводит Аделаида.

– Кроме того, что мы уже сказали, не могли бы вы, пожалуйста, спросить ее, не захочет ли она на обратном пути заехать в Милан и заглянуть в магазин матери? Можем попробовать назначить встречу? Будете ли вы так добры дать нам знать, что она ответит?

Да, будет так добра.

Мы прощаемся, благодарим и кладем трубку.

– Невероятно! – светится от счастья Аделаида.

– Прошло не так уж и плохо, – говорю я, стараясь не терять земли под ногами. – Может, и есть какая-то надежда.

Но Арья своим криком не дает Аделаиде возможности ответить:

– Какая красота!

Мы находим ее в моем кабинете-мастерской. Глазами, полными восхищения, она разглядывает строящийся кукольный домик. Делает робкую попытку до него дотронуться, но сразу отдергивает ручку.

– Скоро все будет готово, – заверяю я ее.

– Ты живешь прямо-таки в другой вселенной, – замечает Аделаида, осматривая комнату.

Ее взгляд останавливается на каждой детали: стена с инструментами, проволока и плоскогубцы в угловом шкафчике, оригами, ждущие своей цитаты, коробка с батарейками и разноцветная конфетная фольга, которой я собираюсь украсить стены кукольного домика…

«Во вселенной, очень близкой к вашей, но одновременно очень далекой», – хочу я ответить.

– И эта вселенная мне чертовски нравится! – наконец произносит она. – Ты очень вдохновляешь.

– Я?

– Ой! – тут же восклицает она, проверив телефон. – Мне пора бежать на работу! А тебе в садик! – Она хватает за руку Арью. – Гея, я бы тут целый день просидела, но нам пора, извини.

Через две минуты мама с дочкой снова стоят на моем пороге.

– Чуть не забыла, – говорит Аделаида, доставая из большой сумки на плече красивый пипидастр из перьев с деревянной ручкой и протягивая его мне. – Он достался мне от любимой бабушки. Я подумала, может пригодиться тебе в магазине.

– Даже больше, чем ты думаешь.

– А еще он приносит удачу.

Да поможет нам удача.

22

Я выхожу из дома, чтобы наконец направиться в «Новый мир». Сегодня я приступаю к работе. Ощущение, будто иду в первый раз в первый класс, – по крайней мере, так я всегда это себе представляла. На первом этаже я резко останавливаюсь, чтобы повесить табличку, которая уже давно ждала своего часа на моей кухне: «Лифт потребляет электричество, он отнимает у нас энергию, оставим его тем, кому он действительно нужен… Чем меньше у человека потребностей, тем больше он похож на бога!» Я написала это розовым маркером и пририсовала маленькую молнию, чтобы звучало не так зловеще.

Я прохожу через двор с рюкзаком за спиной. Чувство предвкушения дарит мне такую легкость, что я даже решаюсь на небольшое отклонение от маршрута. Недавно в поле рядом с Навильо скосили траву – туда-то я и направляюсь. Идя по набережной вдоль канала, я ускоряю шаг, улыбкой приветствую уток, смотрю на свое отражение в холодной воде, прячущей за своей рябью мой сонный взгляд. Но все-таки я уверена, что в моих глазах появился новый блеск.

С поля веет ароматом свежескошенной травы. Я сразу подмечаю тут и там прорастающий подорожник.

Я люблю подорожник, это скромное, но удивительное растение. Он растет везде: на лугах, на детских площадках, на тропинках, в деревенских амбарах, во дворах многоэтажек, в трещинах на асфальте, вдоль дорог. Растет там, где его могут затоптать, но не сдается.

Я срезаю подорожник кусачками. Дома я сяду на кухне и отделю соцветия от листьев. Каждая часть этого растения обладает особыми свойствами – их у подорожника не счесть: антибактериальное, противовоспалительное, вяжущее, заживляющее, успокаивающее, противоотечное… Мало того, он еще и съедобный. Если понадобится, часть я использую свежим, часть засушу и отдам Далии и Трофео, а может, даже и Аделаиде, а оставшееся положу в морозилку, чтобы круглый год иметь запас под рукой.

Щелк! – режут кусачки. Я кладу отрезанный подорожник в пакетик, который взяла с собой. Щелк! – режут еще раз, и я слышу пение мамы, которая сидит рядом на корточках со своей плетеной корзинкой: мы часто собирали с ней вместе лекарственные травы.

Щелк! – мама поет, как раньше, бережно складывая подорожник в корзинку. Она всегда выбирала песни, в которых пелось о потерянном времени или о сделанном выборе, и голос ее, казалось, шел из какого-то далекого недоступного места. Щелк! По тонким пальцам пробегает дрожь. Мама, твой голос похож на плач. О чем ты сожалеешь?

Щелк! Я чувствую, как к горлу подступает ком, дыхание учащается, сердечный ритм ускоряется. Щелк! Мама продолжает свою похоронную песню, и я ничего не могу сделать. Щелк! Кусачки выскальзывают у меня из пальцев и падают на траву, я складываю руки в замок и смотрю вниз, потому что на небо смотреть невыносимо. Жду.

Какая-то часть меня еще цепляется за то, что я делала, еще достаточно в это верит, чтобы мир, Навильо и поле не расплылись окончательно. Я сажусь на землю, делаю глубокие вдохи. Чувствую свежесть под ладонями, сжимающими влажную землю. Дышу.

Я подбираю кусачки и продолжаю собирать подорожник, пока не набиваю им целый пакет. Кладу пакет в рюкзак. Я почти успокоилась. Застегиваю молнию, и этот звук в тишине полей напоминает мне писк насекомого, кружащего вслепую вокруг цветка. Это насекомое – я?

– Я заскочу в агентство, позже увидимся, – ставит меня перед фактом Шерсть-С-Примесью-Шелка, подняв дверь и открыв магазин. – Удачи.

Мы переглядываемся. Мы совершенно друг друга не знаем, но нам придется как-то друг другу довериться. Обе набираем в грудь воздуха, чтобы что-то добавить, но толком не знаем что, поэтому просто прощаемся кивком.

Я остаюсь одна. В магазине, погруженном в полумрак, холодно и сыро, несмотря на то что за окном весна. Чтобы впустить теплый воздух, я распахиваю дверь.

– Привет, – говорю я вещам, которые молча меня дожидаются. – Я Гея. Ну что, за дело.

Я осматриваюсь, не зная, как и с чего мне начать. Да, конечно, у меня есть секретный план, но почему бы не совместить приятное с полезным? Спасенная вещь может однажды спасти тебя.

– Смахну-ка я с вас пыль, как раз познакомимся друг с другом получше, идет?

Думаю, они отвыкли от того, что к ним так напрямую обращаются. Надеюсь, не будут против. Я достаю из рюкзака пипидастр и уже приступаю к делу, как кто-то вдруг стучится в окно витрины. Я резко оборачиваюсь – в уверенности, что это риелторша что-нибудь забыла или, чего хуже, передумала. Но это оказывается Аделаида.

– Мне только что перезвонила секретарша Маргарет, – сообщает она мне через стекло, широко открывая рот и активно шевеля губами.

Я выбегаю наружу.

– И?..

– И… Маргарет ПРИЕДЕТ.

– Что? – Я осознаю, что все это время в это не верила. – Приедет сюда, в магазин?

– Именно.

– А что еще она тебе сказала?

– Больше ничего. Только то, что будет здесь в следующее воскресенье.

Я стараюсь сдержать восторг, а у самой перед глазами Дороти – она ходит по своему магазину грациозно, как королева. Как же я ее ждала! Потом я вспоминаю отца, который считал покупку и продажу вещей чем-то постыдным, и мое счастье подергивается дымкой грусти. Но все же мысль о том, что Маргарет приедет и что это я как-то на это повлияла, придает мне сил.

– А пока нам нужно устроить так, чтобы магазин за это время никто не купил, – говорит Аделаида. – Нам нужен план.

От чувства, что у меня есть союзница, за спиной вырастают крылья. Это совершенно неведомое для меня чувство. «Я больше не одна», – повторяю я, сама себе не веря. У меня есть подруга. Если бы кто-то мне сказал об этом еще неделю назад, я бы ответила, что для этого нужно чудо или волшебная палочка.

Как только Аделаида уходит, я пытаюсь сосредоточиться на окружающих меня предметах. Покрывающий их слой пыли очень толстый и липкий. Прежде чем браться за пипидастр, лучше вынести на улицу ткани и шторы.

Я начинаю со свернутого в рулон персидского ковра – он свалился на журнальный столик и придавил фарфоровые китайские статуэтки, которые я видела, когда приходила сюда в детстве. Я отмечаю в уме, что начну с них, когда доберусь до починки.

Ковер ужасно тяжелый. Вытащив его на улицу, я ставлю рулон на тротуар, под новую табличку «ПРОДАЕТСЯ», которую сегодня утром повесила Шерсть-С-Примесью-Шелка. Когда я прислоняю ковер к стене, из него вылетает облако пыли и покрывает меня с головы до ног. Волосы и комбинезон у меня теперь серые. Я сдуваю с лица челку и чихаю, как заведенная. Терпение.

Я выношу на улицу две парчовые занавески, пару кружев, комплект из трех кресел в викторианском стиле, одно кресло из букового дерева в стиле модерн с подушками огненно-красного цвета, три круглых ковра в стиле баухаус, два кимоно, кучку перуанских пончо ручной работы, пять свадебных накидок, два платья из тафты, двадцать метров серого муара. И наконец – драгоценнейший набор льняных полотенец, когда-то принадлежавших Аде Лавлейс, считающейся, согласно табличке, первым программистом в мире.

– Это что, блошиный рынок? – слышу я у себя за спиной.

Мне даже не нужно оборачиваться, чтобы узнать голос риелторши.

– Пусть немного проветрятся. А я пока протру внутри пыль, так мне будет понятнее, что нужно чинить, а что нет, – объясняю я, но, заметив скептический взгляд, продолжаю: – Просто если вещи будут грязными… я не смогу их починить.

– На завтра у меня запланированы просмотры. Чтобы вот этого всего тут не было, понятно?

– Конечно.

– Не заставляй меня жалеть… И проследи за табличкой, если сможешь. Я так понимаю, воры тут непритязательные.

Я жестом предлагаю ей взглянуть на магазин: в нем уже стало просторнее, в лучах солнца танцуют пылинки, а детали интерьера начинают вырисовываться, как элементы пейзажа через запотевшее окно, по которому кто-то провел рукой.

– Посмотри, какая красота!

Шерсть-С-Примесью-Шелка отрывает глаза от телефона и тут же начинает кашлять, чихать и тереть глаза. Она не оценила зрелища и спешит скорее выбраться на свежий воздух.

– У тебя аллергия на пыль?

– Да там кто угодно бы расчихался, какое-то ралли «Дакар».

– У меня в рюкзаке подорожник – любой насморк как рукой снимает…

– Пусть лучше пыль рукой снимет.

– С этим этапом я уже почти закончила.

– Значит, переходи к следующему, не теряем времени.

Я достаю из рюкзака хозяйственное мыло, уксус, соду и оливковое масло.

– Что завтра будут за просмотры? Кто придет?

Она пожимает плечами.

– Одна пожилая дама, которая хочет открыть тут бутик, а еще управляющий сетью фастфуда и этот твой милейший приятель, который все никак не отстанет. – Она кивает в сторону стены, отделяющей нас от табачной лавки.

– М-м-м, кто же победит? – бросаю я с нарочитой небрежностью.

– Дай подумать. Хм, может, тот, кто больше заплатит?

– А я-то думала, счастье за деньги не купишь…

Она смотрит на меня с некоторым любопытством.

– У меня сейчас встреча в центре, так что я побегу. Чтобы вечером магазин выглядел прилично. Business is business[35].

Как только она заводит свой «Мини-Купер» и исчезает за горизонтом, я бегу к Джеппо. Кроме подорожника, у меня с собой два пучка спаржи. Взамен я попрошу его сделать мне дубликат ключей от магазина. Есть у меня одна идейка. Даже две.

23

«Лучше уж починить забор курятника, чем потом гоняться за курами», – говорю я себе, натирая шлифовальной губкой аэратор смесителя, который перед этим замочила в уксусе, разбавленном водой.

Техобслуживание, казалось бы, тут излишне. Зачем вмешиваться, если вещь работает? Но в том-то и суть, что не знаешь, в какой момент она сломается. Нужно уметь предвидеть будущее.

Я внимательно осматриваю аэратор: весь налет счищен. Прикручиваю его обратно к крану и включаю воду. Стоящий рядом со мной Трофео наблюдает с безучастным интересом. Сам он в своей квартире профилактическим техобслуживанием не занимается, он давно уже потерял надежду на будущее, но мне разрешает.

Вода течет ровной струей. Я добавляю немного соды к оставшемуся в металлической раковине уксусу и натираю ее до блеска. В профилактике выражается наша любовь к миру. Ничего не принимать как должное. Отодвинуть смерть чуть дальше. Если хочешь, чтобы вещи продолжали жить, ни за что не переставай любить их.

Прежде чем начать готовить нам с Трофео ужин, я достаю из рюкзака пасту болоньезе, оставшуюся у меня со вчерашнего вечера, и подхожу к клетке, стоящей на столе в гостиной.

– Привет, Пеле[36], – шепотом здороваюсь я.

Слышится шорох, а затем из опрокинутой коробочки из-под салфеток показывается дрожащая голова крысы-альбиноса. Семеня лапками, Пеле выбирается из своего домика, три раза крутится на месте, преследуя свой хвост, потом подпрыгивает и тянется ко мне, чтобы я взяла его на руки. Я глажу его по мягкой и чистой шерстке, целую в спинку, прижимаю к щеке и сажаю обратно. Потом насыпаю ему в кормушку остатки пасты.

– Держи, дружочек. Балуем мы тебя, а?

Пеле родился в лаборатории, и, если бы его не спасла одна благотворительная организация, он остался бы там до конца своих дней, претерпевая такие пытки и извращения, что смерть показалась бы ему спасением.

Его судьба пересеклась с судьбой моего друга совершенно случайно, как и бывает обычно в счастливых семьях. Так случилось, что один из волонтеров организации, которая его спасла, решил пройтись по квартирам и лично предложить людям взять себе бывших подопытных животных. Эксперимент продлился всего пару дней, но в первый из них волонтер постучал в дверь квартиры на четвертом этаже подъезда D. Ему открыл Трофео в своих вечных тапочках. Вид у него был на первый взгляд недовольный, но на самом деле он просто боялся, что придется общаться – без слов – с незнакомцем.

У Пеле тогда еще не было имени, только идентификационный номер – 17017. Волонтер взял его с собой, чтобы продемонстрировать потенциальным хозяевам, какие на самом деле крысы умные, игривые и ласковые животные. Семнадцать-Ноль-Семнадцать как раз выделялся этим среди своих собратьев. Он бы запросто приспособился к жизни с человеком, учитывая, что он уже провел кучу времени за пределами клетки, на плечах волонтеров.

В тот день, не успел Трофео открыть дверь, как Пеле вырвался из рук волонтера, спрыгнул на пол, перелез через порог и, пока молодой человек во весь голос его подзывал – «Семнадцать-Ноль-Семнадцать, иди сюда!», – вскарабкался по штанам Трофео и забрался прямо ему на плечо, цепляясь коготочками за свитер.

Трофео стоял не двигаясь, пока крыса щекотала ему шею. Он видел ее краем глаза. Он боялся грызунов, но сейчас все было по-другому: как можно бояться того, кто, очевидно, сам тебя выбрал? Заставлять дрессированную крысу демонстрировать любвеобильность не пришлось: она сама все сделала. Семнадцать-Ноль-Семнадцать выбрал себе хозяина и, по всей видимости, никуда не собирался от него уходить.

Не произнеся ни единого слова, Трофео подписал все необходимые документы.

– Вам очень повезло, нашли себе друга, – сказал ему волонтер, прежде чем передать документы и брошюрку со сведениями об уходе.

И как же правильно ухаживать за крысой? Трофео несколько раз перечитал брошюрку, подчеркнул самые важные правила, взял сумку и пошел с крысой в магазин. Семнадцать-Ноль-Семнадцать стал Пеле еще до того, как они спустились на первый этаж (впрочем, узнать он об этом мог разве что телепатически), и не вылезал из кармана спортивных штанов Трофео всю дорогу до магазина, в котором они раздобыли клетку, наполнитель из опилок, кормушку, поилку, колесо и все остальное.

Пеле очень умный, проворный и ласковый, а еще он бесстрашный акробат. Мы с самого начала почувствовали связь друг с другом. Он привык к моему присутствию за два-три дня, потом забрался ко мне на ладонь и наконец разрешил поносить его по квартире. Он ни разу меня не кусал, хоть я и знаю, что он может это сделать, если испугается.

Чтобы он не грыз провода, коврики, книги и растения, в его кормушке всегда должна быть еда: кроме семечек, злаков, сельдерея, морковки, редиски, фруктов и сыра, два раза в неделю ему полагается какое-нибудь лакомство. Обычно его приношу я: чаще всего это остатки еды из «Ничто», например паста, рагу или овощные пироги. Нередко я приношу ему и обрезки газет, из которых он строит себе гнездо: крысы очень чистоплотные животные, им нужно, чтобы подстилка всегда была свежая. Еще я собираю для него втулки из-под туалетной бумаги и пустые коробки из-под салфеток – в них он прячется или играет с ними, выполняя всякие акробатические трюки.

– Можешь одолжить мне на завтра Пеле? – робко спрашиваю я у Трофео, возвращаясь на кухню.

Трофео опускается на свой любимый стул и включает телевизор.

– Всего на пару часов, мне надо кое-куда его с собой взять. Обещаю, что буду следить за ним, как за собственным сыном, – добавляю я, чтобы его успокоить.

Трофео переключает канал. Наверное, ему любопытно узнать, что я собираюсь делать с Пеле, но за все эти годы он научился выражать свои мысли молчанием. Оно у него бывает разных видов: дрожащее, когда он нервничает; спокойное, когда он счастлив; рассеянное, когда его уносит полет фантазии; кипящее, когда он возмущается; бормочущее, когда он погружается в свои мысли… Или нарочито небрежное, как в этом случае, и значит оно, что он пусть и нехотя, но одолжит мне самое дорогое, что у него есть на этом свете, потому что доверяет мне и потому что, если я прошу, значит, это действительно очень важно.

– Ладно, начну готовить ужин, – говорю я, вынимая из рюкзака пакетик с цветной капустой.

Я достаю муку с верхней полки шкафчика и беру два яйца из холодильника. С чувством абсолютного спокойствия и умиротворения, которое мне каждый раз дарит эта квартира, я мою и чищу капусту. Обмакиваю кусочки в яйца, потом обваливаю их в муке и, пока греется масло, складываю их на тарелку, накрытую бумажным полотенцем.

Тем временем голос из передачи о животных комментирует охоту двух львиц на газель. Периодически я оборачиваюсь проверить Трофео: глаза у него прищурены – кажется, он вот-вот набросится на телевизор. Я знаю, что он болеет за газель, и задаюсь вопросом, какое удовольствие он находит для себя в подобной сцене. Он хочет увидеть доказательство, что слабейший должен погибнуть? Что так распоряжается сама природа? Но можем ли мы быть в этом уверены? Я бы очень хотела у него это спросить, но не решаюсь. Шипение жарящейся на сковородке капусты ненадолго заглушает рассказчика, даря мне спасительную передышку от этого ужасного насилия.

Мы ужинаем, сидя за столом перед мерцающим светом телевизора, поставленного на беззвучный режим.

Уходя, я замечаю, что он оставил мне рядом с рюкзаком десять евро. Каждый раз одно и то же.

Я хочу объяснить ему, что это циркулярная экономика района: я приготовила цветную капусту, которую мне отдал Али, а паста – это просто остатки из «Ничто», я не потратила ни цента. Еще не хватало, чтобы я брала деньги с друзей за готовку или прочистку крана на кухне. Трофео тоже дает мне кое-что взамен: самого себя. Но все-таки, если я откажусь от этих десяти евро, он может обидеться. Он таким образом выражает мне благодарность. Я тихонько кладу их в карман его куртки, висящей в прихожей.

– Пока, Трофео, спасибо! – кричу я во весь голос, потому что он уже ушел отдыхать к себе в комнату. – И все же я думаю, что далеко не всегда побеждает сильнейший!

24

И город, и район по-настоящему раскрываются только в ранних лучах рассвета, когда день еще не установился и вещи не обрели свою определенность. Сегодня я, как обычно, проснулась рано и отправилась гулять по Навильо. Солнышко ласково щекочет своими первыми лучами булыжник мостовой, а водная гладь пестрит отблесками света, упавшими листьями, крохотными лодочками и плавающим тут и там мусором. Открываются магазины, мчатся велосипеды, разгружаются фургоны. Собаки бегают и нюхают все подряд, а люди ищут доказательства того, что живы, в экранах и наушниках.

Живы. «Да, задача у меня непростая, но никакой катастрофы еще не случилось», – говорю я себе. С другой стороны, я уже привыкла себя испытывать и, как бы ни было страшно, отступать не буду. Сегодня меня ждет то еще представление: все уже готово, остается только наслаждаться зрелищем.

Пока жду Шерсть-С-Примесью-Шелка у магазина, проверяю состояние витрины: риелторша вчера не опустила подъемную дверь. Когда я приходила ночью, то не стала ее трогать, чтобы себя не выдать. Повезло, что никто не выбил стекла, – наверное, правы те, кто советует ставить ценные вещи на самое видное место: так никто не обратит на них внимания. Витрина помутнела и в нескольких местах забрызгана. Все это легко стирается уксусом и горячей водой, но мыть ее в день просмотров я точно не собираюсь.

Вот она, Шерсть-С-Примесью-Шелка, – идет, как всегда, красивая и нарядная, в отличие от улицы, которая после знаменитого районного благоустройства почему-то так и осталась обшарпанной.

Благоустройство провели несколько лет назад в рамках масштабного проекта по реконструкции. На территории бывшего завода построили элитный жилой комплекс с лофтами, парком, уличными фонарями и ухоженными дорожками. Авторы проекта, крупная архитектурная студия, предложили переустроить часть района в качестве компенсации неудобств от строительных работ, которые несколько лет затрудняли движение и несчетное количество раз оставляли жителей без газа и электричества.

Можно было бы принять это за обычную щедрость, если бы всем, у кого есть глаза, не была очевидна настоящая цель такого поступка: приспособить район к потребностям той публики, которая теперь будет в нем жить. Для старожилов это было настоящим оскорблением. Дела в нашем районе шли вполне благополучно. Да, он не был совершенным, но назовите мне хоть одну совершенную вещь.

Каждый день я молюсь: оставьте мне «Ничто», оставьте мне хозяйственный магазин, оставьте мне торговца зеленью с его безрукавкой, оставьте мне булочную, где хозяйничает милая пожилая пара, оставьте мне травяную лавку с микстурками. Оставьте мне старые деревья, облупленные скамейки и эту сонную атмосферу старого района.

В итоге вместо качественного благоустройства просто навели марафет: поменяли асфальт на дорогах, разбили пару клумб, выровняли тротуары (но только в некоторых местах), покрасили парковочные столбики и посадили пару чахлых деревьев, которые тут же засохли. Вместе с этим мэрия заказала художникам огромное граффити на культурную тему, чтоб украсить глухую стену между площадью и детской площадкой. Или чтобы порадовать тех, кто во время воскресной прогулки хочет свернуть с тесного Навильо в какой-нибудь магазинчик или уютный бар на аперитив.

После этого урбанистического вмешательства цены на аренду и стоимость жизни в районе улетели в космос. Заведений открылось множество. На площади, прямо рядом с «Ничто», появилось кафе одной крупной сети в американском стиле, и Анджелина потеряла все шансы привлечь новых посетителей. Прямо подо мной открылась джелатерия с мороженым на основе сырого молока – я до сих пор не поняла, что они подразумевают под сырым молоком. Меня вполне устраивает мороженое Лучиллы из «Мороженого мечты», старинной джелатерии по соседству, которая теперь еле сводит концы с концами и рискует закрыться. Я ем гораздо больше мороженого, чем стоило бы, чтобы хоть как-то помочь ей оставаться на плаву.

Пару лет назад одна скромная девушка, вся сплошь татуировки и нервы, и ее общительный молодой человек, весь сплошь татуировки и мускулы, открыли «концепт-стор» с книгами о путешествиях и велосипедами. Хоть они и могли, на мой взгляд, называть его просто магазином, у них получилось очень мило. К тому же помещение долгое время пустовало, так что да здравствует молодая пара.

Несколько месяцев назад недалеко от меня открылись еще два азиатских ресторана с поке навынос. Владельцев никто ни разу не видел – работники приходят, механически выполняют заказы, раскладывают по коробочкам и пластиковым контейнерам выуженную из стальных лотков еду и совершенно не заботятся ни о покупателях, ни о судьбе ресторана. А три года назад на улице, параллельной нашей, открылся супермаркет «Сити-Экспресс», в котором все втридорога: видимо, «сити» и «экспресс» входят в цену. Закупаются в нем только жители лофтов, а мы ходим на рынок, который работает утром по субботам, в булочную или в продуктовый магазинчик Этторе, бодрого восьмидесятилетнего дедушки, которому помогает его внук.

Наши магазинчики – это их хозяева. Рыбная лавка – это Франко, ныне вдовец; хозяйственный магазин – Джузеппе, или просто Джеппо, с женой и двумя дочками-близняшками; бар «Ничто» – Анджелина, ее муж и Эудженио; травяная лавка – Пенелопа, с ее круглыми очками и Паркинсоном; книжный магазинчик – Алида и Энрика, женщины язвительные, но с добрым сердцем; даже табачник, который считает, что живет в вестерне. «Новый мир» был бы Маргарет, Аделаидой и, может, даже немного мной. Это нечто настолько большое и необъятное, что не умещается у меня в голове.

– Торговый зал прекрасно освещается с улицы. Прошу обратить внимание на эти старинные рамы – то что нужно для модного магазина. Кроме того, уже обустроено пространство для кассы. – Шерсть-С-Примесью-Шелка указывает туда изящным жестом.

Дама, которая пришла на просмотр, – объемная укладка, густой макияж и такое количество браслетов и ожерелий, что кажется, будто она ограбила ювелирный магазин, – с интересом осматривается. Наверное, пытается представить здесь свой бутик.

– Не обращайте внимания на эту девушку, – продолжает Шерсть-С-Примесью-Шелка, кивая в мою сторону подбородком. – Она из академии изящных искусств.

– А проблем из-за этого случайно не будет? Они всегда лезут куда не надо.

– Нет, что вы, она просто реставрирует кое-какие ценные вещи.

– Как знать… – отвечает дама, не доверяя ее словам.

Я улыбаюсь, держа в руке голову и туловище китайской статуэтки. Не понимаю, зачем Шерсть-С-Примесью-Шелка придумала эту историю. Но мне же лучше. Я смахнула со статуэток пыль, помыла их, тщательно вытерла, а теперь настала очередь цианакрилатного клея. Я наношу его тонким слоем на одну из частей, прижимаю ее к другой и держу так двадцать секунд.

– Магазин очень светлый, выходит на тихую, но проходную улицу, которая граничит с недавно построенными элитными жилыми комплексами. Район растет и развивается, традиции в нем сочетаются с инновациями. Кроме того, в двух шагах отсюда течет Навильо, водное сердце города. Все бумаги в порядке, можете быть уверены, это будет отличное вложение. – Шерсть-С-Примесью-Шелка делает паузу, чтобы клиентка могла переварить всю эту положительную информацию. – Пройдемте, покажу вам подсобное помещение.

Как только они скрываются за дверью, я ставлю статуэтку на подставку из пластилина, которая будет держать ее, пока сохнет клей, наклоняюсь и распахиваю дверцу стоящей на полу клетки, которую я накрыла ковриком.

– Пришло твое время! – шепчу я.

– Как вы можете заметить, подсобное помещение очень просторное. Если захотите, можете оставить себе металлические стеллажи, – слышу я голос из подсобки. – Здесь есть мини-кухонька, кровать и туалет. Видимо, владелица жила здесь какое-то время. То были совершенно другие времена, но это многое говорит о термоизоляции…

– Крыса-а-а-а!

Визги. Паника. Топот.

– Спасите-е-е!

Я прибегаю, волнуясь, что Пеле могут раздавить.

– Не беспокойтесь, – ободряю их я. – Где она? Я разберусь.

Пеле смотрит на меня из-под столика, весь трясясь. Дама забралась на старую табуретку и вцепилась в стеллаж своими красными ногтями. Я хватаю «вредителя», делая вид, что мне это удалось с большим трудом.

– Крысы тут чувствуют себя как дома, – бормочу я себе под нос, проходя мимо женщины.

Выйдя из подсобки, я тут же бросаюсь гладить и целовать Пеле в его белую спинку, прежде чем вернуть его в клетку и положить ему в кормушку пять кукурузных колечек.

– Ты заслужил их, дружочек. Спасибо. – Я снова накрываю клетку ковриком. – Потерпи еще немножко, и я верну тебя твоему хозяину.

В этот момент из подсобки, вперив глаза в пол, быстрым шагом выходит женщина и кидает в пространство неопределенное «Я вам перезвоню».

– Что там делала крыса? – шипит с отвращением Шерсть-С-Примесью-Шелка.

Я пожимаю плечами.

– Может, они прибегают из табачной лавки?

Она морщится, приглаживая на себе свою шелковую блузку с бантом.

– Можешь, пожалуйста, проверить, нет ли где-нибудь дырки? Меня от них просто тошнит.

– Без проблем… И все же крысы – часть нашего Мироздания.

– Не моего, – решительно возражает она.

Следующий просмотр длится вечность. Мужчина в сером костюме двести лет оценивает магазин снаружи, делая записи в блокноте и забрасывая вопросами Шерсть-С-Примесью-Шелка. В главном зале они проводят полчаса с лишним, подробно обсуждая вместительность помещения, маркетинговые исследования, поставщиков, способы доставки, склад, «который не должен быть на виду, чтобы клиенты не увидели лишнего».

При одной только мысли, что я буду есть их гамбургеры, меня тошнит.

Наконец они проходят в подсобку.

– Это помещение вы можете приспособить под кухню и…

– Да что вы говорите, тут даже дымохода нет! – сердито восклицает мужчина.

– Как же так? – изображает изумление Шерсть-

С-Примесью-Шелка. – Не мог же он испариться!

– Наверное, его уже сто лет как законсервировали.

– Я проверю и сообщу вам… Будьте уверены.

– Если дымоход есть – значит, он есть. Если его заложили – значит, его нет. Вы просто тратите мое время.

Я опускаю глаза на тумбочку, которую полирую, а привередливый тип тем временем в бешенстве уходит.

Шерсть-С-Примесью-Шелка кричит ему вслед:

– Думаю, это не проблема. Увидите, все легко решается!

«Гипсокартон творит чудеса», – говорю я себе, вспоминая о своем дубликате ключей и ночных похождениях, и подмигиваю китайской статуэтке.

До приезда Маргарет остается четыре дня.

Прорвемся.

25

Конец для моего отца на самом деле знаменовал Начало. Начало нового мира, реальности, к которой мы все эти годы готовились. Времени, когда он смог бы наконец доказать, что он сильнее, сообразительнее, подготовленнее и способнее других. Времени, когда он смог бы нас защитить. Времени, когда любой, кто помешал бы ему или оскорбил бы его, в конце концов пожалел бы об этом, осознав, как жестоко просчитался. Времени, когда он стал бы героем.

Он свернул на этот путь совершенно неожиданно, когда ему было около двадцати пяти, на волне какого-то неистового энтузиазма. Он сложил в чемодан все самое необходимое и отправился за своей невестой, сообщив ей по телефону, что настало время осуществлять план, который он так тщательно разрабатывал: они уедут в Апеннины и найдут там подходящее место для жизни. Не теряя времени, воплотят свою мечту, будут жить в гармонии с природой, вдали от людей, освободятся от лицемерия и духовного распада и навсегда избавятся от Ужасной иллюзии, в которой погрязло общество.

Академическая среда, где царили кумовство и коррупция, а его диплом инженера-физика с отличием был не более чем бумажкой, разочаровала его окончательно и бесповоротно. Прилагать усилия в мире политических интриг, борьбы за власть и равнодушия к планете, к другим, к самим себе было совершенно бесполезно.

Не в таком обществе он хотел бы растить детей. Ему вдруг стало совершенно ясно, что нет иного выхода, кроме как построить собственный мир и самодостаточно жить в нем, самим выбирая, как проживать каждый свой день.

Его невеста была студенткой филологического факультета с высокими идеалами, и ей не пришлось объяснять дважды. Сбежать от расписанной по пунктам жизни, чтобы построить себе более значимое, подлинное существование, защищенное от всяких иллюзий, было и ее мечтой. Отец был человеком харизматичным, и она его любила. Доверяла ему. Чувствовала себя рядом с ним нужной, любимой и защищенной.

Через несколько недель они отыскали полуразрушенный сельский дом на границе с лесом. К нему прилагались сад, место под огород и сарай для скота. Чтобы привести его в порядок, потребовалось бы, конечно, несколько лет, но их это не пугало. Город постепенно становился далеким воспоминанием. Развеялись все ожидания, забылись конкуренция, победы и поражения. Были только они с мамой, молодые и влюбленные. Потом появился Андреа. И наконец я.

Шерсть-С-Примесью-Шелка сегодня пришла в магазин в компании своего коллеги.

Это пожилой, аккуратно одетый господин с седыми волосами, зачесанными назад, и видом человека, который умеет договориться со всеми, не опускаясь до компромиссов. Темно-серый костюм в полоску сидит на нем так, будто он в нем родился. Он вычищен и выглажен так, что глазу не за что зацепиться, однако на вид довольно поношен, и это, вместе со строгими лакированными туфлями, выдает в их хозяине безоговорочную уверенность в себе.

Он кладет Шерсти-С-Примесью-Шелка руку на плечо так уверенно и нежно, что я невольно задаюсь вопросом, в каких они отношениях.

– Ну папа… – жалуется она, даже не подозревая, что ответила на мой вопрос.

Он ее отец? Такого я не ожидала! Значит, это семейный бизнес.

Если присмотреться, они друг на друга похожи. От отца ей достались губы и орлиный нос, но вот глаза у нее другие: большие, ясные и светлые, а у отца – маленькие, темные и близко посаженные. Глаза, от которых ничего не ускользает.

Я собираюсь уйти, но они меня замечают. Я застенчиво киваю Шерсти-С-Примесью-Шелка в знак приветствия, а она показывает мне жестом, что я могу приступать к работе. В этот момент мимо проходит табачник и задевает меня плечом. Он подходит к отцу и обменивается с ним крепким рукопожатием. Я как можно незаметнее проскальзываю вглубь магазина и подхожу к китайским статуэткам проверить, хорошо ли схватился клей.

– Торговый зал магазина очень светлый, он прекрасно освещается с улицы, – начинает Шерсть-С-Примесью-Шелка, повернувшись к табачнику. – Прошу обратить внимание на эти старинные рамы, которые…

– Мне на ваш свет и витрины по барабану, все равно тут будет темно.

– Пространство для кассы в углу…

– Где поставить кассу, я сам решу, но уж точно не в угол. Где, по-твоему, должна стоять касса?

Она впадает в ступор и бросает взгляд на отца.

– Ну в центре же! – отвечает сам себе табачник. – Разве это не самое главное? Касса должна быть на видном месте.

Отец кивает.

– Касса должна стоять в центре, это и ребенку известно, – подтверждает он, пронзая дочь укоризненным взглядом.

Шерсть-С-Примесью-Шелка хочет что-то ответить, но ее отец берет табачника под руку и вместе с ним отворачивается, становясь к Шерсти-С-Примесью-Шелка спиной. Судя по тому, как она вытягивается, она собирается их окликнуть, но передумывает.

– Слушай, давай к делу, – обращается к отцу табачник. – Табличку можете снять. Помещение покупаю я. Назови сумму.

Шерсть-С-Примесью-Шелка подходит ко мне.

– Привет, – с совершенно неожиданной теплотой в голосе говорит она.

Как бы мне хотелось знать ее имя, но я не решаюсь спросить: вдруг это окажется неуместно. Кто обращается по имени к деловому партнеру?

– Касса в центре. Где, по-твоему, должна стоять касса? – передразниваю я шепотом визгливый голос табачника.

Она пытается сдержать смех.

– Тут будет темно, самое то для моего мозга, – продолжаю я.

Она закатывает глаза, демонстрируя, как ей неприятен этот тип.

– Будем знакомы, я Гея, – выпаливаю я на одном дыхании.

– Красивое имя, – отвечает она, и я не понимаю, комплимент это или насмешка.

Своего имени она не сообщает.

– Туалет можно приспособить для людей с ограниченными возможностями, – доносится из подсобки. – Я уже проверил.

– Ладно, туалет не помешает, – фыркает табачник. – Но так ли уж надо его для инвалидов приспосабливать? Им по жизни не повезло. Как будто туалет тут чем-то поможет.

Я собираюсь снять статуэтки с пластилиновой подставки, но от этой фразы встаю как вкопанная.

Приспособить туалет для людей с ограниченными возможностями – это обязанность. А табачник и здесь хочет вывернуться.

– Не хочу и цента на это тратить, – продолжает он, ведя себя так, будто помещение уже его. – Побелить слегка стены, пробить в стене дыру для прохода – и останется только вложиться в технику. Но тут у меня уже все схвачено: игровые автоматы я нашел почти задаром, а компьютеры выдает букмекерская контора. Все лучше, чем то, что здесь сейчас…

Как бы я ни старалась не обращать внимания, я все равно вслушиваюсь в его слова. Я хочу знать, до чего может опуститься человеческая душа ради лишнего цента. Ну и просто – мне весело его слушать.

– Люди думают, что могут выиграть, такие самоуверенные. Считают себя такими важными, верят, что у них получится. Что именно они станут теми счастливчиками из миллиона. Кто я такой, чтобы лишать их этой иллюзии?

Отец Шерсти-С-Примесью-Шелка отвечает ему снисходительной улыбкой и провожает к выходу.

– Я вижу, что вы уже все продумали, это прекрасно, но цена такова, как я вам озвучил. И обсуждению она не подлежит.

И тут они перестают казаться добрыми приятелями. Отец Шерсти-С-Примесью-Шелка поправляет галстук, как бы дистанцируясь от собеседника. Он продолжает улыбаться, но его улыбка становится более серьезной.

– Да кто отдаст столько денег за этот вонючий магазин? Сто лет стоял никому не нужный, – кричит табачник.

– Интересующиеся уже есть. Недвижимость здесь быстро растет в цене… если вдруг вы не заметили, – отвечает риелтор, настойчиво обращаясь к нему на «вы».

– Посмотрим, какие тебе еще поступят предложения.

– Посмотрим.

– Ты что, на слабо меня хочешь взять? Я сказал тебе, что это помещение мое.

– Чтобы подтвердить свои слова, вам достаточно предложить нужную сумму.

– Пусть только посмеют продать его кому-нибудь еще, я все тут сожгу, – разъяренно процеживает сквозь зубы табачник и, направляясь к выходу, проходит мимо меня. – Я думал, механики машины чинят, а не всякое барахло.

Он смеется над собственной шуткой, и в этот момент на меня обращает внимание отец Шерсти-С-Примесью-Шелка. Пытаясь сохранять спокойствие, я отрываю взгляд от статуэтки, но замечаю, как у меня напряглись мышцы шеи и ног.

– Вообще-то Гея не механик, – неожиданно вмешивается Шерсть-С-Примесью-Шелка. – Она реставрирует эти вещи. Ценные вещи.

– Избавьтесь от них, да поскорее. Мусорка за углом, – язвит табачник.

Как только он уходит, Шерсть-С-Примесью-Шелка обращается к отцу:

– Омерзительный тип. Еще и игровые автоматы…

– От тебя требуется не дружбу с ним завести, а сделку заключить. Чтобы продолжать наше дело, нам нужно зарабатывать. Думаешь, если закрыть все игровые автоматы, люди избавятся от всех пороков? Перестанут чувствовать неудовлетворенность и лелеять несбыточные мечты? Клиенты есть клиенты, надо уметь общаться со всеми.

Судя по тому, как она на него смотрит, она сама в шоке от того, что она в шоке. Как он мог такое сказать? Я хочу признаться ей, что мне тоже хорошо знакомо это чувство, но боюсь показаться слишком фамильярной. Мы с ней здесь исключительно по делу.

Шерсть-С-Примесью-Шелка обижается и уходит не попрощавшись, а я остаюсь и прячу глаза в пол. Слава богу, отец тоже решает уйти. Он достает из кармана ключи от машины, а потом оборачивается ко мне.

– Этот хлам действительно чего-то стоит? – Но прежде, чем я успеваю ответить, добавляет: – Может, этот тип дал не такой уж плохой совет. – И уходит.

Я остаюсь в магазине одна, с тяжестью на душе.

Пытаюсь примириться с тем, что только что услышала, но не могу. Да, возможно, какие-то потребности в людях искоренить нельзя, но ведь можно предложить им другие способы их удовлетворения. Мне хочется верить, что у красоты, добродетели и достоинства всегда есть шанс победить. Я не могу даже представить себе, что в этом месте, которое много лет работало под лозунгом второго шанса, может открыться заведение, которое не оставит шансов ни одному посетителю. Я не могу принять то, что отец способен так обидеть свою дочь, отказавшись даже выслушать ее.

Чтобы меня не поглотили эти мысли, я пытаюсь сосредоточиться на работе. Нужно оценить состояние всех предметов из дерева. Их очень много, и каждому нужно уделить особое внимание, но мой разум увяз сам в себе, преследуемый видением игровых автоматов, заполонивших магазинчик, и людей, которые нервно ходят туда-сюда с билетиками или пялятся в мониторы, пока электронные колокольчики раз за разом звонят и повторяют: «Вы проиграли. Попытайтесь снова, в следующий раз вам повезет больше», а потом объявляют результаты скачек, и проигравшие игроки в отчаянии разрывают билетики. Но все же голос внутри меня не сдается: может быть, я смогу это остановить? может быть, удастся убедить Маргарет?

Вдруг позади меня раздается стук в окно витрины. Я оборачиваюсь в страхе, что это Шерсть-С-Примесью-Шелка вернулась, чтобы меня прогнать, сообщить, что все эти прекрасные вещи окажутся в руках человека, который тут же их выбросит, и что сделка с табачником свершилась.

Но нет, это оказывается Присцилла.

– Захотелось зайти, спросить, как прошел разговор с англичанкой.

– Спасибо, он прошел гораздо лучше, чем мы ожидали. В воскресенье она должна сюда приехать… – Я улыбаюсь через силу. – Если кое-кто не уведет магазин у нас из-под носа. – И я машу рукой в сторону табачной лавки.

– Ох, этот, – бросает она сквозь зубы, – лучше держаться от него подальше.

– Только вот он хочет держаться поближе… Слушай, – мне вдруг приходит в голову одна идея, – тебе этот вопрос покажется странным, но у тебя не осталось от бывшего мужа хлопчатобумажных футболок?

– Осталось. Целая гора. Мятых и страшных, какие только он мог выбрать. Подойдут?

– Идеально.

26

По пути домой из магазина я осознаю, что мне все еще не пришло никакого ответа от моего соседа. «Поэт никогда не спит, но взамен он постоянно умирает». Может, он обиделся?

Он должен был понять, что это метафора, что поэт умирает в том смысле, что он исчезает, самоустраняется, оставляя кусочек себя в каждом новом стихотворении. По крайней мере, я это так понимаю. Есть либо поэт, либо поэзия – вместе они не существуют. Он назвал себя мечтателем, я назвала его поэтом. Наверное, он подумал: что этой девчонке от меня надо? Неужели нельзя просто вставить в уши затычки и дать мне спокойно расхаживать взад-вперед по ее голове? Однако же ходить он внезапно перестал.

Сегодня я видела, как он шел по двору и нес покосившуюся стопку больших и маленьких коробок. От чего они все? Что в них лежит? Я осталась наблюдать за ним в надежде, что я это пойму, а особенно – что он повернется и я наконец увижу его лицо, но, когда он это сделал, лицо его оказалось загорожено стопкой коробок. Какого цвета у него глаза? Что читается в его взгляде? Сколько ему лет? Почему он не ответил на мою записку?

Возможно, наша переписка на этом закончилась. Без всяких последствий. Вряд ли у него есть время на такие отвлеченные беседы, как наша. У него есть настоящая жизнь, ему нужно думать о реальных проблемах, о реальных возможностях. Поддерживать отношения с реальными людьми (хоть я и ни разу ни с кем его не видела), ходить на семейный обед по воскресеньям. А у меня…

Погрузившись в эти мысли, я открываю дверь и не замечаю, как наступаю на лежащую на полу записку. Как и предыдущая, она написана черными чернилами. Мое сердце пропускает удар и вдруг ускоряется, как лошадь, перед которой возникло неожиданное препятствие. Я смотрю вниз, не осмеливаясь нагнуться и поднять листок, пытаюсь расфокусировать взгляд, чтобы слова расплылись и я не сумела их прочитать. Что же он мог ответить? Наверное, что-то вроде: «Живи и дай жить другим. Закончим на этом наш разговор…»

Я снимаю рюкзак и, как обычно, кладу его в угол за дверью. Достаю из него двух кукол, которых нашла на улице. Помою их – и будут как новенькие. Домику Арьи нужны жильцы.

Я иду на кухню и мою руки. Мысль о том, что записка лежит на полу и ждет меня, пробуждает во мне одновременно и волнение, и радость. И не успеваю я как следует вытереть ладони о комбинезон, она уже у меня в руках.

«Бежать от смерти – значит бежать от жизни».

Урсула Ле Гуин

Мои опасения не сбылись: он не поставил в нашей беседе точку. Он мне ответил! Я не знаю, куда мне деть свое тело, хожу взад-вперед по коридору, без конца перечитывая цитату. «Бежать от смерти – значит бежать от жизни». Вспоминаю о Крепости. О том, как мы жили там столько лет, каждый раз придумывая новые способы избежать рока. Я бегу в мастерскую, достаю из ящика новую карточку с жирафами и хватаю перьевую ручку.

А я-то думала, что жить – значит отодвигать от себя смерть…

Не слишком ли это личное? Наверное, так отвечать опасно. Я перекладываю ручку из одной руки в другую, пытаясь отыскать подходящий ответ. «Бежать от смерти – значит бежать от жизни». Нужна нейтральная, но меткая фраза. Пока я над ней раздумываю, снова беру в руки его записку. И только сейчас замечаю заметку на обороте.

Мне нужно повесить на стену витрину, очень пригодилась бы твоя помощь. Я знаю, что ты в этом мастер.

Поднимешься, если есть желание?

Я перечитываю еще раз. Повесить витрину. Перед глазами сразу встает моя дрель. Какое нужно сверло и какой вид дюбелей? Витрина тяжелая. Но насколько? Зависит от того, что в ней будет храниться. Витрина? Зачем вообще ему могла понадобиться витрина?

«Поднимешься…» Поверить не могу, что он приглашает меня к себе. По работе. Доверяет мне, думает, что я смогу ему помочь. А если это просто дурацкий розыгрыш? Стоит ли рисковать? «У тебя нет оправданий, но ты все равно не живешь», – сказала мне недавно синьора Далия. Я перечитываю свой ответ – впрочем, не так уж он и плох. Он настоящий. Мой. Я делаю глубокий вдох, размышляю.

Наконец переворачиваю карточку и добавляю:

…но, может быть, лучше притянуть к себе жизнь.

Или повесить витрину.

Скоро зайду.

27

– Ку-ку! Можно?

Я вздрагиваю, испугавшись неожиданного голоса из-за спины. Оборачиваюсь и вижу Присциллу, которая только что бросила на пол посреди магазина целый пакет одежды.

– Делай с этим все что душе угодно!

– Ты моя спасительница, спасибо тебе.

Сегодня суббота, и я так волнуюсь, что даже забываю спросить у нее, как дела. План у меня такой: починить как можно больше вещей, чтобы магазин предстал завтра перед Маргарет в своем лучшем виде и мы убедили ее его выкупить.

– Bonjour![37] – здоровается с нами Аделаида, показавшаяся на пороге. На ней короткое белое платье с декольте в форме сердца и кроссовки цвета фуксии. Она машет нам рукой, а затем спрашивает у Присциллы: – Ты хозяйка Сахарка?

Присцилла кивает.

– Он сейчас у парикмахера… Стрижется чаще, чем я!

Аделаида с беспокойством оглядывается вокруг.

– Похоже, дел еще невпроворот, – говорит она, засучивая воображаемые рукава. – Какой у нас план?

Арья повторяет за мамой.

– Порвать на тряпки эти старые футболки и помыть, починить, навощить всю деревянную мебель, которая тут есть, – объясняю я, показывая сначала на мешок с пожитками бывшего мужа Присциллы, а потом на рояль, сервант, столики, стулья и табуретки.

Аделаида подходит к мешку и начинает раздавать футболки.

– Я надеялась, что мне перепадет отсюда что-нибудь для моих нарядов, но, пожалуй, спасибо, не надо, – смеется она.

Похоже, Присцилле тоже весело, не говоря уже о том, какое облегчение она испытала, избавившись от вещей мужа.

– Давай покажу, как надо, – говорю я Аделаиде, доставая из рюкзака ножницы. Я беру из кучи футболку и разрезаю ее поперек.

– Можно мне? – вдруг порывисто просит Присцилла.

– Располагайся. – Я протягиваю ей ножницы, будто волшебную палочку.

Присцилла хватает футболку бывшего мужа и принимается ее резать, сначала нерешительно, а потом все более уверенно.

– Господи, как же это приятно! Сплошное удовольствие! – повторяет она, глядя, как на пол сыплются обрывки ткани.

Арья сгребает тряпочки в кучу и, смеясь, подбрасывает их в воздух.

– Слушай… – смотрит на меня Присцилла, порезав все футболки. – Сегодня суббота, и у меня нет абсолютно никаких планов. Давай я останусь и помогу вам.

– Спасибо. Обычно никто об этом не задумывается, но, чтобы помочь человеку подняться, достаточно протянуть ему руку.

Арья поднимает руки:

– А у меня их целых две!

– Кстати говоря. – Я открываю рюкзак и протягиваю Присцилле подарок, который мне вручили в магазине постельного белья «Хулиган с 1987 года». – В качестве извинения за ущерб, причиненный тебе на днях.

– «Лучшее еще впереди», – читает она, держа полотенце перед глазами. – Спасибо большое, не стоило. Это действительно… замечательная идея.

Не знаю, имеет ли она в виду сам подарок или вышитую на полотенце фразу.

– Что это у вас тут, собрание виндзорских проказниц?[38]

Я поднимаю глаза от крышки рояля, которую заканчиваю натирать воском. Шерсть-С-Примесью-Шелка стоит, прислонившись к дверному косяку, в дизайнерском костюме, на высоких шпильках, с папкой под мышкой и еле заметной улыбкой на лице. Я не слышала, как она вошла.

Я вдруг замечаю, что мы застыли будто посреди танца. Выполняя мои распоряжения, Арья протирала влажной тряпкой миниатюрный венский стул, Присцилла опускала ткань в смесь оливкового масла, спирта и лимонного сока, чтобы придать блеск столешнице большого журнального столика, Аделаида проводила огарком свечи по краям ящичков серванта, чтобы они лучше выдвигались.

Шерсть-С-Примесью-Шелка сегодня пришла с распущенными волосами, а не собрала их ободком, как обычно. От этого создается впечатление, будто она спешит или что-то забыла. Похоже, у нее хорошее настроение и она в предвкушении чего-то нового.

– Если хочешь присоединиться… – предлагаю я, поднимая пропитанную воском тряпочку.

– Звучит заманчиво, но… нет. Спасибо, – насмешливо улыбаясь, отказывается она. – Обо всей этой черной работе я не хочу ничего знать, понятно? Но чем раньше вы закончите, тем лучше, а я просто закрою на это глаза.

– На горизонте замелькали предложения?

– Мы готовимся получить целых два.

– Как так?! – вырывается у меня.

– Что фастфуд, что твой приятель настроены весьма решительно. Мы ждем от них официальных предложений.

Фастфуд не отказался? Табачник не сдается? Этого следовало ожидать – конечно же, мое невиданное счастье оказалось мимолетным. Из некоторых тюрем не сбежать, особенно когда собственными руками выковал решетки…

– Гея! – зовет меня голос за спиной. – Эудженио мне сказал, что ты будешь здесь. Я пыталась до тебя дозвониться…

– Привет, Анджелина.

Я достаю из кармана телефон – разрядился, и неизвестно, как давно.

– Я помешала? – спрашивает Анджелина, осматриваясь вокруг. – Какое чудесное место! Вот так старый магазин! Я будто попала в «Аббатство Даунтон».

– Ты смотрела? – отвечаю я, пытаясь отогнать дурные мысли, и беру в руки хрустальный бокал. – Наше здоровье!

– Santé[39], ты хотела сказать! – подхватывает она, наклоняясь над креслом. – Какая прелесть, небесно-голубое! Подумать только… – бормочет она, читая табличку. – Оно принадлежало шотландскому лорду, который покончил с собой от несчастной любви!

– Как чудесно оно смотрелось бы у меня дома, – вздыхает Присцилла. – Вместо этих безликих бежевых кресел.

– Мы можем продать вам его, – вмешивается Шерсть-С-Примесью-Шелка.

– А я бы вот что хотела купить. – Аделаида показывает на книжный шкаф из бамбука в глубине магазина. Действительно, он бы идеально вписался в ее квартиру.

Шерсть-С-Примесью-Шелка поднимает бровь:

– Заплатите – и он ваш.

Я осматриваюсь. Теперь, когда к предметам возвращается их лоск, когда есть мы, чтобы оживить это место, оно наконец принимает облик настоящего магазина.

– Ты же хозяйка бара «Ничто»? – спрашивает Аделаида у Анджелины.

– Увы и ах…

– Не говори так, это одно из немногих местечек в районе, где еще осталась душа.

У Анджелины вырывается неуверенная улыбка.

– У меня сломалась кофемашина, – сообщает она. – Я поэтому тебя искала, давненько от тебя вестей не было… – Она вдруг замолкает. – Слушайте, да кому какое дело! Не могу я уже с этим баром. Пусть посидят без кофе.

Я смотрю на нее в изумлении.

– Что случилось?

– Да ничего нового: муж играет в карты, а я горбачусь во имя нашего процветания… которое все никак не наступит! Я уже задолбалась стоять и терпеть, как все об меня ноги вытирают. Муж, посетители, поставщики, юристы, соседи, которые постоянно насылают на нас проверки… Чем мы вообще им мешаем?! С меня хватит, я сверхзадолбалась! Больше не могу там гнить.

«Сверхзадолбалась» – только она могла такое изречь. Ну и королева Елизавета, само собой.

Она качает головой. Может, чтобы сбросить с себя плохие мысли.

– Чем вы тут занимаетесь? Можно вам помочь? Не умею сидеть сложа руки.

Я с удовольствием соглашаюсь принять ее помощь: приход Анджелины скрашивает новость о поступающих предложениях. Я привыкла всегда готовиться к худшему, но почему бы для разнообразия не подготовиться к лучшему? Не поверить в чудо? Хотя бы пока на него есть надежда. Хотя бы на денек.

– Дел у нас целая куча! – кричит Арья, смахивая пипидастром пыль с витрины, битком набитой украшениями.

Риелторша расправляет плечи и поворачивается ко мне.

– Ладно, я еще зайду, маркиза Ляля[40], – произносит она и уходит.

– Как много у вас дочек, маркиза Ляля, как много чудных до-о-очек… – запевает Арья, пока мы с Анджелиной передвигаем стулья, чтобы добраться до предметов, которые я еще не инвентаризировала.

Анджелина подхватывает песенку:

– Себе я оставлю дочек, гонец короля, себе я оставлю дочек!

Поем целым хором:

– Как много у вас дочек, маркиза Ляля, как много чудных до-о-очек…

Возникает небольшая пауза. Не все помнят слова, но Арья, которая знает их наизусть, поет дальше, и остальные присоединяются:

– Король у вас просит дочку, маркиза Ляля, и замуж выдать хочет… во что ее нарядят, гонец короля… ее нарядят в розы… красавицу берите…

– Черта с два! – восклицает ее мама. – Эти куплеты мы петь не будем, остановимся на «себе я оставлю дочек», мои дорогие. А король пусть катится!

– А король пусть катится! – заливается смехом Арья. – А король пусть катится!

– Да куда подальше! – продолжает Аделаида. – А хотите знать, кто нарядит этих чудных дочек? Я наряжу.

– Ты нарядишь, мама! Ты у нас модельер!

Настроение поднялось у всех. Только мне, несмотря на все веселье, снова стало грустно. Маргарет, конечно, богата, но сможем ли мы убедить ее выкупить магазинчик? Она отказалась от него, когда он мог достаться ей бесплатно, с чего вдруг ей сейчас передумывать? Как бы мы ни старались, он так и останется стареньким магазином подержанной мебели.

А мне бы хотелось, чтобы он стал моим царством.

28

– А где вы познакомились со своим мужем?

Синьора Далия смотрит на меня недоумевающе.

Я все ждала, когда она сама его упомянет, чтобы мой вопрос не показался таким навязчивым, но не дождалась и невольно застала ее врасплох. Я никогда не спрашиваю у людей ничего личного, мне нравится соблюдать дистанцию.

Как она и заказывала, я принесла ей три холста размером метр на метр, кисточку «кошачий язык», один тюбик масляной краски индийского желтого цвета объемом шестьдесят миллилитров, еще один – краски цвета темно-красной киновари, один – сине-сиреневой краски и один – изумрудно-зеленой. И теперь она хочет предложить мне рюмочку ликера.

В одном из последних писем Дороти рассказывает о муже Далии кое-что, чего та, как мне кажется, не знает, и я не понимаю, правильно ли будет ей это сообщить. Так что я просто стою, уставившись в пол. Очень странное чувство – знать о чем-то больше своего собеседника, для меня непривычное. Мне от этого неудобно, но в то же время есть надежда, что я окажусь полезной.

– Где я познакомилась со своим мужем, душа моя? – повторяет синьора Далия, сев за стол. – А где обычно знакомятся с мужьями?

– Если бы я это знала, у меня бы, наверное, он уже был. Человек, с которым можно вместе починить стол…

Она весело качает головой.

– На самом деле я всегда думала, что встречу его на улице, под дождем, – признаюсь я. – Как в кино. Но сколько бы я ни бросалась на улицу в непогоду, этого не происходит.

– Любовь придет, когда будет нужно. В этот день и солнце может светить, не переживай. Всему свое время.

Я знаю, что всему свое время, но для всех ли оно приходит? Можно ведь прождать любви всю жизнь. В Ноев ковчег все заходят парами. Похоже, Ной намекает, что наименьший общий знаменатель жизни – это два. Что же будет с людьми без пары во время Всемирного потопа?

– Вообще, по правде говоря, я и не знаю, что бы я делала с этим мужем, – отмахиваюсь я, пытаясь себя приободрить. – Мне и себя достаточно.

Далия улыбается печальной улыбкой.

– Нет человека, который был бы как остров, душа моя.

«Почему тогда я чувствую себя так далеко от суши?» – хочу я ответить. Но вместо этого говорю:

– Мой отец считал, что каждый из нас содержит в себе все, что ему нужно, и нет нужды полагаться на других. Все свои потребности мы можем удовлетворить самостоятельно. Мы сами можем быть себе друзьями, родителями, наперсниками и всеми, кем захотим.

– Если бы это было так, мы бы с тобой чувствовали себя счастливее, чем мы есть, согласна?

Я улыбаюсь, пытаясь скрыть грусть, хоть и понимаю теперь, что в этом нет смысла. Рыбак рыбака видит издалека – синьора Далия с самого начала сказала мне, что раскусила меня. Этого я, с головой погрузившись в себя, не осознавала: да, одиночество накладывает на людей определенный отпечаток, будь то секундное колебание перед тем, как заговорить, или избегание чужого взгляда. Что у меня нет ни настоящих друзей, ни родных, Далия поняла сразу.

– Высшей ценностью нынче считается независимость, – сетует синьора Далия. – От любых обязательств избавляемся запросто. Надоел человек или работа? С глаз долой – из сердца вон: найдутся еще, а потом еще, и еще, и еще, до бесконечности. Каждый новый поезд обещает увезти нас все дальше. Но совершенство – это иллюзия, душа моя.

Она открывает бутылку ликера и наливает две рюмки. Сверлит меня взглядом, пытаясь понять, какое впечатление произвели на меня ее слова.

Она протягивает мне рюмку:

– Раньше, когда вещь ломалась, мы десять раз ее чинили, прежде чем выкинуть. И делали это с любовью.

Я наблюдаю сквозь полированные грани, как в рюмке колышется ликер.

– Как в кино ничего не было, – продолжает она. – Но мы не жаловались.

Ликер вязкой массой стекает по небу, обжигая мне горло. Я вспоминаю о Крепости и о любви, которую я знала. Любви, которая прощала, чинила и латала все, но была слишком упрямой, слишком бескомпромиссной, чтобы залатать саму себя.

– А как узнать, синьора Далия, как убедиться, что нет пути назад? Что близкого человека больше не вернуть?

Она пристально на меня смотрит, а потом с уверенностью отвечает:

– Человек сам должен сказать тебе, душа моя.

– Как же?

– Он найдет способ, нужно только прислушаться.

Я смакую горький привкус ликера, оставшийся во рту.

– Некоторые вещи, некоторые люди не дают себя починить… – говорю я, пытаясь себя утешить. И думаю о своем отце.

Синьора Далия кладет ладонь на мою руку.

– Значится, тут ничего не поделаешь.

Я вздыхаю в надежде отогнать тоску. Я была не права? Или это он ошибался? Будь я другой, это бы что-то поменяло?

– Ты спрашивала меня о муже… – вдруг произносит синьора Далия, спасая меня от безысходности этих мрачных мыслей. – Ну что ж, я девятая из двенадцати детей. Росли мы в деревне. В бескрайних полях. У кого-то из нас было будущее, а кого-то, как меня, впереди ожидали одни поля. Я выросла, но за всю жизнь, кроме них, ничего не видела.

Она смотрит на рюмку, не зная, как продолжить.

«Забудем», – порываюсь сказать я, беспокоясь, что она начнет ворошить болезненные воспоминания, и хочу попросить прощения за свой вопрос.

– По сути дела, Энцо меня спас, – вопреки моим ожиданиям продолжает она. – Заехал к нам однажды на велосипеде за рисом и молоком – и так получилось, что увез и меня. Он был высокий, воспитанный, располагал к себе – чай, не деревенщина. На отца он сразу произвел впечатление. «Уезжай, – сказал он мне, – в руках у тебя журавль». К тому же Энцо пообещал мне город. Вот я и уехала. – Она залпом допивает ликер, не поднимая на меня глаз. – Так я и оказалась здесь.

Я представляю Энцо здоровым парнем с усами и в круглых очках, который прямо сидит на велосипеде и везет на багажнике рис, молоко и девушку с платочком на голове.

Далия наливает себе еще ликера, но не выпивает одним глотком.

– Ладно, расскажи мне что-нибудь хорошее.

– Нам повезло, – объявляю я. – У меня прекрасные новости! Вы готовы?

– В мои годы человек готов ко всему и не готов ни к чему, – отвечает она, промокая платочком уголки глаз.

– Уверены? Завтра в «Новый мир» приезжает Маргарет!

– Мамочки родные! – Она хватается за сердце. – Такой новости я точно не ожидала.

– У нас получилось до нее дозвониться, и она согласилась приехать. Вам тоже надо прийти с ней познакомиться.

– Мне?

– Она будет в магазине к пяти, – улыбаюсь я. – Увидимся там. Сделайте это ради меня, если не хотите для себя, – добавляю я перед тем, как встать и прополоскать свою рюмку в раковине.

– Нет, – качает она головой. – Я не приду. Не могу…

Я подхожу к входной двери, открываю ее, но оборачиваюсь и говорю:

– Приходите, такая возможность выпадает раз в жизни.

Она вздыхает и снова качает головой.

– Любая возможность выпадает раз в жизни, иначе она бы не называлась возможностью.

Она машет мне рукой на прощание, а я всем своим существом надеюсь, что она передумает.

29

Он дома. Я слышу, как он ходит туда-сюда и что-то двигает по полу. Может, витрину? «Скоро зайду», – написала я в записке, которую вчера вечером просунула ему под дверь. Я наклоняюсь, чтобы достать из металлического шкафчика в кабинете-мастерской чемоданчик с дрелью. Подняться и позвонить в звонок в семь часов вечера – не слишком ли это скоро? С другой стороны, на заказ клиента ты либо приходишь сразу, либо опаздываешь, а он для меня сейчас не кто иной, как клиент.

– Это работа, – говорю я себе, подтягивая ослабившиеся подтяжки комбинезона.

Мельком взглядываю на свое отражение в зеркале ванной. Пучок, в который я собрала волосы, разваливается, но, даже если я его переделаю, вряд ли это как-то улучшит ситуацию. Оставлю так. Не хочу выглядеть так, будто я полчаса к нему собиралась. Чтобы просто повесить витрину. Это было бы смешно.

Я умываюсь кусочком мыла с ароматом розы. Натираю зубы листиком мяты, полощу рот. Выдавливаю из себя улыбку. Может, я себе и не нравлюсь, но от этого факта ничего не изменится: я такая, как есть. Если бы я хотела что-то в себе исправить, исправила бы все, так что, наверное, нет смысла и начинать. Это просто работа, это просто работа, это просто работа…

Я беру чемоданчик с дрелью, делаю глубокий вдох и поднимаюсь на этаж выше.

Я, как обычно, стучу. Звонок создает впечатление чего-то срочного, влечет за собой ощущение неотвратимости плохих новостей. Стук кажется мне более спокойным. Стучат обычно соседи, близкие люди, те, кто никуда не торопится. Кто пришел за солью, угостить пирогом или максимум – попросить об одолжении.

С первого раза почти никто никогда не открывает, это и хорошо, дает мне время подготовиться. На самом деле я и не хочу, чтобы мне открыли с первого раза. Да и со второго тоже. На третий я уже начинаю подумывать о том, чтобы развернуться и уйти. А на четвертый, когда я уже более-менее готова, из-за двери обычно доносится слегка неуверенное: «Кто там?»

Но сегодня все идет не по плану. Не успеваю я постучать в первый раз, как дверь тут же распахивается, будто только меня тут и ждали, и отправляет меня прямиком в пропасть. Именно тогда, когда мне действительно нужно было подготовиться.

На пороге появляется высокий молодой человек в абсолютно черной толстовке (даже не нужно, чтобы он поворачивался ко мне спиной, я и без того знаю, что сзади написано «Дождь не может лить вечно») и в джинсах. Босиком.

На первый взгляд он не красавец. Не Кэри Грант или Пол Ньюман, фильмы с которыми нам показывала мама. Но, присмотревшись, начинаешь замечать в его чертах какое-то варварское очарование. Крупный нос, высокий лоб, огромные глаза, пухлые губы – все в его лице непропорционально большое, будто он сошел с детского рисунка. Он тоже меня рассматривает, с каким-то легким изумлением, и у меня создается впечатление, что он тоже волнуется.

Вот он, мой сосед. Ночной топотун, автор записочек, переносчик коробок. Я стою перед ним, как дорожный знак, и понятия не имею, что говорить.

– Ты, наверное…

– Это я.

– Проходи, – едва уловимо улыбается он.

Может, ему показался смешным мой голос или моя походка? Чувствую себя неловко. Должна ли я счесть это за оскорбление? По рукам проходит дрожь, но я пытаюсь не обращать на это внимания. Сейчас я увижу квартиру, которую уже много дней себе представляла, следя за траекториями его движений и доносящимся звукам. Прохожу за ним внутрь. Он уверенно ступает по каменному полу коридора. Теперь я понимаю, почему я так хорошо слышу его снизу. Его ноги так бухают по полу, что удивительно, как на нем не отпечатываются следы. Два старинных бра из матового стекла наполняют длинное и узкое помещение холодным мерцающим светом. Лампочки вот-вот перегорят, бог знает, сколько им лет, но я не решаюсь спросить.

Гостиная обставлена довольно просто, без роскоши. Некоторым вещам на вид лет пятьдесят, как, например, висящей на потолке люстре из муранского стекла, а остальные – диван, журнальный столик и письменный стол – дешевые и безликие, какими обычно обставляют квартиры, которые сдают студентам в аренду.

Вместо разбросанных по полу носков, коробок из-под пиццы и пепельниц, из которых вываливаются окурки, квартира вся завалена непонятными вещами и инструментами: картотеками, учебниками, стамесками, щетками всевозможных размеров, – и в ней стоит стойкий запах клея. Я пытаюсь скрыть свое недоумение, но получается у меня плохо.

Сосед делает неопределенный жест, как бы извиняясь за беспорядок. У него длинные, сильные, слегка загорелые пальцы.

Я улыбаюсь:

– А кто-то мою квартиру называет гаражом.

– Значит, моя – это лаборатория.

Среди кучи вещей на столе мне удается различить какие-то камушки и кисточки, но я стараюсь не останавливать ни на чем взгляд, чтобы он не подумал, что я люблю лезть не в свое дело.

– Покажу тебе витрину… – говорит он, втаскивая в центр комнаты стеклянный саркофаг со множеством отделений. – Хочу повесить на стену, – неуверенно произносит он. – Выдержит, как думаешь?

Интересно, что он собирается в такой витрине хранить, что подразумевает под лабораторией и как со всем этим связан запах клея?

Я стучу по стене, на которую он мне указал.

– Несущая.

– Это хорошо?

– Для тебя хорошо, для меня отвратительно.

Он радостно хлопает глазами.

– То есть?

– Витрину-то повесить я могу, но разобью себе дрелью все руки.

– Не хотелось бы, чтобы твои руки остались на моей совести.

– Да ладно, они и не такое выдерживали.

Я изо всех сил пытаюсь не делать вид, что у меня нет рук, и не прятать их за спиной.

– Спасибо, ты меня правда этим очень выручишь, мне такие вещи не поддаются.

– Когда-то для этого были мужья. А теперь есть я.

Он смеется.

– Видимо, в те времена я сама была бы мужем.

Он опускает глаза и какое-то время стоит, уставившись на свои босые ноги. Потом замечает, что я рассматриваю стоящую на столе фотографию, на которой изображено голубое озеро на фоне пустынного пейзажа.

– Ты знаешь Куатро-Сьенегас? – спрашивает он.

– Кажется, нет…

– Когда-то это были четыре больших озера, а сейчас от них осталось только двести голубых луж посреди пустынной мексиканской долины. – Он размашистым движением сгребает со стола фотографию, чтобы показать мне ее поближе. – Это одна из самых первых экосистем Земли. Некоторые из живущих там бактерий – самые древние наблюдаемые существа в наше время. Именно эти бактерии научились превращать углекислый газ в кислород и поменяли цвет нашей атмосферы с оранжевого на голубой.

– Pale blue dot.

– Ты знаешь эту фотографию?!

– Вид на Землю с «Вояджера-1». Голубая точка в космическом вакууме.

В выражении крупных черт его лица читается удивление. Он смотрит на меня так, что я потихоньку впадаю в ступор, хоть и пытаюсь сохранять спокойствие.

– Хочешь узнать, чем закончилась эта история? – спрашивает он.

– Она закончилась?

Он кивает, но, судя по его мрачному взгляду, конец у нее невеселый.

– Эти бактерии, живущие на нашей планете уже несколько сотен миллионов лет, пережили все виды изменения климата и пять массовых вымираний, но оказались не способны выстоять перед человеком. – Он ставит фотографию на место. – Люди стали нещадно перекачивать воду из Куатро-Сьенегас для полива плантаций лекарственных растений и для разведения скота. За последние сто лет мы осушили девяносто процентов объема этих озер. Для планеты это влечет катастрофические последствия, и мы уже очень близки к точке невозврата.

Он проводит рукой по волосам. Я пытаюсь незаметно за ним наблюдать. «Вот, значит, какие мысли не дают ему спать по ночам», – думаю я про себя с неожиданным чувством причастности, нежности и недоумения.

– Когда же мы наконец поймем, что мы все – часть одного целого, одной системы, – вздыхает он, – часть хрупкого, но совершенного механизма? У всего на свете есть в этом мире своя роль. Дыхание планеты – это наше дыхание.

Чувствую, что он ждет от меня ответа.

– Я почти никогда не хожу в супермаркеты.

Вот так сказала, молодец.

Он вопросительно на меня смотрит.

– Я имею в виду… что не верю в покупку вещей. В смысле – купить и выбросить… – Я делаю глубокий вдох, пытаясь взять нужный темп. – Каждый может внести свой вклад, достаточно ограничиться… достаточно… сотрудничать друг с другом. Я верю в циркулярную экономику района.

Он обводит меня взглядом, просит объяснить ему, как она работает. Я пытаюсь сделать это, используя как можно меньше слов. Кажется, он понимает сразу, еще до того, как я начинаю рассказывать. И одобряет.

– То есть если мне нужны будут овощи… обращаться к тебе? – заключает он.

– Или лампочки, или контейнеры, или старые газеты…

– Пойдем, – говорит он. – Покажу тебе кое-что.

Он подходит к столу и берет в руку две окаменелые ракушки.

– Phylum Mollusca. Я нашел их в Тусции[41], – объясняет он с гордостью. – Я хочу выбрать своей специальностью микропалеонтологию – раздел палеонтологии, изучающий микрофоссилии, но пока тренируюсь на том, что найду.

Он знаком показывает мне следовать за ним в коридор. В его походке есть какая-то поспешность, будто каждая секунда на счету и ему нельзя терять ни одной. Он открывает дверь в ванную, расположенную ровно над моей, но зеркально. В ванне лежат ящики для фруктов, а в них – мытые окаменелости.

– Вот чем я занимаюсь, когда не могу заснуть, – говорит он, как бы извиняясь.

Наконец мне открылись тайные причины его ночных хождений. Все эти окаменелости, инструменты, его образ жизни и манера держаться – все это так далеко от того, что я себе представляла… Я думаю про себя, что мы действительно не можем ничего по-настоящему знать о жизни других людей, пока нам не приоткроют дверь.

– Тебе бы заменить у ящиков дно на мелкую металлическую решетку вроде той, из которых делают клетки для маленьких животных, – предлагаю я. – Так дерево не будет гнить, а окаменелости будут быстрее сохнуть.

Его огромные глаза округляются еще сильнее, а губы расплываются в улыбке:

– Ты и муж, и жена в одном флаконе.

– Я привыкла полагаться только на себя.

Мне бы хотелось узнать его получше, узнать, что он ест на ужин, сколько времени проводит в душе, поет ли, в каких словах ошибался в детстве…

– То есть ты смогла бы поменять у ящиков дно? – спрашивает он.

– Вот этими самыми руками.

Несколько секунд мы просто молча смотрим друг на друга, а потом разражаемся смехом.

– Ладно, пойду я, – говорю я, поворачиваясь в сторону коридора.

Он колеблется.

– Хорошо, – произносит он наконец и провожает меня до выхода.

Мы останавливаемся на пороге. Я хочу спросить у него кое-что, но никак не могу как следует построить вопрос.

– Тебя привлекает вымирание? – формулирую я наконец.

– Меня привлекает эволюция и… точка невозврата. Это как отыграть назад жизнь человека, чтобы выяснить скрытые причины его смерти, а потом спросить себя: можно ли было в тот момент ее избежать? Меня интересует положительная сторона вопроса. То, что вопреки всему остается. – Он прерывается, возможно из-за моей реакции. – Тебе это, наверное, кажется странным.

– Вовсе нет.

То, что остается. Что же остается после катастроф? Наверное, только это, по сути, и имеет значение.

– Мне уже давно ничего не кажется странным, – спешу я добавить. – По крайней мере, с тех пор как я поняла, что люди считают странной меня.

– Понимаю. Давно это случилось?

– Когда мне было лет пять. Я тогда впервые увидела другого ребенка. До этого я и не представляла себе, что на свете существуют еще дети, думала, что мы с братом единственные.

Он кивает, поняв, что это долгая история.

Из окна кухни, которое видно сквозь приоткрытую дверь, проливаются лучи заката. Коридор наполняется янтарным светом, и бра на стенах превращаются в ракушки на вечернем пляже. По коже у меня пробегают мурашки.

– Вернусь завтра с подходящими дюбелями.

Проходя рядом с ним, я чувствую, что от него пахнет мылом и бумагой.

– Буду ждать, – отвечает он.

Спускаясь по общей лестнице, я радуюсь, что поменяла лампочку на своей лестничной клетке, и вдруг у меня возникает какое-то странное желание ему это рассказать. Но возвращаться ради этого было бы нелепо. Я решаю спуститься во двор и насладиться закатом, а заодно привести в порядок мысли. Я сажусь на ступеньку рядом с припаркованными у входа велосипедами. Вдыхаю вечерний воздух, подняв глаза к розово-оранжевому небу, ни о чем не ведающему, далекому, по крайней мере пока не приблизишь его к себе взглядом. На душе у меня спокойно, и мне бы очень хотелось поведать своему соседу и об этом тоже.

30

– Кажется, это она!

Мы сбились в кучку перед витриной и поминутно выглядываем наружу. На часах без десяти пять. На противоположной стороне улицы только что припарковалась черная машина с водителем и пассажиром на заднем сиденье.

Я смотрю на Аделаиду, которая смотрит на Арью, которая смотрит на Анджелину, которая смотрит на меня.

У нас все готово. Анджелина принесла торт «Маргарита», и мы вместе решили, как расположить мебель. Аделаида и Арья отвечали за оформление: они поставили самые красивые и необычные предметы на видные места. Присцилла пришла на случай, если появятся вопросы, касающиеся юридической стороны дела. Синьоры Далии пока не видно, но я надеюсь, что она еще придет: ее присутствие может оказаться для нас решающим. А если совсем начистоту, то оно окажется решающим для меня. Чтобы вселить в меня уверенность в своих силах, достаточно одного ее добродушно-упрекающего взгляда.

Водитель вылезает из машины и обходит ее по кругу, чтобы открыть заднюю дверь. Я стою, затаив дыхание. Из машины показывается пожилая дама с пышным седым каре, одетая в ультрамариново-синий костюм, в точности как у королевы Елизаветы. Она идет, опираясь на трость с серебряным набалдашником.

Мое сердце бьется так, будто сейчас наступит конец света. С минуты на минуту я встречусь с Маргарет, нужно все ей рассказать, объяснить, попытаться убедить ее. Передать ей все, что я сама узнала. Рассказать о матери? Я даже не знаю, с чего начать.

Аделаида жестом подзывает меня, чтобы я ее встретила, но ноги у меня ватные, вот-вот подкосятся, так что она берет меня под руку и помогает подойти к выходу.

– Мисс Маргарет? – спрашивает она, как только женщина приближается к нам.

– Добрый вечер, – отвечает та, коротко нам кивая.

Я улыбаюсь, стараясь не выдать своего волнения. Просто не верится, что мы воплотили эту авантюру в реальность. Маргарет приехала.

– Я Гея, – произношу я как можно более четко.

Я не знаю, уместно ли пожимать ей руку, и в итоге у меня выходит какой-то небольшой поклон. Она мне улыбается, и это немного успокаивает.

– Я знала Дороти много лет назад, – продолжаю я, оглядываясь на Аделаиду, чтобы она переводила. – Этот магазин был ее царством…

Я делаю шаг назад, чтобы ее впустить. Отступают и Анджелина, и Аделаида с Присциллой.

– Приятное место, – отмечает Маргарет, осматриваясь. Она подходит к латунному торшеру и легонько до него дотрагивается.

– Пришлось постараться, чтобы вернуть магазину прежний вид, – объясняю я, не умея скрыть гордость. – Но мы рады, что это того стоило.

Она кивает.

– Несомненно, дорогая.

– Это Аделаида, Анджелина, Присцилла и… Арья, – по очереди представляю их я. – Мы работали в команде.

– В настоящее время магазин продается, – вступает Аделаида. – Его выкупило одно агентство недвижимости, которое не имеет к этому району никакого отношения. Оно хочет продать его тому, кто больше предложит, и им неважно, будут здесь игровые автоматы, очередной фастфуд или салон сотовой связи…

– М-м-м, понимаю, – с сожалением отвечает Маргарет. – В Лондоне история та же. Город разрастается, люди вынуждены жить все дальше и дальше от центра, улицы наводняют бездушные заведения…

Я не ожидала, что такая богатая женщина окажется столь отзывчивой, но, полагаю, это у нее от матери. Маргарет поднимает с полки хрупкий стеклянный колокольчик, рассматривает его и кладет обратно.

– Дороти вложила в это место всю свою душу, – говорю я шепотом.

Я хочу сказать что-то впечатляющее, эффектное, но ничего не приходит в голову. Чувствую, что Маргарет отстраняется. Аделаида приглашает ее пройти в некое подобие гостиной, которое мы организовали. Ей – диванчик, а нам – несколько кресел вокруг журнального столика. В центре столика торт Анджелины и дымящийся чайник с фарфоровыми чашечками из английского сервиза.

Когда мы все рассаживаемся, в воздухе повисает неловкое молчание. Похоже, Маргарет неудобно на диване, он под ней слегка проваливается: опираясь на трость, она пытается держать ровную осанку. Аделаида сидит на краешке кресла, наклонив ноги в сторону, как принцесса Кейт. Арья устроилась у мамы на коленках и вытянулась вперед, чтобы не упустить из беседы ни слова. Присцилла стоит в сторонке, не выдавая никаких эмоций, – видимо, это профессиональная деформация.

Я разливаю чай по чашкам, изо всех сил стараясь контролировать дрожь в руках, и вспоминаю о Дороти, которая делала то же самое в день, когда я с ней познакомилась. Атмосфера тогда, разумеется, была куда более непринужденная, но и так тоже ничего.

– Ваша мать часто угощала чаем своих покупателей, – начинаю я, прочистив горло. – Как-то раз она угостила и меня.

– Моя мать?

– Дороти, – уточняю я, протягивая ей кусочек торта на блюдце.

Маргарет ставит блюдце на стол. Обводит нас недоумевающим взглядом.

– Но я не ее дочь.

– Как так?! – Аделаида ошеломленно на нее смотрит, забыв перевести то, что все мы и так уже поняли.

– У Дороти не было детей, – продолжает Маргарет, в растерянности глядя на нас.

Мы застыли в своих креслах, словно статуи.

– Перед самой Первой мировой войной Дороти вышла замуж за брата моей матери, Люка Фримана. Род у нас древний, уважаемый, и мать дяди Люка, моя бабушка по материнской линии, брак этот не одобрила: Дороти была из разорившейся дворянской семьи. Но настоящая проблема всплыла, когда выяснилось, что она не может иметь детей. Дороти очень хотела дочку, и не только из-за того, что все требовали от нее продолжения рода. После долгих лет безуспешных попыток мой дядя ушел от нее к другой женщине, которой уже успел заделать ребенка. Вот такая несправедливость: в то время мужчинам прощалось все, а женщинам – ничего.

Мне вспоминаются строчки из письма Дороти, где она рассказывала о своем бегстве, и в свете этого откровения они приобретают новый оттенок.

– Я не помню, когда уехала тетя Дороти: я тогда была слишком маленькой. Она, по сути, меня никогда и не знала. До нас периодически доходили слухи, что она разорена, что у нее никого нет, что она так и не смогла устроиться в жизни… и наконец, что она открыла комиссионку на окраине то ли Рима, то ли Милана.

Ни у кого из нас нет сил ни отвечать что-либо, ни выражать досаду. Мы ставим на стол свои чашки, утратив всякое желание пить чай.

– Когда мне сообщили, что она завещала мне этот магазинчик на юге Милана, я не захотела его принимать. Решила, что на нем наверняка висит куча долгов, и вообще неизвестно, какие там могут быть подводные камни. Вот почему я отказалась, даже не посмотрев на него, не разузнав о нем и вообще не особенно об этом задумываясь. Конечно, теперь, когда я сюда приехала, я вижу, что это чудеснейшее место, обустроенное энергичной, горящей своим делом женщиной. – Она улыбается нам. – Я очень тронута, что обитель моей тети вам так дорога. Что вы хотите спасти ее любой ценой. Я очень тронута, что вы мне позвонили.

Я смотрю на Анджелину, Аделаиду, Арью и Присциллу, которые, выпрямившись, сидят на обшитых парчой креслах. Перед ними стоят изящные чашки, над которыми еще поднимается пар, блюдца, на которых лежат нетронутые кусочки торта, и мне поневоле становится стыдно за нашу наивность.

Маргарет отпивает из чашечки глоток чая, хотя видно, что делает она это нехотя, и вдруг спрашивает:

– А у вас не найдется капельки виски для вкуса?

– Сбегаю в «Ничто», принесу! – восклицает Анджелина, мгновенно вскочив на ноги.

Мы молча ждем, пока она вернется. Минуты тянутся, и я вожу глазами по комнате, пытаясь не пересекаться взглядом с остальными. Зачем Дороти писала письма дочери, которой у нее не было? Отчего чувствовала эту потребность? Может быть, все эти предметы «Нового мира» нужны были ей, чтобы заполнить бездонную пустоту в ее сердце?

Мы с облегчением встречаем вернувшуюся Анджелину.

– Я понимаю и уважаю то, что построила моя тетя, – продолжает Маргарет, сделав глоток чая с виски, и я боюсь, что догадалась, к чему она клонит. – Но, к сожалению, я ничего не могу для вас сделать, – заключает она.

Я сжимаю в кармане глиняного гуся. Меня просто убивает хладнокровие Маргарет. Еще несколько минут назад я гордилась этим местом, а сейчас я вижу в нем только старый магазин, который, пусть и значил для кого-то многое в прошлом, сейчас не значит ровным счетом ничего.

Допив свой чай, Маргарет ставит чашку на столик. По комнате эхом разносится звон фарфора. Я представляю, как он прокатывается через улицу и разлетается по всему району.

– Почему бы вам его не купить? – спрашивает она с такой простотой, что волей-неволей начинаешь верить в ее искренность. – Вы молоды, горите общим проектом.

Нам? Купить магазин? Без гроша в кармане, каждая со своими проблемами…

У Аделаиды уже нет сил переводить наши жалкие ответы.

К глазам подступают слезы, но мне удается сдержать их. Я вспоминаю о синьоре Далии и говорю себе, что, пожалуй, даже лучше, что она не пришла. Избавила себя от разочарования.

– Что ж, так или иначе, я хотела передать вам вот это, – говорю я, протягивая Маргарет письма ее тети. Уже не как искорку, которая разожгла бы ее энтузиазм, а как некое подобие утешительного приза.

Маргарет с благодарностью их принимает.

– Прошу прощения, но мне нужно спешить на самолет.

Не передать словами, с какой надеждой я смотрю ей вслед и жду, что она обернется, скажет, что передумала. Она ступает неспешно, стуча тросточкой по асфальту, удаляется шаг за шагом. Четыре метра, три, два… Она подходит к машине, водитель открывает ей дверь и помогает сесть. Автомобиль скрывается в конце улицы. Маргарет сделала выбор. Маргарет не ее дочь. Маргарет уехала.

– Вы что, привидение увидели?

Ничего не подозревая о нашей встрече, Шерсть-

С-Примесью-Шелка врывается в магазин, как всегда, в своей торопливой манере, будто мысленно уже бежит в следующее место в ее списке. В одной руке у нее телефон, в другой – сумка.

Я пожимаю плечами.

– В этом магазине их по пять штук на квадратный метр.

– Будь добра, постарайся не рассказывать об этом покупателям! – отвечает она, вся сияя. – Кстати, у меня отличные новости. Учитывая, что мы получили больше одного предложения, мы решили устроить торги. Частный аукцион. Это новый способ поднять цену. Предложения будут подаваться в закрытых конвертах, а вскрытие пройдет через две недели в агентстве напротив конторы нотариуса. Как раз успеем за это время распродать этот хлам и полностью освободить помещение. А потом – здравствуй, новая жизнь.

31

У других будущее было прекрасным, я знала это из книжек. Они жили, не задумываясь о нем, пока судьба не подавала им знак – как когда находишь тропинку в дремучем лесу. «Сюда!» – шептала им жизнь. И они шли по указанному пути, пока не оказывались юристами, врачами, учеными, преподавателями, медсестрами, поварами, водителями, портными, жонглерами… Свободными в этом мире.

Мое же будущее уже было начертано, и было оно простым: я останусь в Крепости навечно. Так решил мой отец, и по-своему это даже успокаивало: мне не нужно было рисковать и терпеть неудачи, испытывать одиночество и быть раздавленной обстоятельствами. Как сейчас.

Меня подготовили к чрезвычайным ситуациям и глобальным катастрофам, но не к поражениям такого рода: личные проблемы не входили в планы.

Я совершенно не знаю, как реагировать. Не знаю, что делать. Авантюре с магазином пришел конец. Мы могли чего-то добиться, но вернулись к разбитому корыту. Все эти волшебные вещи выбросят или в лучшем случае распродадут, магазин превратится в игорное заведение или в забегаловку с дешевыми гамбургерами. В место, которое будет вытягивать из людей деньги и душу, не предлагая ничего взамен.

Я надеваю самую мягкую свою пижаму, набираю в бутылку воды из-под крана, закрываю входную дверь на несколько оборотов. Отправляю Анджелине сообщение, что не смогу сегодня посидеть с Эудженио, потому что плохо себя чувствую, и выключаю телефон. Я уже больше года этого не делала, но кому будет приятно общаться со мной в таком состоянии?

Я плетусь к кровати с коробкой печенья «Роял Данск», которую мне подарила на Рождество жена Я-На-Вас-В-Суд-Подам. Согревающий запах кокоса и масла переносит меня в детство, когда мама покупала их себе на день рождения. Папа ей разрешал, потому что это был ее праздник. Наверное, в глубине души я знала: стоит только приоткрыть крышку, и я снова стану маленькой. Именно поэтому я несколько месяцев прятала коробку за диваном. Я вижу, как мы снова сидим все вместе, собравшись у камина в момент общей радости, пока на улице идет дождь. В такие минуты я по-настоящему верила, что у нас есть все, чтобы жить вдали от всего мира, и что будущее мое только здесь, с ними.

Укрывшись одеялом, с коробкой «Роял Данск» в руках, я испытываю похожее чувство. Если меня никто не видит, значит, я не существую. Запасов еды мне хватит на несколько недель, проведу это время, стараясь забыть о случившемся, а те немногие, кто меня знает, как раз успеют забыть меня.

– Привет, – шепчу я печеньям, снимая крышку. Из всех «Роял Данск» мне больше всех нравятся те, что с дырочкой. – Начну-ка я с вас, – говорю я им, прежде чем пуститься перебирать в голове всю вереницу разочарований последних дней.

Не успеваю я опомниться, как семь штук уже съедено. На тумбочке возвышается стопка сложенных одна в другую бумажных формочек. В кукольном домике Арьи из них можно будет сделать подносы, люльки и столики. Кукольный домик! Как раз будет время его закончить. Оставлю его у них рядом с дверью как-нибудь ночью, а внутрь посажу двух кукол, которых нашла на улице. Отмою их и причешу. Будет приятный сюрприз. Хоть кого-нибудь на этом свете заставлю улыбнуться.

Настенные часы показывают девять, но зачем, если подумать, я вообще на них смотрю? Время мое обернулось спиралью, ждать мне больше нечего. Только я успеваю поднести к зубам печенье-кренделек, как раздается стук в дверь. Два удара, пауза. Три удара.

– Гея?

Голос Аделаиды.

– Ты тут?

Мне, конечно, приятно, что меня кто-то ищет, но нужно гнать от себя это чувство: если я ему поддамся, значит, я слаба. Я решила бежать от этого мира, порвать со всем и со всеми… Я заставляю себя продолжать жевать и подавляю желание побежать и открыть дверь. «Это печенье хрустит сильнее, чем остальные», – говорю я себе, пытаясь сосредоточиться на нежном маслянистом вкусе.

– Гея! – Голос Аделаиды звучит почти встревоженно. – Гея, ты дома?

Я замечаю, что у меня в комнате горит свет. Интересно, заметила ли она его со двора? В любом случае я могла убежать на срочный вызов или заснуть и забыть его выключить. Снова тишина. Жду.

Чего я жду? Похоже, Аделаида ушла. Чувствую, как внутри у меня все сжимается. А что ей оставалось делать? Это я ей не открыла. Пути наши разошлись, нет у нас больше совместного проекта. И не осталось ничего, что бы нас с ней, таких разных, могло связать.

Я тихонько спрыгиваю с кровати, стараясь не шуметь, как во время ночных учений с отцом. Он был уверен: как только случится катастрофа, люди сразу разведают, что у нас есть еда, обогрев, средства связи, надежное убежище, необходимые для выживания инструменты, и нападут на нас. Так что в последние годы моей жизни там он по крайней мере раз в месяц проводил учения, на которых мы тренировались передвигаться по дому в абсолютной ночной темноте, не издавая ни звука.

Я открываю на кухне самый высокий шкафчик, достаю оттуда бутылку «Сан-Коломбано», открываю ее и беру с собой в комнату. Прикладываюсь губами к горлу и, отрываясь, только чтобы сделать вдох, не останавливаюсь, пока не выпиваю половину. Затем выключаю свет, подхожу к кровати, ложусь на спину и смотрю в потолок, изрезанный полосками света, сочащегося из окна.

Я закрываю и открываю глаза. Свет рисует на потолке узоры, они сливаются друг с другом и снова расходятся, ни на секунду не удерживая форму. Я бы осталась лежать так навечно, элементарной частицей, оторванной от материи и блуждающей в бесконечном пространстве. Я представляю, как поднимаюсь в воздух, улетаю все выше и выше, за нашу голубую атмосферу, ставшую таковой трудами бактерий из Куатро-Сьенегас, пока Земля не становится для меня просто размытой маленькой точкой. Улетаю еще дальше, наблюдая, как она исчезает. Парю в первозданной тьме.

Возвращаюсь к печенью. Я доела кругленькие и те, что в форме кренделя, и собираюсь приступить к прямоугольным, как слышу звонок в дверь.

Смотрю на часы – время десять сорок пять. Я почти два часа уплетала печенье и, поглощенная темными мыслями, бесцельно пялилась в пустоту. Звонок – и тишина. В этот раз за дверью никакого голоса. Значит, это не Аделаида. Трофео, конечно, не разговаривает, но он еще ни разу ко мне не приходил, и с чего бы ему делать это сегодня?

Я прислушиваюсь. Звонок раздается еще раз. У меня нет абсолютно никаких сил встать. Даже если что-то случилось, я слишком измождена, чтобы идти разбираться и помогать. Почему никто не понимает, что мне тоже бывает нужна помощь?

Снова тишина. Кажется, слышу, как кто-то спускается или поднимается по лестнице – не разобрать. «Мой сосед», – вдруг приходит мне в голову. Он что, меня ищет?

Я снова беру бутылку. Нечего тут фантазировать. Как будто ему нечего делать в воскресенье вечером, кроме как искать меня и думать о дюбелях для витрины. Честно говоря, я уже не хочу ничего ему вешать. Найдет кого-нибудь другого, ничего страшного. Найти замену можно кому угодно, а уж мне-то тем более. Тот еще уникум – жду конца света в заваленной хламом квартире.

Вино на вкус кислее, чем обычно, – в желудке что-то сжимается. Тени на потолке говорят друг с другом на языке танца, которого я не знаю. У меня кружится голова, я теряю опору, мне кажется, будто я куда-то проваливаюсь. Я делаю глубокий вдох и вытаскиваю себя.

Двор залит светом полной луны. Похоже на декорацию. Прямо напротив меня, высунувшись в окно, курит парнишка, рядом пара молодых врачей в очередной раз драит квартиру, а на балконе женщины с шестого этажа подъезда B восседает огромных размеров кот со светящимися глазами. А есть и те, кто никогда не открывает ставен.

В Крепости, когда я открывала окно, комната неизменно наполнялась запахом травы и листвы, или цветов, или влажной земли, или снега. Что я здесь делаю?

Мне кажется, будто кто-то снова стучит в мою дверь, легонько, почти неслышно. Я делаю пару шагов в сторону коридора, чтобы понять. На часах половина двенадцатого. Да, кто-то и правда стучит. Очень тихо, будто шурша. Абсолютная тишина, только вот этот звук. Тук-тук. Вот опять.

Никто никогда меня так не искал, как сегодня! Внезапно я стала для всех существовать: моя входная дверь ведет не в пустоту, а ко мне в квартиру, люди интересуются, дома ли я. Это была бы прекрасная новость, будь я в состоянии ей радоваться. Я делаю глоток вина. Продолжаю слушать. Тук-тук. Слышу шаги соседа у себя над головой.

Я плетусь в кабинет-мастерскую, беру перьевую ручку. Карточка с жирафами расплывается у меня перед глазами. Закрываю глаза, открываю. Опираюсь ладонями на верстак. Пытаюсь сосредоточиться. Может, рано или поздно я все-таки заявлюсь к нему с подходящими дюбелями. А может, и нет. Вот что мне нужно ему сказать:

«Время – лучший писатель. Всегда находит правильную концовку».

Чарли Чаплин

Прежде чем открыть дверь, проверяю в глазок, не стоит ли кто-нибудь снаружи.

– Ну наконец-то!

Я прекрасно знаю это созданьице, но я никак не ожидала увидеть его у себя перед дверью: Арья слишком маленькая, чтобы ее можно было увидеть в глазок.

– Мама тебя уже обыскалась! Пойдем! – Девочка протягивает мне руку, ожидая, что я ее возьму.

– Арья… – выдавливаю я из себя, но на этом мои слова заканчиваются. Я чувствую на ресницах что-то мокрое.

Мне не свойственно отказывать людям, но я все для себя решила. Я не хочу больше вводить в заблуждение ни себя, ни других.

– Я сейчас не могу с тобой пойти, – отвечаю я упавшим голосом. – Зайду как-нибудь в другой раз.

– У мамы появилась идея, как можно спасти магазин! Ты должна прийти!

Я уныло качаю головой.

– Я всегда буду вашей подругой, но магазин обречен. Город выбрал свое направление, – говорю я ей, будто она может меня понять. – И его не остановить.

Она опускает руку и окидывает меня расстроенным взглядом. Я ее подвела.

– Ну ладно, значит, пока, – говорит она, прежде чем развернуться и поплестись к лестнице.

Я стою как вкопанная и провожаю ее взглядом. В руке у меня записка для соседа. Я хотела подняться и просунуть ее ему под дверь. Что за дурацкая идея. Это работа. Я пообещала прийти сегодня и не явилась. Не знаю, звонил ли он мне в дверь, чтобы меня поторопить, но завтра я в любом случае вернусь к нему с дюбелями – и покончим с этим.

Заходя обратно, я, однако, натыкаюсь на записку. Записку, лежащую на моем пороге, которую я не заметила, открывая дверь.

«Ты можешь опоздать, но время – нет».

Бенджамин Франклин

32

С тех пор как мне исполнилось семь лет, отец раз в месяц, независимо от времени года, завязывал нам с братом глаза, отводил нас в далекое, незнакомое нам место в лесу, который окружал Крепость, и оставлял нас там. Каждый раз место было разным. С собой у нас было по литру питьевой воды на человека, фонарик, изотермическое покрывало, четыре энергетических батончика и швейцарский нож. Мы должны были отыскать дорогу домой, ориентируясь по местности.

– Компас может сломаться или его могут украсть, а если вы научитесь слышать то, что вам говорит природа, вы сможете найти дорогу откуда угодно, – объяснял он нам. Говорил, что подстрахует нас, будет следить за нами так, чтобы мы не видели. Но если нам будет по-настоящему грозить опасность, он вмешается.

И вот однажды январским утром, через несколько месяцев после нашей поездки в Милан, Андреа как-то неосторожно поставил стопу и поскользнулся на покрытом мхом камне. Падая, он сломал лодыжку. Он кричал от боли, пытаясь встать, но у него не получалось. Сев на ковер из сухих листьев, устилавших склон холма, он схватился руками за ногу.

Я сразу же подбежала к нему и села рядом.

– Сильно болит?

Хоть мне и было всего двенадцать, я умела оказывать первую помощь практически при любых травмах и несчастных случаях: при отравлении газом, кровотечении, поверхностных и глубоких ранах, обморожении, обмороке, ударе током, укусах змей и насекомых. И разумеется, при переломе.

– Можешь пошевелить ногой?

– Да, – ответил брат, даже не пытаясь. На лице его читалась неописуемая боль.

– Попытайся, – настаивала я, подыскивая подходящую палку.

В лесу было темно, над нашими головами висела огромная дождевая туча. Предыдущей ночью была гроза.

Андреа вытянул ногу и попытался подвигать из стороны в сторону стопой в походном ботинке.

– Я тебя ненавижу! – прокричал он что есть силы, сжав кулаки и глядя на небо, будто говорил с Богом, но Бог у нас с ним был один – наш отец.

– Нам нужно убираться отсюда, – сказал он мне, задыхаясь.

– Да, – ответила я. – Пойдем… домой.

Я почувствовала, что он имеет в виду что-то совсем другое, но понадеялась, что ошибаюсь: это было бы богохульством.

– Не домой, – прошептал он. – Мы должны сбежать, Гея.

– Что ты такое говоришь?.. – Я хотела зафиксировать ему лодыжку, но у меня тряслись руки.

– Вернемся в город, к бабушке.

– Не волнуйся, Андреа, я рядом, – ответила я, чувствуя, как по спине пробежала дрожь. Только в этот момент я начала осознавать, насколько мне страшно действительно быть рядом. Я даже не могла представить себе, как это – не вернуться домой. Я любила своего брата, но он не имел права ставить меня перед выбором.

Я продолжила искать палку, осматриваясь вокруг в надежде заметить отца. Я представила, как он выйдет из-за дерева, подбежит к нам, поможет Андреа, прижмет меня к себе и скажет, что он здесь, что мне не о чем беспокоиться, что все хорошо. Это было бы все равно что очнуться от кошмара и обнаружить, что на самом деле мы лежим дома под теплыми одеялами и нам ничего не угрожает. И в этот момент у нас больше не будет причин сбегать, мы получим доказательство, что мы так же счастливы, как другие семьи, что мой брат просто запаниковал и все себе навыдумывал. Мы можем остаться. Нам не нужно выбирать.

– Папа? – звала я его, но раз за разом в ответ до меня долетал только шум начавшегося дождя и стоны Андреа. – Папа! – прокричала я еще раз, но слышали меня только небо и лес.

– Да хватит уже его звать! – вспылил мой брат. – Ты ведь знаешь, что он не придет! Нет его здесь!

Знала ли я? Наверное, тогда я еще не знала, наверное, я осознала это только в тот момент, мне пришлось это осознать. Наш отец не шел за нами по лесу, не оберегал нас тайком. Вернемся мы домой или нет, зависело только от нас. Он поступал так, чтобы не было соблазна помочь нам? Вероятно. Чтобы сделать нас сильнее, убедиться, что мы выживем, если произойдет катастрофа? Возможно. Это была такая любовь?

«Довольно», – сказала я себе, стараясь не обращать внимания на роящиеся у меня в голове вопросы и на увещевания Андреа, который все повторял, что нам нужно найти шоссе, где бы оно ни было, пойти по нему и больше не возвращаться.

Я сняла с себя шарф и примотала им палку к голени брата. Он закричал от боли, но позволил мне завершить начатое. Путь до нашего дома был не близок, и я даже не знала, в каком направлении нам идти. Я подняла с земли еще одну палку и дала ее Андреа, чтобы он опирался на нее, как на трость. Мы оказались неизвестно где посреди леса, но мы обязательно выберемся.

– Пошли, – сказала я, кладя себе на плечо его руку. – Держись за меня.

Мне всего только и нужно было, что определить направление. Дождь уже лил как из ведра. Если лес простирался в основном к северу от Крепости, значит, наш дом должен был находиться на юге. Чтобы найти юг, достаточно было бы просто посмотреть, в какую сторону предметы отбрасывают тень, жаль только, что солнца не было, небо черное. Тогда нужно взглянуть на кроны деревьев – с южной стороны листва гуще – и обратить внимание на камни: нам туда, где нет мха.

Андреа продолжал подталкивать меня к поискам шоссе, постоянно указывая мне на далекие ориентиры. Я же старалась не дать ему сбить себя с толку. Перед глазами у меня была одна сплошная вода и коричневые пятна, как будто меня засосало в этот цвет. Время от времени я узнавала места, которые мы уже проходили, но не могла соединить их в голове в единую карту, определить траекторию.

Крепко держа своего брата, я думала: «Если мы умрем, то умрем вместе, я буду не одна», и мне было стыдно. Мне пришло в голову, что если мы сбежим из дома, то не выживем. Мы не сможем без указаний отца, не сможем без человека, который верит, что с каждым днем делает нас сильнее, не сможем без той безопасности, которую он нам дает. При первой же катастрофе мы погибнем.

Потом мне представилась мама – как она рассматривает в полумраке свои колечки, – и тот магазин со старинными вещами, и шоссе. Если долго идти, то каким-то образом все-таки можно на него выйти. Мы бы, конечно, сразу бросились всем в глаза – двое детей без взрослых, промокшие насквозь, с рюкзаком, снаряженным для выживания в лесу, и с палкой, привязанной шарфом к сломанной лодыжке Андреа. Нас бы остановила полиция, и пришлось бы все им объяснить. А как можно было объяснить нашего отца? Как он сидит в своей клетчатой рубашке и составляет во имя нашего спасения всякие заумные графики и таблички. Он желал нам добра, но только мы были способны это понять.

Вдруг я увидела вдалеке свет окон Крепости. Метаться больше не нужно, мы спасены.

– Мы дома, – прошептала я брату, продолжая подпирать его плечом. – Так решила судьба, – попыталась оправдаться я.

– Да уж, судьба, – повторил он, трясясь от негодования и обиды. – Судьба, которую ты за нас выбрала.

Мама выбежала нам навстречу.

– Вы в порядке? – спросила она, взволнованно прижимая нас к себе. – Что у тебя с ногой? – обратилась она к брату.

Он пожал плечами и повернулся ко мне, пронзив меня ледяным взглядом. Этот взгляд я никогда не забуду.

Отец встретил нас, сидя за обеденным столом.

– Замечательно, вы вернулись, – отметил он.

– Вернулись! – выкрикнул Андреа. – Мы там чуть не умерли!

– Займемся твоей лодыжкой, – спокойно ответил отец. А потом добавил вполголоса: – Жить – значит отодвигать от себя смерть.

Казалось, он говорит скорее не с нами, а сам с собой.

33

Уже утро, пять минут шестого, а я еще не сомкнула глаз. Доев все печенье, я села мастерить кукольный домик. Помимо гостиной, кухни, ванной и спальни, я обустроила в нем мастерскую. Всю мебель я сделала из крышек от бутылок, кусков пенопласта и других подручных материалов, осталось только доработать некоторые детали.

Я уже два часа украдкой поглядываю на выключенный телефон на столе напротив меня. Предмет, к которому раньше я всегда была равнодушна и который был нужен мне только для работы, теперь заставляет меня среди ночи мучиться вопросом, кто же меня сегодня искал.

Я больше не могу сопротивляться соблазну и хватаю его. Включаю – на экране одно за другим всплывают уведомления. Семь пропущенных вызовов. Два с незнакомого номера, пять от Анджелины. Похоже, что-то случилось. Я пишу ей в надежде, что я ошибаюсь. Может, она случайно положила разблокированный телефон в сумку и мой номер набрался сам?

И минуты не проходит, как она мне перезванивает.

– Гея, когда я сказала Эудженио, что в этот раз ты не сможешь с ним посидеть и что я буду ждать его в «Ничто», он не пришел. Он оставил мне дома записку, что лучше пойдет в какое-то свое место, а не в наш бар, и больше ничего не объяснил. Гея, я не знаю, где он! Я не знаю, что делать!

Ее голос еще никогда не звучал так тревожно. Он дрожит, скачет, не слушается ее.

– Не переживай так, – отвечаю я как можно более спокойным и уверенным тоном. – Вот увидишь, он вернется.

Но ведь я прекрасно осознаю, что Эудженио пропал по моей вине. Я проклинаю себя. Как я могла отменить нашу встречу, так их подвести? Мы не острова, мы живем не только ради самих себя, не только чтобы зализывать собственные раны, черт меня подери!

Анджелина тихонько всхлипывает.

– Я еще не нашла в себе сил позвонить в полицию, не хочу думать о худшем. Ты случайно не знаешь, куда бы он мог пойти?

Да, я случайно знаю. Я могу почти с точностью указать ей куда.

– Думаю, догадываюсь, – признаюсь я. Я очень хочу выдать ей эту тайну, чтобы она сама пошла его искать, но я пообещала Эудженио сохранить его секрет любой ценой. И в этот раз я его не подведу.

– Анджелина, я…

Она как будто перестала дышать.

– Только не говори мне, что он ввязался в неприятности, – шепчет она.

– Нет, – спешу ответить я. – Я совсем так не думаю. Просто он… – Я чуть было не пробалтываюсь, но успеваю вовремя остановиться. – Разреши мне его поискать, я буду держать тебя в курсе, – выпаливаю я, не задумываясь о последствиях. Потому что где может быть Эудженио? Правильно, все очень просто: за пределами района.

Прежде чем я успею пожалеть о том, что только что сказала, я прощаюсь с Анджелиной и кладу трубку.

«А вдруг что-то действительно случилось?» – спрашиваю я себя, стараясь не поддаваться панике. Нужно найти его как можно скорее. Я надеваю на себя первое, что попадается под руку, и выхожу на улицу. Сейчас рассвет, воздух бодрящий, но не холодный. Не такой, как обычно бывает майским утром. Я снова в ужасе вспоминаю о бактериях из Куатро-Сьенегас. Взмах крыльев бабочки может привести к урагану. Дыхание планеты – это наше дыхание…

Я знала, что рано или поздно мне придется пересечь невидимую черту, которая отделяет нас от остального города. Когда-нибудь в далеком неопределенном будущем, думала я. Я не была готова сделать это сейчас.

Дорогу я знаю: нужно перейти через мост до церкви и двинуться вдоль канала по направлению к центру; оказавшись на окружной, отыскать автобусную остановку. Звучит несложно, и на самом деле так оно и есть, но только не для меня. С каждым шагом мне приходится прилагать все больше усилий, чтобы не повернуть назад. Я оборачиваюсь. То, от чего я сейчас ухожу, – это все, что у меня есть. Но я тут же говорю себе, что это неправда: еще у меня есть Эудженио. У меня есть друг. И я должна его отыскать.

Пять лет назад я приехала на центральный вокзал с одним только рюкзаком и спальным мешком. Я шла пешком до бабушкиного дома, не отрывая глаз от асфальта, разве что время от времени читала названия улиц. Я надеялась, что никто не будет обращать на меня внимания, и так оно и было, пока один мальчик на светофоре не показал пальцем на мой рюкзак и не спросил, не возвращаюсь ли я из похода бойскаутов.

– Что-то вроде того.

Мне было страшновато, даже перед ребенком.

– Было весело?

– Что-то вроде того.

Я не смогла придумать ответ получше.

Было ли мне весело? До того дня вся моя жизнь была похожа на нескончаемый поход. Ничего другого я и представить себе не могла. У меня прямо камень с души упал, когда я увидела, что ребенок уходит в другую сторону.

Направляясь к дому бабушки, я совершенно неожиданно для себя оказалась перед театром «Ла Скала»[42]. Мама так часто мне рассказывала, как она ходила туда в детстве! Честно говоря, до этого я всегда воображала себе театр куда более внушительным и помпезным. На самом же деле я увидела перед собой простой и строгий фасад, а само здание, по крайней мере снаружи, выглядело куда меньше, чем я себе представляла. И все же я продолжала верить, что внутри оно просто великолепно. Как мне тогда хотелось туда зайти! Красный бархат и позолота, огромная люстра, свисающая с потолка, аншлаг в партере и ложах, пышные и яркие – или, наоборот, мрачные – наряды и музыканты, движущиеся в едином ритме.

Мы с мамой слушали в Крепости Марию Каллас: «Армиду», «Турка в Италии», «Анну Болейн», «Макбета», «Медею». Из всех оперных певцов и певиц Марию Каллас мы слушали чаще всего. Маме она казалась сошедшей с небес – ей, как никому, удавалось затронуть самые сокровенные струны ее души и заставить на время забыть свою боль.

– Мама, – прошептала я в тот день, стоя перед «Ла Скала» и вспоминая ее бесчисленные обещания когда-нибудь прийти сюда вместе. – Я пришла, где же ты?

Когда я наконец добралась до Навильо, мне стало спокойнее. Бабушкин дом был уже совсем рядом.

Я стою сейчас примерно на том же месте, а еще даже нет семи утра. Окружная просыпается. Машины проносятся мимо. Владельцы баров лениво открывают двери.

Вижу остановку, вот и автобус. Вдруг я осознаю, насколько нелепая это была идея. Номер маршрута я знаю, но как понять, на какой автобус сел Эудженио?

– Мы заходим или нет?

Замешкавшись на первой ступеньке, я заставляю водителя нервничать. Наверное, он хочет доехать до конечной и завершить поскорее ночную смену.

Автобусы этого маршрута ходят круглосуточно, как рассказывал мне Эудженио в один из наших вечеров.

Извиняясь, я все-таки решаюсь пройти в салон. Автобус резко трогается, и я, чтобы не упасть, хватаюсь за поручень. Автобус состоит из двух секций, соединенных резиновой гармошкой. Когда он разгоняется, его длинный хвост начинает подпрыгивать. Увы, поденщик Эудженио на работе отсутствует.

Город в окне распадается на картинки, то четкие, то размытые. Я знаю, что маршрут проходит через всю окружную, сжимая центр города в огромное кольцо. На конечной, чтобы поменять направление и вернуться обратно, достаточно просто перейти дорогу. Мне в голову вдруг приходит идея: я выйду на следующей остановке и останусь там, буду проверять каждый останавливающийся автобус, чтобы точно не упустить Эудженио.

Чтобы попросить об остановке, нужно нажать на кнопку, только вот я об этом не знала, и водитель, который, похоже, действительно очень торопится, несколько раз проезжает мимо, видя, что на остановках нет людей. Когда я наконец догадываюсь нажать на кнопку и выхожу, то оказываюсь уже довольно далеко от того места, где я села. Уже восьмой час. На дорогах скапливаются пробки. Передо мной какой-то двухзвездочный отель и «Бургер Кинг». За спиной – китайская забегаловка и магазинчик электроники. Я в любом лесу найду дорогу, но город – совсем другое дело. У него нет первобытного интеллекта. Я чувствую, что теряюсь, не вижу для себя ориентиров.

А если я не найду Эудженио? Вдруг с ним что-то случилось? Вдруг, когда я вернусь, Анджелина что-нибудь с собой сделает? Вдруг по моей вине… Щелк! Растет тревога, ускоряется сердце. Я пытаюсь сосредоточиться на останавливающихся передо мной автобусах. Пытаюсь занять свой разум, читая рекламу, которой они обклеены, считая, сколько секунд они простоят на остановке, прежде чем уехать, и придумывая имена водителям: Карлетто, Дмитрий, Сухой Кашель, Сандро, Гульельмо, Мистер Пропер…

Мне стало легче, но прошло уже больше часа, мимо меня проехало штук двадцать автобусов, а Эудженио ни следа. Из одного из автобусов вышла огромная женщина с кучей мешков со своими пожитками и села на металлическую скамейку рядом со мной. Она вытянула опухшие ноги, чтобы дать им отдохнуть, и заговорила сама с собой.

И тут вдруг в остановившемся перед нами автобусе я замечаю объектив фотоаппарата. Он выделяется в толпе людей, спешащих в офисы. Эудженио ошарашенно на меня смотрит. Мы друг для друга все равно что видение. Только-только я собралась вернуться и вызвать полицию, как вот он, стоит себе у окошка с камерой, которую я ему подарила.

Я вскакиваю и устремляюсь к автобусу, чтобы успеть зайти, прежде чем закроются двери. Мы с Эудженио на разных концах, я пытаюсь к нему протиснуться. Не успеваю я к нему подойти, как он оживляется, радуясь, что это был не мираж, а действительно я, собственной персоной.

– Гея! Ты тоже в маршрутке! – весело и непринужденно восклицает он. И фотографирует меня.

«Мы за тебя ужасно переживали!» – хочу я сказать ему, но не получается.

Не будем забывать: мы оказались в этой ситуации исключительно по моей вине. Очень повезло, что с ним все в порядке, – по всей видимости, ничего не случилось. Более того, вид у него как у студента на экскурсии.

– Эудженио, – говорю я, беря его под руку, – поехали домой.

– Гея, посмотри в окошко, – отвечает он, показывая пальцем на улицу. Глаза у него сияют.

Я вижу скверик, большую распродажу, заправку и вереницу зданий. Вижу людей, бесконечную толпу безымянных людей. Если бы время остановилось и выдало мне фотографию этого мгновения, я бы хоть смогла дать всем этим людям имена, придумать им истории, чтобы как-то их к себе приблизить, сделать более настоящими.

Женщину, сидящую напротив нас, с крабиком на затылке, пакетами из магазина и ребенком, который повис у нее на ногах и играет в телефон, я бы окрестила Италией; круглого паренька, стиснутого рубашкой не по размеру и изо всех сил пытающегося сжаться еще сильнее, чтобы всех пропустить, – Белым Хлебом; девушку с рюкзаком для ноутбука и на высоких каблуках – Цаплей… Но время бежит, они сменяют друг друга без остановки, затянутые водоворотами собственных жизней.

– Ну что, как прошло с Маргарет? – спрашивает Эудженио, сжимая мне запястье. – Откроется твой магазин?

Мой магазин.

– Эудженио, давай выйдем и вернемся домой.

– Когда он открывается? – продолжает он, все еще надеясь, хотя наверняка уже понял. – Она не пришла?

– Пришла. Но она не дочь Дороти. У Дороти не было детей. Маргарет не будет нам помогать.

Я рассказала ему эти новости так, словно они меня не касаются, но Эудженио не обманешь.

– Он делал тебя счастливой, – вздыхает он, бросая взгляд на водителя.

Я тоже смотрю на водителя, хочу попросить его свернуть на шоссе и увезти меня отсюда, хочу почувствовать скорость, умчаться куда-нибудь подальше и послать к черту всю свою жизнь.

– Эудженио, поехали назад.

– Я не хочу возвращаться в «Ничто», на дух его не переношу. Ненавижу тамошний запах, ненавижу сидеть там за барной стойкой и смотреть на посетителей. Ненавижу липкие столы, крошки под ногами, кассу, объедки в мусорке, стаканы со следами губ, почерневшее ведро со шваброй… И еще смотреть, как мой отец заходит за стойку налить себе чего-нибудь. Но больше всего я ненавижу уставший взгляд мамы, которой приходится его терпеть. Этот бар для меня хуже ада!

Некоторые пассажиры на нас оборачиваются, но мы не обращаем внимания. Мы должны поговорить с ним сейчас или никогда, должны обсудить все в городской суматохе – в тишине моей квартиры мы никогда этого не сделаем.

– Я тоже в какой-то момент подумала… – начинаю я, но осекаюсь. Не могу. – Попробуй открыться своим родителям. Поведать им свою мечту. Рано или поздно они поймут…

– Легко тебе говорить! Тебе не перед кем отчитываться. У тебя больше нет семьи.

У меня больше нет семьи. Он сказал это с такой легкостью, на которую способен только четырнадцатилетний подросток, сбежавший из дома. Он не хотел меня ранить, но ранил. «На самом деле это у моей семьи больше нет меня», – хочу я ответить, но вместо этого перевожу взгляд на запотевающее окно. Пытаюсь отыскать в своих мыслях место, в котором можно спрятаться от всего. Возможно, единственное такое место.

34

Мамина болезнь подкралась неслышно.

Поскольку она и так из-за головной боли проводила много времени в постели, с закрытыми ставнями и мокрой тряпкой на глазах, ей удавалось скрывать от нас свою новую боль несколько месяцев. Началось все, как мы узнали впоследствии, с обычной рези в животе. Не сильной, но и не слабой, особенно по ночам. Со временем резь возникала все чаще и становилась все острее, заставляя маму даже задерживать на какое-то время дыхание. Но каждый раз, когда боль проходила, мама пыталась убедить нас, что больше она не вернется.

Мне казалось, она стала печальнее обычного, не находила больше причин вставать с кровати, есть, проводить время с нами, рисовать или слушать музыку. Иногда, наблюдая за ней вечерами, я даже подозревала, что она больше всего на свете желает, чтобы пришел уже этот проклятый Конец, раз и навсегда. Чтобы можно было сбросить с себя непомерный вес ожидания. Получить доказательство, что жизнь ее не была прожита зря.

Это я нашла ее в тот день – отец с братом ушли в лес рубить дрова. Она лежала съежившись на кровати и держалась руками за живот. Она кричала и плакала, и каждая мышца ее тела была напряжена до предела.

В один миг все, что происходило последние месяцы и что я не могла себе объяснить, встало на свои места, сложилось в пазл, который, как оказалось, собирался очень легко. Ее скорченное тело, терзаемое судорогами, пугало меня до ужаса. Я стала гладить ее по спине, волосам, плечам, ногам, пока она хоть немного не успокоилась.

– Помоги мне, – прошептала она.

Первые двадцать два года своей жизни я только и делала, что готовилась к катастрофам. Но такое несчастье я не могла предвидеть никак. Я выросла с мыслью, что мы бессмертны, поскольку мы подготовлены.

На ее тумбочке, рядом с будильником, я заметила ступку с каким-то темным травяным месивом внутри. И сразу же поняла: отец все знал, он пытался этим ее вылечить. Меня начало трясти.

Я тогда уже умела немного водить, но весь мой опыт сводился к паре километров по грунтовым дорогам через поля на папиной голубой «Панде». Я даже не знала, где находится ближайшая больница, но выбора у меня особо не было.

«Вылечить больное тело – это тебе не ножку к столу привинтить», – повторяла я себе все те бесконечные часы, что маму держали в операционной. Это тебе не поделка «сделай сам», такому нас не учили. Нам, хочешь не хочешь, приходится полагаться на других – и слава богу, эти другие существуют. Персонал больницы действовал очень слаженно и отнесся к нам с заботой и вниманием. Никто нас не выгнал.

Я не находила себе места, не переставая ходила туда-сюда в неоновом свете зала ожидания. Из больницы позвонили отцу, он начал кричать и ругаться, потом попросил позвать к телефону меня, закричал снова и бросил трубку. Время от времени я поглядывала в окно – посмотреть, не приехал ли он. Но его не было.

Когда маму привезли в палату, я села рядом с ней. По потолку шла тоненькая трещина, и мне тут же захотелось принести стремянку и заштукатурить ее. От трещин – теперь я это уяснила – нужно избавляться немедленно.

– Вам с Андреа надо уйти, – прошептала вдруг мама, не открывая глаз. Ее голос исходил будто не изо рта, а из какого-то тайника в ее теле, из потайного места, о наличии которого даже она сама не подозревала. – Мы с папой умеем о себе позаботиться. Мы справимся.

– Что ты такое говоришь, мама! Мы скоро вернемся домой и будем все вместе.

– Мы уже достаточно были вместе. Более чем достаточно. И чего мы добились? Чтобы уйти из нашего дома, вам придется сбежать. Так бегите же. Сделайте это для меня, я оказалась слишком слаба для этого. Наша мечта превратилась в кошмар, стремление к свободе – в клетку… Только отец твой этого не осознает. Он уже слишком далеко. В тысяче световых лет от нас. Мы его потеряли. И ничего нельзя сделать, чтобы его спасти. Я клянусь тебе, поверь мне. Ничего. Но вы всё еще можете спастись сами. Ты сильная, Гея. Ты сможешь. В тебе столько удивительных качеств. Ты готова встретиться с миром, даже если пока не осознаешь этого.

Она замолчала, и я не знала, заговорит ли она снова. С комом в горле я сидела рядом и ждала, не в состоянии избавиться от впечатления, что она говорит со мной с того света.

– Уход из дома будет для тебя сродни смерти, но без смерти не бывает и жизни, – продолжила она. – Мир здесь, снаружи, он ждет тебя. Нельзя жить, наблюдая за ним из окошка. Каждая прожитая в нем минута будет ценна и насыщенна. Да, будут и боль, и несчастья, и опасности, но все они послужат лишь доказательством того, что ты жива. Смысл жизни в том, чтобы жить, а не в том, чтобы бояться.

Я сжала ей руку в надежде, что она откроет глаза. И она открыла. Приподняла веки и посмотрела на меня, возможно, в последний раз. Увидела меня такой, какая я есть, как и я в те минуты видела ее: впервые за всю свою жизнь – настоящей.

А если. А вдруг. А вдруг можно было ее спасти. А если бы мы заметили вовремя. А если бы отец не лечил ее альтернативными средствами. А если бы мы привезли ее в больницу раньше… Но в Крепости эти «а если» были другими.

– Если бы она осталась дома, она бы выжила, – негодовал мой брат, остервенело копая землю лопатой.

На нем были сапоги и старая выцветшая папина рубашка. Он даже начал отпускать бороду, как отец. Со дня наших злоключений в лесу он стал все больше закрываться в себе. Перестал критиковать наш образ жизни и будто смирился, приняв его как единственно возможный. И смерть нашей матери, очевидно, окончательно уверила его в этом.

– Мама сама попросила меня отвезти ее в больницу.

Я попыталась взять его за руку, но он вырвался.

– Она не понимала, чего хочет.

– Конечно, она ведь ужасно страдала. Долгие месяцы страдала. Мы приняли правильное решение.

– Ты приняла решение, худшее из всех. Мамы больше нет. И виновата в этом только ты.

Я изо всех сил старалась не слушать его, не дать ему заманить меня в эту ловушку. Если бы я убедила себя, что он прав, то свалилась бы в такую пропасть, что выбраться из нее не смогла бы уже никогда. Камень вины раздавил бы меня навеки. Я сделала глубокий вдох и сдержала подступающие к глазам слезы. В случившемся нет моей вины. Я попыталась спасти маму так, как она сама меня попросила, – цивилизованно. Мы с ней доверились медицине, объективности. Точек зрения может быть сколько угодно, и моя была ничуть не менее ценной, чем та, которую мне навязывали с рождения: слова моего отца не были законом. Я осознала это еще во время нашей первой и последней поездки в Милан – единственный опыт, который мне довелось испытать вне Крепости, – но тогда я только начинала привыкать к этой мысли.

Если бы только мой брат увиделся с мамой в больнице, если бы только пришел с ней попрощаться, если бы только он, как и я, был с ней рядом и выслушал ее.

– Болезнь приносила страдания, а больница принесла смерть, – отрезал Андреа, повторив слова, произнесенные недавно отцом.

– Был шанс ее спасти! – оправдывалась я.

– Тогда почему не спасли? Открою тебе секрет: больницы строятся на коммерческой выгоде. Живой – это лишнее койко-место, а значит, затраты. Спасать людей не в их интересах.

Я не хотела поддаваться панике, но состояние у меня было шаткое. Аргументы брата приводили меня в ужас.

– Андреа, что ты такое говоришь?

– У мамы был рак в последней стадии, неизлечимый, они признали это. Неужели не лучше было бы, если бы мы сами о ней позаботились? Были бы с ней до самого конца?

– Он был неизлечим, потому что его слишком поздно обнаружили. Мы не врачи. И ей там хотя бы облегчили страдания. Она снова пришла в себя, ей стало лучше… Заметь мы раньше, что с ней что-то не так, может быть, все обернулось бы по-другому. Неужели ты не понимаешь?

Было похоже, что нет. Он совершенно этого не понимал. Обратился в глухую стену.

– Папа специально морочил нам голову, – настаивала я. – Держал нас в неведении и даже уговорил ее врать нам. Он и нас, и ее лишил возможности выбирать.

Андреа несколько секунд стоял, молча уставившись в раскопанную землю.

– Ты так и осталась ребенком, – наконец произнес он. Холодно, будто мстя мне за то, что тогда, в лесу, десять лет назад, я не послушалась его. Будто он с тех пор отрекся от всего, даже от своей любви ко мне.

– Мама многое мне сказала в больнице, – не сдавалась я. – Она заставила меня пообещать, что мы с тобой отсюда уйдем. Завтра мы так и сделаем. Она будет присматривать за нами сверху, таково было ее желание. Она сама мне это сказала.

– Ты с ума сошла. Хочешь сбежать после всего того, что случилось? Бросить папу?

Я не хотела его бросать. Я бы отдала все что угодно, чтобы все исправить, чтобы взять его с собой. Но я знала, что это невозможно. Протянув ему руку, я бы позволила затянуть себя обратно и больше бы не нашла в себе сил выбраться.

Я вспомнила о «Новом мире», о том дне, проведенном с бабушкой, единственном за всю мою жизнь, когда я почувствовала себя легко и когда никакая опасность не висела у меня над головой, будь то катастрофа или страх, что меня разлюбят родители. Может, этот магазин мог бы стать моим будущим, пусть и не таким, каким я до этого дня его себе представляла?

Мне вдруг захотелось рассказать об этом Андреа, но я осеклась. Это было бы все равно что признать свое предательство. Признать, что я присвоила себе удачу, которой лишился он, потому что в тот день бабушка выбрала меня, а ему пришлось идти за отцом, не имея возможности ни на миг сойти с рельсов, по которым двигалась его жизнь. Я десять лет держала в тайне воспоминание об этом магазине – как я могла поделиться им именно в этот момент?

– Жизнь там не будет раем, согласна, – в конце концов сказала я. – Но она будет настоящей. Нравится нам это или нет, только так мы сможем понять, кто мы есть, выбрать собственный путь… Начать жить. Если в лесу упадет дерево, но никто этого не услышит…

– От падения будет шум! – гневно перебил он меня. – Будет шум! Оглушительный шум! Ты не слышишь его по ночам? Не слышишь шума леса? Как ты можешь даже думать о том, чтобы бросить все это? Если ты уйдешь, оно будет тебя преследовать. Ты никогда не обретешь покой, неужели тебе непонятно? Вот наша жизнь, здесь. Теперь у нас нет другого выбора.

Я сделала глубокий вдох.

– Я все больше убеждаюсь, что лучше жить, не зная покоя, чем не жить вовсе.

Брат снова схватил лопату и продолжил отчаянно копать.

– Так хоть спала бы спокойно, – сказал он. – Никого не предав.

Всю ночь я не могла уснуть, ворочалась в постели. Я веду себя эгоистично? Поступаю неправильно, пытаясь добиться того, чего я хочу? Мысль о семье, которая разделяла бы со мной и горе, и радость, меня, конечно, грела, но все затмевала монументальная фигура отца. Думая о нем, я всегда представляла его темной тенью на фоне летнего солнца или камина, прямо как персонажа из фильма ужасов… Только он был настоящий. Мое душевное равновесие зависело от его настроения. Если он был не в духе, я тоже безвозвратно соскальзывала в пропасть.

За пределами Крепости у меня не было ничего. Я была ничем. Что бы я делала, выйдя в мир? Кем бы я вообще могла стать? Как справлялась бы с трудностями? Существовала бы? Уехать значило бы обречь себя на одиночество и провал? Или избавить себя от страданий?

Я потянулась рукой к рюкзаку под кроватью. В нем лежал гусь, которого мне отдала Дороти, и бумага для писем, подаренная мамой. Рядом с рюкзаком стояла наша сумка с инструментами, которую я решила взять с собой, чтобы оставить себе хоть какой-то шанс продержаться снаружи больше одного дня.

– Смысл жизни в том, чтобы жить, а не в том, чтобы бояться, – прошептала я брату, лежавшему на соседней кровати, слова матери. Может быть, чтобы сильнее поверить в них самой.

Он натянул одеяло на голову и ничего не ответил. Он, Андреа, мой брат, с которым я не хотела бы расставаться никогда в жизни, которого я любила больше, чем себя саму, безусловно и безоговорочно, он, который когда-то первым хотел сбежать, собирался остаться. Он решил променять адреналин на спокойствие, городские приключения на протоптанную дорожку, а я сделала все с точностью до наоборот и предала все, что у меня было. Ради чего? Я и сейчас каждый день задаю себе этот вопрос. Чтобы найти себя? Но как я смогу это сделать, если мне сложно даже выглянуть на этот мир из окна?

Успокаивали меня только мысли о маме. Осознание, что я ее не подвела, – по крайней мере, не до конца. Надежда, что я смогу еще сдержать свое слово, если найду в себе силы идти вперед маленькими шажками.

35

– Надежда еще есть, вот что я хотела тебе сказать, – пугает меня Аделаида. Окидывая меня взглядом, добавляет: – Допоздна сегодня работала?

– Да так… случилось кое-что, но уже все нормально, – отвечаю я, пытаясь не выдать волнения.

Проводив Эудженио, я пошла домой, и, пока я открывала дверь, Аделаида подкралась сзади. Она бежала на работу, но хотела заскочить и поговорить хотя бы минутку. У Арьи на спине рюкзак, в руке – Барби Рапунцель.

– Наша надежда умещается в одно-единственное слово, – продолжает Аделаида.

Она делает паузу, чтобы я начала ее расспрашивать, но я слишком устала, расстроена и выбита из колеи, так что жду, когда она сама заговорит.

– Краудфандинг, – торжественно произносит она. – Только не говори мне, что ты не знаешь…

– Я знаю, что это такое, – возражаю я. – По крайней мере, я об этом слышала, только не очень понимаю…

– Слушай, давай я вечером к тебе приду и объясню, какой у меня в голове план. И, – она поднимает указательный палец, – когда я стучу, открывай мне, пожалуйста.

В руке чемоданчик с дрелью, в переднем кармане комбинезона – дюбели, через плечо – сумка с инструментами. Тихонько стучу. От выпитого ночью вина у меня сводит желудок, отсутствие сна тоже сказывается. Кажется, будто я стою на плоту. Свет на лестничной клетке так слепит глаза, что хочется убавить его диммером.

Десять тридцать утра, понедельник. Май. Скорее всего, он сейчас на занятиях. Если у него лекция или экзамен… Но предложение додумать я не успеваю – дверь открывается, и на пороге появляется мой сосед. Сегодня в лиловой футболке. В руке тюбик клея «Винавил».

– Стенные патроны? – шутит он, когда я показываю ему дюбели. Потом поднимает руку с «Винавилом». – Прости, надо еще подклеить, пока не схватился. Заходи! – И он убегает в гостиную.

Я медленно закрываю за собой дверь.

На стене замечаю ключницу. Сразу под ней – длинная и узкая полка, на которой сложены квитанции, рекламные листовки, какие-то документы и… две-три записки, похожие на те, что он оставлял мне!

Он состоит в переписке и с другими жильцами? С Аделаидой? С балериной с третьего этажа подъезда D? Со студенткой-металлисткой со второго этажа подъезда A? С парнем с последнего этажа из квартиры напротив?

– Ну что, ты идешь? – Он заглядывает в коридор с окаменелостью и кисточкой в руках и бросает на меня вопросительный взгляд.

– Да, прости, я просто проверяла… – отвечаю я и, замявшись, спешу за ним.

– Может показаться, что это обычная ракушка, – тем временем объясняет он, показывая мне окаменелость, над которой он работает. – Но на самом деле это обычная ракушка, чей хозяин жил триста миллионов лет назад.

– Не судите окаменелости по обложке!

Осторожно кладя ракушку на подставку из оргстекла в центре стола, он смеется над моей шуткой.

Я тем временем достаю из сумки с инструментами карандаш, уровень и метр – они мои верные друзья еще с тех лет, когда я и представить себе не могла, что когда-нибудь окажусь в такой ситуации, как сейчас.

– У тебя случайно нет стремянки? – спрашиваю я.

Он бежит за ней и, возвращаясь, спотыкается, наступив на свои же штаны.

– Я же говорил, что я в этих делах профан… – говорит он, когда я ловлю его на лету.

Все еще чувствуя кожей отголосок его прикосновения, я с помощью метра и уровня вымеряю на стене точное место, чтобы повесить витрину.

– А есть какая-нибудь тряпка, чтобы подстелить? Пыли много насыплется.

– Возьмешь сама, пожалуйста, если не сложно? – отвечает он, показывая мне, что руки у него заняты клеем и кисточкой. – Там в тумбочке на входе должна лежать.

Я выхожу в коридор. Очень странно перемещаться по его квартире одной. Я улыбкой приветствую бра с мерцающим светом.

– Надо все-таки поменять вам лампочки, – шепчу я им. – В этот раз я скажу ему, профану этому.

Дверь на кухню и в этот раз приоткрыта, но вместо заката в каменный пол врезается яркий луч дневного света. Похоже, вот и тумбочка. Прямо под полкой, под записками, которые он кому-то написал. Я невольно провожу по ним взглядом, но слишком быстро, чтобы успеть что-то прочитать. Из уважения? Или страха?

Я открываю тумбочку и стараюсь сосредоточиться на поисках тряпки. Рядом с теннисным мячиком, лейкой и старыми газетами нахожу какую-то – не слишком чистую. Резко встаю, и у меня начинает кружиться голова. Я хватаюсь за полку, и взгляд мой падает на верхнюю записку.

Ты можешь опоздать, но

Это начало записки, которую он оставил у меня под дверью! Я продолжаю держаться за полку, чтобы прийти в себя. Значит, это были просто черновики для меня? Он сомневался, что мне написать? Не был уверен, стоит ли это делать?

– Нашла? – кричит он из другой комнаты.

Повернувшись так, чтобы он не видел моего лица и не мог прочитать мысли, которые летают в моей голове, как ласточки в мартовском небе, я машу в ответ тряпкой.

Пока он возится с ракушкой, я тайком за ним наблюдаю. Он спокоен и расслаблен, будто забыл о моем присутствии. В общении со мной он внимателен и предупредителен, но сейчас он внимателен и предупредителен со своей ракушкой.

Я достаю дрель, залезаю на стремянку. Сверло пытается пробиться сквозь цемент и кирпич, высвобождая густое облако пыли. Я сжимаю зубы и изо всех сил давлю на дрель. Первая дырка готова. Вставляю дюбель и приступаю к следующей.

Когда я заканчиваю, сосед помогает мне водрузить витрину. Чтобы оценить, как получилось, мы делаем шаг назад.

– Идеально! – восклицает он. – Теперь не хватает только окаменелостей. – Он кивает в сторону стопки книг на журнальном столике. – Но сначала мне нужно сдать последний экзамен.

– И ты станешь палеонтологом?

– С небольшим запозданием, но да. Просто я занимаюсь еще полевыми исследованиями. И приходилось работать, чтобы себя прокормить. Деньги у меня сейчас кончились, но, слава богу, учеба тоже подходит к концу.

Немного поколебавшись, он провожает меня в коридор. Сегодня открыта дверь в его комнату, и я не могу удержаться, чтобы не заглянуть внутрь: вся она завалена книгами.

– Я читаю, чтобы меньше времени проводить с самим собой, – говорит он, как бы оправдываясь.

– У меня так же, – признаюсь я.

Он смотрит на меня своими огромными глазами так, будто хочет проглотить.

– Моя мама говорила, – продолжаю я, чувствуя внезапное желание оживить ее хотя бы на мгновение, – что театр – это мир, заключенный в одну комнату; кино – это мир, запечатленный на камеру и застывший навсегда; а книги – это то, каким мир мог бы быть. Возможность оказаться вдали от дома без потребности куда-то ехать. Ее мечтой было сходить со мной в «Ла Скала».

– Похоже, твоя мама – очень интересный человек.

– Была.

Он понимает.

– Мне жаль…

Тут совершенно некстати у меня звонит телефон и прерывает нашу беседу.

– У тебя что, не прозвонил будильник? Умерла кошка? Или ты с утра до ночи дымоходы закладываешь, маркиза Ляля? – с лету нападает на меня Шерсть-С-Примесью-Шелка.

– Я витрину вешала… – бормочу я.

– Ну хотя бы не вредительствовала. Но и это бабушка надвое сказала. У меня, конечно, нет доказательств, но спорю на свой «Мини-Купер», что это ты гипсокартон повесила. Не надо мне дорогу переходить, ой не надо. Я имею право заявить на тебя в полицию, – фыркает она. – Но повезло тебе: я этого не сделаю. Фастфуд все же будет участвовать в аукционе, и я жду не дождусь, когда это все наконец закончится. Ты во сколько сегодня придешь? Там еще кучу вещей починить надо.

– Сегодня?..

Я еще не успела подумать над этим вопросом. Наверное, хотела просто больше там не появляться.

– Скоро буду, – вопреки желанию говорю я – от слабости характера, от нерешительности, от стремления закончить этот разговор как можно скорее. И кладу трубку.

Мой сосед кивает с наигранной обидой.

– Вижу, другим ты отвечаешь. Я два раза вчера пытался до тебя дозвониться, нашел твой номер на доске объявлений.

Это был он…

– Я предпочитаю записки под дверью.

Я чувствую, как у меня загораются щеки, но что сказано, то сказано.

Его огромные глаза делаются еще шире.

– Сколько я тебе должен? – после короткой паузы спрашивает он, слегка смущаясь.

Точно, это же работа. Я сообщаю ему цену.

– Что ж, я Ахилл, – говорит он, когда я отдаю ему чек. И протягивает мне руку.

– Ахилл?

Нелепо и прекрасно.

– В честь Компаньони.

– А я думала, в честь древнегреческого героя.

– Компаньони тоже был своего рода героем, он в паре с еще одним альпинистом впервые в истории покорил вершину К2[43]. Мои родители были альпинистами.

Я улавливаю какую-то боль в этом прошедшем времени. Нет, только не это… Не говори мне, что и у тебя… Пожалуйста, нет, только не у него…

– В будние дни, когда я был в школе, они уезжали на сложные восхождения. А по выходным обычно брали меня с собой, так сказать, на легкие. Я там искал ископаемые.

Я чувствую, что он хочет продолжить, но не знает как. Его плечи никнут, как будто на них давит тяжкий груз.

– Однажды они не вернулись. Вот и все.

Я хочу положить руку ему на плечо, сказать, что некоторые воспоминания лучше не ворошить, только искать, быть может, их отголоски в книгах. Но не говорить о них, потому что так они только станут реальнее. При этом я сама только что рассказала ему о своей матери. Я сделала это, чтобы он увидел мою боль. Чтобы она обрела существование.

– Мне жаль, – шепчу я, осмеливаясь легонько до него дотронуться.

– В нашей душе есть тайны, которые могут раскрыть только другие люди.

– Ты по ночам вместо того, чтобы спать, цитаты заучиваешь?

– Вообще-то это моя. – Он слегка краснеет.

– Значит, запишу ее себе куда-нибудь. Когда ты спасешь Куатро-Сьенегас и прославишься, скажу, что у меня есть твои неопубликованные сочинения.

Он смеется.

– Куда там.

– Дождь не может лить вечно, согласен? Не будет же врать твоя толстовка.

– Да уж, – весело отвечает он, глядя мне в душу своими сияющими глазами.

Прощаясь, я думаю: как бы мне хотелось, чтобы в мой Ноев ковчег сел и он, вместе со всеми своими окаменелостями. Теперь я уверена, что нам с ним там будет уютно.

36

– Кто рано встает, тому бог подает! – врывается в магазин Шерсть-С-Примесью-Шелка, размахивая телефоном.

Она и сегодня одета с иголочки, во все фирменное. И настроение у нее, похоже, лучше обычного.

– Надо сказать, я начинаю прикипать к этому райончику. Когда у меня больше не останется поводов сюда приходить – а случится это уже очень скоро, – я даже буду по нему скучать. Но если тут появится суши-бар или откроется какой-нибудь милый ресторанчик, может, мы с отцом даже будем заходить сюда обедать.

– Тут уже есть два поке-ресторана, думаю, тебе понравятся. Но они только навынос, можете взять с собой и посидеть у Навильо. Я потом покажу тебе, где они.

– Свесив ножки в зеленую воду?

– Тогда можете сходить в «Ничто». Анджелина готовит – пальчики оближешь.

– Ты про ту забегаловку на площади с пластмассовыми столиками? Похоже, ты не рассмотрела как следует моего отца.

«А ты, похоже, не прониклась духом района», – хочу возразить я. Возможно, от накопившейся усталости. Чувствую, что сегодня мне не хватает терпения.

У меня раскалывается голова, крутит живот, и на все это наслаивается смутная тоска. В такие дни нужно лежать под одеялом и чтобы кто-то приносил тебе чай с печеньем. Но я вспоминаю, что я уже взрослая, что живу одна и что печенья этой ночью съела уже достаточно.

– Освежу немного оставшиеся предметы и на этом закончу, – холодно сообщаю я.

– Я думала, заниматься их продажей тоже будешь ты! – отвечает она, водя пальцем по экрану телефона.

– Они сами найдут себе дом.

Но она меня не слушает.

– Ладно, мне нужно идти. На сегодня у нас с отцом запланирован важный обед. Увидимся.

Я нащупываю в кармане глиняного гуся. По сравнению с прошлой неделей сегодня я испытываю от пребывания здесь совершенно другие чувства. В зеркале с испачканной рамой отражаются вещи, которыми я занималась все эти недели. Кажется, будто они смотрят на меня, как нарядные дети, чей праздник отменили в последний момент. Рояль, уже готовый было зазвучать под пальцами нового хозяина, стоит закрытый. Отреставрированный чайный сервиз грустит на полке с перевернутыми чашками. Китайские статуэтки выстроились, как полк перед отступлением. Все готово к расставанию.

Я перечитываю надпись на стене, над кассой: «Здесь у вещей нет цены – только ценность».

У меня не получилось спасти это место, и теперь меня всю жизнь будет преследовать чувство поражения. Выходя на балкон, я больше не буду видеть ни вывески, ни красной двери. Часы, проведенные здесь с бабушкой и Дороти, с Аделаидой, Анджелиной, Присциллой и Арьей, будут медленно стираться из моей памяти, пока не растворятся, будто их и не было вовсе. По крайней мере, я сделала все, что было в моих силах, чтобы дать этому магазину шанс, чтобы проверить, смогла бы я найти в этом темном лесу тропинку, которая меня выведет.

– Но вернемся к делу, – устало говорю я зеркалу в раме.

Я достаю из рюкзака старую миску и термос с горячей водой. Наливаю воду в миску и добавляю желатин, чтобы смесь загустела и не испортила дерево при помывке. Распределяю раствор по всей поверхности рамы.

– К кому же вы попадете? – спрашиваю я у предметов вокруг.

Стираю ватным шариком с рамы желатин. Затем посыпаю ее опилками, которые у меня остались после нарезки деталей для кукольного домика, чтобы они впитали лишнюю влагу.

– А теперь отдохни немножко. Скоро к тебе вернусь.

Пока я ищу, что еще можно починить, снаружи кто-то меня зовет.

– Я взяла напрокат велосипед, хотела успеть доехать до тебя в перерыв, – объясняет запыхавшаяся Аделаида, когда я выхожу на улицу. – Не могла ждать до вечера. Надеялась застать тебя здесь. – Она делает паузу, чтобы отдышаться. – Это уже неплохой знак.

Я пожимаю плечами.

– Я пришла попрощаться с друзьями.

Она слезает с велосипеда и подталкивает меня внутрь.

– Гея, нам нельзя сдаваться. Нельзя вести себя как ни в чем не бывало. Что мы будем делать, если сдадимся? Я подчинюсь логике магазина, в котором работаю? А ты продолжишь раковины чистить?

– А что в этом плохого?

– Ничего, но мы уже проделали такой путь! Жизнь показывает нам, что все может быть по-другому. Нам уже скоро тридцать, нужно строить какое-то будущее. Речь к тому же не только о нас с тобой, но и о людях, которых мы собрали вместе, о нашем районе, о городе, о мире! Помнишь? Противостоять, мешать, бороться, сопротивляться, саботировать… Неужели кончился весь наш активизм?

– Нельзя сказать, что мы не пытались что-то поменять.

– Так давай попытаемся еще раз! Я уже озвучила тебе решение: организуем краудфандинг.

– В агентство уже поступили конкретные предложения… – замечаю я. – Мы не успеем.

– Значит, не будем терять времени. Я вчера весь вечер об этом думала. Только представь: ты, я, Анджелина, Присцилла… Нас много, и мы верим в это место, не хотим, чтобы район «модернизировался», потому что знаешь, какой будет результат? Нам придется уехать, потому что все здесь станет слишком дорого и мы почувствуем себя чужими в собственном доме. Или мы останемся, но ценой немыслимых жертв, будем жить в окружении магазинов и ресторанов, с которыми у нас нет ничего общего.

– Ни у кого из нас нет лишних денег, – возражаю я.

– Да, но если мы все понемногу скинемся и привлечем других людей… Давай попытаемся. Чего нам это будет стоить? Я уже сталкивалась с подобным, знаю, как все работает. Я всем займусь, а тебе останется только найти слова, чтобы все рассказать людям.

– Мне?

– С табличками и оригами у тебя это хорошо получается.

«Это другое», – хочу я ответить. На оригами я пишу не свои слова, а таблички… это просто предупреждения. Я вешаю их, чтобы предостеречь остальных, только иногда вставляю в текст какую-нибудь красивую мысль. А сейчас нужно будет просить о помощи, а, как сказал бы мой отец, просить о помощи – значит признавать поражение.

Я качаю головой. Не доверяю я этой затее. Не по мне она. Нет. Лучше полагаться только на собственные силы, опираться только на собственные ноги…

– Или пусть лучше магазин превратится в зал игровых автоматов? – эхом звучит ее голос. Она будто читает мои мысли.

Я вздыхаю, не находя подходящего ответа.

– Давай попробуем составить план, – настаивает она. – Посмотрим, что из этого выйдет. Терять нам нечего. Поражение – это всего лишь точка зрения. Для меня поражением было бы сдаться.

Точка зрения: если в лесу упадет дерево…

– Ладно, допустим, но чего ты хочешь добиться, если все пойдет по плану? – спрашиваю я.

– Средств на покупку магазина.

– А кто им будет управлять?

– Мы! Кто же еще?

Пришло время убирать с рамы опилки и сушить ее феном, но Аделаида села передо мной и требует зрительного контакта.

– Я бы хотела его спасти… Но управлять им – совсем другое дело. Я даже не знаю, получится ли у меня.

– Конечно, получится! – ошеломленно восклицает она. – Слушай, мне пора бежать. Поужинаем сегодня у тебя?

Поужинать вместе? У меня? Вечер – это время, которое я провожу наедине с собой, перевариваю прошедший день и планирую следующий. Нельзя позволить выбить себя из колеи, иначе я совсем потеряю всякую опору.

– Кажется, у меня дома только салат, – выдумываю я. – Может, мы лучше…

– Лучше и не придумаешь! Хоть на диете немного посижу. С меня вино.

– Вино у меня есть.

И я вспоминаю, что сегодня понедельник. Первый понедельник, когда я не пойду в винный магазинчик сдавать две пустые бутылки «Сан-Коломбано» и брать две полные, потому что одна у меня осталась непочатой.

Аделаиду не переубедить никакими аргументами, так что я в итоге сдаюсь и позволяю себя обнять. После того как она снова садится на велосипед и исчезает в конце улицы, я, проводив ее взглядом, сажусь за кассу и усилием воли заставляю себя ничего не делать, просто сидеть и слушать.

В голове у меня крутится рой самых разных «вдруг». Чтобы отвлечься, я пытаюсь сосредоточиться на тишине магазина. Как и любая тишина, она не абсолютно беззвучна. То тут, то там поскрипывает дерево, почти неслышно жужжат лампочки в люстре. Под дуновением ветра, залетающего через приоткрытую дверь, шелестят створки тканевой ширмы и поднимаются полы кимоно, лаская металл служащего ему вешалкой стула. Дыхание щекочет мои ноздри, напоминая, что я жива. Но мое существование порождает куда больший шум, вдруг осознаю я, – здесь, у меня в груди. И я не просто жива, я нахожусь в месте, в котором я своя. Теперь я являюсь собой чуть больше, чем раньше. Эти мысли меня успокаивают.

В девять вечера раздается стук в дверь. Аделаида. Я резко просыпаюсь. Наверное, уже час прошел, как я отключилась, присев на кухне за стол и «на минутку» опустив голову на руки. Рядом так и стоит нетронутый стакан воды, который я собиралась выпить.

– Долго ты тут стоишь? – спрашиваю я, замечая раздражение в ее взгляде.

На руках у нее спящая Арья в пижаме.

– Минут пять, но Арья не три грамма весит. Можно уложить ее на диван?

– Конечно, – отвечаю я и отступаю, чтобы ее впустить.

Она у меня в гостях уже второй раз, и сейчас я чувствую себя комфортнее. Мы проходим по коридору в полумраке, и в гостиной я включаю лампу с абажуром, чтобы не разбудить Арью ярким светом. Аделаида осторожно кладет дочку на диван. Я протягиваю ей свое изотермическое одеяло, беспокоясь, как бы она не накрыла ее серебристой стороной наружу.

– Легкое, экономичное, и если Арья проснется, то подумает, что стала принцессой, – шепотом объясняю я, видя, с каким недоумением она на меня смотрит.

– Ты гений, мне пришла идея для платья… Кстати, пока не забыла… – Она достает из кармана сантиметровую ленту. – Не хватает одной мерки.

Не успеваю я глазом моргнуть, как моя талия оказывается охвачена лентой, и уже через секунду я снова свободна. Я остаюсь стоять как столб, опасаясь спросить что-нибудь лишнее. Что она задумала?

Чтобы сменить тему, она открывает сумку и достает оттуда пенопластовый контейнер.

– Я принесла мороженое. Когда в фильмах герои строят великие планы на будущее, они всегда едят мороженое. Но ты, наверное, смотришь более интеллектуальное кино. Такое, в котором курят трубку.

И она почти беззвучно смеется.

Заснув, я не успела как следует продумать, как объясню ей свой отказ от краудфандинга. А теперь, когда она пришла и во все стороны фонтанирует энергией, боюсь, мне не удастся отступить.

Через два часа у нас уже готова страница на специальном сайте, осталось только немного причесать описание нашего проекта.

Всем привет!

Нас зовут Гея и Аделаида, и наша миссия – спасти «Новый мир», волшебный магазинчик антиквариата и винтажной мебели, жемчужину нашего района с невероятной историей.

Наш район уникален! Мы верим, что люди, которые живут в нашем районе, делают его уникальным, что наши магазинчики – это продолжение их хозяев. «Новый мир» был продолжением Дороти, а теперь может стать продолжением двух женщин/подруг молодых подруг, которые готовы всеми силами сохранять дух прошедшей эпохи, которые верят в красоту и в истории, стоящие за вещами в важность в ценность историй, стоящих за вещами, во вторичное использование в апсайклинг (Аделаида считает, что это более подходящий термин) как альтернативу потребительству, равнодушию и массовому производству.

Спасти «Новый мир» – значит спасти часть района. А спасти район – значит спасти часть себя.

Помогите нам в этом!

– Ну что, теперь мы с тобой партнеры, – объявляет в заключение Аделаида.

37

– Вы не пришли в магазин в воскресенье…

Я кладу покупки на кухонный стол синьоры Далии.

– Душа моя, я ведь сказала тебе, что не приду.

Я надеялась, что она сказала это просто так, чтобы я ее поуговаривала, чтобы создать интригу. Я открываю бумажные пакеты и помогаю ей достать оттуда банки с помидорами, бутылку оливкового масла, упаковки пасты.

– Вы пропустили одно огромное открытие. Прямо-таки сюрприз.

– Сюрприз? В мои-то лета?

Она кладет пачку сахара в кладовку рядом с четырьмя такими же. Она из тех людей, кто чувствует себя спокойнее, имея запас самых необходимых продуктов питания: никогда не знаешь, что может случиться. А я уж точно не из тех, кто будет над этим смеяться.

– Маргарет не пришла?

– Маргарет пришла, синьора Далия. Очень добрая женщина. Очень элегантная. И очень богатая. Но она не дочь Дороти.

Синьора Далия становится на носочки в своих тапочках и поправляет крупу на самой верхней полке. Когда она наконец ко мне оборачивается, я замечаю в ее глазах огонек, но зажгло его, похоже, не удивление.

– Она ее племянница, – продолжаю я. – А Маргарет, дочери, которой писала Дороти, не существует. У Дороти не было детей.

Далия пожимает плечами. Что-то в выражении ее лица выдает ее окончательно.

– Вы знали?

– Знала, ну так что же?

– Вы дали мне письма Дороти и решили опустить такую важную деталь?! – негодую я. – Надо было меня предупредить! Столько хлопот бы мне сэкономили…

– А кто тебе сэкономит хлопоты жизни, душа моя? Да, я знала, что Маргарет была ее… причудой. И я тебе не сказала.

Она садится, опираясь ладонями на стол.

– Мда, немаленькая такая… причуда, – бурчу я себе под нос. – Так обманывать саму себя…

– Душа моя, жизнь теряет весь смысл, если сосредоточиться на том, чего не имеешь. Я всегда закрывала глаза на эту причуду Дороти, принимала ее. Если она чувствовала потребность иметь дочь, для меня эта дочь у нее была. Порой мир, который мы сами себе придумываем, гораздо лучше реальности. Но нам нужен кто-то, кто будет верить в него вместе с нами.

Я думаю о родителях, о том, как они нуждались друг в друге, чтобы поддерживать в Крепости жизнь, полную уюта и адреналина.

– Вы уверены, что защищать нас от реальности – это правильно?

Синьора Далия прищуривается.

– Реальность – это пытка…

Я вспоминаю о ее картинах, о бесконечных недомолвках, о том, что я прочитала в письме Дороти. Я набираюсь смелости.

– Синьора Далия, если Дороти перед смертью отдала вам письма, которые писала Маргарет, наверное, она хотела, чтобы вы их прочитали.

Она смотрит на меня так, будто увидела привидение.

– А знаете почему? – продолжаю я. – Потому что в одном из этих писем есть кое-что, что вы должны знать. А поскольку все письма сейчас у племянницы, боюсь, мне самой придется поставить вас в известность о том, что там написано. Надеюсь, я поступаю правильно. Что вы на это скажете? Хотите знать правду?

– Я… – теребя скатерть двумя пальцами, произносит она. Голос ее дрожит. – Там что-то о Флориане?

– Я переписала письмо целиком. Для вас. Это реальность, которая стучится к вам в дверь. Прочитайте, если хотите ее впустить.

Синьора Далия вся побледнела. Руки у нее трясутся сильнее обычного.

– Говоришь, я должна это знать, душа моя?

– Да, я говорю, что должны. Там хорошая новость… мне кажется.

Что-то будто ее сдерживает, а что-то, наоборот, толкает прочитать.

– Это касается Флориана? – колеблясь, повторяет она.

– Это касается вас.

Она бросает на меня недоверчивый взгляд, надевает очки, висящие у нее на шее, и берет в руки письмо.

22 мая 2003 года

Дорогая Маргарет!

Поздравляю, поздравляю! Кто сказал, что после какого-то возраста день рождения уже не празднуют?

Мне вот уже за восемьдесят, а я и не собираюсь списывать себя со счетов. По правде говоря, я не знаю, как мне еще хватает сил каждый день поднимать дверь «Нового мира». Но вот поднимаю. Одна только мысль о том, что придется закрыть это место, для меня невыносима.

Что будет со всеми этими вещами лет через тридцать? И как я оставлю своих верных подруг, которые всё еще приходят ко мне в гости – кто-то с дочками, кто-то с внучками?

Времена поменялись, оглядываться назад нет смысла. Людям теперь нужна практичная мебель, функциональная. Когда вообще от мебели требовалось функционировать? Столько удивительных предметов так и остаются непроданными, стареют вместе со мной… Но я не сдаюсь. Есть еще люди, которые видят в вещах индивидуальность, красоту, душу. Такие еще приходят.

Пару месяцев назад умер Энцо, муж Далии, я тебе о ней рассказывала. Как-то раз, много лет назад, Энцо тайком пришел ко мне и признался, что все знает. Он все знал и продолжал любить жену так же сильно, как раньше, но не мог набраться смелости признаться ей в этом. Но это было и не нужно: лучше оставить все как есть, дать ей и дальше спокойно выполнять дома ту роль, которую она на себя взяла. Не знаю, была ли я тогда с ним согласна, но спорить уж точно не стала. Все-таки это была его жизнь. Но меня это расстроило.

С тех пор как он умер, эта тайна не дает мне покоя. Все спрашиваю себя, не будет ли правильнее рассказать все Далии. Да, он захотел любить ее вопреки всему, но я уверена, что и она его любила, несмотря на Флориана.

Я ей даже немного завидую. От нее никто не требовал стать другой. Она заслужила любовь одним лишь тем, что была собой.

Мне с этим, увы, не повезло. Единственное, с чем мне повезло в жизни, – это магазин и люди, которых он притягивает. Но одного большого везения уже достаточно. Каждый из нас живет в этом мире не просто так. Понимаешь теперь, почему я не хочу закрывать это место?

Вчера ко мне зашла одна девочка, дикая на вид, но с горящими глазами. И я сразу вспомнила о тебе. Я дала ей одного из двух своих глиняных гусей, которых никому никогда не продам, и взяла с нее слово, что она вернется.

Я жду ее так же, как жду тебя. Я жду тебя всю жизнь. Не могу перестать верить, что магазин продолжит жить и после меня. Эта девочка пообещала мне, что сделает для этого все. И я ей верю.

С любовью,

Дороти

На глазах у Далии выступают слезы. Тихо, одна за другой, они катятся по ее сухим щекам, оставляя на них блестящие полоски. Я только сейчас осознаю, что ни разу в жизни не присутствовала при чьем-то плаче – не считая моей мамы, – и сердце у меня невыносимо сжимается.

– Мне что-нибудь сделать для вас, синьора Далия? Что угодно.

Она достает из кармана расшитый платочек и сжимает его в руке.

– Выслушай меня, душа моя, если никуда не спешишь.

– Я рядом, – отвечаю я, боясь услышать то, что она собирается рассказать. Вид у нее такой, будто она отправилась в долгое и изнурительное путешествие и любой ценой хочет дойти до конца. Смогу ли я ей в этом помочь?

– Все свое свободное время я проводила в «Новом мире», – начинает она. – Даже иногда брала туда с собой свое шитье. И вот однажды вечером, на празднике весны, который устроила Дороти, я познакомилась с Флорианом. Энцо идти со мной не захотел, он говорил, что магазин – это «мое личное дело». Там он не чувствовал себя в своей тарелке. Флориан был цыганом. Он играл на скрипке, был весел, разговорчив, хорош собой и путешествовал по свету. Вольная птица. Полная противоположность моему мужу – приземленному, молчаливому, прагматичному. – Тон у нее такой, будто она рассказывает не про себя, а про кого-то другого, и я слушаю ее, затаив дыхание в страхе испортить момент. – От Флориана веяло духом приключений, он жаждал увидеть мир. Во мне тоже томилось это желание, но к тому времени я и мечтать об этом перестала. Я приехала в город с верой, что моя жизнь изменится, что каждый день будет приносить новые открытия, что я повидаю разные города и страны. А вместо этого я попала в этот дом и стала шить одежду. Мне было одиноко, надежды на будущее никакой не было. И той ночью домой я не пошла. Да, чего ты на меня так смотришь? Я тоже была молода, душа моя! Я придумала отговорку, а Дороти меня прикрыла. «Энцо во все поверит, – сказала я себе, – он не в состоянии подумать обо мне плохо».

Чувствуется, что за всю эту историю Далия испытывает какой-то трогательный стыд. Я пытаюсь не выражать пока никаких эмоций, чтобы не спугнуть ее.

– На следующее утро, – с некоторым усилием продолжает она, – Флориан приподнялся на одеяле, которое постелил для нас на полу магазина, и посмотрел на меня своими зелеными-презелеными глазами. Я хотела, чтобы это мгновение длилось вечно. Он взял меня за руку и сказал: «Поедем со мной». Тогда я была молода – может быть, можно было уехать? Но какие у него на самом деле были намерения? Нашла бы я смелость оставить Энцо, с которым мы жили тихую, полную любви жизнь? Бросить человека, который вызволил меня из деревни, – ради самой себя, ради страсти, ради возможностей?

Я жду, чем закончится рассказ, с замиранием сердца, хотя и так могу представить себе, как все было. Что я хочу узнать, так это почему было именно так.

– Я смотрела, как Флориан собирает свой скромный багаж и уходит на поиски новых приключений. Я сказала ему: «Я тебя догоню». А он мне ответил: «Я буду писать тебе из каждого города, в котором буду останавливаться. Так ты будешь знать, где меня найти». – Она смахивает слезу указательным пальцем. – Он сдержал свое слово. Отправлял мне из разных городов письмо за письмом, а я их одно за другим сжигала над раковиной. Спустя много лет я начала эти города рисовать – помнила их так, будто сама в них побывала. Мы с Энцо продолжили жить свою тихую жизнь, оторванную от всего и от всех. Тридцать лет, каждый божий день, я чувствовала, как мир зовет меня к себе, манит уехать и не оглядываться. Но я в итоге осталась. Стояла и смотрела на закрытую дверь.

Она пожимает плечами, в глазах ее мелькает улыбка. Она опускает их на письмо, которое все еще держит в руке, и с нежностью на него смотрит.

– Значит, мой Энцо все знал… Только вспомню, как мы летними вечерами сидели с ним на кухне и играли в «Скарабео»…[44] Как он накидывал на меня шаль, когда дома становилось прохладно. О наших путешествиях, которые мы воображали себе по открыткам, повторяя до мелочей на карте чужие маршруты и не выходя из дома, потому что мне не хотелось. Мне было страшно, что я раздумаю возвращаться. Что я пожалею о своем выборе – вот чего я боялась на самом деле.

Наверное, никто не сможет понять ее лучше меня. Благодарная, загнанная в клетку, одинокая Далия. Теперь мне все стало ясно.

– Выбирать всегда больно, – говорю я. – Неважно, выберешь ли ты остаться или уехать. Я вот уехала – и только и делаю, что оборачиваюсь…

Синьора Далия смотрит на меня так, будто наконец понимает.

– Может быть, это просто жить трудно, – наконец отвечает она. – Но проще, когда рядом есть люди. Ты напомнила мне о том времени, когда мы с подругами были все вместе, как собирались в этом магазине. Сколько дней, сколько вечеров мы с ними в нем провели. Для меня это был способ путешествовать. Несмотря ни на что, время это было счастливое. Выбирать трудно, но пока есть из чего выбирать – значит, ты еще жив. Согласна?

– По-моему, отлично сказано, – признаю я.

38

Привет, папа.

Ты дал мне имя богини. Ты дал мне все, что ты мог мне дать. И мне оказалось этого мало.

Много лет я жила на острове, и с каждым годом зов моря становился все громче. Когда я наконец бросилась в воду и поплыла, я наивно подумала, что ты поплывешь за мной. Что мы вместе построим плот. Но тогда я не понимала, что поплыть за мной значило бы для тебя отказаться от твоего острова – и утонуть.

В городе полным-полно людей. Я не знаю, о чем они думают, о чем мечтают, о чем грустят. У них есть друзья, они ходят в школу, в супермаркет, в парк аттракционов, катаются на лыжах. Я вижу, как приветливо они друг с другом здороваются, как строят будущее, как растут их дети, как с ними происходят события. В мире вокруг столько всего неизведанного и интересного.

Папа, когда мы с Андреа оказались в лесу одни и он сломал ногу, я была уверена, что мы не выберемся: в тот день я испытала самый огромный страх в своей жизни. Я звала тебя, но ты не ответил.

Тогда я поняла, что ты каждый день был у меня перед глазами, но со мной тебя не было. Мы с Андреа были одни. Мы не могли на тебя рассчитывать. И на маму не могли тоже, потому что и она была вовсе не там, где казалась. В тот день, когда я вернулась домой, я была уже не той, что прежде. Да, я выжила. Это научило меня, что я, вероятно, выкарабкаюсь из любой передряги, в которую меня закинет жизнь. Но вышло в итоге так, что я стала наблюдать за миром из окошка. Мне приходится многому учиться заново и многое забывать.

Я каждый день вспоминаю, как мы все вместе сидели вечерами у камина. Как ты брал меня в свои экспедиции на поиски сокровищ. Как мы столько раз что-то вместе с тобой чинили. Как у тебя вырывался двойной свист каждый раз, когда ты был счастлив.

Папа, я верила в твою мечту, правда. Представляла тысячу раз, как все будет. На кухне завоет установленная тобой сирена, я схвачу своего плюшевого зайчика и в пижаме брошусь в наше подземное убежище. Я знала, что чемоданы, которые мы всегда держали наготове в шкафу, спустишь ты. При мысли, что я подготовлена к выживанию, я чувствовала себя живее. Оно казалось мне справедливым финалом всех наших усилий. А ты стал бы героем, каким всегда мечтал стать.

Но знай, для меня ты всегда был героем.

А потом случилось то, что случилось. О маме я не хочу ничего говорить. Я ушла не попрощавшись и с того дня больше с тобой не говорила, и это, пожалуй, единственное, что я могу сказать тебе на этот счет. Но, думаю, ей тоже хотелось бы, чтобы мы с тобой снова могли друг друга обнять. Я не прошу тебя навсегда покинуть свой остров, я прошу тебя только сплавать на мой и – хотя бы на один день – снова побыть моим отцом. Крепость навеки останется в моем сердце, но мне еще никогда не было так сложно найти к ней дорогу. Приезжайте ко мне.

Один человек недавно оставил мне такую записку: «Бежать от смерти – значит бежать от жизни». Может быть, жить – не значит отодвигать от себя смерть. Может быть, это значит пусть на мгновение, но уметь забывать о ней, чтобы по-настоящему поверить в жизнь.

Мир к нам жесток, будущее туманно, и все, что у нас есть, – это настоящее, поэтому я хочу спросить тебя: может, нам стоит хотя бы попробовать?

Жду вас.

Твоя Гея

39

Наш район делают уникальным его жители! Наши магазинчики – это продолжение их хозяев! Спасти «Новый мир» – значит спасти часть района. Для участия переходите на наш сайт.

Сегодня утром я настрочила больше трехсот таких записок перьевой ручкой на коричневой упаковочной бумаге, которой у меня дома большой запас. Я положу по одной под дверь каждой квартиры нашего дома. Начну со своего подъезда, а потом стану раздавать их по району.

Но прежде чем просунуть записку под дверь Ахилла, я на минуту задумываюсь. Прислушиваюсь, дома ли он, – ни звука. Я не рассказывала ему о магазине. Подписать записку или пусть сам догадывается? Узнает ли он мой почерк? Магазин – это, конечно, не древнейшая экосистема Земли, но что плохого в том, чтобы его спасти? А если у меня не получится, что он тогда подумает? Вообще, если поразмыслить, то жизнь умеет преподносить сюрпризы. Я недостаточно хорошо ее понимаю, чтобы исключать такую возможность, и сегодня я хочу верить в лучшее. Я осматриваюсь по сторонам, спешно целую записку, как бы желая ей (или себе?) удачи, и скользящим движением толкаю ее под дверь.

С обратной стороны записки для Трофео я приписала: «Ты просто ОБЯЗАН прийти посмотреть на него. Гея».

Обойдя все квартиры нашего подъезда, я перехожу к остальным. Двери старые, новые, бронированные, заложенные и снова разобранные, с веночками и табличками, с ковриками – истертыми, потрепанными и рваными, с оставленными снаружи ботинками, с зонтиками в вазах и вазами без зонтиков, с цветами живыми и цветами мертвыми. Каждому по записочке – шорх! Подсовываем под дверцу – шорх! А сердце так и уходит в пятки от страха, что кто-то откроет в самый неподходящий момент. Шорх!

Все идет гладко, пока я не оказываюсь нос к носу с женщиной из подъезда A, той, у которой далматинец.

– Не надо мне рекламы! – кричит она.

– Не переживайте, это просто… местная инициатива, – бормочу я.

– А ты не та ли девушка, что принесла моей собаке миску воды на собрании жильцов?

– Это я.

Она берет записку.

– Почитаю, значит. Счастливо!

Обход закончен. Слава богу, никто больше дверь не открыл. Осталась последняя деталь – повесить на доску объявлений табличку: «А вы когда-нибудь спасали магазин? Заходите на наш сайт, маленький большой мир ждет вас».

А меня ждет сейчас «Новый мир». Я иду туда уже не с таким настроением, как вчера. Я иду туда с надеждой. Ведь может же быть такое, что краудфандинг кажется дурацкой идеей только мне. Что могу об этом знать я, человек, у которого нет ни компьютера, ни смартфона? Возможно, Аделаида права: краудфандинг может сработать. С другой стороны, если мир устроен так, как я его себе представляю, все пойдет совершенно по-другому.

Проходя через двор, я смотрю на небо: нежные штрихи бледных облаков на ярко-голубом фоне, луна – как нарисованная. Думаю о письме отцу, одном из самых длинных в истории. Я писала его пять лет. А вчера вечером единым духом закончила. Сложив его и запечатав конверт, я испытала то чувство, которое испытывают, получая водительские права. Осталось только сесть за руль и поехать – отправить его.

Замечаю, как рядом с воротами нашего дома паркуется роскошный автомобиль – низкий, длинный и темный, прямо как насекомое. Такую машину я бы, по правде говоря, при всем уважении к жукам и муравьям (они прекрасны), точно себе не купила, даже если бы могла себе позволить и если бы мне было куда на ней ездить.

Двери машины открываются вверх, и, к моему изумлению, со стороны водителя выходит Я-На-Вас-В-Суд-Подам. Он говорит жене, чтобы та взяла из переднего багажника пакеты и сумки, и, заметив, что у меня вырывается смешок, бросает на меня раздраженный взгляд. Ничего личного, но на фоне нашего убогого дома его напыщенность смотрится весьма комично.

Его жена смотрит на меня с грустью, будто извиняясь. Я легонько киваю ей, пожалев о своей усмешке, и – то ли чтобы спасти ситуацию, то ли чтобы испортить ее окончательно – вручаю ей листовку.

Дверь магазина еще опущена, Шерсти-С-Примесью-Шелка нигде не видно.

Я провожу рукой по пыльному красному металлу и думаю, что надо бы вернуть ему прежний блеск, отмыть его хорошенько. Да, вероятно, скоро за этой дверью уже ничего не будет, а потом появятся игровые автоматы или замороженные гамбургеры с салатом, который на вкус как пластик, но пока «Новый мир» существует, нужно отдать ему должное: мой старый добрый магазинчик это заслужил. «Здесь всякая классная всячина!» – будет кричать дверь, когда засверкает снова, и кто знает, может, кто-нибудь да услышит ее голос.

Я забегаю к себе, беру губку, тряпку и ведро, в которое налью на месте горячей воды и добавлю три колпачка уксуса. Уношу с собой и стремянку.

Работа эта непростая, но благодарная: из-под слоя пыли показываются первые ярко-красные полоски, и мои мысли сразу переносятся к Дороти, к ее седой косе, лежащей на плече, как голубка, и к бабушке и ее платью в сине-лиловый цветочек.

Бабушка гордилась бы моими стараниями. При мысли, что я не успела застать ее, меня охватывает тоска. Она так и не узнала, как круто изменила мою жизнь. Я много лет писала ей из Крепости письма на подаренной мамой бумаге, а потом рвала их на мелкие кусочки, боясь, что меня поймают.

Дорогая бабушка, я часто вспоминаю о тебе, и о твоем платье, и о твоем белом халате, и о мармеладках.

Мне бы очень хотелось вернуться в город, но мне нельзя. Может, ты приедешь к нам в гости, а я ненадолго уеду с тобой? Сможешь уговорить папу?

Бабушка, как там Дороти? Я все еще храню ее гуся и хочу однажды ей его вернуть. Если мы умрем, знай, что я рада, что у меня была такая бабушка, как ты.

Я закончила оттирать верхнюю часть двери. Вода и уксус стекают на землю, наводя на мысль о тех произведениях современного искусства, которым обычно дают название «Без названия». Я спускаюсь со стремянки, чтобы заняться нижней частью. Пока я ее мою, по тротуару позади меня ходит взад-вперед табачник.

– Они уже просто обязаны одобрить мне этот кредит! Всем, мать его, кредиты выдают, даже ворам! Все бумаги у меня в порядке! – орет он в телефон. – Нет, я сказал уже, что подал все документы. Да что ж, твою мать, еще нужно-то? Меня вся эта ситуация уже заколебала, и ты в курсе, что бывает, когда…

Не знаю, в курсе ли его собеседник, что бывает, но я могу себе это представить. Следя за ним краем глаза, я замечаю, как он нагибается, чтобы что-то поднять. Хмурит брови. Меня бросает в пот: это одна из моих записок про краудфандинг. Похоже, выпала из кармана.

Закончив читать, он устремляет злобный взгляд на магазин и еще более злобный – на меня. Я принимаюсь отчаянно тереть, делая вид, что сражаюсь с особенно стойким пятном.

– «Ай!» – сказала бы дверь.

Я тут же узнаю голос Шерсти-С-Примесью-Шелка и оборачиваюсь.

– Красота требует жертв.

Вид у Шерсти-С-Примесью-Шелка задумчивый, никогда ее такой не видела. Я спрашиваю, не против ли она, если я вытру дверь, прежде чем мы ее поднимем.

– Сделаем ей укладку или оставим как есть? – шутит она, но каким-то подавленным голосом.

Дождавшись, пока я закончу, она делает шаг назад.

– Ради бога, подними сама, – говорит она. – Полный пакет услуг.

Я вспоминаю, что вчера у нее был обед с отцом. Спрашиваю, нашли ли они в итоге место в этом районе.

Она качает головой.

– Мы с отцом встретились в центре, но знаешь что? Мы прекрасно могли бы пообедать и поке, свесив ножки в Навильо.

Я не понимаю, к чему она клонит.

– Посидеть у Навильо – всегда идея хорошая.

– Но не когда твой отец должен торжественно передать тебе управление агентством, а сам дает задний ход. – Она кладет на сервант конверт с документами и закрывает дверь магазина. – Продажей этого магазина я должна была доказать ему свою значимость. Но, по всей видимости, этого недостаточно.

– Но ведь ты еще даже его не продала.

– Вот именно. Плохо справилась с заданием. Он говорит, что всему виной мои женские слабости, вещи, которые мне вздумалось починить, и так далее и тому подобное…

От дерзкого и бойкого вида Шерсти-С-Примесью-Шелка не осталось и следа. Кажется, она совсем пала духом, и я ее понимаю. Я чувствовала то же самое, когда отвечала неправильно на вопросы о Ноевом ковчеге.

– Что ж, я тебе представилась… а ты мне еще нет. Как тебя зовут? – спрашиваю я, делая последний шаг и преодолевая расстояние, которое нас разделяет.

– Беатриче.

– Беатриче! Как…

– Муза Данте и бла-бла-бла.

– Вообще-то я подумала о «Много шума из ничего». Та Беатриче считается самой первой феминисткой.

– Подумать только.

– Да, в комедиях Шекспира встречаются не только кумушки! – говорю я с улыбкой.

– С этим знанием мне определенно заживется лучше, – подшучивает она.

– А знаешь, от чего тебе действительно заживется лучше? Табачник сто процентов подаст свое предложение. Я только что слышала, как он говорил по телефону.

Она фыркает.

– Да все равно. Мой отец считает, что я еще не готова брать на себя управление делами и, скорее всего, не буду готова никогда. Так что будет лучше, если я устроюсь в какой-нибудь офис и забуду про это, потому что бизнесвумен из меня никудышная.

– Очень жаль, что твой отец так думает. Как по мне, он сильно ошибается. И… прости, что я вмешалась в твои дела, – неожиданно для себя выпаливаю я.

Она взмахивает рукой. Похоже, что она сейчас заплачет.

– Против изящных искусств не попрешь.

– Мой отец очень хотел, чтобы я… продолжила участвовать в его деле, – признаюсь я. – Сын это будет делать или дочь, ему было неважно. Но я ушла. – Я нащупываю конверт в боковом кармане комбинезона. – Я написала ему письмо, в котором прошу о перемирии. У меня ушло на него пять лет.

Я спрашиваю себя, когда я успела перейти этот порог откровенности. Это все, чтобы она почувствовала, что ее понимают.

– Я хочу его отправить, но каждый раз говорю себе: если он ни разу не пытался со мной связаться, какое ему вообще до меня дело?

– Если он не берет меня с ним работать, какое ему вообще до меня дело?

Мы переглядываемся.

– Отправь его, – наконец произносит она.

Я представляю, как мой отец открывает почтовый ящик в конце дорожки. Он делал это каждую неделю просто на всякий случай. В Крепость почти никогда не приходила почта, разве что кто-то совсем отчаянный бросал в ящик пару рекламных листовок. Но ящик мог покоситься или заржаветь, так что отец всегда ходил его проверять.

Я представляю, как он подозрительно рассматривает конверт, недоумевая и не понимая, что с ним делать. Есть два варианта: можно оставить его в ящике, выбросить, сжечь или взять его в руки и рассмотреть поближе. Хватит ли ему смелости его открыть? Дойдет ли он до конца, если все-таки решится прочитать письмо?

Я представляю, как он стоит на дорожке в своих ботинках, крепкий, здоровый, с длинной бородой и маленькими усталыми глазами, от которых глубокими бороздками расходятся в стороны морщины, и смотрит на строки, которые я написала перьевой ручкой на бумаге с жирафами – из Милана, из дома бабушки. Из внешнего мира.

Я представляю, как он сильными своими руками держит перед собой листочек, стараясь не сжимать его слишком крепко, чтобы не испачкать, но все равно оставляет на краях пару черных отпечатков. Я представляю, как он трясет головой, проклинает письмо и сминает его, а потом перематываю пленку назад и вижу, как слеза стекает у него по щеке и, намочив бороду, соскальзывает на клетчатый воротник.

Скучает ли он по мне так же, как я по нему?

– А вот и веселые кумушки, – прерывая ход моих мыслей, замечает Беатриче. Она показывает большим пальцем в окно, себе за спину.

Я так резко бросаюсь к входу, что кружится голова. Снаружи действительно стоят Арья и Аделаида. Последняя, вся сияя, прямо с порога заявляет:

– А у нас первые пожертвования!

Не обращая внимания на присутствие Беатриче, она сообщает, что наше объявление набрало уже больше двадцати просмотров и два человека даже прислали деньги. Пятьдесят и двадцать евро. Видя мое разочарование, она поднимает указательный палец.

– Прошел всего час. Мы собрали семьдесят евро только за первый час…

Беатриче переводит взгляд с меня на Аделаиду и обратно, будто наблюдая, как марсиане играют в пинг-понг.

– Мы организовали краудфандинг, – объясняет наконец Аделаида.

– Только этого не хватало! – закрывает лицо рукой Беатриче.

– Мы не собираемся тебе мешать – просто хотим по всем правилам поучаствовать в аукционе.

– Вы сумасшедшие.

Беатриче произносит эту фразу тоном человека, делающего комплимент.

Аделаида поворачивается в мою сторону:

– Гея, все под контролем. Идея сработает.

Ее уверенность вселяет в меня надежду.

– Настало время фотографий, – объявляет она, доставая из кармана телефон.

Арья оживляется:

– Фотографии, фотографии! Мама, давай я тебе помогу.

Аделаида фотографирует вещи и сам магазин со всех возможных ракурсов («Из-за света!»). Я восхищаюсь ее решительностью и энергией, с которой она бегает по магазину. Вспоминаю о человеке, который подрезал ей крылья. Она бросается в жизнь с головой, чтобы больше не чувствовать себя в клетке? Иначе откуда такая изумительная легкость?

Она бы точно понравилась Дороти. Они бы часами болтали с ней, сидя в обшитых парчой креслах, на что у меня в жизни не хватило бы сил. Если бы в тот день она пришла сюда со мной, я уверена, она сразу дала бы погадать себе на Таро и даже принялась бы раздавать любовные советы тому пареньку.

А сейчас она может кого угодно заставить примерить свои невероятные платья и даже угадать, какая богиня живет в каждом входящем человеке. Я вижу, как она выглядывает из-за ширмы с облаком амарантового тюля в руках и говорит: «Люди восхитительны».

– Подойди сюда, Гея, сделай вид, что чинишь статуэтки…

– Ну Аделаида…

Я собираюсь воспротивиться: меня никто никогда не фотографировал, и мне кажется, что сейчас не лучшее время начинать, а тем более позировать, – но она уже вложила мне в руку одну из моих китайских фарфоровых статуэток. Я опускаю глаза, чтобы скрыться от объектива.

– Великолепно, – комментирует она, делая несколько фотографий подряд. – Я чую попутный ветер.

Закончив фотографировать, она торопливо меня обнимает.

– Побегу на работу. А ты – в детский садик, – добавляет она, обращаясь к дочке. – Тяжела жизнь того, кто борется за свое будущее.

Провожая ее взглядом, Беатриче вздыхает.

– Я не знаю, кем работает ее отец, но, если бы у него был бизнес, уверена, он бы с удовольствием ей его передал.

40

Беатриче уже два часа ходит туда-сюда по магазину, пока я привожу в порядок сундук. Она все еще злится на своего отца. Униженный человек – это потерянный человек. Мир должен остановиться и посмотреть на нее, увидеть ее, утешить ее. Я бы с радостью сделала это сама, но не знаю, чем ей может помочь мой опыт.

Я окидываю взглядом турецкий сундук, которым занимаюсь: к нему вернулся прежний блеск, хотя некоторые пятна еще бросаются в глаза. Вероятно, они образовались в результате случайного воздействия источника тепла. Но они даже придают ему особую притягательность.

Беатриче резко оборачивается.

– Слушай, похоже, ты меня заразила.

– В смысле?

– Мне вдруг пришла в голову одна безумная идея. Я уже два часа не могу выбросить ее из головы, так почему бы не осуществить? Сделку с магазином, хочет того мой отец или нет, в любом случае буду проводить я. Помещения, как правило, продаются пустыми, без всякой обстановки, – значит, вещи, которые здесь находятся, принадлежат мне. Ну так вот, я вам их уступаю. Выставляйте их на продажу. Если прибавить вырученные с них деньги к краудфандингу, то у вас получится выкупить магазин. А если нет – поделим прибыль.

– Ты сейчас серьезно?

– Я сегодня перестала играть роль серьезного человека и стала им.

Я и не знаю, что мне на это ответить. Я не могу перестать улыбаться.

Улыбается и Беатриче.

– Спасибо тебе за эту безумную идею! Это очень щедро с твоей стороны. Я поговорю с Аделаидой.

– Поторопись, пока я не передумала.

Переводя взгляд обратно на сундук, я замечаю за окном чью-то фигуру. На секунду я сомневаюсь в том, что увидела, но картинка вполне себе четкая. Плащ и слезящиеся глаза – синьора Далия.

– Интернета у меня нету, на сайт ваш не зайти, так что пришла так, по старинке, – объявляет она, не успеваю я подойти.

Небольшой выпад, больше похожий на самозащиту: мол, я не ностальгировать сюда пришла. Я так счастлива, что она здесь, что даже не хочу никак острить. Просто беру ее под руку и сопровождаю внутрь.

– Посмотрите на все сами, синьора Далия, – говорю я и каким-то странным образом начинаю видеть все новыми глазами.

Синьора Далия обводит магазин взглядом, изо всех сил стараясь не выдавать эмоций, но она растрогана, и это заметно. Беатриче смотрит на меня вопросительно, а я в ответ ей киваю, как бы уверяя, что все в порядке.

– Большую ты работу проделала, душа моя, – наконец произносит синьора Далия, пожимая мне плечо. – Да, ты молодец.

Она подолгу останавливает свой взгляд на каждом предмете, и из одного глаза у нее все же выкатывается слезинка, которую она спешно смахивает указательным пальцем.

– Вот видишь, почему я не хотела приходить? Прошлое – это прошлое… Однако же для тебя это настоящее. Ты славная девушка. И дело вы затеяли хорошее. Я хотела сказать тебе кое-что…

Она показывает на диванчик в главной комнате.

– Присядем на минутку? Хорошо?

Я устраиваюсь рядом с ней, абсолютно не догадываясь, о чем таком она хочет мне рассказать.

– Сбережений у меня нет, – начинает она. – Но если хотите, я могу отдать вам свои картины, а вы попробуйте их продать.

Она хочет отдать нам свои работы? Свои большие и маленькие островки спасения? Полотна, на которых она излила всю себя, все свои мечты, одиночество, угрызения совести?

– Мне пора с ними попрощаться, – продолжает она. – Я нуждалась в них раньше, но теперь все позади. Я воссоединилась со своей настоящей любовью – с реальностью.

– Вижу, у вас тут не только кружок по интересам, но еще и исповедальня, – шепчет мне Беатриче. – Пойду, не буду вам мешать, – добавляет она, проходя мимо.

– Я думала, что настоящая моя жизнь тщетно дожидалась того момента, когда я наконец найду в себе силы на перемены, – продолжает синьора Далия, как только мы остаемся одни. – Но теперь я осознаю, что это не так. Моя настоящая жизнь – та, которую я прожила, а не та, которую я себе представляла. Альтернативы всегда кажутся нам привлекательнее, чем то, что мы имеем, потому что нам не дано изменить свой выбор. Реально то, что есть у нас сейчас, и в этом его настоящая ценность.

– Синьора Далия, картины у вас просто прекрасные.

Наверное, я просто привязываюсь к вещам так же, как к людям, но что обо всем этом скажут стены ее квартиры? И каково ей будет самой ложиться спать среди голых стен, без верных своих друзей?

– Душа моя, нужно учиться отпускать… – решительно настаивает она.

«Но как?» – хочу я ее спросить. Научите меня! Может быть, вот так, просто набравшись смелости, и неважно, сколько тебе лет? Сказать «прощай» всем своим давним чаяниям и сожалениям? Сколько всего хотела бы я отпустить – от некоторых своих мыслей до прошлого, которое тенью меня преследует, от неизбывного чувства тяжести до…

– Я очень тронута.

Пока я ищу подходящие слова, в двери показывается Анджелина.

– Красавица, – не успев отдышаться, начинает она с упреком. – То есть ты все знала? Про автобусы и все остальное?

Я виновато опускаю голову.

– Угу. Но я хотела отнестись к его мечте с уважением и…

– Ладно, проехали. Я все знаю. Ладно. Но водитель автобуса?! Что «Ничто» ему не нравится, я могу понять. Как за это можно упрекать? Мальчишки в наше время совершенно не этим интересуются. Я понимаю, что ему хочется взбунтоваться против отца, понимаю, что он спешит найти свое призвание, он всегда был серьезным не по годам, понимаю, что он очень любил свою бабушку… Я все понимаю, но чтобы он мечтал стать водителем автобуса! В этом возрасте мечтают стать космонавтами, режиссерами, не знаю, врачами!

– Я мечтала открыть хозяйственный магазин, – признаюсь я. – Что Эудженио о чем-то мечтает, это уже хорошо, разве не так? И классно же, наверное, водить этих динозавров на колесах?

– Ну, если так на это смотреть… – Анджелина глядит на меня, склонив голову набок. – Хозяйственный магазин?

– Ага. – Я развожу руками.

И только сейчас понимаю, что еще не представила Анджелину синьоре Далии. Они говорят мне, что знают друг друга в лицо, и, похоже, между ними даже есть какое-то взаимопонимание.

– Могло быть и хуже, дорогая, – говорит ей синьора Далия, чувствуя, что нужно как-то вмешаться. – Всякое ремесло честно, кроме воровства.

Вскоре к нам присоединяется и Аделаида. Я тороплюсь к ней навстречу, чтобы поскорее рассказать о предложении Беатриче.

– А, теперь она у нас стала Беатриче… – саркастически замечает Аделаида, но видно, что на самом деле она рада новости. – Я знала, что ей просто нужно было немного времени и хорошая встряска.

– Девочки! – доносится с порога голос Присциллы. – Как замечательно, что вы здесь. Я почти и не надеялась вас застать после той новости в воскресенье.

– Дело приняло неожиданный оборот, – отвечает Аделаида и приглашает ее пройти внутрь, чтобы все рассказать.

Мы садимся вокруг столика и размышляем, что делать.

– У меня идея! – вдруг загорается Аделаида. – Почему бы нам не устроить большую распродажу, скажем, в субботу? Распродажу для соседей?

Все радостно хлопают в ладоши, и только я совсем не готова к такому повороту.

– Распродажу? В каком смысле?

Аделаида объясняет, что открытие магазина для распродажи вещей – на один день, в качестве исключения – позволит нам и собрать средства, и рассказать о нашем проекте. При мысли, что придется расстаться со всеми этими вещами, у меня сжимается сердце, но в то же время я чувствую какое-то приятное волнение оттого, что в нашем деле будут участвовать и другие жители района.

– Я займусь едой, – подхватывает инициативу Анджелина.

– Еще можно все украсить, а какие-то вещи даже вынести на тротуар, – предлагает Присцилла, тоже выдавая некоторое желание поучаствовать.

Синьора Далия что-то бормочет о своих знакомых, которым это могло бы быть интересно.

– Гея? – обращается ко мне Аделаида. – А ты что думаешь? Притихла чего-то.

– А если никто не придет? Вдруг мы ничего не продадим? Вдруг нам объявит бойкот табачник?

– А если, а вдруг! – ругается синьора Далия. – А если настанет конец света?

«Вот именно!» – почти вырывается у меня.

– Если не попробуем, то и не узнаем, как все может обернуться, – отрезает Аделаида. – И даже если все пойдет по какому-нибудь из твоих сценариев, то хотя бы повеселимся.

– Ну ладно, ладно, – сдаюсь я.

Все аплодируют. Затем Аделаида достает из сумки блокнотик и начинает составлять список того, что нужно для организации распродажи. Нужно подготовить приглашения и разнести их по почтовым ящикам района, разместить информацию в интернете, развесить объявления, обзвонить и обойти всех знакомых, поговорить с продавцами, связаться с блогами и новостными сайтами, привлечь власти… Хотя нет, последнего не нужно. Список просто бесконечный, особенно с учетом того, что до субботы всего три дня. Каждой из нас достается свое задание.

Аделаида – одно из самых ценных приобретений, полученных мной благодаря всей этой затее. И это немало. Я возвращаюсь домой, насвистывая, голову переполняют счастливые мысли.

Проходя мимо красного почтового ящика на углу моей улицы и улицы «Нового мира», я останавливаюсь. «Город / Все прочие назначения». Прямо краткое содержание моего письма. Я беру его в руки и дую на него, чтобы передать ему немного волшебства. Папа стоит в конце дорожки. Его сильные пальцы сжимают бумагу с жирафами, оставляют на моих словах черные отпечатки. А рядом брат, присутствие которого я так хочу снова почувствовать в своей жизни.

Я подношу к прорези белый конверт с адресом Крепости. Он балансирует между тем, чем он не был все эти годы, и тем, чем он может стать, если я найду в себе силы подтолкнуть его и запустить в полет – прямо к отцу, в тот далекий уголок света.

Оказавшись внутри, он выйдет из-под моего контроля, перестанет быть без остатка моим. А получу я ответ или нет – это будет решать судьба. Мне останется только сидеть и ждать, зная, что я сделала все, что было в моей власти. Я сжимаю зубы, делаю вдох. Нежно толкаю конверт в прорезь. Письмо приземляется на другие. Теперь у него есть друзья, оно больше не одиноко. Здравствуй, папа.

41

В девять лет я начала писать письма Росселле, моей подруге. Но только она об этом не знала.

Девочкой она была настоящей, а моей подругой – нет. Я мечтала, что когда-нибудь мы подружимся, хотя виделись мы, только когда отец брал меня с собой в ближайший продуктовый магазин пополнять запасы. Двадцать километров пути, из которых пять – по грунтовой дороге, ведущей от Крепости к шоссе.

Росселла целый день сидела у кассы на табуреточке, склонившись над тетрадкой. Хотя ее наполовину загораживала холодильная витрина, я смогла разглядеть, что на обложке была Сейлор Меркурий, моя любимая из всех Сейлор[45], та, с которой я себя ассоциировала. Я знала о них из журнала, который нашла в канаве и с которым обращалась буквально как с древним папирусом, исторической ценностью.

Росселла носила модную одежду со всякими блестящими аппликациями и не донашивала ее за старшим братом, как приходилось мне. Она ходила в школу и поэтому знала всех детей в округе. Они даже заходили иногда в продуктовый с родителями, когда мы тоже там были, но она просто кивала им или сухо говорила: «Привет», с головой погрузившись в свой мир. На меня она даже не смотрела, меня для нее не существовало. Но я была уверена: это только потому, что она меня еще не знает.

Меня притягивала окружавшая ее аура загадочности и превосходства. Чувство одиночества и меланхолия, которые она излучала, отличали ее от всех других детей. Я не сомневалась, что у нас с ней, у меня с Росселлой, много общего, пусть наши жизни и отличались так сильно. Ее судьба, например, тоже была предначертана. Она уже начала помогать родителям с магазином. Когда она не сидела на табуреточке и не писала в тетрадь, она, насупившись, расставляла по полкам товар и даже обслуживала за кассой самых терпеливых покупателей, не извиняясь, если у нее проскакивала какая-нибудь ошибка. Мне просто нужно было дождаться подходящего случая, чтобы заговорить с ней, а потом все пошло бы само.

В своей голове я прокручивала эту сцену сотни раз: мой отец забывает что-то в «Панде» и оставляет меня в магазине одну – хотя бы разочек. Я подхожу к холодильной витрине и как бы невзначай говорю Росселле, что у нее красивая тетрадка и что мне тоже нравится Сейлор Меркурий, потому что она добрая, независимая и мечтает стать врачом.

Я бы спросила у нее, знает ли она, что замок Сейлор Меркурий называется Замком Маринер в честь «Маринера-10», первого космического аппарата, приблизившегося к Меркурию на минимальное расстояние. Что Меркурий оказался похож на блестящий камешек, испещренный кратерами, как лицо моряка[46] морщинами: они рассказывали историю его столкновений с астероидами. Все мы в своей жизни сталкиваемся с астероидами, и Меркурий не пытается этого скрыть. Отсутствие атмосферы делает его небо черным даже днем, а Солнце с его поверхности выглядит в три раза больше.

Рассказав ей все это, я бы спросила, сколько ей лет, чтобы затем удивиться, что мы ровесницы. На самом деле я уже это знала: как-то слышала, что она кому-то говорит свой возраст. Я бы спросила, любит ли она школу. Росселла бы удивилась, что я живу в лесу, на границе цивилизации. Она бы заинтересовалась мной так же, как я заинтересовалась ею, и мы бы завели с ней дружбу по переписке, делились бы друг с другом своим взглядом на мир. Я была уверена, что рано или поздно так и случится, и даже начала ей писать. Одно из моих писем выглядело так.

Дорогая Росселла!

Почему мне на самом деле так нравится Меркурий, так это потому, что его очень сложно исследовать. Малое расстояние от Солнца делает приближение к нему практически невозможным и требует от космических аппаратов сложной системы терморегулирования. Именно поэтому к Меркурию не организуют экспедиции, в которых аппараты садились бы на его поверхность. Он одинок и загадочен, прямо как ты и я.

Ты знала, что первые ДВА МИЛЛИАРДА лет после Большого взрыва на Венере была жизнь? А потом планета стала слишком жаркой и все сгорело. Это рассказал мне отец. Он считает, что такой же конец вскоре может ожидать и Землю.

Я знаю, что не очень хорошо сообщать плохие новости, но с тобой я хочу быть искренней. Ты моя лучшая подруга. Ты не боишься?

С любовью,

Гея

Сидя на полу, я открываю папку с письмами, которые когда-то написала Росселле. Они одни из тех немногих вещей, что я положила в свой рюкзак, когда бежала из Крепости. Я берусь их перечитывать и наконец понимаю, почему мне так нужно было взять их с собой: они были неотъемлемой частью меня, частью, которой я хотела поделиться с другими. Что случилось бы, если бы я действительно отправила их в продуктовый магазин, адрес которого старательно записала в своем тайном дневнике? Чувствовал ли отец мое стремление общаться с людьми? Отчаянное желание завести друзей?

Единственное, о чем я могла думать, когда бежала из Крепости, – это то, что за всю мою жизнь у меня не было ни одного друга и что, возможно, так никогда и не будет. Все, что было у других людей, оставалось для меня загадкой, а то, что происходило в моей душе, знала только я. Не имея возможности этим поделиться, я даже не верила, что все это по-настоящему.

42

– Вынесем диван на улицу? – предлагает Беатриче, которая не то что не передумала, как я опасалась, но даже помогает нам. – Или это к дождю?

Я инстинктивно поднимаю глаза к небу, но облаков не нахожу.

– Да, давайте вынесем, – отвечает Присцилла, не обращая внимания на шутку. – И я бы еще поставила рядом стул, кресло и, наверное, журнальный столик. Вроде вот этого, который, кстати, я решила купить.

С сегодняшнего дня Присцилла стала одной из наших самых верных и щедрых сторонниц. Благодаря вещам, которые она приобретет в «Новом мире», говорит она, ее квартира станет наконец ее домом. Некоторые из тех вещей, которые мы спасли, спасут ее, помогут приблизиться к обретению себя. Вот он, ответ на вопрос, почему я сражаюсь за это место. Я уже два дня и две ночи без устали чиню и привожу здесь в порядок каждую вещицу, от пепельницы двадцатых годов до старинной шахматной доски, от табличек и сервировочных салфеток до украшений, канделябров и картин, от снаряжения для гольфа до светильников всевозможных разновидностей.

Но выставлено на продажу будет не все. Некоторые вещи останутся магазину в наследство. Например, мини-гостиная, в которой Дороти собиралась с подругами, чайный сервиз, ее глиняный гусь, рояль. Мы все сошлись на том, что если магазину все-таки суждено будет открыться вновь, то эти вещи должны будут остаться с ним. Они его душа.

– Пирожные и печенье Анджелины можно расставить на рояле, – предлагает Аделаида. – Что думаете?

Уже почти время обеда, вот-вот нужно будет открываться. Присцилла, самая организованная из нас, раздает каждой по заданию: мы с Аделаидой отодвинем с середины магазина всю оставшуюся там громоздкую мебель, Беатриче займется расстановкой небольших предметов, а Арья будет отвечать за детали и кассовый уголок.

– Как много у вас дочек, маркиза Ляля, – весело запевает Арья, вытирая пыль. – Как много чудных дочек!

– Себе я оставлю дочек, гонец короля, – подхватывает ее мама, – себе я оставлю… – Проверив свой телефон, она вдруг замолкает. – О боже!

– Вам что, пришло анонимное пожертвование в миллион евро? – острит Беатриче.

Аделаида поднимает испуганный взгляд сначала на Беатриче, а затем и на всех остальных. Снова опускает его в экран и поднимает на нас. И наконец передает мне свой телефон – так, будто это бомба, которая сейчас взорвется. Вряд ли там хорошие новости.

На экране открыт чат со страницы нашего краудфандинга, и кто-то прислал туда следующее сообщение:

Ну давайте, курицы, попытайтесь. Только попробуйте устроить сегодня этот ваш идиотский спектакль. Советую вам вывезти весь хлам по-тихому и не совать нос в дела, которые вас не касаются. И не говорите потом, что я вас не предупреждал.

Неужели это происходит на самом деле? Сообщение анонимное, сайт этого не запрещает. Я поднимаю глаза на остальных – они хотят знать. Я бы хотела прочитать это сообщение вслух, чтобы все тоже были в курсе, хотела бы сделать это непринужденно или, по крайней мере, уверенно, но контуры вещей вокруг начинают расплываться. Я передаю телефон Аделаиде, а сама падаю в кресло. Я слушаю, как она в ярости зачитывает полученные нами угрозы.

Какое-то время все сидят молча. Опускается напряженная тишина, которую прерывает внезапно ворвавшаяся Анджелина:

– Вуаля! – Она весело ставит на кассовый столик два еще не успевших остыть противня, внося с собой запах выпечки и духов. – Так. Что тут у вас происходит?

Аделаида передает ей телефон, чтобы она увидела сообщение своими глазами.

– Может, пока расскажете вкратце? – говорит она, пытаясь нащупать в сумке очки. Но никто из нас не решается проронить ни слова.

Затем она берет телефон, и с каждым новым прочитанным предложением выражение ее лица становится все серьезнее.

– Матерь божья! – наконец восклицает она в негодовании. – Кто это мог написать?

Не сговариваясь, мы снова рассаживаемся вокруг того же столика. Беатриче, оставшись стоять, прислоняется к спинке моего кресла и скрещивает руки на груди.

– Наверное, это табачник… – предполагаю я.

– Почти наверняка он, – вздыхает Аделаида.

– Если только это не мой муж, – вставляет Анджелина, утирая лоб платочком.

Присцилла смеется, приняв это за шутку, но вскоре осекается.

– Ему не нравится, что я отнимаю время у нашего бизнеса, – говорит Анджелина, чувствуя, что ей нужно объясниться. – У его бизнеса – по бумагам. И не нравится эта ерундистика, как он называет нашу затею. – Она пожимает плечами. – Но все-таки я не думаю, что он что-то сделает. Хотя бы просто потому, что он даже не знает, что такое краудфандинг.

В этот раз она сама не удерживается от короткого смешка.

– А может, это Я-На-Вас-В-Суд-Подам? – спрашиваю я скорее себя, чем остальных.

– Кто? – переспрашивают хором они.

– Да так, муж одной соседки, адвокат, который разъезжает на роскошной машине. По-моему, он меня ненавидит.

– А, тот, который воображает себя шерифом, – произносит Присцилла. – Не думаю, что он до такого опустится.

– Да, – соглашаюсь я. – Вряд ли это он. И вряд ли твой муж, Анджелина. И уж тем более не бюрократ из фастфуда. Будем объективны… Скорее всего, это написал наш сосед.

Анджелина наклоняется вперед.

– Что же он может нам сделать?

Я пожимаю плечами.

– Да все что угодно. Магазин беззащитен, мы беззащитны…

– Этого-то он и добивается! Чтобы мы ему поверили! – восклицает Аделаида.

– А можно и мне высказаться, раз уж магазин технически еще принадлежит мне? – вмешивается Беатриче.

Мы все поворачиваемся к ней.

– Табачник боится конкурентов на аукционе, но еще больше он боится, что банк не выдаст ему кредит. Я заметила, что сообщение пришло три часа назад. А где-то час назад он мне позвонил, весь на кураже, и сказал, что получил кредит. Он сможет подать предложение, так что будем верить, что теперь он угомонится. Уверенности, конечно, нет, но все же…

Эта новость приносит нам некоторое облегчение, но за ней снова следует задумчивое молчание, в котором каждая мучается своими мыслями. «А вдруг это был не табачник, а какой-нибудь другой недоброжелатель, которого мы даже не знаем?» – думаю я. Вдруг мы не сможем защитить магазин и себя? Вдруг мы уже проиграли, но не осознаём этого?

Тишину нарушает Аделаида:

– Как бы то ни было, плевать на него. Что о нас подумают, если мы сдадимся, испугавшись первого же шантажа? Кого-то в нашем районе мы не устраиваем, допустим. Как ни странно, кто-то воспринимает нас как угрозу. Впрочем, когда люди объединяются в группу, со стороны они всегда воспринимаются как угроза, особенно если это женщины… Ну и что? Неужели они думают, что проблему можно решить насилием?

– К сожалению, да, – возражает Присцилла. – Достаточно открыть газету.

– Хорошо. Но нас много, мы вместе…

– Мы умеем себя защитить, – добавляю я.

– Это еще неизвестно, – спорит Присцилла. – По юридическим вопросам вы знаете к кому обращаться, а вот что касается всего остального…

«Для этого есть я», – хочу я ответить.

– В самозащите самое главное – не бояться, – настаивает Аделаида.

Если это действительно был табачник, то я знаю, что он попытается провернуть. Он настолько уверен в себе, что даже не скрывает своих карт. Когда-то он уже заикался об этом, и так уж распорядилась судьба, что заикался он при мне.

– Есть кое-какой способ от него избавиться.

Я хочу дать им какую-то гарантию – вроде моей технической подготовки, того, что я от него слышала, и плана, который пришел мне в голову, но я не знаю, с чего начать, чтобы лучше все это объяснить.

– Вы мне доверяете? – вырывается у меня.

Все с любопытством на меня смотрят. Не знаю, почему я об этом спросила, – знаю только, что мне бы очень хотелось услышать в ответ «да».

Мы все еще сидим вокруг журнального столика, в магазине, который весь благоухает и сияет от чистоты, готовый вновь открыть свои двери покупателям. Снаружи может показаться, что мы просто подруги, которые собрались поболтать о том о сем. Мы правда подруги?

– Ну конечно же мы тебе доверяем, солнышко! – восклицает Анджелина.

Остальные по кругу с ней соглашаются.

– Тогда знайте, что у меня есть план, – с облегчением говорю я. – А теперь повеселимся.

Даже не верится, что это сказала именно я.

43

Несмотря на подпорченное настроение, мы поднимаем в подсобке бокалы шампанского за то, чтобы не обращать внимания ни на какие угрозы.

– То, чего мы добились, уже сейчас можно назвать успехом, – заявляет Аделаида, открывая бутылку. – И… – она проверяет телефон, – сообщаю вам, что мы уже собрали четверть всей суммы!

О нас написало несколько онлайн-изданий, и, похоже, листовки тоже сработали.

– То есть за сегодня нужно собрать три четверти? – расстроенно произносит Беатриче.

– Да ладно тебе, нет ничего невозможного, – возражает Присцилла, пусть и не вполне уверенным тоном.

Ценных вещей здесь, конечно, много, но точно недостаточно для того, чтобы набрать три четверти минимальной стоимости этого помещения, даже если удастся продать их все. Однако Аделаида уверена, что открытие магазина для распродажи вещей с торгов привлечет спонсоров. Она считает, что в нашем районе и даже за его пределами найдутся состоятельные люди, которые могут влюбиться в наш проект.

– Нам нужно отдаться своим эмоциям, позволить нашему энтузиазму вести нас, – подбадривает нас она. – И заразить им других.

Открытие «Нового мира» реальнее и ярче любой моей мечты. У меня перехватывает дыхание, по спине бегают мурашки. Радостное волнение, с которым я представляла в детстве, как буду управлять собственным магазином, усилилось стократно. И я теперь не одна. Впервые за бог знает сколько времени я чувствую: если со мной что-нибудь случится, кто-то обязательно встанет на мою защиту.

– Три часа! – объявляет Аделаида, залпом допивая шампанское. – Магазин официально открыт для посетителей.

Аделаида будет встречать потенциальных покупателей и рассказывать им о проекте. Анджелина возьмет на себя угощение: будет по традиции подавать чай с пирожными. Присцилла будет заниматься продажей картин Далии. А я буду осуществлять общее руководство.

Я выглядываю наружу. Табачник с угрюмым видом патрулирует улицу. Он бросает взгляд на гостиный уголок, который мы соорудили у входа, и, тряся кулаком, возвращается в свою лавку. Напоследок кричит нам что-то, но я не могу разобрать что.

Только после этого я замечаю поэтессу. Она сидит на тротуаре напротив входа в магазин, держит в руке ручку и смотрит на грязный листочек. Из кармана у нее торчит одно из тех приглашений, что я разнесла по району.

Появление пары любопытных посетителей меня отвлекает. Аделаида с ними здоровается и все объясняет. Похоже, несколько жителей лофтов заинтересовались шпалерой, вероятно английской, на которой изображена сцена охоты. Это самый ценный наш предмет. Аделаида ведет себя уверенно и приветливо. Ее опыт общения с людьми играет нам на руку. Руководительница из нее просто прекрасная.

Наблюдая за происходящим, я изо всех сил стараюсь слиться с фоном. Я попросила Аделаиду не вовлекать меня в ситуации, требующие взаимодействия с людьми. Кажется, она прислушалась к просьбе, потому что еще ни разу не пригласила меня присоединиться. Через какое-то время хозяева лофтов гуськом проходят мимо меня, не купив ни шпалеры, ни чего-либо другого. Аделаида в противоположном конце магазина демонстративно закатывает глаза.

Из тех, кого я знаю, первой появляется жена Я-На-Вас-В-Суд-Подам. Она заходит робко, нерешительно осматриваясь вокруг, и принимается читать таблички.

– Привет, Гея, – здоровается она, заметив меня через какое-то время. – Столько всего интересного тут у вас, молодцы.

– Спасибо, да, правда…

Мне ужасно стыдно за тот смешок над ее мужем.

– Не буду тебя отвлекать, – говорит она. – Похожу еще, осмотрюсь.

Она подходит к журнальному столику и с минуту его изучает, а затем направляется к мужчине, который стоит ко мне спиной и рассматривает оранжевое кресло, больше похожее на средневековый трон. Это одна из тех вещей, которые, как я думала, не продадутся никогда. Когда он оборачивается, я узнаю в нем Я-На-Вас-В-Суд-Подам. Невероятно, это на самом деле он! По уши влюбленный в свое кресло, он с трудом поднимает его и сам несет к кассе. Я делаю Аделаиде знак, чтобы продажей занялась она: боюсь, мое присутствие может заставить его передумать.

Ко мне подходит Лучилла из джелатерии. Ее покорил старый рекламный постер с мороженым «Саммонтана».

– Для моих маленьких покупателей то что нужно! Мне как раз надо было чем-нибудь освежить интерьер. Всем точно понравится!

Старожилы района всё продолжают и продолжают приходить. Они общительны, любопытны и почти все в восторге от магазина. Некоторым даже есть что рассказать о Дороти, как, например, хозяйке травяной лавки, которая лечила ее головные боли.

– Моя мама тоже от них страдала. Ей помогало лавандовое эфирное масло, которое мы делали сами, – рассказываю я, надеясь, что мама смотрит на нас сверху.

– Да, лаванда снимает боль, – подтверждает травница, ставя рядом с кассой колбочки из муранского стекла.

Джеппо из хозяйственного магазина покупает жене лаковую брошку шестидесятых годов. На радостях она целует меня в щеку.

– Он мне уже тридцать лет подарков не дарил! – восклицает она и с улыбкой добавляет: – Ты знаешь, что ты очень похожа на свою бабушку? Надевала бы тоже хоть иногда платьица!

– Вот увидите, платьев здесь будет полно! Все сшитые мной собственноручно, – вставляет Аделаида, проходя мимо нас именно в этот момент. – Рано или поздно одно из них наденет и Гея.

– Прости, но меня устраивает мой комбинезон…

Как только часы показывают пять, на пороге появляется синьора Далия.

– Мамочки родные! – вырывается у нее, когда она заходит внутрь. Видно, что ее переполняют чувства.

Всех, кто с ней здоровается, она приветствует простым кивком. Она хотела, чтобы ее картины продавались анонимно, но остается бродить по магазину, очевидно неравнодушная к их судьбе. Среди покупателей – хозяйка далматинца, третий этаж, подъезд А, пожелавшая приобрести один варшавский пейзаж. Присцилла поздравляет ее с отличным выбором и смотрит, как, отойдя от кассы, она тут же набрасывается на шоколадные пирожные.

– Ты сегодня не пришла, красавица.

Али останавливается посередине магазина, держа в руке пакет, набитый зеленью, спаржей, артишоками и фасолью.

– По району слухи быстро расходятся, – объясняет он в ответ на мой ступор и протягивает мне пакет.

– Спасибо! Сегодня без круассанов, но на рояле стоят разные сладости, бери какие хочешь, не стесняйся, – отвечаю я.

Краем глаза я замечаю, как ко мне кто-то приближается, но вдруг словно передумывает и неуклюже разворачивается. Даже сегодня Ахилл пришел в своей любимой толстовке. Он здесь!

В магазине становится все более людно. Попрощавшись с Али, я решаюсь было пойти навстречу Ахиллу, но тут же робею. Вместо этого я просто машу ему издалека рукой. Он губами произносит: «Классно!» – и обводит вокруг указательным пальцем. Затем подходит к одному написанному маслом портрету и принимается читать табличку.

– Могла бы пригласить меня лично… Но, как видишь, я не из обидчивых, – говорит он, когда мы наконец оказываемся рядом, не понимая даже, кто из нас в итоге совершил первый шаг. Всеобщая толкотня сделала свое дело.

– Я бы купил вот это. – Он берет в руки гравюру восемнадцатого века на бумаге с филигранью, на которой изображены разные ископаемые. Я поставила ее на видное место – специально для него.

– Не волнуйся, там лишний ноль, – спешу я пояснить. Я специально его дописала, чтобы гравюру никто не купил.

Он с облегчением выдыхает.

– А то пришлось бы брать кредит в банке.

– Или организовывать краудфандинг.

– Как было бы круто, если бы магазин так и продолжил работать. Хотя… останется ли у тебя тогда время писать мне записки? – добавляет он, проходя со мной на кассу.

– Кто знает… – с выпрыгивающим сердцем отвечаю я, бережно заворачивая гравюру в упаковочную бумагу.

Он собирается что-то сказать, но между нами вдруг вклинивается Эудженио.

– Привет! Это прямо твой шкаф с сокровищами на максималках!

Эудженио. Мы не виделись с того утра, когда я нашла его в автобусе.

– Шкаф с сокровищами? – переспрашивает Ахилл, изображая удивление.

– Еще один пункт в список моих странностей? Смотри, Эудженио, там твоей мамой заинтересовалась британская королевская семья.

Мы провожаем его взглядом.

– Ладно, пойду я, – наконец произносит Ахилл. – Окаменелости уже соскучились.

– Уж им терпения не занимать… Но в ванне одним им, конечно, лежать одиноко.

Он смеется.

– Когда на дне ящиков появится металлическая решетка, тогда и поговорим, – подмигивает он мне.

Я набираю в легкие воздуха, чтобы ответить, но возвращается Эудженио – с серебряной булавкой для галстука в руках.

– Буду носить, когда стану водителем автобуса, – объявляет он, протягивая мне деньги.

Я ищу глазами Ахилла, но он уже растворился в толпе, которая через минуту поглощает и меня. Все набрасываются на меня с вопросами, времени на размышления не остается, часы летят, и вот на дворе уже вечер.

Когда почти все посетители уже расходятся, я вдруг замечаю Трофео. Он бродит по магазину один, в спортивном костюме, уже бог знает сколько времени. Я кладу ему на плечо руку.

– Ты пришел, – говорю я.

Он оборачивается. Я пытаюсь угадать, какую разновидность молчания он использует в этот раз. Такую, когда он раздражается, потому что все идет не по плану? Или такую, когда он устал и хочет прилечь? Или же такую, когда чувствует, что ему больше нечего сказать этому миру? Нет. Это то молчание, когда он созерцает прекрасное и счастлив этим.

Он поднимает руку и держит на весу между собой и мной расписанную от руки глиняную миску. Уверена, он думает о Пеле, потому что я тоже о нем подумала, когда ее увидела.

– Молодец, – неожиданно произносит он, закончив выбирать себе вещи и глядя мне прямо в глаза.

Вот какой у Трофео голос – хрупкий и мощный одновременно, будто лед, покрывающий озеро в зимнюю пору. В жизни каждого человека случаются особенные события. Новая работа, любовь, духовное перерождение. Есть даже люди, для которых потрясением будет, скажем, нежданное открытие старого магазина или звук голоса друга, который они так долго мечтали услышать.

Я улыбаюсь ему, стараясь изо всех сил сдержать слезы, но они неукротимо катятся по щекам, будто обладая собственной волей. Как же долго они ждали своего часа.

– Ты тоже молодец, – сквозь слезы отвечаю я и думаю, что он все понял.

– Похоже, это успех, – подводит Беатриче итог в конце дня, помогая нам привести в порядок наполовину опустошенный магазин.

– Похоже, – признаю я. – Но нужно все подсчитать…

– Давайте прямо сейчас и подсчитаем, хозяйка тоже хочет поучаствовать. – И она показывает на себя.

– В общем, мы можем быть довольны, – вздыхает Аделаида, озвучив сумму выручки. Чем она точно недовольна, так это суммой краудфандинга. – На словах все молодцы, а на деле…

– Нам нужно было набрать просто невообразимую сумму, и мы набрали треть, – утешаю я ее. – Это уже немало.

– Это много. Очень много, – подтверждает Беатриче. – Надо признаться, я бы даже свой ободок не поставила на то, что вы соберете такие деньги.

– Но факт остается фактом: мы не собрали и половины той суммы, которая требуется для участия в аукционе, – замечаю я. – Мы попытались, и мы провалились.

– Попытаемся снова, провалиться с меньшим треском еще можно, – подбадривает нас Присцилла. – Я в этом разбираюсь, банкротство – моя сфера.

– И все же это было замечательно, – говорю я.

Аделаида улыбается мне потухшей улыбкой. Она зовет Арью, которая сидит на диване и смотрит с телефона мультики, и они вместе уходят домой. Только девочка машет нам рукой на прощание.

– Ничего, у вас еще шесть дней. – Беатриче легонько хлопает меня по плечу. – Кое-кто за шесть дней мир сотворил.

– У всех риелторов такое чувство юмора? – улыбаюсь я ей.

– Ой, недвижимость – это не мое… Заявляю это официально.

– Может, твой отец еще передумает.

– Он не из тех, кто передумывает, он построил на этом карьеру. Но у меня появилась кое-какая идея.

– Идея?

– Скажу тебе, когда вы подадите предложение.

– То есть никогда.

– Увидим. Я сегодня услышала достаточно воодушевленных комментариев. Никогда не говори «никогда».

Совершенно не осознавая, что я делаю, я подхожу к ней и обнимаю ее. Беатриче на секунду застывает от неожиданности, но затем обнимает меня в ответ.

Прежде чем уйти из магазина, я молча прощаюсь со всеми его чудесами – теми, у которых впереди новая жизнь, и теми, что останутся здесь.

– Мы с вами отлично потрудились, – шепчу я.

Я закрываю за собой дверь. На тротуаре напротив до сих пор сидит поэтесса. Я подхожу к ней, чтобы угостить шоколадным пирожным, завернутым в фольгу. Она поднимает глаза, без всякого удивления берет пирожное и протягивает мне листок бумаги. Впрочем, сейчас как раз суббота. Отойдя в сторонку, при свете фонаря я читаю:

одинокие острова

мосты превращают

в архипелаги

Это настолько красиво, что я даже борюсь с соблазном оставить это стихотворение себе. Но нет, я останусь верна традиции, своей циркулярной экономике района. Я иду к мосту и оставляю листочек там, надеясь, что он дождется завтрашним утром мировую судью.

44

– Я не слишком рано? – спрашиваю я.

Аделаида выходит ко мне в пижаме, с опухшими глазами, растрепанными волосами и таким видом, будто она меня впервые видит. Изначальное замешательство плавно переходит в удивленное «О, это ты».

– Который час? – зевая, бормочет она.

– Почти десять, – отвечаю я, округляя для пущего эффекта. На самом деле только начало десятого.

– Благодарю, но нам это неинтересно. – И она делает вид, что закрывает передо мной дверь.

– Просто у меня хорошие новости.

Вот почему я решилась явиться к ней без приглашения в такой час. Я выбежала из дома в одних носках, даже не выключив газ.

– Либо ты скажешь мне, что случилось чудо, либо я забегу к тебе через часик, – возражает она. – Сначала смою с себя усталость и разочарование струей горячей воды.

– Вообще-то можно назвать это и чудом.

– Каким таким чудом?

– Я еще не до конца поняла.

– Чувствую запах подвоха, – ворчит она, но все же приглашает меня пройти в квартиру.

Мои ноги ликуют, когда я ступаю на теплый паркет, а затем на ворсистый ковер гостиной, пытаясь поспеть за Аделаидой и лавируя среди кукол, цветных карандашей, ленточек, юбок, платьев и блузок. Во всем этом бардаке мне вдруг бросается в глаза сатиновое платье цвета старого золота, которое заставила меня примерить Аделаида. Оно лежит, разрезанное на кусочки ножницами, которые валяются прямо рядом с ним, словно орудие убийства. Видимо, это все из-за моего упрямства. Мне становится его жалко: что же с ним теперь будет?

– Не сваришь кофе?

Аделаида показывает мне на гейзерную кофеварку, которая стоит на кухне рядом с раковиной.

Затем она садится за стол и кладет голову на скрещенные перед собой руки.

Мне сегодня удалось поспать целых пять часов. Ахилл наконец сжалился надо мной и не топал. Но, увы, мой целительный сон все равно закончился старым добрым кошмаром: я бегу по лесу со спальным мешком за спиной, зову своего отца, но в ответ слышу только эхо. Брата рядом нет, и я осознаю во сне, что его никогда и не было, что Андреа – это лишь плод моего воображения. Лес движется по кругу: думая, что я убегаю из Крепости, на самом деле я туда возвращаюсь. Я проснулась в холодном поту – зазвонил телефон.

– Ну так что? – спрашивает Аделаида, не поднимая головы.

– Несколько минут назад мне позвонила секретарша Маргарет. Я не поняла абсолютно ничего, но у меня появилась надежда.

Я ставлю кофеварку на плиту. То, что у меня появилась надежда, – возможно, самое большое в мире чудо, и Аделаида, по всей видимости, тоже это замечает.

– Ты хочешь сказать, что не ждешь конца света? Что мы не на грани провала? Окончательного и бесповоротного? – отвечает она.

– Возможно. Давай перезвоним ей, пока она не передумала или пока метеорит не упал на Землю. Я доверяю твоим переводческим способностям.

Подшучивая над своими «вдруг», я чувствую огромную легкость.

– Не передумала насчет чего? – уточняет она.

– Я не поняла, но тон у нее был такой, будто она бросает спасательный круг утопающему.

– Понятно, дело срочное. – Аделаида жестом просит дать ей телефон, и в ее глазах снова появляется прежний блеск. – Не будем терять времени.

Она моментально открывает список входящих вызовов и нажимает на последний. Ставит на громкую связь и, сделав сосредоточенное лицо, ждет, покусывая нижнюю губу.

Какая-то часть меня надеется, что никто не возьмет трубку. Не хочу знать, что на самом деле передавала нам Маргарет. Но одновременно с этим я сгораю от нетерпения и неожиданно для себя замечаю, что от волнения даже подпрыгиваю.

Из трубки доносятся хриплые длинные гудки, несущиеся к нам прямо с Парк Кресент. Туда же уносится и мое воображение. Я вижу кабинет, стены которого уставлены старинными книгами; сбоку стоит обшитый красным бархатом диван, а в центре – два кожаных кресла и письменный стол из красного дерева. Тишину нарушает внезапный телефонный звонок. В комнату входит женщина – возможно, в очках, в юбке до колен и с пучком на голове. Уверенным, привычным, но втайне ленивым жестом она поднимает трубку. А может, и не поднимает. Может, они обе не дома, может, и мисс Смит, и ее секретарша отправились в очередное путешествие и я никогда не узнаю, что они хотели мне сообщить.

– Добрый день, кто говорит? – звенящим эхом разносится голос по кухне Аделаиды. Тон, как всегда, вежливый, но отстраненный.

Пока Аделаида объясняет ситуацию, я сижу, затаив дыхание. К счастью, секретарша не против еще раз повторить все то, что несколько минут назад сообщила мне.

Мисс Смит тронута письмами ее тети. Она много думала о магазине и о нашем проекте. Мы пытаемся построить что-то очень важное, особенно для такого времени, как наше. Мы наполняем повседневную жизнь той единственной философией, которая может нас спасти. Мисс Смит благодарит нас за ссылку на сайт нашего сбора средств и сообщает, что сегодня утром распорядилась перевести нам пожертвование. Она от всей души желает нам всего наилучшего.

Закончив разливаться в благодарностях, мы прощаемся с ней и скорее бежим к компьютеру Аделаиды проверять наш сайт. Чтобы голова не взорвалась от мыслей, я яростно кусаю ногти. Изо всех сил стараюсь пресечь любую попытку своего разума сформулировать хотя бы одно условное предложение. Страница загружается невыносимо медленно. Аделаида барабанит пальцами по столу у клавиатуры, как бы подгоняя компьютер. Если предложение превысит… Если предложение будет…

Теперь официально: пожертвование Маргарет позволяет нам собрать необходимую сумму. Мы можем участвовать в аукционе! Сколько в этом жесте щедрости! Такого счастья за всю свою жизнь я не испытывала никогда.

– Почему вы кричите… и пляшете? – визжит появившаяся на пороге кухни Арья, пытаясь нас перекричать и прижимая к груди свою Барби Рапунцель.

– Потому что мы счастливы, сокровище мое, – отвечает ей мама, прыгая от радости.

– Значит, я тоже счастлива! – восклицает Арья, подбрасывая в воздух куклу и ловя ее на лету.

45

– Расскажите, как же вам это удалось?

Включенный диктофон настолько меня пугает, что я запинаюсь и приходится начинать сначала. «Мы просто маленький новостной блог», – сочла нужным уточнить высокая девушка с красными дредами, которая берет у меня интервью. Но все же для меня это значит попасть в газету, пусть и в онлайн-издание, и в этом есть что-то невероятное: со мной случились события, которые как-то повлияли на мир. Я существую.

Я начинаю заново.

– Девизом моего отца было: предусмотреть, избежать, отреагировать.

Прежде чем продолжить, я делаю небольшой вдох. Я где-то когда-то читала статью о том, как выступать публично, и одним из основополагающих принципов там, кажется, был как раз контроль над дыханием. Я бы в жизни не подумала, что эта статья может мне когда-нибудь пригодиться, но вот живое доказательство того, насколько полезно проявлять предусмотрительность. Уже второе доказательство за сегодня.

– Опасности подстерегают на каждом шагу, – объясняю я журналистке. – Нельзя терять бдительности ни на секунду. Нужно уметь читать среду, которая нас окружает, смотреть по сторонам, видеть знаки.

– Какие действия вы предприняли?

– Я установила датчик дыма. Мне подарил его Джеппо, хозяин местного хозяйственного магазина, – отвечаю я, стремясь сделать другу небольшую рекламу. Я не стала упоминать о килограмме овощей, которые я дала ему взамен. – Пожар может вызвать любая случайность, малейшая искра – будь то незатушенная сигарета или короткое замыкание. В магазине полно деревянной мебели и различных предметов из ткани, я просто была предусмотрительна. Вот и все.

Но это, конечно, не все, и я надеюсь, что она это почувствует. Дверь магазина за девушкой открыта только наполовину, чтобы скрыть следы взлома и не привлекать внимания зевак. Беатриче еще не пришла, а Аделаиде нужно было бежать на работу, так что мне пришлось разбираться со всем самой.

– Я узнала о «Новом мире» благодаря сбору средств, который вы организовали, и очень загорелась этим проектом, – продолжает журналистка. – Когда я узнала, что сегодня кто-то попытался устроить в магазине пожар, у меня прямо сердце упало. У вас есть предположения, кто бы мог это сделать?

– От нас в восторге далеко не все жители района, в этом сомнений нет, – отвечаю я, немного поколебавшись. – Но доказательств того, что это был умышленный поджог, у нас нет. Возможно, кто-то просто хотел подшутить, но эта шутка плохо закончилась…

Лицо девушки принимает разгневанное выражение, и она ставит диктофон на паузу.

– То, что вы нравитесь не всем, меня не удивляет. Многим все равно, но хватает и отморозков: я веду блог именно ради того, чтобы обличать таких людей. Я постараюсь донести вашу ситуацию до своих читателей. Надеюсь, вам это как-то поможет. То, что вы делаете, – это прекрасно.

Она задает мне еще несколько вопросов о магазине, о прежней владелице и о некоторых вещах с самой интересной историей. Наконец она просит рассказать и что-нибудь о себе.

– Ох, я просто девушка, которая чинит вещи…

– Какие вещи?

– Ну, всякие разные… мебель, раковины… людей. Все, что можно починить.

Она смотрит на меня с любопытством. Очень странно вызывать такую реакцию. Раньше у меня перед носом хлопали дверью, а теперь берут интервью. И все это благодаря одной поднявшейся двери.

– Все, что мы спасаем, может однажды спасти и нас, – пользуясь случаем, заключаю я.

Я почти уверена, что она меня поймет. И она действительно понимающе мне улыбается. Чтобы не пришлось больше ничего добавлять, я вперяю глаза в асфальт. Она выключает диктофон, пожимает мне руку и, извиняясь, говорит, что ей нужно бежать, потому что у нее есть еще одна работа, на которую она уже опаздывает.

– Настоящая работа – и мне приходится называть ее так скрепя сердце. Блог – это то, чем я действительно хочу заниматься, но могу делать это только урывками, в свободное время.

– Я могу сказать то же самое про свою жизнь: какие-то жалкие обрывки времени, – говорю я и осознаю, что сказала, только закончив фразу.

«То, ради чего я в итоге решила от всего отречься», – хочу я добавить, но ограничиваюсь кивком в знак прощания.

Провожая девушку взглядом, я думаю о том, как я счастлива, что она приняла наш проект так близко к сердцу. С тех пор как я решилась сорвать ту табличку, ко мне присоединились очень многие люди. Без них я бы ни за что не смогла проделать такой путь, я даже представить такое себе не могла.

Убедившись, что прохожих поблизости нет, я поднимаю металлическую дверь. Стекло входной двери разбито. Разбросанные на пороге осколки сверкают в лучах утреннего солнца. Все помещение заполняет плотное, темное облако дыма, а пол усыпан порошком из огнетушителя. В воздухе все еще стоит запах гари.

Тревога разбудила меня посреди ночи – мне только-только удалось заснуть. На мгновение мне показалось, что я еще в Крепости и что отец зовет на очередное учение. И вдруг до меня дошло, что это никакое не учение. Противопожарное устройство у меня на тумбочке включилось и звенело по-настоящему.

Я резко вскочила. Как всегда в моменты повышенной готовности, я легла спать наполовину одетой и была настороже. Я бросилась на балкон проверить обстановку и, пока бежала, успела запрыгнуть в свои защитные ботинки. Дверь «Нового мира» была открыта, и оттуда вырывался черный дым.

«Папа, – сказала я себе, – катастрофа случилась. И я к ней готова».

Табачник сам об этом кричал, а меня учили не пропускать мимо ушей никакие угрозы. Бушевавший в моей крови адреналин наполнял меня таким чувством жизни и давал такое ощущение контроля, какого я до той ночи ни разу не испытывала. От паники не осталось и следа. Мой первобытный страх уступил место холодному, ясному разуму.

Я быстро сбежала по общей лестнице, в темноте, и бросилась к магазину, в котором, как я и предполагала, уже никого не было. Помимо датчика дыма, я поставила на входе огнетушитель. Я подняла его, направив струю на очаг пожара – примитивную кучку газет и коробок. Такой себе трут, но его хватило бы, чтобы уничтожить тут все, если бы я вовремя не вмешалась.

Я вела себя именно так, как меня учили: туша пожар, я сохраняла способность мыслить. Я чувствовала себя сильной и подготовленной.

Где-то через час я услышала доносящиеся с улицы крики. Кто-то спрашивал, что происходит и не нужна ли мне помощь.

– Небольшой пожар, но я его уже потушила, – поспешила я их успокоить. – Все под контролем.

А потом я рухнула на пол и заплакала. Стиснутые руки, трясущиеся колени, запах химикатов в носу, головокружение. Я не стала утирать слезы, дала им свободу. На смену адреналину пришел ступор. Какое-то время я просто сидела и всхлипывала.

Сумев наконец успокоиться, я достала из подсобки стремянку и сняла инфракрасную камеру, которую спрятала над шкафом за кассой. Она еще работала. На то, чтобы обнаружить на записи поджигателя, не потребовалось много времени.

Сюрприз, сюрприз.

Облегчение от предотвращенной опасности теперь уступает место боли и жалости к магазину. Непоправимого ущерба нет, но от дыма почернел пол и кое-где потолок. Несколько искр, должно быть, угодило на журнальный столик: он припал на обгоревшую ножку, край столешницы наполовину обуглился. От нашей мечты, которая только-только начала сбываться, сегодня мог остаться один пепел. Вчера мы с Аделаидой оформили социальный кооператив[47] «Новый мир», в который вступили и остальные наши подруги. А через несколько часов после этого мы официально подали свое предложение об участии в аукционе.

А что же сейчас? Сейчас я напугана. Предпримет ли он новые попытки нам навредить? Как именно? Сумею ли я их предвидеть? Смогу ли им противостоять? А вдруг у меня не получится?

И тут я снова оказываюсь посреди леса. Зову на помощь, но меня никто не слышит.

46

Аделаида, хоть я и не прошу, берет два выходных и помогает мне прибраться в магазине. Еще недавно мы так же приводили его в порядок, но настроение было совершенно другим. Были битвы, в которых мы одерживали победу, были битвы, которые мы проигрывали, но теперь исход войны предсказать невозможно.

И снова я пользуюсь военной терминологией, я – пацифистка двадцати семи лет. Смешно. Но мне она досталась по наследству, а от наследства отречься бывает тяжело. Нередко на это уходит целая жизнь, а иногда и жизни оказывается мало.

Первые часы – самые трудные. Мы чувствуем себя оскверненными, как и все эти вещи, которые и без того столько лет томились здесь в одиночестве, а теперь на них посягнула жестокая рука человека, не испытывающего к ним ничего, кроме брезгливости. Но все же мы теперь знаем, что мы не единственные, кто верит в это место и в будущее, которое может его ожидать. Мы повторяем это себе, подметая пол, скобля потолок и очищая мебель. Анджелина принесла нам собственноручно приготовленную гуманитарную помощь и стопку газет, которую в «Ничто» оставила мировая судья. Она мне рассказала, что та перед уходом каждый день оставляет на столике по газете. От этой новости мне становится грустно: я так забегалась, что, за исключением вчерашнего вечера, совсем перестала приносить ей стихи. Я достаю из переднего кармана комбинезона «Волшебника страны Оз», потрепанного и исчерканного карандашом, отдаю его Анджелине и прошу незаметно подложить его сегодня ей на столик. Пусть будет ей хоть что-нибудь почитать, пока я не вернусь в свой привычный ритм.

Натирать гладкие поверхности газетами очень удобно, но только они неизбежно напоминают мне о том, что отец во многом был прав: наша планета висит на волоске и катастрофы стали в порядке вещей. Некоторые сценарии уже воплощаются в реальность. Натирая и полируя столы и окна, я думаю: находит ли папа утешение в том, что мир действительно катится именно туда, куда он предсказывал?

Беатриче в полнейшей ярости, требует принести ей голову врага. Я не призналась ей, что у меня есть запись с камеры, на которой видно, что это табачник. Боюсь, как бы она сразу не пошла с ней в полицию: это поставит крест на всей его жизни. Я видела его жену, осунувшуюся и бледную, и двух его дочек и не хочу, чтобы они платили за него эту цену. Мне кажется более мудрым донести до него, что у нас есть доказательства и что мы в любой момент можем предъявить их полиции.

К магазину потихоньку возвращается прежний лоск, и мы тоже начинаем чувствовать себя легче и увереннее. Нам нельзя сдаваться. Нельзя подводить тех, кто в нас верит. Мы не дадим себя запугать.

Аделаида приедет в агентство прямо из магазина, в котором работает. К счастью, аукцион начнется в час дня, как раз в обеденный перерыв, и ей не придется снова отпрашиваться – скорее всего, ее бы больше не отпустили. Придет и Присцилла.

Прежде чем отправиться на аукцион, я забежала к синьоре Далии, чтобы ввести ее в курс дела. Когда я сказала ей, что мы не собираемся сдаваться, она перекрестилась и протянула мне выцветший и потертый образок: епископ в красной мантии, в белых перчатках и в высоком головном уборе, украшенном разноцветными драгоценными камнями.

– Святой Амвросий[48], душа моя. Возьми, очень прошу.

Я выхожу из дома с Эудженио и Анджелиной. На мне, как всегда, комбинезон (с образком в переднем кармане) и ботинки, но вместо футболки на этот раз я надела рубашку Аделаиды. Она настояла, чтобы я оделась соответствующе, хотя и признала, что «мой обычный аутфит просто отпад, честно говоря».

Мы расхохотались. Она воспользовалась моментом и сказала, что мне не нужно каждый раз уточнять, что я говорю честно, ведь, пусть я чудачка и постоянно выдаю всякие странности, уж в искренности моей никто не усомнится. «И ты не должна, – добавляет она напоследок, – оправдываться за то, какая ты есть. Потому что ты совершенна и так». Я чувствую, что она давно уже хотела мне это сказать, и меня это так трогает, что я чуть не плачу. Оставьте себе эту вашу толпу, которая будет рукоплескать моим победам, – дайте мне человека, который будет болеть за меня, несмотря ни на что. Аделаида… шагом марш в мой Ноев ковчег!

Я не могла не взять с собой рюкзак с бутербродами, бутылкой воды, складным ножиком и бумажными платочками, но оставила дома изотермическое одеяло, сублимированную еду, походную плитку, фонарик на солнечных батарейках, компас и весь остальной арсенал, который еще несколько недель назад не раздумывая засунула бы в рюкзак.

Не скрою, отсутствие этих вещей вызывает у меня некоторое беспокойство. Вдруг мы не сможем вернуться, вдруг начнется ядерная война, вдруг меня похитят… Но я стараюсь мыслить рационально и говорю себе, что единственная катастрофа, которая действительно может произойти, – это если мы не выиграем аукцион. Плитка, компас и изотермическое одеяло вряд ли смогут что-то с этим сделать.

Анджелина тоже оделась сегодня элегантнее обычного: на ней легкая синяя блузка и бежевые брюки со стрелками, а еще кроссовки с мелкими блестками и позолоченными шнурками.

Мы почти добрались до окружной. Эудженио показывает рукой на остановку и сообщает, что «маршрутка» прибудет через семь минут. На телефоне у него приложение, через которое он отслеживает перемещение транспорта в реальном времени.

Сегодня Анджелина впервые видит его в форме водителя автобуса.

– Тебе идет, – признает она, заботливо поправляя ему галстук. – Вылитый англичанин.

Краснея, Эудженио гордо выпрямляет спину.

– Слава богу, хоть с отцом твоим не пересеклись, – добавляет она.

Район остался у нас за спиной. Анджелине удалось уговорить мужа раз в жизни отработать смену в «Ничто».

– Это вопрос жизни и смерти, говорю. Либо соглашайся – либо уходи.

– Представь, что с ним было бы, если бы он ушел, – отвечаю я. – Без тебя он протянет неделю максимум.

– Не преувеличивай, – говорит она смеясь. – Может, месяц…

Эудженио отходит от нас на несколько шагов, чтобы проверить расписание автобусов у остановки.

– Анджелина, – шепотом говорю я, – понимаю, это не мое дело, но я знаю, как важно для Эудженио, чтобы вы приняли его увлечение. Может, если ты поговоришь с его отцом…

Она вздыхает, как бы давая мне понять, что это долгий разговор, одна из тех ситуаций, которые практически невозможно понять снаружи. Я не хочу настаивать, ее ситуация один в один как у меня. Иногда нужно просто решиться и сказать, что ты не снаружи.

Движение на дороге оживленное, мы с Анджелиной едва друг друга слышим. Лето пришло без предупреждения.

В рубашке Аделаиды я чувствую себя как в клетке. Когда-то меня бы это тревожило: в случае нападения я бы не смогла себя защитить, – но сейчас я стараюсь сосредоточиться только на том, что происходит в реальности. «Я снова выбралась за пределы района», – говорю я себе, пока мы молча ждем наш автобус. В этот раз я решилась на это ради того, чтобы приехать в центр и поставить на карту все самое дорогое, что у меня есть. Я знаю, что рискую испытать разочарование, потерять веру в этот мир и начать смотреть на него как на место пустое, унылое и слишком для меня тесное. Но если для осуществления мечты нужно обязательно принять вероятность поражения, разве у меня есть выбор?

Из-за пробок поездка на автобусе превращается в пытку, в полосу препятствий со звуковым сопровождением в виде гудков и скрипа тормозов. В окне, как в замедленной съемке, проплывает город. Распродажи, магазины электроники, лавки деликатесов, прачечные самообслуживания, рестораны национальной кухни, магазины спортивных товаров, булочные, – а чем ближе к центру, тем больше стеклянных отелей, роскошных бутиков и домов с великолепными садами.

Наша остановка находится в центре красивого зеленого бульвара, на котором я успеваю заметить коктейль-бар, магазин керамики ручной работы и клинику эстетической хирургии. Кто угодно засомневался бы, что это все тот же город. Прохожие носят дорогую одежду и ходят с высоко поднятой головой, в отличие от нас троих, ступающих неуверенно, почти испуганно, и бог знает, какое впечатление мы производим на окружающих.

Эудженио подзывает меня и указывает мне на вычищенную до блеска витрину, на которой висят аккуратные объявления о продаже и аренде недвижимости с цветными фотографиями светлых помещений, и ни на одном, разумеется, не указана цена. За витриной я замечаю Беатриче, она разговаривает со своим отцом. Рядом с ними стоит еще какой-то мужчина в сером пиджаке. На Беатриче персиково-розовый брючный костюм и туфли на высоких каблуках. Она машет мне рукой. Выглядит она напряженной. Я поворачиваюсь к Эудженио и Анджелине, надеясь, что они меня как-то приободрят, но вместо этого обнаруживаю, что они тоже нервничают и боятся, да так, что вот-вот бросятся бежать.

– Ну что, – собирается с духом Анджелина, поправляя прическу и приглаживая блузку. – Вперед.

В эту минуту одновременно приезжают Аделаида на велосипеде и табачник на мопеде. Он спрыгивает на тротуар и бросает на нас из-под шлема нахальный взгляд. С надменным и насмешливым видом он расталкивает нас и заходит в агентство, а мы вчетвером остаемся стоять как вкопанные, будто нас заморозило порывом ледяного ветра.

– Вот это уверенность в себе, – процеживает Анджелина.

– Я подала заявление об уходе по собственному желанию, – со стеклянным взглядом произносит Аделаида. – Не знаю, я спустилась сегодня в склад, а за мной мой начальник. Стал руки распускать, будто невзначай. Сказал, что надо было идти к нему за подписью для отгулов, что я не имела права, что если не… Не знаю, если я не… Я будто очнулась от кошмара. Я сказала себе: я смогу. Я ухожу. Я впервые в жизни так поверила в себя. Но я только сейчас осознала, что «Новый мир» еще не наш и что, возможно, он нашим никогда и не будет. Что я сделала глупость, что у меня есть Арья и что…

– Не переживай, мы выиграем, – успокаиваю ее я, совершенно не будучи в этом уверена. – Ты поступила смело, я бы вряд ли смогла на такое решиться.

Она мне улыбается.

– Мне стало немного легче.

Табачник уже пристроился к компании и разговаривает с отцом Беатриче. Он тоже похож на рыбу, которую вынули из воды, но только мы шпроты, а он пиранья. Я говорю себе, что его предложение может и не дотянуть до нашего. Благодаря пожертвованиям Маргарет и читателей той журналистки с красными дредами мы набрали даже больше, чем требовалось. Я оглядываюсь по сторонам, ища глазами Присциллу.

– Пойдем, – отрезает Аделаида, проверив телефон. – Хочу как можно раньше узнать, насколько сильно я выжила из ума.

Я еле-еле заставляю себя переступить порог. Вслед за нами проходят Анджелина с Эудженио.

Беатриче встречает нас с натянутой улыбкой, по-доброму подшучивает над моей рубашкой, а затем указывает нам на стеклянный офис. Внутри стоит стол, за ним два офисных кресла, а впереди – небольшой партер из металлических стульев с кожаными сиденьями.

Табачник уже уселся в первом ряду, скрестив руки на груди и вытянув перед собой ноги. Через пару рядов от него сидит Присцилла, держит наготове телефон, чтобы в случае чего поискать необходимую информацию в интернете.

– Ну наконец-то! – восклицает она, замечая нас. – Давайте, садитесь, скоро начнем.

– Фастфуд передумал участвовать, – сообщает нам Беатриче, пока мы не без облегчения занимаем свои места. – Они нашли более подходящее место для своих семисот тридцати пяти требований.

«Одним конкурентом меньше», – вздыхаю я с облегчением.

– Может, начнем уже? – спрашивает табачник. – Не терпится поскорее с этим покончить и приступить к ремонту.

В этот момент в зал входят отец Беатриче и человек в сером костюме – как выясняется, нотариус.

Аукционы я видела только в кино. В последнем ряду обычно всегда сидит дама в мехах, которая делает последнюю ставку и выигрывает. Но ни в одном фильме не было такого, чтобы между собой боролись воинственно настроенный табачник и разношерстная команда женщин, так что предвидеть исход этой битвы я не могу никак.

– Приступим, – повелительным тоном произносит отец Беатриче, обращаясь к нотариусу, который уже занял место за столом и достал из папки два конверта.

Я слышу, как за мной прочищает горло Анджелина.

– Мама! – шикает на нее Эудженио.

Аделаида, сидящая справа от меня, сжимает мне руку. Присцилла, слева, расправляет плечи. Беатриче, оставшаяся стоять рядом с отцом, не отрывая от нас глаз, кусает губы.

Я сжимаю гуся в кармане и вспоминаю о Дороти, о ее письмах, о Далии, о распродаже и о Трофео, который сказал мне: «Молодец!» Вспоминаю о матери и о ее любви к прекрасному. Вспоминаю о бабушке, которая, увидев меня в первый и единственный раз, захотела отвести меня в «Новый мир». Вспоминаю о Маргарет. Вспоминаю о журналистке.

Вскрыв первый конверт, оказавшийся нашим, нотариус оглашает предложенную цену.

Табачник вдруг оборачивается. Не успеваю я убедить себя, что мы победили, как нотариус открывает второй конверт. Наш соперник предложил абсолютно такую же цену. Абсолютно такую же!

Я замечаю, что вскочила со стула. Падаю на него обратно. Поворачиваюсь к Аделаиде, затем к Присцилле.

– Так можно? – спрашиваю я у нее. – Такое возможно? Как это возможно?!

Табачник встает на ноги и требует объяснений.

– Правила предусматривают такого рода обстоятельства, – объясняет нотариус, совершенно не удивившись, будто такие совпадения в порядке вещей. – Нужно будет подать предложения заново.

Присцилла печально кивает, подтверждая его слова.

– Можно будет – точнее сказать.

Я говорю это, потому что мы этого не можем. Мы уже и так предложили все, что у нас есть. Даже если мы отдадим последние деньги, наша сумма увеличится буквально на пару евро.

– На размышление участникам дается пятнадцать минут, – заключает нотариус, кладя обе руки на стол, чтобы подняться. Вместе с отцом Беатриче он выходит из зала.

Табачник тоже встает. Он с шумом толкает стул назад, звонит кому-то и уходит. В зале остаемся только мы.

К нам подходит Беатриче.

– Если подумать, такие истории почти никогда не кончаются хорошо.

Аделаида плачет. Я хочу ее обнять, но получается только положить поверх ее руки свою и пожалеть ее. Так я, по сути, жалею и себя. Нельзя сказать, что мы не пытались и все такое, но от чувства поражения, несправедливости и унижения никуда не деться.

О мы, наивные! Мы, не умеющие проявлять наглость! Как же мало этот мир может нам дать. Как мало целей мы можем достичь. Как мало внимания, доброты и заботы получаем мы взамен на наши усилия. И как много битв мы заведомо проигрываем, не имея союзников.

– Я по-настоящему поверила в нашу мечту, а теперь у меня нет даже работы, – в отчаянии сетует Аделаида, вперив глаза в пол.

– Я сказала, «почти никогда»… – продолжает Беатриче, загадочно улыбаясь и подмигивая нам.

Я окидываю взглядом своих подруг, собравшихся в этом тусклом, безликом зале агентства недвижимости.

– Ты что-то задумала? – спрашивает Аделаида у Беатриче.

– Есть пара мыслишек, – отвечает она, подсаживаясь к нам. – Первая: наш приятель, возможно, не сумеет подать новое предложение, судя по его нервной реакции. Вторая: приготовьтесь… – Она секунду держит нас в напряжении, а затем объявляет: – Сколько-то денег могу добавить вам я.

Мы смотрим на нее такими глазами, что она спешит объясниться:

– Я ухожу из агентства своего отца, потому что это именно что агентство моего отца. Я хочу и дальше его любить и поэтому не могу продолжать с ним работать.

Я поражаюсь тому, как просто она сформулировала такую неочевидную истину.

– Ну и вы обратили меня в свою веру, – продолжает она. – Я хочу выкупать старые магазины и бороться за то, чтобы сохранить им жизнь. Впрочем, я всегда любила препятствия. А если они окажутся непреодолимыми, то у меня хотя бы будет оправдание.

Она позволяет себе засмеяться и впервые за все время, что мы с ней знакомы, устремляет на нас ищущий взгляд. Может быть, она ищет одобрения, может, поддержки, а может…

– Забыла упомянуть, – продолжает она. – Мы будем делать это все вместе, если вы согласны. Что скажете?

Я хочу понять реакцию Аделаиды и Присциллы, но в то же время боюсь поставить Беатриче в неловкое положение, заставив ее почувствовать себя отверженной. Подозреваю, что в глубине души это то, чего она боится сильнее всего, – оказаться не к месту. Кто поймет ее лучше меня? Она повела себя не в своем стиле, чересчур отчаянно для себя, и этим застала нас врасплох. Никто не решается что-либо ей ответить, и я не понимаю, почему я все еще не кричу: «Да-а-а!»

– Вместе верить в мечту – это прекрасно, – вставляет Эудженио, выглядывая из-за моей спины.

А затем поворачивается к своей матери и смотрит на нее так многозначительно и нежно, что превосходит в этом даже нашу подругу.

47

Что объединяет все семена вне зависимости от вида? То, что они содержат в себе все самое необходимое. С самого начала. На вид они могут показаться совершенно невесомыми, но нет сомнения, что в сердце каждого из них собрано все, что может пригодиться в будущем.

Люди – как семена. Внутри каждого из нас уже кроется все, что пригодится в нужный момент. Наша судьба уже отпечатана в нашем сердце. И неважно, сколько времени потребуется этому семени, – рано или поздно оно обязательно прорастет. «Вот настоящая причина взять семена в Ноев ковчег», – думаю я сейчас. Не для того, чтобы они помогли мне не умереть с голоду, а для того, чтобы взять с собой возможность удивляться в грядущем новом мире.

Беатриче хватило пары недель и кучки женщин, готовых на все. Ее слова дарят мне ощущение значительности и одновременно с этим такую легкость, что кажется, будто я вот-вот взлечу и воздух будет служить мне надежной опорой. Еще недавно я бы ни за что не поверила, что когда-нибудь испытаю что-то подобное.

Но, увы, мои мечтания с приходом табачника жестоко обрываются. Он вваливается в зал и, трясясь от злости, подписывает новое предложение. Смутная надежда на то, что мы остались единственными участниками торгов, развеивается как дым.

Теперь наша очередь. Мы подходим к столу, чтобы подать свое второе предложение.

– Волейбольная команда, – шутит нотариус.

Присцилла теряет терпение.

– Команда, которая собирается постоять за себя, раз уж на то пошло.

Спасибо, Присцилла. Табачник кидает на нас злобный взгляд, а я про себя улыбаюсь.

Вердикт огласят через пару минут. Аделаида дрожащими руками проверяет время на телефоне. Спокойному с виду Эудженио так же сильно, как и нам, не терпится поскорее узнать результат.

Я снова пускаюсь в умопостроения. Даже если мы проиграем, то мы хотя бы попытались. Даже если мы проиграем, зато мы вместе. Даже если мы проиграем, мы попытаем удачу заново, в чем-то другом, в новом проекте. Даже если мы проиграем, значит, так и должно было быть. Даже если мы проиграем… Нотариус вскрывает первый конверт, зачитывает сумму нашего предложения. Затем вскрывает второй и зачитывает сумму, предложенную табачником.

Числа. Вероятности ошибиться нет. Числа – это не истории, не семена, они не оставляют пространства для интерпретации. Только четкий и ясный результат. Как на блюдечке. Черным по белому.

И вот он, результат: цена, предложенная табачником, превосходит нашу. На какие-то пару сотен евро.

Я с последней надеждой смотрю на Присциллу. Может, можно еще что-то сделать? За что-то зацепиться? Правила предусматривают?.. Но глаза моей подруги выражают все лучше любых слов. Сделать ничего нельзя. Все кончено. Аукцион закрыт.

Табачник не ликует и не прыгает от радости, как я ожидала, – он даже на нас не смотрит. Теперь он волен все расчистить, закрасить витрину, заказать игровые автоматы, переместить кассу в центр зала, чтобы посетители «угодили прямо в нее», и наконец поменять вывеску. Красной двери суждено исчезнуть. Прощай, мой маленький большой новый мир, приют мой и царство. С сегодняшнего дня ты больше не мой. Нотариус зачитывает какие-то положения, касающиеся оформления акта купли-продажи, но никто его уже не слушает.

Я предусмотрела все варианты развития событий, но предугадать, что неудача не сможет меня добить, я не могла никак. Пока нотариус зачитывал нормативные акты, я ощущала себя одновременно внутри и снаружи своего тела, кровь пульсировала в висках с такой силой, что казалось, будто я не сижу на стуле, а спасаюсь от наводнения. Как только все закончилось, Присцилла извинилась и, в спешке попрощавшись, поехала в офис на встречу. Аделаида побежала на работу – может, еще была возможность забрать заявление. Задержаться и поговорить она, видимо, и не захотела, и не смогла. Все случилось так быстро: мы расстались, не успев ничего ни обсудить, ни переварить, ни принять. Мы разбежались, как муравьи, – на поиски времени, чтобы побыть с собой и свыкнуться с произошедшим.

Если смотреть на это с рациональной точки зрения, то все просто: мы проиграли аукцион, потеряли магазин, потеряли все, что он мог для нас значить. Вскоре рядом с нами откроется зал игровых автоматов. Что тут еще сказать?

Да, мы инвестируем собранные средства в проект, который предложила Беатриче. Но ясно как день: когда энтузиазм затухает, вероятность преуспеть улетучивается вместе с ним. Запал угасает, то, во что мы верим, рассыпается в прах, русло этой реки не развернуть.

Эудженио захотел вернуться домой на автобусе и попросил свою маму поехать вместе с ним. Выглядел он действительно подавленным.

– С конечной остановки ведь тоже можно уехать, разве нет? – спросила я, чтобы утешить и его, и – отчасти – себя.

– Всегда, – ответил он.

– Анджелина, должна тебе сказать, ты прекрасно воспитала своего сына.

– Уверена, что ты в порядке? – спросила она, прежде чем уйти.

– Я в порядке. Прогуляюсь немного, – уверила ее я и не знаю как, но смогла не пойти за ними, несмотря на щемящее чувство в груди и разрушенные надежды.

«Может быть, именно это испытал мой отец, когда не сумел пробиться в академической среде?» – думаю я, прогуливаясь вдоль канала по направлению к дому. Стыд? Страх? Чувство, что будущего нет? Не это ли подтолкнуло его отречься от мира и соорудить себе Крепость? Не от этого ли водоворота безысходности он пытался защитить меня столько лет?

А что, если я перешагну через эти чувства? Приму как факт, что я потеряла все точки опоры? «Я стою на краю пропасти», – думаю я, переходя огромный перекресток, который из-за строительства метро стал еще более сумбурным.

Я могу запереться в квартире и постараться обо всем забыть, переждать бурю, а затем начать выходить из дома раз в неделю и всего бояться. Либо я могу встретиться с этой бурей лицом к лицу, устоять и принять грядущее с надеждой, без страха. Дождь не может лить вечно. Кое-кто каждый день напоминает мне об этом своей толстовкой.

Я иду пешком через весь город, прямо как в тот раз, когда я одна приехала в Милан. Как и тогда, сегодня тоже светит солнце, но жарче. Улицы переполнены. Я – это больше не я, или я просто открываю в себе новую Гею. Вместо спального мешка за спиной у меня есть дом, который меня ждет. Я больше не одна в целом свете, рядом со мной есть люди, на которых я с уверенностью могу положиться. Будущее все еще туманно, но больше не сумрачно, и это уже чудо.

Я пробиваюсь сквозь рокот центральных улиц. Поток людей стремится мне навстречу, большинство от меня уворачиваются, но некоторые легонько задевают плечом. Я – упавшее дерево, несомое бурным потоком. Неожиданно до меня долетает далекий звук мелодии моего телефона, я чувствую, как он вибрирует у меня в кармане. Велико искушение не брать трубку, не проверять, кто звонит, прямо как несколько дней назад, когда я никому не открывала дверь. Но звонки не утихают, и я вспоминаю о том, что только что себе сказала. Что, если я встречусь с бурей лицом к лицу и устою?

Я достаю телефон из кармана – на экране высвечивается номер, которого нет в моих контактах. Я всей душой надеюсь, что кто-то просто звонит по работе. Мне бы очень хотелось забыться в физическом труде, что-нибудь починить, решить какую-то бытовую проблему, проветриться.

– Ну что, когда открытие?

– А, Ахилл, мы проиграли, – отвечаю я, стараясь говорить не слишком расстроенным голосом.

Ахилл мне звонит?

Мимо меня проходит семья туристов, на всех одинаковые футболки с надписью «Italian lives matter, because who’s gonna make pizza?»[49]

– Я тоже не сдал последний экзамен, спасибо, что спросила.

– Я не знала, что он сегодня.

– Экзамен-то можно пересдать, а такой магазин… Много времени уйдет, чтобы обустроить такой же.

– Как минимум вся жизнь.

– Это стоит того…

– Ахилл… Это невозможно – точка.

– Я думал, для тебя нет ничего невозможного.

Я делаю паузу, чтобы насладиться комплиментом. Внезапно я больше не чувствую ни жары, ни потерянности. Я ищу взглядом других людей и всем подряд улыбаюсь.

– Ты меня переоценивал.

Меня обгоняет пара на велосипеде: на раме, как в старые добрые времена, сидит девушка. Проблеск романтики, дожившей до наших дней. Я вспоминаю об Энцо, везущем на багажнике рис, молоко и свою Далию.

– Ты далеко от дома? – спрашивает Ахилл.

– Я за границей. Если точнее, то на площади Ла Скала.

– Ты рановато.

– В смысле?

Я слышу, как он колеблется.

– В смысле, что ты… там, где должна будешь быть через… пять дней, – наконец произносит он.

– Я переместилась в будущее?

– Можно сказать и так. – Я вижу, как он улыбается. – Я взял два билета на «Волшебника страны Оз». Балет.

– А, – еле слышно выдыхаю я в трубку. Тот скромный дар речи, что у меня имелся, как ветром сдуло.

Я останавливаюсь посреди площади, рядом с клумбой, сажусь на бордюр, вытягиваю ноги.

– Значит, я почти вовремя. Останусь здесь и подожду, – шепчу я. Слеза щекочет мне щеку. Надеюсь, по телефону понятно только то, что я улыбаюсь.

– Может, это не такая уж плохая идея. Как сказал один человек, время, по сути, существует только для того, чтобы все не случалось одновременно.

– Это был ты?

– Это был Эйнштейн. Но спасибо за комплимент.

Я снова улыбаюсь, и, кажется, Ахилл улыбается тоже. Мы с ним еще ни разу не говорили по телефону, осознаю я. Честно говоря, я раньше ни с кем так не болтала по телефону. Это почти так же занимательно, как повесить картину. «Я очень надеюсь, что этот гвоздь выдержит», – думаю я и скрещиваю средний и указательный пальцы – так, чтобы никто не увидел.

48

За моей спиной мерцает голубой свет телевизора. Трофео наблюдает за битвой крокодила и бегемота: сжатые кулаки, сопричастный вид, выключенный звук.

Трофео уже несколько раз бросал на меня беспокойно-вопрошающий взгляд, но я так и не решилась рассказать ему, чем закончился аукцион. Нарезая цветную капусту, я не раз набирала в легкие воздух и открывала рот, но не сумела выдавить из себя ни слова. В сущности, мне кажется, он все понял и так – кто, как не он, разбирается в молчании. Теперь и я понимаю, каково это, когда кончаются слова: ты будто смотришь телевизор с выключенным звуком, лишаешься одного из измерений.

Чего я меньше всего сейчас хочу, так это его разочаровать. Я думаю, что он этого не вынесет – и я тоже. Если ко мне слова еще могут вернуться – у меня, по крайней мере, еще теплится надежда на это, – то к нему они не вернутся никогда, и мы оба это знаем. Вот почему его «молодец» имело для меня такое значение. Я тысячу раз прокручивала его заново в своей голове. Представляла то удовлетворение, ту гордость, то воодушевление, которые в тот момент испытал он, должно быть, благодаря нашей дружбе – будто он собирался выкупить этот магазин вместе с нами, будто он все это время болел за меня, хоть я этого и не замечала. Молодец. Если бы мне предложили оставить себе от всей этой истории только одно воспоминание, чувство или эмоцию, я бы не задумываясь выбрала его «молодец».

Я выкладываю в новую миску Пеле остатки пасты с песто, когда у меня вдруг звонит телефон. Я быстро вытираю руки тряпочкой, найденной на кухонной столешнице, и смотрю, кто звонит. Беатриче. Прошло уже два дня, а мы до сих пор не разговаривали. Я все думала, взвешивала, прикидывала, передумывала… Мне бы и хотелось с ней это обсудить, но я чувствовала, что с Беатриче я тоже растеряла бы все слова.

Но сейчас я у Трофео. Со мной не может произойти ничего ужасного. Даже если у нее плохие новости, даже если она хочет сообщить мне, что больше не хочет запускать проект, который нам предложила, то, повесив трубку, я не останусь одна. Беатриче уже не в первый раз мне звонит, но только теперь я решаюсь ответить.

– А я уже собралась обзванивать больницы.

– Прости, мне нужно было время, чтобы все переварить… Мне нужно…

– Перебью, пока у тебя несварение не началось: планы, так сказать, меняются. Или лучше назовем это внезапным поворотом событий? Да, так определенно звучит лучше!

Мое сердце начинает ускоряться. Внезапные повороты событий все равно что катастрофы: к ним нужно быть готовыми, а я, честно говоря, не готова совершенно. Чтобы как-то собраться, я оглядываюсь на Трофео. Он отвернулся от телевизора и теперь с сопричастным видом смотрит на меня.

– Что случилось? – наконец спрашиваю я у Беатриче.

– Спасибо, что спросила.

Я уверяю себя, что у нее хорошие новости, но стараюсь не показывать эмоций, чтобы не ввести ненароком в заблуждение Трофео, который пытается понять, что происходит, по выражению моего лица.

– Присцилла провела небольшое расследование, – продолжает Беатриче, – и обнаружилось, что на нашем любезном соседе – как мы знаем, честнейшей души человеке – висит непогашенная судимость, а еще против него возбуждено дело за просрочку оплаты кредита. Так что его предложение считается недействительным.

– Недействительным? – лепечу я, не веря своим ушам.

Трофео хмурится, силясь хоть что-то понять.

Помогу ему.

– Значит, магазин теперь… наш? – произношу я, а по рукам пробегают мурашки.

– Именно! – кричит Беатриче, чувствуя, что может теперь наконец выразить всю свою радость. Она шмыгает носом. – Папа извинился, взял свои слова обратно. Но я ему объяснила, что хочу заниматься тем, о чем тебе рассказала, – нашим проектом. И знаешь, что он ответил?

– Что же?

– Что он это заслужил…

Меня вдруг пробирает смех, я хохочу до колик, смеюсь и плачу одновременно – от эмоций, от счастья, от облегчения. Мой друг Трофео достает из клетки Пеле и сажает его себе на колени, а затем разворачивается в кресле ко мне, чтобы насладиться этим зрелищем.

– Значит, мы победили, – провозглашает он.

Аделаида визжит и прыгает от радости. Зовет Арью, и они визжат и прыгают вместе, во весь голос распевая «Как много у вас дочек, маркиза Ляля». Прежде чем спуститься в магазин, Аделаида хочет поднять бокалы за нашу победу. В отсутствие шампанского годится и клубничный сок Арьи. «Вот что случается, – думаю я, – когда борешься за свое счастье, – конец света…» Но не такой, как его представлял себе мой отец. Из общего – только начало новой жизни.

– Чуть не забыла! – неожиданно восклицает моя подруга. Она бежит в свою комнату и через пару секунд возвращается со свертком желтой папиросной бумаги с чем-то мягким внутри. – Наконец-то готово.

Я не знаю, что и сказать.

– Это… мне?

– А в чем ты собралась в театр идти? В рабочем комбинезоне?

Я робко поддеваю скотч ногтем. Бумага соскальзывает на пол, и в руках у меня оказывается мягкая и гладкая ткань цвета старого золота. Я расправляю ее и узнаю в ней то самое платье, которое Аделаида превратила в костюм из топа и брюк.

– Мне показалось, так оно пойдет тебе больше, – поясняет она, ожидая моей реакции.

– С ума сойти, просто с ума сойти. – И я ныряю в него лицом.

Костюм пахнет свежестью и новизной. Я не знаю, где найду смелость, чтобы его надеть, но я найду ее обязательно, чего бы мне это ни стоило.

– А у меня тоже есть для вас кое-что, – говорю я.

Я отлучаюсь в прихожую, в которой я оставила объемистую коробку, завернутую в газету.

Сразу же догадавшись, что это такое, Арья, не теряя времени, на нее набрасывается. С другой стороны, она уже давно этого ждала.

– Какой же он красивый! Просто с ума сойти! – восхищенно восклицает она, сорвав всю бумагу с кукольного домика. – Тут и кухня, и гостиная, и спальни, и гараж… И даже мастерская, прямо как у тебя, Гея! Как бы мне тоже такую хотелось.

– Теперь у нас будет магазин! – выпаливает Аделаида.

Похоже, она это осознала, только произнеся вслух, потому что вдруг притихла и ошарашенно на меня посмотрела. На меня эти слова тоже оказали какое-то странное воздействие: будто наша победа стала реальной только сейчас.

– Тут еще и две куклы спрятались! – восклицает Арья. – Я назову их Гея и Аделаида, и они будут подружками.

Ее мать смотрит на нее со смешанным чувством нежности и беспокойства, а затем поднимает глаза на меня, как будто спрашивая, правда ли это.

– Подругами и партнерами, – подтверждаю я, растягивая оба слова, чтобы вполне ими насладиться. – И все благодаря тебе.

– Шутишь? Тебе, конечно.

– Ну, может, немножко, но…

– Пусть будет пятьдесят на пятьдесят, как у настоящих партнеров?

Я пожимаю ей руку и говорю, что мне нужно закончить пару дел, встретимся уже в «Новом мире». И убегаю.

Я мчусь вниз по лестнице, перепрыгивая ступеньки, пробегаю через двор и стучу в дверь синьоры Далии.

Странно, но она не появляется на пороге в ту же секунду. Я стучу еще раз. Настукиваю простенький мотивчик. Тишина. Стучу снова. И снова, и снова. В голове начинают мелькать пугающие мысли.

– Синьора Далия?

Сердце вырывается из груди, руки трясутся.

– Синьора Далия?

Но именно в тот момент, когда я формулирую первое условное предложение, дверь наконец приоткрывается и из щелочки показывается один ее глаз и нос.

– Гея, ты, что ли?

– Да, синьора Далия, а что такое?

Я с облегчением выдыхаю.

– Я тебя помню более понурой.

– Просто у меня хорошие новости.

Я терпеливо жду, пока она откроет мне дверь, но, похоже, она не спешит.

– Можно войти? – спрашиваю я тогда.

Секундное колебание.

– Там кто-нибудь есть?

Я смотрю направо, потом налево – во дворе ни души.

– Никого.

Синьора Далия открывает дверь чуть пошире, чтобы было место и для второго глаза, высовывается наружу и проверяет лично. Убедившись наконец, что никого рядом нет, она дергает меня за футболку, затягивает внутрь и спешно захлопывает дверь. Беспокойство постепенно сходит с ее лица.

– Никто не должен знать.

– Что, синьора Далия?

Спросив это, я тут же замечаю на ней заляпанный краской фартук; на щеке, прямо под очками, красуется кобальтово-синяя закорючка; вид у нее оживленный. Она жестом зовет меня за собой в коридор. Вся мебель отодвинута от стен. Пол накрыт полиэтиленом. В воздухе стоит довольно резкий запах краски. Индийский желтый, темно-красная киноварь, сине-сиреневый, изумрудно-зеленый.

– Могли бы и попросить меня помочь!

– Ох, тебе было не до этого, душа моя. Без картин в квартире стало так пусто. Так грустно. Так одиноко. Ну и надо же было что-то сделать со всеми оставшимися красками.

Я с улыбкой замечаю, что кухня осталась такой, как прежде, – для соседей, для любопытных, для всех, у кого нет пропуска в ее вселенную. Я горжусь тем, что я одна из немногих, кто удостоился входного билета.

Мы отмечаем мои хорошие новости двумя рюмочками ликера.

– Значится, придется иной раз к вам наведываться, – заключает она после первого глотка. – Но и ты не забывай приходить меня красить.

Я разрываюсь между желанием побыстрее отправиться в магазин и желанием оттягивать этот момент как можно дольше, чтобы продлить предвкушение. В «Ничто» я врываюсь практически бегом.

За одним из столиков в расслабленной позе сидит Анджелина. Подойдя поближе, я замечаю у нее в руках Horse & Hound[50], один из старейших английских журналов. На обложке фотография королевы Елизаветы верхом на лошади, с платочком на голове и с ослепительной улыбкой.

– Ты что-нибудь понимаешь? – спрашиваю я, подходя к ней со спины.

– Картинки, солнышко, значат больше тысячи слов, – отвечает она, улыбаясь почти как королева. – По пути домой я заметила его из окна автобуса в одном газетном киоске и не смогла устоять.

Я бросаю взгляд на барную стойку и замечаю за ней ее мужа. Он только что вытер рот рукавом, но, похоже, занимается делом.

Вставая, Анджелина протягивает мне журнал.

– Держи, по нему не так скучно учить английский. А меня долг зовет. И так уже отдыхаю столько, сколько и надеяться не могла. Соизволили вот выделить мне перерыв.

– Вижу, даже вмешательство профсоюза не понадобилось.

– Хватило моего сына! А, кстати. Он просил передать тебе это.

Она достает из кармана фартука коробочку пыльно-синего цвета и записку и вручает их мне.

Не теряя ни секунды, я открываю коробочку. Внутри лежит бледная черно-белая фотография, на которой я сразу же узнаю себя. Я еду напротив него в автобусе, на лице у меня читаются тревога и неуверенность. С тех пор прошла всего пара дней, но та я, которая тем утром в панике отправилась его искать, действительно кажется мне далеким фотоснимком из старого альбома воспоминаний. «Спасибо, – пишет Эудженио. – Ты спасла мою мечту. Теперь знает и папа. Теперь и он вносит свой вклад».

С несколько печальной улыбкой я вспоминаю о пустой вешалке в своей квартире. Больше никакой тайной формы, никаких пряток, никакого секретного плана по осуществлению его желания быть самим собой. Эудженио дорос до этого очень быстро.

– Я горжусь им, – произношу я вслух. – А как рада была бы его бабушка!

Я провожаю Анджелину к барной стойке.

– Мне только что звонила Беатриче, у нее хорошие новости: похоже, табачник сходит с дистанции, какие-то проблемы с законом, кредиты, задолженности… – Прежде чем продолжить, я делаю паузу и наслаждаюсь изумлением в ее глазах. – Магазин теперь наш.

Анджелина хватается за сердце. В этот момент я думаю: приносить людям хорошие новости – это тоже циркулярная экономика района. До смерти это обожаю.

– Солнышко, – наконец отвечает она, – обещаю тебе, что отныне и вовек я буду заниматься питанием на всех ваших праздниках и банкетах.

Осталось завершить только одно дело, и можно отправляться в магазин. Я подхожу к лавке табачника и достаю из рюкзака флешку с записью с камеры наблюдений. Привязываю ее веревочкой к опущенной подъемной двери. Небольшой сюрприз от его новых соседок. Теперь он, по крайней мере, знает, с кем имеет дело. Я оставляю ему записку, начерканную на обратной стороне старого чека. «Неважно, кто сделает первый шаг, если это шаг к перемирию».

Стоя перед «Новым миром» и зная, что теперь он принадлежит нам, я чувствую, как у меня кружится голова. Я сжимаю в руке гуся Дороти. Наконец он сможет вернуться на свое место – и я тоже. Я ждала этого момента много лет. Все это время я думала, что это и была моя цель, однако теперь понимаю, что это лишь первый этап большого путешествия. Это путешествие – только мое, и неизвестно, куда оно меня приведет. Но теперь я знаю: подготовиться невозможно. А вдруг действительно лучшее еще впереди?

Беатриче с Аделаидой уже на месте, я наблюдаю за ними снаружи. Они порхают по залу, двигают мебель, организуют пространство. Пока я на них смотрю, во мне формируется очень простая мысль: жизни всегда всего мало, ей нужно все сразу. Если мы хотим чувствовать себя живыми, нельзя уклоняться от препятствий и бояться поражений. Но наши пределы – это и наше богатство: они указывают нам, кто мы и чего мы можем достичь, если найдем в себе смелость. Они рассказывают нам нашу историю и помогают написать продолжение.

Мы ошибаемся – иногда, чтобы оградить себя от опасности, а иногда, чтобы проложить себе путь; мы причиняем зло другим, но нередко причиняем его и себе; мы не умеем отпускать прошлое, упускаем настоящее и теряем надежду на будущее. Но еще мы умеем слушать друг друга, помогать друг другу, верить в мечту – и порой даже пытаемся ее осуществить. Словом, мы умеем быть друг для друга рядом.

И это – теперь я это знаю – вещи, которые нас спасают.

Я делаю глубокий вдох, готовясь шагнуть за порог «Нового мира», как вдруг в конце улицы замечаю нежно-голубое пятнышко. К тротуару подъезжает старенькая «Панда». Двигатель издает заключительный рев и, кряхтя, затихает. Синхронно открываются передние двери. Из них не спеша выходят двое мужчин: тот, что с бородой и в клетчатой рубашке, как-то растерянно озирается по сторонам; другой, помоложе, но тоже с бородой, двигается более уверенно. Они достают из багажника огромный тканевый чемодан, стянутый ремнем. Я вспоминаю о том последнем толчке, которым я отправила письмо в прорезь с подписью «Все прочие назначения», и о том, как близка была к тому, чтобы вытянуть его обратно. Эти двое мужчин, вероятно, не направлялись бы сейчас к бабушкиному дому, который теперь я, наверное, могу назвать своим, если бы в тот день во мне не взяло верх желание перекинуть мост между нашими островами.

Они такие далекие, но такие родные. Девочка внутри меня хочет броситься им навстречу, но это чувство слишком сильно и противоречиво. Пять лет. Изменилась ли я за это время? Изменились ли они? Сможем ли мы построить ковчег, в котором каждому найдется место? Нельзя вернуться назад и исправить начало, но можно начать с той точки, в которой ты оказался, и исправить конец.

Чемодан у них внушительный – видимо, они собираются пожить здесь какое-то время. Надеюсь, его достанет нам на любой разговор.

Я делаю шаг вперед и иду им навстречу.

МИФ Проза

Вся проза на одной странице: mif.to/prose

Подписывайтесь на полезные книжные письма со скидками и подарками: mif.to/proza-letter

#mifproza

#mifproza

Над книгой работали

Руководитель редакционной группы Анна Неплюева

Шеф-редактор Павла Стрепет

Ответственный редактор Ольга Мигутина

Литературный редактор Анна Лунёва

Креативный директор Яна Паламарчук

Арт-директор София Цой

Иллюстрация на обложке, внутренние иллюстрации Август Ро

Корректоры Евлалия Мазаник, Елена Сухова

ООО «Манн, Иванов и Фербер»

mann-ivanov-ferber.ru

Сноски

1

Пер. Н. А. Волжина, Е. Д. Калашникова. Здесь и далее примечания переводчика.

2

Слово «бар» в итальянском языке трактуется довольно широко: так называют и бары в традиционном понимании, и кафе, закусочные, кофейни, пабы и любые другие заведения, где можно перекусить.

3

В итальянском языке слово naviglio, специфичное для северных регионов, является синонимом слова canale и означает судоходный и оросительный канал. В Милане существует целый район с названием Навильи, известный системой своих каналов: Навильо-Гранде, Навильо-Павезе, Навильо-ди-Падена и др.

4

Пьеса Уильяма Шекспира.

5

Период политической истории Италии с конца 1960-х по начало 1980-х годов получили название «Свинцовые семидесятые» (Anni di piombo – дословно «Свинцовые времена») по аналогии с названием фильма «Свинцовые времена», повествующего о двух сестрах-активистках, одна из которых вступает в террористическую организацию. Это время характеризуется разгулом уличного насилия, ультраправого и ультралевого терроризма.

6

Дерьмо попало на вентилятор (англ.).

7

Конец привычного нам мира (англ.).

8

Улица в Милане, на которой располагаются дорогие магазины модной одежды известных брендов.

9

Оссобуко (досл. с ит. «полая кость») – традиционное блюдо Ломбардии, представляющее собой тушеную телячью голяшку с овощами.

10

Моя дорогая (англ.).

11

В книге Лаймена Фрэнка Баума «Удивительный волшебник из страны Оз», которая русскому читателю известна в пересказе А. М. Волкова под названием «Волшебник Изумрудного города», главную героиню звали не Элли, а Дороти.

12

Настольная лампа, как правило, с плафоном изумрудного цвета. Получила распространение в тридцатые годы XX века в среде чиновников и офисных работников. В Европе известна как министерская лампа, или лампа Черчилля.

13

Елизавета Баварская, императрица Австрии, супруга императора Франца Иосифа I.

14

«На высоте» (англ.).

15

Умарелл (досл. с болонского диалекта «человечек, мужичок») – в Болонье так называют пожилых мужчин, которые любят наблюдать за стройкой и раздавать всем советы. Как правило, стоят, сложив руки за спиной.

16

Дословно с миланского диалекта: «Кто говорит, что от вина вред…» – первая строчка песни El Minestron (в пер. с ит. «Суп») миланского певца Нанни Свампы.

17

В Италии так называют недорогие кафе с неофициальной обстановкой, ориентированные на постоянных посетителей. Как правило, в них подают блюда итальянской кухни, а в меню мало позиций.

18

Крепкий французский ликер.

19

Итальянский горький травяной бальзам.

20

Королевские ботанические сады на юго-западе Лондона.

21

Британские истребители времен Второй мировой войны.

22

Женский национальный союз (ит. Unione femminile nazionale) – основанная в Милане в 1899 году организация, целью которой была борьба за женские права. Распущена фашистской партией в 1939 году, в 1946-м приказ о ее роспуске был отозван.

23

Комедия Уильяма Шекспира.

24

Пер. С. Белова.

25

Цитата из фильма «Ворон» (1994).

26

Имеется в виду новелла «Что такое облака?» (реж. Пьер Паоло Пазолини) из фильма-альманаха «Каприз по-итальянски» (1968).

27

«Бледно-голубая точка» (англ.).

28

Aria в переводе с итальянского значит «воздух».

29

Улица в Лондоне, на которой расположен одноименный рынок – один из самых известных и самый большой в Великобритании уличный рынок антиквариата.

30

Улица и жилой комплекс в Лондоне, также известные как Парк Полумесяца: дома на этой улице своим расположением образуют полумесяц.

31

Итальянцы не придают большого значения числу цветов в букете и дарят их только по особенным случаям: например, на день рождения, выпускной или в качестве извинения. Хотя в Италии, как и в России, предпочтительнее составлять праздничные букеты из нечетного количества цветов, многие даже не слышали об этом правиле.

32

«Олимпия Милан» – миланский баскетбольный клуб.

33

«Форум Ассаго», или «Форум Медиоланум», – спортивная арена в пригороде Милана Ассаго.

34

Пер. М. Лозинского.

35

Бизнес есть бизнес (англ.).

36

Пеле (1940–2022) – известный бразильский футболист, единственный в истории трехкратный чемпион мира по футболу.

37

Добрый день! (фр.)

38

Отсылка к комедии Уильяма Шекспира «Виндзорские насмешницы».

39

Здоровье (фр.).

40

В оригинале Madama Dorè («Мадам Доре») – популярная итальянская детская песенка-считалочка.

41

Тусция – историческая область на территории современной Италии, населяемая в античную эпоху тусками, или этрусками (Tuscia – досл. в пер. с ит. «земля тусков»). Сейчас там расположены Тоскана (отсюда название), северный Лацио и восточная Умбрия.

42

Знаменитый оперный театр в Милане. Считается мировым центром оперной культуры.

43

К2 (также известна как Чогори) – вторая по высоте горная вершина Земли, расположена в горной системе Каракорум к северо-западу от Гималаев.

44

Настольная игра, в которой надо составлять слова на поле. Итальянский аналог игры «Скрэббл».

45

Персонажи популярной японской франшизы «Сейлор Мун».

46

Mariner в английском означает «моряк, матрос».

47

Организационно-правовая форма социального предпринимательства, существующая в некоторых странах мира и особенно развитая в Италии.

48

Святой покровитель Милана.

49

«Жизни итальянцев имеют значение. Иначе кто будет готовить пиццу?» (англ.)

50

«Лошадь и охотничий пес» (англ.).

Content

Лоренца Джентиле
Магазинчик бесценных вещей

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

МИФ Проза

Над книгой работали

Сноски