Елена Алексеевна Михалёва

Безупречные создания

Роман

* * *

Все права защищены. Книга или любая ее часть не может быть скопирована, воспроизведена в электронной или механической форме, в виде фотокопии, записи в память ЭВМ, репродукции или каким-либо иным способом, а также использована в любой информационной системе без получения разрешения от издателя. Копирование, воспроизведение и иное использование книги или ее части без согласия издателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

© Михалёва Е. А., 2024

© Оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2024

Глава 1

Невесело и досадно тянулись дни в преддверии скорых летних каникул. Май выдался солнечным, а начало июня – душным. По ночам с Невы тянуло сыростью, но вместо желанной прохлады сквозь распахнутые окна в комнаты проникали лишь докучливые комары. Не спасали ни марлевые шторы, ни вонючее камфорное масло, которое жгли в лампадках на подоконниках. Поэтому спать девушки предпочитали с закрытыми окнами: пусть воздух и спёртый после сна, но всяко лучше, чем дышать камфорой или же чесаться от укусов.

Однако классную даму подобное, по обыкновению, не устроило.

Первое, что сказала Анна Степановна тем утром, было её дежурное:

– Bonjour, mesdemoiselles[1].

А затем, едва переступив порог дортуара, она поморщилась, словно бы оказалась в накуренном кабаке, и брезгливо добавила:

– Нет, это решительно невыносимо! Опять закупорились, точно их украдёт кто-нибудь!

Классная дама гневно застучала каблуками через всю комнату, чтобы с нарочитым грохотом распахнуть оконную раму и впустить солнечный свет и лёгкую прохладу июньского утра.

– Анна Степановна, так ведь комары, – сонно простонала со своей постели Наталья.

– Что комары, Натали? Унесут вас через форточку? И слушать не желаю ни о каких комарах. – Она сердито захлопала в ладоши. – Поднимайтесь к завтраку. Ольга Николаевна – умница, уже встала, я погляжу. А вы всё спите. Это из-за духоты. – За первым окном женщина открыла и второе, отчего в уютно-сумрачной комнате тотчас сделалось светло. – Вот погодите, заработаете головную боль. А ругать меня станут. Скажут, я недосмотрела. И без того чересчур много вам позволяю, любезные сударыни.

С этими словами Анна Степановна Свиридова, их суровая и застёгнутая на все пуговицы наставница, удалилась.

Раньше она таковой не была.

Лиза справедливо считала, что им с классной дамой очень повезло. Прочие учительницы и инспектрисы имели дурную привычку к вздорным придиркам и окрикам. Младшим девочкам они давали обидные прозвища. Со старшими порою откровенно воевали, ибо те уже не сносили обид столь покорно, как прежде. Но Анна Степановна с первых дней была с девочками ласкова и терпелива. Вместо наказаний она всегда доискивалась до причин, почему её воспитанницы ведут себя неподобающе или же не успевают по учебным дисциплинам. Эта полноватая, похожая на греческую скульптуру женщина с седеющими волосами и проницательным взглядом серых глаз сочетала в себе качества строгой воспитательницы и внимательной матушки, которую, вероятно, пыталась заменить девочкам.

Разумеется, некоторые смолянки полагали, что всё дело в дворянском происхождении её воспитанниц. Якобы Свиридова побаивалась их влиятельных родителей. Отсюда и все поблажки. Но Лиза с девяти лет знала эту женщину и понимала, что Анна Степановна умела проявлять строгость, когда считала это уместным. Особенно если пребывала не в духе. Совсем как отец Лизы. И с годами эта черта в ней лишь укреплялась.

Поэтому препираться Елизавета Бельская не стала. Она послушно свесила ступни с кровати и принялась нашаривать туфли босыми ногами.

– Доброе утро, ангел мой, – улыбнулась ей рыжая жизнерадостная Наталья, которая уже натягивала поверх сорочки халат.

– Bonjour. – Лиза сладко потянулась.

Ей удалось-таки отыскать вторую мягкую туфельку. Девушка бодро спрыгнула с постели и подошла к окнам, чтобы поправить небрежно раскрытые шторы. Лиза придала плотной тёмно-кофейной ткани красивые складки, сняла бесполезную марлю от комаров, сложила её и водрузила на подоконник аккуратным свёртком.

– Такой день чудесный, – заметила вслух Бельская, выглядывая в окно. Туда, где раскинулся сад Смольного института. С их второго этажа вид открывался просто изумительный. – Как думаете, нам сегодня позволят погулять подольше?

– Было бы славно. Но это если Ермолайка сжалится и не оставит после занятий, как на минувшей неделе случилось, – без энтузиазма ответила ей Наталья.

Она расплела свои роскошные рыжие волосы, откинула их за спину и побрела в ванную комнату умываться.

«Ермолайкой» девушки прозвали за глаза своего строгого учителя химии, Петра Семёновича Ермолаева. Почтенный учёный муж преклонных лет отличался удивительной нелюбовью ко всему женскому полу, как думали институтки. Он постоянно заставлял их задерживаться после занятий и до бесконечности решать химические уравнения. Твердил, что все они беспросветно глупы и неспособны к учёбе, что, разумеется, оставалось далёким от правды. В отместку девушки прозвали его «Ермолайкой», как какого-нибудь кучера, привыкшего понукать лошадей.

Лиза отвернулась от окна.

Три из четырёх кроватей, включая её собственную, были пусты. Спала лишь Татьяна, отвернувшись к стене лицом. Так что только макушка да часть толстой русой косы виднелись из-под одеяла.

Ольга ушла в ванную комнату первой. Встала, ещё когда они спали. Лиза даже этого не слышала. Постель подруги пребывала в беспорядке.

– Танечка, как думаешь, отпустит нас Пётр Семёнович сегодня пораньше? – весело спросила девушка.

Подруга не ответила. Даже плечом не повела.

– Ох и засоня же вы, Татьяна Александровна. – Лиза со смехом направилась к шкафу, чтобы взять халат. – Вот выйдешь замуж за своего доктора через год, придётся все привычки менять. Вставать раньше, провожать его, вечерами дожидаться к ужину. Думаешь, хватит у тебя терпения?

Лиза снова тихо засмеялась. На сей раз как-то грустно.

Она и сама всё чаще размышляла о том, что станет с ней после выпуска. Это здесь, в Смольном, всё ей привычно: режим дня, уроки, учителя и подружки. Их комната с канареечными стенами и бело-синей изразцовой печью, где всё одинаковое вот уже восемь лет. Их отдельный дортуар на четверых, где всего по четыре – кровати, четыре стола, стульев, гардеробов. И будто бы вся жизнь на четверых у них разделённая. Пусть кто-то из воспитанниц твердил, что их существование немногим лучше монастырского уклада, Лиза не сомневалась в том, что она в институте счастлива. А ещё она совершенно не представляла, какой жизнь сделается через год. Она бы и рада была остаться при пансионе. Преподавала бы французский или немецкий младшим девочкам. Но папенька не позволит. Она же ведь не сиротка какая-нибудь, а дочь действительного тайного советника. Так что разойдутся их пути с подругами однажды. Будут видеться на светских приёмах, переписываться да слать друг другу подарки на праздники.

Елизавета встряхнула свой халат. Будто отгоняла печальные мысли, которые грозились испортить ей такой чудесный день.

– Татьяна, с'est l'heure de se lever…[2]

Договорить Лиза не успела, потому как истошный женский визг пронзил тишину и негу июньского утра.

Кричала Наталья. И в этом крике не просто прозвучал девичий испуг, но истерический ужас, от которого по коже пробежал мороз.

Елизавета бросила халат на свою кровать. Она побежала в широкий коридор.

Другие девочки, такие же заспанные и неодетые, в нерешительности выглядывали из своих комнат. Кто-то вышел. А с противоположного конца на крик спешили две классные дамы. Лиза их опередила.

Она, как была, в одной сорочке выскочила в застеленный истоптанным вишнёвым ковром коридор и завернула за угол, к дверям в их отдельную ванную комнату.

Дверь в прохладное помещение оказалась распахнутой.

Первым, что Лиза увидела, была Наталья. Её рыжая подруга сидела на кафельном полу прямо у входа и кричала во всё горло, вцепившись пальцами себе в волосы.

А вторым…

Вторым было тело другой подруги.

В углу возле широкой керамической раковины лежала Ольга. Кожа её приобрела синюшный оттенок, а белая сорочка на груди напиталась кровью, такой яркой, что показалась Лизе ненастоящей. Кажется, эта яркая кровь была здесь повсюду – на кафеле, на виске девушки и даже на краю раковины. Её тяжёлый запах с примесью железа витал в воздухе ванной комнаты, где по обыкновению не пахло ничем, кроме сырости и цветочного мыла.

Это зрелище настолько поразило Лизу, что она не сразу осознала случившееся.

Ольга была мертва.

– Господи помилуй, – только и смогла прошептать оторопевшая девушка, осенив себя крестным знамением.

Услышавшая её голос Наталья будто очнулась. Она на четвереньках подползла к Лизе и вцепилась в ноги подруги, ища защиты и спасения. Крик Наташи обернулся истерикой. Девушка разразилась слезами. На покрасневшем лице выступили отчётливые белые пятна.

Коридор тем временем заполнился людьми. Подоспевшие классные дамы пытались выяснить, что же случилось в институте ни свет ни заря. Кто-то ругался, что не спустит с рук столь беспардонного нарушения тишины, ибо не пристало воспитанным девицам так неприлично голосить. Однако все замечания тотчас утихли, едва наставницы оказались в ванной комнате.

Лиза медленно опустилась на пол возле Натальи и обняла её. Она двигалась совершенно механически, потому как не могла оторвать взгляда от Ольги, синей и неподвижной, залитой кровью.

– Что здесь произошло? – раздался за спиной голос Анны Степановны.

Наташа зарыдала ещё горше.

– Не знаю, – с трудом вымолвила Бельская непослушными губами. Во рту пересохло. Гортань неприятно щипало. – Наверное, она тут… лежала… Наталья нашла.

Её рыжая подруга энергично закивала, продолжая сотрясаться от рыданий.

Столпившиеся в коридоре осмелели. Раздались голоса.

Кто-то из подошедших к дверям в ванную комнату девочек упал в обморок с криком.

Побледневшая как полотно Анна Степановна замахала руками.

– Разойтись! – скомандовала она строго в попытке сохранить самообладание. При этом её голос взлетел вверх неестественно высоко. – Всем разойтись по комнатам и не выходить! Maintenant![3] Не на что тут смотреть!

Свиридова продолжила громкими, нервными криками разгонять перепуганных институток. Лиза толком не вслушивалась в её слова. Лишь уловила, как другие классные дамы, что вошли в ванную комнату и остановились подле несчастной Ольги, сказали:

– Упала.

– Поскользнулась, похоже.

– Голову разбила о раковину насмерть.

– Упокой Господь её душу.

Всё казалось нереальным. Ненастоящим.

– Елизавета! – Голос Анны Степановны раздался над ухом. Классная дама коснулась её плеча, чтобы привлечь внимание: – Елизавета Фёдоровна, уведите Натали отсюда и дайте ей воды, пока с ней припадок не случился!

Вероятно, Свиридова сочла, что Лиза из них двоих единственная оставалась в здравом уме. Но если бы не приказ позаботиться о бедной Наталье, девушка и сама бы лишилась чувств.

Покойников Бельская прежде видела лишь в гробах на похоронах, да и то по большей части издалека. Даже смерть собственной матушки она помнила весьма смутно. Всё, что всплывало в памяти, – это приятный запах горящих свечей в церкви во время отпевания и ажурные белые кружева, которыми украсили гроб. Но то воспоминание виделось ей торжественно-печальным. Будто бы со смертью ничего общего не имело вовсе. В то время как зрелище мёртвой подруги поразило её настолько глубоко, что практически дара речи лишило.

Лиза кое-как встала на ноги и с помощью Анны Степановны подняла с пола рыдающую Наталью.

Вместе они вышли в коридор, где прибавилось учителей и инспектрис. Все спешили на место происшествия. Институтки разошлись по комнатам, однако продолжали с любопытством выглядывать из-за неплотно прикрытых дверей.

Кто-то плакал. Кто-то громко молился.

От их дортуара до ванной комнаты было всего шагов десять. Девушки всегда гордились тем, что у них есть собственное умывальное помещение со всеми удобствами. Но сейчас эти десять шагов показались Лизе каким-то непреодолимым, бесконечным расстоянием. Она даже позабыла о том, что выскочила из спальни в одной ночной сорочке, как была.

– Наташенька, миленькая, ну что же ты, – бездумно бормотала девушка, а сама всё не могла отделаться от образа мёртвой Ольги: её раскинутые в стороны руки, разметавшиеся тёмные волосы, набрякшие от крови, и остекленевшие очи. Эта картина так и стояла перед глазами. – Не плачь, моя душа. Не убивайся. Тебе ведь дурно сделается. Милая. Не нужно.

Они наконец зашли в свой дортуар.

Лиза усадила беспрестанно всхлипывающую Натали на её разобранную постель, которая стояла ближе прочих к двери.

У неё самой дрожали руки, пока она наливала воду в стакан из кувшина. Часть воды выплеснулась на письменный стол. Ещё немного – на ноги и на ковёр.

– Попей, пожалуйста. – Она протянула стакан Наташе и, пока подруга пила частыми глотками, возвратилась к столу, чтобы налить ещё один для себя. – Сейчас оденемся и пойдём к доктору в лазарет, – бормотала Бельская, стараясь привести в чувство скорее себя, нежели Наталью. – Пусть даст тебе успокоительные капли. И мне. Мне тоже надо капли.

Лиза осушила стакан и со стуком поставила его на стол. Только сейчас она вспомнила, что они с Наташей не одни в комнате.

Таня по-прежнему сладко спала, отвернувшись лицом к стене.

– Господи, Татьяна! – Лиза судорожно всплеснула руками. – В толк не возьму, как ты можешь спать в такую минуту!

Наталья выразительно всхлипнула. Уронила опустевший стакан на пол. И рухнула лицом в свою подушку, зарыдав с новой силой.

– Натали, прекрати! Ты заболеешь! Слышишь меня? – Лиза дёрнулась было к ней, но замерла посреди комнаты. – Таня, нельзя же так! Встань! Помоги мне! Не видишь, Наташе плохо! Там Ольга в ванной разбилась насмерть, а Наталья её нашла!

Но Татьяна не реагировала.

Внутри у Лизы Бельской всё будто окаменело.

Девушка метнулась к спящей подруге и принялась трясти её за плечо, дабы поскорее разбудить.

Но Таня попросту перевернулась на спину, как безвольная кукла. Голова откинулась. Лицо её выглядело бескровным, а губы – синюшными. Веки опущены, но вовсе не как у спящего человека, готового в любой момент пробудиться.

Татьяна была холодна и мертва.

Вот она, красавица с пухлыми губами. С русой косой до пояса и звонким, переливчатым смехом. Сегодняшняя невеста. Будущая жена. Лежит без движения. Без какой-либо искры жизни. Разве же может подобное происходить на самом деле? Две беды в один день не случаются. Тем более столь чудовищные. Так попросту не бывает.

Лиза вскочила с кровати подруги, стремясь убраться от трупа подальше. Девушка вскрикнула. Прижала руки к губам, пятясь к окну. Но на полпути ударилась бедром о стул, который не заметила. Эта глупая, ничего не значащая неожиданность оказалась последней каплей.

И Елизавета Бельская лишилась чувств.

Глава 2

Прежде Лизе всегда казалось, что у человека худого и высокого усики непременно должны быть тоненькие. Этакие тараканьи усы. В то время как мужчина тучного телосложения станет носить усы густые, будто у моржа, а к ним в придачу и бакенбардами обзаведётся. Она и представить себе не могла, откуда у неё, благовоспитанной девицы, взялись столь глупые предубеждения. Вероятно, всё из-за пережитого потрясения. Хорошо хоть не слегла с нервным расстройством, как Наталья.

Следственный пристав, который прибыл в Смольный, дабы допросить девушек, оказался мужчиной долговязым и сухим. С узкими плечами, крупными ладонями и орлиным носом. А вот усы у него были самые что ни на есть моржовые: такие густые и длинные, что нависали над верхней губой, словно тёмно-русая чёлка. И когда сыскарь говорил, дыхание колыхало эту «чёлку», невольно притягивая взгляд собеседника. От этого Лиза чувствовала себя бесконечно неловко, хоть и старалась смотреть приставу в глаза.

Взгляд у него, кстати, был пристальный и лукавый. С хитрецой. Отчего ощущение неловкости лишь усиливалось.

И всё же девушка держалась уверенно. Не мямлила. Благо в классной комнате, в которой им позволили беседовать, присутствовала Анна Степановна. Свиридова зорко следила как за своей воспитанницей, так и за приставом, который представился Иваном Васильевичем Шавриным. В компании наставницы Лиза чувствовала себя спокойнее.

Наталью, которая никак не могла оправиться, опросили прямо в лазарете. А вот Бельскую, как и всех остальных, вызвали отдельно.

Для допроса институт предоставил кабинет литературы. В просторном помещении вдоль стен стояли книжные шкафы, над которыми тесным рядом висели портреты русских классиков. Все запылённые и выцветшие от времени.

Занятия в этот день были отменены, поэтому на коричневой доске мелом значилась вчерашняя дата, которую никто не потрудился стереть. Тряпка была сухой и грязной, а вдоль плинтуса под доской скопились белые меловые крошки. Ужасная неопрятность, как показалось Лизе. Случись проверка, досталось бы всем.

Но пристава вряд ли волновала грязная доска в кабинете литературы или плохо вымытые окна, на которых приметно выделялись разводы. Жирная чёрная муха билась о стекло и отчаянно жужжала в попытках вырваться на волю, в сад. Однако никто не обращал на неё внимания.

Иван Васильевич Шаврин занял место за учительским столом. Он разложил свои бумаги и делал пометки, покуда Лиза отвечала на его вопросы, а сам всё поглядывал то на девушку, то на её классную даму, которая сидела позади. Сама Лиза села за первую парту напротив учительского стола. Так, чтобы и говорить было удобнее, и видеть, что именно пишет Шаврин на своих разлинованных листках из толстой синей папки.

– Бельская Елизавета Фёдоровна. Семнадцати лет от роду. Единственная дочь действительного тайного советника Фёдора Павловича Бельского. Всё верно? – пристав прищурил водянистые глазки.

– Верно. – Девушка медленно кивнула, поборов желание оглянуться на классную даму.

– Вчера около шести часов утра вы и ваша подруга баронесса Наталья Францевна фон Берингер обнаружили мёртвыми графиню Ольгу Николаевну Сумарокову и княжну Татьяну Александровну Разумовскую, – Иван Васильевич читал с листа. – Кем вы приходились покойным девушкам?

Пристав оторвался от бумаги в ожидании ответа.

– Мы дружим с тех пор, как поступили на учёбу, – девушка нахмурилась.

Стоило бы сказать «дружили», но Бельская не решилась.

– Вы проживали в отдельной комнате вчетвером? – уточнил Шаврин.

Вряд ли пристав не знал о том, что дворянкам и дочерям крупных меценатов предоставляли собственные спальни. Порой княжны и принцессы крови и вовсе проживали в гордом одиночестве. В общих дортуарах жили в основном мещанки и дочери более мелких чиновников. В некоторых классах даже по несколько десятков человек ютились в довольно прохладном помещении, как в казарме.

– Да, у нас своя спальня на втором этаже, – подтвердила девушка. – И ванная комната тоже отдельная от общей.

– В ней нашли Ольгу Сумарокову. – Пристав сверился с бумагами.

– Все четыре девушки заслужили своё право как на отдельную спальню, так и на умывальную комнату, – подала голос Анна Степановна. Говорила она сухо, давая понять, что пристав приставом, а свою воспитанницу нервировать понапрасну она не позволит. – Они учились блестяще. Все четверо – кандидатки на получение золотого шифра в будущем году.

Свиридова прижала к губам надушенный платок. Умолкла. Похоже, и сама не верила, что от четырёх её лучших учениц осталось двое. Одна при этом пребывала в состоянии шока, а вторая оказалась на допросе. Не отвезли в полицию, спасибо и на том.

Шаврин одарил классную даму пристальным взглядом.

– Голубушка Анна Степановна, никто и не думает ставить под сомнения достижения барышень. Речь о том, что у них могли быть завистницы среди тех девушек, чьи родители не в состоянии позволить себе оплату отдельных спальных комнат, уборных и прочих привилегий, – он снова уткнулся в бумаги.

Классная дама возмущённо фыркнула.

– Наши девочки никогда бы не опустились до столь тяжкого преступления из зависти. – Она на миг поджала губы, как если бы собиралась отчитать пристава, точно нерадивого посыльного. – У нас и воровать-то никто не смеет. За воровство незамедлительно отчисляют. А вы говорите о покушении на жизнь.

– И тем не менее две юные особы отправлены в мертвецкую. – Иван Васильевич снова глянул на классную даму. – Анна Степановна, я здесь, чтобы выяснить все обстоятельства из уст Елизаветы Фёдоровны. Вас я уже опросил. И буду признателен, если вы дозволите мне делать свою работу.

– Дозволяю. – Свиридова гордо выпрямилась. При этом её брови сурово сошлись на переносице.

Будто орлица на страже своего орлёнка.

От этой ассоциации Лизе стало спокойнее.

Пристав снова обратился к ней. Говорил он несколько мягче, чем с классной дамой.

– Елизавета Фёдоровна, расскажите, что именно произошло утром третьего июня, когда ваши подруги были найдены мёртвыми. Меня интересуют любые подробности, которые вам удастся припомнить.

Девушка коротко кивнула, собираясь с мыслями.

– Той ночью я спала крепко, ничего странного не заметила, – начала Лиза свой рассказ. – Примерно в шесть утра нас по обыкновению разбудила Анна Степановна. Когда я проснулась, то увидела, что Ольги в комнате нет. Татьяна ещё спала, – она замялась. – То есть я так думала.

– Почему вы решили, что Татьяна Александровна спит? – уточнил пристав, который непрерывно делал записи, пока Лиза говорила.

– Она лежала на боку. Спиной ко мне, накрытая одеялом. Я не видела её лица, поскольку оно было повёрнуто к стене.

– Она дышала?

– Je ne sais pas[4], – Лиза неуверенно пожала плечами. Пристав ожидал подробностей, поэтому девушка пояснила: – Я сначала к окну подошла, чтобы поправить шторы, а потом – к гардеробу, чтобы взять халат. Мои кровать и шкаф стоят ближе к окнам. А Татьянины – в дальнем углу за печкой. Я заметила только, что она лежит. Вот и решила, что Татьяна Александровна крепко спит. Или вставать ленится.

Шаврин черканул что-то на листке.

– Что было дальше? – спросил он, побуждая девушку к более детальному рассказу.

Лиза не ощущала робости перед этим человеком, несмотря на весь ужас ситуации. С детства она привыкла к тому, что в их доме было полно высокородных гостей. Чиновники всех мастей и отставные военные навещали её папеньку. Лиза к ним привыкла и не боялась посторонних. Лишь свято следовала наказам своего родителя вести себя прилично и тихо, как и подобает благовоспитанной даме. Однако её очень заинтересовали записи пристава. Оттого и говорила она медленно: постоянно отвлекалась, чтобы разобрать в них хоть что-то вверх тормашками. Кроме того, среди бумаг она заметила их фотографии из институтских альбомов. Роскошь, которой, видимо, следствие попросило поделиться.

– Мы с Натальей Францевной коротко побеседовали о том, что погода дивная и хорошо бы погулять, – продолжала Лиза. – Потом Наталья ушла в ванную комнату. Она прямо за углом, поэтому почти сразу я услышала её крик и побежала к ней. А до этого… – девушка нахмурилась. – До этого я попыталась с Татьяной поговорить. Пошутила про её жениха и про привычки. Посмеялась, что нельзя так долго спать. Но ответа я не дождалась, потому что Наташа закричала и я побежала к ней.

– Про жениха мы позже поговорим. – Ещё одна пометка карандашом на бумаге. – Расскажите, что вы увидели, когда прибежали на крик.

– Наталья сидела на полу у входа и кричала в истерике. – Лиза вновь вспомнила представшую перед ней жуткую картину, как если бы всё случилось только что. Она прикрыла глаза, чтобы побороть внезапный приступ дурноты. – А Ольга Николаевна лежала в дальнем конце помещения, где у нас зеркала и раковины. C'était horrible[5], – прошептала Бельская, после чего тяжело вздохнула. – Она лежала на спине, раскинув руки. Глаза открыты. Кожа у неё посинела. И кровь всюду была. На раковине даже. Но вроде бы не свежая, а подсохшая.

Пристав прищурился.

– Как вы это определили, голубушка, позвольте узнать? Близко подходили?

– По цвету, – тихо призналась Лиза.

Она не могла избавиться от мысли, что ничего страшнее в своей жизни не видела. И надеялась, что вовсе не увидит. На её памяти смерть была исходом дряхлых стариков и отважных солдат на войне. Она являла собой жутковато-торжественную картину проводов в мир иной, когда близкие плачут в церкви под молитвы за упокой души усопшего. В такие моменты приходило осознание потери. Принятие неизбежности происходящего. А смерть Ольги и Татьяны виделась Бельской чем-то чудовищно противоестественным. Неправильным. Вызывающим дурноту. Трагедией, которая вовсе не имела права на своё свершение. Оттого, наверное, Лиза всё ещё вспоминала вчерашнее утро, как нечто нереальное.

– Мне сначала почудилось, что кровь ужасно красная, а потом я поняла, что подсохшая как будто. – Девушка нервно дёрнула плечом, отгоняя возникший в памяти образ. – Я же ведь за городом в усадьбе росла. Сама коленки разбивала в кровь. Видела подсохшие ранки у дворовых ребятишек. Да и Ольга такая синяя была, словно очень долго пролежала. Но близко я не подходила. – Она помедлила, собираясь с духом, а затем спросила: – Думаете, она ночью пошла в уборную, поскользнулась, упала и голову о раковину разбила?

– Élisabeth![6] – строго одёрнула её Анна Степановна.

– Я слышала, как другие классные дамы об этом говорили. – Лиза обернулась через плечо на свою наставницу, а потом снова обратилась к приставу: – Она ведь там долго пробыла, верно?

– Верно, барышня. – Шаврин прищурился. – Что ещё приметили?

– Ничего, полагаю, – задумчиво ответила девушка. – Я сама ужасно испугалась. Да ещё Наталья рыдала. И Анна Степановна велела мне увести Наташу обратно в дортуар, чтобы с ней припадок не случился. Я так и поступила.

Лиза снова умолкла. Заметила в листках пометку о времени смерти Ольги: между двумя и тремя часами утра. Ночью, значит. Оттого и синеть начала. Потому что больше трёх часов пролежала.

– Дальше, пожалуйста. – Пристав кивнул, побуждая девушку продолжать.

– Дальше мы с Натальей Францевной возвратились в комнату. Я усадила её на кровать. Потом дала ей воды. Попила сама. Из кувшина наливала, – на всякий случай уточнила Лиза. – А потом увидела, что Татьяна как лежала, так и лежит. Я хотела её разбудить, а она тоже бледная, не дышит, и губы синие.

Анна Степановна за её спиной перекрестилась и зашептала молитву.

– Продолжайте, Елизавета Фёдоровна. – Шаврин одарил классную даму хмурым взглядом, но от замечаний воздержался.

– Потом я сама в обморок упала, когда поняла, что Татьяна тоже мёртвая. В себя пришла в лазарете. Мне дали нюхательную соль. Там до сегодняшнего утра я и пробыла. – Лиза наконец решилась и задала приставу прямой вопрос: – Думаете, это двойное убийство?

– Елизавета! – воскликнула наставница с явным возмущением.

– Анна Степановна, что вы, в самом деле? – Иван Васильевич с неудовольствием покачал головой. – Извольте не встревать в беседу. – Он снова обратился к Лизе: – Это тайна следствия, барышня. Разглашать не положено.

Бельская выдержала его испытующий взгляд и ровным тоном произнесла:

– Две мои близкие подруги мертвы, а третья лежит в лазарете на грани помешательства. И всё это явно не походит на несчастный случай, иначе бы вы нас не посетили, Иван Васильевич. – Девушка чуть наклонила голову, изучая выражение лица пристава. – Вы про жениха Татьяны хотели спросить. Спрашивайте, будьте любезны.

Пристав, кажется, постарался спрятать улыбку за своими длиннющими усами. Будто его забавляла девица, которая сама не стеснялась задавать ему вопросы, точно это он подозреваемый. Однако глаза его выдали. Взгляд Шаврина потеплел.

– Э́скис Алексей Константинович, – он заглянул в свои заметки. – Расскажите, пожалуйста, что вы про него знаете, Елизавета Фёдоровна.

В памяти всплыл высокий, обаятельный блондин, с которым её на масленичном балу познакомила Таня.

– Потомственный дворянин, – начала перечислять Лиза. – Он врач. Врачебному делу учился за границей. В Германии, кажется. Потом возвратился в Петербург. Его отец умер минувшей осенью. Оставил ему наследство. Алексей Константинович единственный наследник, насколько мне известно. С благословения своей матушки часть оставленных ему денег потратил на то, чтобы открыть собственную практику. Взамен по уговору со своей матушкой Алексей Константинович обязался жениться на той, кого она ему выберет. На рождественских каникулах их с Татьяной просватали. И они друг другу понравились. По крайней мере, Таня о своём женихе говорила исключительно с нежностью. Вы с ним уже беседовали, Иван Васильевич? Что он сказал?

Анна Степановна удержалась от очередного возмущённого «Елизавета», но сердито забарабанила пальцами по столу так, чтобы Лиза наверняка услышала.

– Его уже вызвали на допрос. – Шаврин и глазом не моргнул и, разумеется, никаких подробностей не раскрыл. – Продолжайте, Елизавета Фёдоровна. Вы знакомы с женихом покойной Татьяны лично?

– Да, мы встречались на балах здесь, в Смольном, – подтвердила Лиза. – Таня нас друг другу представила. Алексей Константинович не пропускал ни одного бала и ни одной встречи в родительские дни. С дозволения её родителей они переписывались.

– Известно ли вам содержание этих писем? – сдержанно поинтересовался пристав.

– Нет, разумеется, – девушка почувствовала себя глубоко оскорблённой. – Я бы ни за что не посмела читать чужую переписку. Но Татьяна Александровна иногда зачитывала нам выдержки. Алексей Константинович изъяснялся весьма культурно и прилично, даже временами поэтично. Полагаю, он всеми силами старался понравиться своей невесте. Да и вообще производил впечатление достойного молодого человека.

– Кто-то мог завидовать…

– Что у Танюши был жених? – с искренним удивлением перебила пристава Лиза. – Помилуйте, Иван Васильевич. Этого Алексея мы практически не знали. Видели лишь во время балов с Татьяной. Мы здесь все, разумеется, натуры утончённые и романтичные, но не настолько, чтобы потерять голову от первого же врача. Нас не так воспитывают.

Анна Степановна коротко хмыкнула за спиной у Лизы. Кажется, на сей раз одобрительно.

– Хорошо. Благодарю вас. – Новая карандашная заметка легла на лист. – Имелись ли иные поклонники у ваших подруг или лично у вас, Елизавета Фёдоровна? – Шаврин жестом пресёк очередной всплеск возмущения со стороны классной дамы и терпеливо пояснил: – Понимаю, что вопрос крайне деликатного характера, но от ответа может зависеть ход нашего расследования.

Лиза невольно прищурилась, рассматривая усатого дознавателя перед собой. Ну и работа у него. Но всё лучше допрашивать чистеньких девиц в светском учебном заведении об их адюльтерах, дабы отыскать виновника страшного преступления, нежели ловить убийц где-нибудь в глубинке. Впрочем, Шаврин на полевого служащего не похож нисколько, как показалось Лизе. Типичный кабинетный работник, погрязший в бумажной волоките. Одет с иголочки. Выглажен. Причёсан аккуратно. Разве что на пальцах следы от чернил. Но это опять же из-за бумажной работы. Сколько ему? Лет сорок, вероятно. Ничего, кроме своей службы, не знает.

Наверняка дознаватель глядел на неё и видел избалованную юную дворянку с каштановыми волосами и изумлёнными синими глазами. Тепличный цветок, падающий в обморок при виде крови, от которого никакого толку или помощи в расследовании и быть не может. Разве что об ухажёрах расспросить.

Лиза даже не могла решить, которое из этих предположений задевало её более всего.

– Иван Васильевич, – девушка голосом выделила обращение, – моя покойная подруга Ольга Николаевна Сумарокова была графиней. Племянницей самой княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой. Как и полагается, моя умная и добрая Ольга ожидала подходящей партии для себя, – Лиза говорила сухо и терпеливо. – Теперь Танюша. Княжна Татьяна Александровна Разумовская, дочь уважаемого полковника, которая души не чаяла в своём благородном женихе и мечтала о браке с ним. Она гордилась тем, что её избранник не проматывает капитал покойного батюшки, а серьёзно занимается медициной и жертвует на благотворительность. А наша бедная и чуткая Наталья Францевна фон Берингер, баронесса и дочь флота капитана генерал-майорского чина, хоть и отличается лёгким и весёлым нравом в кругу подруг, никогда на мужчину глаз поднять не посмела бы без позволения. Вы ведь видели её в лазарете? Неужели не поняли, насколько Натали пуглива? Что же до меня самой, – девушка перевела дух от долгой тирады, – я прекрасно отдаю себе отчёт в том, что недозволительно, а что допустимо в приличном обществе. Нас всех с малых лет растят высоконравственными дамами. А теперь подумайте сами, мог ли кто-то из нас иметь порочащие связи? Да ещё настолько, чтобы подвергнуть риску собственную жизнь.

Лиза умолкла.

В Смольном всегда по обыкновению царила тишина. Эту тишину хранили, как нечто священное. Девушки переговаривались в коридорах лишь шёпотом. Даже не смеялись неприлично громко. Но на сей раз тишина была такой, что сделалось слышно, как бьётся о стекло муха и как поскрипывает стул под приставом, когда он шевелится.

Шаврин усмехнулся.

– Вы могли многого не знать о подругах, Елизавета Фёдоровна, – заметил Иван Васильевич.

Лиза откинула за спину толстую каштановую косу. Жест вышел сердитым.

– Значит, и ответить на ваш вопрос я не могу, потому как сама не понимаю, что именно произошло. – Она старалась вести себя уверенно, совсем как её папенька, когда общался с чиновниками ниже рангом. – А из того, что знаю, вывод у меня один – мы девушки приличные и до невозможного скучные. Живём в стенах института. С людьми за его пределами общаемся мало. Слышала, что нас прозвали фабрикой кисейных барышень. Однако же две мои подруги отдали богу душу. И мне не меньше вашего хотелось бы выяснить, что случилось. Кому мои милые, добрые Оленька и Танюша могли навредить настолько, чтобы их убили. Вы ведь полагаете, что это убийство, я права?

– Élisabeth, – зашипела на неё со своего поста Анна Степановна. – Вас ждёт беседа с глазу на глаз.

– Оставьте. – Шаврин улыбнулся классной даме, а потом вдруг признался: – Занятная вы барышня, Елизавета Фёдоровна. С чего же вы взяли-с, что мы рассматриваем версию убийства?

Лиза кивнула на его записи.

– Яд. – Она смущённо потупилась. – Не сочтите, что прочла умышленно. Просто это слово написано весьма крупно. Я не могла не заметить. Вы думаете, что девочек отравили? Отсюда этот синий оттенок кожи у обеих. Но Ольга ведь ушибла голову. Я сама видела кровь на раковине и вокруг.

Шаврин окинул взглядом бумаги на столе, словно бы только что заметил, что расположился так, как ему привычно. Запоздало он начал складывать их стопочкой.

– Пожалуйста, Иван Васильевич. – Лиза сложила ладони в молитвенном жесте. – S'il vous plaît[7]. Я ночь не спала. Беспрестанно думаю о том, как они умерли. Мы с ними с малых лет вместе. Скажите же, что произошло на самом деле? Я имею право узнать хотя бы самую крупицу истины.

Пристав страдальчески вздохнул. Он перевёл взгляд с девушки на её наставницу, которая сидела тихо и, вероятно, сама желала услышать ответ. И наконец решился.

– Экспертиза показала наличие идентичного яда растительного происхождения. Большего, увы, сказать не могу.

Анна Степановна снова зашептала молитву. Голос её сделался тихим и наполненным слезами.

– И Оленька? – прошептала Лиза, не веря услышанному. – Ольгу тоже отравили?

– Она, вероятно, почувствовала себя нехорошо ночью и побежала в уборную, но там ей стало плохо. Ольга Николаевна упала и ударилась головой. – Лицо пристава приобрело суровое выражение. – Яд вызвал остановку сердца. Поэтому, Елизавета Фёдоровна, если вы что-то знаете, я прошу вас всё мне рассказать. Быть может, вы что-то пили или кушали отдельно от того, что вам предлагалось в буфете накануне?

Лиза задумчиво покачала головой.

– Никаких гостинцев никому не передавали?

– Нет. Ничего такого.

– Фрукты? Яблоки, к примеру? Груши? Сладости, может? Вспоминайте, любезная Елизавета Фёдоровна, – пристав подался вперёд. – Вы гуляли в саду? Ходили в церковь? Брали что-нибудь у кого-то?

Она честно пыталась восстановить в памяти день накануне трагедии и без посторонних просьб. Снова и снова прокручивала в голове события, которые могли привести к гибели её подруг, столь внезапной и чудовищной, да к тому же одновременной. Но их дни были похожи один на другой. Никаких случайных встреч или незапланированных угощений. Они все четверо делали одно и то же, ели и пили одно и то же, а по Смольному передвигались неразлучной четвёркой в сопровождении классной дамы. Однако же Ольга и Татьяна погибли. А они с Натальей разве что переживали страшные последствия, но самочувствие их нисколько не пострадало.

И всё же слова Шаврина заставили Бельскую снова погрузиться в размышления. Любая, даже самая незначительная на первый взгляд деталь могла помочь следствию.

– Таня имела дурную привычку грызть карандашный грифель, – Лиза в задумчивости закусила губу на мгновение. – Но ведь подобное не приводит к смерти?

– Нет, разумеется, – сказал пристав с мрачной серьёзностью. – А что же ваши покойные подруги, Елизавета Фёдоровна, довольны были своей судьбой? Ни на что не жаловались?

Анна Степановна, кажется, не уловила суть вопроса, а вот Лиза почувствовала, как внутри всё похолодело.

Девушка невольно прижала руку к шее.

– Полагаете… самоубийство? – Эта версия никак не вязалась с той картиной мира, в которой они жили счастливо и весьма беззаботно, если не считать тягот учёбы. – С чего бы им на такое решиться? Да ещё и обеим сразу? Это ведь большой грех. Да и на них не похоже. Олю вы не знали, но она была девушкой жизнерадостной и всегда всем довольной. А Танюша так вообще только о свадьбе и говорила. Планы строила. Нет, – Лиза отчаянно замотала головой. – Нет, они не могли.

– Как вы посмели вовсе предположить подобное! – возмущённо вмешалась в разговор Анна Степановна. – Мои воспитанницы учились блестяще, ни в чём затруднений не испытывали и всем служили примером для подражания!

– Хорошо-хорошо! – Пристав поднял руки ладонями вверх. – Признаюсь, версию с самоубийством мы рассматриваем в последнюю очередь. – Он выдержал небольшую паузу, подбирая подходящие слова, прежде чем задал следующий вопрос: – Скажите, Елизавета Фёдоровна, а с учителями какие отношения у девушек были? Я имею в виду учителей противоположного пола.

– Нет, это возмутительно, – проворчала классная дама.

– Да как и со всеми прочими, – Лиза в недоумении часто заморгала. – Мы ни на кого не жаловались. Поводов не возникало.

– Не жаловались, – сухо повторил Шаврин, делая очередную заметку. – Выходит, жилось вам всем четверым счастливо и спокойно, без поводов для печалей или страхов?

– Выходит, что так, – чуть рассеянно ответила девушка, а сама отчего-то подумала, что слишком много версий у следствия: от самоубийства до подозрений в адрес преподавателей. Получается, полиция сомневается. Единой теории у них пока нет.

Свиридова встала с места.

– Иван Васильевич, вы так доведёте мою воспитанницу до нервного срыва, – отчеканила она. – У вас будут ещё вопросы к Елизавете Фёдоровне? Если нет, извольте прекратить беседу.

– Думаю, я узнал всё, что хотел, – пристав поднялся, чтобы коротко поклониться. – Благодарю вас, дамы. Если возникнут иные вопросы, я загляну к вам снова. Не обессудьте.

– Главное, найти виновников, Иван Васильевич, – Лиза встала последней и привычными движениями расправила белое форменное платье и фартук с оборками. – Я буду рада, если вы сможете заглянуть к нам, чтобы рассказать о том, как идёт следствие. Разумеется, если это возможно.

– Разумеется. – Шаврин вежливо улыбнулся. – Но ничего не могу обещать. А вы, Елизавета Фёдоровна, если вдруг что-то вспомните, дайте знать.

На том они и попрощались. Пристав остался в кабинете литературы, поскольку собирался опросить преподавателей, а Лиза в сопровождении своей наставницы вышла в коридор. Девушка полагала, что Свиридова отведёт её на занятия по французскому, для которого подошло время, но вместо этого они степенным шагом направились в другое крыло института.

– Анна Степановна, мы идём в лазарет? – на всякий случай уточнила Лиза.

От неё не укрылось, насколько Свиридова напряжена.

– Нет, – классная дама говорила едва слышно, несмотря на то что в этот час коридоры Смольного были пустынны и все институтки находились на занятиях. – К Елене Александровне в кабинет.

– Я что-то не то сказала приставу? – девушка забеспокоилась.

– Отнюдь, – губы Свиридовой дрогнули в едва заметной улыбке. – Но её светлость велела привести вас сразу, как допрос завершится.

Спорить смысла не было. Лиза послушно пошла следом за наставницей.

Светлейшая княжна Елена Александровна Ливен занимала должность начальницы Смольного института благородных девиц вот уже тринадцатый год. Все вокруг говорили, что при ней воспитанницам зажилось вольнее. Она привнесла значительные изменения в учебную программу, сделав её легче и современнее. При ней отремонтировали все помещения, а в часть из них даже провели электричество. Последнее приводило девушек в особенный восторг. Смолянки любили Елену Александровну и относились к своей начальнице с глубочайшим уважением. Лиза исключением не была.

В просторном кабинете её светлости всего имелось в изобилии: ковров, добротной мебели и портретов выпускниц, что висели поверх шёлковых цветочных обоев. На столах и полках в рамках поменьше стояли фотокарточки. За стеклянными дверцами резных шкафов, будто в сокровищнице, хранились старинные книги и важные документы.

Сама же Елена Александровна по обыкновению восседала за внушительным письменным столом. Была она уже немолода, старше шестидесяти лет, высокого роста, крупна в кости и склонна к полноте. Седые волосы она забирала в аккуратный пучок на затылке и носила строгие чёрные платья с белыми кружевными воротниками, которые прикалывала изысканными брошами. Глаза у княжны Ливен были синие и добрые. Елена Александровна отличалась гордым, прямолинейным характером, который сочетался в ней со светской тактичностью старой закалки.

Начальница института подняла взгляд от бумаг, едва Лиза переступила порог кабинета в сопровождении классной дамы.

Свиридова закрыла за ними дверь, убедившись, что в коридоре пусто.

– Bonjour, – Бельская присела в реверансе. – Madame, vous vouliez me voir?[8]

– Елизавета Фёдоровна, – взор пожилой княжны смягчился. Она заговорила ласково, будто добрая тётушка, жалеющая свою несчастную племянницу. – Подойдите ближе, мой ангел. И поведайте мне, о чём вы говорили с Иваном Васильевичем Шавриным.

Лиза покорно приблизилась к столу начальницы. Она изложила всё без утайки. Разве что не стала упоминать о том, как заглядывала в записи пристава из любопытства. Свиридова охотно подсказывала детали.

Её светлость слушала очень внимательно. Без особых эмоций, написанных на её лице. Лишь слегка нахмурила брови, когда речь зашла о самоубийстве. Впрочем, это нисколько не удивило девушку.

Лиза отлично помнила, как в минувшем году совсем юная девица выбросилась из окна и погибла. Та несчастная была дочерью отставного чиновника, который проиграл в карты их и без того незавидное состояние. Бедняжка, жившая на общих условиях в дортуаре на тридцать человек, не смогла снести насмешек и пережить позора, оттого и наложила на себя руки, ничего никому не объяснив. Ту историю быстро замяли, дабы не предавать огласке и не оставлять пятно на репутации института. Кажется, тогда даже до газет не дошло. Елена Александровна постаралась поднять все свои связи для этого. Но то была судьба сиротки мелкого чиновника. А теперь речь шла о двух дворянках и уйме нелицеприятных версий случившегося. Сплетнями здесь явно не ограничится. Репутация Смольного под угрозой. Не говоря уже о том, что всё руководство, включая саму её светлость, понесёт ответственность за то, что подобный кошмар вообще допустили в стенах столь известного учебного заведения.

Бельская понимала: многие благородные особы пожелают забрать своих дочерей, если сочтут, что им угрожает опасность. Может разразиться громкий скандал, за которым последуют увольнения и крупные судебные разбирательства. Елена Александровна Ливен была для девочек доброй нянюшкой и внимательной наставницей. Она уж точно не заслуживала подобного позора. И никак не могла оказаться вовлечена в гибель своих воспитанниц. Лиза свято в это верила.

Когда она завершила рассказ и ответила на несколько вопросов её светлости, то осмелилась спросить сама:

– Могу ли я навестить Наталью Францевну в лазарете?

– Наталью только что забрали, – совершенно будничным тоном произнесла Елена Александровна. – Её родители прибыли сегодня утром и уговорили меня отпустить Натали домой. Сказали, что отвезут её за город. Свежий воздух пойдёт ей на пользу.

Она ни словом не обмолвилась о том, обвинил ли барон фон Берингер во всём институт.

Лиза невольно подумала, что вот-вот начнутся летние каникулы. И, быть может, оно и к лучшему, что Наташа уехала чуть раньше. Поскорее оправится после трагедии.

– Но она ведь вернётся? – неуверенно уточнила Лиза.

– Конечно. – Её светлость кивнула на бумаги, лежащие перед ней. – А вот вам, Елизавета Фёдоровна, напротив, придётся задержаться. Ваш батюшка телеграфировал. Разумеется, мы поставили его в известность о случившемся. Фёдор Павлович сообщает, что отбыл по служебным делам в Москву. Он возвратится в Петербург в начале июля, а до этого просит меня присмотреть за вами.

– Но ведь каникулы же? – Лиза не смогла скрыть удивления. – Папенька мог бы прислать за мной кого-нибудь, чтобы я ожидала его дома, в имении за городом. Погода сейчас дивная. И людей у нас много. Найдётся, кому обо мне позаботиться.

Она бы тоже хотела уехать подальше и поскорее забыть лежащую в луже крови Ольгу или прикосновение к ледяной, синюшной Татьяне. Хотя бы немного нервы на свежем воздухе успокоила бы. К тому же на летние каникулы в стенах Смольного оставались лишь бедные сиротки и пепиньерки, которые проживали в институте после выпуска на правах надзирательниц и кандидаток в учительницы. Благородные особы своих дочерей всегда забирали.

Вероятно, все эти мысли оказались написаны на изумлённом лице Лизы, потому что княжна Ливен строго сказала:

– Ваш родитель волнуется за свою единственную дочь, Елизавета Фёдоровна. Проявите к нему должное уважение. Он боится отпускать юное дитя в дальнюю дорогу и желает забрать вас лично. Возможно, хочет переговорить со мной. Это я тоже могу понять. Поймите и вы. Не забывайте о том, что здесь вас любят не меньше, чем в собственной семье. И пекутся о вашем здоровье.

– Простите мою дерзость, ваша светлость. – Лиза опустила глаза и присела в коротком реверансе.

Елена Александровна отмахнулась со смесью раздражения и усталости.

– Ваша спальня опечатана, пока ведётся следствие, – сообщила она. – Да и вряд ли вы вовсе готовы там находиться после всего. Ваши вещи уже перенесены в отдельную комнату. Это лучшая комната в институте, – подчеркнула Елена Александровна. – Вы можете оставаться в ней до приезда вашего отца и сколько пожелаете в следующем учебном году. Надеюсь, эта новость хоть немного скрасит ваше ожидание.

– Благодарю вас. – Лиза снова присела в реверансе.

– Можете быть свободны. – Начальница отвернулась к окну с выражением глубокой утомлённости на пожилом лице. – Анна Степановна, проводите вашу воспитанницу в её новую спальню, будьте любезны.

Свиридова взяла Лизу под локоть и послушно вывела прочь.

Коридоры Смольного как раз заполнились людьми. Младшие девочки в коричневых платьях, средние в голубых и старшие в белых – все они сновали небольшими группками, спеша с одних занятий на другие. За цвета нарядов их так и прозвали с самого основания института: «кофейные», «голубые» и «белые». Все об этих прозвищах знали даже вне стен Смольного. По ним зачастую и понимали, о ком идёт речь.

Помимо расцветки платьев различались и причёски воспитанниц. Младшим волосы по традиции завивали. Средние девочки носили две косы. Старшие – одну.

Учёба в Смольном продолжалась девять лет. Три возраста по три года.

«Голубые» смолянки воевали со всем миром: подначивали младших и звали их нюнями, язвили «белым» и конфликтовали с учителями. Маленькие «кофейные» барышни стремились подражать «белым». «Белые» же опекали младших и являли собой образец нравственных достоинств и пользовались уважением, поскольку близился их выпуск, и лучшие из них могли удостоиться получения главной награды – «шифра» – золотого вензеля в виде буквы «Е» на расшитом белоснежном банте. Этот знак отличия, введённый ещё императрицей Екатериной II, означал не просто успехи в обучении. Он давал право получить пост фрейлины при дворе.

Сегодня даже самые отчаянные воспитанницы вели себя тихо. Общая трагедия сплотила смолянок.

Никто не шумел по обыкновению, но теперь Лизе казалось, что все умолкают и бросают на неё любопытные взгляды. Если бы не классная дама, к ней бы обязательно пристали с расспросами. Оттого Бельская пришла к неутешительному выводу, что недели в ожидании отца окажутся для неё сущим испытанием.

Глава 3

Отдельная комната, что выделили для Елизаветы Бельской, и вправду оказалась лучшей гостевой спальней в Смольном. Впору селить великих княжон. Лиза даже не предполагала, что столь отменные комнаты имелись в институте. Одна обстановка чего стоила!

Начисто побелённый потолок не имел ни единой трещинки. В его центре свисала небольшая, милая люстра на три лампочки; круглый абажур каждой будто держала в клюве изящная цапля. На полу лежал тёмно-бордовый ковёр с коротким ворсом. На стенах красовались синие шёлковые обои с растительным узором (не то что крашеные жёлтые стены их дортуара!). Постель оказалась шире и мягче, чем её прежняя. Даже подушек положили две. Массивный письменный стол стоял возле окна. Добротный стул перед ним имел мягкое атласное сиденье, не успевшее принять известную продавленную форму. Рядом примостился низенький книжный шкафчик. На одной из створок узкого гардероба на резных ножках имелось зеркало, а перед ним – ажурная ширма, выкрашенная в приятный персиковый цвет. Чистые, свежие шторы имели нежно-голубой оттенок. За ними скрывалось большое окно и собственная дверь, ведущая прямо в сад, поскольку комнатка располагалась на первом этаже. Правда, выхода наружу всё равно не было: замок оказался заперт настолько давно, что, вероятно, и ключ потерять успели. Раму много раз красили прямо поверх замочной скважины. Краска засохла каплями в несколько слоёв. Затекла в петли, превратив дверь в ещё одно окно. Никто даже не пытался открыть её. Снаружи успели разрастись кусты барбариса. Никаких тропинок меж ними не осталось.

Ещё одной роскошью оказалась собственная умывальная комнатка с входом в неё прямо из спальни. Помещение было совсем тесным, а кафель на полу и стенах выглядел слегка обшарпанным, но всё же самое необходимое для комфортного проживания имелось.

В углу спальни красовались огромные часы с маятником. Настоящие «дедушки часы», каких Лиза больше нигде в институте не видела. К сожалению, они не ходили, а маятник висел неподвижно в одном положении, но девушке всё равно очень понравился этот изысканный предмет давно ушедшей эпохи.

Печка в летнее время года оказалась вычищена и закрыта. Сине-белые изразцы на ней напоминали Лизе гжель. Будто и не печка вовсе, а заколдованный предмет из позабытой русской сказки.

Комната выглядела восхитительно. Здесь было свежо и по-домашнему уютно. Пахло чистыми простынями и мылом. Наверное, поэтому сердце девушки болезненно сжалось, едва она переступила порог.

Мысли о том, по какой причине она оказалась в столь красивом месте, не давали ей покоя. Лучше бы она продолжала тесниться с тремя подружками в их общей комнате, чем оказалась в гостевой спальне наедине со страшными переживаниями.

В первую ночь Лиза проплакала почти до рассвета. Она не погасила лампу на прикроватном столике, но всё равно не могла сомкнуть глаз. В каждой тени ей мерещились лица мёртвых подруг. В каждом шорохе – их шаги. Если девушка проваливалась в сон, она почти тотчас просыпалась от тревожного ощущения, что она не одна в комнате. Когда же Лиза открывала глаза, то вновь погружалась в иной кошмар. В осознание того, что Оли и Тани больше нет, а Натали забрали домой.

Беспокойный, муторный сон сморил Бельскую на рассвете. Когда же Анна Степановна явилась разбудить девушку на занятия, Лиза вновь начала плакать горько и безудержно. Наверное, девушка напугала этим припадочным состоянием свою наставницу, потому что Свиридова тотчас сбегала за доктором, который выдал Бельской успокоительные капли и прописал постельный режим. И всё же Анна Степановна уговорила свою подопечную выйти из комнаты на прогулку ближе к обеду, ссылаясь на то, что свежий воздух вернёт ей силы и желание жить.

Лиза послушалась. Почти всю вторую половину дня они со Свиридовой провели в прогулках. Вечером же девушка долго молилась, а после – выпила принесённые наставницей успокоительные капли и проспала крепким, спокойным сном до утра.

На следующий день Анна Степановна мягко, но вместе с тем непреклонно велела Лизе привести себя в порядок и идти на завтрак вместе со всеми, а после отправляться на занятия. Она сказала, что привычный режим поможет ей поскорее справиться с переживаниями. Лиза возражать не стала, но не могла отделаться от ощущения, что Свиридова просто устала возиться с нею. Да и сама страдала ничуть не меньше, ведь две её воспитанницы погибли, а она ничем не смогла им помочь. Наверняка это ужасно мучило Анну Степановну, просто она контролировала себя намного лучше, чем семнадцатилетняя Бельская.

Так девушка вновь очутилась среди одноклассниц. Вопреки опасениям они не стали приставать с расспросами. Всё больше бросали сочувствующие взгляды и старались увлечь разговором. Лиза подозревала, что за всем стояла Елена Александровна Ливен. Наверняка её светлость весьма красноречиво дала указания смолянкам позаботиться о Лизе. Девушка ощущала искреннюю благодарность. Подобная опека ненавязчиво напоминала – она здесь не одна.

На следующий день после занятий девушкам позволили устроить в саду пикник. Институтки не скрывали радости по этому поводу. Они взяли с собой книги, ракетки и пару воланов, чтобы поиграть на свежем воздухе в бадминтон – модную в Англии игру, которая набирала популярность по всему свету. Жизнь продолжалась, несмотря ни на что.

Погода испортилась к четырём часам. Маленькая тучка пришла со стороны Финского залива и умыла Петербург лёгким грибным дождём. Да и едва ли это можно было дождём назвать. Так, скромная морось, на смену которой обещало выглянуть жаркое июньское солнце. И всё же девушки предпочли прервать прогулку и возвратиться в институт. Они со смехом похватали вещи, в спешке свернули разложенные на траве одеяла и заторопились под крышу Смольного.

Лиза воспользовалась этой краткой передышкой. Она чуть отстала от одноклассниц, чтобы пару мгновений постоять под дождём.

Пока прочие девушки бежали прочь из сада, Бельская подняла к небу лицо и закрыла глаза, позволяя мелким, прохладным каплям охлаждать кожу.

Она вообразила, что этой недели попросту не было. Сейчас откроет глаза – и все три её подруги окажутся подле неё, живые и здоровые. Оленька будет лукаво улыбаться и называть их всех мушкетёрами из романа Александра Дюма, который она привезла из Франции, дабы они тайком могли читать его на французском по ночам, как их собственный маленький секрет, никому не доступный. Танюша, конечно, станет всех подгонять и твердить, что они обязательно промокнут и простудятся, если не поспешат уйти с дождя. А Натали зальётся смехом и начнёт шутить, что «Танечка – для всех нянечка». Вот только рядом нет даже Натальи. Не говоря уже о подругах, от которых в сердце осталась болезненная, зияющая дыра размером с весь Петербург.

Лиза нехотя разомкнула веки. Она осталась одна в саду. Все прочие девушки убежали. Наверное, оно и к лучшему.

Бельская хоть и была отличницей и главной кандидаткой на получение золотого шифра в будущем году, всё равно не любила возбуждать к себе излишний интерес. Любые события она обыкновенно наблюдала со стороны, предпочитая не встревать ни во что чересчур рьяно. Эту привычку она воспитала в себе с детства.

Случалось, что папенька пребывал в дурном настроении прямо с утра. Особенно если его покой нарушала незапланированная суета. В сердцах Фёдор Павлович мог накричать, а мог и отвесить звонкую оплеуху кому-нибудь из дворовых мужиков. Оттого слуги в доме Бельских вели себя тихо. Женщин отец пальцем не трогал, разумеется, но Лиза привыкла с малых лет не привлекать к себе лишнего внимания. Старалась учиться прилежно и радовать строгого родителя успехами. Не огорчать его ничем даже самую малость. Страшилась не оправдать ожиданий.

Оттого ей столь тяжело и давалось это повышенное внимание со стороны одноклассниц. Конечно, всеми силами девушки старались отвлечь её, но Лиза то и дело ловила на себе сочувствующие взгляды и слышала за спиной очередной печальный шёпот, вроде: «Бедняжка. Совершенно упала духом». От этого становилось бесконечно неуютно.

Поэтому из сада она уходила в гордом одиночестве, наслаждаясь минутами сладостного покоя. Занятий в этот день более не намечалось. Разве что можно было прийти на урок музыки к «голубым» институткам и послушать, как они играют на фортепиано в четыре руки. Или же отправиться в кружок рукоделия и повышивать. Но Лизе не хотелось ни того, ни другого. Поэтому она пошла сразу в свою комнату.

Её новая спальня находилась в жилом крыле на первом этаже со стороны Невы. Ближе всего располагались комнаты классных дам и учительниц почтенного возраста, которым тяжело было подниматься по лестницам.

Лизу такое соседство вполне устраивало. Смятенная душа искала тишины. Девушка представила себе, как сейчас зажжёт лампу и почитает книгу под шум дождя, дабы скоротать время до ужина. А ближе к вечеру, быть может, снова выйдет на прогулку.

Но она застыла на месте, едва переступила порог синей гостевой комнаты.

Окно за письменным столом, которое Лиза не открывала вовсе, оказалось распахнуто. Прохладный ветер с реки раздувал тюлевые занавески, скрывая за ними дверь в ванную комнату. Капли мороси летели с улицы прямо на письменный стол, где были раскиданы её тетради. Все ящики оказались выдвинуты. Гардероб раскрыт. Из него белым флагом свисали панталоны. На полу подле валялись чулки и прочая галантерея, которую Лиза по обыкновению хранила аккуратно сложенной в красивой шляпной коробке. Сама коробка лежала прямо у входа. Девушка едва не наступила на неё. Сдвинут оказался и матрас на кровати, словно под ним что-то искали.

Все её вещи пребывали в беспорядке. Кто-то копался в них в спешке, не потрудившись придать прежний вид. Только вот что искали, непонятно. Потому как шкатулка с деньгами стояла на прикроватном столике нетронутой. Самый ценный предмет оказался вовсе не интересен неизвестному вору.

Лиза медленно вошла внутрь. На ходу она прихватила кружевной зонтик от солнца, который висел на вешалке у двери. Она ступала на цыпочках, потому что боялась, что злоумышленник всё ещё внутри. Но оттуда не доносилось ни звука.

Девушка осторожно отвела в сторону штору. Она поудобнее перехватила зонтик. Шагнула к двери в ванную комнату и рывком распахнула её.

Внутри не было никого. На кафеле высыхала лужица воды, которую Лиза случайно расплескала утром во время умывания и позабыла вытереть.

Во рту немедленно пересохло от страха.

Кто-то проник в комнату и порылся в вещах, пока она была на прогулке, а затем ушёл. Возможно, сбежал через окно.

Лиза высунулась наружу, путаясь в раздувающейся, как парус на ветру, шторе. Но кусты под окном выглядели целыми.

Тогда она спешно захлопнула оконную раму и закрыла её на обе задвижки – верхнюю и нижнюю.

Сердце колотилось как сумасшедшее, пока Бельская лихорадочно пыталась сообразить, кто посмел перевернуть вверх дном её комнату, а главное, что могли искать?

Деньги оказались на месте в шкатулке. Там же лежали брошь и серьги. Других украшений она при себе не имела, поскольку излишне дорогие драгоценности смолянкам носить не дозволялось. Эти украшения Лиза надевала лишь по праздникам.

Не пропал и красивый флакон французских духов, подаренный отцом на минувшую Пасху. Он лежал среди чулок и вытряхнутого белья. Там же оказались зеркальце, расчёски, шпильки и пудреница.

Одежду на вешалках не тронули вовсе. Равно как и обувь под шкафом.

Лиза прошла к письменному столу. Начала перекладывать тетради. Даже в сундучок с рукоделием заглянула. Не нашла она лишь одной вещи – личного дневника в потёртой атласной обложке.

Девушка давно пришла к выводу, что дневник – развлечение для совсем уж юных барышень, в её возрасте глупо тратить время на подобные безделицы. Поэтому дневник был заброшен. В него Лиза порой записывала лишь важные даты и заметки о том, что никак нельзя забыть. Но, безусловно, он не стоил кражи. В нём не имелось ни важной информации, ни даже достаточного количества свободного места, а сливовая обложка истрепалась по краю и выглядела грязной. В том крылась одна из причин, почему Бельская свой дневник разлюбила – он стал выглядеть ужасно неопрятным. Даже позорным для приличной девушки.

Однако же этого хватало, чтобы утверждать о случившейся краже. Кроме того, в памяти всплыла ещё одна деталь, которая прежде показалась Лизе незначительной: примерно за две недели до отравления Ольга пожаловалась на то, что кто-то копался в её вещах. Вот только у неё ничего не пропало, поэтому девушки списали всё на розыгрыш «голубых» смолянок, которые порой были склонны к мелким пакостям старшим просто забавы ради. А до этого, в самом начале мая, и Татьяна ворчала, что все чулки её перекопаны, словно домовой завёлся и проказничает. Но тогда девушки этому значения не придали: в коробке с чулками Татьяна хранила ценности, но не пропало ничего. Танюша имела склонность к небрежности. Могла сама в спешке затолкать чулки в ящик без должной аккуратности, да и позабыть о том. Но теперь Бельская с ужасом осознала закономерность: обыск в вещах не случаен. Поэтому она едва ли не бегом бросилась на поиски своей наставницы.

Свиридова обнаружилась в учительской. Она пила чай с Ксенией Тимофеевной Веленской, более молодой надзирательницей класса «голубых» смолянок. Женщины сидели за небольшим круглым столиком у окна и что-то вполголоса обсуждали. Вроде бы даже тихонько смеялись, когда Лиза вошла внутрь после короткого стука.

Обе учительницы умолкли и повернулись к ней. Анна Степановна посмурнела, а вот Ксения Тимофеевна, напротив, выглядела заинтересованной внезапным визитом ученицы.

– Bonsoir[9]. Прошу меня простить, что помешала. – Лиза торопливо изобразила реверанс. Она говорила спешно и взволнованно: – Анна Степановна, вы не могли бы пойти со мной? Я хотела бы вам кое-что показать.

– Елизавета Фёдоровна, – взгляд Свиридовой остановился на зонтике, который Лиза продолжала нервно сжимать в руках. – Что с вами? На вас лица нет.

Девушка приблизилась. Остановилась на полпути возле одного из учительских столов, на котором кто-то проверял тетради, но так и не завершил работу. В чашке остыл чай, затянутый мутной плёнкой. А поверх письменных заданий лежала газета – прямое свидетельство того, что работавший здесь человек делал это неохотно и предпочитал отвлекаться.

– Анна Степановна, – Лиза стиснула зонтик, прижимая его к груди, словно последнюю защиту на всём белом свете.

– Да в чём дело, голубушка моя? – наставница поднялась. – Вам нездоровится? Или снова разволновались? Я могу дать вам капли…

– Кто-то рылся в моих вещах, – перебила её Лиза. – Прошу вас, пойдёмте со мной. Я вам покажу.

Классные дамы обменялись озадаченными взглядами.

– Рылся? – Свиридова переспросила так, словно бы в подобном можно ошибиться.

– Часть одежды вытряхнули из шкафа. Тетради на столе валяются в беспорядке. Все ящики открыты, – спешно перечислила Лиза.

– Что-нибудь пропало? – Анна Степановна нахмурилась, однако идти никуда не торопилась.

– Только мой старый дневник.

– А деньги или драгоценности? – подала голос Ксения Тимофеевна.

– Нет, только дневник, – уверенно ответила Бельская. Лизе показалось, что это возмутительное происшествие не просто не удивило классных дам, но они будто бы вовсе не поверили ей, поэтому девушку снова взмолилась: – Пожалуйста, Анна Степановна, пойдёмте со мной. Я вам покажу.

Вместо того чтобы пойти за Лизой, Свиридова с явным облегчением направилась к шкафчику, где классные дамы хранили средства для оказания первой медицинской помощи.

– Это младшие девочки балуются. – Она скрипнула дверцей шкафчика и достала уже знакомый Лизе флакончик с успокоительной настойкой. – Вас вовсе никто не пытался ограбить. Мы час назад узнали о том, что две глупышки из «кофейных» девочек попросили о помощи с домашними заданиями «голубых». Нужно было написать сочинения на немецком. И те в уплату уговорили их на шалость. Заставили покопаться в чужих вещах. Вы просто стали жертвой глупой шутки, Елизавета Фёдоровна. Не волнуйтесь. Эти ученицы уже наказаны. Равно как и их подстрекательницы.

Пока Анна Степановна объясняла Лизе ситуацию, она извлекла из другого шкафчика маленькую рюмку из простого стекла и накапала в неё остро пахнущее лекарство, а затем плеснула туда же немного воды.

– Но мой дневник пропал. – Бельская покачала головой, отказываясь верить в то, что это простое озорство. – Ручаюсь, что его украли.

Наставницы снова выразительно переглянулись.

– Ваш дневник наверняка остался в вашем старом дортуаре. Не все ваши вещи перенесли оттуда, вы же знаете. Или же его могли забрать следственные приставы. – Свиридова протянула девушке лекарство. – Вот. Выпейте. И успокойтесь.

– Нет же, – упрямо произнесла Лиза. – Я вам клянусь, что дневник пропал.

– Вы помните, как клали его на то место, откуда он потом исчез? – Анна Степанова продолжала протягивать ей рюмку с лекарством.

– Нет, но…

– Тогда, значит, он остался в опечатанной комнате с иными вашими вещами. Прекратите волноваться понапрасну. Пейте.

– Анна Степановна, вы не понимаете. – Бельская отступила от наставницы на шаг. – Я вспомнила одну очень важную деталь. За несколько недель до… до того, как погибли Оленька и Танюша, они жаловались на то же самое.

– Их дневники украли? – классная дама нахмурилась.

– Нет. Кто-то покопался в их личных вещах. А потом их убили. Вдруг, – глаза Лизы распахнулись шире, когда она прошептала, – я следующая?

– Помилуйте, Елизавета Фёдоровна! Что за вздор у вас в голове? – Свиридова подошла к девушке вплотную и чуть ли не силой вложила ей в руку рюмку. – Выпейте немедленно! Иначе я отведу вас в лазарет. Это всё младшие девочки. Они уже давно так балуются. Это не имеет никакого отношения к несчастному случаю с вашими подругами, упокой Господь их души.

Свиридова набожно перекрестилась.

Лиза залпом выпила горьковатое лекарство и возвратила рюмку наставнице.

– Ваше живое воображение теперь из всего на свете будет делать страшное преступление, – Ксения Тимофеевна ласково улыбнулась. – Хотите выпить с нами чаю? Мы вас угостим сушками и вареньем из крыжовника.

Страшное преступление. И как только язык повернулся?

Страшное преступление случилось всего несколько дней назад. И могло произойти ещё одно. Но отчего-то классные дамы не верили словам своей воспитанницы.

– Быть может, стоит вызвать Ивана Васильевича Шаврина? – предложила Лиза. – Я бы рассказала ему про этот обыск.

– Довольно, Елизавета Фёдоровна. – Тон Свиридовой сделался строгим. В голосе отчётливо прозвучали ледяные нотки, будто бы наставница отчитывала Лизу за некий непозволительный проступок. – Не вмешивайтесь. Полиция без вас разберётся. Не сомневайтесь. И глупостей не говорите.

Лиза открыла было рот, чтобы возразить, но Анна Степановна грозно нахмурилась и отчеканила, не позволяя вставить ни слова:

– В Смольном все воспитанницы в безопасности, а смерть девушек – чудовищный несчастный случай. Страшное горе. Понимаю, что оно слишком глубоко впечатлило вас. Поэтому вам следует предпринять всё, чтобы восстановить душевное равновесие как можно скорее. – Свиридова со вздохом возвратилась на своё место за круглым столиком и уселась напротив Веленской. – Елена Александровна приняла верное решение, что не позволила вам ехать на похороны. Вы и без того чрезмерно потрясены.

– Как вы сказали? – Лиза часто заморгала.

– Её светлость не позволила вам ехать на похороны Ольги Николаевны и Татьяны Александровны, которые состоялись сегодня. – Классная дама подняла на неё строгий взгляд. – Как видите, я тоже не поехала. Не возмущалась сама и вам не советую. Мы сходим в церковь, когда вы успокоитесь, и помолимся за них. А пока ступайте отдыхать. И ни о чём не беспокойтесь. Вам ничто не угрожает.

Бельская отвернулась.

Ей снова сделалось дурно. Оттого, что её не пожелали слушать. И оттого, что даже не позволили проводить подруг в последний путь. Натали тоже вряд ли смогла поехать, разумеется. Но ей хотя бы могли сказать.

– Налить вам чаю? – повторила свой вопрос Ксения Тимофеевна. Скорее из вежливости, нежели из желания распивать чаи с ученицей.

– Нет, благодарю. – Лиза покачала головой и затем слегка рассеянно добавила: – Я сейчас пойду к себе.

Она бы и вправду ушла, чтобы не выслушивать подобный вздор и дальше, но тут её взгляд упал на ту самую газету, что лежала на учительском столе поверх непроверенных тетрадей. Заголовок, напечатанный крупными буквами, гласил:

«О РАБОТѢ ГОСУДАРСТВѢННОЙ ДУМЫ»

А в нижней части страницы стоял заголовок помельче:

«Нѣсчастный случай въ Смольномъ»

От возмущения Лизу едва не передёрнуло.

Она медленно положила свой кружевной зонтик на учительский стол и повернулась к классным дамам.

Ксения Тимофеевна с невозмутимым видом пила маленькими глоточками чай из фарфоровой чашечки, при этом её светлые глаза глядели хитро, будто бы выжидающе. А вот Анна Степановна, напротив, в сторону Лизы даже не смотрела. Она вновь откупорила пузырёк с каплями и на сей раз накапала прямо в собственный чай. Вид у неё по-прежнему был сердитый. Как у человека, который хотел, чтобы окружающие поняли, как сильно он огорчён и негодует.

– Значит, младшие разбаловались, – с толикой задумчивости произнесла Бельская, наблюдая за классными дамами, а сама прижала руки к груди, точно силилась успокоиться.

– Младшие-младшие, – охотно подтвердила Веленская. – Их уже отругали, можете не сомневаться. Я могла бы вам предложить их помощь в наведении порядка в дополнение к их наказанию, но вряд ли вы захотите, чтобы эти проказницы снова касались ваших вещей.

– Вы правы, не хочу. – Лиза натянуто улыбнулась, а потом обратилась к Свиридовой: – Анна Степановна, мне жаль, что вам не дозволили посетить похороны. Я знаю, как сильно вы нас любите. И какую глубокую привязанность питали к Ольге и Татьяне. Надеюсь, вы себя ни в чём не вините. – А затем осторожно повторила смысл газетного заголовка: – Всё это чудовищный несчастный случай.

Свиридова так и замерла с пузырьком в руке.

– Разумеется, несчастный случай! – вспыхнула она, вскинув брови. – Никто бы не посмел сотворить подобный грех в стенах института! Сомнений в том ни у кого не имеется!

У Лизы тоже сомнений не осталось. На похороны её не пустили не потому, что боялись нервного срыва впечатлительной девицы, о душевном здоровье которой пеклись. А для того, чтобы посторонние лица не приставали к этой самой девице с неудобными расспросами, дабы не превращать скандальное происшествие в ещё большую сенсацию, раз уж оно и без того оказалось на первой полосе газет.

– Разумеется, – эхом повторила Лиза. – Вы меня простите, Анна Степановна. Я и вправду разволновалась. Голова болеть начала. Пойду прилягу, пожалуй. Доброго вечера. Увидимся за ужином.

– Отдыхайте, Елизавета Фёдоровна, – бесцветным тоном произнесла классная дама, после чего встала и пошла к шкафчику, чтобы убрать пузырёк с лекарством на место.

А Лиза воспользовалась тем, что в это мгновение никто на неё не глядел. Она забрала со стола свой зонтик, а вместе с ним прихватила и газету. И торопливо удалилась, не оборачиваясь, пока никто не заметил пропажу.

В коридоре газету она свернула в трубочку и пошла к себе, пряча её за зонтиком. По дороге ей встретилась группа младших девочек и их учительница музыки, но Бельская с невозмутимым видом прошла мимо них. А когда пришла в комнату, где всё по-прежнему было перевёрнуто, то первым делом снова заглянула в ванную, чтобы убедиться, что она одна, и затем принялась торопливо читать новостной листок.

Заметка внизу страницы довольно сухо сообщала, что две воспитанницы Смольного института благородных девиц погибли третьего июня в результате несчастного случая – отравления реагентами во время урока химии из-за неосторожного обращения с опасными веществами. Якобы девушки побоялись сказать о своей ошибке и вовремя не обратились за медицинской помощью, поэтому не выжили. Все прочие институтки соблюдали технику безопасности и не пострадали, они пребывают в добром здравии. Весь Смольный институт скорбит об усопших, а с ним и вся Россия выражает соболезнования родственникам несчастных девушек.

Бельская трижды перечитала возмутительно лживую статью. Фыркнула. Бросила газету на кровать. И принялась мерить комнатку нервными шагами.

– Что за вздор! У нас и лабораторных работ по химии с апреля не было, – бормотала она, растирая лицо ладонями на ходу. – Расследование не дало результатов? Или просто кто-то пытается поскорее замять эту историю? Чтобы прикрыть кого-то? Или чтобы сберечь репутацию института, иначе разразится глобальный скандал?

Она замотала головой, отказываясь понимать происходящее.

Кому подобное решение могло принести выгоду? Институту? Или кому-то выше? Но что же тогда с расследованием, неужто и вправду Шаврин и его ищейки зашли в тупик? Яд не мог оказаться реагентом. Следственный пристав упомянул о его растительном происхождении. А Пётр Семёнович Ермолаев, их учитель химии, никогда им даже щёлочи в руки не давал. Твердил, что бестолковые девицы могут покалечиться ненароком.

Лиза остановилась спиной к столу. Окинула взглядом царящее вокруг разорение.

Её дневник могли забрать в спешке, потому что боялись, что там есть нечто важное. Но важного там ничего не было и в помине. Однако же кто-то копался и в вещах умерших подруг, и Бельская сильно сомневалась, что это был кто-то из младших девочек.

– Убийство, – прошептала она непослушными губами, ничуть не сомневаясь в том, что она права. – Отравление, которое кто-то пытается выставить как несчастный случай, и никто не противится подобному решению.

Нервный страх мешался в её душе с возмущением и гневом. Из всего этого произрастало острое чувство несправедливости. Горячее желание отыскать виновных и доискаться до истины самостоятельно, с которым Бельская не могла совладать.

Глава 4

Приближение зари уже ощущалось. Серые сумерки начали свежеть, когда Лиза вдруг открыла глаза. Эту ночь она коротала в беспокойном сне, который то и дело прерывался от каждого шороха.

Накануне девушка навела в спальне порядок. Со свойственной ей педантичностью разложила все вещи по местам. Лишний раз убедилась в том, что пропал лишь её дневник. Однако ни с кем более она этого не обсуждала.

Нормально заснуть ей не удалось. Не помогли даже выпитые капли, потому что Бельская не сомневалась: подруг убили не просто так и она вполне могла оказаться следующей жертвой неизвестного душегуба. Оттого сон её был прерывистым и поверхностным, наполненным незнакомцами с ножами, жуткими старухами с ядовитыми зельями и бледными лицами её мёртвых подруг. Причём даже Натали она видела такой же неживой, как Оленьку и Танюшу. И отчего-то была уверена, что и сама близка к смерти как никогда.

В моменты пробуждения девушка глядела в потолок и размышляла. Она пыталась выстроить цепочку событий, которые могли привести к столь трагичным последствиям для них всех. Но ни одно происшествие и ни один общий знакомый не могли, как ей казалось, послужить причиной убийства. Да ещё и отравления. Ведь этот яд подруги как-то же приняли? Да так, что никто более об этом не узнал. Возможно, они и сами того не поняли.

Ответов Лиза не находила. Но зато вопросов возникало предостаточно. Версии про самоубийство или несчастный случай были напрочь лишены логики. А если бы в деле был замешан «Ермолайка», его бы арестовали первым. Или отстранили от проведения занятий в институте. Но урок химии из расписания не исчез. Более того, он значился завтра, и Лиза не собиралась его пропускать. Чтобы как минимум убедиться, что Пётр Семёнович Ермолаев не сбежал из Смольного.

Однако же Бельскую разбудил не ночной кошмар. И даже не скорое приближение рассвета. Девушка и сама не сразу поняла, в чём дело. Какое-то время она просто лежала, вслушиваясь в окружающие звуки. Но не было ни шагов, ни шорохов. Не скрипнула половица. Не застонала дверная петля.

Лиза подумала, что ей померещилось. Это всё игра воображения из-за страха. Опасения за собственную жизнь, которые заставляют сердце биться чаще, а кровь – шуметь в ушах. Но потом она поняла, что именно привлекло её внимание.

Тиканье.

Размеренный механический звук заполнял тишину своей вкрадчивой монотонностью.

Лиза резко подняла голову от подушки, вглядываясь в сумрак, и поняла, что не ошиблась.

Старые часы… пошли! Их маятник неторопливо раскачивался из стороны в сторону. Секундная стрелка бежала по кругу короткими рывками.

Но этого просто не могло произойти! Лиза не прикасалась к часам вовсе, боясь повредить раритет, а, кроме неё, вечером сюда никто не заходил. И тем не менее…

Кто-то завёл часы.

Не могли же они заработать сами ни с того ни с сего?

Липкий ужас поднялся в животе и растёкся по всему телу. Руки взмокли. Ноги сделались ватными и ледяными под тёплым одеялом.

Бельская так и застыла в полусидячем положении, боясь шевельнуться. Медленно, очень медленно она легла обратно. Подтянула одеяло дрожащими пальцами. Прислушалась так сосредоточенно, что голова начала болеть.

Все твердили, что в Смольном она в полной безопасности, но Лиза вдруг отчётливо осознала всю ложность этого утверждения. Случись что-то плохое, никто и на крик её не явится. Пожилые дамы вовсе не услышат, а те, кто помоложе, решат, что у неё очередной припадок из-за переживаний.

Но в голубой спальне по-прежнему было тихо. Никто не вышел из ванной. Не вылез из-под кровати или из шкафа.

Постепенно все смоляные тени растаяли, размылись ясным июньским рассветом. А когда в комнате окончательно воцарилось утро, Лиза осмелела и выбралась из постели. Прихватила всё тот же зонтик вместо оружия.

Она проверила ванную, нутро гардероба и узкое пространство под кроватью. Заглянула за шторы и высунулась в коридор. Никого.

Вот только старинные часы продолжали идти как ни в чём не бывало. Словно бы и не молчали с полвека до этого.

К тому времени, как Анна Степановна пришла будить свою воспитанницу к завтраку, Бельская успела умыться и привести себя в порядок. Классную даму она встретила с улыбкой. На все её вопросы отвечала приветливо и уверяла, что спала превосходно. Про дневник и часы Лиза промолчала, равно как и про иные свои подозрения. Не желала доводить до скандала, раз уж все вокруг убеждены, что имел место несчастный случай, а не убийство.

За трапезой она кушала простую овсянку и булку с маслом, а сама размышляла о том, почему и вправду не арестовали никого из преподавательского состава. Даже Свиридову не подозревали, кажется. Хоть её и надлежало проверить в первую очередь. Мало ли, вдруг она тайно враждует с кем-то из воспитанниц за их шалости. Либо иные разногласия. А то и вовсе за всем кроется интрижка с чьим-нибудь отцом.

Разумеется, всё это было неправдой. Лиза отлично знала Анну Степановну. Та и носа из института не высовывала, а о девочках заботилась исправно и терпеливо. Возможно, побаивалась их высокопоставленных родителей. Но всё равно следствию надлежало ответственнее опросить Свиридову. Но девушка не видела более ни Шаврина, ни иных следственных приставов в стенах института. Конечно, они могли и разминуться. Смольный большой. Но у неё сложилось впечатление, что вообще посетителей стало гораздо меньше.

Утром девочки по обыкновению занимались гимнастикой на свежем воздухе. Затем посетили урок французского языка, где читали вслух по ролям пьесу Мольера. После чего настал черёд урока математики, скучнейшего и ужасно длинного, за которым, наконец, наступило время для занятия по химии.

Пётр Семёнович встретил класс в привычном расположении духа: хмурился и ворчал на глупых девиц, которым лишь бы крестиком вышивать, а не науку двигать. Однако же ни словом не обмолвился о смерти своих учениц, а на Лизу глядел не чаще обычного. «Ермолайка» всего один раз позволил себе чуть резкое замечание:

– Бельская, если вы позволите у вас списывать, я оставлю после уроков и вас, и ту юную особу, которая у вас списывает. – При этом его кустистые, нависающие над серыми глазами брови сошлись к переносице, в той глубокой, суровой морщинке, которая, пожалуй, не разгладится уж никогда.

Если бы не беспрестанное ворчание с нотками презрения в голосе и кислое выражение лица, Пётр Семёнович не казался бы столь уж неприятным человеком.

Небольшого роста, седенький, с пушистыми кучерявыми волосами и не менее пушистыми бакенбардами, чуть полноватый Ермолаев издали выглядел слегка трогательно. Ему было уж немного за пятьдесят. Он носил старомодные сюртуки и шейные платки. Его супруга давно умерла, а единственная дочь получила образование здесь же, в Смольном институте, и теперь работала гувернанткой. Отца навещала редко. Возможно, как раз из-за его вздорного характера.

Ермолаев за словом в карман не лез. И если с начальством он придерживался субординации, а коллег попросту терпел, то его ученицам доставалось на орехи без поблажек. Но Петра Семёновича в Смольном уважали. Учителем он был отличным, пусть и излишне требовательным, да и сам стремился от современной науки не отставать. Посещал лекции в иных институтах и общался с учёными. Вроде бы даже состоял в переписке с неким светилом из Франции.

Лиза очень сомневалась, что подобный человек вообще допустил бы несчастный случай на своём занятии.

Вот и сегодня «Ермолайка» строго спрашивал урок, объяснял новую тему и не показал ни одного опыта своим воспитанницам, но зато привычно понукал их, когда пришло время решать очередные уравнения.

Разговор на личные темы с ним не состоялся по одной простой причине: сразу после урока Пётр Семёнович выдворил девушек в коридор и запер кабинет, сославшись на собрание в учительской.

Бельская решила, что непременно отыщет его после обеда. Она пошла с одноклассницами на чай, а затем посетила оставшиеся нудные уроки.

Как нарочно, время тянулось бесконечно долго. На обед подали пресный овощной суп, отварную телятину и макароны, но зато к чаю предложили кулебяку с земляникой. День за окнами стоял погожий, поэтому девушкам позволили отправиться на прогулку в сад. Лиза сослалась на то, что хочет пойти к себе за соломенной шляпкой от солнца, но обязательно ко всем присоединится, и потихоньку отделилась от одноклассниц.

Шляпу девушка всё-таки взяла, а вместе с ней захватила и тетрадку по химии. Просто как предлог для разговора. Возможно, стоило придумать что-то поизящнее сложной задачи на молярный объём, но у Лизы просто на это не оставалось времени. По пути к кабинету Ермолаева она пыталась продумать все возможные варианты развития их беседы, но так вышло, что девушка и близко не подобралась к истине.

Уроки давно завершились. В это время Пётр Семёнович обычно либо занимался с кем-то дополнительно, либо проверял тетради и готовился к занятиям на следующий день.

Уже на подходе к распахнутой двери его кабинета Бельская услышала голоса. Первый, возмущённый и чуть язвительный, несомненно, принадлежал Ермолаеву. А вот второй мужской голос девушка не признала вовсе. Обладатель приятного, чуть монотонного баритона показался Лизе незнакомым человеком.

Девушка остановилась в шаге от двери так, чтобы её нельзя было заметить из кабинета, и прислушалась.

– …у неё не имелось никаких подобных предрасположенностей вовсе! – донеслась до неё недовольная реплика Петра Семёновича. – Предмет мой она люто презирала, как и все её подружки. Брала одной лишь зубрёжкой.

– И тем не менее вы ставили ей четвёрки, а она очень тепло отзывалась о вас и о вашей учебной дисциплине, – мягко возразил второй голос.

– Тепло? – Ермолаев усмехнулся. – Помилуйте. Её из всех химических реакций на свете волновала лишь одна: с помощью чего осветлить волосы так, чтобы случайно не облысеть.

– Полагаете, она могла прибегнуть к чему-то в косметических целях? И Ольга Николаевна тоже?

– Сильно в этом сомневаюсь, голубчик. Вы вздумали искать место, где растаял прошлогодний снег.

– Намекаете на тщетность моих попыток понять, что произошло на самом деле?

– Я ни на что не намекаю. Но скажу вам так: мои уроки тут ни при чём. Как именно ваша наречённая приняла яд, мне неведомо. И никому неведомо. Да и сама она вряд ли то осознала, иначе бы сразу побежала в лазарет. Поэтому и сказано, что произошёл несчастный случай.

Разговор сделался необычайно интересным. Но дослушать его в первозданном варианте Лизе не удалось, потому что в другом конце коридора раздались шаги и женские голоса. Чтобы не попасться на глаза инспектрисам или другим смолянкам, девушка торопливо проскользнула в кабинет химии и остановилась на пороге.

Ермолаев обнаружился возле своего стола. Его собеседник, облачённый в строгий чёрный костюм, стоял спиной к входу. Он был на две головы выше Петра Семёновича, шире в плечах и явно намного моложе, если судить по осанке и коротко остриженным светлым волосам без намёка на седину, которые мужчина аккуратно зачесал назад.

Появление Лизы на пороге заставило «Ермолайку» умолкнуть и бросить на неё сердитый взгляд.

– Что вам угодно, Бельская? – холодно спросил он.

Его гость повернулся.

Лиза тотчас узнала лицо молодого мужчины. Правильные, чуть резковатые черты, гладко выбритый волевой подбородок и глубоко посаженные серые глаза с лёгкой зеленцой. Аристократические манеры при прошлых встречах сочетались в нём с открытым взглядом и обаятельной улыбкой, но теперь он выглядел утомлённым. Просто сжал губы в линию и даже виду не подал, что тоже узнал девушку.

Или же не узнал вовсе? Они виделись-то пару раз, и то мельком.

– Ой, Пётр Семёнович! – Лиза изобразила изумление на лице. – Простите, что побеспокоила. Думала, вы один. А у меня вот, – она смущённо показала тетрадь, а шляпку, напротив, спрятала за спину, – вопрос по домашнему заданию возник. Решила задать его, пока не позабыла.

Она полагала, что Ермолаев выставит её за дверь и прикажет ожидать в коридоре, но, вероятно, учитель и сам желал, чтобы молодой человек поскорее убрался, поэтому он сухо велел:

– Присядьте за парту и потрудитесь решить самостоятельно, пока я беседую. А если ничего не выйдет, я вам уделю время чуть позже.

Лиза послушно села за третий стол от учительского, раскрыла тетрадь и сделала вид, что занялась вычислениями.

От неё не укрылся тот неуютно долгий взгляд, каким молодой мужчина наблюдал за ней, пока Ермолаев снова не привлёк его внимание вопросом.

– Голубчик, если я ничем вам более помочь не могу, не смею задерживать.

Блондин отвернулся от Лизы, к её вящему облегчению, но уходить не торопился.

– Скажите, Пётр Семёнович, с какими веществами ваши ученицы вступают в контакт во время лабораторных опытов? – его взгляд прошёлся по кабинету.

Все шкафы здесь были заперты. Даже те, в которых стояли лишь книги и мутноватые стеклянные колбы. Немногочисленные реагенты и спиртовки Ермолаев хранил в лаборантской, которая также запиралась на ключ. Туда не входила даже уборщица. Лиза это отлично знала. Правда, по слухам, «Ермолайка» не пускал никого в свой храм науки не потому, что хранил там нечто драгоценное или же опасное, а потому, что в одном из шкафов притаился графин с анисовой. Однажды об этом от уборщицы услышала Елена Александровна Ливен. Был скандал. Распитие спиртных напитков в институте строго запрещалось. Разумеется, Ермолаеву «шалость» простили, поскольку пьяницей он никогда не был. Да и не пахло от него ничем, кроме мыла. Но впредь он никого в лаборантскую не допускал.

Лиза подумала, что учитель сейчас снова возмутится и скажет, что на него наговаривают несправедливо, но тот лишь терпеливо ответил:

– Да ни с какими. Я им не позволяю даже горелку зажечь самостоятельно. Не то чтобы брать в руки кислоты или щёлочи.

– А растительные вещества? – не унимался блондин. – Скажем, яблочный уксус? Или некие масла?

Говорил он с небольшим нажимом, но всё же вполне вежливо.

– Обвиняете меня в случившемся? – Пётр Семёнович прищурился. – Извольте. Вы не первый. Вот только я уже всем ответил, что ни при чём. Меня допросили несколько раз. И все мои запасы проверили. Перетрясли всё. А на ваши вопросы я отвечаю только из уважения к вашему горю.

– Но как-то же девушки раздобыли тот яд, которым отравились? – Вопрос действительно прозвучал обвинительно.

Лиза поймала себя на том, что давно уж не глядит в тетрадь, потому что глаз от разыгравшейся перед ней сцены оторвать не может.

– Да откуда мне знать! – Ермолаев нетерпеливо всплеснул руками. – Говорю же вам, что я этим дурёхам не доверял ничего. Может быть, нутром чуял, что они по глупости на всякое способны.

– И оказались правы, – со сталью в голосе ответил его собеседник. – Две юные особы погибли из-за нерадивости. Вашей или чей-то ещё, я обязательно выясню. И накануне смерти у них был урок химии в этом самом кабинете. Будьте уверены в том, что я этого так не оставлю.

– Ваше право. – Ермолаев широким жестом указал на дверь. – Не смею задерживать.

Он повернул голову и встретился взглядами с Бельской. Заметил, как она глядит на него со смесью испуга и любопытства. Нахмурился. Но отругать не успел.

Лиза сама в возмущении поднялась с места.

– Ольга и Татьяна не могли отравиться на уроке в тот день, – встряла она в разговор с самым невозмутимым видом, который только смогла принять. – Пётр Семёнович нисколько не лукавит. Он никогда не позволял нам проводить опыты. Все эксперименты показывал сам. А в тот день мы и вовсе решали одни лишь задачи. Ни Оля, ни Таня реагентов не касались. Да и не глупы они были, чтобы принимать что-то внутрь. Не малые дети всё же.

Лицо блондина несколько вытянулось от удивления.

Ермолаев же, напротив, побагровел.

– Успокойтесь, Бельская, – сурово проговорил он. – Всё это вас не касается. Да и вообще, вы не должны разгуливать по институту в одиночестве.

– У меня вопрос по домашнему заданию, – напомнила Лиза, кивнув на раскрытую тетрадь.

– Оставьте. Разберём на следующем уроке со всем классом. – Пётр Семёнович раздражённо покачал головой, словно бы вдруг решил отрицать тот факт, что собирался помогать ей сейчас. – Идите по своим делам, будьте любезны.

Лиза послушно взяла тетрадь. Она собралась было уходить, решив, что и вправду переговорить лучше позже, когда учитель подобреет хоть немного, но тут она услышала новый вопрос, который блондин задал то ли ей, то ли Ермолаеву.

– Почему столь упорно всё списывается на несчастный случай? – вкрадчиво осведомился молодой человек. – Быть может, виновница находится среди девиц?

Лизе сделалось дурно при мысли, что кто-то мог подозревать Наталью или её саму. Медленно, точно во сне, она повернулась к блондину. Боялась встретиться с его обвиняющим взглядом. Думала, что расплачется, если кто-то вообще допустит мысль о том, будто она могла поднять руку на подруг, которые заменяли ей сестёр все эти годы.

Но молодой человек вновь стоял к ней спиной. Говорил он с учителем химии, а про Лизу будто позабыл вовсе. Ермолаева же за его широкой спиной почти не было видно.

– Это попросту невозможно, – голос Петра Семёновича вновь зазвучал негодующе. – Они все – безупречные, безгрешные создания, которые не станут рушить свою судьбу и брать на душу столь страшный грех, как убийство. – Он возмущённо засопел, а когда заговорил снова, Лиза, наверное, впервые услышала в его голосе не просто строгого учителя, но человека, который действительно беспокоится о своих воспитанницах. – Этих девочек с детства растят такими, чтобы они улучшили ваше загнивающее светское общество. Чтобы привнесли в него добро и просвещение. Остались чисты, сколь возможно долго, от всякой внешней грязи, которой с каждым днём все больше. Не только в Петербурге. Везде. А вы говорите об убийстве, голубчик. Мне больно думать, что подобное горе вообще случилось в этих священных стенах. И я не позволю вам чернить светлое имя Смольного и его воспитанниц столь возмутительными обвинениями.

В эту минуту Ермолаев вспомнил о том, что Лиза всё ещё в классе. Он сердито глянул из-за спины своего гостя на обомлевшую девушку. Хлопнул в ладоши. Вслед за этим прозвучало его привычное:

– Ну!

Бельская даже попрощаться забыла. Просто стремительно развернулась и заспешила прочь по коридору.

Сердце её колотилось как безумное, пока она едва ли не бегом стремилась как можно дальше убраться от кабинета химии.

Ей сделалось ужасно тошно от мысли, что кто-то мог подозревать её или других девочек. Что действительно убийца мог оказаться человеком из института и дать яд умышленно. А версию со случайным отравлением на уроке химии придумали как наиболее правдоподобную. Вот только с реагентами девушки никогда не работали, да и вообще растительных веществ на занятиях не водилось.

Лиза свернула за угол на широкую лестницу. Стоило пойти в сад и присоединиться к прогулке вместе с остальными, но она была уверена, что у неё всё написано на лице. Ей ужасно не хотелось рассказывать кому-то из одноклассниц об этом разговоре. Или делиться страхами и подозрениями. Да и тетрадь по химии следовало отнести в комнату.

С этими мыслями девушка направилась в коридор жилого крыла, но на полпути к своей спальне оглянулась, потому что услышала за спиной шаги. Чересчур громкие и быстрые для привыкшего к тишине Смольного.

Блондин преследовал её.

Глава 5

– Елизавета Фёдоровна! – окликнул её молодой человек. – Не пугайтесь, пожалуйста. Я вам ничего дурного не сделаю.

Лиза подумала о том, что преступники наверняка говорят своим жертвам нечто подобное. Вряд ли они во всеуслышание сообщают: «Я планирую умертвить вас наиболее жестоким образом».

Однако девушка всё же остановилась и повернулась к мужчине. В этот час жилые комнаты пустовали, но можно было закричать. Наверняка её хоть кто-нибудь услышит. А убегать глупо. Но лучше бы от солнца она взяла с собой не бестолковую соломенную шляпку, а зонтик с острым наконечником.

Блондин тем временем догнал её. Он чуть запыхался. На ходу смахнул упавший на лоб завиток чёлки. И остановился в двух шагах от девушки, после чего отвесил ей короткий полупоклон.

– Вы меня, вероятно, не помните, – отдышавшись, произнёс он и затем представился: – Меня зовут Эскис Алексей Константинович. Я был обручён с Татьяной Александровной Разумовской.

– Отчего же, – Лиза окинула его внимательным взглядом. – Я вас прекрасно помню, Алексей Константинович. Мы встречались весной на Масленицу. И ещё пару раз мы пересекались в родительские дни, когда вы навещали Танюшу.

Вблизи и без присутствия Ермолаева Лизе удалось лучше разглядеть молодого человека. Траурно-чёрный костюм на нём явно был дорогим, но галстук повязан чуть небрежно, а на правом рукаве отчётливо выделялся светлый волос. Лошадиная шерсть, вероятно. Под серо-зелёными глазами пролегли тёмные круги, свидетельствующие о столь же дурном сне, как и у неё самой. В остальном он казался безупречным аристократом со швейцарскими часами на золотой цепочке.

Пристальный взгляд Лизы от него не укрылся. Но истолковал его Алексей Константинович по-своему.

– Не бойтесь меня, прошу вас, – повторил он, подняв раскрытые ладони, холёные и чистые, как и положено доктору. – Я бы хотел поговорить с вами без посторонних, если это возможно. Дело в том, что я давно упрашиваю её светлость Елену Александровну позволить мне короткую беседу с вами, но она не допускает меня. Говорит, что вы всё ещё нездоровы. – Настала его очередь скользнуть по ней взором, от которого Лизе стало ужасно волнительно. – Но, по моему скромному врачебному опыту, с вами всё в порядке. Разве что цвет лица слишком бледный. Скорее всего, из-за нехватки свежего воздуха. – Его губы дрогнули в подобии дружелюбной улыбки. – Так вы позволите мне с вами пообщаться, Елизавета Фёдоровна?

– Мы уже общаемся, – осторожно ответила Лиза.

Она поборола навязчивое желание опасливо попятиться.

– Нет. – Он оглянулся через плечо, словно боялся, что его в любую минуту схватят под руки и выдворят из института. – Не здесь. Где-нибудь в более укромном месте. Но так, чтобы вам было спокойно находиться рядом со мной. Я и с вашим учителем химии пообщался только благодаря тому, что Елены Александровны сегодня нет в Смольном. Но встреча с вами – огромная удача, которую я упустить не могу. Уж простите.

Бельская и сама подумала, что беседа с Алексеем Эскисом – прекрасная возможность узнать получше, какие отношения связывали его с Татьяной. Вряд ли это он убил её, но кто скажет наверняка? Может, Эскис и в институт заявился, только чтобы убедиться, что он сам вне подозрений.

– Извольте, – Лиза жестом пригласила его следовать за ней.

Не могло быть и речи о том, чтобы повести мужчину в свою спальню. Заметь их кто-то входящими в её комнату, и с репутацией приличной девушки можно попрощаться. А уж если Свиридова или иная классная дама застанет их беседующими, то непременно доложит как княжне Ливен, так и отцу Лизы. Что в таком случае сделает папенька, и предположить страшно. И всё же от счастливой возможности выслушать Алексея Константиновича Бельская отказаться не посмела.

Девушка пошла обратно к учебным классам, прочь из жилого крыла. Более всего она боялась наткнуться на кого-то из учителей.

Первым же кабинетом на пути оказался музыкальный.

К счастью, там не было никого. Все стулья сдвинуты к стене, а полы – мокрые после мытья. Уборщица гремела мебелью где-то в соседнем классе. Значит, хотя бы четверть часа сюда никто не войдёт, пока не высохнут полы. Отлично.

Лиза на цыпочках прошла по мокрому паркету. Алексей проследовал за ней и затворил за ними дверь. Не полностью. Предусмотрительно оставил её чуть приоткрытой.

Акустика здесь была превосходная: высокий потолок, выкрашенные в зелёный цвет стены с портретами композиторов, стулья вдоль стены – с одной стороны, окна и пюпитры – с другой, в конце кабинета стойки с музыкальными инструментами и шкаф с нотами, а в самом центре помещения – чёрная глянцевая черепаха старинного рояля. Окна были открыты, чтобы проветрить просторное помещение. Шторы уборщица аккуратно подвязала атласными шнурами, дабы они не болтались на сквозняке. Солнечный свет рвался в класс и ложился на мокрый паркетный пол наклонными снопами. Из сада доносилось бодрое птичье чириканье, а ещё смех гулявших там смолянок.

Здесь Лиза почувствовала себя уверенно. Если что, закричит. Обратят внимание и в кабинетах, и в саду.

Она обошла рояль и встала так, чтобы их не было видно ни со стороны окон, ни от двери. Положила шляпку и тетрадь на закрытую крышку инструмента.

– Я вас слушаю, Алексей Константинович, – Лиза повернулась к молодому человеку.

Она ожидала расспросов или обвинений, но Эскис сказал прямо, глядя ей в глаза:

– Я не верю ни в версию о несчастном случае, ни тем более в нелепость о возможном самоубийстве. – Он говорил негромко, так, чтобы только Лиза могла его слышать. – Мне сказали, что это вы нашли обеих девушек.

Лиза медленно кивнула.

– Натали обнаружила Оленьку в ванной комнате, а я прибежала на её крик. А потом заметила, что Татьяна не просыпается. – Девушка нервно сплела пальцы. – Мне сказали, что их отравили, но большего не знаю.

– Это так, – подтвердил Алексей Константинович.

Он положил руку на крышку рояля и чуть подался вперёд.

Лиза не шелохнулась.

– Я врач. Вам, вероятно, Татьяна Александровна говорила, что у меня своя практика в городе. На набережной Фонтанки, прямо напротив казарм, – вкрадчиво говорил он, словно делился секретом. – Так вот, мне удалось добиться позволения взглянуть на мою покойную невесту после вскрытия. И я изучил результаты проведённой экспертизы.

Живое воображение нарисовало Бельской эту страшную картину – мёртвой Танюши, накрытой белой простынёй на железном столе, среди серого, холодного кафеля и пугающих инструментов, какие она видела лишь в учебниках. Наверняка это леденящее душу зрелище произвело на Эскиса глубокое впечатление: девушка, которую он мечтал назвать своей супругой, досталась одной лишь смерти.

– Знаете, я сразу определил, что имело место сильное отравление растительным веществом. – Лизе показалось, что в голосе мужчины она слышит волнение. – Но на мои вопросы отвечать толком никто не пожелал. Сослались на то, что я не муж, а всего лишь жених. И всё в подробностях было сказано её родителям.

Алексей умолк, пока в коридоре раздавались чьи-то шаркающие шаги и громкие голоса. Когда же они стихли, он продолжил:

– Татьяна Александровна не могла отравиться сама. Она писала мне за два дня до этого ужасного случая. В своём письме утверждала, что всё замечательно и что она не в силах дождаться летних каникул.

Лиза снова медленно кивнула.

Она помнила, как Танюша с радостью поделилась предвкушением скорого отдыха и сказала, что летом родители позволили ей ходить на послеобеденные прогулки вдоль Невы в компании её жениха, да и вообще благосклонны к тому, чтобы они больше общались до заключения брака в будущем году, дабы молодые друг к другу привыкли. Ольга в шутку попросила, чтобы Татьяна избавила их от неизбежных альковных подробностей, но Танюша лишь покраснела и попыталась оправдаться присутствием своей маменьки на каждой их встрече с Эскисом. Более подруга личными планами не хвасталась, боясь иных Олиных насмешек.

– Вы говорили с родителями Танюши? – осведомилась Бельская.

– Да. Но они убиты горем и, кажется, моих слов вовсе не поняли. А я несколько раз повторил, что это никак не мог быть несчастный случай на занятии химией, оттого и пришёл сегодня. Моя беседа с вашим учителем лишь подтвердила сомнения. А вы что думаете, Елизавета Фёдоровна? – Алексей Константинович глядел на неё так внимательно, будто она урок отвечала. – Я ведь прекрасно понимаю, как много для вас значили подруги. Татьяна часто о вас говорила. Пожалуйста. Расскажите всё, что вам известно.

Бельская задумчиво повела плечом.

– Я вряд ли знаю больше вашего. И уж точно результатов эскпертизы не видела. – Девушка нахмурилась, возвращаясь к неприятным воспоминаниям. – Танюша и Оля обе были бледными, с синеватыми губами. Из-за отравления, полагаю, – она глянула на Эскиса, и тот кивнул. – На похороны меня не допустили. Сослались на то, что подобное доведёт меня до нервного расстройства. Натали забрали домой, она сама не своя. А я осталась в институте.

Брови молодого врача приподнялись в изумлении, и Лиза невольно отметила про себя, что мимика у него живая, а сам он весьма обаятелен для чопорного аристократа, который много лет прожил за границей.

– Почему же не забрали и вас? – поинтересовался он.

– Отец в отъезде. Сказал, что приедет за мной сам, когда возвратится в Петербург, – ответила девушка и тотчас мысленно отругала себя.

Не стоило откровенничать с посторонним человеком. Но Эскис не казался ей ни интриганом, ни убийцей. По крайней мере, ей очень хотелось на это надеяться.

Взгляд девушки снова остановился на белом волоске, который выделялся на чёрном сукне рукава. Эта незначительная мелочь раздражала её куда сильнее, чем их странная, напряжённая беседа. Как зудящий комариный укус, который не даёт покоя.

– Я тоже не верю в то, что девочки погибли случайно, – тихо призналась Лиза. – Версия с несчастным случаем на уроке химии лишена смысла. Вы видели кабинет и разговаривали с Петром Семёновичем. У него все реагенты под замком. Нам не дозволено ничего. – Девушка помедлила, прежде чем озвучила своё опасное умозаключение: – Думаю, что их убили.

Она внимательно следила за реакцией Алексея Константиновича. Полагала, что если он замешан в смерти Оли и Танюши, то обязательно себя выдаст хоть чем-то. Но тот и глазом не моргнул.

– Вот только я не представляю, кто и зачем это сделал, – негромким голосом продолжала Бельская. – Все дни до случившегося мы оставались друг у друга на виду. Вместе ходили на учебные занятия и прогулки. Вместе кушали и пили одно и то же. Не знаю, – прошептала она, чувствуя, как в животе поднимается знакомая липкая волна страха. – Просто не понимаю, как вообще подобное случилось.

Она в бессознательном порыве прижала руки к груди.

– Что с вами? Вам нехорошо?

Он было дёрнулся к ней, но Лиза отступила на шаг. Даже не подумала, что Эскис – врач и может оказать ей помощь.

– Мне теперь всё время нехорошо, Алексей Константинович. Я беспрестанно размышляю о том, как они погибли. И кому могли помешать настолько, чтобы… чтобы кто-то решился на нечто столь чудовищное. – Сказав это, Бельская испытала облегчение.

Словно бы давно ожидала беседы с человеком, который посмотрит на неё вот так, с пониманием и ответной болью во взоре, и не велит прекратить вздорные речи, потому что все воспитанницы в Смольном пребывают в блаженстве и безопасности.

Эскис принёс ближайший к ним стул и поставил его возле девушки.

– Присядьте, Елизавета Фёдоровна. – Он глядел участливо, даже пристально, но прикоснуться не смел. Просто встал напротив неё возле рояля. – А скажите, что за птица эта ваша Свиридова?

Лиза плавно опустилась на стул и в недоумении воззрилась на мужчину снизу вверх.

– Известно что, – тихо проговорила она. – Исполнительная, строгая, внимательная, заботливая особа. Немолодая. Не склонная повышать голос. С нами по обыкновению бывала терпелива, даже когда мы становились несносны. Родителей наших с самого нашего поступления в институт искренне уважала и того не скрывала. – Бельская медленно моргнула. – В толк не возьму, вы что, на Анну Степановну думаете?

Молодой врач рассеянным движением пригладил волосы. Кажется, не мог решиться, стоило ли ему, едва ли не вдовцу, вдруг делиться подозрениями с совершенно посторонней юной особой.

Лиза уж точно на его месте открывать своё сердце не спешила. Про пропажу дневника, свои опасения и внезапно заработавшие антикварные часы она умолчала умышленно. Не смела довериться никому. Особенно человеку, которого подозревала.

– На Анну Степановну, – руки Алексея Константиновича опустились вдоль тела, когда он принялся перечислять: – на Петра Семёновича Ермолаева, на прочих смолянок и их классных дам. Даже на Наталью Францевну и на вас, любезная Елизавета Фёдоровна, уж простите. Не глядите так на меня, – он пожал плечами и отвернулся к окну. – Вдруг между вами четырьмя вышло разногласие, о котором никто более не знал? Одна из вас совершила непоправимое в нервическом порыве, а её родитель прикрыл правду, щедро заплатив кому нужно? Или же вовсе вовлечено совершенно стороннее и весьма влиятельное лицо, которое покушалось лишь на Ольгу Николаевну, а Татьяна оказалась случайной жертвой? С кем Сумарокова водила знакомства? Состояла ли в переписках? Не знаете? – Нажим в его голосе быстро сошёл на нет, когда он вновь встретился взглядами с Лизой. – Да не глядите на меня так, будто сейчас в обморок упадёте. Погодите, у меня, кажется, нюхательная соль была при себе.

Он принялся хлопать себя по карманам. В нагрудном отыскал крошечный пузырёк и откупорил пробку. Протянул его Лизе, но девушка сердитым движением отвела его в сторону, не позволив даже приблизить к своему лицу.

Его слова настолько поразили Бельскую, что на пару мгновений она словно оцепенела.

Сама не зная зачем, Лиза протянула руку и механическим, неосознанным движением сняла с рукава Эскиса белый волосок, на который уже не могла глядеть. Бросила на пол. И, наконец, нарушила повисшую тишину севшим от волнения голосом:

– А вы сами? Не могли избавиться от Танюши, которая по какой-то причине не оправдывала ваших ожиданий и мешала заключить более выгодный брак? А Оленька случайно попалась под руку.

– Помилуйте! – воскликнул Алексей Константинович. Лизе подумалось, что слишком уж громко он это сделал. Наверняка кто-то мог услышать. – Как вам в голову только пришло…

Он осёкся, глядя на Бельскую широко распахнутыми от изумления глазами.

– А теперь вы за мной явились? – Она нервно усмехнулась и медленно поднялась с места грациозным движением.

Девушка смотрела с вызовом, хоть и внутри всё сжималось от страха. Эскис был крупнее её и сильнее, а вокруг – никого. На его возглас не явилась даже уборщица. Значит, никто и не услышал.

– Что молчите, Алексей Константинович? Я вас не боюсь.

– Je m'en doutais[10]. – Молодой врач усмехнулся, а черты его лица смягчились. Тон заметно переменился. – Простите, что вас оскорбил. Признаюсь, что совсем потерял самообладание в последние дни. Знаете, Елизавета Фёдоровна, мы с Татьяной делали всё, чтоб друг другу понравиться и под венец пойти если не пылкими возлюбленными, то добрыми друзьями. Такими людьми, кто друг другу верен до конца и во всём. Она меня очень уважала, я знаю. Да и я ею искренне гордился. Её внезапная смерть стала для меня ударом. Оттого и решил, что, раз следствие не справляется с поисками виновного, я сам его отыщу. Вы, – он коротко глянул на дверь и заговорил быстрее: – Вы поможете мне найти убийцу? – Эскис приблизился к ней и перешёл на шёпот, а Лиза уловила исходящий от него тонкий медицинский запах. – Знаю, что этот человек наверняка как-то связан с институтом, раз дело закрыли столь ловко и быстро. Возможно, он куда влиятельнее, чем мы предполагаем, но закон для всех един. Вы ведь любили Татьяну?

– Да, – тихо ответила девушка. – Мы нашей дружбой очень дорожили.

– Значит, вам тоже не всё равно, – глаза Алексея Константиновича взволнованно заблестели. – Она… Татьяна Александровна как-то раз даже уточнила у меня, позволю ли я ей общаться с подругами после того, как мы поженимся. Я только засмеялся и спросил, как могу я ей запрещать подобное?

– Никак, – зачем-то уверенно ответила Лиза.

– Никак, – эхом повторил мужчина. – Вы можете осмотреть личные вещи Татьяны и Ольги? Вдруг сыщики пропустили нечто важное? Нечто такое, что посторонний человек посчитает обычной женской безделицей, а вы, знавшая девушек лично, поймёте, что для них это совершенно несвойственно.

Бельская отрицательно покачала головой.

– Не смогу. Наша старая комната опечатана. Меня перевели в другую. Я сама не всё забрать успела. Я, конечно, попробую попасть туда, но не уверена, что без разрешения мне это удастся.

Она живо представила себе их жёлтый дортуар и ванную комнату, на старом кафеле которой в луже подсохшей крови лежала Ольга.

Лиза отвернулась. Упёрлась руками в крышку рояля.

– Попробуйте, – Алексей Константинович задумчиво пожевал губу. – Внимательно послушайте разговоры классных дам, даже если это кажется вам неприемлемым. Постарайтесь вспомнить, с кем девушки конфликтовали или вообще общались. Кто мог желать зла не только им, но и вам с Натальей Францевной. Вдруг отравитель ошибся?

Лиза бросила на него хмурый взгляд.

– Я не смею утверждать, но подобное возможно, – развёл руками молодой врач. В его голосе прозвучала мольба, когда он сказал: – Поговорите с другими ученицами. Пожалуйста, Елизавета Фёдоровна. Вы моя единственная связь с институтом.

Девушка вскинула голову. Глянула на Эскиса с вызовом, будто этот его умоляющий тон оскорблял её ничуть не меньше прямых подозрений.

– Я и без ваших уговоров намерена отыскать истину, – дерзко заявила она, а потом добавила: – Однако вы правы. В стенах Смольного я смогу поискать некоторые зацепки, но за его пределами мне аналогично пригодилась бы ваша помощь.

Алексей Константинович улыбнулся.

Улыбка вышла исключительно вежливой. Без толики искренности.

Он отыскал во внутреннем кармане сюртука короткий карандаш и, не спросив дозволения, открыл Лизину тетрадь по химии в самом её конце.

– У вас есть возможность передать мне записку, если что-то узнаете? Я напишу вам адрес моей медицинской практики. Меня легко застать на месте. Я провожу там всё время.

– Напишите на всякий случай, но вряд ли я смогу передать даже устное сообщение. – Бельская с сомнением нахмурилась.

Эскис закончил писать и закрыл тетрадь.

– Я что-нибудь придумаю, – пообещал он. А потом сказал: – Мы с вами отыщем виновного. Не сомневайтесь.

Лиза коротко кивнула.

– Постараюсь что-нибудь узнать.

– Спасибо вам.

Несколько мгновений он внимательно рассматривал её. Таким взглядом, что Лизе стало ужасно любопытно, о чём именно мужчина думал. Неужто и вправду считал виновной её саму или Наталью? Тех, кто вырос вместе с Танюшей и Олей и нашёл их утром, едва не лишившись рассудка от пережитого шока. Бельской гадко было даже вообразить подобное.

– Вас не хватятся? – вдруг вполголоса произнёс он.

– Могут, вы правы. – Лиза спешно подхватила тетрадь и шляпку. – Я лучше пойду. А вы, пожалуйста, немного задержитесь. Просто на всякий случай. Чтобы нас не увидели вместе. До свидания, Алексей Константинович.

– До свидания, Елизавета Фёдоровна.

Она задержалась у порога, чтобы выглянуть в коридор, но не увидела никого, поэтому сразу заторопилась в сад. Тетрадь Лиза прихватила с собой, как предлог. Оправдание, почему она вдруг задержалась. Якобы вспомнила свой вопрос по домашнему заданию и пошла к Ермолаеву, а тот посадил её выполнять дополнительные уравнения. Подобное решение Петра Семёновича никого не удивило бы. В отличие от правды.

Если бы Елизавета Бельская вдруг открылась кому-то, что она беспрепятственно беседовала с малознакомым мужчиной наедине прямо в учебном кабинете Смольного средь бела дня, ей бы попросту не поверили. Лиза не позволяла себе даже под руку с кавалером пройтись, дабы ненароком не навредить своей репутации. Не говоря уже о приватных беседах.

Папенька всегда твердил о том, что нет для приличной женщины ничего важнее её доброго имени и незапятнанной чести. Фёдор Бельский растил дочь в такой строгости, с какой не все мужчины воспитывают своих сыновей. Он приучил Лизу не просто доводить до конца каждое начатое дело, но стремиться к совершенству во всём. Быть лучшей. С малых лет осознавать: успех для женщины в современном обществе гораздо важнее, чем даже для мужчины, которому порой достаточно просто верно распорядиться наследством или же поступить на военную службу. То же самое касалось и вопросов репутации. Для мужчины мимолётный адюльтер становился лишь пикантной подробностью его жизни и поводом для хвастовства в кругу близких друзей, а вот судьбу девушки он мог разрушить полностью. Лиза отчётливо осознавала, насколько губительным оказывается осуждение сильных мира сего и дурная слава в приличном обществе. Примеров она знала массу. И не желала оказаться в их числе.

Однако же именно болезненная тяга доводить всё до логического финала не позволяла ей успокоиться. Бельская желала выяснить правду, поэтому на помощь Алексея Эскиса она согласилась столь легко. Да и не казался он ей дурным человеком. Таким мужчиной, кто мог бы разрушить жизнь молодой женщины. По крайней мере, с Татьяной у них всё складывалось чинно и благородно.

Интересно, сколько ему лет? Танюша говорила, но Лиза не запомнила. Кажется, двадцать восемь. Вряд ли больше тридцати, уж точно. Седых волос у него нет, равно как и морщин. Но взгляд такой пристальный. И печальный немного. Из-за Танюши, наверное. Из-за чего же ещё?

С этими мыслями Бельская покинула институт и отыскала в саду своих одноклассниц. Те играли в жмурки и на появление Лизы отреагировали весело, но без особого внимания. А когда она упомянула Ермолаева и химию, то лишь со смехом посочувствовали и сказали, что ей вообще повезло быть отпущенной на волю столь быстро. Затем девушки возвратились к игре.

Лиза присоединилась к ним. Но на каждую смолянку она теперь поглядывала с подозрением и размышляла о том, с чего же начать поиски.

Глава 6

Лиза открыла глаза в половине первого ночи. И без того чуткий сон её прервался посторонним звуком. Не тиканьем часов и даже не их звоном. Это был шорох.

Такой тихий, вкрадчивый шорох, какой порою слышится, если мышь поскреблась за стеной и перестала. Вот только раздался он вовсе не в стенах или под полом, а прямо в комнате.

Девушка открыла глаза, очутившись в агатовой темноте. Накануне ей вдруг взбрело в голову плотно закрыть шторы, дабы никто не заглянул к ней из сада. Теперь же она сожалела об этом решении. Не видно было толком ничего. Лишь смутные очертания предметов выделялись обманчивыми силуэтами.

Отчётливый шорох растаял с пробуждением.

Вероятно, она пошевелилась на кровати в тот миг, когда просыпалась.

Теперь девушка лежала в кромешной темноте и вслушивалась в плотную, давящую тишину. Кажется, даже дышать прекратила. Холодный, липкий страх завладел ею неизбежно, не позволяя шевельнуться.

В комнате, помимо неё самой, был кто-то ещё.

И этот кто-то тоже не двигался, боясь обнаружить своё присутствие.

Если бы этот незнакомец хотел убить её, то, вероятно, уже убил бы. Если же вновь искал что-то, то почему именно сейчас, когда она спала? Мог прийти сюда во время занятий или прогулки.

За тиканьем часов было не разобрать ничего.

Когда глаза привыкли к темноте, Лиза разглядела силуэты мебели, но никаких посторонних фигур в комнате не заметила. Быть может, этот человек скрылся в ванной?

Бельская коротко глянула на дверь в уборную, но та оставалась плотно закрытой. Девушка предусмотрительно закрыла её так, чтобы не мучиться опасениями о том, что там кто-то прячется. Но дверные петли поскрипывали противным, протяжным звуком. Его за шорох Лиза уж точно принять бы никак не смогла.

Значит, незнакомец спрятался за кроватью или за ширмой. Иных мест не оставалось.

Девушка набралась смелости и медленно выпростала руку из-под одеяла. Она потянулась к лампе на прикроватном столике и дёрнула за цепочку выключателя.

Механизм звякнул.

Электрическая лампочка зажглась мягким медовым огоньком. Её свет как по волшебству изгнал сумрак и полностью стёр ощущение постороннего присутствия в спальне.

Бельская с облегчением вздохнула, садясь в кровати.

Здесь действительно никого не было, кроме неё. Ни за ажурной ширмой, ни где бы то ни было ещё. Она была одна. Ей почудилось. Вероятно, из страха за собственную жизнь.

И всё же девушка не сомневалась: всё не могло оказаться простой игрой воображения. Её взгляд заскользил с предмета на предмет в поисках изменений, но не пришлось даже всматриваться в детали и вспоминать, в каком положении она оставила стул или разложила книги на столе.

Дверь в её комнату оказалась приоткрытой. Щель выглядела достаточной, чтобы неизвестный ночной гость ловко выскользнул в коридор незамеченным. Вероятно, его уход и разбудил Лизу.

Девушка сунула ноги в мягкие ночные туфли и, как была в одной ночной сорочке, бросилась к двери, дабы резко распахнуть её и выглянуть наружу.

Но, разумеется, коридор оказался пуст, тих и сумрачен. Лампа в её комнатке служила единственным источником света. Ни души в сей поздний час. И ни звука. Будто в могиле.

Лиза неуютно поёжилась.

Ей почудился холодный сквозняк, пробежавший по коридору. Волглый ветерок прикоснулся к голым ногам. С Невы потянуло сыростью. Совсем как осенью, а вовсе не в начале июня.

Стоило не испытывать судьбу и возвратиться в спальню. Закрыть дверь плотнее и подпереть изнутри стулом, сожалея о том, что девушкам не разрешается запирать спальни на ключ. А после перепроверить вещи, дабы убедиться, что новых обысков у неё никто не устраивал. И затем лечь спать в надежде, что ей не привидится очередной кошмар. В ожидании рассвета, когда холодное солнце снова расплескает свой свет на златые маковки петербургских соборов. Подобное решение казалось логичным. Подходящим для кроткой и благовоспитанной девицы, уповающей на Божью милость и людские законы.

Внезапный порыв заставил Елизавету Бельскую осознать, что она вовсе не такова. На чью-либо милость она не рассчитывала, да и кротости ей явно недоставало. Просто потому, что она не желала завершить свои однообразные дни так же, как Оленька и Танюша.

Лиза даже шаль на плечи не набросила. Лишь прикрыла дверь в свою спальню так, чтобы включённую лампу было не заметить из коридора, а затем пошла вдоль стены, ступая невесомо и тихо.

Она вслушивалась в каждый шорох. В любой звук за закрытыми дверьми иных спален, где в эту минуту мог скрываться неизвестный злоумышленник, посмевший вновь заявиться в её девичью спальню.

Неприемлемое шестое чувство влекло Елизавету дальше.

Кто-то громко храпел раскатистыми, объёмными переливами. Кто-то надрывно покашлял во сне. Ничего более. Единственными подозрительными звуками казались редкие поскрипывания половиц под её собственными ногами.

Наконец, Лиза покинула жилое крыло и очутилась на широкой лестнице. Ей стоило возвратиться. Она понимала, что может попасться кому-то из дежурных сторожей. Одноклассницы упоминали, что теперь институт патрулируют столь тщательно, будто это тюрьма. Бельская бы и возвратилась, если бы не услышала отдалённые голоса со стороны учебных классов.

Женщина ругала мужчину. Мужчина ворчал и оправдывался.

Лиза узнала обоих.

Поначалу она испугалась. Так, что по спине пробежали холодные мурашки, а ноги онемели. Но затем девушка приняла твёрдое решение, что желает выяснить, о чём именно они спорят. Даже если попадётся во время обхода, она всегда оправдается тем, что мучилась от ночного кошмара и направлялась за успокоительными каплями в лазарет.

Лиза пошла на голоса и ничуть не удивилась, когда вновь очутилась подле приоткрытой двери кабинета химии, где в столь поздний час горел свет. Кажется, одна или две лампы были включены в дальнем его конце на учительском столе.

Девушка встала так, чтобы нельзя было заметить даже её тень, и прислушалась, затаив дыхание.

– Не знаю. Ровно ничего не знаю, – сердито твердил мужчина. – Он меня уверял, что лично получил дозволение от Елены Александровны находиться в стенах института.

– И вы поверили? – женщина фыркнула. – Удивительная наивность с вашей стороны, Пётр Семёнович. Легкомыслие, которого я за вами не припоминаю вовсе.

– Ничего возмутительного или же излишне подробного я всё равно ему не сказал. То же, что и всем прочим. Будьте спокойны.

– Как я могу быть спокойна, если вы из-за собственных расстроенных чувств готовы доказывать свою невиновность каждому встречному. Мы-то знаем, что вы непричастны к случившемуся ни случайно, ни, Господи спаси, умышленно на подобное зверство неспособны. Однако же вас ведь могли обмануть, Пётр Семёнович.

– О чём вы?

– Что, если бы к вам заявился вовсе не настоящий Эскис, а, скажем, какой-нибудь подставной репортёр из дешёвой жёлтой газетёнки? Они из всего могут сотворить сенсацию и скандал. Ничем не погнушаются. А вы наверняка наговорили ему лишнего.

– За кого вы меня принимаете, голубушка Анна Степановна? – искренне возмутился мужчина. – Я не глупый отрок, чтобы болтать на каждом углу о том, что может всех погубить. Да и княжна Ливен дала чёткие указания. Я намерен их придерживаться, равно как и вы.

Лиза прижалась спиной к холодной стене. Она ушам поверить не могла. Свиридова ругала Ермолаева за разговор с Алексеем Константиновичем Эскисом! И делала это в ночи. Чтоб никто ненароком не услышал.

– Ей огромных трудов стоило добиться того, чтобы нас оставили в покое, – отчеканила классная дама так, будто отчитывала нерадивого посыльного, а не уважаемого учёного мужа. – Нельзя обсуждать случившееся с кем-либо вообще. Будь это даже родители покойных девочек. Да хоть сам государь император! Это указание сверху, Пётр Семёнович. Случившегося уж не исправить, как бы мы девочек ни оплакивали. А новые проблемы нам тут ни к чему. Нас могут провоцировать. Могут умышленно вести к закрытию.

– Кому подобное нужно?

– А кому нужна была эта трагедия?

– Анна Степановна, – следующую фразу Ермолаев произнёс так тихо, что Лиза едва расслышала, – разве ни в чём не повинных девиц могли умертвить, только чтобы довести до скандального закрытия института?

– Они непростые девицы, – так же негромко возразила Свиридова. – Одна – графиня. Другая – княжна. Это вам не случайная офицерская дочка, которая из окна выбросилась. Надави на кого следует, скажи убедительные слова нужным людям, и не станет никакого Смольного института. Запросто. Раз вместо просвещения институт этот губит невинных девочек.

– Помилуйте, голубушка. Кому мы могли настолько помешать?

– Да мало ли кому? – Лизе почудилось, что голос Свиридовой дрогнул. – Мы – маленькие люди. Со своими маленькими хлопотами. Откуда нам знать, что затевают одни покровители против других? Мне и дела нет, честно вам скажу. Довольно и того, что я их… не сберегла.

Она отчётливо всхлипнула.

А Лиза прижала к дрожащим губам ладони, чтобы самой не расплакаться.

– Полно вам, голубушка, – как никогда мягко и терпеливо произнёс Ермолаев. – Не мучайте себя. Не убивайтесь.

– Я их лица беспрестанно вижу перед собой. Не могу глаза закрыть. Не могу проснуться, чтобы не думать о них. Я ведь, – Свиридова уже отчётливо плакала, – я им косы заплетала. Маленьким.

– Ну-ну. Не плачьте. Я вам слово даю, что ни с кем более о них не заговорю.

– Не у всех, Пётр Семёнович, есть влиятельные родители, – сквозь слёзы промолвила Свиридова. – Есть девочки слабые. Есть те, для кого институт – родной дом, оплот и единственный путь в люди. Мы и за них отвечаем. Поэтому…

Она заплакала громче, проглотив окончание фразы. Но Лиза и без слов всё поняла: Смольный закрыться не должен. Нельзя потерять расположение меценатов и покровительство императора. Как бы больно и страшно ни было, слишком многое на кону. Оттого и расследование замяли столь быстро. Лучше вовсе не узнать, кто виновен на самом деле, чем довести до ещё большей трагедии.

Ермолаев пустился в тихие, неумелые попытки успокоить классную даму. Как человеку, далёкому от сантиментов, ему эта сцена давалась с превеликим трудом. Он бормотал дежурные фразы, которые Лиза разобрать уже не могла.

Дожидаться, чем завершится разговор, она не стала. Побоялась быть пойманной, да и сама порядком разнервничалась. Поэтому направилась обратно в свою комнату.

Наверняка, если бы кто-то из дежуривших сторожей встретил её в коридоре ненароком, бледную, плачущую и в одной лишь сорочке, то, вероятно, испугался, приняв за привидение. Но, по счастью, Бельская ни на кого не наткнулась. Наверняка надзиратели всё больше следили за другими этажами, где проживали воспитанницы.

Девушка пересекла пустынные, холодные коридоры бледной, стремительной тенью. В свою комнату влетела бегом. Без всякого страха наткнуться там на чужого человека. Но, разумеется, не встретила там никого.

Ни убийц с ножами. Ни отравителей с ядом в пузырьках.

Лампа всё так же горела под тканевым абажуром на прикроватном столике. Смятая постель успела остыть. Часы мерно тикали, раскачивая маятник в гипнотическом спокойствии.

Лиза плотно закрыла дверь. Проверила ванную комнату, чтобы убедиться, что там никто не прятался. А потом подошла к окну.

Она открыла шторы и порывисто распахнула раму. Впустила стрекотание насекомых и шелест ветвей. Вдохнула полной грудью свежий воздух. Сад пах рекой, сладкой примулой и влажной землёй.

Она глядела в ночь широко распахнутыми глазами.

Мысли мало-помалу успокоились. Высохли слёзы. И пришло понимание.

Не было в её жизни больше Танюши и Оленьки, да и Натали могла не вернуться сюда вовсе. Лиза остро почувствовала, что осталась одна.

А ещё она осознала, что папенька поступил верно, когда не стал её забирать. Во-первых, уберёг институт от скандала. Ведь раз хотя бы одна из четырёх девушек осталась в его стенах, значит, бояться нечего. Во-вторых, Лиза бы тогда и сама не пожелала возвращаться, не поняв до конца сути происходящего. А в-третьих, Лиза не намеревалась отступать в своих поисках истинного виновника.

Глава 7

Давняя мечта у Елизаветы Бельской была одна – стать знаменитой переводчицей. Такой, с кем любой уважаемый человек не то что просто пожелает работать, но захочет дождаться своей очереди, а то и вовсе приплатит за срочность. В том, что у отменных переводчиков таковая очередь имелась, Лиза не сомневалась. Даже знала наверняка. Оттого она и учила иностранные языки с огромной охотой. В детском возрасте успешно освоила французский, во время учёбы в Смольном – немецкий, английский и латынь. После окончания института планировала нанять учителя какого-нибудь восточного языка, а затем взяться за мёртвый язык, вроде шумерского. Последнее казалось Лизе особенно выдающимся и благородным.

Отец её мечты всецело одобрял. Фёдор Бельский считал, что работа над переводами – занятие, вполне подходящее для женщины. Оно подчёркивает её ум и усидчивость, а также позволяет зарабатывать прямо у себя дома. Хочешь – жарким летом трудись в беседке усадебного сада, хочешь – зимой у камина в петербургском доме, а хочешь – поезжай смотреть Европу, а работу бери с собой. Такое занятие ни семье не повредит, ни детьми заниматься не помешает, да и позволит женщине ощущать новомодную самостоятельность и независимость от супруга. В том, что его красавица Лизавета однажды выйдет замуж за достойного мужчину, папенька нисколько не сомневался. Он лишь настаивал, чтобы дочь не торопилась и выбирала с умом. А ещё лучше – позволила ему помочь с выбором, когда придёт время. Но, к счастью, отца более увлекали мысли об учёбе дочери, нежели матримониальные вопросы.

Лиза этим пользовалась от души. Заказывала через своего почтенного родителя литературу в оригинале. Самые современные книги присылали для неё из Парижа, Берлина и Лондона. Бельская ни от кого не скрывала в институте – мечтает стать переводчицей. Учителя иностранных языков радовались и подсказывали, что ещё можно прочесть для пользы дела. Классные дамы смотрели сквозь пальцы на её библиотеку. Близкие подруги старались не отстать. Особенно Оленька, которая сначала увлеклась чтивом на французском, а весь последний год проявляла заметную любовь к литературе на немецком. Прочие же девушки выпрашивали у Бельской новомодные книги и журналы. Читали аккуратно и частенько тайком, потому что знали – если испортят или, не приведи господи, книжку отнимет инспектриса, то Бельская более ничего им не даст.

Теперь Лиза этим и воспользовалась.

Три дня ей потребовалось на то, чтобы поднять все возможные связи. Взамен на модные издания в красивых обложках и журналы на иностранных языках девушки потихоньку делились с Лизой сплетнями. Чужие секреты смолянки открывали охотнее, чем собственные. Особенно Бельской, которую все продолжали за глаза называть «бедняжкой» и жалеть. Кроме того, Лиза репутацией сплетницы не славилась, поэтому ей доверяли. Не только другие институтки, но и более молодые классные дамы. Включая даже Ксению Тимофеевну Веленскую.

Лиза расспрашивала очень осторожно. Начала с Варвары Воронцовой, девушки наиболее открытой и жизнерадостной, которая знала всё и обо всех, и постепенно пообщалась со всеми смолянками.

Нет ли у кого тайных поклонников? Какие ведутся личные переписки? Кто с кем враждует в стенах института? Чьи родители до сих пор непримиримы в светских кругах? А чьи сталкиваются на политической арене чаще, чем хотели бы? О чём вообще говорят в дортуарах и в учительской?

Кому-то пришлось дать почитать старинное издание, кому-то даже подарить красивый томик со стихами английских поэтов, а кому-то просто помочь с домашним заданием по французскому.

К концу третьего дня голова у девушки опухла от подробностей чужих судеб. За столь краткий срок она узнала больше, чем за годы учёбы в Смольном. Некоторые вещи ей и в голову не приходили. Какие-то казались вовсе невозможными. А пару сплетен Лиза приняла за обман чистой воды, но отметать полностью не стала. Решила, что любая информация может оказаться полезной. Даже клевета. Ведь у клеветы тоже имеются корни.

Но, увы, ничто из услышанного не могло послужить зацепкой и привести к убийце.

Вечером четвёртого дня «белые» смолянки по обыкновению прогуливались в саду за институтом. Погода стояла солнечная и безветренная. Совершенно благодатная для юного здоровья. Поэтому в сад выпустили едва ли не весь институт. Девушки разбились на группки и бродили тут и там. Кто-то устроился под деревьями, чтобы почитать. Иные играли на лужайке. Младшим даже разрешили плести венки при условии, что они не оборвут все клумбы, оставив лишь голую землю.

Лиза в компании пятерых одноклассниц побрела в сторону монастыря. Туда, где народу гуляло поменьше. Она улыбалась и поддерживала видимость беседы, но на деле всё больше размышляла о том, как ей попасть в свой прежний дортуар. Лиза было сунулась туда, но дверь оказалась не просто опечатана, а заперта на замок. У кого ключ искать так, чтобы не вызвать подозрений, девушка не представляла.

Девицы удалились от института в глубь монастырского сада, где среди ухоженных аллей росли высоченные розовые кусты, и неспешно двинулись в обход территории. Здесь в тени яблонь стояли лавки для желающих немного отдохнуть и побыть в благодатной тиши. По обыкновению, монахинь тут не бывало. Праздному отдыху они предпочитали благое дело и молитву. Чаще встречались мирянки: женщины с детьми или же вовсе пожилые дамы в трауре, ищущие уединения. Так или иначе, посетители в этой части сада никого не удивляли. Лиза на посторонних людей не обращала внимания. Однако сегодня на одной из лавочек сидел молодой мужчина с газетой.

Блондин приличной наружности, одетый в тёмно-синий костюм, читал новостной листок, закинув ногу на ногу. Вид у него был скучающий и безразличный к окружению. На девушек он даже не взглянул. Словно бы и не заметил.

А вот у Бельской, напротив, сердце в пятки ушло, едва она увидела его светлую голову и узнала профиль.

Смолянки прошли мимо. Лиза пропустила их вперёд. На ходу она бросила короткий взгляд на мужчину.

Алексей Константинович убедился, что никто более не глядит на них, и наклоном головы указал в сторону розовых кустов, за которыми начиналась другая аллея, что вела к Неве.

Разговор наедине средь бела дня прямо возле монастыря показался Бельской настоящим безумием. Вот только Эскис явился не случайно. Пришёл он именно к ней – это очевидно. И лучше уж обменяться с ним парой фраз посреди сада, чем встретить его в институте.

Лиза проследовала за одноклассницами ещё немного, а затем отстала. Сделала вид, что любуется кустом люпина, вокруг которого деловито сновали пузатые шмели. Когда же она убедилась, что другие девушки на неё не смотрят, то возвратилась обратно, а после юркнула меж розовых кустов в тенистую аллейку.

Алексей Константинович обнаружился там же со свёрнутой газетой в руках.

– Зачем вы пришли? – вместо приветствия прямо на ходу выпалила Лиза. – Нас могут увидеть, и тогда…

Она многозначительно умолкла. Будто под этим «и тогда» и вправду скрывалось нечто страшное, сродни каторге или тюремному заключению.

Эскис поднял руки, продолжая сжимать в правой газету.

– Не увидят. Не беспокойтесь. Здесь почти никого не бывает. – Он жестом пригласил её углубиться в сад. – Идёмте, Елизавета Фёдоровна. Не нервничайте так. Прошу вас. Я вам ничего не сделаю.

Лиза с недоверием прищурилась.

Алексей терпеливо ожидал.

– Зачем вы пришли? – осторожно повторила она свой вопрос, не двигаясь с места.

– Я просил вас прислать мне записку, но весточки так и не получил. – Он говорил тихо и глядел прямо, без оскорбительной грубости или излишней фамильярности. – Я беспокоился, что с вами могло что-то случиться, поэтому и пришёл. Просто чтобы удостовериться, что вы здоровы.

– И чтобы выяснить, удалось ли мне хоть что-нибудь узнать? – Бельская гордо задрала нос.

Уголки губ Алексея едва заметно дрогнули в намёке на улыбку.

– А вам удалось?

– Нет. Наш старый дортуар заперт. Я не имею ни малейшего понятия, у кого искать ключ. Вряд ли он у сторожа или даже у её светлости. Боюсь, что его забрал следственный пристав. – Лиза нахмурилась. – Почему вы решили, что я пойду в сад? Вы следили за мной?

Она отступила на шаг. Словно попятилась от него.

Алексей Константинович приметил это пугливое движение. Он опустил голову и будто исподволь признался:

– Я знаю расписание ваших прогулок, поскольку время от времени приходил сюда, чтобы посмотреть на Татьяну Александровну издали, а если очень повезёт, то и поговорить с ней немного. – Эскис снова посмотрел на Лизу и улыбнулся отчётливее. – Если мы не уйдём отсюда, я не смогу ответить на этот немой вопрос в вашем взгляде и объясниться, Елизавета Фёдоровна. А я очень не хочу, чтобы вы думали обо мне скверно.

Девушка оглянулась через плечо просто на всякий случай, но аллея была пуста. Лишь отдалённый смех одноклассниц доносился откуда-то со стороны монастыря.

Лиза снова повернулась к Алексею.

– Извольте. – Она обошла его и бодрым шагом двинулась в глубь сада.

Тропка здесь сужалась и вела вниз с пологого холма к набережной Невы. К реке девушкам ходить в одиночку не позволяли, поэтому Лиза решила, что и искать её здесь не станут.

Эскис шёл за ней, заложив руки за спину.

– Значит, вы приходили в институт не только в родительские дни? – осторожно уточнила девушка, не оборачиваясь на него.

– Именно так, – ответил молодой человек. – Но я делал это по уговору с Татьяной. Она сама написала расписание прогулок и позволила мне навещать её. Это был наш с ней способ друг к другу привыкнуть. Обычно я гулял в отдалении или же сидел на лавке, как сегодня. Никто из вас четверых внимания на меня не обращал.

Лиза нахмурилась. Они действительно не имели привычки разглядывать случайных прохожих во время прогулок. Считали подобное неприличным. Но ей и в голову не могло прийти, что за ними кто-то наблюдал.

– Иногда Татьяна Александровна уходила от вас на пару минут, – продолжал Эскис. – Умышленно бросала мяч подальше и убегала за ним. Или же преследовала бабочку. Но всё это она делала только, чтобы пообщаться со мной.

Они вышли на набережную, где тропинка снова расширилась. От сада её отделяли плохо ухоженные кусты и разросшиеся деревья, поэтому увидеть здесь кого-либо было попросту невозможно. И всё же Лиза опасалась, что её, одетую в форменное белое платье и фартук-смолянку, неизбежно заметят в обществе мужчины одну. Она то и дело озиралась по сторонам, будто последняя воровка. Эскис же выглядел совершенно невозмутимым.

Дальше они пошли медленнее, рядом друг с другом, едва не соприкасаясь плечами.

– И что интересного вы приметили во время этих шпионских наблюдений за нами? – Лизе отчего-то сделалось ужасно стыдно, что незнакомый мужчина созерцал их чудачества, а они о том и не подозревали.

Алексей Константинович прищурился, глядя на воду.

Солнечные блики плясали по речной хляби весёлыми всполохами. Нева в этом месте была широка и полноводна. Сегодня она казалась не серой, а ярко-синей, словно кусочек моря, у которого Лиза однажды бывала в далёком детстве с отцом и гувернанткой, но то воспоминание почти истёрлось из памяти, оставив лишь смутные, далёкие образы безмятежного счастья.

– Татьяна Александровна всегда казалась мне самой робкой и тихой из вашего дивного квартета. – Эскис позволил себе грустную улыбку человека, который никак не мог смириться со своей потерей. – Ольга Николаевна, напротив, виделась наиболее активной и уверенной, Наталья Францевна – весёлой и слегка язвительной, а вы, – он бросил на Лизу короткий, задумчивый взгляд, от которого всё внутри почему-то замерло, – живой и обаятельной. С блеском в глазах, как говорят. Простите мою дерзость. Считайте это наблюдениями врача. Профессиональный перекос своего рода.

Щекам вдруг сделалось жарко. Вероятно, всё это из-за июньского солнца и близости к воде.

Чтобы не глядеть на Алексея, Лиза вновь обернулась. Якобы опасаясь того, что её хватятся.

Бельской не хотелось винить Танюшу за то, что та позволяла Эскису эти визиты и возмутительную слежку за ними едва ли не из кустов. Алексей Константинович был привлекателен. Он вёл себя учтиво, поэтому Лиза невольно поймала себя на том, что слегка завидует покойной подруге, поскольку подобное поведение показалось ей весьма романтичным. Ей бы тоже ужасно хотелось, чтобы жених искал с ней встреч и делал всё, чтобы они привязались друг к другу ещё до свадьбы. Столь чуткое отношение куда важнее, чем даже пылкие взаимные чувства.

– А если бы я вовсе не пришла в монастырский сад? – тихо осведомилась она.

Алексей Константинович пожал плечами.

– Тогда я бы отправился в институт на ваши поиски. Придумал бы убедительный предлог. Не извольте беспокоиться, – он снова глянул на Лизу, но на сей раз скорее внимательно, нежели тепло. – Как вы себя чувствуете, Елизавета Фёдоровна? Быть может, вам что-нибудь нужно?

– Благодарю, ничего. – Она рассеянно улыбнулась и зачем-то призналась, памятуя о том, что перед ней лишь доктор и жених покойной подруги: – Мне дают успокоительные капли в лазарете, чтобы я спокойно спала по ночам.

– Что за капли? – Эскис нахмурился.

– Не знаю, – Лиза покачала головой. – Валериана, наверное. Что-то очень пахучее и на травах.

– Вас мучают кошмары?

– Не припомню. – Бельская приподняла и опустила плечо. – Скорее, я просто беспокойно сплю. Но мне уже намного лучше. Спасибо.

О пропаже дневника и ночном визитёре девушка снова умышленно промолчала.

Дорожка, по которой они брели, начала забирать влево, обратно к монастырю, и, чтобы не возвращаться столь скоро, девушка свернула к реке и, сделав несколько шагов по скошенной траве, остановилась между двух осинок.

Эскис пошёл за ней. Встал спиной к одному из деревьев так, чтобы Лизу не было видно с тропинки.

Всего в метре от них шелестели зелёные заросли рогоза. В воде плескались рыбёшки. Мальков здесь всегда водилось очень много. Равно как и уток с выводками утят, которых смолянки частенько подкармливали хлебом. Здесь всего имелось в изобилии: рыб, лягушек, стрекоз и, к несчастью, комаров. Вечером по берегу пройти становилось просто невозможно.

– Я за эти дни пообщалась со всеми, с кем только могла. – Лиза в задумчивости положила ладонь на древесный ствол слева от себя. Серая кора на ощупь оказалась чуть шершавой и нагретой солнцем. – Даже до повара добралась. Подарила ему книгу рецептов на французском и пообещала перевести любые, какие ему понравятся. – Она повернулась к Алексею, который внимательно наблюдал за ней. – Я могу ошибаться, но практически уверена в том, что в институте у Оленьки и Танюши, равно как и у нас с Наташей, врагов не имелось. Другие воспитанницы против нас ничего не имели. Учителя так и вовсе нас очень любили. Татьяна вам наверняка говорила, что мы – главные кандидатки на получение шифра при выпуске в будущем году. С лучшими рекомендациями и всеми шансами стать фрейлинами нашей императрицы.

Она умолкла. Осознала, что снова не смогла сказать о подругах в прошедшем времени.

Кажется, Алексей Константинович на это внимания не обратил. Он так и стоял неподвижно, заложив руки за спину, и наблюдал за Лизой. А девушка отметила про себя, что одет он более опрятно, чем в прошлый раз. На тёмно-синей ткани сюртука никаких ниточек или лошадиных волос. Вот только галстук повязан всё столь же раздражающе небрежно. То ли в спешке. То ли от неумения или нетерпения.

– Я слышал от Татьяны, что из вас четверых Ольга Николаевна была главной кандидаткой во фрейлины к Александре Фёдоровне, – заметил он. А затем осторожно уточнил, чуть приподняв брови: – Это могло послужить причиной чьей-либо ревности?

Лиза ответила ему мягкой, снисходительной улыбкой.

– Оленька ведь была любимой племянницей княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой, – напомнила девушка. – А Зинаида Николаевна очень дружна с Елизаветой Фёдоровной, старшей сестрой нашей императрицы. Ничего удивительного в том, что Ольге готовили место при дворе. – Лиза пожала плечами в ответ на вопрошающий взор Эскиса. – Оленька этим никогда не хвасталась, но и не стеснялась. Относилась как к почётной службе со всеми вытекающими обязанностями.

– Но у вас был отдельный дортуар, – Алексей будто бы возражал тому, что ничего необычного в перспективах Ольги нет. – Даже собственная ванная комната.

– Родители хорошо платят институту как за наше образование, так и за условия проживания, – Лиза на миг прикрыла глаза. Вздохнула. – Платили – наверное, стоит так говорить. Но это нормальная практика в Смольном. Дочери меценатов получают особые условия, а взамен помогают тем, у кого их нет. Мы всегда помогали. И помогаем. В праздники угощениями делимся. Дарим презенты, какие позволено.

Эскис переступил с ноги на ногу.

– И всё же мне трудно поверить в то, что ни у одной из вас не было завистниц, – деликатно заметил он.

– Не припоминаю ничего подобного. Нами, скорее, восхищались. Особенно «кофейные». – Бельская снова почувствовала себя неловко. – Знаете, это старая традиция в Смольном: младшие девочки выбирают себе объект обожания из старших и всеми силами ему подражают. Особенно в учёбе и манерах. Иногда до смешного доходит. Я сама через это проходила, честно признаюсь. Но если вы настаиваете, я попробую выяснить и про завистниц, хоть и весьма сомневаюсь в подобном. – Она принялась в задумчивости ковырять пальцем кору на осинке: поддевала отслоивший кусочек и тотчас загибала его обратно. – Меня вот что смущает, Алексей Константинович.

Бельская умолкла. Закусила губу в нерешительности. Сомнения в ней боролись с необъяснимым желанием довериться этому молодому человеку. Весьма девичий порыв, оправданный скорее эмоциями и волнениями, нежели здравым смыслом, руководствоваться которым Лиза стремилась в любой ситуации.

Где-то совсем близко раздался плеск. Крупная рыбина поймала мошку и вновь ушла на глубину. По воде пошли круги.

– Поделитесь, будьте любезны, – Эскис мягко прервал размышления Лизы.

Девушка повернулась к нему. Скользнула взглядом по раздражающе неровному галстуку и встретилась глазами с его спокойным, испытующим взором, из-за которого она неизбежно ощутила лёгкий трепет.

– Недавно ночью мне не спалось, – наконец решилась она, – мне почудилось, что в комнату кто-то зашёл, но всё дело было в двери. Её открыло сквозняком, вероятно. Но я всё равно вышла в коридор и, сама не знаю зачем, пошла дальше. Наверное, думала поймать проникшего в мою спальню человека. Но, разумеется, никого не нашла. – Лиза перевела дух, а сама мысленно отругала себя за многословность из-за волнения. – Но внимание моё привлекли голоса. Я случайно подслушала беседу нашей классной дамы и Петра Семёновича Ермолаева. Свиридова ругала его за разговор с вами. Говорила, что вы могли оказаться подставным лицом, да и вообще подобные беседы недопустимы.

– Любопытно, – Алексей потёр подбородок. – И о чём же ещё они говорили?

– О том, что за всем могут стоять некие влиятельные лица, которые что-то не поделили, а теперь выясняют отношения через Смольный, добиваясь крупного скандала вплоть до громкого закрытия института. Это лишь догадки Свиридовой, разумеется, но она всё равно очень боится, как бы нас не уничтожили в этой войне меценатов и покровителей. Она беспокоится за других девочек, да и за себя саму. Поэтому всё и выставили как несчастный случай. – Бельская чуть смежила веки. – Вы что-то об этом знаете, Алексей Константинович?

– Не уверен. – Эскис медленно покачал головой.

Лиза в изумлении вскинула брови.

– Вот, выходит, как? – Она скрестила руки на груди и грозно выпрямилась, чтобы выглядеть внушительнее, насколько вообще позволяло её хрупкое телосложение. – Желаете, чтобы я приносила вам информацию, рискуя своей репутацией, а сами и не помышляете делиться со мной тем, что вам известно?

Он усмехнулся. Похоже, её воинственность должного эффекта на мужчину не произвела.

– Вовсе нет. – Алексей протянул слегка помятую газету, которую держал свёрнутой в трубочку. – Вот, можете взять и ознакомиться, если пожелаете. Год неспокойный выдался, – охотно пояснил молодой врач. – Прошлым летом Государственную думу распустили. В феврале убили короля Португалии. В Османской империи, говорят, зреет революция. Народ волнуется не только по всей Европе – по всему миру. У нас тоже неспокойно уже давно. А вам известно, что бывает, когда мир переживает смутные времена. Сильные люди сделают всё, чтобы не растерять власть, а самые отчаянные станут биться за неё до последней капли крови.

Лиза кивнула. Она пробежала глазами по заголовкам в новостном листке.

– Я оставлю газету у себя, с вашего позволения. Благодарю. – Бельская нечасто изучала новости, считая современную прессу чрезмерно склонной к смакованию сенсаций, но на сей раз она поддалась искушению. – Но почему всё же Оленька и Танюша оказались жертвами? Думаете, дело в их родителях?

На памяти Лизы отец Ольги, граф Николай Сумароков, был человеком спокойным и не любящим светскую суету вовсе. Потому он испытал великое облегчение, когда его двоюродная сестра Зинаида Юсупова пожелала взять на себя хлопоты об устройстве Оленьки в высшем свете.

Родитель Татьяны, князь Александр Михайлович Разумовский, был уже немолодым полковником, для которого Танюша стала последним ребёнком. Единственной дочерью после троих красавцев сыновей, которые уже давно женились и обзавелись собственными семьями. Старший вроде бы действительно увлекался политикой. Средний подался в науку. А вот младший кутил где-то в Ницце вместе с молодой женой-шведкой. Лиза сильно сомневалась, что кто-то из них мог настолько непримиримо перейти дорогу более важной птице.

Но Алексей Константинович снова нашёлся, чем её удивить.

– Боюсь, что дело не в родителях, а в Ольге Николаевне, – негромко признался он.

– О чём вы? – не поняла Лиза.

– Вы знали, что она состояла в отношениях с неким Герхардом Нойманом? – Этот его прямой вопрос сбил Бельскую с толку окончательно.

– Что? – только и смогла произнести девушка.

– Этот Нойман – дипломат из Германии, – начал перечислять Эскис, – не женат, служит у нас лишь второй год. По слухам, человек выдающегося ума. Близок к императору Вильгельму. И его слово имеет вес на родине.

– Вы несёте вздор, – возмутилась Лиза. – Никогда мы не были знакомы с мужчиной подобного имени.

Алексей возвёл очи к небу. Вздохнул.

– Это вы не были знакомы, Елизавета Фёдоровна, – терпеливо поправил он, – а ваша подруга Ольга Николаевна очень даже была, судя по тому, как искренне он плакал на её похоронах. Я ведь там присутствовал. И обратил внимание на немца, который явственно расчувствовался куда сильнее, чем подобает постороннему человеку. И я навёл о нём справки.

Лиза почувствовала горький привкус желчи на языке.

– И что же? – прошептала она, отказываясь верить собственным ушам.

– Их познакомила тётка Ольги во время рождественских каникул. После этого их видели вместе и в прочие праздники, когда вам разрешалось покидать Смольный и навещать семьи. – Алексей Константинович нахмурился, когда заметил, как собеседница вжалась спиной в ствол осинки позади себя. – Не удивляйтесь. Порой мы совсем не знаем тех, с кем близки много лет.

– Это невозможно, – прошептала Бельская. – Быть может, они просто общались в светском кругу. Не более. Оля была невероятно красива и умна. Она умела привлечь внимание. Но она… она бы не стала… с мужчиной… вот так. Нет. Она приличная и благовоспитанная дама. Она бы ни за что…

Лиза осеклась, глядя на совершенно невозмутимого Эскиса.

– Отчего же? – он равнодушно пожал плечами. – Она женщина. Он мужчина. Не юнец, но и не старик вовсе. Вряд ли намного старше меня. К тому же не последний человек в важной политической игре, которая нынче ведётся. Но я согласен с вами, что без протекции сверху Ольга Николаевна бы не решилась. Этот союз могли благословить, скажем так.

– Вы бредите. – Лиза упрямо замотала головой.

– Помилуйте! – Молодой врач кисло усмехнулся. – Кто не слышал про тайное женское общество в стенах Смольного? Про его знаменитых шпионок и интриганок, которых отбирает сама императрица, дабы они служили на благо империи и дёргали за ниточки, когда нужно? Влияли на мужчин, доносили и всё прочее.

– Всё прочее? – Бельская в негодовании шагнула вперёд, с вызовом взглянув на Алексея Константиновича. – Ну, знаете! C'est insultant![11] Что за глупые обвинения! Нас не учат ничему подобному! И уж точно императрица не отбирает себе шпионок, как вы выразились!

– Это вас не учили и не отбирали. – Выдержке Алексея Эскиса мог позавидовать даже ледокол в арктических морях. – А про Ольгу Николаевну вы мне сами только что сказали – все с её малых лет знали о том, что она однажды получит должность фрейлины при дворе. Так что одно другому не противоречит. Тот яд мог предназначаться ей одной, а Татьяна…

– Вздор! – нетерпеливо перебила Лиза. – Я более не могу слушать эту чушь!

Она развернулась и быстрым шагом пошла прочь. Её слегка пошатывало от гнева, который клокотал где-то в груди. Перед глазами поплыло.

– Елизавета Фёдоровна, – Эскис поспешил за ней, – куда же вы? Я не утверждаю. Это одно из моих предположений, которое я намерен проверить в ближайшее время, если удастся. Вы правы. Мне не стоило делать голословных утверждений бездоказательно. Прошу вас, не сердитесь так.

Лиза остановилась так резко, что Алексей едва не налетел на неё.

Девушка рывком повернулась к нему и ткнула пальцем в грудь.

– Вы только что буквально обвинили мою покойную подругу, невинную благородную девицу, в блуде международного масштаба с каким-то… немцем, – на последнем слове она фыркнула с презрением, – а теперь вздумали говорить, чтобы я не сердилась! – Её голос сделался выше и задрожал.

Наверное, она слишком внезапно вышла из себя и чересчур бурно отреагировала, потому что лицо мужчины заметно вытянулось, а все его аргументы вдруг испарились.

– Вот! – Лиза сунула ему в руку газету. – Заберите! Вашу грязь! Мне всё это ни к чему! И идти за мной не вздумайте! Не приближайтесь! Или я закричу!

Кажется, она уже кричала. Настолько её вывел из себя этот разговор.

– Елизавета Фёдо…

– Нет! – непреклонно оборвала девушка. – Не желаю видеть вас и слышать! Прощайте!

Лиза оставила его одного, а сама стремительно зашагала прочь. Поражённый Эскис так и стоял на дорожке. Но Бельская никак не могла унять негодование.

– Возмутительно, – ворчала она на ходу, пока едва ли не бегом поднималась по холму. – Шпионки! Тайные общества! Любовники немцы! Большая политика! Негодяй! Каков негодяй! Да Зинаида Николаевна никогда бы не допустила, чтобы племянницу опорочили. Быть может, он ей просто симпатизировал. Или даже безответно влюбился. Этот немец. Оленька бы нам рассказала. Наверняка бы рассказала. У нас ведь никогда секретов друг от друга не было. Никогда. С самого детства.

На последних словах Лиза чуть ли не плакала от избытка чувств. Она злилась, обижалась, страдала и ощущала себя бесконечно оскорблённой. Будто бы это её только что обвинили в связи с немецким дипломатом, хоть Эскис всего лишь высказал предположение. Поделился с ней домыслом. Возможно, вовсе не ожидал подобной реакции.

Лиза перевела дух уже в парке. Села на лавку. Нет. Буквально упала на неё. Руки дрожали.

Она закрыла глаза и принялась глубоко дышать, чтобы унять подступающую истерику. Ей удалось справиться с собой лишь благодаря тому, что девушка убедила себя: Эскис наверняка заблуждался. Подобное просто не могло оказаться правдой. Оленька выросла благовоспитанной, приличной девушкой. Она берегла себя для достойного мужа и даже никогда ни на одного хорошенького кадета на балах не взглянула. Она знала, что ей однажды достанется отличная партия. Князь или граф. Честный человек с именем и достатком. И уж никак не немецкий амбассадор.

Спустя минут десять Бельской пришлось прекратить эту вынужденную рефлексию, потому что в противоположном конце аллеи показались её одноклассницы.

– Лиза! Лизонька! Елизавета Фёдоровна! – радостно закричали они на все голоса.

– А мы тебя потеряли! – воскликнула Варя Воронцова, которая наверняка первой и хватилась пропажи.

Остальные девушки затараторили, обступив Лизу:

– Ищем по всему саду, голубушка!

– Ты бледная такая!

– Тебе дурно?

Бельская ответила им бесцветной улыбкой, поднимаясь со скамейки.

– Вовсе нет, – заверила она. – Я просто залюбовалась розами и немного увлеклась. Думаю, нам уже пора возвращаться в институт.

Лиза невзначай оглянулась, когда девушки повлекли её в сторону Смольного.

Разумеется, Эскиса поблизости не оказалось. Вероятно, не её одну озадачил исход их разговора.

Глава 8

– Julie, mon ange![12] – произнесла на ходу Лиза с ласковой улыбкой. – И как это вы, моя душа, страдаете в одиночестве?

Худенькая девчушка лет двенадцати подняла заплаканные глаза от книги и в смущении посмотрела на Бельскую.

На девочке было надето форменное коричневое платьице без фартука. Завитые локоны слегка растрепались. На щеках алели яркие пятна, свидетельствующие о долгих и мучительных часах, проведённых в слезах и переживаниях.

Отсутствие фартука и одинокое пребывание в классе словесности с раскрытым Священным Писанием пред ней говорили о наказании за некий проступок. Вряд ли серьёзный. Скорее, простое нарушение порядка, которое требовало нравоучительного примера для остальных.

Лиза отлично знала Юленьку Рубинштейн. Более того, она весь вечер искала именно эту девочку, пока не выяснила, что проказницу настигла суровая кара за её шалости. Юля считалась обожательницей покойной Ольги. Бедняжка переживала неспокойные времена после того, как Оли внезапно не стало. Для девочки подобное оказалось ужасным шоком.

Бельская убедилась, что в классе словесности больше никого нет, и прошла прямо к девочке, чтобы сесть на лавку рядом с ней.

– Bonsoir, mademoiselle Eliza[13], – тоненьким голоском произнесла Юленька Рубинштейн и шмыгнула носом. – Cette fois, j'ai été puni sans aucune raison[14].

– C'est très triste[15], – с пониманием кивнула Лиза. Она протянула руку и ласково погладила девочку по голове, убирая от лица растрепавшиеся кудряшки. – И в чём же вы виноваты, по мнению вашей классной дамы?

Юля вздохнула. Насупилась. Старалась снова не расплакаться.

Бельская достала из кармашка кружевной носовой платочек и протянула его девочке.

– Вот, мой ангел, держите, – она снова ласково улыбнулась. – Так за что же вас наказали, позвольте узнать?

– Я сказала, что наш учитель рисования похож на шимпанзе с картинки из учебника, а другие девочки донесли об этом ему. – Юленька громко высморкалась и буркнула: – Звери. Предательницы. Я ведь просто пошутила.

Лиза тихо засмеялась, а потом наклонилась к девочке и прошептала:

– Но он в самом деле немного похож. Только никому не говорите. Это очень обидное, оскорбительное замечание. Потому вас и наказали, мой свет. Чтоб впредь вы подобного не говорили ни о ком.

– Даже если человек будет похож на свинью? – Юля снова высморкалась.

– Особенно если на свинью.

Они переглянулись и затем украдкой рассмеялись. Так, чтобы их не смогли услышать в коридоре.

Разумеется, Юле Рубинштейн не хватало воспитания, как давно отмечала про себя Лиза. А вот классным дамам недоставало терпения, чтобы вылепить из этого живого, активного ребёнка маленькую мадемуазель. Бельская давно обращала внимание на то, сколь много в Юленьке энергии и задора. Его лишь надлежало направить в нужное русло. Но, увы, в Смольном этим не занимались. Лишь следовали учебной программе. И уделяли чуть больше внимания тем девочкам, чьи родители были щедры в отношении института.

– Платочек оставьте себе. – Лиза с улыбкой покачала головой, когда девочка попыталась вернуть ей мокрый платок. – Но пообещайте мне, Юленька, что более не станете никого называть обидными прозвищами, сравнивать с картинками и позабудете слово «звери» в отношении ваших подружек.

Девочка кивнула, густо покраснев.

Она взглянула на платок в своей руке. На самом уголке была вышита крошечная голубая птичка. Очень милая. Эта птичка явно понравилась маленькой проказнице.

– Merci[16], – смущённо промолвила Юля, а затем вдруг спросила, в удивлении распахнув глаза: – А вы почему здесь? Вас тоже наказали?

– Вовсе нет. – Лиза снова ласково засмеялась. – Я вас искала.

– Меня? – искренне изумилась девочка.

– Именно. – Бельская слегка наклонила голову, внимательно рассматривая Юленьку. – До меня дошли слухи, что на днях вы поссорились со своей одноклассницей, Мариной Киреевской. Да так крепко, что вы до сих пор не разговариваете. Это правда?

Юля насупилась.

– Правда, – нехотя ответила она, а затем добавила: – Марина Аркадьевна несносна.

Лиза с пониманием кивнула, стараясь сдержать невольную улыбку.

Она и сама в детстве так говорила, если ругалась с кем-то из подруг. Теперь же во время её нехитрого расследования в институте и разговоров с другими воспитанницами Бельской удалось выяснить, что до ссоры дошло и у Марины с Юленькой – двух главных обожательниц Танюши и Оли. Другие «кофейные» девочки с удовольствием рассказали Лизе о том, как Марина Аркадьевна поругалась с Юлией Викторовной прямо в их дортуаре так, что даже классная дама на их крики прибежала. Думала, случилось что-то серьёзное. Девочки порой выясняли отношения на почве споров, чей объект обожания лучше. Обычно озорница Рубинштейн доводила тихую Мариночку так, что та бежала жаловаться. Но в тот раз обиженно плакала Юля, а Марина сердилась. Поэтому Лиза и пошла именно к Юленьке в первую очередь.

– Так в чём же причина вашего конфликта, мой ангел? – мягко уточнила Бельская. – Быть может, я смогу как-то помочь вашему горю.

– Всё дело в фотокарточке. – Девочка виновато опустила глаза и принялась красиво складывать влажный платочек, чтобы чем-то занять руки.

– Что за фотокарточка? – продолжала терпеливо расспрашивать Лиза, но Юленькая упрямо молчала, поэтому девушка как можно дружелюбнее добавила: – Julie, mon ange, поделитесь со мною. Быть может, я смогу помочь вашему горю, дабы впредь оно не повторялось.

Юля Рубинштейн колебалась не слишком уж долго. Вероятно, решила, что Бельская и вправду сможет оказать ей помощь.

– Минувшей зимой на Рождество Ольга Николаевна, царствие ей небесное, – девочка торопливо перекрестилась, – подарила мне фотокарточку. – Юля шмыгнула носом и в смущении продолжила: – Она сама спросила, что я хочу в подарок от своей покровительницы, и я сказала, что очень хочу карточку. Ольга Николаевна была так добра, что подарила мне очень красивую. Совсем новенькую. На ней, правда, она была снята не одна, а с вами, Натальей Францевной и покойной Татьяной Александровной, пусть земля ей будет пухом. – Юленька снова перекрестилась. – Но Марине Киреевской так приглянулся этот портрет, что она стала меня умолять отдать его ей. На нём же ведь была и её обожаемая Татьяна Александровна. Марина предлагала поменяться на что-нибудь, но я не захотела. И тогда она уговорила меня делиться: месяц фотография у меня, а месяц – у неё на тумбочке. Но как Ольга Николаевна и Татьяна Александровна погибли, я захотела её насовсем себе забрать, а Марина заупрямилась, что сейчас её очередь. И что она тоже очень скорбит. И начала рыдать, потому что я… ну… забрать фотокарточку силой хотела. Мы её не порвали. Только рамку разбили. Но классная дама так рассердилась, что приказала отдать карточку Марине насовсем. А это несправедливо. Она ведь моя. Подарок для меня одной.

Юля вновь насупилась. Закусила нижнюю губу, будто вот-вот собиралась расплакаться. Её плечи опустились.

Лиза же и вовсе позабыла о том, что они делали совместные фотокарточки в последнее время. Удовольствием это было недешёвым и не слишком уж популярным среди воспитанниц Смольного. Поэтому Бельской стало чрезвычайно любопытно, какую именно карточку Оля подарила своей маленькой обожательнице.

– Думаю, я смогу помочь вашему горю, – задумчиво произнесла Елизавета. – Попробую поговорить с Мариной Аркадьевной.

– Merci! – просияла Юленька.

В эту минуту в класс вошёл учитель словесности. Филипп Карлович. Молодой, долговязый и слегка угловатый мужчина с крупными чертами лица, безупречными манерами и хорошо поставленным голосом. У старших смолянок он не преподавал, но Лиза всё равно его отлично знала и часто встречала в коридорах. Порой Филипп Карлович приходил на уроки музыки, чтобы послушать, как они играют и поют. Никто ему в том не препятствовал.

Скорее всего, он услышал голоса ещё из коридора и теперь влетел в класс, дабы отругать Юленьку за то, что вместо наказания и смиренного чтения священных текстов та веселилась с подружкой. Но присутствие в классе Лизы смутило мужчину.

Красноречивый учитель словесности едва заметно споткнулся на ходу и спешно вымолвил:

– Елизавета Фёдоровна, добрый вечер. Какими судьбами?

Бельская встала с лавки, чтобы изобразить грациозный реверанс, точно общалась не с учителем, а явилась на светский приём.

– Филипп Карлович, отпустите Юлию Викторовну, очень вас прошу, – Лиза улыбнулась молодому учителю так обаятельно, как только могла. – Она уже всё осознала и раскаялась. Ручаюсь за неё. Кроме того, она мне очень нужна. Я отыскала у себя презабавные детские стишки на французском и хотела с ней поделиться немедленно.

– Но ведь не я наказание назначал, не мне и отменять. – Филипп Карлович как бы невзначай одёрнул сюртук и приосанился. – Я лишь слежу за его выполнением.

– А вы скажите, что Юленька уже всё выполнила. – Лиза положила руку на плечо девочки, продолжая нежно улыбаться. – Пожалуйста, Филипп Карлович. Обещаю, что присмотрю за ней.

Молодой учитель покачал головой. Не с досадой, а скорее с выражением полнейшего поражения в этой короткой схватке.

– Разве вам возможно отказать, Елизавета Фёдоровна? – Он позволил себе мимолётно улыбнуться Бельской, а затем строже обратился к Юле: – А вас, сударыня, я прошу впредь вести себя прилично. Как подобает благовоспитанной девице. Можете быть свободны.

– Merci, – в очередной раз сказала Юленька, вскакивая с места.

Они распрощались с Филиппом Карловичем, который отчего-то имел ужасно довольный вид. После чего девочки под ручку поспешили прочь из учебного крыла.

Юля охотно повисла на локте у Лизы, будто они и вправду были подружками. Кажется, озорница Рубинштейн гордилась тем, что одна из лучших «белых» воспитанниц за неё заступилась.

– Где же нам искать Марину Аркадьевну? – шепнула Лиза.

– Они сейчас занимаются рукоделием, но скоро закончат. Мы можем подождать в нашем дортуаре, – живо предложила Юленька.

Дортуар у «кофейных» девочек был простым. В их классе состояло десять человек, поэтому в довольно просторной и прохладной комнате напротив друг друга стояли ряды кроватей по пять с каждой стороны. Все они были застелены одинаковыми тёмно-коричневыми шерстяными одеялами. Меж ними втиснулись низенькие тумбочки и пёстрые половички. В центре помещения стоял длинный стол с десятью стульями. Он служил письменным столом для выполнения домашних заданий. Пять узких гардеробчиков выстроились у двери. Ещё пять – у дальней стены. Там же стояла выкрашенная белой краской печка без всяких изысков. На бежевых стенах в деревянных рамах красовались простенькие пейзажи. Вместо красивых занавесок на окнах висели застиранные шторки. Никаких иных изысков не наблюдалось.

Спальное место Марины Киреевской Лиза признала сразу: лишь на её тумбочке стояла фотография.

Бельская воспользовалась тем, что, кроме них с Юленькой, в этот час в комнате не оказалось никого, и подошла ближе.

– Это она, – с придыханием объявила проказница Юля. Её глаза взволнованно блестели.

Лиза взяла портрет в руки.

Рамка действительно треснула. Разбитое стекло убрали вовсе. А вот сама карточка оказалась весьма примечательной. Настолько, что Бельская сразу вспомнила, где и когда её сделали.

Сердце болезненно заныло при виде четырёх девушек на фоне дворца с белыми колоннами и статуями львов у входа.

Снимку в оттенках сепии было меньше года. На нём Оленька с гордым видом стояла в центре рука об руку с Танечкой, которая смущённо улыбалась и держала над ними ажурный зонтик от солнца. Справа от них на переднем плане в плетёном кресле сидела Наташа со своей неизменной озорной улыбкой и венком из мелких ромашек на голове. Слева же на маленьком трёхногом столике возвышался восхитительный французский патефон, возле которого с соломенной шляпкой в руках стояла сама Лиза, чуть склонив голову к плечу. Её густые каштановые волосы были распущены и уложены для снимка на одну сторону так, чтобы вьющимся каскадом красиво сбегать по груди, затянутой в атлас и кружево.

Человек, который делал снимки в тот день, сказал, что она невероятно хороша самой изысканной и утончённой красотою, какую только можно сыскать в барышне вообще, оттого скрывать её нежность и прелесть он не позволяет. Именно он настоял, чтобы она распустила волосы и встала на передний план вполоборота. Он развернул её так, чтоб стан Лизы казался ещё стройнее, чем есть на самом деле. Девушка вспомнила, как ей тогда было неловко из-за этого повышенного к себе внимания. Оля ревниво хмурилась. Даже на фото заметно. А вот Наталья, напротив, потешалась от души, как всегда. Таня же играла вечную скромницу по старой привычке. Ну и пусть бы! Зато они все были живы, здоровы и совершенно счастливы!

Лиза и не знала, что у Ольги была эта фотокарточка.

– Вы здесь все такие красивые. – Печальный вздох Юленьки прервал её размышления.

Бельская рассеянно кивнула в ответ.

Они присели за стол и принялись ждать. Юля тихонько расспрашивала Лизу про Олю. Какая она была? Что любила? А что не переносила на дух?

Девушка отвечала сдержанно и только лишь самое лучшее, выставляя покойную подругу в хорошем свете. Ни о каких немцах или перспективах сделаться фрейлиной, разумеется, Лиза не упомянула. Да и зачем подобное знать маленькой девочке?

Когда же «кофейный» класс Юленьки возвратился в свой дортуар, девочки искренне изумились, увидев в своей скромной обители старшую воспитанницу. Да не абы кого, а Елизавету Бельскую!

Лиза дождалась, пока первые восторги немного улягутся, и показала Марине Киреевской фотокарточку.

Курносая, веснушчатая Мариночка тотчас заломила ручки и картинно надула губки.

– В этом месяце портрет мой по уговору! Бесчестно на меня давить! Я его отдала бы Юлии Викторовне в июле! – разволновалась Киреевская.

Она заголосила так, что Лиза сама испугалась, как бы их классная дама не прибежала на крики.

– Врёшь ты всё, – буркнула Юля, глядя на подружку волком. – Не отдала бы. Раз мадам велела подарить её тебе насовсем, не вернула бы ни за что!

– Вот и нет! Вернула бы! – замотала головой Мариночка. – Не все такие несносные и отчаянные, как ты!

– Не отдала бы!

– Отдала!

– Нет!

– Да!

– Врёшь!

– Не вру!

Остальные девочки столпились вокруг них плотным любопытным кольцом.

Лиза быстро осознала, что между этими двумя «обожательницами» больше личной вражды и недопонимания, нежели действительного обожания и споров на тему того, чей объект восхищения лучше. Несогласие одной ещё более разохотило к спорам другую. Но даже с излишним пристрастием невозможным казалось предположить, чтобы одна из девочек случайно (или тем более умышленно) сделалась вдруг коварной отравительницей.

Бельская втиснулась меж ними и с охотой заявила:

– У меня есть две карточки с портретами Ольги Николаевны и Татьяны Александровны. Очень красивые, с позапрошлого маскарада на Крещение. Если вы не против, дамы, мы могли бы поменяться. Я отдам вам эти портреты, а вы взамен подарите мне сей совместный портрет.

– Подарим? – удивилась Юля.

Девочки переглянулись, тотчас позабыв о ссоре.

– Именно. – Лиза улыбнулась и пояснила: – Видите ли, на этой фотокарточке мы все вчетвером. Подобного памятного снимка у меня нет. А мне бы очень хотелось его иметь. Но я не оставлю вас с пустыми руками. Вы получите по карточке, а в придачу я дам каждой по маленькому сборнику стихов на французском. Согласны?

Юленька и Мариночка снова обменялись взглядами и, естественно, выразили своё горячее согласие произвести столь выгодный обмен. Они едва ли не прыгали от нетерпения, когда Лиза снова возвратилась в их дортуар с двумя фотокарточками и двумя книгами. Стихи ей были без надобности, а вот расставаться с портретами жаль, но у неё имелись и другие. Однако же эта совместная карточка на фоне дворца значила куда больше, чем просто сентиментальное воспоминание. Лиза осознала это тотчас, как увидела её.

Бельская ласково поблагодарила «кофейных» барышень и попросила их более не ссориться по пустякам, а после направилась прямиком в свою комнату.

Путь по коридорам показался ей бесконечным. Если бы порядки позволяли, она бы бежала со всех ног.

Лиза разволновалась не на шутку. Так, словно бы кто-то мог вдруг вырвать из её рук фотографию, которую она прижимала к груди, будто величайшее сокровище.

С гулко стучащим сердцем девушка влетела в свою голубую спальню, закрыла дверь, привалилась к ней спиной и лишь тогда немного успокоилась.

Лиза прошлась по комнате, продолжая прижимать к себе разбитую рамку со снимком. Десятки догадок и предположений возникли в её мыслях, но ни одна из них не казалась ей поводом для убийства.

Из глубокой задумчивости Бельскую вывело движение справа от неё. Девушка вздрогнула и резко повернулась.

Но увидела лишь узкое зеркало на дверце гардероба, которое частично скрывалось за персиковой ширмой.

Лиза вздохнула с облегчением. Подошла ближе.

Из отражения на неё глядела всё та же девушка, что и всегда: густые каштановые волосы, заплетённые в перекинутую на грудь косу, большие синие глаза, приятные черты лица и приоткрытые в изумлении мягкие губы.

Возможно, чуть бледнее, чем всегда. Чуть испуганнее. И, очевидно, несколько худее из-за всех настигших её переживаний.

Лиза приблизилась к зеркалу, не отрывая взгляда от девицы в отражении. Подошла совсем вплотную. Коснулась пальцами правой руки холодной поверхности, продолжая левой прижимать к себе рамку с фото.

Погружённая в размышления, она провела подушечками по гладкому стеклу. Очертила овал лица и высокие скулы. Вывела линию губ. И замерла, прижавшись пальцами к впадине меж ключицами.

Она была такой же, как и всегда.

Лиза никогда не считала себя особенно привлекательной. Даже думала, что чрезмерная красота для женщины – это нечто дурное, греховное и ведущее к неизбежным бедам. К излишнему вниманию мужчин, скандалам и разрушенной репутации. Она охотно предоставляла своим подругам первенство в самых вычурных нарядах и броских причёсках в праздники. Бельская старалась умышленно избегать всех этих девичьих хлопот и переживаний. Относилась к духам и кружевам, как к неизбежности. И всё же в глубине души радовалась, когда отец привозил ей изысканные подарки из Франции или же совершенно посторонний человек делал ненавязчивый комплимент её внешности.

Наверное, не стоило удивляться тому, что скромница Танюша первой нашла себе жениха и даже тайком встречалась с ним в саду института прямо у всех под носом, не считая это чем-то дурным и неподобающим.

Оленька так и вовсе готовилась во фрейлины, а сама крутила роман с каким-то германским дипломатом. Оттого и учила немецкий с особым жаром весь минувший год, выпрашивая у Лизы книги на языке Гёте и Шиллера. Первое удивление миновало, и теперь Бельская понимала, что эта история вполне могла оказаться правдой. Вероятно, она даже напрасно накричала на Алексея Константиновича. С чего бы Ольге делиться подобной тайной с подругами, если её связь с немцем одобрила сама императрица в интересах государственной безопасности?

Какие секреты могла скрывать острая на язык Натали, оставалось лишь гадать.

Так или иначе, подруги оказались далеко не так просты, как она по своей наивности думала.

Лиза никогда не была столь же яркой, как Наталья, уверенной, как Ольга, или нежной, как Татьяна. И всё же из отражения на неё глядела молодая благовоспитанная аристократка. Утончённая и недурная собой. И, вероятно, вполне красивая, раз учитель словесности краснел и заикался при разговоре с ней, а на фотокарточке её поставили на передний план так, словно бы это был лишь её портрет. Будто фотограф действительно восхищался одной ею, как художник своей музой. Что в корне не могло быть правдой. Лиза знала фотографа и была знакома с его историей наверняка. Однако…

Бельская метнулась от зеркала к письменному столу. Она перевернула рамку и в спешке извлекла фотокарточку так, что едва не помяла её.

На обороте оттиском значились дата и место съёмки:

10 iюля 1907 г.

Архангельское

А чуть ниже стояла приписка чернилами от руки:

Mon cher ami, merci pour tout et sois heureuse[17].

N.

Лиза прижала руку к губам и медленно опустилась на стул. Её голова закружилась, а в груди неприятно заныло.

– Эта фотокарточка была напечатана для меня, – рассеянно прошептала Елизавета. – Он передал её мне через Оленьку. А Оля… она оставила её у себя. Но почему?

Девушка нахмурилась.

Ольга прояснить её сомнений не могла. Но мог тот, кто сделал эту фотокарточку. Возможно, к убийству это никакого отношения не имело, и всё же Лизе нестерпимо захотелось поговорить с ним. Вот только устроить их встречу было не так-то просто. Для этого ей требовалась помощь. И единственному человеку, который мог помочь ей, при последней встрече она весьма резко заявила, что более не желает его видеть.

Глава 9

– Анна Степановна, я вас очень прошу, пойдёмте со мной, – не унималась Лиза. – Это решительно невыносимо терпеть. Я не сплю уже вторую ночь. Того и глядите, слягу с лихорадкой. Что, если я больна чем-то серьёзным? Или нервное расстройство проявляется подобным образом?

Свиридова с сомнением прищурилась.

Утром она застала свою воспитанницу в постели. Девушка лежала с видом полнейшего изнеможения. На лбу выступила испарина. Задёрнутые плотно шторы она попросила не трогать, сослалась на невыносимую головную боль. Свет резал глаза до тошноты.

– Вдруг это не мигрень, а воспаление мозга? – Бельская села в кровати.

При этом девушка поморщилась так, словно ей действительно сделалось дурно. Прижала ладонь к виску.

Классная дама с хмурым выражением лица потрогала её лоб.

– Вы сможете одеться самостоятельно, Елизавета Фёдоровна? Я отведу вас в лазарет. – Анна Степановна всё-таки прошла к окну и решительными движениями открыла шторы.

Лиза со стоном прикрыла глаза рукой.

– Умоляю, только не туда! – она едва не плакала. – У нашего уважаемого Виктора Борисовича там нет ничего, кроме касторки. А те травяные капли, которые мне выписали, – девушка снова упала на подушки, – что, если всё дело в них? Нет, мне решительно нужен хороший частный врач.

– И вы предлагаете, чтобы я вас к нему незамедлительно проводила? – Свиридова с усилием распахнула оконную раму, впуская свежий воздух.

Бельская изобразила безразличие к тому, что говорила:

– Да, я знаю одного частного доктора, который держит практику неподалёку, – она снова прикрыла глаза ладонью. – Папенька меня как-то к нему водил, когда на зимних каникулах в Петербурге у меня продуло ухо. Он выписал мне лекарство, которое моментально помогло. – Лиза побоялась, что классная дама начнёт расспрашивать про этого чудесного доктора, поэтому поспешила повернуть разговор в иное русло: – Прошу вас, дорогая моя Анна Степановна! – Девушка села в кровати и протянула руки к женщине, когда та подошла ближе. – Стоит ли мне в очередной раз говорить вам о том, как я мучаюсь от переживаний из-за смерти любимых подруг? – Лиза поймала её за запястья. Она глядела взволнованно и нарочито говорила с жаром. – Боюсь, что скоро я заработаю нервное расстройство, как Натали.

– Милая моя, – Свиридова будто бы смягчилась. Она взяла воспитанницу за руки. – Что вы такое говорите?

– А что, если я уже его заработала? Или, – девушка широко распахнула глаза и выдохнула: – Скоро умру?

– Типун вам на язык! – возмутилась Свиридова. – У вас просто разыгралась мигрень из-за излишней девичьей впечатлительности.

– Вдруг со мной случится то же, что с девочками? – не унималась Бельская. – Вдруг это лишь первые симптомы, которые мы у Оли и Танюши упустили?

– Елизавета Фёдоровна, прекратите говорить глупости, – вымолвила классная дама, при этом её лицо вытянулось и будто бы даже побледнело. – Вы меня пугаете.

– Анна Степановна, я вам заплачу за хлопоты, – горячо заверила Лиза. – И мой отец вас отблагодарит за заботу обо мне, когда возвратится из Москвы. Пожалуйста, давайте сходим к частному врачу. Не водите меня в лазарет. Я там зачахну.

Свиридова тяжело вздохнула. Покачала головой столь укоризненно, будто обещания награды глубоко оскорбляли её достоинство.

– Хорошо, я вас отведу к доктору после завтрака, – словно бы исподволь согласилась она. – Вы ведь сможете пройти в трапезную?

– Полагаю, да, – ответила Лиза, а сама подумала о том, что много есть нельзя, чтобы не вызвать подозрений.

Бельская сползла с постели, чтобы сходить в ванную комнату. Голос девушки был слаб, а движения – чуть медлительны, но внутренне она ликовала.

К её разочарованию, Свиридова никуда не ушла. Вероятно, боялась, что воспитаннице сделается хуже.

– День сегодня чудесный. – Классная дама бросила короткий взгляд за окно, где в залитом солнцем саду трудились двое садовников. – Прогуляемся немного. Думаю, небольшая пешая прогулка пойдёт на пользу. А если вдруг вы почувствуете себя дурно, возьмём экипаж.

Лизе почудилось, что Анна Степановна говорила о себе, а не о ней. С погодой и вправду повезло, и Свиридова решила не упускать возможности и пройтись. Вот только девушка слегка слукавила. Идти предстояло больше часа, поэтому без экипажа они вряд ли бы справились. Однако говорить о том Лиза не торопилась.

После короткой трапезы Бельская возвратилась к себе переодеваться, а классная дама ушла, дабы оставить официальное письменное уведомление о том, что она забирает воспитанницу из института с целью посещения доктора.

Лиза сменила свою белую форму с фартуком на светло-зелёное светское платье: достаточно красивое, но не слишком броское. Обувь она выбрала самую удобную из всех своих лёгких летних ботиночек на шнуровке, которые воспитанницам дозволялось иметь при себе. Затем девушка переплела косу и, уложив её в низкий пучок, заколола шпильками. Довершением гарнитура стала маленькая шляпка в тон платью и любимый кружевной зонтик от солнца. В небольшую сумочку в виде бархатного мешочка на шнурке девушка положила перчатки и носовой платок, а ещё деньги. И, конечно, ту самую фотографию, которую Лиза заполучила накануне у младших девочек.

Она остановилась возле зеркала, чтобы оценить свой внешний вид. Лёгкое волнение мешало сосредоточиться. Кончики пальцев покалывало, пока Бельская заправляла под шляпку выбившиеся каштановые волоски.

Лиза повернулась к зеркалу одним боком.

Затем другим.

Поправила складки на подоле платья.

Чуть наклонила голову.

Перевесила зонтик с одного локотка на другой.

Сделала глубокий вдох. И медленно выдохнула.

Возможно, стоило немного припудрить лицо и брызнуть французскими духами на шею. Просто чтобы чувствовать себя чуточку увереннее. Но Лиза ужасно боялась, что Свиридова раскусит её ложь. Она и без того рисковала, решившись навестить Эскиса без предупреждения.

Дверь позади скрипнула, отчего девушка едва на месте не подскочила.

Она резко развернулась, но увидела лишь Свиридову. Наставница облачилась в тёмно-коричневое платье и шляпку. Но даже в светском наряде женщина выглядела столь же строго, как и всегда.

– Перчатки? – Анна Степанова скользнула по воспитаннице придирчивым взглядом, но, кажется, осталась довольна.

– В сумочке, – Лиза показала свой мешочек. – Надену по пути, но чуть позже, если вы позволите. Ужасно жарко.

Она вдруг безумно испугалась, что Свиридова увидит фотографию, и пожалела о своём решении убрать перчатки.

– Хорошо, – классная дама посторонилась, уступая Лизе дорогу. – Нас отпустили до обеда. Лучше поторопиться.

Вместе они без препятствий покинули институт, и Бельская повела свою наставницу в сторону центра города. Они двинулись по широкому Суворовскому проспекту.

На городских улицах в этот час было весьма многолюдно. Чем дальше от стен Смольного, тем шумнее становилось. Красивые конные экипажи и быстрые дрожки, телеги и простые повозки, скрипучие омнибусы и редкие автомобили на газолине – все они стремились как можно скорее доставить спешащих людей из одного места в другое. Речные трамвайчики сновали по водной глади каналов. Торопились мимо прохожие всех сословий и уровней достатка. Разумеется, кто побогаче, предпочитал собственный транспорт. Но лично Лизе более всего нравились запущенные лишь в минувшем году трамваи – звонкие, шумные и вечно переполненные. Совсем как в Европе.

Девушка любила Петербург с малых лет. В иных обстоятельствах Бельская с удовольствием бы полюбовалась городом, понаблюдала бы за людьми и насладилась запахами, коих в столице всегда имелось превеликое разнообразие: от сладких ароматов свежей сдобы и дорогих парфюмов до едких выхлопных газов и сапожной ваксы. Но сегодня ей не хотелось даже разглядывать витрины магазинов с модными нарядами. Лиза могла думать лишь о том, как добраться до Алексея Константиновича и избежать наказания после. Ведь если Свиридова знает, где именно находится его практика, она ни за что не допустит их встречи.

Но, к счастью, Анна Степановна как раз более любовалась городом в погожий день, нежели сомневалась в благих намерениях своей «захворавшей» воспитанницы. Классная дама бросала короткие оценивающие взгляды на некоторых прохожих. Она мельком оглядывала витрины, мимо которых они проходили. И время от времени позволяла себе негромкие замечания вроде:

– Безумно вульгарные шляпки в этом сезоне.

Или:

– Господи помилуй. Разве не стыдно заходить в ателье, где нижнее бельё выставляют на всеобщее обозрение, будто это бордель какой-то?

Однако корсеты в витрине Свиридова оглядела с живым интересом, а осудила вслух лишь для вида. Лиза мельком улыбнулась своей наставнице.

Когда спустя полчаса их променада Анна Степановна начала вопрошать о том, далеко ли им ещё идти, Бельская уклончиво ответила, что не очень. Во избежание дальнейших расспросов девушка поймала свободного извозчика. Она сунула ему монетку и, пока наставница усаживалась и ворчала, быстро объяснила ему дорогу.

Оставшуюся часть пути они проделали с комфортом. Свиридова будто бы даже подобрела и не обратила внимания на то, что они выехали к набережной Фонтанки. Они миновали казармы и по мосту перебрались на другой берег реки, где извозчик остановился и помог дамам спешиться. Лиза поблагодарила мужчину ещё одной монеткой, а сама отыскала взглядом дверь, возле которой на металлической табличке красовалась обвивающая чашу змея и золочёные буквы под ней.

Своё спасение от неудобных оправданий Бельская приметила ещё издалека.

– Анна Степановна, смотрите! – Лиза с восторгом схватила наставницу под локоть и резко развернула в противоположную сторону от дверей Эскиса. Туда, где на первом этаже театра располагалась небольшая кондитерская. – Давайте купим пирожных на обратную дорогу? Пожалуйста.

– Елизавета Фёдоровна, – Свиридова часто заморгала, от неожиданности растеряв весь свой менторский словарный запас, – но как же ваш поход к врачу?

– Так мы на месте. – Лиза кивнула на дверь позади них, а сама вновь повернула классную даму в нужную сторону. – Мы не будем терять времени, любезная моя Анна Степановна. Давайте я пойду к доктору, а вы пока сходите за пирожными? – Девушка полезла в сумочку и вытащила купюру крупного номинала, отчего у Свиридовой слегка округлились глаза. – Вы возьмите мне меренги, пожалуйста. Я их до страсти люблю. А себе всё, что пожелаете.

– Елизавета…

– Позвольте вас угостить. И других классных дам тоже. – Девушка с добродушной улыбкой сунула купюру Свиридовой в ладонь и сжала её пальцы. – Вы потом чаю попьёте в учительской с удовольствием. А я пока схожу. Что время зря терять, право же? Вы не спешите, я никуда не денусь. А когда всё купите, подождите меня в приёмной. Я постараюсь ни вас, ни доктора не задерживать. Тем более он меня уже знает. Я ведь у него бывала.

Анна Степановна рассеянно окинула свою воспитанницу таким взглядом, будто хотела удостовериться, что та не перегрелась на солнце.

– Хорошо, мой ангел, – наконец вымолвила женщина. – Но прошу вас так не тараторить на приёме у врача. Иначе он решит, что вы ужасно невоспитанны.

– Excusez-moi, vous avez absolument raison[18], – Бельская поспешно потупила взор и изобразила реверанс.

– Я возьму для вас меренгу. – Анна Степановна глянула на дверь кондитерской, откуда только что вышла полная дама с красивой круглой коробкой, перевязанной бантом. – Но без меня на улицу ни на шаг.

– Oui, mademoiselle[19].

Лиза сделала вид, что торопится к доктору, а сама глянула на ходу через плечо, чтобы убедиться, что Свиридова пошла в нужную сторону. К счастью, перспектива выпить чаю со свежей выпечкой увлекла наставницу. Анна Степановна и сама оглянулась, лишь чтобы убедиться, что воспитанница скрылась за дверьми врачебной практики. Лизу она знала и доверяла её здравомыслию. Да и к чудачествам девушка прежде склонностей не проявляла.

Бельская отлично понимала, что скандала не избежать. И что времени у неё совсем мало. Более всего она боялась, что Эскиса на месте не окажется. Или что он не захочет её видеть после того, как она прогнала его в сердцах.

В приёмной оказалось светло и чисто, но не слишком просторно: небольшая зелёная софа для ожидающих посетителей, перед ней – кофейный столик и высокая конторка с картотекой за ней. От конторки шёл коридор, по обе стороны которого располагались несколько закрытых дверей, выкрашенных краской оттенка свежих сливок. А в противоположном конце коридора на такой же софе сидел фельдшер в белом и объяснял пациентке, как правильно обрабатывать ожог на руке.

В воздухе витал характерный медицинский запах карболовой кислоты, который неизбежно ассоциировался у Лизы с чистотой и врачебным вмешательством.

Девушку встретила немолодая ассистентка в строгом светло-сером платье, поверх которого она носила белоснежный фартук сестры милосердия.

Женщина приветливо улыбнулась Лизе, едва колокольчик над её головой звякнул и девушка переступила порог.

– Добрый день, сударыня. Чем можем вам помочь? – Ассистентка обошла конторку, чтобы встретить новую посетительницу.

– Добрый день. Алексей Константинович на месте? – Лиза бросила короткий взгляд в коридор, где по-прежнему не было никого, кроме фельдшера и женщины с забинтованной ладонью.

– Да, он у себя, – без подробностей ответила ассистентка. – На что вы жалуетесь? Я немедленно ему передам…

– Передайте ему, пожалуйста, что пришла Елизавета Бельская. И что у меня к нему очень срочное дело. – Девушка бросила короткий взгляд на входную дверь за своей спиной. – Прошу вас, поторопитесь. Это очень важно.

– Вам плохо? – женщина сделала шаг к Лизе. – Присядьте пока. Я вызову к вам медицинскую сестру.

– Нет же, говорю вам, что мне нужен именно Алексей Константинович.

Их голоса привлекли внимание фельдшера и его пациентки. И не только их одних.

Дверь ближайшего кабинета отворилась. Из неё вышел лысоватый пожилой мужчина в дорогом костюме, а прямо за ним – Алексей Эскис в белом медицинском халате.

Лицо молодого врача приобрело озадаченное выражение. Он явно никак не ожидал увидеть Лизу в своей приёмной столь внезапно. И всё же девушке на миг почудилось, что его губы дрогнули в подобии улыбки.

– Елизавета Фёдоровна, приветствую вас. Чем обязан? – он обошёл своего замешкавшегося пациента.

– У меня к вам очень срочное дело, Алексей Константинович, – девушка стиснула сумочку.

Ей вдруг подумалось, что он может выгнать её.

– Вы здоровы? – Эскис нахмурился.

– Да, но прошу вас меня выслушать. Это не займёт много времени. – Лиза вдруг почувствовала себя ужасно глупо, потому что на неё смотрели все собравшиеся в больнице люди.

Но, к счастью, молодой врач проявил милосердие.

– Да, конечно, одну минуту. – Он повернулся к своей помощнице: – Дарья Григорьевна, будьте любезны, проводите Роберта Аркадьевича, мы уже закончили. – Следующая фраза была со всей вежливостью адресована пожилому пациенту: – Роберт Аркадьевич, прошу вас, не забывайте принимать капли перед едой каждый раз. Жду вас через неделю на повторный приём.

Эскис коротко попрощался с лысоватым мужчиной, а затем жестом пригласил Лизу пройти в открытую дверь.

– Прошу вас, Елизавета Фёдоровна. – Он проследовал за ней и прикрыл дверь.

Кабинет у Алексея был довольно просторный. От большого окна лился естественный свет. К нему прибавлялось электрическое освещение нескольких потолочных ламп в строгих стеклянных абажурах. Помимо письменного стола и трёх стульев здесь также стояла кушетка для осмотра пациентов, частично отгороженная марлевой ширмой. А вдоль стен выстроились белые шкафы со стеклянными дверцами и врачебным содержимым. Из украшений имелись лишь висящий над кушеткой плакат с подробным изображением скелета и подписью всех костей на латыни да едва живой фикус в горшке на подоконнике. Листья на нём пожухли и побурели, будто в кабинете Эскиса наступила глубокая осень.

– Присядьте, пожалуйста. И расскажите, что привело вас ко мне.

Но рассиживаться времени не было. Свиридова могла нагрянуть в любую минуту, поэтому Лиза прошествовала в центр помещения, где повернулась к мужчине и произнесла с жаром:

– Для начала я бы хотела извиниться перед вами, Алексей Константинович. – Она свела вместе брови в печально-виноватой гримасе. – Вынуждена признаться, что отреагировала слишком бурно.

Эскис рассеянно пригладил волосы ладонью. Вид у него по-прежнему был весьма удивлённый.

– И вы меня простите, Елизавета Фёдоровна, – ответил он. – Мне не стоило озвучивать столь щекотливую информацию без вашего на то дозволения. Тем более что всё это лишь мои домыслы, которые некому ни подтвердить, ни опровергнуть. – Он пару мгновений глядел на неё сверху вниз с выражением глубокой задумчивости на лице, а затем вдруг всплеснул руками: – Да что же это я! Присядьте. Прошу вас.

Он усадил девушку на кушетку, а сам подтянул стул и устроился напротив.

– Благодарю. – Лиза с облегчением поставила зонтик рядом с собой и принялась развязывать шнурок на сумочке. – На самом деле я здесь с Анной Степановной Свиридовой. Она сейчас в кондитерской, и у меня совсем мало времени.

– Что же заставило вас прийти ко мне? – Алексей неотрывно следил за её движениями. – Вам стало хуже? – Он понизил голос: – Или вам удалось что-то узнать?

– Именно последнее. – Лиза выудила фотокарточку, но отдавать её не спешила. Она положила её на колени изображением вниз и сказала: – Боюсь, что вы были правы. Только вы можете мне помочь, любезный Алексей Константинович, потому как интересы в поисках виновного у нас совпадают.

Эскис подался вперёд, скрипнув стулом:

– Я вас очень внимательно слушаю.

Лиза прорепетировала этот разговор в мыслях несколько раз и всё равно ощутила, сколь велико волнение, поэтому её голос дрогнул, когда она произнесла:

– Полагаю, что я могу оказаться следующей жертвой.

– Почему вы так решили? – Эскис упёрся ладонями в укрытые белым халатом колени.

– Не подумайте, что я повредилась в уме из-за случившегося, но мне кажется, что за мной кто-то следит. – Бельская перешла на шёпот: – До той страшной трагедии девочки жаловались, что кто-то рылся в их вещах. Но поскольку ничего не пропало, всё списали на шалости младших смолянок. Они на такое способны, как вы понимаете. Дети всё же. Затем… – она облизала губы и умолкла.

– Продолжайте, – требовательно велел Алексей.

– Затем Татьяна и Ольга погибли. Меня переселили в другую комнату, как вы уже знаете. И вдруг однажды я возвращаюсь и обнаруживаю ровно то же самое: кто-то копался в моих вещах. Вся комната перерыта.

– Вы сказали об этом вашим наставницам?

– Да, но они снова сослались на озорство «кофейных» девочек, – Лиза нервно пожала плечами. – Они даже слушать не пожелали. А я была уверена, что это неспроста случилось. Пропал мой личный дневник. – Она затараторила быстрее: – Это совсем старенькая книжица в атласной обложке сливового цвета. Я его давно забросила. Почти уж не вела. Больше стыдилась, а хранила скорее из-за сентиментальности. Но вдруг я пришла в комнату, там всё перевёрнуто, а дневник исчез.

– И что же ваша классная дама? – Алексей Константинович заметно помрачнел.

– Ответила, что я, скорее всего, оставила его в нашем старом дортуаре, который заперт и опечатан. – Лиза дёрнулась встать, но Эскис жестом удержал её. – А я ведь так и не смогла туда попасть, чтобы в этом убедиться.

Он поднялся сам и налил ей воды из стоявшего на письменном столе графина.

– Что было в том дневнике? – Молодой врач протянул ей стакан.

Бельская сделала пару торопливых глотков и немного успокоилась.

– Безделицы, в сущности, – она покачала головой. – Детские заметки в основном. Я туда записывала в последние годы лишь важные даты. К примеру, дни рождения, праздники, свадьбы родственников, дни наших экзаменов и прочие глупости. Но это ещё не всё, Алексей Константинович. – Лиза осушила остаток воды залпом и возвратила стакан врачу. – Благодарю вас.

Он поставил опустевшую посуду обратно на стол и снова сел на стул напротив девушки. Эскис глядел пристально и выжидающе. Лизу он не торопил.

Девушка скользнула по нему рассеянным взглядом и отчего-то подумала, что его белый халат выглядит слишком уж мятым, пусть и чистым. Словно бы совсем некому о нём заботиться и следить за тем, чтобы он, частный доктор, выглядел опрятно.

– Помните, я вам рассказывала, что ночью однажды проснулась и подслушала разговор Свиридовой и Ермолаева, когда они обсуждали ваш визит? – Бельская собралась с духом и выпалила: – Той ночью кто-то снова побывал в моей комнате. А когда он вышел, дверь, вероятно, скрипнула, и я проснулась.

– Вы рассказали об этом кому-нибудь ещё? – Алексей Константинович напряжённо сплёл пальцы на колене.

Лиза отрицательно покачала головой.

– Это ещё не всё. – Она облизала пересохшие от волнения губы. – Другой ночью кто-то снова заходил в мою комнату и завёл старые напольные часы.

– Часы? – брови мужчины приподнялись.

– Да, антикварные часы с маятником. Они стоят в комнате, вероятно, для красоты. Я была уверена, что эти часы вовсе сломаны. Но вдруг они заработали сами собой, когда я спала, – она сглотнула. – Я вам клянусь, что не прикасалась к ним. Тот, кто это сделал, наверное, хотел, чтобы тиканье скрывало прочие звуки.

– У вас снова что-то пропало? – Тон Алексея не понравился Лизе. Он говорил так, словно собирался отругать её за что-то.

– Нет, что странно. Более никто не рылся в моих вещах…

– Почему вы мне раньше не сказали? – перебил он.

– Я боялась.

– Меня? – искренне удивился молодой врач.

– Вас, – едва слышно призналась Лиза, а потом слабым голосом повторила: – Боюсь, что я могу оказаться следующей жертвой в чьей-то игре, которую даже не понимаю.

Эскис порывисто встал. Он принялся мерить комнату быстрыми шагами.

– Вы сообщили родителям о своих опасениях? Вас следует забрать из института как можно скорее, пока обстоятельства не прояснятся. – Он в задумчивости пригладил волосы рассеянным движением.

– Папенька сейчас в Москве по служебным делам, но он должен скоро возвратиться. – Лиза поворачивала голову за Алексеем, пока он вышагивал по кабинету. – Он велел мне оставаться в Смольном, потому что верит, что там я в безопасности. Так все считают. Но на деле просто желают избежать скандала.

– Дверь вашей спальни запирается? – Эскис остановился напротив неё.

– Нет, нам не разрешено закрываться в дортуарах или иных комнатах, даже в ванных во время купания, но я теперь подпираю на ночь дверь стулом. Скрип ножек по паркету такой, что мёртвого разбудит. – Лиза стиснула сумочку пальцами. – Алексей Константинович, я знаю, что вы в этом деле никак не замешаны. И лишь вы мне можете помочь. Кажется, у меня появилась одна зацепка.

С этими словами она перевернула фотографию и протянула её мужчине.

– Этот снимок я нашла у младших девочек. Его им подарила Ольга Николаевна. Взгляните на него внимательно, пожалуйста.

Эскис снова опустился на стул, разглядывая фотокарточку. Меж его бровей пролегла глубокая морщинка.

– «Мой милый друг, спасибо вам за всё и будьте счастливы», – перевёл он надпись на обратной стороне, а потом поднял вопрошающий взор на Лизу.

– Посмотрите, на какой дорогой бумаге она отпечатана, – отметила девушка, а потом призналась: – Эту фотографию передали для меня через Олю. Но она почему-то умолчала об этом, решив отдать её младшим девочкам.

Алексей выглядел озадаченным.

– Не понимаю, к чему вы клоните…

– Дело в том, что эта фотокарточка была сделана год назад в усадьбе Архангельское, – перебила его Лиза. – Мы вчетвером ездили туда в период летних каникул по приглашению княгини Зинаиды Николаевны Юсуповой, которая желала провести время с любимой племянницей Оленькой. Но настоящей причиной поездки был её старший сын, Николай Феликсович.

– Я всё ещё не до конца вас понимаю, – Алексей Константинович выглядел теперь не просто глубоко озадаченным, но весьма угрюмым.

Бельская вздохнула, собираясь с мыслями. Этот разговор представлялся ей куда более лёгким и быстрым, пока она ехала сюда. Она бросила очередной взволнованный взгляд на входную дверь и снова заговорила:

– Николай Феликсович, как вы знаете, наследник одного из самых богатейших родов в России. Но, как и большинство обласканных судьбой молодых людей, он имеет склонность к пагубным страстям. До вас наверняка доходили слухи о его скандальных отношениях с графиней Мариной Гейден?

Алексей Константинович медленно кивнул.

– Дочь контр-адмирала, о которой наше славное светское общество не слишком-то высокого мнения, – осторожно произнёс он.

Лиза ощутила, как кровь неизбежно приливает к щекам из-за смущения. Ей сделалось ужасно неловко, что проходится обсуждать столь деликатную тему с посторонним мужчиной.

– Из-за дурной славы Марины и не слишком-то высокого её положения родители Николая были решительно против этого адюльтера, – продолжала Бельская, опустив глаза. – Бедная Зинаида Николаевна вся извелась. Она ужасно боялась, что сын обвенчается тайно. Тогда скандала не миновать. Николай Феликсович и до этого имел романтические связи, которые весьма беспокоили его родителей. Именно поэтому год назад организовали тот наш визит в Архангельское, дабы подобрать наследнику более удачную партию. Оленька всегда твердила, что краше нас четверых нет никого не только в Смольном, но и во всей империи, поэтому все свято верили, что кому-то из нас удастся заинтересовать Николая.

Лиза нервически стиснула пальцами сумочку.

– Я не знал ничего об этом, – голос Алексея звучал ровно. Будто бы он даже не удивился. – Татьяна Александровна мне не рассказывала.

– Да и что она могла вам рассказать? Что рассчитывала на удачный брак с наследником богатейшего рода, но он не обратил на неё внимания? – Лиза снова подняла на него глаза и смущённо улыбнулась. – Но поездка вышла довольно интересной, должна признаться. Нас сопровождала одна из пожилых классных дам, которая всё время проводила подле княгини и восторгалась ею беспрестанно. А мы занимались тем, что гуляли в парке и общались с Николаем и его младшим братом Феликсом. Дни стояли восхитительные. Тогда-то для нашего развлечения и была устроена эта фотосъёмка. Юсуповы до страсти любят фотоискусство. Увлечение дорогое. Но они могут себе позволить.

– Думаете, та поездка как-то связана со случившимся? – Алексей Константинович вновь взглянул на фотографию, с которой на него смотрела покойная невеста.

– Николай был одинаково мил и вежлив со всеми нами, – припомнила Лиза. – В том числе и с Татьяной Александровной, которая на тот момент с вами ещё не была знакома, насколько я понимаю. Однако же ни за кем он ухаживать не стал, а потом вдруг без внятных объяснений собрался и уехал в Европу, захватив с собой Феликса. Мы какое-то время ещё погостили у Зинаиды Николаевны, а затем разъехались по домам. Она, конечно, опечалилась тем, что сын достойную невесту так и не выбрал, но всё же вздохнула вольнее.

– Полагаю, княгиня после этого стала спать спокойнее, – заметил Эскис, возвращая Лизе фотографию.

Девушка спрятала снимок в сумочку.

– Недолго, – она поджала губы на мгновение. – Ольга потом жаловалась мне, что несносные кузены поселились в Париже у какой-то французской куртизанки по имени Манон. Та имеет свой особняк и живёт на широкую ногу. Якобы Николай влюбился в неё без памяти. Молодые люди кутят, курят опиум и даже едва не попались во время облавы в каком-то притоне, из-за чего мать немедленно потребовала их возвращения. А когда они снова оказались в Петербурге, француженку Николай тотчас позабыл, а в марте как раз и познакомился с Мариной Гейден. Они тогда вместе участвовали в любительской театральной постановке.

– Я слышал, что Марина вышла замуж за графа Мантейфеля, – негромко произнёс Эскис, подавшись вперёд. – Их брак откладывали несколько раз, но всё же невеста пошла под венец.

Лиза прикрыла глаза.

– Ох, Алексей Константинович, вы не представляете, какой это был кошмар, – горячо зашептала она. – От Оленьки мы узнали, что Николай Феликсович тогда пребывал в отчаянии. Марина рыдала и уверяла, что скорее покончит с собой, чем пойдёт замуж против воли. Они вроде бы даже хотели бежать за границу вместе. Но её мать вмешалась. Случилась ужасно некрасивая сцена в ресторане, где Николай встречался с Мариной. Девушка тогда упала матери на грудь и рыдала, умоляла помочь. Николая из ресторана силой увёз Феликс. А на следующий день Марина действительно обвенчалась с Мантейфелем.

– Вот оно что, – Алексей с шумом вздохнул и откинулся на спинку стула.

История и вправду вышла щекотливая, но Лизе требовалось пересилить смущение и завершить свой рассказ.

– Николай делал вид, что успокоился, но на самом деле продолжал тайно переписываться с ней. – Бельская покачала головой. – Оля часто бывала у тётушки. Она много общалась с Феликсом и с самим Николаем. Возможно, через неё княгиня и узнавала о том, что творит старший сын. В восторге она не была, как вы понимаете. Даже когда сыновья вновь уехали в Париж на долгое время, Зинаида Николаевна строго велела Феликсу приглядывать за старшим братом. Вот только именно в Париже этот скандал и достиг своего апогея. Марина с графом как раз проживали там свой медовый месяц. Именно она и добилась приезда Николая. Обманутый муж обо всём узнал.

Эскис сдавленно кашлянул в сторону. Вероятно, подобные кулуарные подробности ему не были известны. Вряд ли он вообще питал интерес к светским сплетням. Однако же рассказ Лизы, очевидно, произвёл на молодого врача должное впечатление. Он будто бы даже покраснел и отвернулся.

– Я знаю, что речь шла о дуэли, но братья Юсуповы возвратились в Петербург не так давно, – торопливо продолжала Бельская. – Оленька мне сказала об этом накануне гибели. Я этому значения не придала. Но теперь, как наткнулась на фотографию, я всё думаю об этом.

– Полагаете, что всё дело в семейной драме Юсуповых? – Алексей встал с хмурым видом.

Он снова прошёлся по комнате и остановился возле своего письменного стола.

– Боюсь, что Оля могла что-то узнать и разболтать Татьяне, а эта информация оказалась куда губительнее, чем просто скандал или пятно на репутации. – Лиза поднялась следом и подошла к Эскису. – Алексей Константинович, я могу ошибаться. Даже лучше и так. Пусть бы я ошиблась. Но я вас очень прошу, помогите мне устроить встречу с Николаем. Я должна с ним поговорить.

Девушка умоляюще глядела на мужчину снизу вверх. Тот продолжал хмуриться.

– Пожалуйста, – шёпотом повторила она и коснулась его руки на сгибе локтя, бездумно расправив раздражающую складку на белой ткани халата.

Алексей проследил взглядом за её движением.

– Хорошо, но на эту встречу одна вы не пойдёте, – наконец ответил он. – Это может быть опасно. Особенно если он считает, что вы что-то знаете о нём, Марине или их планах. Кроме того, я тоже хочу с ним поговорить.

– Благодарю. – Лиза с облегчением улыбнулась. – Вы знаете, где на Мойке находится особняк Юсуповых?

– Кто же не знает? Я сообщу вам, когда договорюсь с ним о встрече, а вы будьте очень осторожны, Елизавета Фёдоровна. – Эскис оставил Лизу возле своего стола, а сам направился к одному из шкафчиков, открыл дверцу и загремел пузырьками. – Я вам дам успокаивающие капли. Они не вызывают беспрестанного желания спать, но помогут вам немного справиться с нервами. Не отказывайтесь. Вам они не повредят, поскольку навалившиеся переживания не полезны ни для кого. Тем более для юной девушки. – Он возвратился с небольшим пузырьком из коричневого стекла. – Принимайте по утрам перед завтраком по десять капель.

Она взяла лекарство, но даже поблагодарить не успела.

– Ох да! – спохватилась Бельская. – Чуть не забыла. Алексей Константинович, я же ведь к вам напросилась со Свиридовой, сказав, что меня мучают мигрени. Можете мне что-нибудь и от них дать, чтобы у меня было алиби?

Хмурая морщинка меж его бровей разгладилась, а уголки губ приподнялись в невольной улыбке.

– Алиби, говорите? – Он возвратился к шкафчику с лекарствами.

– Верно. – Лиза переступила с ноги на ногу, ощутив смущение. – Чтобы Анна Степановна не подумала, что я её обманула.

Плечи Алексея едва заметно дрогнули. Словно бы он усмехнулся.

Пару мгновений Эскис выискивал нужный пузырёк.

– Вот. Я дам вам эти пилюли. От головной боли они и вправду помогают, но если вам придётся при ком-то выпить одну, ради игры на публику, то и вреда не нанесут. – Алексей Константинович подал девушке прозрачный флакончик, внутри которого гремели белые шарики размером с горошину. – Я сейчас выпишу для вас рецепт, чтобы всё выглядело по-настоящему.

Он сел за стол и принялся заполнять бланк.

Лиза терпеливо наблюдала за ним, хоть и понимала, что ей следовало поторопиться. При идеальном стечении обстоятельств предпочтительнее было встретить Анну Степановну на улице.

Девушка чуть наклонила голову, следя за тем, как Алексей пишет. Почерк у него был размашистый, но весьма аккуратный для врача. И не столь небрежный, как она от него ожидала. Было в его начертании букв нечто немецкое, даже слегка готическое. Вероятно, учёба за границей сказалась.

– Оставьте мне что-нибудь, – не поднимая взгляда, вдруг попросил мужчина.

– Что? – не поняла Лиза.

– Что угодно. Хотя бы зонтик, – он махнул рукой на кружевной предмет, который так и стоял прислонённым к кушетке. – Чтобы у меня был предлог передать вам нечто забытое, когда я договорюсь с Юсуповым о встрече. Мне же нужно как-то сообщить вам об этом.

– О, конечно. – Лиза подхватила зонтик, но потом вдруг передумала и снова полезла в сумочку. – Я вам лучше перчатки оставлю. Зонт – это слишком приметно.

Она отыскала лёгкие летние перчатки и положила их на кушетку.

Эскис тем временем закончил писать. Он обошёл стол и вручил Лизе бланк.

– Вот. – Алексей Константинович вдруг поймал её руку и деликатно поцеловал пальцы, едва прикоснувшись к ним губами, после чего снова мягко улыбнулся. – Будьте осторожны, Елизавета Фёдоровна. Прошу вас. И если вдруг почувствуете себя неважно, идите в лазарет. И сразу посылайте за мной. Говорите, что я ваш врач. Требуйте моего незамедлительного приезда.

– Полагаю, что это лишнее. – Лиза неспешно высвободила руку. – Благодарю вас. И буду ждать новостей.

Пару мгновений они просто смотрели друг на друга. А затем Алексей тихо спросил:

– Вам уже пора?

– Несомненно. – Лиза повесила зонтик на сгиб локтя, а пузырьки и бланк спрятала в сумочку.

– Я могу сделать для вас что-нибудь ещё? – невозмутимо спросил мужчина.

Разумеется, за вопросом не скрывалось ничего, кроме вежливости, но девушке всё равно сделалось до невозможности приятно. Настолько, что в груди разлилось трепетное, волнующее тепло.

Лиза похлопала ресницами и с улыбкой прошептала:

– Полейте цветок. Пока он не увял окончательно.

Алексей проследил за её взглядом. Кажется, впервые за долгое время он вспомнил о том, что в кабинете вообще есть растения. Усмехнулся.

– Обязуюсь спасти его жизнь сегодня же.

– Вы настоящий врач, Алексей Константинович.

Он с шутливым поклоном открыл перед ней дверь и посторонился, пропуская девушку.

Но за порогом кабинета Лиза на мгновение растерялась из-за того, что в приёмной за время их беседы успели скопиться посетители. Вид у некоторых был весьма недовольный. У одного мужчины оказалась перевязана голова. На софе сидела женщина с маленьким мальчиком, который беспрестанно ныл, чем сводил с ума свою мать и всех вокруг. Остальных пациентов Бельская даже рассматривать не стала.

Возле кофейного столика с абсолютно прямой спиной стояла Свиридова. Её ледяным взглядом можно было заморозить не только Петербург, но и весь Финский залив в придачу.

– Анна Степановна, доброго дня. – Эскис вежливо улыбнулся классной даме, а затем коротко сказал Лизе: – Выздоравливайте, Елизавета Фёдоровна.

– Я передам ваш привет папеньке. – Лиза вежливо присела в реверансе, после чего они распрощались.

Алексей, кажется, полностью потерял к ней всякий интерес и занялся следующим пациентом. А Лиза подошла к Свиридовой.

Женщина хранила угрожающее безмолвие.

Она так же молча взяла с кофейного столика две перевязанные лентой кондитерские коробки и пошла прочь. Воспитанница заторопилась следом. Но заговорила Анна Степановна лишь тогда, когда они сели в экипаж и двинулись в обратную сторону.

– Вы меня обманули, – холодно отчеканила Свиридова, глядя прямо перед собой.

Коробки с пирожными она поставила на сиденье между ними, будто стену возвела, и теперь придерживала рукой, чтобы они не упали. Как бы наставница ни сердилась на воспитанницу, она понимала, что десерт ни в чём не виноват.

– Ничего подобного, – ответила Лиза, которая ожидала куда более бурной реакции. – Я просто не назвала вам имени врача, потому что боялась, что вы мне откажете. Но если бы вы спросили, я бы ответила.

Свиридова фыркнула.

– Полуправда есть разновидность лжи, Елизавета Фёдоровна, – возразила классная дама так, словно поступок Лизы глубоко её оскорбил. – И если это некая неподобающая интрижка, в которую вы втянули и меня, то имейте в виду, я не стану вас покрывать. Я не считаю допустимым…

– Господи помилуй! – совершенно искренне возмутилась Бельская, развернувшись к женщине. – Да как вы могли подумать обо мне такое, Анна Степановна! Алексей Константинович был женихом Танюши. Он скорбит по ней и носит траур. И я не солгала вам, когда сказала, что уже обращалась к нему за помощью зимой. Потому что Алексей Константинович – честный человек и отличный врач. Но вы совершенно правы: никому об этой поездке знать не нужно. Не все столь мудры и тактичны, как вы, моя любезная, заботливая и бесценная Анна Степановна.

Свиридова стрельнула в Лизу пристальным взглядом и вымолвила единственное слово:

– Лиса.

По её тону Бельская с облегчением поняла, что публичная казнь на Дворцовой площади сегодня отменяется. Однако расслабляться было нельзя. Надлежало изображать мигрень ещё хотя бы какое-то время, а заодно придумать иной благовидный предлог для того дня, когда ей предстоит снова покинуть институт и совершить визит к Юсуповым.

Глава 10

Отец прислал телеграмму. В ней он сообщил, что возвращается в Петербург пятнадцатого июля, после чего заберёт дочь на каникулы и они вместе направятся в имение Бельских за город.

Лиза выждала два дня, пребывая в крайнем нетерпении, после чего решилась на совершенно вопиющий поступок со своей стороны – отправила записку Эскису. Для этого ей пришлось отловить мальчика-посыльного, который доставлял в институт газеты и корреспонденцию. Она сунула ему монетку и письмо с чётким указанием о том, куда, кому и сколь срочно надлежит эту записку доставить.

Послание девушка составила на немецком, памятуя о том, что молодой врач учился в Германии.

Sehr geehrter Aleksey Konstantinovich!

Ich danke Ihnen für Ihre Hilfe. Ich fühle mich jetzt besser und reise nach Hause mit meinem Vater am 15. Juli.

Hochactungsvoll, Elisabeth[20]

Ответ девушка получила через два дня. Всё тот же мальчишка-посыльный принёс её «забытые» у врача перчатки, завёрнутые для сохранности в бумажный бланк, на каких Эскис выписывал рецепты. На его обратной стороне карандашом значились дата, время и место. Более никаких подробностей. Но Лиза и так всё отлично поняла. И немного успокоилась, потому что Алексей Константинович её намёк уловил верно.

Он сообщил о том, где и когда им следует встретиться, чтобы после отправиться к Николаю Юсупову. Бельской оставалось придумать способ, как покинуть институт и не навлечь подозрения. Благо времени было достаточно.

Лиза долго придумывала повод, который бы позволил ей уйти на столь длительное время. Рассматривала варианты с новым походом к врачу, в ателье или даже на чай к кому-то из друзей семьи. Думала, кому бы написать, чтобы получить заветное приглашение. Но Свиридова зорко следила за каждым её шагом. Даже на прогулки ходила вместе со своими воспитанницами.

В какой-то момент Лиза с отчаянием подумала, что от классной дамы она не избавится и надо бы сообщить Алексею Константиновичу о том, что их планы пошли прахом. Но ситуация разрешилась наиболее неожиданным образом.

За три дня до запланированного визита к Юсуповым Елена Александровна Ливен объявила, что институт получил два десятка пригласительных билетов в Мариинский театр на оперу «Валькирия». Дозволено пойти старшим ученицам и их наставницам. Дата мероприятия как раз совпадала с приглашением к Юсуповым. Это несказанно обрадовало Лизу.

Девушка объявила классной даме, что обещала посмотреть это произведение со своим почтенным родителем, когда он возвратится в столицу, и не хочет идти без него, поскольку считает подобный поступок ужасно некрасивым.

Свиридова попыталась уговорить Лизу сходить со всеми, а потом повторно посмотреть оперу с отцом, но девушка возмутилась. Она категорично заявила, что желает разделить впечатления с папенькой.

Кажется, Анну Степановну это расстроило, но Лиза тут же нашлась что ответить. Девушка сказала, что её любимая наставница может пойти с остальными «белыми» девушками и их классными дамами, а она прекрасно проведёт вечер в институте за чтением книги.

После непродолжительных уговоров Свиридова, которой ужасно хотелось сходить в театр, всё же уступила. Однако давать полную волю Бельской она не стала. Вместо этого она попросила Ксению Тимофеевну приглядеть за девушкой. «Голубых» смолянок к тому времени уже отпустили на каникулы. Класс Веленской разъехался по домам полностью. Ксения Тимофеевна согласилась провести день с Лизой. Даже строила планы о том, как они пойдут на пикник и почитают там вслух стихи на французском.

Но вот наступил день спектакля. «Белые» институтки нарядились в свои лучшие светские платья и под предводительством классных дам и самой княжны Ливен покинули институт заранее. До начала оперы они собирались погулять в центре города и отужинать в ресторане на набережной Невы. Взволнованные и радостные, они совершенно не обращали внимания ни на кого вокруг. К счастью для Бельской.

Ещё утром, когда Ксения Тимофеевна пришла за ней, чтобы позвать к завтраку, Лиза изобразила искреннюю печаль. А на все вопросы Веленской отвечала, что тоскует по своим погибшим подругам. Ведь, сложись всё иначе, они бы отправились в оперу вчетвером. Они должны были отправиться вчетвером.

– Ужасно несправедливым мне кажется, что жизнь продолжается, а Оли и Тани в ней больше нет, – призналась Бельская и ощутила, как болезненно сдавило что-то в груди.

– Поэтому вы не пошли в оперу? – предположила вдруг Ксения Тимофеевна. – Не захотели радоваться тому, чему ваши покойные подруги порадоваться уже не смогут?

– Да, – кивнула Лиза, а потом заплакала. Совершенно искренне.

Ей и вправду не хотелось веселиться, покуда виновник смерти девушек разгуливал безнаказанным.

Веленская принялась утешать Лизу. Со всей искренностью и отдачей молодая наставница проявила участие. Она и сама едва не расплакалась, жалея погибших девушек.

– Ксения Тимофеевна, пожалуйста, пойдёмте со мною в храм, – горячо взмолилась Бельская.

– В храм? – переспросила с изумлением классная дама.

– Именно, – закивала Лиза. – Знаете, меня ведь и на похороны девочек не пустили. Полагаю, боялись, что мне там дурно сделается. Или же не хотели, чтобы посторонние люди меня расспрашивали. Особенно журналисты, которые докучают в подобных ситуациях всем без разбору. А я бы очень хотела пройтись по храмам, поставить свечки и помолиться, – Бельская вдруг с жаром схватила наставницу за руку. – Давайте сходим? Очень вас прошу! Помолимся за Оленьку и Танюшу. Это куда правильнее, чем смотреть спектакли или праздно отдыхать на солнышке, ведь так?

– Так, – неуверенно согласилась Веленская. – Но…

– Благодарю вас! – просияла Лиза сквозь слёзы. – Тогда поторопимся!

Начало оперы планировалось на восемь вечера. Времени было предостаточно, но Бельская настаивала на том, чтобы обойти как можно больше церквей за день и возвратиться до того, как из Мариинского театра вернутся остальные.

Девушка буквально загорелась идеей этого краткого, но крайне праведного паломничества. Сбитая с толку её навязчивым поведением, Ксения Тимофеевна согласилась.

Они быстро переоделись в светские платья и вдвоём покинули опустевший институт. На выходе из Смольного никто не задержал их. Никто не задал ни единого вопроса, вероятно, решив, что и они отправились в театр.

Лишь когда они сели в экипаж и поехали в сторону центра, Лиза почувствовала, как сильно дрожат её руки от волнения. Ей до последнего не верилось, что всё удастся. Бельская всё ждала, что классная дама догадается о её планах. Или что одумается и велит им возвращаться. Но ничего подобного не произошло.

Они посетили храм Воскресения Христова на Крови. Затем прогулялись до Казанского собора. После чего перекусили взятыми с собой булочками в Старом саду. А далее их ожидал Исаакий.

Вечернее богослужение уже началось к тому времени, как они добрались до собора. Народу было не протолкнуться. Дамы осторожно протиснулись сквозь толпу молящихся и отыскали местечко в уголке. Сначала Лиза сказала, что хочет послушать службу и немного помолиться. А потом отпросилась, чтобы купить свечи, оставив Ксению Тимофеевну под иконами.

Но вместо церковной лавки Бельская пошла к выходу. Там уже у самых дверей она выбрала мальчонку, одетого как можно приличнее. Ему Лиза украдкой показала Веленскую, чтоб он не перепутал, затем дала монетку и конверт и попросила передать его женщине, когда Лиза уйдёт, а он досчитает до тридцати. Мальчик охотно согласился помочь.

Бельская с пылающими щеками и на негнущихся ногах выскользнула из собора. Она чувствовала себя лгуньей и последней грешницей. В какой-то момент едва не передумала и не бросилась обратно, но уже издалека заметила ожидавший её экипаж.

Возле него стоял Эскис.

Лиза почти бегом добралась до него и вложила руку в раскрытую ладонь мужчины, чтобы поскорее юркнуть в экипаж. Сердце колотилось как сумасшедшее.

– Трогай! – коротко велел кучеру Алексей Константинович, едва опустился на сиденье рядом и закрыл за собой дверцу.

Экипаж дёрнулся. Лошадка бодро побежала вперёд, повинуясь команде возницы. Колёса звучно застучали по брусчатке.

Эскис повернулся к девушке. Лизе почудилось, что он не менее взволнован, чем она сама. По крайней мере, неровно повязанный галстук демонстрировал его уже известную Бельской небрежность, которая столь сильно раздражала педантичную смолянку. В остальном наряд Алексея показался Лизе более чем идеальным для светской встречи: ботинки начищены до блеска, на отглаженных брюках ни единого лишнего пятнышка или складки, безупречный тёмно-синий сюртук английского кроя явно привезён из Европы, а воротничок под ним такой белый, что режет глаза.

– Добрый вечер, Елизавета Фёдоровна. – Эскис тонко улыбнулся. – Признаюсь честно, не думал, что вам удастся вырваться.

– Я тоже несказанно рада вас видеть, Алексей Константинович. – Лиза прижала ладонь к груди, стараясь выровнять дыхание.

Невозможно было понять, шутит ли мужчина или же говорит о своих сомнениях на полном серьёзе.

– Так как же вы совершили побег, позвольте узнать? – Эскис услужливо прикрыл шторки на окошках экипажа, чтобы с улицы Лизу никто случайно не увидел и не узнал.

– Мне просто повезло, – ответила девушка, но Алексей продолжал смотреть на неё вопрошающе, поэтому пояснила: – Все уехали в театр сегодня, а я уговорила младшую классную даму пройтись со мной по храмам и поставить свечи за упокой Оли и Танюши. Разумеется, мне ужасно стыдно, что я обманула несчастную женщину. Пожалуйста, не глядите на меня так, Алексей Константинович. Я оставила ей послание, которое она уже наверняка получила.

– Вот как, – Эскис приподнял брови. – И что же вы ей написали?

– Я передала ей конверт. В нём деньги и записка. – Лиза в смущении расправила складки на подоле своего тёмно-зелёного платья и сложила руки на коленях. – А в записке сказано, что я прошу её не волноваться обо мне, потому что испытываю острую необходимость помолиться одна, прошу отнестись с пониманием и простить моё исчезновение, а также прошу её выпить чаю с пирожным в каком-нибудь приличном кафе, а после дожидаться меня в парке за монастырём. Я пообещала возвратиться до того, как закончится опера, поэтому нашего отсутствия никто не заметит. Благо белые ночи. Темнеет сейчас поздно.

Молодой врач укоризненно покачал головой. Он поцокал языком, будто в осуждение, но Лиза приметила, что глаза его были чуть прищурены, словно смеялись над ситуацией.

– Ваша классная дама будет очень беспокоиться и, вероятно, разгневается на вас, – заметил он. – Возможно, даже накажет.

– Это совершенно неважно, – Бельская качнула головой. – Главное – поговорить с Николаем Феликсовичем. Кстати, как вам удалось устроить эту встречу?

– Задействовал свои связи, – без лишних подробностей ответил Эскис. – Передал ему записку о том, что я жених покойной Татьяны Александровны и что очень хочу выразить им с братом свои соболезнования по поводу смерти Ольги Николаевны. Он мне не ответил. И тогда я послал вторую записку. Примерно того же содержания, только прибавил, что, вероятно, первое послание моё он не получил, я желаю его навестить, а вместе со мной в гости заглянет и Елизавета Фёдоровна Бельская, которая также глубоко скорбит. И что вы думаете? – Эскис придвинулся к ней так, что их плечи соприкоснулись, и с видом заговорщика таинственно произнёс: – Он немедля прислал ответ и согласился принять нас сегодня в шесть часов. А ещё упомянул, что Феликс также будет очень рад видеть вас.

Лиза ощутила, как немедленно вспыхнули щёки, а в экипаже будто стало жарче.

– Простите мою прямоту, Елизавета Фёдоровна, но вас что-то связывает с кем-то из братьев? – негромко спросил Эскис.

– Что за неподобающая дерзость? – Девушка часто заморгала и отодвинулась, демонстрируя своё возмущение. – Как вы могли такое подумать?

– Елизавета Фёдоровна, друг мой, я не желал вас оскорбить, – мужчина мягко улыбнулся. Он внезапно взял её руку в свою, прерывая всплеск праведного негодования. – Я спрашиваю не потому, что любопытен или желаю распустить сплетни. Всё это ваше личное дело, которое меня не касается. Я интересуюсь лишь потому, что должен понимать, как мне реагировать на возможные ситуации, которые могут возникнуть во время встречи в доме князей.

Лиза мягко высвободила руку и поджала губы. Эти «возможные ситуации» глубоко задели её, однако же она сдержалась. Отчасти из-за того, как внимательно глядел на неё Алексей.

– Думаю, что мы дружили, – пространно ответила девушка. – По крайней мере, во время нашего визита в их усадьбу мы с братьями Юсуповыми поладили отлично. Николай – душа любой компании. А Феликс так и вовсе предельно обаятелен и умеет расположить к себе. Вы в этом убедитесь сразу, как познакомитесь с ними.

– Посмотрим, – коротко ответил Алексей Константинович, и Лиза заметила жёсткие морщинки, возникшие в уголках его губ. – Интересно послушать, что они скажут. На похоронах я их не видел. Что весьма странно. Ольга Николаевна ведь их родственница.

Лиза пожала плечами. Она отвернулась к окошку, чтобы выглянуть меж шторок и понять, где именно они находятся. Экипаж как раз въехал на мост через Мойку.

– Уверена, этому есть объяснение. К примеру, их могло не быть в городе, – предположила девушка, а затем снова повернулась к Эскису и напомнила: – Меня тоже не было на похоронах. Я не имела возможности проститься с девочками. Меня её лишили, не спросив мнения. Так что я даже не знаю, где они покоятся.

Её голос дрогнул. Лиза умолкла.

– Я схожу с вами на кладбище, когда вы пожелаете, Елизавета Фёдоровна, – миролюбиво пообещал Алексей. – Мы с вами их навестим. И тогда вы сможете с ними попрощаться без посторонних глаз. Не беспокойтесь. Будьте уверены, что вы можете на меня рассчитывать.

Это совершенно странное и вместе с тем добродушное предложение заставило Лизу смутиться. Ничуть не меньше, чем если бы Эскис пригласил её в театр или на прогулку вдоль Невы.

– Merci, – рассеянно ответила девушка.

Её взгляд снова замер на небрежно повязанном галстуке. Она потянулась к нему и, не спрашивая разрешения, поправила узел.

– Вот так значительно лучше, – Лиза робко улыбнулась.

Бельской почудилось, что мужчина задержал дыхание, поэтому поспешно убрала руки, когда их взгляды встретились.

– Благодарю, – негромко произнёс Эскис. – Никогда не любил галстуки и шейные платки, знаете ли. Но обстоятельства требуют.

Лиза ничего не ответила. Даже не из-за возникшего чувства неловкости, а попросту из-за того, что экипаж добрался до особняка Юсуповых, который по праву можно именовать дворцом.

Огромное ярко-жёлтое здание с белоснежными колоннами величественно раскинулось над набережной. Его корпуса, будто крылья, скрывались за главным строением в несколько этажей. Там же лежал роскошный, поистине княжеский сад, чем-то похожий на парк в Архангельском, где Лиза с подругами провела несколько недель минувшим летом. Здесь устраивали пышные приёмы, которые потом долго обсуждал весь Петербург. У Юсуповых даже свой театр имелся, не говоря уже о многочисленных флигелях всевозможного хозяйственного назначения. Лиза отлично помнила восторженные рассказы Ольги об этом месте, где её подруга провела почти всё своё детство.

Возница остановил лошадей возле входа. Там гостей уже встречал пожилой дворецкий в парадной ливрее. Старик держался столь чинно, будто в любую минуту был готов принимать самого государя императора, но от Лизы не укрылось, как близоруко щурил он глаза, когда на пороге объявились молодые гости.

– Добрый день, – дворецкий поклонился, при этом его голова едва заметно тряслась. – Чем могу помочь?

– Добрый день, – ответил Алексей и представился: – Алексей Константинович Эскис и Елизавета Фёдоровна Бельская. Нас ожидают Николай Феликсович и Феликс Феликсович к шести часам.

– Меня предупредили-с, – старик открыл перед гостями дверь. Его движения казались слегка медлительными. – Прошу вас, следуйте за мной, господа. Я провожу вас в красную гостиную.

Алексей и Лиза переглянулись. Молодой врач заметил замешательство на лице своей спутницы, поэтому улучил момент, когда дворецкий отвернулся, и весело подмигнул ей. Будто бы они и вправду лишь пришли в гости, а вовсе не собираются общаться с человеком, который может быть связан со смертью двоих девушек. Однако благодаря этому Бельская почувствовала себя несколько увереннее.

Они проследовали за пожилым дворецким к парадной лестнице – беломраморной, внушительной и устланной коврами, как и полагается дворцу. По ней поднялись на второй этаж. Всё так же медленно, поскольку старик, кажется, утомился подъёмом. Это позволило Лизе немного осмотреться и полюбоваться роскошью, которой так славился особняк.

От своего почтенного батюшки Лиза много раз слышала, что Юсуповы даже богаче Романовых, но прежде никогда не придавала значения этому замечанию.

Дворецкий провёл гостей в парадный кабинет – круглую ротонду с высоким куполообразным потолком, расписанным под звёздное небо. Белый мрамор колонн и изысканные узоры вызвали у Лизы ассоциацию с дорогим китайским фарфором.

Далее почтенный слуга сопроводил Бельскую и Эскиса в первую гостиную. Это было просторное помещение, стены которого были оформлены тёмно-синим штофом – тяжёлой шёлковой тканью с рисунком. Обилие золота, хрусталя и дорогой белой мебели с синей тканевой обивкой напоминали об интерьерах императорских резиденций.

Порядок здесь царил идеальный. Лиза, привыкшая к весьма скудным условиям проживания в Смольном, не могла не восхититься. Она снова подумала о том, сколь роскошно привыкли жить Юсуповы. Ясно, что Оленька стремилась быть ближе к своей тётушке Зинаиде Николаевне и всему тому, что та могла ей дать. Нельзя было осуждать девушку за желание оставаться частью этой семьи и вкушать те же блага, что и все Юсуповы.

Следующей комнатой в анфиладе оказалась красная гостиная. Здесь стены украшал малиново-золотой штоф. Центральное место в роскошно оформленном помещении занимал внушительный портрет Николая II. Под ним стоял диван, перед ним – резной круглый стол и четыре кресла, а вдоль стены по обе стороны от портрета расположилась иная мебель из гарнитура. Вся она была позолочена и отделана дорогим малиновым шёлком. На потолке красовалась роспись золотом, изображающая сцены из «Илиады» Гомера. А пол здесь украшал паркет со сложным концентрическим узором из разных пород дерева.

– Присаживайтесь, будьте любезны, – дворецкий провёл их к дивану. В его голосе отчётливо звучала одышка. – Я доложу о вашем прибытии и подам чай. Изволите что-нибудь передать господам?

– Нет, благодарим. – Алексей Константинович отодвинул один из стульев для Лизы.

Девушка грациозно присела на его краешек.

Дворецкий же сделал пару шагов в сторону двери в следующую гостиную, как снова обернулся и спросил:

– Уведомить Зинаиду Николаевну о вашем визите?

Лиза и Алексей растерянно переглянулись, но ответить не успели.

Из дверей, ведущих в следующую в анфиладе комнату, появился темноволосый молодой человек лет двадцати. Широкая лучезарная улыбка озаряла его аристократичное лицо. Такое же, как запомнилось Бельской в их последнюю встречу год назад.

– Павел, ты совсем измучил наших гостей, стоило им порог переступить! – Его взгляд остановился на Лизе, к которой он незамедлительно направился стремительным шагом. – Elizabeth, mon ange! Comme je suis heureux de vous voir![21]

– Феликс! – Бельская поднялась к нему навстречу и протянула обе ладони. – До чего же я вам рада!

Младший граф Юсупов расцеловал ей руки.

Он и вправду совсем не изменился с прошлого лета. Всё те же тонкие, чуть резковатые черты лица, озорной взгляд и удивительно живой, лёгкий нрав. Феликс унаследовал своё невероятное обаяние от светлейшей матушки. Впрочем, как и красоту, столь необычную для мужчины. В обществе кто-то назвал его «юношей с иконописным лицом византийского письма». Для подобного сравнения имелись все основания. Да и одевался он по последней парижской моде, как и подобает наследнику богатого рода. Даже сейчас дома на нём была идеально выглаженная сорочка и синий жилет в узкую полоску с золотыми пуговицами.

Молодой граф наконец закончил любоваться представшей перед ним Лизой и взглянул на Эскиса, который стоял за её плечом, заложив руки за спину.

Бельская поспешила исправить свою оплошность.

– Феликс Феликсович, позвольте представить вам моего друга, Алексея Константиновича Эскиса, – Лиза посторонилась, чтобы мужчины могли обменяться приветствиями.

Эскис отвечал учтиво и сдержанно. Феликс же, по обыкновению, вёл себя живо и весело, а едва формальности остались позади, тотчас воскликнул:

– Павел! В самом деле, что же ты стоишь? Иди скорее к Николаю. Скажи, что Елизавета Фёдоровна приехала. – Феликс дождался, пока старый слуга уйдёт, и громким шёпотом произнёс: – Он совсем уж плох стал. Служит нам больше шестидесяти лет. Вы только вообразите. Член семьи уже. Матушка наняла нам нового камердинера Ивана, чтобы Павлу было легче, так он всё равно продолжает служить, будто и не замечает его. – Юноша засмеялся. Он изучал Бельскую. Как ей показалось, слишком уж внимательно. – Присаживайтесь, прошу вас. Рад, что вы нас посетили. Елизавета Фёдоровна, вы так похорошели. Просто глаз не оторвать. А вы, Алексей Константинович, откуда с ней знакомы, позвольте узнать?

– Через покойную Татьяну Александровну Разумовскую, – сухо сообщил Эскис и затем добавил: – Она была моей невестой.

Улыбка тотчас угасла на лице Феликса.

– Примите мои соболезнования, – он почтительно склонил голову. – Мы тоже все скорбим по Оленьке. До сих пор не могу принять, что нашего прелестного ангела более нет на этом свете. Наверное, ничего страшнее случиться уже не может.

– Все считают произошедшее несчастным случаем, – осторожно произнесла Лиза, не сводя глаз с Феликса.

Но молодой граф не выглядел ни напуганным, ни сбитым с толку. Лишь опечаленным.

– Да, я слышал, – уголки его тонких губ опустились. Юноша вздохнул. – Благо что вы и Наталья Францевна не пострадали. Кстати, почему она не приехала с вами? Николя бы ей тоже весьма обрадовался.

– Натали уже забрали домой на летние каникулы, – сдержанно ответила Лиза.

Феликс тем временем позвонил в колокольчик, чтобы вызвать слугу. Явился высокий мужчина, которого молодой граф назвал Иваном, и попросил его подать поскорее чай. Затем он жестом пригласил гостей за стол.

На сей раз, опередив Алексея, Феликс помог Лизе удобно устроиться и придвинул её стул со словами:

– Жаль, что Натальи с вами нет, конечно. Кажется, Николай ей нравился. – Юноша занял место за столом и с лукавой улыбкой обратился к Эскису: – Увы, мой брат обладает удивительным свойством: он нравится всем девушкам, кроме тех, что нравятся ему. Не правда ли, Elizabeth?

Он по-дружески подмигнул Бельской.

Лиза медленно моргнула в ответ.

– Что? – только и смогла переспросить она.

Бельская повернулась к Эскису, ища поддержки, но тот сидел с каменным лицом. Будто за пациентами наблюдал, а не присутствовал при встрече старых приятелей.

Однако Феликс предпочёл объяснить ситуацию именно Алексею и без тени смущения произнёс со свойственной ему обаятельной прямолинейностью:

– Вообразите, Алексей Константинович, моя почтенная maman[22] рассматривала Наталью Францевну и Татьяну Александровну в качестве потенциальных невест для моего старшего брата, но знаки внимания Николя вздумал оказывать нашей педантичной Елизавете Фёдоровне, которая предпочла их не замечать.

Младший Юсупов тихо засмеялся, будто и вправду удачно пошутил.

– Прекратите, Феликс, это не смешно. – Лиза почувствовала, как внезапно вспыхнули щёки. – Ничего подобного не было.

– Видите? – Феликс со смехом хлопнул себя по колену. – Говорю же: не замечала вовсе, как Николай ни старался. А он даже фотографа позвал, чтобы развлечь её, а она решила, что это он для Натали так расстарался. И только и делала, что смущалась, будто дитя.

– Феликс, – Лиза поджала губы и потупила взор. – Это низко и возмутительно. Прекратите.

Ей внезапно сделалось дурно при одной мысли о том, что Алексей неверно истолкует эти шуточки Феликса, которые, несомненно, не имеют оснований. Ведь подобное поведение для благовоспитанной девицы совершенно скандально и недопустимо. Словно бы она какая-то кокетка, отвергнувшая богатого ухажёра смеха ради.

Она ожидала, что Феликс продолжит шутить и дальше, но вместо этого он вздохнул и покачал головой со словами:

– Ах, милая моя Елизавета Фёдоровна, лучше бы вы приняли те ухаживания Николя. И кто знает, быть может, тогда бы этот ужасно сложный для нас всех год прошёл совершенно иначе.

– Я правда не припоминаю никаких ухаживаний. – Лиза смущённо изучала рассеянным взглядом узор на крышке золочёного стола. – Вам, верно, показалось.

– Воля ваша, – Феликс взглянул на дверь в ожидании брата. – Не стану смущать вас сверх меры, раз вы сами предпочли о том позабыть.

Бельская же осмелилась украдкой посмотреть на Алексея Константиновича. Тот сидел с совершенно прямой спиной и невозмутимым выражением лица. Будто статуя без эмоций. От этого Лизе сделалось ужасно неуютно. Уж лучше бы он осудил её за то, что не упомянула об интересе Николая в её адрес. А теперь он наверняка думал, что она ветреная девица, которая обманом притащила его сюда в качестве благовидного прикрытия, только чтобы повидаться с бывшим ухажёром.

– Как поживает Зинаида Николаевна? – попыталась она перевести беседу в более безопасное русло. – Ваш дворецкий спрашивал, хотим ли мы уведомить её о своём приезде.

– Матушка отдыхает у себя. – Феликс добродушно улыбнулся и опередил очевидный вопрос следующим комментарием: – Нервы-с. Она всё не может успокоиться. Переживает за Николя из-за этой истории с проклятием. – Он заметил, как удивлённо Лиза приподняла брови, и охотно пояснил: – Мой предок, будучи потомком князя Юсуфа Мурзы, правителя Ногайской орды, поступил на службу к Ивану Грозному, отказался от ислама и принял христианство. Но в ту же ночь во сне ему явился пророк Мухаммед и проклял его за вероотступничество. – Феликс картинно развёл руками, будто участвовал в театральной постановке. – Согласно этому проклятию, в каждом поколении рода Юсуповых до возраста двадцати шести лет доживёт лишь один потомок мужского пола. Всего один продолжатель рода. Вообразите. И до сего времени это пророчество сбывалось. Страшно звучит, не так ли?

– Вынуждена с вами согласиться, – ответила Лиза, а сама невольно подумала о том, что, вероятно, именно это роковое стечение обстоятельств и помогло Юсуповым приумножить своё состояние в руках одного наследника, а не распылять его среди десятков отпрысков.

– Так вот, Николя в минувшем месяце исполнилось двадцать пять, – Феликс понизил голос, будто не хотел, чтобы его услышал кто-то из домашних. – Мамá себе места не находит. Всё твердит про это пророчество моему брату. А он, горячая голова, уверяет, что всё хорошо, а сам себя вовсе не бережёт. – Младший Юсупов саркастично усмехнулся, но этот смех показался Лизе излишне нервозным. Феликс же, смущённый тем, что вдруг затронул болезненную семейную тему при посторонних, поспешил сменить предмет разговора: – Я полагал, что Оленька вам эту историю рассказывала.

– Возможно, – улыбка Бельской вышла виноватой. – Не припоминаю.

Наверное, вид она при этом имела ужасно смущённый, поэтому в разговор вмешался Алексей Константинович, за что Лиза была ему безмерно признательна.

– Не сочтите меня грубым, Феликс Феликсович, но я врач и имею пагубную склонность к излишней прямолинейности, – Эскис говорил спокойным тоном, и ни единой эмоции невозможно было прочесть в его облике. – И пришёл я к вам как лицо, искренне сочувствующее и причастное к вашей утрате, поэтому позвольте высказаться.

Кажется, его витиеватое вмешательство заинтриговало младшего Юсупова.

– Извольте. – Глаза Феликса озорно блеснули, когда он с улыбкой бросил короткий взгляд на Лизу.

– Ваша уважаемая матушка имеет массу поводов для переживаний в эти дни, – столь же невозмутимо и вежливо продолжал Эскис.

Бельской почудилось, что то, как осторожно он подбирает слова, ужасно напоминает прогулку по тонкому льду в апреле.

– Слухи о родовом проклятии среди этих тревог, очевидно, занимают последнее место. Ольга Николаевна скончалась менее трёх недель назад, а всем нам известно, какую нежную материнскую любовь Зинаида Николаевна питала к ней.

Улыбка Феликса медленно угасла по мере того, как Алексей говорил.

– Вынужден с вами согласиться. – Он рассеянно пригладил и без того идеально напомаженные волосы. – Маменька глубоко скорбит. В нашей Оленьке она видела не просто воспитанницу и племянницу, а в какой-то мере и дочь, о которой всегда мечтала. – Он вновь улыбнулся, пряча за этой усмешкой собственную внезапную нервозность. Лизе даже показалось, что Феликс чувствует себя неуютно под пристальным взглядом Эскиса. – Papá[23] рассказывал, что матушка так ждала девочку, будучи второй раз в положении, что всё приданое оказалось розовым. А на свет появился я. Только вообразите.

Младший Юсупов в своей живой непосредственности вновь показался Лизе чрезвычайно обаятельным юношей. Таким, с кем охотно заведёшь дружбу, даже не задумываясь о баснословном состоянии его семейства.

Но на Алексея это никакого действия не возымело. Он ответил с той же невозмутимостью, не позволяя отклониться от задуманной темы:

– Могу представить, как тяжело переживает княгиня. Для Елизаветы Фёдоровны смерть подруг стала настоящим ударом. Мне пришлось оказать ей посильную помощь и выписать действенные успокоительные капли, которые я заказываю прямо из Германии. Я бы предложил и Зинаиде Николаевне свои врачебные услуги, но вряд ли у неё нет проверенного доктора. – Он позволил себе вежливую улыбку, но даже слова Феликсу вставить не дал. – По той же причине я и привёз к вам Елизавету Фёдоровну. Вместе, полагаю, любое горе пережить легче.

– Полностью с вами согласен, – громко объявил Николай Юсупов, стоило его высокой фигуре возникнуть в дверях.

– Николя! – Бельская с взволнованной улыбкой поднялась к нему навстречу.

– Mon cher ami[24], – Николай на ходу раскрыл объятия и заключил в них Лизу быстрее, чем она успела сообразить, что подобное поведение совершенно недопустимо.

Но радость от встречи пересилила все прочие доводы.

Она позволила Николаю обнять её, а после – поцеловать по очереди обе руки.

– Дайте же взглянуть на вас. – Она отстранилась, но стоило ей повнимательнее рассмотреть старшего наследника Юсуповых, как Бельская ощутила неуютную тревогу. – Мой друг, вы так бледны. Вы не заболели?

– Непростые дни выдались, – без подробностей ответил он, а затем заявил: – А вы ещё прекраснее, чем прежде, Елизавета Фёдоровна. Клянусь, что прятать вас от общества в Смольном – настоящее преступление. Вы без труда могли бы затмить первых красавиц Петербурга.

Николай и вправду показался ей несколько измождённым. Лиза приметила тёмные круги вокруг глаз и морщинки, которых прежде не было.

В остальном Николя остался таким же, каким она его запомнила: высоким, видным и глубоко аристократичным. С густыми бровями, тонкими усиками и яркими выразительными глазами. Он пошёл в мать своей любовью к искусству и стремлением к прекрасному. Одевался исключительно и безупречно всегда, но сегодня его сюртук и галстук кричали о том, что Николая они застали едва ли не в дверях.

Это не укрылось и от Феликса.

– Ты куда-то собрался? – коротко спросил он брата. Лизе померещилась тревога в этом простом вопросе.

– Прогуляюсь вечером, – не глядя на него, ответил Николай, после чего повернулся к Эскису.

Спутник Лизы успел встать с места. Вид у молодого врача был по-прежнему невозмутимый, вот только меж бровей пролегла уже знакомая ей хмурая морщинка. Что-то явно настораживало Алексея.

– Николя, позвольте вам представить моего друга Алексея Константиновича Эскиса. Он был женихом нашей покойной Татьяны, пусть земля ей будет пухом. – Лиза посторонилась.

– Николай Феликсович, рад знакомству. – Эскис коротко склонил голову. – Но мы, кажется, уже встречались прежде.

– Верно, – Николай нахмурил лоб, воскрешая в памяти знакомое лицо. – В Риме пару лет назад?

– Именно.

– Рад вас видеть. – Николай жестом пригласил гостей присаживаться, потому что Иван принёс поднос с чаем и угощениями. – Жаль только, что мы встретились из-за столь печальной причины. Я краем уха услышал вашу беседу. Мы все действительно скорбим по Оленьке. – Николай повернулся к Алексею и, приложив руку к сердцу, произнёс: – Позвольте выразить и вам наши соболезнования, Алексей Константинович. Смерть Танюши – также невосполнимая утрата для нас всех, – после чего он обратился к младшему брату: – Матушка чувствует себя намного лучше. Я только от неё.

– Хорошо, – Феликс кивнул.

Эскис едва заметно поджал губы, наблюдая за братьями. Вероятно, ему не понравилось это чересчур фамильярное «Танюша». Или же то, что о смерти девушек Юсуповы говорили вот так вскользь, будто они и вправду ничего для них не значили. Даже покойная кузина.

Иван тем временем закончил разливать чай по изящным фарфоровым чашкам с узором из золотых роз и расставил на столе вазочки с конфетами и печеньем. Одну из этих вазочек – ту, в которой лежали вишни в шоколаде, Николай придвинул поближе к Лизе.

Бельская с благодарностью улыбнулась ему. Ей стало приятно, что он помнил о её маленькой страсти к шоколадным конфетам с ликёром, которых в Смольном, по обыкновению, не водилось.

– Вы не забыли, Николя? – Бельская почувствовала, что краснеет.

– Что вы любите «пьяную вишню»? – Он с улыбкой взял Лизу за руку и кротко поцеловал её пальцы. – Как я мог забыть? Вы совершенно очаровательны в ваших дамских слабостях, Елизавета Фёдоровна.

Эскис коротко кашлянул в сторону и сделал глоток чая, чтобы прочистить горло.

– Как всё-таки чудесно, что вы нас снова посетили, – повторил Феликс, который не сводил с них глаз. – Признаюсь, я и сам вспоминал минувшее лето в Архангельском много раз.

Лиза подумала, что это отличный повод повернуть разговор в нужном направлении и прояснить детали, которые могли связать Юсуповых с гибелью подруг, и мечтательно произнесла:

– О, вы правы, несомненно. – Бельская отправила в рот конфету и заметно оживилась: – А помните, как вы пригласили для нас фотографа?

– Разумеется, – взгляд Николая потеплел. – Вы бы ни за что не согласились, если бы перед этим Оленька не раздобыла бутылку шампанского и ананас, и вы, четыре негодницы, укрылись в парке, дабы приговорить добычу.

Лиза часто заморгала.

– Не припоминаю ничего подобного, – честно призналась она.

Феликс засмеялся. А его старший брат охотно пояснил:

– Это потому, что вы с непривычки были пьяны, голубушки. Нам пришлось вас прятать в летнем дворце пару часов, пока вы не протрезвели.

Бельская перевела удивлённый взгляд с одного Юсупова на другого, а затем призналась Алексею Константиновичу, который по-прежнему хранил невозмутимое выражение лица:

– Действительно, не помню ничего такого. Быть может, этого не было вовсе?

– Было-было! – не унимался Феликс, обрадованный тому, как оживился его брат. – И нашли мы вас в саду только благодаря вашему хохоту.

– Хохоту? – с сомнением переспросила Лиза.

От вишнёвой конфеты во рту осталась лишь неприятная горечь.

– Натали и Оленька смеялись громче всех, – заверил Николай, а затем припомнил: – Кажется, вы обсуждали некую Жаклин, над которой ваши подруги отчего-то вздумали потешаться, а вы очень обрадовались моему появлению и едва ли не на шею мне бросились. Умоляли, чтобы я заставил их прекратить. Тогда я и понял, что вы ужасно пьяны. И позвал Феликса на помощь. Маменька бы мне не простила. Точно бы решила, что это мне вздумалось вас напоить. Но вы так расстроились. Чтобы вас отвлечь, я тогда и придумал эту историю с фотографом.

– А кто эта Жаклин? – вмешался в разговор Алексей. Он сделал ещё один глоток чая и уточнил: – Ваша подруга из института?

Бельская покачала головой. Она изо всех сил напрягла память. Так, что едва не заработала приступ мигрени. Вспомнила бутылку шампанского и нарезанный кольцами ананас, от которого жутко вязало во рту и жгло губы. Вспомнила даже, как девушки увлекли её в глубь усадебного парка. Но более – ничего. Кажется, они действительно опьянели. Боже! Какой стыд! Счастье, что папенька об этом не узнал.

Лиза прижала ладони к пылающим щекам.

– Нет, увы, я не помню, о ком шла речь. – Она потупила взгляд, не зная, куда деваться. – Единственная известная мне Жаклин – это мадам Жаклин Арно. В детстве она была моей гувернанткой. Но вряд ли мы говорили о ней. Сейчас женщин с таким именем я, увы, не знаю.

Николай поймал её запястье, чтобы снова поцеловать руку. Пальцы Юсупова оказались холодными и чуть влажными. На сей раз его улыбка была доброжелательной и мягкой. Без тени заигрывания, лишь с одной целью в этом интимном жесте – унять её тревогу.

– Вы очаровательны, когда робеете, Елизавета Фёдоровна, – он отпустил её руку. – Но не будем смущать даму, господа. Уверен, что с каждым из нас случались куда более курьёзные и скандальные ситуации, нежели нежданное опьянение до беспамятства в компании близких друзей. Такое, о чём любой бы пожелал поскорее забыть навсегда.

– Воистину так, – охотно согласился Феликс, чья чашка уже давно опустела.

Эскис ничего не ответил. Всё его внимание, кажется, занимал теперь один лишь Николай Юсупов.

В дверях внезапно возник старый дворецкий Павел. В трясущихся руках он принёс новый поднос с чаем. Кажется, старик плохо понимал, что от него требуется, да и вообще, что Иван уже подал угощение гостям. Однако же хозяева не стали одёргивать старика. Видно было, что к нему привыкли и любили его, а ещё искренне уважали за выслугу лет. Не зря же Павла не прогнали со службы даже сейчас, когда он сделался совершенно бесполезен.

Чаепитие продолжилось. Разговор стал более оживлённым. Даже весёлым благодаря лёгкому нраву Феликса. Они обсуждали всевозможные новшества, поговорили о том, что теперь идёт в театрах, и младший Юсупов с жаром уговаривал их пойти тем же составом в самое ближайшее время на одну из модных пьес. Но Николай, как показалось Лизе, остался равнодушным к этой затее. Он заявил, что все лучшие постановки – исключительно в Париже, после чего принялся расспрашивать Алексея о том, где он учился и какие страны успел посетить.

Бельской же несколько раз удалось встрять в беседу, чтобы упомянуть подруг и уточнить некоторые детали минувшего года. То, что она успела понять из ответных реплик, её глубоко поразило.

Начиная с осени, братья Юсуповы пребывали в разъездах. С Оленькой они общались совсем мало и, разумеется, ничего не слышали ни о каком немце по фамилии Нойман. У Лизы вообще сложилось неутешительное впечатление: из-за собственных внутрисемейных забот у Юсуповых почти не оставалось времени на Ольгу. Похоже, Зинаида Николаевна и вправду брала с собой племянницу на балы несколько раз, чтобы развеяться. Однако, если речь и шла о некой крупной политической игре с участием посла, братья о том не знали. Или же делали вид. Потому они крайне удивились, когда Эскис вскользь упомянул, как немецкий амбассадор безутешно оплакивал Ольгу Николаевну на её похоронах.

О Татьяне, Наталье или самой Лизе и вовсе говорить не приходилось. Про них Юсуповы не вспомнили бы, не объявись Бельская на их пороге.

Но вот чай закончился. Николай флиртовал с Лизой всё меньше, а на часы поглядывал всё чаще. Он несколько раз поправлял галстук, да и вообще вдруг принял слегка взволнованный вид. А едва часы показали половину восьмого, сказал, что ему пора откланяться.

– Прошу меня простить, но мне нужно уладить одно незначительное дело. – Он поцеловал руку Лизы на прощание и улыбнулся, но теперь улыбка вышла натянутой. – Вынужден вас покинуть.

– И что же это за дело, позволь узнать? – Феликс встал с таким видом, будто был готов в любую минуту броситься брату в ноги и удерживать его силой, если потребуется.

– Мелочь, – Николай отмахнулся. – Отдам небольшой карточный долг и буду свободен. Мне это покоя не даёт. Хочу поскорее разделаться. – Он положил руку на плечо Феликса и сжал пальцы. – Всё хорошо. Ничего не случится. Я для тебя оставил записку. Приходи сегодня на ужин в «Контан». Там поговорим.

Кажется, последние слова Николая немного успокоили Феликса. Более того, младший граф словно бы выдохнул, а черты лица его разгладились и вновь приобрели беззаботное выражение.

Николя попрощался с гостями и пошёл к себе в комнату, чтобы собраться в дорогу, а Феликс с гостеприимным благодушием проводил Лизу и Алексея. Он просил их приехать как-нибудь снова и обязательно сходить вместе в театр в Петербурге, не дожидаясь возможности поехать в Париж.

Внезапная нервозность Николая и оживлённая радость Феликса окончательно смутили Бельскую. Теперь она и вовсе не представляла, что и думать об этом семействе. Но одного взгляда на Эскиса хватило, чтобы понять – её друг сделал собственные выводы, которые Лизу вряд ли обрадуют.

Глава 11

Мутноватая гладь Мойки покрылась на ветру рябью, что придало ей сходство с дряблой старушечьей кожей. Вечер оставался мягким и достаточно тёплым, но Бельская всё равно неуютно поёжилась, когда очередной порыв пробрал до костей. После дворцовой гостиной воздух показался особенно свежим.

Девушка поморщилась и потёрла ноющий висок. Головная боль разливалась раздражающими волнами. Кажется, она слишком разволновалась на этой встрече с Юсуповыми. В конце концов, всё прошло достаточно гладко. Ничего плохого не случилось.

Она украдкой глянула на Эскиса, но молодой врач хмуро смотрел прямо перед собой, занятый собственными безрадостными мыслями.

Их экипаж ожидал чуть в стороне от княжеского дворца у набережной. После выхода из парадных дверей они неспешно двинулись к нему.

Лиза не выдержала первой:

– Алексей Константинович, с вами всё хорошо? – негромко спросила она. – Вы сам не свой.

– Прогуляемся немного? – вместо ответа вдруг предложил Эскис. – Я бы хотел поделиться с вами некоторыми наблюдениями, если вы не против. Обещаю, что это не займёт много времени, а после я сразу отвезу вас в Смольный.

– Извольте, – коротко согласилась Лиза.

Ей и самой не терпелось услышать, к каким выводам пришёл её друг.

Когда они поравнялись с экипажем, Алексей попросил возницу подождать ещё немного. Затем он предложил Бельской локоть.

После секундного колебания девушка взяла мужчину под руку, и они медленно пошли вдоль закованной в камень набережной.

Время близилось к восьми. Народу в этот час вокруг было предостаточно. Но люди спешили по своим делам. На них с Алексеем никто не обращал внимания. Да и кому интересна очередная пара, которой вдруг вздумалось пройтись перед ужином?

Запах речного ила мешался в прохладном воздухе с ароматами большого города в одну неделимую мозаику. Лизе нравилось в ней всё. Даже крепкий лошадиный дух и нотки табачного дыма. Внезапно она поймала себя на том, что находит этот вечер не таким уж и дурным, как ей показалось. Но, возможно, всему виной был Алексей Константинович. Рядом с ним девушка чувствовала себя спокойнее, о чём решила непременно сообщить.

– Спасибо вам большое, что составили мне компанию, – начала она. – Сама я бы на этот визит никогда не решилась. Да и одной в обществе братьев мне было бы неуютно, признаюсь честно.

– Не стоит благодарностей, Елизавета Фёдоровна, – ответил врач, и хмурая морщинка меж его бровями разгладилась, когда он добавил: – Я бы вас одну всё равно не отпустил.

Его слова вызвали приятный, волнующий трепет. Он расцвёл где-то в животе и распространился по телу, вызывая лёгкое покалывание в кончиках пальцев. А ещё прилив крови к щекам, поэтому Лиза поспешно отвернулась, лишь бы Эскис не заметил её глупого девичьего румянца.

Она сделала вид, что заинтересовалась проплывавшей по реке баржей.

Но Алексей не обратил на это внимания. Когда они немного удалились от дворца, он замедлил шаг и тихо поинтересовался:

– Скажите, вам не показалось странным то, как вёл себя Николай?

Лиза в задумчивости закусила губу на мгновение.

– Он будто беспокоился. На часы поглядывал. И одет был нарядно, – припомнила она.

– Куда наряднее, чем предполагало домашнее чаепитие с приятелями, – добавил Алексей. – И намного элегантнее, чем того требует визит к знакомым, чтобы выплатить им карточный долг.

Бельская повернулась к нему, чтобы одарить вопрошающим взглядом.

Алексей выразительно приподнял брови.

– Николай Феликсович принарядился, а Феликс Феликсович это заметил и занервничал, словно бы ни в какую не хотел, чтобы брат куда-то ехал, – пояснил он, после чего оглянулся через плечо, чтобы убедиться, что их разговор никто не услышит, и с совершенно серьёзным видом добавил: – Боюсь, что он может быть причастен к гибели девушек.

– Николя? – на всякий случай уточнила Бельская. Алексей в своих догадках показался сосредоточенным, как дитя на экзамене, поэтому Лиза не смогла сдержать улыбку. – Je t'en supplie calme toi[25].

– Отчего же? – Алексей Константинович подвёл Бельскую к каменным перилам и встал к ней лицом. – Возможно, его мать настаивала на браке с одной. Либо он имел с кем-то из них тайную связь и желал это скрыть, а вторую отравил случайно.

Лиза округлила глаза. Нежное томление исчезло столь же стремительно, как и появилось.

– Вы, вероятно, изволите шутить? – осторожно вымолвила она. – Вы ведь сейчас про свою покойную невесту говорите.

– Мы друг друга едва знали, – невозмутимо ответил Алексей, словно бы в душе принимал, что подобное стечение обстоятельств возможно.

Вполне резонное объяснение.

Лиза отвернулась к реке, откуда раздался протяжный гудок очередной проходившей мимо баржи.

Горько признавать, но Эскис мог оказаться прав.

Преодолевая собственную стеснительность, девушка всё-таки смогла воскресить в памяти некоторые подробности минувших событий в Архангельском, о которых упоминал Феликс (и которые ей хотелось вовсе забыть).

Прошлым летом Николай проявлял одинаковую любезность по отношению ко всем, кроме самой Лизы. Ей досталось повышенное внимание со стороны молодого князя. Но только оно лишь смущало девушку, не готовую к каким-либо интрижкам с мужчиной вовсе. Она быстро дала Николя понять, что между ними не может случиться ничего, кроме дружбы. Он уехал в Париж, прихватив с собой Феликса. Лиза понимала, что сделал он это не из-за её отказа уж точно. Не таков Николай. Однако же некое внутреннее переживание прогнало его из России. Возможно, оно было тесно связано с кем-то из её подруг.

Но Оленька озвучивала тогда иную версию: из-за трудного характера старшего сына, его вспыльчивости и склонности к мимолётным адюльтерам Зинаида Николаевна сама настояла на этой внезапной поездке, дабы отвлечь Николя. Ольга с улыбкой утверждала, что горный воздух Швейцарии и красоты Франции пойдут её кузенам на пользу.

Бельская слегка поморщилась от нового приступа головной боли. Теперь звуки и запахи города лишь нервировали её. Не осталось в них более ни шарма, ни романтики.

– Елизавета Фёдоровна, – мягко позвал её Алексей, – при всём моём желании прочесть ваши мысли, увы, я никак на это не способен. А мне бы очень хотелось узнать, о чём вы задумались.

Плечи девушки вздрогнули. Она медленно повернулась к Эскису.

Он стоял перед ней, заложив руки за спину, и терпеливо ожидал.

– Танюша или тем более Оленька, – Лиза умолкла, осторожно подбирая слова, но не придумала ровным счётом ничего, поэтому просто покачала головой. – Non, c'est impossible[26]. Даже если допустить тот факт, что Зинаида Николаевна познакомила племянницу с немецким послом, сделала она это уж точно не ради того, чтобы разлучить её с Николя. А он бы так просто не сдался. Но до убийства дело бы не дошло ни за что.

Она снова качнула головой упрямо и уверенно. Будто несносное дитя, готовое стоять на своём сколь угодно долго.

Вместо того чтобы спорить с ней, Алексей вдруг улыбнулся. Куда отчётливее и теплее, чем по обыкновению позволял себе.

– Вы замечали за собой, что, когда нервничаете, начинаете вставлять реплики на французском? – Он подался к ней и, понизив голос, добавил: – А ещё вы стараетесь во всём оставаться рациональной и последовательной, но упорно отрицаете очевидные вещи.

– Какие же? – В её голосе прозвучала нотка недовольства.

Лиза отступила на шаг и упёрлась в холодный каменный парапет.

– Николя – человек порядочный и на убийство неспособный, – торопливо заверила она на всякий случай, не дав Эскису сказать ни слова. – Вы ведь видели Павла? Он настолько стар, что уже неспособен нести службу, но его не прогнали. Не потому, что заставляют старика работать до последнего. А потому, что иной жизни он не знает, а Юсуповы любят его. Они – благородные люди, а…

– А все девицы в Смольном – безупречные ангелы, – перебил её Алексей, продолжая улыбаться. – Не хочу показаться вам грубым, но боюсь, что настоящей жизни вы вовсе не знаете. Возможно, это к лучшему.

Из-за его близкого присутствия и столь прямолинейных высказываний кончики ушей будто вспыхнули.

Бельская гордо задрала подбородок и выпалила:

– Ne dis pas de bêtises[27].

Эскис тихо засмеялся. Он демонстративно развёл руками, намекая на подтверждение своей правоты.

Лиза же ощутила острый порыв провалиться сквозь землю немедленно. Ей захотелось всё ему высказать: что он сам далёк от идеала, потому что встречался тайно с её подругой; что её бесконечно раздражает его небрежность в одежде и полное неумение завязывать галстуки, ведь он врач и должен выглядеть безукоризненно; что он имеет ужасную привычку не только судить других, но и высказывать это вслух; что воображает себя наблюдательным и умным, а на деле…

Её сумбурная смесь негодования и возмущения не успела обрести словесного выражения, поскольку к ним подскочил бедно одетый мальчик с букетиками.

– Сударь, купите цветочков! – закричал он ещё на подходе.

Лиза и Алексей повернулись к нему. Она – в недоумении, а он – с любопытством.

Мальчонке едва ли было больше восьми лет. Был он чумаз, отросшие русые волосы топорщились, а вся одёжка на нём и вправду казалась худой и застиранной. Однако сиротой он вовсе не выглядел. Скорее, младшим ребёнком в очень большой и небогатой семье, коих на окраинах Петербурга проживало предостаточно.

В руках мальчик держал три скромных и весьма лирических на вид букетика из пушистых бело-розовых маргариток, перевязанных тонкими синими ленточками.

– Купите, сударь, – мальчик широко улыбнулся, не стесняясь зияющих пробелов меж молочными зубами, и настойчивее протянул цветы. – И ваша барышня сразу подобреет!

Это его заявление заставило Лизу широко распахнуть глаза. От неожиданности она никак не могла решить для себя, какая именно часть последней фразы задевает её более всего.

Эскис же лишь невозмутимо уточнил, продолжая весело улыбаться:

– А цветы, полагаю, ты сорвал на ближайшей клумбе?

– Вот вам крест, нет! – Мальчонка торопливо перекрестился, после чего ткнул пальцем в сторону дворца Юсуповых. – Маменька моя цветочками торгует на улице, а я ей помогаю.

Лиза вытянула шею, чтобы получше разглядеть. Действительно, на углу стояла женщина с лотком и предлагала подобные букетики прохожим.

– Так что, купите? – с надеждой спросил мальчик и, не дожидаясь ответа, выбрал самую пышную связку и сунул её Лизе в руки. – Берите, барышня! И не серчайте на барина.

От неожиданности Бельская взяла букет, но тотчас попыталась вернуть его.

– Не нужно, – смущённо пролепетала она. – Это совершенно недопустимо.

Но Эскис уже полез во внутренний карман сюртука за бумажником.

– Оставьте, Елизавета Фёдоровна, – он выудил несколько монет (как Лизе показалось, слишком много для столь скромного букета) и протянул их ребёнку: – Держи.

– Спасибо! – Мальчик торопливо поклонился и побежал обратно к матери.

Чтобы хоть немного скрыть то, как сильно она покраснела, Бельская потупилась и сделала вид, что нюхает маргаритки.

– Merci, – тихо вымолвила она, не смея поднять глаз на Эскиса.

Мужчина ничего не ответил. Он спрятал бумажник обратно в сюртук. Молча встал так, чтобы хоть немного укрывать её от ветра, который гулял по набережной.

Ей не стоило принимать эти цветы. Хотя бы просто потому, что принести их в Смольный она не могла, иначе расспросов не миновать. Ксения Тимофеевна так и вовсе побежит жаловаться. Если уже не побежала.

Маргаритки в её руках были простыми. В отцовской усадьбе они росли частым ковром, как сорняк. Прежде Лиза их даже не замечала и не считала за цветы. Но эти маргаритки… они были другими. От их тонкого, чуть сладковатого аромата в груди разливалась тихая, трепетная радость. Девушке захотелось поймать это ощущение и сохранить в памяти навечно.

Ей и прежде дарили цветы на различные праздники, но подобного она никогда не испытывала. И причина заключалась вовсе не в маргаритках.

Алексей стоял так близко, что она чувствовала чуть горьковатый аромат его одеколона. Он смешивался с едва уловимым запахом медицинского кабинета, где Эскис проводил большую часть своей жизни. Это оказывало какое-то гипнотическое действие, которое совершенно не давало сосредоточиться. Лиза даже успела позабыть, из-за чего сердилась на него несколько минут назад.

Разумеется, никакой симпатии с его стороны возникнуть не могло. Алексей ведь только что потерял невесту. Да и сама Бельская не позволяла себе думать о женихе бедной Танюши. Кроме того, она и так слишком сильно рисковала репутацией, общаясь с Эскисом наедине или же появляясь в обществе. Лиза свято верила в то, что подобное недопустимо для приличной девушки. Могли пойти совершенно скандальные слухи, как ей казалось. А если бы узнали в Смольном, о золотом шифре на будущий год можно вовсе забыть. Не говоря уже о папеньке. Он бы точно пришёл в ярость и глубоко разочаровался в единственной дочери, посмевшей связаться с мужчиной за его спиной.

Но эти крошечные маргаритки были такими милыми, а её девичье сердце – столь глупым, что Лиза никак не могла унять нахлынувших переживаний. Это непривычное состояние напугало и вместе с тем заинтриговало девушку.

Она услышала, как глубоко вздохнул Алексей, и наконец осмелилась украдкой посмотреть на него.

Мужчина стоял, расправив плечи и заложив руки за спину привычным жестом. Он глядел невидящим взором куда-то поверх её плеча на другой берег Мойки. Но Лиза не заметила там ничего примечательного, когда проследила за его взглядом.

Нет. Всё глупости. Они ведь не за тем сюда пришли, чтобы любоваться видами на реку. Да и свежо становится. Пора возвращаться в Смольный. А всё прочее она, мечтательная юная натура, себе лишь придумала.

Лиза резко повернулась к своему спутнику, чтобы сообщить о том, что пора ехать в институт, но встретилась с ним глазами.

Алексей наклонился и коснулся её губ коротким, мягким поцелуем.

Без предупреждения. Не спросив разрешения.

Он просто поцеловал её посреди Петербурга прямо на улице. Столь легко и естественно, будто в том не было ничего скандального. И никто не повернул в их сторону головы. Никто не показал пальцем. Никто даже внимания не обратил.

Поцелуй вышел совершенно невесомым и мимолётным. Алексей отстранился от Лизы. Взял её за руку.

– Inacceptable?[28] – он словно бы решил подразнить обомлевшую девушку, копируя её интонацию.

Губы Эскиса растянулись в озорной и чуть смущённой улыбке, словно у юнца на его первом балу, когда ему удалось пригласить понравившуюся девушку на танец. Смесь нежности и лукавства в его взгляде удивила Бельскую ничуть не меньше, чем этот внезапный поцелуй.

– Oui[29], – севшим голосом вымолвила она.

– Дышите, Елизавета Фёдоровна, ради всего святого, а не то упадёте в обморок. – Его рука, мягкая и тёплая, ласково погладила её похолодевшие пальцы. – Простите мне этот внезапный порыв. Не сочтите за оскорбление. Сам не знаю, почему не смог устоять. Мне подобное несвойственно. Но уверен, что смогу всё вам объяснить. – Алексей рассеянным жестом пригладил волосы. – Вы так побледнели. Не волнуйтесь, умоляю вас. Уверяю, что никому до нас нет дела.

В подтверждение своих слов Эскис отступил от Лизы и обвёл жестом пустеющую набережную. В ближайшем переулке перевернулась телега. Кучер посыпал щедрыми проклятиями виновника этой аварии. Судя по всему, им был молодой почтальон на велосипеде. Он рассыпал письма и теперь не знал, что ему делать: собирать корреспонденцию или же помогать кучеру, потому что его кляча никак не могла подняться без посторонней помощи.

Это происшествие заинтересовало зевак куда сильнее, чем их вполне заурядная пара. Даже цветочница с сыном поспешили туда, чтобы выяснить, в чём там дело, не говоря уже об обычных прохожих.

– Видите, в этом городе постоянно что-то происходит. – Кажется, Алексей Константинович сам смутился и теперь не знал, как сгладить ситуацию.

Но Бельская смотрела в другую сторону.

– Это ведь Николя? – уточнила она.

Эскис повернулся в том направлении, куда девушка указала наклоном головы.

– Да, это он.

Николай Феликсович Юсупов, одетый куда проще и неприметнее, чем во время чаепития, садился в нанятый экипаж. Он коротко поздоровался с кем-то внутри. Лиза не могла разглядеть его лица, однако движения Николя показались ей чересчур нервными и торопливыми.

Экипаж медленно тронулся в сторону улицы Глинки.

– Он сказал, что едет в «Контан», – вспомнил Алексей, при этом всякая улыбка исчезла с его лица.

– Верно, – согласилась Лиза.

Эскис внезапно потянул её за руку в сторону ожидавшего их экипажа.

– Ресторан «Контан» – у Красного моста, – на ходу бросил он.

– И что? – не поняла Бельская, которая едва за ним поспевала.

– Это в другой стороне, – хмуро ответил Алексей. – Николай соврал. И нам, и собственному брату, когда пригласил его на ужин сегодня.

– Хотите за ним проследить? – в смятении предположила Лиза, когда он открыл перед ней дверцу экипажа и помог поскорее забраться внутрь.

Впрочем, ответ она знала заранее.

Глава 12

Колёса бойко стучали по мостовым. Алексей дал вознице чёткие указания: следовать за определённым экипажем, из виду не упускать, но и не спешить, чтоб их не заметили, а остановиться заранее. Если удастся остаться незамеченными, Эскис обещал щедро приплатить. Это оживило и даже подзадорило возницу. Он действительно не слишком отставал, однако же правил лошадкой так, чтобы на преследование их поездка нисколько не походила.

По пути Лиза осторожно выглядывала из-за шторки на двери, чтобы понять, где именно они едут. Центр Петербурга она знала достаточно хорошо, чтобы сориентироваться.

По иронии, они пересекли Поцелуев мост, миновали набережную Крюкова канала и проехали над величественной Невой по Николаевскому мосту. Оказавшись на Васильевском острове, возница взял правее, на Университетскую набережную, но как следует полюбоваться видами на реку Лизе не удалось, потому что очень скоро экипаж свернул налево и поехал вдоль длинного розового дома.

– Кадетский корпус? – шёпотом уточнила Бельская.

Эскис медленно кивнул. Он по-прежнему имел крайне суровый вид, от которого Лизе делалось ужасно не по себе. Совсем как наедине с отцом, когда тот пребывал в дурном настроении. В такие минуты ей неизбежно хотелось исчезнуть, лишь бы не привлекать его внимания.

– Быть может, он проигрался кому-то из знакомых офицеров? – подумал вслух Алексей. – Где Николай служил?

Лиза неуютно заёрзала на потёртом сиденье.

– Он не служил, – девушка наморщила лоб. – Он учился в Петербургском университете на юридическом факультете, а от военной карьеры вовсе отказался. Армейская жизнь его никогда не прельщала.

Будто в подтверждение её слов, экипаж поехал дальше до самого Тучкова моста, даже не притормозив. Здесь протянулись два рельсовых пути конки, а ещё новенькая трамвайная линия, поэтому движение снова немного замедлилось. Лиза даже забеспокоилась, что они могут потерять Николая из виду. Но, к счастью, их возница оказался достаточно смышлёным и внимательным. Они миновали Малую Неву и поехали вдоль по Ждановской набережной.

Бельская снова начала нервничать, когда они углубились в переулки Петроградского острова. В экипаже будто сделалось темнее, и Лиза нервически стиснула букетик маргариток, который покоился на её коленях.

Сердце стучало в страхе. Руки вспотели и, кажется, немного дрожали.

Эскис накрыл её ладони своей, успокаивая. Всю дорогу он почти не смотрел на неё, а больше глядел по сторонам и хмурился.

– Он едет в северную часть города, – в недоумении зашептала Лиза. – Что можно там делать? Навещать на квартире карточного шулера?

– Или любовницу, – кисло усмехнулся мужчина. – Будет неловко, если это действительно так.

Бельская выразительно поджала губы, но промолчала. Рук она не высвободила. Всё происходящее слишком сильно будоражило кровь, и рядом с Алексеем Константиновичем она ощущала себя в безопасности, несмотря на тот совершенно спонтанный поцелуй.

Об этом она поговорит с ним позже. И непременно попросит забыть о случившемся. А пока у них есть другие заботы.

Но вопреки всем догадкам экипаж проехал остров наискосок и выбрался на ещё один мост. Эту часть города Лиза не знала вовсе.

– Крестовский остров, – пояснил Алексей. В его голосе звучало сомнение. – Здесь одни дачи и деревни, а с другой стороны острова – яхт-клуб. Но в столь поздний час там делать нечего.

– Получается, мы выехали из города? – Глаза Бельской широко распахнулись.

– Получается, что так. – Эскис отпустил её руки, отчего девушка ощутила себя ужасно неуютно. – Не беспокойтесь. Мы в любую минуту повернём назад. – Он пересел на противоположное сиденье, приоткрыл узкое стеклянное окошко за спиной возницы и негромко спросил: – Голубчик, не знаешь, в какую сторону мы едем?

– Похоже, что к даче князя Белосельского, барин, – ответил кучер. – Тут иных домов и нету-с.

– Кто такой князь Белосельский? – горячо зашептала Лиза.

Эскис закрыл окошко и возвратился к ней, чтобы негромко ответить:

– Сын генерала Белосельского-Белозёрского и племянник генерала Скобелева. Его считают крупнейшим землевладельцем в Российской империи.

– Тоже военный?

– Полковник в лейб-гвардии. – Алексей выглянул за шторку, чтобы убедиться, что они действительно едут к его имению. – Конный полк.

Лиза тихо застонала и сползла по сиденью вниз, ощутив приступ головокружения. Жаркая волна поднялась от шеи и накрыла голову, заставив её зажмуриться. Только её напугала вовсе не необходимость предстать случайно перед богатым князем, а нечто совершенно иное. Внезапная догадка, которая едва не лишила её чувств.

– Что с вами? Вам нехорошо? – донёсся откуда-то издалека встревоженный голос Алексея.

Эскис велел вознице остановиться. Затем отыскал в сюртуке пузырёк с нюхательной солью и дал девушке хорошенько вдохнуть.

Лиза со стоном отвела его руку. Открыла воспалённые глаза, полные отчаяния. И тотчас вцепилась в запястье мужчины мёртвой хваткой утопающего человека. Она даже не заметила, что маргаритки давно упали на пол и сейчас сиротливо валялись между сиденьями.

– Конный полк! Мантейфель! Марина! – взволнованно и совершенно бессвязно выпалила она, после чего, видя замешательство на лице Алексея, всё же собралась с мыслями и объяснила: – Оленька говорила мне, что эта Марина Гейден, с которой у Николя случился скандальный адюльтер, вышла замуж за графа Мантейфеля. Он, будучи офицером, глубоко оскорбился. Ольга тогда ужасно переживала. Но я происходящему мало значения придала, думала, это очередная блажь Николя, которая непременно минует. Но сейчас всё понимаю.

Эскис покачал головой.

– Разъясните же и мне, что именно вас столь сильно взволновало в этой истории?

Алексей всё это время держал Лизу за запястье, и она догадалась, что милый доктор заботливо проверял её пульс, пока она тараторила точно сумасшедшая.

– Этот Мантейфель – офицер конногвардейского полка. – Лиза была готова плакать от отчаяния. – Супружеская неверность Марины не просто задела его честь. Она затронула честь всего полка. А такие вопросы не решаются двумя людьми между собой, понимаете?

– Примерно.

– Если гвардейский офицер обратился в суд чести полка и они вынесли положительное решение, которое было передано императору, а государь дал своё разрешение, то дело не в светском скандале. И уж точно не в карточном долге или любовнице. – Девушка закусила губу и почувствовала во рту солоноватый привкус. – Это дуэль.

– Дуэль, – эхом повторил Эскис, соглашаясь со словами Лизы.

– Господи помилуй! Алексей Константинович! – Девушка снова потрясла его за руку. – Мы должны что-то сделать! Должны остановить Николая! Он ведь один поехал, а значит, никого не предупредил. Даже Феликса. И уж точно не уведомил матушку. Бедная Зинаида Николаевна! Эта новость убьёт её! Пожалуйста! Умоляю вас! – Она понимала, что ведёт себя неподобающе, но всё же не могла успокоиться. – Я осознаю, что если император разрешил дуэль, то дело серьёзное. Но всегда же можно что-то сделать, ведь так?

Эскис молчал, глядя на неё в глубочайшей задумчивости.

– Николя – не офицер. У него нет шансов. Умоляю вас, – простонала Лиза со слезами в голосе и затем без всякой надежды добавила: – Pour moi[30].

Она и сама не успела понять, как последняя фраза слетела с её губ столь быстро.

Алексей досадливо поморщился. Он не был военным, полицейским или же иным должностным лицом. Он просто был врачом в своей небольшой практике. Вряд ли его послушали бы князья и полковники. И всё же Эскис не смог равнодушно смотреть на то, как Лиза мечется в отчаянии, понимая, что может случиться непоправимое.

Он снова приоткрыл окошко в передней части экипажа и велел вознице подъехать поближе к имению князя Белосельского. После чего тонко улыбнулся Лизе и примирительно произнёс:

– Вы – амазонка, Елизавета Фёдоровна. С вами совершенно невозможно сладить. Но и отказать вам я не в силах.

В ответ на этот изящный и столь несвоевременный комплимент девушка покраснела. Она торопливо отвернулась к окошку, чтобы видеть, где они едут. А ещё, чтобы не обращать внимания на то, какое волнение вызывал в ней её спутник.

Совсем скоро колёса съехали с мощёной дороги и зашуршали гравием. Растительность в этой части острова сделалась совсем буйной. Яркая, кучерявая зелень кустов и плодовых деревьев подтверждала, что из черты города они выбрались.

Дача князей Белосельских-Белозёрских оказалась небольшим дворцовым комплексом на самом берегу Малой Невки. Розовые стены, белые колонны и ажурная лепнина подходили, скорее, жилищу благородной дамы, нежели дому сурового офицера конной гвардии. Имелась и собственная пристань, откуда открывался живописный вид на столицу. Однако же за высокими коваными воротами скрывался целый парк. А на краю этого парка сиротливо стоял тот самый экипаж, в котором уехал Николай.

Алексей приказал их вознице остановиться, не доезжая до ворот. Обе их створки были открыты, поэтому Лиза выскочила из экипажа сразу, как представилась возможность. Она опередила Эскиса и едва ли не бегом устремилась к покинутому экипажу.

– Николя! – крикнула она на ходу.

Но ни кучера, ни кого бы то ни было ещё там не оказалось. А на её крик из-за дома явились двое гвардейцев. Оба они были облачены в оливковые летние мундиры и заправленные в высокие сапоги тёмно-синие брюки, а на головах носили фуражки-бескозырки. Оба были при оружии и вид имели весьма суровый.

К тому времени, как они подошли достаточно близко, Алексей Константинович нагнал Лизу и встал так, чтобы прикрыть её плечом.

– Что изволите, ваши благородия? – без особых любезностей обратился к ним один из гвардейцев. Тот, что был выше ростом и вид имел более грозный, чем второй, с пышными усами и доброжелательными светлыми глазами.

– Добрый вечер, – Алексей Константинович поприветствовал их коротким наклоном головы. – Нам необходимо безотлагательно увидеть Николая Феликсовича Юсупова. Мы знаем, что он прибыл сюда всего несколько минут назад.

Гвардейцы переглянулись.

– Нельзя, – коротко ответил первый.

– Никого пропускать не велено, – мягче пояснил второй и улыбнулся Лизе.

– Пожалуйста, господа! – горячо произнесла девушка. Она сплела пальцы в молитвенном жесте и дёрнулась было к ним, но Эскис ласково удержал её, положив руку на плечо. – Мы обязаны с ним срочно увидеться. Проводите нас к нему! Умоляю! Это вопрос, который не терпит отлагательств.

– Не дозволено, сказано же, – нахмурился первый. – Подождите здесь, если желаете.

Но унять дочь Фёдора Бельского мог бы разве что император Николай собственной персоной, и уж точно никак не двое военных младшего чина.

– Он ведь стреляется с графом Мантейфелем сейчас, – взволнованно выпалила девушка. – Можете не отрицать. Нам известно, что это так.

Мужчины вновь переглянулись. По выражению их лиц Лиза без труда поняла – о дуэли никто знать не должен был. По крайней мере, из посторонней публики.

– А вы кем ему приходитесь, позвольте узнать? – на всякий случай уточнил усатый.

Лиза открыла было рот, чтобы сказать правду, но Алексей опередил её:

– Мы с супругой давние друзья Николая Феликсовича и его семьи. Он прислал нам записку и попросил прибыть сюда, дабы поддержать его в эту минуту. – Ни один мускул на лице Эскиса не дрогнул, что заставило Лизу позавидовать его самообладанию. А его слова «мы с супругой» подействовали на неё столь сильно, что Бельская вовсе растерялась. Не смогла возразить ни слова и просто выслушала доводы Алексея вместе с гвардейцами. – Пропустите нас, господа. Понимаю, что это зрелище не для дамы, но мою жену вам вряд ли удастся остановить, раз уж мне самому не удалось оставить её дома. Кроме того, я – врач. Думаю, моё присутствие может оказаться полезным.

– Врача уже пригласили, – нехотя признался первый гвардеец. – Ваши услуги не понадобятся.

Взгляды мужчин снова остановились на Лизе. То ли они сомневались в том, что она, столь юная, могла вовсе быть супругой этого человека. То ли догадались, что девица заявилась, чтобы предотвратить сие кровавое действо.

– Дуэль дозволена в судебном порядке, – на всякий случай уточнил первый гвардеец.

– Государь подписал разрешение самолично, – добавил второй.

Лиза судорожно вздохнула, чувствуя, как начинает кружиться голова. Она стиснула рукав Алексея и посмотрела на него так жалобно, как только могла позволить себе.

– Мы не собираемся вмешиваться, – столь же ровно и без эмоций заверил Эскис. – Но раз Николай пожелал нашего присутствия, было бы бесчестным отказывать. Вы могли бы сопроводить нас к нему и убедиться в этом лично. А выдворить прочь сможете всегда. Мы безоружны и не представляем угрозы, как видите.

После очередного короткого переглядывания старший наконец коротко кивнул.

А младший терпеливо уточнил:

– Быть может, сударыне лучше подождать в экипаже?

Но Лиза спешно замотала головой.

– Нет, умоляю, позвольте и мне пойти. – Она в отчаянии сжала руку Алексея. – Клянусь, что не помешаю. Даже звука не произнесу.

Эскис посмотрел на неё с какой-то необъяснимой смесью жалости и нежности, но возражать не стал. Коротко кивнул. Все прочие замечания он, вероятно, приберёг для более удобного случая.

– Как пожелаете, – пожал плечами старший гвардеец. – Следуйте за мной.

Они обогнули дом с левой стороны и оказались в парке, обнесённом невысокой оградой. Клумбы и вазоны с цветами здесь выглядели довольно богато. В них пышно цвели бархатные розы и золотистые ирисы, но прочая растительность казалась одичавшей. Плющ оплёл одну из садовых статуй так, что почти невозможно было разобрать, кто скрывался под его изумрудными лозами. Вдалеке меж кустами разросшейся акации показалась кованая калитка. За ней раскинулась выкошенная поляна, справа от которой начинался яблоневый сад.

Пахнуло свежим сеном. Этот пряный аромат сочетался с запахом речной воды и мокрой краски, которой успели недавно покрыть изгороди вокруг дома.

Всё выглядело бы безмятежным, если бы не собравшиеся на поляне люди.

Сердце замерло, когда среди людей в гвардейской униформе разных чинов и званий Бельская заметила Николая. Он показался ей ужасно одиноким. Даже несчастным. Словно человек, готовый принять неизбежный фатум, который он навлёк на себя сам. Близилась расплата. Не просто за адюльтер с офицерской женой. Кара за неумение отказывать себе в земных радостях долгие годы.

Старший из сопровождавших их гвардейцев заступил дорогу, не позволяя выходить из садовой калитки.

– Начали-с, – хмуро отрапортовал он. – Не положено теперь мешать.

Лизе в один момент сделались безразличны все законы чести и светские правила. Она дёрнулась, чтобы обойти сторожа, но второй гвардеец тотчас встал с ним рядом. Алексею же пришлось удержать девушку за руку.

– Барышня, нельзя, – настаивал младший. – Мы и так не должны были вас пропускать на территорию.

А старший сурово добавил:

– Или ожидайте здесь, или идёмте обратно.

Он гневно глянул на Эскиса, и тот коротко ответил:

– Мы останемся здесь, благодарю вас, уважаемые, – а затем взял Лизу за руку поудобнее, переплетая их пальцы.

Этот жест немного успокоил Бельскую. И всё же она не могла отвести глаз от того действа, что разворачивалось перед ней.

Секунданты уже поставили противников на лужайку. Все участвующие лица, кроме Николая Феликсовича и обязательно присутствовавшего на дуэли доктора в штатском, были облачены в мундиры.

Мантейфеля Лиза прежде не видела, но признала его без труда. Высокий балтийский дворянин весьма холодной внешности и строгой выправки, он стоял аккурат напротив бледного Николая. Мантейфель носил модные, подкрученные вверх усы. Глядел сурово из-под густых бровей. Но двигался так, словно бы не желал этой дуэли. Равно как и его оппонент.

Заходящее солнце окрасило горизонт в насыщенный брусничный цвет. Так вышло, что напротив него стоял именно Николя.

Её милый, добрый и совершенно беззаботный друг более таковым не выглядел. Тёмно-синий костюм на нём издалека казался траурно-чёрным, отчего у Лизы тотчас перехватило дыхание. Недоброе предчувствие отозвалось слабостью в ногах.

Юсупов вытер рукавом лоб. Что-то негромко сказал Мантейфелю. Тот кивнул.

Подошли секунданты с оружейным футляром. Передали заряженные пистолеты противникам. Один из них дал команду к началу и принялся вслух считать шаги по мере того, как оппоненты удалялись друг от друга.

Лиза дёрнулась было кинуться на поляну, но Алексей крепко перехватил её рукой за талию. Нельзя было мешать. Ни по закону. Ни из простого здравого смысла. Любое отвлечение внимания могло сгубить Николая.

– Пятнадцать! – раздался окрик секунданта.

Противники развернулись лицом друг к другу. Встали вполоборота, чтобы уменьшить площадь попадания. Подняли пистолеты.

Лиза не сводила взгляда с Николая. Ей почудилось, что рука его дрожит, а на лбу выступил пот. А ещё, что всё это ужасно неправильно. Нереально. Подобное просто не может происходить. И, возможно, сложилось бы совершенно иначе, будь она сговорчивее прошлым летом, когда Николя пытался ухаживать за ней в своей прямолинейной манере.

С дерева на краю поляны со скрипучим карканьем сорвалась ворона, вспугнутая криками секундантов. Её чёрный силуэт показался грязной кляксой на фоне малиновой глади заката.

Время будто остановилось на пару бесконечных ударов сердца. Полагалось помолиться, но Лиза не успела вспомнить ни одной молитвы.

Раздалось хлёсткое и неотвратимое:

– Стрелять!

Два выстрела прогремели одновременно.

Николай Юсупов выстрелил в сторону вороны, подняв руку гораздо выше, чем требуется.

Мантейфель – в Николая.

Пуля последнего могла бы попасть в верхнюю часть плеча. Вероятно, гвардеец того и хотел. Однако же поднятая рука всё решила. Выстрел пришёлся точно в бок.

Николай закричал и рухнул на траву.

Закричала и Лиза. Рванулась к нему, но Алексей не пустил её. Она затрясла головой. Попыталась вырваться. Побежать к Николаю, к которому уже и без неё заспешили все, включая тех двоих гвардейцев, которые встретили Эскиса и Бельскую.

– Пуля попала в лёгкие, похоже, – услышала она голос Алексея над своим ухом. – Рана смертельная. Он не выживет.

Этот жестокий, горький приговор прозвучал словно сквозь плотно набитую перьевую подушку.

Лиза отказалась верить ему на слово. Упрямо думала, что Эскис ошибся, навскидку сделав вывод.

Она увидела кровь на руках подоспевшего к Николаю врача. Услышала обрывки фраз. Уговоры Алексея уйти как можно скорее. Но самого главного она не услышала. Николай Юсупов больше не кричал. Ничего страшнее этого и быть не могло.

Глупо светскому человеку верить в предсказания. Грешно – человеку православному. Но отчего-то Бельская вспомнила рассказ Феликса о родовом проклятии. Как и страшилась княгиня Зинаида Николаевна, её старший сын не дожил до двадцати шести лет.

Эта мысль была последней перед тем, как Лиза лишилась чувств.

Глава 13

Она пришла в себя от тряски. А ещё из-за навязчивого запаха нюхательной соли, от которого щипало в носу.

– Елизавета Фёдоровна, вы меня слышите? – донёсся до неё напряжённый голос Алексея Константиновича.

Ей удалось пробормотать нечто невнятное, после чего получилось поднять тяжёлые веки.

Лиза обнаружила себя в полулежачем положении на сиденье уже знакомого экипажа. Алексей сидел напротив, склонившись над ней. Хмурая морщинка промеж его бровей разгладилась, когда Бельская очнулась.

Он убрал во внутренний карман пузырёк с нюхательной солью. Затем взял её за руку, чтобы посчитать её пульс.

– Как вы себя чувствуете? – спросил мужчина, но, прежде чем она успела ответить, с видимым облегчением поцеловал кончики её пальцев.

Лиза шумно выдохнула. Попыталась сесть ровнее, но вновь неловко повалилась на сиденье.

– Не делайте резких движений, прошу вас, – Алексей Константинович помог ей устроиться. – Голова может снова закружиться.

Но если бы дело заключалось в одной лишь голове!

Внезапно девушка вспомнила, что произошло. Всё показалось ей каким-то нереальным. Ненастоящим. Будто безумный ночной кошмар, от которого она пробудилась.

– Николай, – вяло простонала она.

Волнение на лице Алексея сменилось строгим выражением. Он поджал губы. Так, что мышцы на щеках напряглись, придав ему жёсткости. После чего Алексей Константинович отпустил её руку и сказал сдержанным тоном врача:

– Мне очень жаль, Елизавета Фёдоровна. Ваш друг погиб. Мы ничем не смогли ему помочь. – Он отвернулся. – Но ещё более мне жаль, что я затеял эту нелепую слежку, а после уступил вашим мольбам, и из-за моих слабостей вы стали невольной свидетельницей этой чудовищной драмы. Клянусь, что ни одна женщина не должна видеть подобное. А на вашу долю выпало и так слишком много смертей в последнее время.

Он был прав.

Память тотчас услужливо подкинула кровавые образы мёртвых подруг, гром от выстрелов, крик, засевший глубоко внутри, как назойливая заноза, и рухнувшего в траву Николя.

Ей стоило разрыдаться сейчас, чтобы не слечь с нервным расстройством после, когда смысл случившегося дойдёт до неё. Но Бельская попросту не могла проронить ни слезинки. Глаза были сухи настолько, словно в них насыпали песка.

До слуха доносился торопливый цокот копыт, стук колёс по брусчатке и прочие звуки большого города. Сквозь неплотно задёрнутые шторки виднелся электрический свет уличных фонарей. Они проплывали размытыми пятнышками на фоне белой петербургской ночи. Всё это убаюкивало.

– Вы не виноваты, – бесцветным голосом прошептала Лиза. – Я сама вас уговорила. Меня никто не заставлял. И я правда, – она запнулась, – правда надеялась, что ещё можно что-то сделать.

– Простите меня. – Алексей Константинович повернулся к ней. Во взгляде читалась печаль.

Экипаж тряхнуло на кочке. Это резкое движение напугало Лизу. Немного привело её в чувство.

– Господи! Который час? И куда мы едем? – Она выглянула в окошко, но так и не поняла, где именно они находятся.

– В мою практику, – ответил Алексей. – Я унёс вас сразу, как вы лишились чувств. До того как о нашем визите вообще вспомнили. Честно говоря, я только о вас и думал. Вы слишком многое…

– Нет! – встрепенулась Лиза. – Нельзя! Мне нужно в Смольный! Ксения Тимофеевна меня ждёт! Я же страшно задержалась! Меня могут отчислить с позором!

– Хорошо, но сначала мы доедем до моего кабинета. Я дам вам капли…

– Нет! – девушка с жаром запротестовала. – Алексей Константинович, миленький! Умоляю вас, поедем в институт! Мне уже лучше. Я вам клянусь! Но я обязана возвратиться как можно скорее! Тянуть более нельзя!

Её пылкая тревога смутила Эскиса. На пару мгновений он растерялся, глядя на неё с откровенным изумлением.

– Будь по-вашему, – наконец уступил он. – Но пообещайте мне, что примете перед сном то лекарство, которое я вам дал, когда вы приходили ко мне. – Алексей прищурился. – Вы ведь его не выбросили?

– Нет-нет! – заверила Лиза. – Я всё приму. Я помню: десять капель.

– Выпейте двадцать, – уверенно приказал Эскис, после чего пересел на противоположное сиденье и открыл окошко к вознице: – Голубчик, вези в Смольный, к монастырю. И поспеши, будь любезен.

Он задвинул оконце и вновь повернулся к Лизе.

Девушка сидела, обхватив себя за плечи руками. Она нервически закусила нижнюю губу. А когда экипаж в очередной раз тряхнуло – вздрогнула.

– С'est horrible[31], – пробормотала она. – Бедная Зинаида Николаевна. Это убьёт её. И Феликс. Он ведь даже не подозревает о том, куда на самом деле поехал брат.

Алексей откинулся на сиденье. Пригладил волосы задумчивым, неторопливым движением. Разумеется, он старался сохранять самообладание, но Лиза без труда уловила напряжение в каждом его движении.

– Считайте меня бессердечным человеком, но я бы предпочёл, чтобы скорбные известия Юсуповы узнали не от нас, – наконец вымолвил Эскис.

Бельская рассеянно кивнула в ответ.

Ей бы и самой не хотелось сообщать матери о том, что её сын погиб. Не из-за какого-то родового проклятия, а из-за женщины, которая вряд ли вовсе знала о том, что эта дуэль состоялась. Иначе бы она наверняка примчалась и помешала. Как же её звали? Марина, кажется.

– Видите, Алексей Константинович, Николя умер, а мы с вами подозревали, что он может быть как-то замешан в нашей трагедии, а ему собственных драм хватало. – Лиза прижала ладонь к щеке.

– Боюсь, что этого мы с вами уже не узнаем. – Алексей достал карманные часы, взглянул на циферблат. – Но мне показалось, что ему и вправду не было дела ни до Ольги, ни до кого бы то ни было ещё. Он даже кузину не оплакивал. Слишком занят был дуэлью и всем с нею связанным.

– Мне тоже так показалось, – согласилась Лиза.

Эскис спрятал часы обратно и как бы невзначай уточнил:

– Значит, он симпатизировал вам во время той поездки прошлым летом, но ответной симпатии не добился?

Бельская поймала его взгляд. На мгновение ей почудилась мимолётная искра мужской ревности. Совсем как этим вечером, когда Николя, ещё живой и здоровый, целовал её руки, а Эскис хмурился, наблюдая за ними.

– Я же сказала, что нет. – Лиза прикрыла ладонью глаза. – Его ухаживания меня смутили и напугали. Да и вообще, я говорила, что в невесты ему планировали Натали или Танюшу. Я поехала, скорее, за компанию. Как часть нашего неразлучного квартета.

– А кто из девушек проявлял наибольший интерес к Николаю?

Вопрос Алексея застал Лизу врасплох. Она медленно отняла ладонь от лица и воззрилась на мужчину напротив. Он глядел на неё с пристальным интересом. Даже вперёд немного подался в ожидании ответа.

– Натали, кажется. – Бельская почувствовала, как медленно в удивлении приоткрывается рот. – Уж не думаете, что это она могла…

Она так и не смогла закончить вопрос. Слова вдруг застряли в горле. Дыхание перехватило. Да так, что голова вновь закружилась.

При мысли, что её любимая рыжая Натали, обладательница развесёлого нрава и лёгкого характера, могла извести из ревности двоих других подруг, она ощутила отчётливый прилив тошноты.

– Знаете, чем больше версий мы отметаем, тем больше новых у меня возникает. – Алексей потёр челюсть и принялся размышлять вслух: – Допустим, Наталье Францевне нравилась идея брака с наследником княжеского рода, но он не обратил на неё внимания. Татьяну Александровну же познакомили со мной, и всё у нас складывалось гладко. А вот Ольга Николаевна не просто собиралась получить пост фрейлины – ей нашли немецкого посла, которого она бесповоротно сразила, судя по его состоянию на похоронах.

– Натали не знала…

– Вы в этом уверены? – перебил Алексей. – Ведь Ольга Николаевна могла поделиться по секрету только с Натальей Францевной. Равно как и Татьяна Александровна могла рассказать Наталье о наших с ней кратких свиданиях во время ваших общих прогулок. Допустим, романтичная девичья душа захотела разделить свою радость с кем-либо.

Лиза почувствовала, как на корне языка разлилась горькая желчь.

– Но почему не со мной? – прошептала она, хоть и заранее знала ответ.

– Потому что вы бы осудили их обеих в силу собственных убеждений, которые вам привили с детства, насколько я могу судить, – невозмутимо заключил Алексей, а затем вздохнул и добавил: – Но у меня была ещё одна версия. Откровенно врачебная. Не о двойном убийстве. А об убийстве и последующем самоубийстве. С подобным я сталкивался во время учёбы в Германии. Мы проходили практику в морге. И вот однажды к нам поступило сразу два тела. Две сестры. Одна убила другую из ревности, а потом отравилась сама…

Алексей Константинович продолжал рассказывать подробности того случая, но Бельская уже его не слышала.

Экипаж казался ей невыносимо душным и тесным, пахнущим лошадью. Тряска раздражала. От мелькания фонарей кружилась голова.

Она дёрнула ногой и почувствовала, что наступила на что-то мягкое. На полу лежал букетик маргариток. Раздавленный и несчастный. Совсем как она сама. Отчего-то именно это стало последней каплей.

– Остановите! – вскрикнула девушка.

Эскис среагировал почти мгновенно. Он коротко постучал вознице.

Тот спешно остановил лошадь. Животное подчинилось, но выразило своё возмущение громким ржанием.

Лиза распахнула дверцу и выпрыгнула едва ли не на ходу. К счастью, на дороге почти никого не было, поэтому Бельская не очутилась под колёсами. Оказавшись на тротуаре, она нетвёрдым шагом прошла чуть вперёд и вцепилась в холодные металлические перила. Зажмурилась. Глубоко вдохнула прохладный воздух, от которого ей тотчас полегчало. Разум мало-помалу прояснялся.

Когда мысли перестали походить на холодный кисель, Бельская открыла глаза.

Она обнаружила себя у перил в самом начале Троицкого моста.

Внизу мерно баюкала свои тёмные воды Большая Нева. Пара большегрузов стояла вдалеке на якоре в ожидании прохода, когда ночью мост разведут.

За спиной по мосту прогрохотала конка, почти пустая в это время.

Лиза вздрогнула и обернулась на звук.

Алексей стоял подле неё в полушаге, но не смел к ней прикоснуться, однако зорко следил за тем, чтобы она не лишилась чувств. Или вовсе не кинулась в реку от расстройства. Вид у него был сосредоточенный, как у дозорного в туманную ночь.

Девушка вздохнула. Прижала руку к груди.

– Мне намного лучше. Вам не стоит так обо мне беспокоиться, Алексей Константинович, – заверила она. – Просто стало немного дурно в душном экипаже. Думаю, мне надо пройтись.

С этими словами она двинулась по мосту медленным, слегка неровным шагом в сторону Адмиралтейского острова.

Эскис коротко велел их вознице, чтобы тот ожидал их на другой стороне, после чего догнал Лизу и пошёл рядом с ней.

– Простите меня, это я виноват, – в очередной раз глухо произнёс он, понурив голову. – Не стоило пугать вас подобными историями. Мне они кажутся интересными. Даже в какой-то мере естественными. Не знаю, почему мне вдруг взбрело в голову, что вы, нежная, юная девушка, разделите со мной подобные взгляды на жизнь.

– Ваш рассказ ни при чём, – без эмоций возразила Лиза. – Мне просто сделалось не по себе от того, что подруги имели от меня секреты.

– Почему? – не понял Эскис.

Она ощутила на себе его изучающий взгляд. Но вместо ответа на его вопрос задала собственный:

– Скажите, а вы когда-нибудь рассказывали Танюше подобные вещи из вашей медицинской практики?

– Нет, разумеется, – Алексей в недоумении покачал головой. – К чему бы? Татьяну Александровну подобное бы вряд ли заинтересовало. Да и поводов не возникало.

Уголки её губ дрогнули в подобии смущённой улыбки. Действительно, повод для беседы об обучении медицине в немецком морге был вопиюще ужасный. Просто кровь стыла в жилах. Но отчего-то Бельская испытала странное спокойствие от того, что Эскис вдруг поделился этой историей именно с ней.

Они шли плечом к плечу по тротуару моста, пока мимо проходили люди и пролетали редкие транспортные средства. Кажется, все теперь стремились поскорее попасть домой. Но вместо собственного страха и желания возвратиться в Смольный Лиза ощутила лишь тянущую пустоту.

Мимо проехал их собственный экипаж. Останавливаться посреди моста было нельзя, поэтому возница, как и велел Алексей, собирался дожидаться их на другой стороне. Бельская боялась предположить, сколько Эскису придётся заплатить ему в конце вечера за все неудобства.

В молчании они дошли до середины Троицкого моста, где Лиза остановилась, чтобы пару минут полюбоваться рекой, полноводной и особенно величественной в этом месте. Пёстрое небо белой петербургской ночи отражалось в тёмной Неве расплавленным золотом.

– Мне так жаль Николя, – она покачала головой. – Не могу принять, что всё это случилось на самом деле.

Её друг остановился рядом, заложив руки за спину. Лиза украдкой бросила взгляд на его красивый, суровый профиль. Кажется, ей начинала нравиться эта хмурая складка меж бровей и то, как он сжимал губы, когда погружался в собственные размышления. А эта лёгкая небрежность в одежде, похоже, какая-то его дурная привычка. Даже теперь узел его галстука ослаб и немного сполз в сторону.

Бельская ощутила навязчивое покалывание в пальцах, но сдержалась, чтобы вновь не начать поправлять его одежду. В конце концов, подобное было совершенно неуместно. Их не связывало ничего, кроме общей трагедии и одного случайного поцелуя.

Она торопливо мысленно одёрнула себя. Отвернулась.

Разумеется, Алексей горевал по Танюше. Он проводил с Лизой время исключительно по этой причине. Их связывала лишь общая боль. Ничего иного. А тот поцелуй… наверняка случился, как принято говорить, в состоянии аффекта. От собственного отчаяния. Не иначе.

– Как же выходит, что жизнь человека состоятельного, влиятельного и знаменитого столь же хрупка, как и жизнь любого обыкновенного человека? – вслух подумала Лиза.

Её мысли возвратились на Крестовский остров. Наверняка тело Николая уже успело окоченеть. Теперь исход дуэли документально зафиксируют. А после отвезут его к родителям. Но никакого права на возмездие Юсуповы не получат. Всё свершилось по закону.

Публичное убийство свершилось по закону.

Ветер с Невы сделался прохладнее. Лиза поёжилась, ощутив, как спина покрылась гусиной кожей под его сырым дыханием, пробирающим до самых костей.

– Götterdämmerung, – неразборчиво пробормотал Алексей на немецком, глядя куда-то вверх. Так, что Лиза едва разобрала слово.

Белая петербургская ночь и вправду скорее напоминала мягкий вечер, нежели непроглядный мрак столь позднего часа. Розовый, золотой и пыльно-синий смешивались в свою уникальную палитру, которую воспевали поэты и старались передать художники. Но ничего поэтичного Бельская в ней не увидела. Ей чудились лишь брызги крови, а в ушах эхом звучал громовой раскат выстрела.

– Что? – рассеянно переспросила девушка.

– «Сумерки богов», – задумчиво перевёл Эскис. – Это…

– Что-то из Ницше? – Лиза попыталась припомнить, где уже слышала это название. На её памяти нечто подобное выпускал немецкий философ, но его труды мало занимали разум юной девушки. – Увы, я читала разве что пару его эссе. И то весьма поверхностно.

– Нет, – Алексей Константинович со вздохом пригладил волосы ладонью.

Он повернулся к Лизе, предложив ей свой локоть, а когда девушка взяла его под руку и они пошли дальше вдоль мостовых перил, пояснил:

– Это одна из опер Рихарда Вагнера. Быть может, слышали о такой?

– Да, – Лиза медленно моргнула. – Они сейчас идут в Мариинском. Не поверите, но сегодня как раз дают «Валькирию». Я планировала посмотреть их с папенькой в будущем сезоне, когда он будет свободен. Но как это связано с… со случившимся несчастьем?

Бельская попыталась понять, к чему он клонит, но после увиденного мысли путались, а ноги по-прежнему оставались ватными. Она бы давно вновь лишилась чувств, если бы не присутствие Алексея. Лишь волнующее ощущение того, как осторожно он придерживал её ледяную руку своей, спасало Лизу от обморока. Она полностью сосредоточилась на его голосе, глубоком и слегка монотонном. Он звучал совсем как у гипнотизёра. Возможно, Эскис понимал её состояние и таким образом старался успокоить трепетную девицу.

– Это ещё одна история из моей жизни на родине Реформации, – продолжал Алексей Константинович. – Мне довелось посетить один музыкальный фестиваль, на котором как раз я её и услышал. Вообразите себе, Елизавета Фёдоровна: цикл из четырёх эпических опер, объединённых одним сюжетом. Германская мифология, средневековые саги, боги, герои, мистические существа и даже волшебное кольцо, дающее своему хозяину власть над миром. Три поколения персонажей, чьи судьбы неизбежно драматичны. Шестнадцать часов в общей сложности.

– И как вам? – Лиза в изумлении округлила глаза.

– Долго, – на губах Эскиса мелькнула сдержанная улыбка. – Разумеется, слушали все четыре оперы мы не подряд, а по одной в день. И всё же. Я с облегчением пришёл к выводу, что я больше скромный эскулап, нежели ценитель высокого искусства. Однако должен вам признаться, что последняя часть меня поразила. «Götterdämmerung». «Сумерки богов». Она завершается закономерно. Боги, допустившие все свершившиеся тяжкие преступления, гибнут. Их Валгалла уничтожена в огне вместе с ними. Понимаете? Даже самых сильных существ мира сего, которым надлежало оберегать более слабых своих подопечных, настигла неизбежная кара.

Бельская запнулась, едва не упав. Алексей удержал её на ногах.

Она остановилась, развернувшись к нему лицом.

– Вы антимонархист, Алексей Константинович? – испуганным шёпотом спросила она, словно бы на безлюдном мосту посреди Невы их мог кто-то услышать.

Он вновь тонко улыбнулся.

– Уверяю вас, что не интересуюсь ничем подобным. И ни в каких подпольных организациях не состою. – От Лизы не укрылось, как сосредоточенно и осторожно он теперь подбирал слова, чтобы не напугать её снова. – Но я верю в то, что никто не бессмертен и не совершенен. Даже наиболее близкие к власти люди. Особенно они, пожалуй. Большие деньги опьяняют. Дарят обманчивое ощущение вседозволенности, с которым далеко не все способны справиться. Наша золотая молодёжь уж точно. Увы. – Алексей вздохнул глубоко и печально. Как человек, который отлично понимал то, о чём говорил. – Елизавета Фёдоровна, мне безмерно жаль, что втянул вас и сделал свидетельницей столь ужасной сцены сегодня. В очередной раз прошу вас меня простить.

Стоило ответить. Подобрать встречное утешение, хотя бы ради приличия. Но она не смогла.

Вероятно, переживание и вправду оказалось слишком глубоким для Лизы. Она вдруг потерялась в ощущениях. Кровь зашумела в ушах. Перед глазами поплыло. Всего секунду назад она глядела на Эскиса снизу вверх, боясь вдохнуть…

И вдруг обнаружила себя пылко целующей его губы.

Какой-то безумный, отчаянный порыв заставил её привстать на цыпочки и совершить столь неподобающее для благородной девицы действие – прильнуть к чужому мужчине в алчном поцелуе.

Смерть. Кровь. Страх. Осознание того, что она всё ещё может оказаться следующей в этой необъяснимой цепочке.

Сумерки богов.

Как точно сказано.

Даже самые сильные создания на земле, наделённые властью и богатством, уязвимы. Жизнь хрупка и скоротечна. А финал – неизбежно драматичен.

La fin tragique[32].

Когда Лиза наконец пришла в себя, Алексей мягко целовал её в щёку. Его тёплые объятия уютно укрывали девушку от пронизывающего ветра с Невы. Этот терпеливый, сдержанный мужчина, склонный к тонкой иронии и внимательным замечанием, действовал на неё умиротворяюще.

Он отстранился. Ласково убрал с её лица выбившуюся из причёски прядь. И негромко произнёс:

– Я всё смотрю на вас с самой первой нашей встречи тогда, на крещенском балу в Смольном, и задаюсь вопросом, как глаза могут быть такими сапфирово-синими? – Эскис нахмурился, будто ощутил боль после этих слов. В его мимике Лиза уловила отчётливую печаль. – Почему мы не познакомились с вами раньше, Елизавета Фёдоровна? Всё бы могло сложиться совсем иначе.

– Мы не можем этого знать, – она опустила взор. Сердце стучало гулко и часто. – Час поздний, Алексей Константинович. Проводите меня в институт, будьте добры. У меня и без того будут большие проблемы.

– Как пожелаете, но я бы хотел поговорить с вами о том, что происходит между нами, – он предложил ей локоть.

– Прошу вас, в другой раз. – Лиза в смущении взяла его под руку, и они пошли дальше гораздо быстрее. – С меня на сегодня хватит, полагаю. От переживаний голова болит нестерпимо. Иных событий и разговоров я не вынесу. Тем более столь личного характера.

Эскис не стал настаивать. Лишь когда они снова сели в экипаж, он напомнил:

– Примите капли на ночь. Они помогут вам справиться с тревогой и облегчат мигрень.

– Merci.

Более они не обмолвились ни словом до самого Смольного. Бельская тревожилась с каждой минутой всё сильнее. Она попросила остановить экипаж, не доезжая до монастыря. Эскису она велела не провожать её, но мужчина не послушался. Он порядочно отстал, но всё равно пошёл следом, чтобы убедиться, что она доберётся без происшествий.

Но едва Лиза оказалась под сенью садовых деревьев, как с ближайшей лавочки поднялась женская фигура и ринулась к ней.

– Слава тебе, Господи. – Ксения Тимофеевна на бегу перекрестилась.

Облик у неё был ужасный. Даже пугающий. Классная дама своей бледностью напоминала привидение, а при виде её заплаканных, красных глаз Лизе сделалось ужасно стыдно.

– Ксения Тимофе…

– Молчите, – шикнула на неё женщина.

Её растерянный, напуганный вид молниеносно сменился праведным гневом. Веленская схватила Лизу за запястье и потянула вглубь сада.

– Ступайте за мной, Елизавета Фёдоровна, и ни звука, – отчеканила женщина. – Иначе я клянусь, что отведу вас к княжне Ливен незамедлительно.

Бельская послушно заспешила за ней. На ходу она бросила короткий взгляд через плечо, но дорожка позади оказалась пуста.

– Не озирайтесь. Он уже ушёл, – отрезала Ксения Тимофеевна. А потом проворчала: – И правильно сделал.

Всё внутри похолодело.

– Вы всё не так поняли, – пролепетала Лиза едва слышно.

Веленская, которая продолжала тянуть девушку за собой вглубь сада, чтобы подойти к институту с другой стороны, язвительно фыркнула.

– Я всё поняла именно так, как надо, – произнесла она с тихой, шипящей интонацией. – Вы меня обманули. Вы солгали наиболее подлым образом, недостойным благородной ученицы Смольного.

– Я…

– Молчите, я сказала.

Они свернули к реке.

– Знаете, я ведь тоже была молода и по наивности своей совершала ошибки, о которых не желаю вспоминать. Лишь поэтому я не веду вас к Елене Александровне немедленно, – с гневным жаром продолжала отчитывать её Веленская. – Осмелюсь предположить, что переживания из-за смерти подруг заставили вас подумать, что вы найдёте утешение в объятиях этого человека, кем бы он ни был.

Бельская на миг зажмурилась, чтобы поблагодарить Господа за то, что Ксения Тимофеевна не узнала Эскиса издалека.

– Однако, – классная дама дёрнула девушку за руку, заставляя идти быстрее и одновременно наказывая её за обман, – напоминаю, что у всего есть последствия. Если ваш побег окажется достоянием общественности, вас исключат, а меня с позором выгонят на улицу. Обо мне вы не подумали, насколько я понимаю?

– Я…

– Ваша интрижка, какой бы она ни была, лишит вас золотого шифра и уничтожит вашу репутацию, – холодно продолжала классная дама. – И мою заодно. Лишь поэтому вы ещё не прошли в институт через парадную под конвоем. Я предлагаю вам всего один шанс, Елизавета Фёдоровна. Только из-за моей личной доброты и жалости к вам. И дам всего один совет: завершите этот ваш адюльтер незамедлительно.

– Ксения Тимофеевна…

Ком в горле не позволил продолжать. Лиза почувствовала, что плачет. От облегчения, стыда и страха одновременно.

– Окажись на моём месте Анна Степановна, вы бы уже с позором ехали домой. – Веленская вновь болезненно тряхнула девушку за руку.

Лиза стиснула зубы, понимая, что останется синяк, но покорно смолчала.

– Простите меня, Ксения Тимофеевна, – жалобно простонала девушка, не зная, чем вообще можно оправдаться.

Они прошли вдоль реки и оказались в саду Смольного института.

– Надеюсь, вы меня поняли, – не оглядываясь, отчеканила классная дама. – Впредь не рассчитывайте ни на мою помощь, ни тем более на доверие. Вы лишились его навсегда. А теперь умолкните и ни звука. Если мы встретим кого-то по пути, говорить буду я.

Бельская предусмотрительно промолчала.

Ксения Тимофеевна провела её краем сада к флигелю для слуг. Здесь кусты были гуще, а деревья – ниже. Тут и там встречались хозяйственные постройки, которые помогали незамеченными пройти по узким тропинкам к дверям служебного входа.

С Невы доносилось истошное хоровое кваканье лягушек. Им вторили ночные птицы. Ветер приносил запах тины и прелой речной травы. В иные дни живая летняя растительность пленяла своей красотой, но сегодня всё казалось Лизе невероятно жутким, доводя до предела её и без того настрадавшийся разум. Каждый шорох и каждый звук – всё вызывало тревогу. Поэтому девушка испытала облегчение, когда они наконец оказались внутри здания.

Бельская услышала грохот посуды в кухне и голоса кухарок, которые домывали тарелки после ужина и весело обсуждали чьи-то скорые именины.

Едва дверь хлопнула за ними, как в коридоре, будто из ниоткуда, возник сторож с фонарём.

– Ксения Тимофеевна? – старик близоруко сощурился, словно не поверил своим глазам.

Он попытался заглянуть ей за спину, чтобы понять, кого классная дама вела, но Веленская прошла мимо него уверенным пружинистым шагом.

– Наблюдали за тем, как на закате распускаются флоксы. И я снова забыла ключ от парадной в кабинете. – Веленская сердито пригрозила пальцем: – А у вас, как всегда, не заперто! Что прикажете делать, если кто-то чужой пройдёт в институт?

– Так ведь я же здесь, – старик виновато понурился.

– Толку от тебя! – рыкнула Ксения Тимофеевна так, что бедняга вздрогнул всем телом. Вероятно, она попросту срывала на нём всё то зло, какое не могла себе позволить излить на провинившуюся Бельскую. – Дверь запри, пока никто больше не заметил.

– Слушаю-с. – Сторож зазвенел связкой ключей и поковылял к двери.

Веленская наконец отпустила Лизу и пошла дальше уже более степенным шагом, каким по Смольному имели привычку передвигаться все классные дамы. Бельская старалась не отставать. На ходу она обтёрла заплаканные щёки рукавом, спешно пригладила волосы и попыталась придать себе более достойный вид.

Ей хотелось благодарить Ксению Тимофеевну и одновременно валяться у неё в ногах, вымаливая прощение. Но с этим стоило повременить. Сейчас эта милая, добродушная молодая женщина глядела на неё так, что у Лизы от этого взгляда горели уши.

Бельская в очередной раз порадовалась, что все отбыли в Мариинский смотреть оперу именно сегодня, а её новая комната находилась на первом этаже отдельно от дортуаров остальных смолянок.

Веленская проводила её до самой двери и чуть ли не втолкнула внутрь с единственным словом:

– Спать!

После чего Ксения Тимофеевна захлопнула дверь.

Её быстрые удаляющиеся шаги зазвучали эхом в опустевшем коридоре.

Оставшись в одиночестве в своей прохладной и сумрачной спальне, Лиза прислонилась к двери и медленно сползла на пол. Она обняла руками колени и снова заплакала. Горькие, беззвучные слёзы обожгли обветренные щёки.

Бельская оплакала своих любимых подруг Оленьку и Танюшу, бывших для неё сёстрами. Оплакала несчастного убиенного Николя, расставшегося с жизнью из-за невероятной глупости. Оплакала себя саму, одинокую и напуганную. Оплакала обманутую Ксению Тимофеевну Веленскую, которой пришлось пережить несколько ужасных часов в ожидании её возвращения. А ещё оплакала потерявшего невесту Алексея Эскиса, о котором думала гораздо чаще, чем хотела себе признаться. И мысли эти всё меньше походили на размышления о друге или вынужденном союзнике. Непростительное, постыдное притяжение не охлаждали никакие доводы. Юное сердце, даже загнанное в жёсткие рамки строгого воспитания, не могло жить без романтики. Одно лишь пугало: чтобы он не предал её безрассудное доверие. Чтобы не погубил, оказавшись дурным человеком.

Мелкая дрожь била тело. Сердце стучало со смесью страха, боли и облегчения.

Эта истерика не могла закончиться ничем хорошим. Лиза отлично это понимала, поэтому заставила себя встать с холодного пола. Она зажгла лампу, дёрнув за цепочку выключателя. Разделась. Умылась и привела себя в порядок ко сну, продолжая всхлипывать и мелко дрожать. Затем выпила выданные Эскисом капли. Тридцать вместо двадцати. После чего забралась под одеяло и скисла окончательно.

Когда она забылась сном, Лиза не запомнила. Ночь прошла в глубоком, блаженном покое. Её не тревожили кошмарные сны или пугающие шорохи. Но утро наступило совершенно внезапно.

Анна Степановна, со свойственной ей энергичностью, ворвалась в её комнату и распахнула шторы, впуская ясное, янтарное солнце.

– Bonjour, mon ange![33] – весело возвестила классная дама. Её голос звенел так, словно бы она помолодела лет на десять. – Просыпайтесь скорее, Елизавета Фёдоровна! У меня для вас совершенно восхитительные новости: наша дорогая Натали возвращается в Смольный!

Глава 14

Лиза никогда не завидовала Наталье. Просто не уставала удивляться тому, как легко её подруга завязывала разговоры даже с малознакомыми людьми. Как непринуждённо она становилась частью любой компании, приковывая к себе взгляды. Рыжая, яркая и бесконечно обаятельная Наталья Францевна обладала острым умом и живым чувством юмора, который покорял всех вокруг. Наверное, поэтому Лиза приняла как должное, когда во время их визита в Архангельское в прошлом году выяснилось, что в невесты Николаю прочили именно Натали. Никто не сомневался в том, что Юсупова она очарует так же легко, как и всех вокруг. Однако Николя всех удивил, как обычно. А Лизу так и вовсе напугали его ухаживания. Отчасти потому, что она видела, с какой немой яростью на неё поглядывала рыжая подруга, оставшаяся без потенциального жениха.

Возможно, эта реакция Натальи сыграла решающую роль. Бельская отвергла всяческие знаки внимания со стороны юноши, тактично превратив всё в невинную дружбу, чтобы не делать больно подруге, которая уже видела себя хозяйкой несметных богатств. Но Натали это нисколько не помогло. Николя уехал в Европу, прихватив с собой Феликса. И теперь Лиза постоянно размышляла о том, как бы всё сложилось, будь она хоть чуточку менее упряма и не столь зациклена на безупречной нравственности.

Николая не стало. А она даже не могла ни с кем поговорить об этом.

На следующее утро после злополучной дуэли весь Петербург говорил о случившемся. Слухи дошли и до Смольного. В какой-то момент светский скандал обернулся глубокой трагедией. Но Лиза старалась держаться подальше от тех, кто при ней обсуждал дуэль между Юсуповым и Мантейфелем. Пред её внутренним взором отчётливо вставал бледный Николя с поднятым в руке пистолетом.

Пожалуй, единственным человеком, которому Бельская могла бы открыться, оставалась Наталья. И, к счастью, Свиридова сказала, что её подруга возвращается в Смольный на две недели, чтобы закрыть все пропуски в учёбе, а после отбыть с семьёй в Италию на каникулы.

Эта новость взволновала Лизу. Мыслями она металась от острой потребности упасть к Натали на грудь и разрыдаться, рассказав обо всём в мельчайших деталях, до горячей необходимости серьёзного разговора с ней же. Ведь Наталья могла знать нечто такое, что пролило бы свет на убийство Оленьки и Танюши. Раз уж у них были секреты от Бельской, Лиза с горечью признавала: три её подруги могли разделить и иные тайны. Достаточные для того, чтобы послужить поводом для убийства.

Однако, согласно телеграмме, Наталья прибывала поездом лишь на следующий день ночью. Лизе казалось, что к этому времени она сойдёт с ума от переживаний.

Девушка приняла ещё двадцать капель из выданного Эскисом пузырька, после чего приложила все усилия, чтобы не привлекать к себе лишнего внимания.

Последнее не составило особого труда, потому что главной темой для разговоров среди «белых» смолянок был минувший выход в свет. Они обсуждали, кто как держался и вёл себя. Не сутулился ли кто-нибудь? Не казалась ли одна из девиц «увядшим цветком» с плохой осанкой? В институте их обучали не только этикету, но и разной походке: городской, бальной, обычной светской и многим другим тонкостям. А для того, чтобы девушки научились правильно делать реверанс, в Смольный специально приглашали из Москвы лучших балетмейстеров Большого театра. Движения смолянок должны были выглядеть строгими и плавными, достойными имени своего института. Поэтому поход в оперу всегда становился для девушек особенно важным событием.

За завтраком Бельская вскользь расспросила одноклассниц о пьесе Вагнера, которую они посмотрели накануне в Мариинском. Но все их восторги слушала вполуха, потому что вновь мысленно возвратилась к Алексею Константиновичу. С ним они тоже обсуждали творчество немецкого композитора, а потом…

Её щёки вспыхнули, едва она вспомнила о том, как вдруг в отчаянном порыве накинулась на него с поцелуями прямо посреди Петербурга. Господи, спасибо, что он человек честный и не станет ни с кем этого обсуждать! Иначе бы она умерла на месте, не выдержав позора. Оставалась смутная надежда, что он списал всё на её женскую впечатлительность и шок после увиденного. Иначе она просто не сможет смотреть ему в глаза. А он ещё сказал, что хочет обсудить с ней то, что столь стремительно развивалось между ними…

– Елизавета Фёдоровна, а как прошёл ваш день? – весело спросила Варенька Воронцова, вырвав девушку из мучительных переживаний.

– О, – рассеянно протянула Бельская, – мы с Ксенией Тимофеевной посетили несколько храмов, помолились и поставили свечи за упокой Оленьки и Танюши, а после немного прогулялись в саду за монастырём.

Лиза бросила настороженный взгляд на свою классную даму. Но Анна Степановна не слушала её. В дальнем конце столовой она беседовала с другими учительницами. В их числе была и Веленская, невозмутимая и спокойная, как кремень. На Лизу она смотрела не более обычного и без какого-либо очевидного осуждения.

– Жаль, что вы не поехали с нами вчера, – вздохнула Варвара. – Опера чудесная.

– В другой раз с удовольствием посмотрю с отцом, – заверила её Бельская, стараясь говорить непринуждённо. – Папеньке обязательно понравится.

Но на том разговор прекратился. Сурово-ласковые классные дамы велели своим воспитанницам поторопиться с завтраком и направляться на гимнастику, а затем и на другие занятия. Они пообещали девочкам длительную прогулку после обеда.

Бельская отправилась вместе с остальными в гимнастический зал.

На уроке музыки она уже нетерпеливо поглядывала в окно.

На литературе – ёрзала на стуле и в волнении покусывала губы.

А с математики была готова поскорее сбежать прямо на прогулку без всякого обеда.

Просто потому, что смутное предвкушение кричало: Алексей может прийти в монастырский сад, чтобы убедиться, что у неё всё хорошо. Разумеется, из одного лишь высокого душевного благородства. Не более.

Но к полудню погода испортилась. Небо заволокло серыми тучами. Сделалось так темно, что в учебных классах зажгли свет, как вечером. Разразилась гроза. Прогулку отменили. Вместо неё старших девочек отправили в классы к младшим читать им программную литературу на французском.

Впервые в жизни при виде потрёпанного томика Оноре де Бальзака Лизе захотелось расплакаться. Будто это уважаемый классик был виновен в разыгравшейся непогоде.

Но ближе к вечеру гроза сменилась мелким моросящим дождём. Классные дамы распахнули окна, чтобы впустить свежий воздух. От запаха мокрой травы и влажной земли приятно закружилась голова. Настроение заметно улучшилось.

Тогда-то Лиза улучила момент, чтобы по пути в трапезную к чаепитию спросить у Свиридовой:

– Анна Степановна, как думаете, нам позволят поставить ещё одну кровать для Натали в мою комнату? – При этом глаза у девушки блестели восторгом от предвкушения скорой встречи с любимой подругой.

Однако классную даму этот вопрос, кажется, сбил с толку. Она выглядела растерянной и медлила с ответом, поэтому Лиза уточнила:

– Мы ведь с детства вместе. Да и Наталье наверняка страшно возвращаться в институт. Разве не правильным будет, чтобы мы с ней снова жили вместе? – Она с радостью представила, как спокойнее и веселее ей станет, когда Натали вновь окажется рядом. Никакие ночные гости тогда не страшны. – Понимаю, что места в моей нынешней комнате не столь много, но мы могли бы…

– Елизавета Фёдоровна, – Свиридова со вздохом прикрыла глаза.

Она остановилась и придержала Лизу за локоть, а затем отвела её в сторону, чтобы они не мешали остальным девушкам следовать по коридору в трапезную.

– Elizabeth, – женщина улыбнулась Лизе ласково, но будто бы виновато. При этом её губы дрогнули, а на лбу появились тонкие горизонтальные морщинки. Как у человека, который не хочет расстраивать собеседника тем, что вот-вот ему скажет. – Мне очень жаль вас огорчать, но для Натали уже приготовили гостевую комнату на втором этаже. Её отец попросил поселить её одну, чтобы ничто не тревожило её хрупкое душевное равновесие.

Лиза не поверила услышанному. Неужели Наталья по ней не соскучилась?

– Но как же так? – девушка часто заморгала. – Разве Натали не хочет, чтобы мы с ней были вместе, как прежде?

Она отлично понимала, что, как прежде, уже не будет никогда. И всё же мысль, что она будто только что потеряла свою последнюю подругу, вызвала у неё острую головную боль, граничащую с дурнотой.

Свиридова сжала её руку своими тёплыми, мягкими пальцами в знак поддержки.

– Хочет, разумеется, – она продолжала виновато улыбаться. – И вы с ней обязательно увидитесь завтра утром, сразу как проснётесь. Поезд Натали прибывает около двух часов ночи. Думаю, что к завтраку она уже будет отсыпаться в стенах института. По приказу её светлости ей отвели персиковую гостевую спальню. Это первая дверь сразу справа от лестницы на жилом этаже.

Лиза прикинула расположение комнаты. Довольно далеко от их старого дортуара. Так же, как и её собственная комната сейчас. Вероятно, княжна Ливен именно этим и руководствовалась, когда их расселяла.

– Увидитесь завтра и наговоритесь вдоволь, – снова доброжелательно заверила свою воспитанницу Анна Степановна, после чего взяла её под локоть и повела к остальным. На ходу она принялась монотонно перечислять грядущие перспективы: – Доучитесь две недели и разъедетесь отдыхать. Ваш батюшка как раз вернётся из Москвы. Наверняка вы и по нему соскучились. И он по вам. Подарков привезёт как обычно.

Лиза коротко кивнула. А сама почему-то сглотнула подступивший ком. По отцу она действительно очень скучала. Бельская всем сердцем желала увидеть своего сурового родителя и без всяких подарков. Но по Наташе Лиза тосковала не меньше. Ей казалось почему-то, что это именно её подруга не пожелала селиться с ней в одной комнате, а вовсе не барон фон Берингер отдал такой приказ. Потому что, если бы Наталья настояла, отец бы ни за что с ней спорить не стал.

Девушка с благодарностью посмотрела на Свиридову, и женщина опять ей улыбнулась, вкладывая в это простое движение губ всю возможную поддержку. Оттого Лизе и подумалось, что свою строгую наставницу она искренне любит. С малых лет она привязана к ней едва ли не больше, чем к покойной матери, которую почти не помнила, покинувшей их француженке-гувернантке или даже к родному отцу, которого побаивалась. Анна Степановна всегда была рядом. Даже теперь. Оттого на сердце сделалось ещё тоскливее. Впрочем, Лиза решила приложить все усилия и не показывать свою печаль, чтобы не расстраивать свою добрую наставницу. Унылый вид в Смольном никто не поощрял.

К ночи дождь прекратился. Бледное пятно луны расплылось на темнеющем бархате небес. В саду стояла тишина. Влажная, душная и густая.

Бельская хотела спать с открытым окном, но в последний момент передумала. Слишком уж неспокойно было на душе. Девушка позволила себе немного подышать свежим воздухом, после чего захлопнула раму и плотно закрыла все задвижки.

Головная боль всё ещё не давала покоя. Лиза боялась мигрени или бессонницы, поэтому вновь выпила лекарство Эскиса. На этот раз десять капель. Они помогли забыться приятным сном без сновидений. Благодаря чудесному медицинскому препарату ей удалось выспаться. Лиза даже проснулась раньше, чем Анна Степановна пришла будить её. Но разлёживаться ей вовсе не хотелось. В памяти молниеносно всплыло: Натали должна была возвратиться в Смольный ночным поездом!

Бельская спешно умылась и привела себя в порядок. Она облачилась в белое форменное платье, повязала фартук, накинула на плечи тонкую пелеринку и завязала на груди красивый бант. Надела туфельки полегче. Затем Лиза расчесала тяжёлые каштановые волосы и заплела аккуратную косу.

Уже в коридоре она столкнулась нос к носу со Свиридовой.

– Bonjour! Анна Степановна, голубушка, – Лиза с восторгом повисла на её руке, – что наша Натали? Приехала ли?

Растерявшаяся было столь внезапному появлению своей воспитанницы, Свиридова ответила ей с ласковой улыбкой:

– Приехала, сегодня в три часа ночи. Отец её привёз, а я встретила. – Классная дама позволила Лизе взять её под локоть, и вместе они двинулись в сторону трапезной. – Но я ещё не будила её. Пусть отдохнёт с дороги и поспит до девяти, а там уже вы её разбудите.

– Merci, mademoiselle! – Лиза на ходу изобразила короткий реверанс. Глаза её светились счастьем. – Как же я хочу поскорее с ней увидеться!

– Полно шуметь, мой ангел, – Свиридова тихо рассмеялась, качая головой. – Ведите себя прилично.

Но ей хотелось шуметь. Хотелось бежать к Наталье в комнату, обнять её и расцеловать. Расспросить о том, что она делала все эти недели. Рассказать ей о произошедшем с ней самой. Лиза с трудом сдержалась, чтобы не сделать этого немедленно.

Она едва заставила себя проглотить пресную кашу с маслом на завтрак. Вытерпела занятие утренней гимнастикой и урок русского языка. Лишь после него классная дама сказала Бельской, чтобы та пошла и разбудила Наталью Францевну, потому что время близилось к десяти часам, а девушка всё ещё сладко спала после трудной поездки.

Лиза едва ли не бегом заспешила на жилой этаж. За что получила суровое замечание от одной из проходивших мимо учительниц. Бельская попросила извинения на ходу. Она прытко поднялась по широкой лестнице и остановилась у первой двери справа.

От волнения сердце стучало где-то в горле.

Лиза набралась смелости и постучала.

Ответом, как она и ожидала, была тишина, поэтому девушка постучала снова ради приличия, а после приоткрыла дверь и зашла внутрь.

– Натали, mon ange! Как же я по тебе тосковала! – на ходу произнесла она, не в силах справиться с переполнявшим восторгом. – Нам столько всего нужно обсудить.

Персиковая гостевая спальня была меньше её собственной. Да и отдельной ванной комнаты здесь не было. Резной гардероб располагался в углу подле остывшей печи. Розоватые шёлковые обои пестрели пионами. На них висели выцветшие акварели в рамках. У окна стояли пустой письменный стол и стул перед ним. На вешалке у входа висели плащик и шляпка с длинной голубой лентой. А вдоль дальней стены стояла кровать с небольшой тумбой, частично скрытые от двери развёрнутой резной ширмой лимонного цвета.

Возле этой ширмы белела упавшая с кровати подушка, а чуть в стороне от неё – выпотрошенный чемодан, который до половины торчал из-под постели.

Бельская застыла на месте, едва её взгляд упал на эту небрежно лежащую подушку. Она казалась такой неестественно белой на фоне тёмного, натёртого воском до блеска паркета.

– Натали? – неуверенно позвала Лиза севшим голосом.

Сквозь ажурный узор ширмы она разглядела силуэт на кровати и распущенные ярко-рыжие волосы, ниспадающие по простыне медным каскадом.

– Натали, – ещё тише позвала Бельская, медленно обходя ширму. – Ты… спишь?

Её неуверенный, полный отчаяния вопрос остался без ответа.

Девушка на постели не шевелилась.

Лиза положила на ширму трясущуюся руку и сдвинула её в сторону. Хлипкие деревянные ножки заскрипели по полу раздражающим визгливым звуком.

Бледная Наталья неподвижно лежала, раскинув руки, на сбитой постели. Её остекленевшие, широко распахнутые глаза глядели в потолок. Посиневшие губы открылись в безмолвном крике.

Девушка не дышала.

Бельская тяжело сглотнула, приближаясь ещё на шаг.

– Господи, – прошептала Лиза пересохшими губами. – Не может… не может быть.

Она медленно, будто в кошмарном сне, присела на край кровати, не сводя взгляда с оцепеневшего лица подруги.

– Наташенька, – голос задрожал. – Миленькая… Натали. Что же? Как же так? Ну хватит… полно… Полно меня пугать. – Лиза положила ладони на её плечи, чтобы легонько встряхнуть её, но даже через ткань ночной сорочки почувствовала, насколько холодна была подруга. – Не смешно ведь, право.

Бельской показалось, что она сошла с ума. Собственный всхлип булькнул в горле. В эту минуту её, наконец, настигло осознание того, что она упорно силилась отрицать.

Наталья была мертва.

Лиза вскочила с постели, стремясь оказаться от мёртвого тела подальше.

Истошный, отчаянный крик зазвенел в ушах. Он заполнил благостную тишину Смольного леденящим душу ужасом. Расползся эхом по коридорам, как моровая язва. Вырвал из блаженной неги всех его обитателей, заставляя повыскакивать из кабинетов в панике.

Лиза не сразу сообразила, что это кричала она сама. До хрипа. До головокружения надрывая лёгкие.

Она прянула прочь от распростёртого тела Натальи. Задела плечом ширму и уронила её с грохотом. Всхлипнула, зажав рот ладонями. И ударилась спиной о первого же прибежавшего на её крик человека. Им оказался учитель словесности.

Долговязый Филипп Карлович поймал её за плечи, не позволив упасть. Он посмотрел поверх головы Лизы в глубь комнаты, и его растерянное лицо тотчас вытянулось ещё сильнее. Изумление сменилось шоком. Он отодвинул Бельскую в сторону порывистым движением, передав её в руки первой же подоспевшей учительницы, а сам устремился к распростёртой на кровати девушке.

– Врача! – закричал Филипп Карлович, упав на колени перед девушкой и трогая её ледяные руки торопливыми, отчаянными прикосновениями. Его голос визгливо взлетел вверх: – Врача! Скорее!

Разумеется, смысла в том никакого не было. Лиза это смутно понимала, но глубокое потрясение не позволяло ей вымолвить ни единого слова. Поэтому девушка просто зарыдала в голос.

В комнату набились люди. Другие учителя и классные дамы. Была среди них и Свиридова.

Анна Степановна замерла на пороге. И так и не смогла его перешагнуть. Схватилась за дверной косяк одной ладонью. Другую прижала к губам, стремительно бледнея. Её взгляд заметался от рыдающей Лизы к бездыханной Натали.

– Что здесь происходит?! – прогремел в коридоре голос её светлости.

Елена Александровна стремительным шагом двигалась сквозь расступающуюся перед ней толпу смолянок. Гомон стих с её появлением.

Утихла и Лиза. Трясущимися пальцами вцепилась в бантик на пелеринке, будто собиралась задушить себя.

– Я… пришла… будить, – заикаясь, заговорила Бельская, охрипшим от крика голосом, – а… она… она… лежит.

Лиза снова зарыдала, потеряв над собой контроль.

Княжна Ливен прошла мимо Свиридовой и замерла, осенив себя крестным знамением.

– Господи, спаси и сохрани, – пробормотала она и громче велела: – Филипп Карлович, вызывайте полицию. Никому ничего здесь не трогать. – Её цепкий взгляд скользнул по подушке на полу и остановился на распахнутом чемодане, из которого в беспорядке торчали вещи. – Девушек вернуть по кабинетам. Все входные двери в институт запереть. Никому Смольный не покидать. И уведите Елизавету Фёдоровну отсюда, пока с ней не случился обморок.

Собранности этой уважаемой пожилой дамы следовало бы позавидовать. Но в тот чудовищный миг, кажется, даже не все услышали её слова. Если Филипп Карлович со всех ног бросился из комнаты выполнять приказ начальницы, то Свиридова так и осталась у порога, будто громом поражённая.

– Анна Степановна, вы слышали меня? – Голос её светлости звучал глухо. – Отведите Елизавету в её комнату и оставайтесь с ней, пока я вас не позову.

Свиридова растерянно тряхнула головой, отгоняя прочь собственные переживания.

– Да, – сипло вымолвила женщина. – Да, конечно. – Она рассеянно протянула руку к воспитаннице. – Идём, Лизонька. Идём.

Лизонька.

Анна Степановна никогда не звала её так вслух. Быть может, она давала воспитанницам прозвища или ласковые имена мысленно, но никогда не озвучивала. До этого момента.

От неожиданности Бельская отрывисто всхлипнула и протянула руку в ответ. Позволила наставнице увести себя. Лиза не удивилась, когда с ними пошла и Ксения Тимофеевна. Если Свиридовой приказали присмотреть за своей несчастной воспитанницей, то кто-то должен был позаботиться и об этой женщине, на долю которой выпало столько горя разом.

Втроём они вышли в широкий коридор, где перепуганные девушки и их учителя не спешили расходиться.

– Фатум, – донёсся до Лизы чей-то голос из общего гула.

– Задушена.

– Боже, спаси нас!

Девушка зажмурилась, но слёзы продолжали течь и сквозь закрытые веки. Соль щипала кожу.

Сбивчивые всхлипы перешли в икоту.

– Сейчас, милые мои, – ласково шептала им Веленская. – Сейчас уйдём отсюда. Я вам водички принесу. И капли из лазарета. Потерпите.

Мысли Бельской путались. Прыгали с одного события на другое. Теперь всё казалось ей нереальным. Убийство Оленьки и Танюши, дуэль Николя, смерть Натали – Лиза едва не убедила себя в том, что ничего этого не случалось. Всё – дурной сон. Отец не привозил ночью Наталью обратно. Николай никогда не стрелялся из-за чужой жены. Ольга и Татьяна не отравились. Всё неправда.

Лиза не помнила, как они добрались до её голубой гостевой спальни. Она возвратилась к реальности, лишь когда уже у самой двери Анна Степановна тихо заплакала. Как человек, переживающий глубокую душевную рану. Девушка вспомнила об успокоительном лекарстве Эскиса и растерянно подумала, что стоит поделиться им с классной дамой.

Она толкнула дверь. И застыла на месте.

Шок от увиденного оказался столь сильным, что её икота вмиг прошла.

Всё в комнате было перерыто. Буквально всё.

Ящики вынуты из стола. Их содержимое высыпано и смешано с вытряхнутой из гардероба одеждой. Матрас перевёрнут. Её бесценные книги свалены в одну бесформенную кучу. И даже стулья опрокинуты. Но более всего Лизу поразил не сам погром.

Дверь, что вела в сад, оказалась распахнута настежь. Ветерок трепал штору и скрипел несмазанными петлями, раскачивая эту дверь из стороны в сторону.

За её спиной коротко вскрикнула Свиридова.

Повинуясь порыву, Лиза метнулась внутрь комнаты. Схватила зонтик с вешалки. Рывком открыла дверь в ванную. Но там царил такой же кавардак.

Тогда Бельская бросилась к выходу в сад. Её пальцы коснулись облупившейся белой краски. Замок вскрыли изнутри. Расковыряли краску чем-то тонким и острым, чтобы сбежать через сад. Даже недюжинную силу приложили, потому что покрашено было в несколько слоёв. Открыть эту дверь было не так-то просто. И всё же этому человеку удалось.

Лиза выглянула наружу.

Внизу прямо вдоль фундамента меж стеной и кустами барбариса шла цепочка глубоких следов. Они отчётливо виднелись в набрякшей после дождя земле. Вот только шли они не из комнаты, а в неё.

Из коридора до неё донёсся голос Веленской. Ксения Тимофеевна звала на помощь и кричала, что в институт забрался вор.

Бельская отшатнулась, едва не налетев на Свиридову.

Тут она и увидела грязные следы, тянувшиеся от распахнутой садовой двери к её гардеробу, дверца которого оказалась чуть приоткрыта.

Тонкая чёрная щель, внутри которой мог скрываться кто угодно.

Тот, кто пробрался в комнату, но не успел убежать.

Тот, кто убил Наталью.

Лиза медленно подкралась к шкафу. Зонтик она перехватила поудобнее. Будто он действительно мог помочь, если бы у преступника оказался нож или пистолет. Но Бельская не думала об этом в ту злосчастную минуту. Кровь в висках стучала пульсирующей болью.

Быстрым движением девушка распахнула дверцу и отступила, готовая увидеть внутри кого угодно.

Но шкаф был пуст. Если не считать нижней полки.

Там стояли чужие женские ботинки, грязные и изрядно поношенные.

Именно они стали последней каплей. Тонкой угрозой. Каким-то неясным предупреждением, смысл которого Лиза уловить не успела. Потому как от страха и потрясения лишилась чувств, провалившись в липкую спасительную черноту.

Глава 15

В лазарете пахло накрахмаленными простынями и карболовой кислотой, которую повсеместно использовали для дезинфекции. Но навязчивее всего ощущалась смесь масел: камфорного, касторового и анисового. Этот аптечный дух было ни с чем не спутать. Лиза поняла, где находится, ещё до того, как открыла глаза.

Лазарет в институте состоял из нескольких смежных помещений. Имелась приёмная, где дежурил их доктор или же сестра милосердия. За приёмной начинались палаты, переходящие одна в другую. Голые стены здесь были выкрашены облупившейся бледно-голубой краской, а намытые полы пахли хлорной известью. Вдоль стен стояли простые металлические кровати с белыми деревянными тумбочками меж ними. Некоторые кровати были отделены тканевыми ширмами, обтянутыми некрашеным хлопком. В углу имелся обеденный стол со стульями для пациентов, а в самом конце расположилась дверь в изолятор. Там содержали тех, кто ухитрялся подцепить наиболее заразное или опасное заболевание, вроде оспы или кори. Но зимой лазарет частенько бывал переполнен, когда начинался сезон простудных болезней. В прохладных общих дортуарах девушки легко заболевали и заражали друг друга. Впрочем, не все были против того, чтобы провести неделю-другую в лазарете под надзором доктора. Они даже называли эту часть Смольного курортом. Местом отдыха от учёбы, ранних подъёмов и строгих учителей.

Но летом лазарет по обыкновению пустовал. Хотя бы потому, что почти все воспитанницы уже разъехались на каникулы.

Теперь в институте оставались лишь те, кому летом некуда было ехать вовсе, вроде офицерских сироток или же дочек обедневших дворян, для кого предпочтительнее и выгоднее оставаться в Смольном, нежели уезжать, изрядно потратившись на дорогу. Были и такие девушки, как сама Бельская, – терпеливо ожидающие, когда их заберут. А ещё были «должницы», закрывающие пробелы по учёбе. Для всех них в институте продолжались занятия по более облегчённой программе и составлялось расписание досуга, дабы не поощрять праздность. Но, разумеется, тёплые летние деньки удерживали девушек от пребывания в лазарете.

В длинном помещении Лиза оказалась одна. Её устроили на кровати в углу и отгородили от прохода ширмой. Прямо за её тумбочкой начинался широкий подоконник длинного окна. Можно было сидеть на постели и смотреть в сад. Но желания не было.

На тумбочке стоял стакан воды и лежало одинокое зелёное яблоко на маленькой тарелке с розовым узором по кайме. Рядом ждала своего часа книга. Кто-то из одноклассниц принёс Лизе сборник современных пьес, но Бельская не прикоснулась к нему. Девушки пытались пронести ей конфеты и другие угощения, которые хоть немного могли бы поднять несчастной Лизе настроение. Но доктор категорически отнял всё до последней сушки с маком. Сказал, что пока Елизавета Фёдоровна нездорова, ей лучше не нагружать желудок.

Лиза знала: он соврал. Быть может, боялся, что её тоже отравят.

Двое суток Бельская провела в меланхолии. Травяные успокоительные средства сделали её вялой. Затылок ныл от постоянного лежания. Но ей ничего не хотелось.

Состояние глухого вакуума поглощало все мысли. Лиза общалась с теми, кто заговаривал с ней, но делала это с заметным безразличием. Чаще прочих к ней приходила Свиридова. Пожалуй, даже чаще, чем их доктор, Виктор Борисович. Анна Степановна без конца справлялась о её здоровье и украдкой плакала, когда думала, что Лиза не смотрит. Даже порывалась заночевать на соседней кровати. Но доктор снова не разрешил. Виктор Борисович настаивал на том, что Лизе нужен покой.

Но утром третьего дня её разбудила не Свиридова или доктор. И даже не одна из проскользнувших в лазарет одноклассниц.

Девушка проснулась из-за навязчивого ощущения, что рядом кто-то есть. Когда же она открыла глаза, то поняла, что ей не почудилось.

Возле её убогой лазаретской кровати обнаружился Алексей Константинович Эскис в светло-коричневом костюме, поверх которого был накинут белый медицинский халат.

Мужчина сидел на стуле, уперевшись локтями в колени. Он опустил голову и уткнулся лбом в сложенные замком руки. Вряд ли молился. Скорее, размышлял. И судя по нахмуренному лбу, мысли эти были безрадостными.

Лиза шевельнулась.

Эскис вздрогнул и поднял на неё глаза.

– А у вас опять галстук криво повязан, – прошептала она и затем смущённо улыбнулась.

Вместо ответа Алексей Константинович взял её руку, лежащую поверх покрывала, и молча прижался к ней губами. Он крепко зажмурился на пару мгновений с каким-то необъяснимым отчаянием.

Лиза протянула к нему другую руку. Ласково провела по волосам. Коснулась кончиками пальцев щеки.

Он глубоко вздохнул. Так, что у неё чуть сердце от тоски не разорвалось.

– Полно вам, Алексей Константинович. – Девушка в смущении убрала обе ладони, чтобы сесть чуть повыше и подтянуть одеяло на грудь.

На ней была надета глухая сорочка с воротником до самых ключиц, а поверх одеяла в накрахмаленном пододеяльнике лежало тонкое покрывало из серой шерсти. Ощущение стыдливой неловкости пробилось сквозь плотную завесу апатии. Отчего-то видеть в Эскисе доктора у Лизы получалось всё хуже с каждой новой их встречей. Поэтому она и натянула одеяло едва ли не до подбородка.

Алексей не обратил на это движение особого внимания.

– Если бы вы знали, как сильно я о вас беспокоился, – негромко произнёс он с видимым облегчением.

Этот мужчина не казался Бельской излишне сентиментальным или мягким, но в его взгляде она заметила нечто очень похожее на нежность.

Он снова взял её за запястье, но на сей раз, чтобы посчитать пульс.

– Напрасно, – краснея, вымолвила Лиза. Её улыбка растаяла, едва в памяти вырисовалась картина случившегося. – Я чувствую себя не так плохо, как выгляжу. Это всё капли, которые мне даёт наш доктор, Виктор Борисович. Я от них всё время сплю.

Алексей нахмурился. Он поднялся со стула, чтобы склониться к ней и осторожным, мягким прикосновением дотронуться до её лица, отчего сердце Лизы затрепетало.

– Вы позволите? – запоздало пробормотал он, осматривая её глаза. – Не могли бы вы открыть рот, Елизавета Фёдоровна. Хочу взглянуть на ваш язык. Вот так. Благодарю.

Он снова сел на стул. Задумчиво помассировал свой лоб.

Лиза немедля истолковала это как попытку понять, для чего ей дают столь сильное лекарство, поэтому поспешила сбивчиво объяснить:

– У меня… случился обморок. А потом… истерика… и доктор дал мне капли. Сказал, что без них я заработаю нервное расстройство. – Она потянулась за стаканом с водой, и Алексей торопливо помог ей взять его. – Merci.

Лиза сделала несколько глотков. Вода оказалась прохладной, с лёгким привкусом мела, как порой бывает после кипячения в старом чайнике, на стенках которого толстым слоем скопилась накипь.

Но не успела она возвратить стакан на место, как застилавший разум туман рассеялся окончательно. Она повернулась к Эскису с вытянувшимся от удивления лицом.

– Алексей Константинович, – горячо зашептала она, – вам нужно немедленно уходить. Вдруг кто-нибудь увидит вас…

Она осеклась, потому что губы мужчины растянулись в добродушной улыбке.

– Не тревожьтесь, Елизавета Фёдоровна, – он приосанился. – Сегодня я действительно нахожусь здесь как врач. Совершенно официальным образом.

Бельская часто заморгала.

– Но как вам это удалось? – Ей не верилось в то, что кто-то смог уговорить княжну Ливен на нечто подобное. – Её светлость бы ни за что не допустила постороннего человека в лазарет. Тем более… мужчину.

Она почувствовала себя ужасно неуютно, представ перед ним в столь неподобающем виде: койка в лазарете, чудовищная старушечья сорочка, растрёпанный вид и наверняка синяки под глазами.

– Елизавета Фёдоровна, я всё ещё дворянин, а не просто доктор. – Алексей Константинович подался вперёд. – У меня тоже есть достаточные связи, которыми я не люблю пользоваться, но в сложившейся ситуации выбора у меня не осталось. Я получил официальное направление в лазарет Смольного для проведения инспекции. Документы у меня в порядке. Не всем это понравилось, разумеется. Особенно вашему доктору. Но выбора у него не осталось.

– Ох, – только и смогла вымолвить Лиза.

Она не могла утверждать наверняка, какая часть его пламенной речи удивила её сильнее всего. Пожалуй, та, что осталась невысказанной. Эскис добился законного разрешения присутствовать в стенах института ради неё одной. Потому что беспокоился.

– А где он сейчас? – Девушка попыталась рассмотреть кого-нибудь за ширмой.

– Ушёл с её светлостью, – едва слышно ответил Эскис. – Полагаю, звонят кому-нибудь «наверх», чтобы убедиться в законности моего пребывания здесь.

Лиза сокрушённо покачала головой, которая отозвалась звенящей пустотой и слабостью. Девушка легонько помассировала виски пальцами, чтобы избавиться от этого состояния.

Алексей проследил за её движениями.

– Я поговорю с Виктором Борисовичем, чтобы не давал вам такие сильные препараты. Они чрезмерно угнетают вашу нервную систему, – озвучил он свои мысли, наблюдая за несколько замедленной реакцией девушки. – Пришлю для вас средство полегче.

Эскис снова подался к ней, чтобы прикоснуться к лицу и ещё раз осмотреть глаза, аккуратно поворачивая её голову из стороны в сторону. Лиза не сопротивлялась.

– Расскажите, как вы себя чувствуете? – спросил он достаточно громко, после чего встал и как бы невзначай выглянул из-за ширмы, проверяя, не подслушивает ли их кто-нибудь. – Головокружение? Тошнота? Боли, быть может? Вы ударялись головой?

Но в лазарете царила тишина. Никаких иных звуков, кроме их голосов.

Алексей придвинул стул ближе и кивнул Лизе в знак того, что она может говорить свободно.

– Алексей Константинович, – зашептала девушка, чувствуя нарастающее волнение, – вы ведь всё знаете, да? Это было так ужасно, что я не знаю, как вам описать.

Эскис взял её ладони в свои. Только теперь Бельская заметила, насколько холодна она сама и насколько по сравнению с ней теплы его руки.

– Всё позади, – уверенно произнёс он, глядя ей в глаза. – Всё закончилось. Вы живы и здоровы.

Лиза рассеянно кивнула.

– Ко мне приходил Иван Васильевич Шаврин. Дважды.

– Следственный пристав? – Эскис нахмурился.

Бельская снова отрывисто кивнула.

– Первый раз просто расспрашивал меня, – она понизила голос. – Я рассказала в подробностях о том, что должна была разбудить Натали, которая ночью возвратилась в Смольный, но нашла её мёртвой, а после обнаружила погром в собственной комнате. Про встречи с вами, разумеется, я никому ничего не сказала, – заверила его девушка.

Но Алексей лишь слегка прищурился, едва обратив внимание на это пылкое признание.

– Вы сказали, что он приходил дважды. – Эскис выглядел озадаченным. – Зачем?

– Уточнял некоторые детали. – Лиза пожала плечами. – Вроде того, как именно лежала подушка. Или в каком положении я оставила мои вещи до того, как мы с классными дамами обнаружили комнату в разорении. Но главное не в этом, Алексей Константинович, – она с жаром сжала его руки. – Я начала плакать, и Шаврин сжалился. Он ответил на несколько моих вопросов. Сказал, что Натали действительно была задушена той самой подушкой.

– Это я тоже узнал. – Эскис плавно погладил её ладони большими пальцами, успокаивая. – Бедная Наталья Францевна. Не могу поверить. Её отец пытался застрелиться, когда узнал, что сам отвёз дочь на смерть.

– Господи, – Лиза вздрогнула. – Что с ним? Он жив?

– Жив. Но в больнице. Я ещё не был у него, – он опустил голову. – Признаюсь, что всё время потратил на то, чтобы попасть к вам.

Бельская зарделась и поспешила сменить тему.

– Шаврин сказал, что не только в моей комнате что-то искали. – Её слова заставили Алексея снова поднять на неё заинтересованный взгляд. – Опечатанную дверь нашего старого дортуара тоже вскрыли. И там погром был точно такой же, как и в моей комнате. А в мою комнату проникли через садовую дверь, которая была много лет заперта. Замок вскрыли точно так же. Предположительно отмычкой или шпилькой. Изнутри. Понимаете?

Эскис выглядел глубоко озадаченным.

– Не совсем, – признался он.

– Злоумышленник заранее открыл дверь. – Лиза тяжело сглотнула. – Наверное, в ту ночь, когда мне почудился посторонний в комнате. Но я ведь принимала капли и спала слишком крепко. А чтобы скрыть свою возню другими звуками, преступник завёл часы.

– Выходит, он подготовился? – Алексей качнул головой с недоверием. – Но как он мог знать заранее, что Наталья Францевна вернётся?

– Никак. – Лиза хмыкнула, чувствуя, как по спине бежит неприятный холодок. – Боюсь, что целью изначально была не она. А я. Или ещё кто-то из института. Этот человек открыл дверь, чтобы иметь запасной выход. Или вход. Потому что, обыскав наш дортуар и мою комнату, он… он убил Натали, а после вышел через флигель для слуг, где двери всегда открыты, и снова вошёл уже через мою комнату.

– Но откуда…

– В ночь, когда вернулась Натали, шёл дождь. Земля в саду была мокрой. Женщина, убившая её, прошла через чёрный ход для прислуги. Что-то заставило её это сделать. Вероятно, она не хотела привлекать внимание. Она возвратилась в мою комнату, где уже устроила погром, но там обнаружила грязь на своей обуви и оставила эти грязные ботинки в моём шкафу. А сама ушла через общий коридор.

Алексей отпустил её руки, чтобы в растерянности пригладить волосы. Он выглядел сбитым с толку.

– Женщина, значит. И босиком ушла? – Эскис сжал двумя пальцами переносицу. Он силился понять происходящее. Здраво оценить ситуацию со стороны, но претерпевал очевидную неудачу, как показалось Лизе. – Вот просто так босиком прошла по Смольному? Бессмыслица какая-то, – пробормотал он с досадой.

– Ботинки забрали на экспертизу. – Лиза снова подтянула одеяло повыше, когда Алексей обратил на неё пристальный взгляд. – Шаврин про них больше ничего не сказал. Но они показались мне ужасно старыми и разношенными. Будто им лет десять или даже больше. Я таких ни у кого в институте прежде не видела.

– Но как же никто не заметил босую женщину? – не унимался Эскис.

Он даже заговорил громче, позабыв об осторожности.

– Помилуйте, Алексей Константинович. – Лиза стиснула пальцами край одеяла у своей груди. – Лично я так вообще не понимаю смысла всего того, что она сотворила. Зачем ей это? Зачем было убивать Натали? Что именно она ищет столь настойчиво в наших вещах? И что, если это не женщина? А ботинки просто для отвода глаз?

Мужчина медленно кивнул.

– Всё случилось ранним утром. Никто чужой войти в Смольный не мог. Значит, убийца всё же находится в числе постоянных обитателей института. – Лиза отвернулась к стене и едва слышно прошептала: – Почему эта… женщина… до сих пор не убила меня?

Бельская не хотела плакать. Но невольный всхлип сорвался с задрожавших губ. Лиза крепко зажмурилась. Закрыла лицо руками, сползая на подушке ниже.

Менее всего на свете она желала, чтобы Алексей видел её такой. Предстать перед мужчиной в подобном жалком виде и сломленном состоянии духа казалось ей верхом унижения. Особенно перед тем, в чьём присутствии становилось столь радостно и одновременно неловко.

– Елизавета Фёдоровна, – его монотонный баритон звучал успокаивающе, будто бы даже ласково, – где же та отчаянная амазонка, с которой мне довелось повстречаться? Верните её мне немедля. Прошу вас. Без неё всё в моей жизни теряет смысл.

Он не касался её, но Лизе хватило его слов, чтобы ощутить разлившееся в груди тепло. Она медленно отняла руки от лица. Судорожно вздохнула, глядя на мужчину сквозь слёзы.

Алексей улыбнулся своей едва уловимой улыбкой, которая более не казалась Лизе дежурной.

– А где сейчас ваш батюшка? – Вопрос Эскиса застал девушку врасплох.

– Всё ещё в Москве. – Лиза стёрла влагу со щёк ладонями.

– Почему же не приехал за вами до сих пор? – Меж бровей мужчины пролегла глубокая сердитая морщинка. – Ему доложили о случившемся?

– Да, разумеется, – слабым голосом ответила девушка. – Он телеграфировал, что прибудет, когда обещал.

Алексей с шумом втянул носом воздух, будто старался скрыть закипевшее в нём возмущение.

Он порывисто поднялся со стула. Прошёл пять шагов по проходу между кроватями. Возвратился обратно. Встал напротив окна, заложив руки за спину. Поджал губы в напряжённом молчании.

Лиза никак не могла угадать, какой внутренний диалог с самим собой он вёл в эту минуту. Но спросить она не успела. Алексей повернулся к ней спиной и пошёл к выходу.

– Вам нужно на воздух, пока вы здесь не зачахли окончательно, – на ходу сказал он. – Я позову сестру, чтобы помогла вам одеться.

– Но меня не выпустят с чужим человеком, – вяло возразила она.

– Глупости. Я ваш врач. И у меня есть подписанное разрешение находиться здесь.

На звуки его громкого, возмущённого голоса прибежала сестра милосердия, сухонькая пожилая женщина в форменном голубом платье и белом фартуке, которая ожидала в приёмной, чтобы оказаться рядом на случай, если проверяющему доктору что-то понадобится.

– Соберите Елизавету Фёдоровну на прогулку, будьте добры, – без долгих вступлений велел Эскис. – Я сам с ней выйду в сад.

– Но Виктор Борисович не позволял ничего такого, – попыталась возразить женщина.

– А с Виктором Борисовичем и её светлостью я выйду не в сад, а прямиком к государю на приём, если возникнет такая необходимость, и объясняться мы будем там. Все трое. Будьте уверены, что у меня найдётся что сказать.

Его голос звучал твёрдо, не допуская возражений. Но совершенно не так, как у её отца. Когда приказывал Фёдор Бельский, людям хотелось бежать без оглядки. Это вызвало у Лизы невольное восхищение. По тому, как быстро засеменила к ней сестра милосердия, девушка поняла, что спорить с Алексеем Константиновичем никто не станет.

Спустя каких-то полчаса они уже сидели в саду Смольного. Эскис специально выбрал для них скамейку в достаточном отдалении от всех прочих, но всё же остающуюся на виду из окон института. Пока Лиза переодевалась, Алексей раздобыл для неё в буфете булку и сладкий чай в стакане и серебряном подстаканнике. Воспитанницам наливали напитки в посуду попроще, из этого Бельская сделала вывод, что её друг снова использовал на ком-то свой дар убеждения, граничащий с угрозой.

Она попыталась отказаться, но Эскис даже слушать не стал.

– Вам нужно набираться сил, – непреклонно сказал он.

Поэтому девушка коротко поблагодарила его и принялась за нехитрую трапезу.

Над их головами раскинулся молоденький клён, который давал достаточно тени, чтобы не умереть на июльском солнце.

Алексей сидел рядом с ней, откинувшись на спинку. Он не снял белый халат, вероятно, чтобы к их совместной прогулке возникло меньше вопросов. Но вышло как раз наоборот. Гулявшие в это время «голубые» смолянки сбились в стайку чуть поодаль. Они играли в мяч, но не забывали бросать любопытные взгляды и на пару под деревом. До Лизы донеслось хихиканье. Но кто их обвинит? Будь на месте красавца Эскиса их пузатенький Виктор Борисович, никто бы и внимания не обратил.

Но Бельская почти не замечала девочек. Их болтовня и шум, напротив, пришлись как нельзя кстати. Они заглушали их собственный негромкий разговор.

За чаем с булкой Лиза подробнее поведала о том, как ждала возвращения Натали в институт, как потом не могла усидеть на месте, чтобы поскорее разбудить её после ночного приезда, и какую именно картину она застала сначала в её комнате, а потом и в собственной.

– Мне следовало бы ослушаться Анну Степановну и пойти к ней раньше, быть может, я бы ещё могла спасти её, – грустно заключила девушка, глядя на половину недоеденной сдобы в своих руках.

К концу рассказа аппетит пропал.

– Вы бы ничего не смогли сделать, если её убили ночью. – Эскис в задумчивости поднял взгляд к небу. – Всё это чудовищная халатность, Елизавета Фёдоровна. Дурная русская привычка надеяться на «авось». «Авось пронесёт», – он досадливо поморщился и тихо добавил: – Не пронесло.

Солнечный свет пробивался сквозь листву. Пляшущими островками он затанцевал на его утомлённом, мужественном лице.

Лиза невольно залюбовалась. Она украдкой глянула на его профиль и сделала торопливый глоток чая, чтобы запить вставший где-то в животе хлеб. Она поставила стакан на лавку со свободного края, а затем нехотя отщипнула от булки небольшой кусочек. Прожевала. Проглотила. Затем ещё немного. И ещё. Пока не съела всю сдобу и не допила чай до сладкого остатка на дне.

Всё это время Алексей молчал, пребывая в мрачных размышлениях. И девушка отчего-то надеялась, что думает он не об упомянутых жалобах на княжну Ливен, при которой произошло столь многое.

– Вы несправедливы к её светлости, – наконец прошептала Бельская. – Она хорошо о нас заботится. Не нужно на неё жаловаться. Прошу вас, Алексей Константинович. Она ведь ни в чём не виновата.

Эскис повернулся к ней.

– Вы понимаете, что теперь ни у кого сомнений не осталось, что произошло убийство? – Он сложил ладони лодочкой в подобии молитвенного жеста. – Наталью задушили. Пристав в этом вам признался. Значит, никакие версии о самоубийстве невозможны. Полиция снова взялась за это дело. Будет ли громкий скандал или же нет, уже мало кого побеспокоит.

Лиза коротко кивнула.

Разумеется, это было убийство. Ещё одного близкого к ней человека. Что, если она действительно следующая, но при этом ни малейшего понятия не имеет о том, что происходит?

Чем больше она размышляла, тем сильнее терялась в догадках. Как ни странно, кроме Шаврина, с ней никто на эту тему не говорил. Свиридова так и вовсе бледнела и начинала беззвучно плакать. В её голове произошедшее никак не укладывалось.

Мрачные размышления Бельской были прерваны прилетевшим в их сторону мячиком. Кажется, девочки бросили его специально, чтобы подойти поближе. Он звонко застучал по тропинке и подкатился к ногам Алексея. Мужчина молча поднял игрушку. Раскрасневшаяся воспитанница в голубом платье подбежала к ним. Эскис вручил ей мяч с вежливой улыбкой, и девица убежала обратно к подружкам, полностью довольная собой.

Когда «голубая» стайка снова зашумела, увлечённая игрой, Лиза негромко подумала вслух:

– Вас тоже могут вызвать на допрос. Особенно из-за вашего сегодняшнего визита ко мне, – она закусила губу. – У вас могут возникнуть проблемы, если Елена Александровна пожалуется на вас. Вас это не пугает?

Но её слова не возымели действия. Мужчина остался внешне совершенно равнодушен.

– Я не виновен. Шаврина мне бояться нечего, – спокойно ответил Алексей, после чего нехотя признался: – Кроме того, я пожертвовал институту достаточно крупную сумму для того, чтобы княжна Ливен немного потерпела моё присутствие на своей территории.

– Вы пожертвовали деньги Смольному? – Лиза не смогла скрыть изумления. Кажется, даже слишком несдержанно удивилась, потому что в ответ на её восклицание Эскис смущённо улыбнулся.

– Не сегодня, не беспокойтесь, – он покачал головой. – Ещё неделю назад. Сказал, что глубоко скорблю по моей покойной невесте и хочу в этой скорби поддержать тех, кто опекал её долгие годы.

Упоминание Танюши отозвалось болезненным уколом в груди. Бельская тотчас мысленно одёрнула себя. У неё не было никакого права ревновать Алексея Константиновича. Тем более к покойной Татьяне.

– Благодарю вас, это очень благородно с вашей стороны. – Лиза потупилась, стараясь не смотреть на мужчину.

– Не стоит, – глухо ответил он. – Я привык жертвовать достаточные суммы тем, кто в них нуждается больше. Отец меня к этому приучил.

А Лизу отец приучил к иному: упорствовать в своих начинаниях, доводить дела до конца, стремиться к идеалу во всём, вести себя прилично и строго блюсти репутацию. Фёдор Бельский жадным человеком никогда не был, но и невероятной щедростью не славился. Почему-то прежде это казалось Лизе нормальным.

– Пройдёмся немного? – непринуждённо предложил Эскис, поднимаясь с лавки.

– Извольте.

Лиза встала и оправила платье. Передвигалась она гораздо легче, чем прежде, но всё ещё испытывала небольшую слабость. Алексей было предложил ей локоть, но Бельская коротко качнула головой и показала глазами на игравших неподалёку девочек. Донесут. И пойдут сплетни. Поэтому они просто неспешно пошли рядом вдоль по тропинке так, чтобы всё время оставаться на виду. Стакан оставили на лавке. Алексей сказал, что отнесёт его в буфет на обратном пути.

Пока они неторопливо брели по пустующему саду, едва соприкасаясь рукавами, Эскис негромко признался таким тоном, будто давно желал это сделать, но боялся, что их могут услышать:

– Знаете, на следующий день после нашей злосчастной поездки к Юсуповым я наведался к тому немцу.

– К немцу? – не поняла Лиза.

– К дипломату. Герхарду Нойману.

– О, – губы девушки в изумлении округлились. – И что же вам удалось узнать?

Алексей свернул на дорожку в сторону монастыря.

– Поначалу говорить он не хотел вовсе, – рассказывал мужчина. – Но затем я объяснил ему, кто я такой. И заверил, что разделяю его горе.

При этих словах Лиза испытала очередной укол ревности, за что вновь мысленно отругала себя и даже предприняла попытку увеличить меж ними расстояние, но тропинка была такой узкой, что это оставалось решительно невозможным.

– Нойман признался, что он действительно был влюблён в Ольгу Николаевну, – продолжал Алексей. – Их познакомили зимой. Он сразу потерял голову. Не мог вынести, когда на балах она танцевала с кем-то ещё. Они даже переписывались втайне и строили планы, но, когда Ольга умерла, он из малодушия сжёг её письма. Испугался, что его привлекут как подозреваемого, а это означало бы международный скандал, и Нойман лишился бы должности. Но теперь он сожалеет о своей трусости и тоскует по вашей подруге весьма искренне, как я могу судить.

– Вы ему поверили? – Лиза искоса посмотрела на мужчину.

– Пожалуй, да, – Эскис пожал плечами. – Он выглядел весьма честным. Говорил убедительно. Мотивов убивать Ольгу, а тем более Татьяну или Наталью у него не было. Их связь ему не вредила. Тем более, насколько мне известно, их отношения, – Алексей Константинович замялся на мгновение, чтобы прокашляться в кулак, а затем завершил предложение, – носили сугубо платонический характер.

Щёки Бельской вспыхнули. Кажется, покраснела она вся, от кончиков ушей до пят. Даже дышать стало тяжелее.

– Откуда, – начала было она, а потом припомнила: – Ах да! Вы же видели результаты обследований покойных девушек.

Она вновь ощутила горькую боль в душе, от которой захотелось спрятаться подальше. Подруги тщательно хранили от неё секреты, боясь, что она их осудит. Но, вероятно, делились друг с другом за её спиной. Как печально было это осознавать.

– Быть может, она его и не любила вовсе, а просто выполняла приказ очаровать важного дипломата, – с грустью пробормотала Бельская.

Они свернули в аллею, которая огибала сад, ближе к набережной. Здесь за кустами и деревьями их не могли видеть ни ученицы, ни учителя из окон института. Наверное, они бы смотрелись странно, заметь их кто-то посторонний: пара на пустынной дорожке, в тени разросшихся яблонь, она – бледная, тоненькая смолянка в форменном белом платье с фартуком и с толстой каштановой косой, и он – высокий и статный мужчина в медицинском халате поверх светского костюма. Но Лизе вдруг сделалось совершенно безразлично, что бы могли сказать заметившие их люди. Вероятно, лекарство всё ещё не выветрилось из её крови окончательно.

– Да и немец этот, – Бельская фыркнула. – Как он мог полюбить девушку, которую с ним явно познакомили не просто так, а с целью привлечь его внимание? Он ведь, скорее всего, не глуп. Вряд ли Нойман этого не понимал.

Алексей вдруг остановился на месте и отчётливо усмехнулся.

Остановилась и Лиза, повернувшись к нему.

Она ожидала очередного едкого замечания о том, что совершенно не знает настоящей жизни, находясь годами в этих стенах. Но вместо этого Эскис улыбнулся ей мягко и чуть лукаво.

В зеленоватой тени древесных ветвей его глаза казались ей темнее и гораздо выразительнее, чем прежде. Отчего-то под его взглядом ей сделалось необычайно тепло.

– Елизавета Фёдоровна, любовь – чувство нерациональное. – Алексей чуть нахмурил лоб, тщательно подбирая каждое слово. – Рассудку неподвластное. Логики не знающее. Ведь я, как образованный врач и светский человек, выбрал себе невесту, исходя из вполне разумных доводов моей матери. Я доверился её мудрости. Из разумных же побуждений силился завязать со своей невестой крепкие отношения, основанные на взаимном уважении и верности. – Он шагнул ближе, так, что теперь Лиза смотрела на него снизу вверх, затаив дыхание. – Но мужчины, увы, влюбляются не в разумные выводы. – Его взгляд заскользил по её лицу с какой-то тихой тоской. – Они влюбляются в родинку на шее. В чуть приоткрытые в изумлении уста. И в глаза, такие невероятно синие, ультрамариновые, будто ребёнок этот цвет выбирал, чтобы намеренно сделать портрет ярче. – Алексей Константинович понизил голос и сказал едва ли не шёпотом, хоть и некому было их подслушать: – Так, что вокруг блистает пёстрый, праздничный бал, а тебе достаточно одного лишь взгляда в эти глаза, чтобы понять, что ты пропал без всякой надежды на спасение.

Это естественное признание, лишённое малейшей театральности, поразило Лизу до глубины души.

Он говорил про бал на Крещение. Про тот самый день, когда Татьяна представила их друг другу.

Не сводя с неё взгляда, Эскис взял её за руку, чтобы поцеловать пальцы невесомым, бережным поцелуем. Прикосновение его тёплых губ напомнило ей о том, насколько холодна была она сама.

Лиза мягко высвободила руку и прошла к ближайшей лавочке, чтобы опуститься на неё. Мужчина в терпеливом молчании последовал за ней. Сел рядом, не сводя с неё глаз.

Приличная, благовоспитанная девица внутри её кричала о том, что за столь неподобающим поведением неизбежно последует суровая кара. Но Лиза… сама Лиза Бельская вдруг поняла, почему ей так сладко и страшно одновременно, несмотря на события минувшего месяца.

Это было счастье.

Наконец Бельская набралась смелости и вымолвила:

– Я… я не представляю, что в такую минуту полагается сказать.

– Тогда не говорите ничего. – Эскис пригладил волосы. – Мы, если позволите, возвратимся к этому волнующему разговору позже, когда вы оправитесь, а все тревоги останутся позади. – Он повернулся так, чтобы сидеть к ней вполоборота и не упустить ничего из её реакции. – Не беспокойтесь, Елизавета Фёдоровна. Я отлично понимаю, что всё это несвоевременно. Вы переживаете потрясения одно за другим. И я не вправе сейчас требовать от вас что-либо. Мне и самому полагается предаваться скорби о покойной невесте. Но, увы, мысли мои заняты живым человеком, и это лишь усугубляет чувство вины. – Он качнул головой, словно соглашаясь с собственными словами. – Однако прошу вас лишь об одном, потому как неведение сводит с ума. Скажите, смею ли я надеяться на что-то в будущем?

Поражённая его словами, Лиза смотрела на Алексея во все глаза. Кажется, её губы даже приоткрылись от искреннего изумления, с которым она никак не могла совладать.

О чём говорил этот человек? Этот добрый, удивительный мужчина, терпеливый и внимательный. Тот, кто праздной жизни золотой молодёжи предпочёл сложную учёбу медицине и работу на благо других людей. Он открыл собственную практику вместо того, чтобы беззаботно тратить фамильное состояние. Он благородно делал пожертвования, считая это чем-то само собой разумеющимся. И он… обратил на неё своё внимание? На девушку, которая всю жизнь заботилась лишь об учёбе и о собственной репутации. На ту, кто жила заблуждениями, страдая от сурового воспитания и узких взглядов на мир.

Бельская не верила своим ушам.

Однако Эскис истолковал её робкое молчание по-своему.

– Если вы не уверены, я не стану тревожить вас, – мягко заверил он. – Прошу вас, только не беспокойтесь понапрасну. Я смогу найти в себе достаточное терпение…

– Да, – перебила его Лиза. Она взволнованно облизала губы и с жаром выпалила, пока не передумала, возвратившись к привычным предубеждениям: – Вы можете надеяться, Алексей Константинович. И я буду рада поговорить с вами обо всём при более благоприятных обстоятельствах. Но вы правы. Это лучше сделать позже.

Кажется, эта тирада сняла камень с его души. Мимика мужчины сделалась более расслабленной, даже плечи с облегчением немного опустились. Не говоря уже о глазах. Взгляд преисполнился ласковой благодарностью. И чувством таким глубоким, что сердце Лизы затрепетало в груди.

Сказала – и поразилась собственной доверчивости. Поразилась тому, как легко слетели с губ слова. Как радостно сделалось на душе. Будто не жила она вовсе посреди бездонной, чёрной трагедии, из-за которой едва не слегла с нервной лихорадкой.

Лиза потянулась к нему и, робея, поправила голубой атласный галстук.

– Так гораздо лучше, – она виновато улыбнулась. – Больно смотреть. Простите.

С удивительной бережностью Алексей Константинович взял её за руку. Ей подумалось, что он снова заговорит о любви. Начнёт давать обещания, как в тех французских романах, которыми она тайком зачитывалась. Но её милый доктор произнёс слова, в которых чувств было куда больше, чем в иных обещаниях:

– Прошу вас, мой друг, будьте осторожны. Знайте, что я беспокоюсь о вас каждую минуту.

Глава 16

Они возвратились в институт. Лиза отнесла в буфет стакан. Алексей же удалился вместе с Виктором Борисовичем в кабинет начальницы Смольного. О чём они беседовали за закрытыми дверьми с княжной Ливен, Бельская не знала. Но провели они там больше часа. Институтский доктор возвратился взвинченный. Эскис же имел хмурый вид, но стоило ему вновь увидеть Лизу в лазарете, как лицо его прояснилось.

Он подошёл к ней, чтобы дать рекомендации и попрощаться в присутствии сестры милосердия. А когда женщина отвлеклась, улучил момент, чтобы коснуться руки Бельской и быстрым шёпотом сказать:

– Напишите отцу. Попросите забрать вас поскорее. Когда он возвратится в Петербург, я первым делом познакомлюсь с ним. И представлю вас своей матушке, если вы не против. Уверен, вы друг другу очень понравитесь.

Лиза почувствовала, как вновь заливается краской от волнения. Ей до сих пор не верилось, что их интерес в отношении друг друга взаимен. Смутное чувство вины перед покойной Танюшей и то магнетическое притяжение, которое оказывал на неё Алексей, смешивались в её душе опасной гремучей смесью.

– Вы сказали, что сможете найти в себе достаточное терпение, чтобы не торопить меня, – тихо ответила она, пряча радость за попыткой изобразить возмущение. Но, кажется, восторженный блеск глаз её выдавал. – Вы меня обманули, Алексей Константинович?

– Боюсь, что так, увы, – он свёл брови, отчего лицо приобрело забавно-виноватое выражение.

Девушка тихо засмеялась. Запоздало она зажала рот ладонью, испугавшись, что её чересчур неуместный смех услышат. Но Эскис ответил ей невозмутимым, преисполненным тепла взглядом. Ей почудилось, что он даже доволен тем, что она смеётся над ним.

– Вот так гораздо лучше, – заметил он. А затем уже серьёзнее добавил: – Её светлость заверила, что вас сегодня же переведут из лазарета. Я уговорил её дать вам ключ, чтобы вы могли на ночь запираться изнутри. Убедил, что это поможет вам сохранить душевное равновесие. – Эскис подался к ней. – Елизавета Фёдоровна, я вас прошу, будьте очень осторожны. Не оставайтесь одна. Следите внимательно за тем, что едите и пьёте. Ничего ни у кого не берите. При малейшей необходимости требуйте меня, как вашего доктора. Не сомневайтесь, я приду.

Сердце забилось в груди буйно и отчаянно.

– А вы…

Договорить ей не удалось.

В приёмной гулко зазвучали шаги и приглушённые голоса. Мужчина ворчливо жаловался женщине на то, что его труд совершенно не ценят. Лиза признала Виктора Борисовича и Свиридову.

– Я приду сразу, как смогу. – Алексей бросил короткий взгляд в ту сторону и заговорил быстрее: – Хочу навестить родителей Татьяны Александровны на днях. Давно собираюсь это сделать.

Он умолк и отступил на шаг, потому что классная дама и институтский доктор вошли в лазарет. Если Виктор Борисович демонстрировал гордость и непоколебимость, то вид у Анны Степановны был такой, будто она собиралась вышвырнуть Эскиса прямо из окна. Поэтому пришлось проститься предельно официальным образом.

Алексей Константинович ушёл. А Лиза сказала своей наставнице, что должна срочно телеграфировать отцу в Москву.

Свиридова выслушала девушку, строго поджав губы. Будто бы сердилась на неё за это неуместное для стен Смольного общение с Эскисом, но не смела расстраивать и без того огорчённую воспитанницу. Да и все документы у Алексея оказались в порядке. Последнее – к глубочайшему разочарованию Виктора Борисовича, который желал оставаться полноправным владыкой в институтском лазарете и не терпел постороннего вмешательства, не говоря о каких-либо официальных проверках.

– Мы уже сообщили вашему почтенному родителю обо всём, не извольте беспокоиться, – сухо произнесла Анна Степановна.

– И что он ответил? – оживилась Лиза. – Он приедет за мной?

– Когда и планировал, ни днём раньше. – Свиридова заметила, как изменилась в лице девушка, и позволила себе немного смягчиться: – Полно вам, Елизавета Фёдоровна. Осталось совсем недолго. Я буду подле вас все оставшиеся дни. Кроме того, вам дозволено сегодня же возвратиться в вашу голубую комнату. Там навели полный порядок.

Лиза почувствовала слабость в коленях. При мысли о том, что она вновь окажется одна в той комнате, ей сделалось настолько нехорошо, что она медленно присела на кровать.

– Но как же дверь в сад? – Она перевела растерянный взгляд со Свиридовой на Виктора Борисовича, который был занят тем, что капал для неё лекарство в маленький мерный стаканчик.

– Её заперли и прочно заколотили. Не извольте беспокоиться, – заверила Анна Степановна, после чего снова поджала губы, выражая лёгкое раздражение. – Кроме того, по настоянию Алексея Константиновича вам выдадут ключ, чтобы вы смогли закрываться на ночь. Такие условия позволят вам хоть немного унять беспокойство?

– Думаю, да, – Лиза растерянно кивнула.

Она выпила предложенное лекарство и пошла за Свиридовой в трапезную на обед.

Другие девушки встретили её приветливо. Обступили, принялись обнимать и сыпать ласковыми словами, чтобы хоть немного поддержать Бельскую. Некоторым, очевидно, не давал покоя сегодняшний визит молодого врача, но при классных дамах проявлять любопытство не стал никто. Впрочем, даже расспросы мало волновали Лизу. Куда сильнее она испугалась самого обеда.

Подали жиденький куриный суп, который назвали «лёгким». К нему – кусок хлеба с маслом. А на второе – рыбные котлеты и переваренный рис. Чуть пресная институтская еда, уже знакомая Бельской за годы учёбы. После можно было взять в буфете кулебяку и сладкий чай. Но у Лизы напрочь пропал аппетит. Ей почудилось, что вся еда имеет неестественный, кисловатый запах.

Лиза украдкой глянула на одноклассниц. Все девушки принимали пищу одинаково. Никто не пытался отказаться от обеда или же не есть что-то. Не могло возникнуть подозрений, что в супе или бледных рыбных биточках скрывается новая порция яда. Но всё же Бельская внезапно ощутила подкатившую тошноту. Она с трудом сдержалась, чтобы не убежать из столовой прочь, подальше от навязчивого запаха рыбы.

Ей удалось съесть совсем немного, прежде чем еда начала проситься обратно. Девушка запила её простой кипячёной водой, стараясь дышать через нос, чтобы унять дурноту. На вполне закономерный вопрос Свиридовой о том, как она себя чувствует, Лиза ответила, что после лазарета не может много съесть. Вероятно, всё дело в этом. Анна Степановна разрешила ей не мучить себя и покинуть трапезную, но классная дама вышла следом.

Они двинулись по коридору неспешным, прогулочным шагом. Свиридова вела свою воспитанницу в сторону дверей во внутренний сад.

– Сегодня после обеда старшие девочки репетируют романсы, но вы можете просто послушать, – предложила наставница.

– Merci. – Лиза рассеянно улыбнулась.

Они ушли уже достаточно далеко от столовой, а её всё ещё преследовал навязчивый рыбный дух. Лишь в саду Бельской удалось вдохнуть полной грудью без страха, что скудная пища покинет её ослабленный организм.

Анна Степановна взяла девушку под руку и повела к яблоневой аллее.

– Солнце печёт, а мы забыли шляпки. Лучше уйдём в тень. – Свиридова бросила задумчивый взгляд через плечо, чтобы убедиться, что за ними никто не идёт.

Это настороженное, напряжённое поведение встревожило Лизу. Она заволновалась ещё сильнее, когда классная дама негромко произнесла чуть суховатым менторским тоном:

– Елизавета Фёдоровна, я бы хотела очень серьёзно поговорить с вами.

Они ступили под тень раскидистых яблоневых крон, на которых уже зеленели мелкие плоды. Свиридова сбавила шаг, заставляя Лизу идти помедленнее.

– Я вас внимательно слушаю. – Бельская постаралась ответить спокойно, но сразу поняла, что ничего хорошего от этой беседы ждать не следует.

– Вы же понимаете, что визит Алексея Константиновича не останется незамеченным. – Анна Степановна говорила холодно и смотрела прямо перед собой. – Её светлость наверняка уже доложила об этом вашему отцу.

У Лизы всё внутри похолодело.

Она живо представила, как ходят желваки на бледных отцовских скулах, пока он читает краткое и сухое донесение в телеграмме о том, что его дочь с проверкой навестил тот самый доктор, который значился женихом её покойной подруги.

– Я его не звала, – прошептала Лиза, понимая, что любой её ответ будет звучать как оправдание. – Он просто беспокоится обо мне. И, как видите, не напрасно.

– Mon Dieu![34] – Свиридова закатила глаза. – Елизавета Фёдоровна, приберегите вашу ложь для чужих ушей, а я давно всё поняла. Не забывайте, что я за вас отвечаю. Моя работа – замечать то, чего не замечают прочие учителя. – Она крепче стиснула локоть Бельской и принялась перечислять: – Я же вижу, как он на вас смотрит. Вовсе не как врач на свою пациентку. Вы обманом заставили меня пойти к нему. Затем именно он явился сюда с проверкой. Если поначалу вас могло объединять общее горе, то теперь всё выглядит совсем иначе. Вы достаточно взрослая дама, чтобы не понимать, какими могут оказаться последствия. Я не говорю о сплетнях, которые, очевидно, уже пошли в институте. Я о том, что ваше будущее может оказаться под угрозой, если вы продолжите в том же духе.

Это назидательное предупреждение должно было испугать и смутить Лизу, но она ощутила лишь негодование. И болезненную пустоту в груди.

– Алексей Константинович – благородный человек. Вы заблуждаетесь на его счёт. И явно придумали себе лишнего, – отчеканила Бельская так, будто отвечала зазубренный урок.

Свиридова горько усмехнулась, выражая возмущение.

– Даже самый благородный мужчина способен погубить молодую девушку одним неосторожным словом, – возразила она.

Лизе захотелось сказать, что за последнее время она пережила достаточное количество потрясений, которые «молодая девушка» вовсе переживать не должна. Она обнаружила троих любимых подруг мёртвыми, стала невольной свидетельницей гибели друга на дуэли, страдала от мигреней, дважды попадала в лазарет и подверглась преследованию в стенах института. Алексей Эскис был единственным светочем в этой череде беспросветного отчаяния. Тем сказочным взаимным чувством, которого она боялась и которое не рассчитывала испытать вовсе. Но никто этого не понимал.

Однако вместо горячей тирады Бельская совладала с собой и коротко произнесла:

– Анна Степановна, вы меня оскорбляете.

Свиридова поджала губы.

– Не говорите глупостей. Я лишь желаю вас уберечь. – В её словах Лиза услышала грусть. Вину за то, что прочих воспитанниц Свиридова спасти не смогла.

Классная дама пустилась в долгие устные размышления о пороках и добродетелях. О том, что прививали девочкам в Смольном. Как пытались вырастить из них новую породу изысканных, не испорченных светским обществом женщин. Как это общество неизменно губило и меняло их самих. Кто из выпускниц института преуспел в жизни, а кто сгинул. Разумеется, Анна Степановна пыталась донести до Лизы важность и хрупкость её положения. Но Бельская почти сразу перестала слушать наставницу. Она лишь кивала, когда та ожидала ответа, но мыслями была далеко.

Они сделали круг по саду и возвратились в Смольный. Как раз к началу урока пения в музыкальном классе на первом этаже. Лиза наконец освободилась из хватки Свиридовой и устроилась среди одноклассниц. Классная дама же села с другими учительницами, которые тоже пришли послушать, как девушки поют романсы.

Зазвучали их ангельские сладкие голоса. Звонкое эхо отражалось от стен в пустынных коридорах. Стройный хор и отдельные сольные партии – всё звучало безупречно. И, как мнилось Бельской, совершенно фальшиво. Им всем следовало оплакивать Натали и читать молитвы, чтобы подобное никогда не повторилось, а не распевать песни о любви, испытывать которую им почти запрещалось.

Лиза прикрыла глаза, чтобы никого не видеть. И мысленно попросила у Господа… справедливости.

Она и представить себе не могла, что её горячую молитву услышат наверху столь скоро.

Торопливый топот тяжёлых сапог и громкие мужские голоса заставили девушек умолкнуть. Тишина – святая святых института благородных девиц – оказалась нарушена посторонними лицами, очевидно, далёкими от местных порядков.

Занятие тотчас прервалось. Девушки переглядывались в замешательстве.

В общий гвалт внезапно ворвался отчаянный крик, который не на шутку перепугал их.

– Я не трогал её! Это не я, господа! Я бы никогда не обидел её! Говорю вам, это не я!

Кричал мужчина. С таким надрывом и ужасом, что у Лизы кровь застыла в жилах.

Все узнали голос кричавшего. Вне всяких сомнений, это был Филипп Карлович. Учитель словесности.

Смолянки и их наставницы тотчас высыпали из музыкального класса, чтобы выяснить, кто посмел прервать урок столь бесцеремонным образом. Девицы столпились позади классных дам, с любопытством выглядывая из-за их спин. Лиза вышла из кабинета последней.

Двое полицейских в форме спускались по широкой мраморной лестнице со второго этажа. Они вели под руки растерянного Филиппа Карловича, чьё перекошенное страхом лицо казалось белее мела. Он кричал о своей невиновности до тех пор, пока впереди не показалась стайка учениц и их наставниц. Тогда мужчина умолк под их шокированными взглядами, будто лишённый всяких сил к сопротивлению. Его плечи поникли.

Филипп Карлович понурился. Опустил подбородок так, что волосы упали на лицо, и глухо повторил:

– Это не я. Христом Богом клянусь. Не мог я. Я не мог. Только не её.

– Ступайте уже, – сердито подтолкнул его один из полицейских.

Следом за ними на лестнице появились ещё двое служителей порядка в форме, а за ними шли приставы в сопровождении её светлости, институтских сторожей и старшей инспектрисы. Среди них Бельская заметила Шаврина. Мужчина нёс в руке кожаный портфель с медными пряжками.

Учительницы и классные дамы зашептались промеж собой. Кто-то попытался отправить девушек обратно на занятие музыкой, но без особого успеха. Все были донельзя озадачены происходящим.

Филиппа Карловича под конвоем повели к выходу. Классные дамы же устремились к её светлости, чтобы выяснить, что именно случилось. Вместе с ней остановился и один из приставов, чтобы ответить на вопросы. Но Лиза воспользовалась этой заминкой, дабы самой выяснить, в чём дело.

Бельская обогнула стайку одноклассниц и негромко позвала, привлекая к себе внимание:

– Иван Васильевич!

Шаврин, который было собирался с остальными полицейскими удалиться из Смольного как можно скорее, заметил её. Его хмурый лоб разгладился, а под моржовыми усами мелькнула улыбка. Пристав тотчас изменил направление и пошёл навстречу Лизе.

– Елизавета Фёдоровна, вы уже на ногах. – В его пристальном взгляде промелькнуло нечто очень похожее на искреннюю отеческую заботу. – Рад видеть, что вам лучше.

Он оглянулся через плечо и отвёл девушку в сторону так, чтобы они оба оказались у колонны: вроде бы у всех на виду, но в то же время укрытые от особенно любопытных глаз.

– Иван Васильевич, что случилось? Скажите, умоляю. – Бельская сложила вместе ладони. Её испуганный взгляд устремился к парадной двери, через которую как раз выводили учителя словесности.

Шаврин поморщился.

– Вы мне обещали рассказать, если что-то прояснится. Я и так чуть рассудка не лишилась от горя, и на том основании имею полное право знать правду. – Лиза была готова умолять. – Иван Васильевич, миленький. Не молчите. Прошу вас. Вы что-то нашли?

После краткого колебания пристав похлопал по портфелю.

– Письма, – коротко сказал Шаврин, но всё же сжалился и пояснил: – Мать убитой Натальи Францевны нашла у неё записку личного характера. По почерку мы вышли на вашего учителя и провели обыск в его комнате.

Филипп Карлович их учителем не был. Он работал с другими классами младших «голубых» девочек. Но Бельская промолчала. Слишком уж шокирована была услышанным.

– Нашли у него целую стопку писем весьма фривольного содержания, – продолжал Шаврин. – Уж простите, что я вам такие вещи говорю, сударыня. Вы сами спросили.

– Всё в порядке, продолжайте, – кивнула Лиза, а сама взялась рукой за колонну, чтобы не зашататься от слабости. – Кто… писал Филиппу Карловичу?

– Все письма до последнего ему написала ваша покойная подруга Наталья, – Иван Васильевич понизил голос. – И все, увы, свидетельствуют о том, что они состояли в весьма близких любовных отношениях. Только Наталья Францевна ответы этого мужчины не хранила. А вот он отличался сентиментальностью.

Лиза почувствовала небольшое головокружение.

– Этого не может быть, – пробормотала она. – Натали бы не стала.

– Увы, всё говорит об обратном…

Шаврин осёкся. Кажется, опомнился, что беседует всего лишь с юной девушкой, а не с полицейским или классной дамой.

– Елизавета Фёдоровна, я лучше пойду, – он оглянулся через плечо. – Вам этого знать не нужно.

– Нет-нет! – Лиза схватила его за рукав, не позволяя сдвинуться с места. – Думаете, это он… её убил? За что? За то, что не отвечала ему взаимностью?

– Как раз таки отвечала, причём весьма пылко, а он сокрушался, что ничего ей, баронессе, взамен предложить не может, кроме скромного учительского жалованья. – Шаврин покачал головой. – В последнем письме она сказала, что найдёт предлог и вернётся в институт, чтобы поговорить с ним обо всём до того, как уедет на летние каникулы за границу.

Лиза судорожно вздохнула, прижимая руки к груди.

– Она вернулась из-за него? Но это ведь не причина для убийства, – прошептала она непослушными губами.

– А вот это мне предстоит выяснить. – Шаврин наклонился и поцеловал руку Бельской. – Берегите себя, Елизавета Фёдоровна.

– Постойте, – Лиза снова удержала его. Она в растерянности часто захлопала ресницами. – А Оленьку и Танюшу тогда за что он отравил? За то, что они узнали про их с Натали… связь?

Шаврин нахмурился и мягко снял её ладонь со своего рукава.

– Прошу вас, ни с кем не обсуждайте этого, – вместо ответа строго произнёс он. – Мне запрещено разглашать какие-либо подробности. Я и без того с вами чрезмерно откровенен.

Он развернулся и сделал пару шагов, когда Бельская спешно задала ему в спину ещё один последний вопрос:

– А если это он сделал, что его ждёт? Каторга?

– Смертная казнь, – не оборачиваясь, на ходу ответил пристав.

За убийство карали строго: повешением. Лизе это было известно. Но отчего-то ей не хотелось верить в то, что милый и робкий Филипп Карлович не только соблазнил её подругу, но и мог лишить кого-либо жизни вообще.

Бельская привалилась спиной к колонне. Мраморная поверхность приятно холодила. Лиза постаралась сосредоточиться на этом ощущении, чтобы не лишиться чувств и вновь не оказаться в лазарете.

Вокруг всё ещё гомонили. Этот гомон звучал в холле нескончаемым эхом, от которого разболелась голова.

Задержавшийся пристав и княжна Ливен сухо отвечали на вопросы. Никто не открыл тех же подробностей, что и Шаврин. Лишь говорили про обыск и про то, что Филипп Карлович оказался под следствием в его результате, больших деталей якобы не знают. Смысл прочих фраз от Лизы упорно ускользал.

Она отыскала глазами Свиридову и подошла к ней.

– Анна Степановна, позвольте мне пойти к себе в комнату, пожалуйста? – тихо попросила она у классной дамы. – Обещаю, что к ужину приду. Мне нужно немного полежать.

Свиридова окинула её цепким взглядом. По ней было видно, что она не хотела оставлять воспитанницу одну, но и узнавать новости последней не желала.

– Хорошо, – наконец разрешила она. – Но больше никуда ни шагу. Вот, – она выудила из кармана маленький ключик. – Ваш ключ от спальни. Запритесь. Вам так будет спокойнее.

– Merci. – Бельская изобразила торопливый реверанс, после чего поспешила к себе в комнату, ни на кого более не оглядываясь.

Ключ она прижимала к груди, как некое бесценное сокровище. В горле пересохло от волнения. Глаза щипало. Лиза на бегу смахнула навернувшиеся слёзы. Уже в коридоре жилого крыла она осознала, что действительно бежит к своей комнате, чтобы поскорее остаться в одиночестве и запереться там.

Дрожащими пальцами она сунула ключ мимо скважины. Металл неприятно скрежетнул о металл. Ещё раз. И ещё.

– Давай же. – Лиза всхлипнула.

Наконец бородка попала в замок. Раздался щелчок.

Она толкнула дверь и влетела внутрь.

В голубой комнате и вправду навели порядок. Ни единого следа не осталось от погрома. Но зацикленная на аккуратности Бельская без труда увидела перемены. Вещи лежали не на своих местах. В иной ситуации первым её порывом было бы начать их перекладывать, но не сегодня.

Лиза дрожащими руками распахнула шторы и проверила ведущую в сад дверь. Она оказалась заперта и заколочена по периметру широкими рейками, наспех выкрашенными белой краской. Запах до сих пор не выветрился.

Бельская с силой подёргала ручку. Дверь не поддалась.

Тогда она проверила ванную и убедилась, что там пусто. После чего заперла входную дверь на ключ, оставив его в скважине. И начала мерить нервными шагами пространство между шкафом у дальней стены и окном.

Лиза пыталась уложить в голове случившееся. И не могла собрать единую картину.

В памяти всплыли слова Петра Семёновича Ермолаева о том, что они все – безупречные, безгрешные создания. Это воспоминание вызвало невольный нервный смешок сквозь катящиеся по щекам слёзы.

Как иронично. Оказывается, она совершенно не знала своих подруг.

Бойкая и живая Натали крутила роман прямо в институте. Вступила в интимную связь с учителем словесности, который на них, юных красавиц, надышаться не мог и никогда этого не скрывал. Она шутила о переписках Танюши с её женихом, а сама, вероятно, совершенно потеряла голову, раз писала мужчине вещи куда более откровенные. Достаточные для того, чтобы того признали виновным в её смерти.

Рассудительная красавица Ольга очаровала немецкого дипломата. Возможно, она действовала уже как фрейлина императрицы, руководствуясь политическими соображениями, своими обязанностями и указаниями сверху. Быть может, и не чувствовала ничего к этому амбассадору на самом деле. Однако же немец был влюблён в неё без всякого притворства.

Невиннее всего во всей этой истории выглядела Танюша с её тайными свиданиями и шпионскими прогулками Алексея вокруг института. И всё же даже у скромницы Татьяны нашлись секреты. Оставалось лишь надеяться, что эти девичьи тайны были столь безгрешными, как утверждал Эскис.

И все три подруги хранили эти тайны от неё, считая чересчур правильной. Они знали – Бельская не поймёт. Не примет. Осудит их.

Лиза почувствовала себя невероятно глупой.

Она остановилась посреди комнаты. Прижала ладони к пылающим щекам.

Тяжёлая, зачумлённая мрачными мыслями голова кружилась. Боль нарастала за глазницами пульсирующими навязчивыми волнами.

Лиза заспешила в ванную. Там она повернула скрипучий старый кран и ополоснула лицо холодной водой. Девушка жадно плескала на себя снова и снова, пока не поняла, что намочила рукава и воротничок.

Тогда она подняла голову и встретилась взглядом со своим отражением.

По раскрасневшемуся лицу стекали капли. Они сбегали по приоткрытым искусанным губам и падали в раковину. Волосы вокруг намокли и прилипли ко лбу и щекам тоненькими прядками. Синие глаза были широко распахнуты. В собственном взгляде Лиза прочла гремучую смесь из страха, отчаяния и смятения. Невысказанный крик о помощи, который застрял где-то в глубинах её души навеки.

Бельская упёрлась руками в холодную раковину, продолжая бездумно рассматривать своё отражение.

Она и сама оказалась далека от святости, если учесть события последних дней. Но неужели же кто-то из её подруг и вправду заслуживал смерти? Чем они могли столь провиниться? Мелкими девичьими тайнами? Политической игрой в роман с послом? Связью с институтским учителем?

Последнее вообще не имело смысла. Жертвой собственного бесчестья могла оказаться лишь Наталья. Но Филипп Карлович вряд ли бы ощутил её позор на себе. Да, его бы уволили. Стоило ли сохранение места в Смольном того, чтобы лишить кого-то жизни? Он сберёг её письма. Соберись он убивать, то уничтожил бы все доказательства их отношений. Да и, когда Лиза обнаружила Натали, он прибежал первым. Значит, находился где-то поблизости. Бельская сама пребывала в шоке, но ей показалось, что Филипп Карлович перепугался не на шутку, когда увидел Наталью без признаков жизни.

– Казнят, – прошептала Лиза, обращаясь к своему отражению. – Его ведь повесят за убийство, которого он, вероятно, не совершал.

Воображение живо нарисовало ей доброго, угловатого и робкого Филиппа Карловича бледным висельником в петле. Он болтался в белой рубахе до пят на фоне серого петербургского неба. Босые ступни выглядывали из-под хлопкового подола рубахи. Этот странный образ пугал до мурашек.

Бельская тряхнула головой. Она оттолкнулась от раковины и пошла обратно в комнату.

Там её взгляд упал на закрытый гардероб.

– Туфли, – девушка прижала кончики пальцев к губам. – Туфли были женскими! Да, весьма большого размера. Но не для мужской ноги уж точно. Бессмыслица какая-то. – Она обхватила себя руками и вновь принялась ходить по комнате. – Сообщница? Или вообще человек, никак с Филиппом Карловичем не связанный? Та, кто знала обо всём и обо всех. Женщина, которая желала… чего? – Лиза остановилась у окна. – Чего она желала? Мести? Справедливости? Расплаты из ревности? Но кто она? – Девушка помассировала виски, чтобы хоть немного снять болезненную пульсацию, которая сводила её с ума. – Обиженная смолянка? Или молодая классная дама, которая могла питать к нему нежные чувства…

Бельская запнулась.

Она вспомнила слова Ксении Тимофеевны Веленской об ошибках её собственной молодости, которые классная дама предпочла забыть. А ещё о том, что женщина сказала сторожу про вечно открытые двери для слуг. Значит, Веленская про эти двери знала. Быть может, пользовалась не впервые.

– Какой смысл? – Лиза отрицательно покачала головой. – Ксения Тимофеевна с нами почти не пересекалась. Она дружит с Анной Степановной. А Свиридова, в свою очередь, любит нас гораздо крепче, чем демонстрирует.

Бельская вновь прошлась по комнате, заламывая руки. Следующим её порывом в отчаянии было написать письмо Алексею. Рассказать ему всё, что произошло: начиная с ареста Филиппа Карловича и заканчивая её размышлениями.

Лиза уселась за стол и положила перед собой чистую бумагу. Достала набор письменных принадлежностей, подаренных отцом. Занесла перьевую ручку над листом…

И не смогла вывести ни единого росчерка.

Чёрная капля сорвалась с металлического наконечника и кляксой расплылась по бумаге.

– Нельзя, – с досадой простонала Лиза и в сердцах бросила ручку на лист.

Если она напишет Алексею, а кто-нибудь потом найдёт у него её письмо, во всём могут обвинить его. Особенно если что-то дурное случится с нею.

– Нельзя, – повторила девушка, закрыв лицо руками.

Подставлять того, кто вызывал у неё столь нежные чувства, ей не хотелось. Бельская даже представить себе не могла, чтобы Эскис и вправду оказался виновен или хоть сколько-нибудь вовлечён в эту вереницу трагедий. Что всё ещё не кончено, Лиза не сомневалась.

Наверняка она окажется следующей жертвой. Ни в коем случае нельзя допустить, чтобы её неосмотрительное поведение позволило полиции обвинить Алексея Константиновича. Он и без того слишком многое сделал для неё в последнее время. Помогал с расследованием. Ездил к Юсуповым и стал свидетелем дуэли. Затем навещал её в лазарете, добившись разрешения. Безусловно, полиция может обратить на него внимание.

Лиза осознала, что боится. Но почему-то в этот раз не за свою жизнь. А за милого Алексея Константиновича, которого она любила всем сердцем той самой непозволительной любовью, что столь губительна для приличной девушки.

Вежливый стук в дверь прервал её сумбурные мысли.

От неожиданности Лиза вздрогнула.

– Елизавета Фёдоровна, будьте любезны, отоприте, – раздался негромкий голос Анны Степановны. – Я пришла вас проведать.

Бельская нехотя подчинилась.

– На вас лица нет, – заметила вошедшая в комнату классная дама. – Прилягте. Чем вы тут занимались?

Свиридова взяла Лизу под локоть и повела к кровати. Взгляд наставницы упал на бумагу.

– Хотели написать письмо? Я вам помешала?

– Ничуть, – Лиза присела на край постели. Ложиться ей вовсе не хотелось. Впрочем, откровенничать с классной дамой тоже. – Подумывала написать отцу.

– О чём же? – Свиридова нахмурилась, глядя на девушку сверху вниз.

– О том, как сильно я боюсь, что меня убьют следующей, – бесцветным тоном сообщила Бельская.

Свиридова фыркнула. Она подошла к столу, чтобы убедиться, что ничего подобного её воспитанница не написала.

Лиза же мысленно поблагодарила Господа за то, что уберёг её от опрометчивого поступка.

– Что за очередные глупости? – возмутилась женщина.

Лиза не ответила. Она отвернулась. Взгляд бездумно заскользил по голубым узорчатым обоям. Их рисунок напоминал ей о пионах в их собственном саду в имении. Кажется, её гувернантка их очень любила. Нараспев называла pivoines[35]. И всё время старалась принести в дом букет попышнее. Но со сладкими цветами в дом неизбежно проникали мелкие чёрные муравьи, которых папенька не выносил. Он ругался. А гувернантка только смеялась. Она была единственным человеком, который умел сохранять невозмутимость в присутствии раздражённого Фёдора Бельского. Лиза уж точно никогда этого не умела.

Свиридова горячо говорила о том, что всё осталось позади. Что преступник пойман и получит по заслугам. А они смогут всё пережить. Но Бельская слушала свою наставницу невнимательно. Что-то надломилось в ней безвозвратно. Уверенность в том, что ничего ещё не кончено, оставалась непоколебимой.

Вечером того же дня Лиза отказалась от ужина. Не смогла съесть ни крошки. Выпила лишь компот, который разливали из общей кастрюли. Затем сослалась на головную боль и ушла к себе, чтобы провести остаток вечера взаперти.

Она думала, что ляжет спать пораньше. Но сон не шёл. То ли лекарства перестали действовать. То ли она слишком долгое время спала перед этим. Организм пребывать в забытьи более не желал. Ей удалось задремать лишь около часа ночи. Но сон оказался беспокойным и поверхностным, полным виселиц и пустых гробов, похожих на тот, в котором лежала её покойная матушка. Только теперь Лизе мнилось, что она выбирает гроб для себя.

Ночью она проснулась от шороха.

Липкий ужас сковал тело, едва она открыла глаза. Бельская не сразу осознала, откуда доносится звук.

Что-то шевелилось за окном.

Расплывчатый чёрный силуэт колыхался в сумраке сада. Тень бродила взад-вперёд. То скрывалась за складкой шторы, то вырисовывалась отчётливее. Высокая фигура, которая искала нечто под её окном.

Лиза беззвучно зашептала молитву. Её губы дрожали. Во рту пересохло от страха.

Девушка сползла пониже на кровати, глубже зарываясь в одеяло. Надеялась на то, что её не заметят. Что снаружи вообще не видно ничего из того, что происходит в комнате.

Но потом она моргнула.

И фигура за окном просто исчезла, оказавшись очертанием куста, который накануне постригли после того, как полицейские вытоптали всю траву в поисках улик. Куст барбариса раскачивался на ветру, будто двигался из стороны в сторону, как живой.

Лиза вздохнула с облегчением. Но заснуть той ночью она более не смогла. Вслушивалась в шорохи и вглядывалась в каждую тень.

С наступлением дня кошмар продолжился. Завтрак она снова побоялась есть. С трудом заставила себя проглотить кусочек хлеба с маслом. Едва не расплакалась, когда подали какао.

Бельская решила, что не может думать здраво. Нельзя смотреть на одноклассниц и учителей с подозрением. Нельзя ждать отравления или иной чудовищной смерти, оглядываясь на каждого человека. Если ей всё время мерещится убийца, который преследует её, значит, она попросту сходит с ума. Не более того.

Лиза попыталась успокоиться и вернуть себе ясность мысли. Она пошла с одноклассницами на занятия. Потом кое-как проглотила немного супа в обед и отправилась на прогулку в сад.

Девушки играли в бадминтон под предводительством Вареньки Воронцовой, которая со всей присущей ей весёлостью исполняла роль судьи и сыпала забавными ремарками. Лиза же заняла место в тени дерева, чтобы почитать книгу. Но ей приходилось раз за разом пробегать глазами одну и ту же строчку, чтобы хоть немного сосредоточиться на смысле написанного. Бельская всё время отвлекалась. То на Варю и остальных девочек. То на садовника с тележкой. То на прошедших мимо монахинь. То на классных дам, гулявших неподалёку. В итоге она всё-таки заставила себя опустить голову и погрузиться в текст. Бессонная ночь, недоедание и нервное истощение сделали её рассеянной. Наверное, поэтому Лиза не сразу заметила человека, который шёл к ним от института уверенным шагом.

Им оказался высокий седовласый мужчина с военной выправкой. Оделся он в тёмно-серый светский костюм, но двигался так, будто на нём был мундир, а сам он находился на парадном смотре. Густые седые волосы были аккуратно подстрижены и зачёсаны на пробор. Кончики усов подкручены острыми пиками. Из-под них выглядывали тонкие, сжатые в суровую линию губы. Прямой нос и точёные скулы придавали его бледному лицу лёгкую аристократичность. Глубоко посаженные тёмно-синие глаза смотрели столь строго, что от этого взгляда невольно пробирал мороз. Всё в нём будто кричало о его стальном, требовательном характере.

При появлении этого мужчины смолянки перестали играть. Девушки умолкли. Притихли, как мышки в обществе кота. Они принялись приветствовать его торопливыми отточенными реверансами. Но гость едва удостаивал их своим вниманием. Он искал среди них глазами кого-то иного.

Лиза, чьё сердце едва не выпрыгнуло из груди с его появлением, торопливо поднялась на ноги. Она выронила книгу в траву, но даже не заметила этого.

– Papá![36] – с едва сдерживаемым восторгом воскликнула девушка. – Неужели вы и вправду приехали!

Ей с трудом верилось в то, что Фёдор Павлович Бельский оставил дела и явился за ней раньше, чем планировал.

Глава 17

Два века назад предок Бельских приобрёл село Селивановское наиболее классическим для тех времён образом – выиграл в карты. Местечко на просторах между Москвой и Петербургом попалось живописное. С холма за деревней открывался дивный вид на реку и лес за ней. В любое время года природа выглядела пёстрой и притягивающей взор. Поэтому Бельские и возвели здесь усадьбу.

Барский дом был небольшим в сравнении с дворцами иных аристократов. На фоне бирюзового неба высилось двухэтажное здание мятно-зелёного цвета с белыми колоннами и ажурными капителями. Два флигеля примыкали к полукруглому главному дому с куполообразной крышей. Перед домом был разбит небольшой сад с оранжереей, которая почти полностью пришла в запустение со смертью последней хозяйки. Сад сбегал по холму к реке плавными ярусами. У самой воды имелась пристань, но к ней по обыкновению не швартовались никакие иные лодки, кроме рыбацких.

Позади барского дома, ниже по холму, расположились хозяйственные постройки, а чуть справа – четыре крестьянских дома для прислуги и длинное каменное здание школы для деревенских ребятишек, где с торца имелась отдельная дверь в кабинет фельдшера. Здесь служил нанятый Фёдором Бельским доктор, отвечавший за здоровье всех людей в Селивановском.

Ближе к деревне особняком стояла церквушка с колокольней, за которой в лесу скрывался старый погост.

Ничего примечательного на первый взгляд в имении Бельских найти было невозможно. Однако же Лиза с трепетом относилась к дому своего детства.

Ей казалось, что нет ничего лучше звука «музыкальных» скрипучих досок старого паркета в холле, выцветших от времени расписных потолков с изображением херувимов, запаха пыльных книг в библиотеке и того невероятного вида, который открывался из окон второго этажа.

Пышная растительность сменяла свои краски на фоне небесной лазури, как художник сменяет палитру. Лизу завораживал этот ненавязчивый переход от изумрудной зелени к оранжевому и алому, затем – к бурому и серому, а после – к чистой, искрящейся белизне, которая снова разбавлялась бурыми оттенками. В Петербурге такого ей наблюдать не доводилось. В Селивановском природа не была закована в камень. Она диктовала свои условия, а взамен дарила душевный покой. Обещала безопасность. Оттого Лиза не сомневалась – дома ей ничего не грозит. Девушка возвращалась в имение в состоянии сладостного предвкушения. Но отец, похоже, её восторгов не разделял.

К счастью, Фёдор Бельский не играл в карты. Не имел он и других пагубных привычек, которые могли бы вынудить его поставить на кон не то что целую усадьбу, но даже борзого щенка. Батюшка барин, как величали его слуги, отличался требовательностью и строгостью. Возражений он не допускал вовсе. А страсть у действительного тайного советника Фёдора Бельского была одна – его служба.

Государственная деятельность увлекала отца всецело. Он занимал должность сенатора и прокурора по уголовным делам. С увлечением знакомился со всеми современными веяниями в уголовном законодательстве других стран и писал собственные юридические труды. Фёдора Бельского часто приглашали консультантом в особо важных случаях. Очередное дело и задержало его в Москве. Он бы пробыл там до оговорённого заранее срока, если бы не дочь. И по лицу своего почтенного родителя Лиза сразу поняла: он недоволен тем, что его столь бесцеремонно сорвали с места.

Отец приехал в Смольный сразу с вокзала. Он нашёл Лизу и без особенно тёплых приветствий повёл дочь в кабинет княжны Ливен, где после краткого разговора с её светлостью сухо сказал, что забирает Лизу домой на летние каникулы незамедлительно. Поскольку задолженностей по учёбе девушка не имела, Елена Александровна спокойно отпустила её. Роль сыграло ещё и то, что Фёдор Бельский не стал обвинять институт в халатности, порочности и прочем. Он лишь с холодной вежливостью сказал, что Смольный мог бы стараться лучше ради блага вверенных под эту крышу девушек. После чего отец позволил дочери собрать вещи и попрощаться, с кем она пожелает. На вполне закономерный вопрос, вернётся ли Елизавета Фёдоровна в сентябре к учебному процессу, Фёдор Бельский ответил коротко: «Посмотрим».

Лиза вежливо простилась с её светлостью, а после заспешила к Анне Степановне, чтобы та помогла ей собрать вещи.

Свиридова столь внезапному приезду Бельского удивилась. Если не сказать испугалась.

– Что же это, я одна остаюсь? – Классная дама попыталась скрыть растерянность за вежливой улыбкой.

Лиза, которая уже достала чемодан и в спешке складывала в него вещи, замерла на месте. Она повернулась к женщине, в глазах которой блестели слёзы. Её улыбка выглядела печальной и натянутой.

– Я вам буду писать каждую неделю, моя бесценная Анна Степановна, – горячо заверила её Лиза.

После чего девушка сделала то, чего бы прежде в здравом уме никогда не сделала: она крепко обняла и расцеловала свою наставницу в обе щёки.

Свиридова расплакалась. Забормотала извинения.

Присутствовавший при этой сцене Фёдор Бельский проворчал что-то насчёт глупых женских слабостей и вышел из комнаты, тактично оставив дам наедине.

Лиза собирала вещи и твердила, что обязательно возвратится по осени, поэтому не станет забирать книги. Анна Степановна утирала глаза платочком и пыталась шутить, что если Лиза не вернётся, то она уволится со службы и наймётся в какой-нибудь дом гувернанткой. При этом её голос звучал так трагично, будто Свиридова угрожала. Это заставило Лизу улыбнуться.

Бельская попрощалась с наставницей, одноклассницами и теми из учителей, кого смогла застать на месте. Отец торопил её. Всё это время он оставался сдержан и холоден с дочерью.

Они приехали на вокзал и сели в поезд в сторону Москвы. Но лишь когда остались наедине в купе и состав тронулся, отец одарил Лизу тяжёлым взглядом и спросил:

– Кто такой Алексей Эскис?

Девушка непроизвольно сглотнула. Она ощутила волну жара, окатившую её с головой. От страха во рту мгновенно пересохло.

Быть может, было бы лучше, если бы убийца задушил её, а не Наталью.

– Это жених покойной Танюши, – начала она. Голос выдавал волнение. Но лучше волноваться и сказать допустимую правду отцу, чем вовсе солгать. – Он врач и дворянин. У него своя практика в Петербурге. Он поддержал меня, действуя в рамках приличий. И позаботился, когда после смерти Натали мне стало плохо. Могу я узнать, почему вы спрашиваете?

Отец выслушал молча. С тем же непроницаемым лицом, с каким выслушивал людей во время судебных разбирательств.

– Ты знаешь, по какой причине я внезапно бросил службу и одним днём примчался за тобой? – Его вопрос был задан таким тоном, будто он вылил ей на голову ведро ледяной воды.

Лиза не шевелилась. Она почувствовала, как по шее поползла капелька пота, но не посмела смахнуть её.

– Вы получили телеграмму из института о том, что Наталью задушил учитель словесности, которого впоследствии задержали? – предположила она слабым голосом.

Отец закинул ногу на ногу. Вальяжно облокотился о кожаную спинку сиденья. Пригладил усы.

– Я получил телеграмму от Алексея Эскиса, – с наигранным безразличием проговорил родитель. – В ней он сообщил о том, что моя дочь остро нуждается во мне, оказавшись в лазарете института с нервным срывом в полном одиночестве, покинутая собственным отцом.

Лизе померещилось, что поезд вот-вот сойдёт с рельсов.

Разумеется, Алексей Константинович беспокоился о ней. Пытался проявить заботу, сделав всё, чтобы отец поскорее забрал её из Смольного в столь неспокойное время. Но хуже способа познакомиться с её родителем Эскис избрать просто не мог.

– Вообрази моё удивление, Елизавета, – продолжал Бельский, не сводя взгляда с дочери. Он зорко следил за каждой переменой в её лице. – Какой-то неизвестный доктор диктует мне условия и буквально заставляет бросить всё, дабы выехать к тебе без промедлений. Но я не вижу в тебе никаких признаков нервного срыва. Разве что небольшое истощение. Что это всё значит? Каприз? Спектакль с участием третьего лица?

Лиза не выдержала и прикрыла глаза рукой.

– Mon Dieu[37]. Мне жаль, что вам пришлось оставить службу из-за меня, Фёдор Павлович. Прошу меня простить, – отрешённо проговорила она. – Безусловно, я не стою подобного беспокойства с вашей стороны. Если бы Алексей Константинович об этом знал, то ни за что не посмел бы писать вам. Но боюсь, что он слишком прямодушен для подобных умозаключений.

Она отняла ладонь от лица.

Вопреки ожиданиям отец сохранил хладнокровие. Он неспешным движением достал из кармана часы на цепочке. Глянул на циферблат. Убрал. Вальяжно повернулся лицом к окну, за которым уже проплывали окраины Петербурга. И затем глубокомысленно изрёк:

– Я всё ожидал, что ты вырастешь похожей на мать, но ты пошла в меня куда сильнее, чем я даже мог надеяться, Елизавета.

Девушка ощутила облегчение, которое внезапно переросло в горькую досаду. Она полагала, что отец начнёт распекать её за вынужденный отъезд из Москвы, а затем подключит родительскую критику. Заведёт разговор об отношениях с мужчинами, которые способны загубить хрупкую репутацию юной дамы, как делали Свиридова и Веленская. Но ничего подобного не произошло. Фёдор Бельский просто смотрел в окно, слегка покачиваясь в такт движению поезда. Напряжение на его лице, которое поначалу Лиза приняла за недовольство, теперь казалось ей лишь проявлением усталости.

Вот тёмные круги под глазами. А вот морщинки в уголках рта, которых она прежде у него не видела. Кожа имеет желтоватый восковой оттенок. Да и вид слегка нездоровый.

Последнее заставило Лизу смягчиться.

– Как вы себя чувствуете, папенька? – негромко осведомилась она.

– Сносно, – коротко ответил он, не поворачивая головы.

И всё.

Какое-то время Бельская просто слушала, как стучат колёса набиравшего ход поезда.

Она подумала про институт, из которого так стремилась в страхе сбежать. Потом про всё случившееся.

И наконец про Алексея, которому даже не догадалась передать весточку через Свиридову о том, что уехала с отцом домой. Вряд ли бы Анна Степановна согласилась. Но попытаться стоило.

– Папенька, – Лиза подняла глаза на своего задумчивого родителя, – а вы не хотите поинтересоваться, как моё самочувствие?

– Зачем? – Это короткое слово рассердило и вместе с тем глубоко обидело Бельскую. – Ты жива и здорова, как я уже и сказал. Всё остальное – мелочи.

– Мелочи?! – Её глаза широко распахнулись в изумлении. Она повысила голос, что явно не понравилось отцу, потому что Фёдор Бельский наградил дочь недовольным взглядом. И тогда Лиза продолжила сдержаннее: – Трёх моих подруг убили, а во всём обвинили учителя, которого теперь казнят. Разве же это мелочи, папенька?

Её живая тирада пробудила интерес на лице отца. Тот вновь изменил позу на более удобную и терпеливо заметил:

– Две девушки погибли в результате несчастного случая. Это официально подтверждено экспертизой. Третью задушил любовник, роман с которым, так или иначе, погубил бы её. С тобой же всё хорошо. Ты едешь отдыхать на летние каникулы. Всё прочее забудется, как страшный сон.

Лиза с трудом сдержала себя, чтобы не выложить отцу всю историю целиком. Вместо этого она чинно расправила складки на юбке, чтобы чем-то занять руки.

– Филипп Карлович не убивал Натали, – спокойно возразила она. – Его казнят напрасно. Я уверена.

– Есть доказательства, – отец коротко вздохнул. – Не смотри на меня так, Елизавета. Да, я воспользовался служебным положением и попросил выслать мне все детали дела телеграммой. Я знаю обо всём, что известно следствию. У этого учителя были найдены личные письма, способные послужить достаточным основанием для убийства.

Лиза упрямо покачала головой.

– Если бы он хотел убить её, то уничтожил бы письма, чтобы на него не пало подозрение, – заметила она.

Фёдор Бельский смежил веки. В его глазах забрезжил интерес. Чисто профессиональный, прокурорский.

– Ты права, – вдруг признал он вслух и медленно потёр подбородок. – Нелогичный поступок. Однако же, поверь моему опыту, влюблённые мужчины не всегда логичны. Особенно когда убийство совершается в состоянии аффекта.

– Натали все его письма уничтожила, кроме последнего, – припомнила Лиза. – Думаете, она собиралась прекратить их связь? А он за это задушил её во сне?

Лицо отца посуровело.

– Довольно, – отрезал он, уходя от ответа. – Приложи усилия, чтобы не вспоминать. А ещё лучше вовсе забудь.

Сухие, расчётливые слова человека, который привык относиться к преступлениям профессионально, без эмоций вовсе, вызвали в её груди тянущую боль.

– Вы предлагаете мне забыть годы в Смольном? – Вопрос сорвался с губ сам. – А как же мне вести себя в сентябре, когда я вернусь к занятиям, а Танюши, Оленьки и Натали там более не будет, однако всё напомнит мне о них?

Фёдор Бельский снова отвернулся к окну.

– Смольный не единственный институт не только в России, – он сказал так, словно уже обдумывал некое решение. – Есть Сорбонна во Франции. Есть Оксфорд в Англии. Ты всегда мечтала посмотреть мир. Усердно учила языки. Возможно, для меня пришло время прислушаться к твоим словам. А тебе – задуматься о том, чтобы случившееся с подругами никак не отразилось на собственной репутации.

– Я…

Слова не шли с языка. Услышанное не укладывалось в голове.

Отец безошибочно уловил её растерянность, но истолковал по-своему.

– Поговорим об этом позже. – Отец поморщился, поднимаясь с места. – Я слишком устал и хотел бы отобедать. Пора поискать вагон-ресторан.

Лиза подчинилась. Ей и самой не хотелось думать ни о чём хотя бы какое-то время. А ещё девушку заинтересовала мысль о том, что принимать пищу здесь ей будет проще, чем в институте, потому что в поезде её попросту некому травить. Поэтому пообедала она с аппетитом под одобрительным взглядом отца.

В Селивановское они прибыли глубокой ночью. Но слуг о возвращении батюшки барина уведомили телеграммой заранее. На станции их встретил экипаж. Кучер Прохор ловко подхватил их чемоданы. Он и не думал скрывать своей радости, что хозяин вернулся раньше намеченного. Так бы и болтал без умолку всю дорогу, если бы отец не осадил его, сказав, что утомился с дороги и без его болтовни. Но сама же Лиза с удовольствием бы послушала новости, несмотря на усталость.

К их приезду в доме спешно прибрались. В окнах горел свет. Никто не спал, несмотря на поздний час.

Едва экипаж въехал на подъездную дорожку, как залаяли собаки.

– Едут! – закричал кто-то со стороны дома. Кажется, это была горничная Глаша, подвижная и весёлая женщина средних лет, которой доводилось присматривать за Лизой в детстве, когда она сама ещё была девчонкой.

Слуги высыпали на крыльцо. Бельская прильнула к окошку на дверце, чтобы убедиться, что все на месте. Все, кого она любила и к кому привыкла, живы и здоровы.

– Фёдор Палыч! Лизавета Фёдоровна! С приездом, любезные вы наши! – радостно закудахтала грузная повариха Надежда. Прижала руки к груди, прослезившись. – Лизавета Фёдоровна, как похорошела за год, голубушка моя! Глаз не отвести!

– Сплюнь, Надя, и по дереву постучать не забудь, – весело усмехнулся Прохор.

Повариха со всем суеверным рвением простой крестьянки заспешила выполнять слова кучера, пока прочие слуги разбирали чемоданы.

– Полно толпиться, – сухо проворчал отец. – Завтра налюбуетесь на Елизавету. Час поздний. Глаша, отведи её отдыхать.

Глафира была женщиной долговязой, конопатой и не складной. Однако глубоко сердечной. А ещё послушной. Любую волю батюшки барина она всегда исполняла кротко, без лишних вопросов.

– Глашенька, – Лиза подхватила горничную под руку, – душа моя. Ну как вы тут справляетесь?

– Да без перемен. Я по вам страшно тосковала, Лизавета Фёдоровна. – Голос у Глафиры был чуть хрипловатый из-за перенесённой в детстве инфекции, но такой ласковый и добрый, что Лиза отчётливо осознала, что теперь она дома и более ничего ужасного случиться не может. – Без вас всё не то. И дом пустой. И на душе тревожно.

Они вместе переступили порог.

Внутри сладко пахло пирогами. Тепло и уютная деревенская тишина окутали девушку со всех сторон. Дом будто обнял Лизу, едва она оказалась внутри. От этого сделалось радостно. Здесь не то что в Петербурге. Жизнь совсем иная.

– Ужинать хотите? – тихо спросила Глаша, пока они поднимались по лестнице на второй этаж. – Я вам молочка с пирожком принесу. Надя вот только что из печи вынула.

– Я с удовольствием, – ласково ответила Лиза.

Ей и вправду захотелось горячих домашних пирожков. Она думала о них всё время, пока готовилась ко сну в своей комнате. Но к тому моменту, как Глафира принесла поднос с ужином, девушка уже крепко спала, измотанная дорогой и тяжкими переживаниями.

В её небольшой уютной спаленке с зелёными стенами и белой изразцовой печью ей спалось спокойнее, чем в стенах института. Её не мучили кошмары, а в тенях не мерещились убийцы. Она не видела во сне ни своих мёртвых подруг, ни убитого на дуэли Николя.

Лизе снился Алексей. И утром она проснулась со счастливой улыбкой на губах. А ещё с мыслями о её милом докторе, который так прекрасно позаботился о ней. Ведь только благодаря его настойчивости отец приехал и забрал её. Лизе хотелось поскорее передать Алексею свою благодарность. А ещё любовь, которую она отрицать более не могла, но и совершенно не понимала, чем могут обернуться их взаимные чувства. Особенно из-за сказанного отцом про учёбу за границей.

Бельская сладко потянулась в кровати. Она старалась не думать о плохом. Отсрочить все терзания. Притвориться ненадолго, что ничего не произошло.

Медовый солнечный свет лился сквозь неплотно закрытые кремовые шторы с цветочным узором. На покрытой лаком старинной мебели отсвечивали блики. При желании здесь едва ли не каждой поверхностью можно было пускать солнечные зайчики.

Лиза обожала свою комнату, несмотря на то что она могла кому-то показаться тесной. Близко к печи вдоль стены стояла её кровать с высокими столбиками. Возле одного окна – письменный стол-бюро. Возле другого – французский туалетный столик с зеркалом на изящных резных ножках. Перед ними – стулья с мягкими сиденьями. Между столами втиснулся двухместный диванчик для чтения. Центром комнаты служил громадный круглый ковёр. Он до сих пор хранил тонкий запах розового масла, которое Лиза когда-то здесь пролила. В дальнем углу за деревянной ширмой прятался грузный расписной гардероб. По обеим сторонам от двери возвышались два плотно набитых книжных шкафа. А у противоположной от кровати стены стояло ореховое фортепиано с латунными подсвечниками и костяными клавишами, но, чтобы поиграть на нём, требовалось разрешение отца.

На стенах висели пейзажи маслом в овальных рамах. От всех них отличался портрет над фортепиано. На нём была изображена молодая светловолосая женщина в вечернем платье. Глаза у неё были большие и печальные. А маленькие руки, как запомнилось Лизе, всегда были теплы и ласковы.

Это был портрет её покойной матери, Марии Бельской. В кабинете отца имелась их совместная фотография в оттенках сепии, но на портрете маменька нравилась Лизе куда больше, чем на фото. Возможно, художник ей польстил. Но Лизе это было совершенно безразлично. В её воспоминаниях мама оставалась именно такой. Детская память услужливо стёрла те дни, когда Мария в изнеможении умирала от пневмонии.

Был в комнате ещё один портрет – отцовский, в военной униформе. Но его Лиза повесила за ширмой у гардероба. Так, чтобы пореже им любоваться, но всегда иметь возможность убрать ширму и продемонстрировать картину на самом центральном месте в помещении.

С портрета папенька смотрел так же осуждающе, как и в жизни. Тут уж даже художник ничего поделать не смог.

И всё же к папеньке Лиза ощущала глубокую, сердечную привязанность. Для неё он всегда оставался любящим родителем, пусть и очень суровым.

С этими мыслями девушка выскользнула из постели и открыла шторы, чтобы поприветствовать новый день. Она аккуратно подвязала их атласными шнурами, сложив безукоризненными складками, а затем занялась собой.

Спустя четверть часа умытая и причёсанная Лиза спустилась в столовую. Она облачилась в своё любимое нежно-голубое летнее платье с белыми кружевными манжетами и воротничком, чтобы после завтрака сразу выйти в сад на прогулку.

В столовой Лиза наткнулась на Глашу, которая подала ей завтрак и громким шёпотом сказала, что батюшка барин с утра заперся у себя в кабинете и работает-с, беспокоить его по пустякам запретил. По тону горничной Бельская сразу поняла – папенька не в духе.

– Случилось что-нибудь? – так же негромко уточнила она.

– Утомился поди. – Глаша неуверенно пожала плечами и затем ещё тише добавила: – Поутру Гриньку побил на дворе. Вот и утомился.

Лиза чуть ложку не выронила от удивления. На её памяти Гринька был смышлёным крестьянином из деревни, который исправно трудился на отцовских полях.

– Побил? За что же это? – осторожно спросила она.

Глаша искоса глянула на дверь в столовую, потом – в кухню, где гремела посудой Надежда. И лишь тогда наклонилась к Лизе и прошептала:

– Гринька две недели назад мельницу спалил, когда вокруг неё косил. Случайно, говорит. Самокрутку курил, а окурок бросил рядом. Трава сухая была. Ну и занялась. Он, как дым увидел, поздно уже было. Хорошо, мельница на отшибе. Ничего больше не загорелось. Но мы потом туда прогуляемся. Я вам покажу, если пожелаете. Вместо мельницы одни чёрные головешки.

– Ох, – Бельская с ужасом округлила глаза.

Не из-за мельницы, конечно. Из-за простофили Гриньки. Папенька в ярости совершенно не видел границ. Все об этом знали. Оттого и ходили в присутствии Фёдора Бельского на цыпочках.

– Вот и ох, сударыня, – Глаша сокрушённо покачала головой. – В начале лета без мельницы остались. Пока это новую построят. Ежели к осени мужики не управятся, придётся соседу платить, чтоб к себе пустил на помол.

– А Гринька что? – осторожно спросила Лиза. – После батюшкиной руки живой?

– Живой, – отмахнулась Глаша, будто ничего страшного в рукоприкладстве барина не видела. – Его фельдшер забрал. Что ему будет? Отлежится до конца Петрова поста, и делов-то.

Лиза промолчала. Что она могла сделать против отцовской ярости? Ничего. Разве что не попадаться на глаза, пока он не остынет.

Она тихо позавтракала в одиночестве. Даже мысленно надеялась на то, что отец так и останется у себя в кабинете до обеда. Обсуждать с ним что-либо сейчас ей не хотелось. Равно как и встревать в случившийся конфликт. А глупого Гриньку она завтра навестит. Сделает вид, что несла новые книжки в школу и случайно зашла к фельдшеру. Если что-то нужно, она заплатит. Лишь бы не покалечил его Фёдор Бельский. Мог ведь. Особенно в сердцах сорвавшись. Не только из-за мельницы, господь бы с ней. Но и из-за дочери, которую пришлось забирать раньше срока, оставив по её вине службу. Отыгрался на Гриньке за собственные переживания.

Лиза почувствовала, что аппетит пропал. Она заглянула в кухню, чтобы поблагодарить Надежду за вкусный завтрак, а оттуда пошла прямиком в сад, воспользовавшись выходом для слуг.

Утро близилось к десяти часам. Солнце успело разогреться достаточно, и Лиза пожалела, что не взяла ни шляпки, ни зонтика, поэтому она пошла по тропинке в самую запущенную часть их приусадебного участка, где деревья разрослись особенно, чтобы образовать своими кронами целые зелёные шатры.

Цветы здесь давно погибли, забитые сорняками. Не было ни одной клумбы. Мужики косили траву, когда она особенно высоко поднималась. Вместе с ней они уничтожили и матушкины чайные розы, и ярко-малиновые пионы, которые так любила её гувернантка мадам Арно. Остались лишь одичавшие кусты шиповника, из плодов которого Надя каждый год упорно варила варенье и крутила кислые компоты на зиму.

Ещё Лиза приметила ландыши. Их низко растущий жемчужный бисер стелился у самой земли душистым ковром. Ландыши прятались под кустами. Казалось, они заполонили эту часть сада. И даже после каждого покоса умудрялись вылезти снова. Такая стойкая жажда жизни у столь нежных созданий вызвала у Лизы улыбку.

Она прошла по узенькой тропинке дальше, вниз по холму в сторону речного берега. И вышла к старой оранжерее. К этому обветшавшему памятнику её раннего сиротства.

Лиза остановилась за десять шагов от входа и обвела взглядом остатки постройки, тонувшие в папоротниках по всему периметру.

Побитые грязные стёкла никто так и не заменил. Зелёная краска каркаса облупилась, явив проржавевший железный остов. Тоненькая рябинка выросла сквозь крышу и с отчаянием тянула к солнцу свои слабые веточки. В её кроне чирикали птички.

Бельская медленно пробралась ко входу в оранжерею, но зайти так и не смогла. Непогода успела накидать внутрь бурелома, сделав это место похожим на клочок непроходимых джунглей. Не хватало только лиан. Вместо них разросся вьюнок с белыми цветами-граммофонами. Среди них с жужжанием сновали пчёлы.

Лиза протянула руку и сорвала один. Понюхала, хоть и знала заранее, что он ничем не пахнет. Невзрачный цветок с невзрачным запахом. И всё же девушка прикрыла глаза и счастливо улыбнулась, подставляя лицо пробивавшимся сквозь листву лучам.

– Отрадно видеть тебя в добром здравии и хорошем настроении, – раздался за спиной голос отца.

Вопреки опасениям это прозвучало весьма миролюбиво. И всё же Лиза вздрогнула от неожиданности.

– Доброе утро, Фёдор Павлович, – она с ласковой улыбкой повернулась к отцу.

– Доброе.

Фёдор Бельский неторопливым шагом спускался к ней по заросшей тропинке. На нём был надет его любимый домашний вариант костюма: лёгкие брюки из кофейной фланели, рубашка и поверх неё – тёмно-синий английский блейзер в белую полоску. В нём отец выглядел моложе и будто бы даже добрее, чем был на самом деле.

– Папенька, вы разрешите мне навести порядок в матушкиной оранжерее? – прямо спросила Лиза, покуда отец казался ей вполне благодушным. – Я бы очень хотела восстановить цветник, если вы не против.

Отец остановился подле неё. Окинул бурелом скептическим взглядом.

– Зачем тебе эта забота, позволь спросить? – поинтересовался он, в задумчивости подкручивая ус.

Девушка с печальной нежностью погладила проржавевший дверной косяк.

– Помнится, мама эту оранжерею очень любила. Она всегда говорила мне, что работа с цветами её успокаивает. – Лиза мечтательно подняла глаза к провалившейся крыше. – С её смертью всё здесь пришло в упадок. – Она слегка нахмурила лоб, вызывая в памяти смутные образы. – Кажется, моя гувернантка Жаклин ещё пыталась поддерживать здесь порядок.

– Да, мадам Арно любила цветы, но спасала это место она ради тебя одной. – Отец медленно кивнул, словно соглашаясь со своими мыслями. – Говорила, что для девочки важна связь с её матерью через то, что обеим интересно. Но мне всегда казалось, что ты была слишком мала, чтобы эту связь ощущать. Любить растения. И уж тем более помнить подобное.

Отец перешагнул порог и ногой сдвинул ветки, под которыми оказалась прелая палая листва. Он огляделся, словно бы оценивал масштаб работ.

– Если хочешь, можешь заняться этой рухлядью, – наконец позволил он. – Но, пожалуйста, попроси кого-нибудь из мужиков всё здесь расчистить. Не хочу, чтобы ты поранилась о битое стекло или напоролась на змеиное гнездо.

От восторга Лиза захлопала в ладоши.

– Merci, papá![38]

В порыве чувств она даже думала поцеловать отца в щёку, но тот мягко отстранил её в последний момент.

– Это лишнее, право, – он усмехнулся. – Вероятно, женщин с их любовью к цветникам всяческого рода я не пойму никогда.

Но Лиза не обратила ровным счётом никакого внимания на его замечание.

– Рябинку можно выкопать и посадить у входа, чтобы не погибла. А внутри я обязательно посажу розы, лилии и ещё пионы. Как Жаклин любила, помнишь? – Девушка уже мысленно строила планы. – Кстати, куда она делась? Я совсем забыла.

Фёдор Бельский выбросил из оранжереи большой отломленный сук прямо сквозь разбитую стену.

– Уволилась, – сухо ответил он, отряхивая с ладоней приставшую труху.

– Я совсем этого не помню. – Лиза закусила губу в задумчивости. – А почему?

– Вернулась во Францию. У мадам Арно дочь заболела чахоткой, и она попросила её рассчитать. – Отец отвернулся и показал в угол: – Твоя мама выращивала там георгины. Такие тёмно-красные. Почти чёрные. Маша их лелеяла с особенной страстью. Они погибли сразу, как её не стало. Мне это показалось символичным. Думаю, она была бы рада, если бы ты тоже вырастила георгины здесь, а потом отнесла к ней на могилу.

– С радостью, – охотно согласилась Лиза.

Она бы сейчас согласилась на что угодно. А ещё подумала о покойных подругах, чьи могилы так и не навестила. Наверное, это символическое действо могло бы помочь ей примириться с утратой. Признать, что их более нет. Проститься. И принести цветы, выращенные для них собственными руками. Белые розы. Безупречные и чистые. Для каждой из них, какими бы ни были их тайные прегрешения. Пусть свои секреты они заберут с собой на тот свет. Лиза же судить их за это не станет.

С этими благостными мыслями девушка принялась за работу. И чем больше она трудилась, тем дальше отодвигались настигшие её печали.

Первым делом она взяла с собой Глафиру и сходила с ней в деревню, чтобы найти себе помощников. Трое отроков из числа Глашиной родни с удовольствием согласились поработать на барскую дочку. Каждому Лиза обещала заплатить за их труды, чем только подстегнула интерес.

На обратном пути они прошлись по знакомым дворам, спрашивая, можно ли у кого-нибудь купить цветочную рассаду. В разгаре лета этот вопрос вызывал удивление. Однако же удалось найти нескольких хозяек, готовых поделиться семенами, черенками, клубнями или же целыми кустами. Всё остальное Лиза решила заказать из города при случае.

На обратном пути они заглянули к фельдшеру. Гринька и вправду выглядел неважно. Особенно Бельскую напугал свежий кровоподтёк на лице, из-за которого правый глаз едва открывался. Хозяйскую дочку нерадивый работник поприветствовал вымученной улыбкой, в которой не хватало зуба. Но фельдшер сдержанно заверил девушку, что кости не сломаны.

Лиза дала ему денег, чтобы поскорее привёл несчастного Григория в порядок лучшими средствами, какие у него были. Слышавший их разговор Гринька поблагодарил барышню за доброту. В ответ Лиза лишь пожелала ему выздоровления. Она даже извиниться за отца не посмела, чтобы не вмешиваться в его дела с крестьянами слишком сильно, хоть и очень хотела. Впервые ей сделалось стыдно за папенькин тяжёлый нрав.

После обеда в усадьбу пришли те самые деревенские мальчишки, которых наняла Лиза. Они споро принялись за работу: вывезли на садовых тачках весь мусор и убрали битое стекло. Одного из них Лиза снова послала в деревню за его отцом, который мог заменить повреждённые стёкла оранжереи целыми. С другим мальчиком Лиза полезла в подвал, где хранились краска и инструменты. И работа закипела.

День за днём разрушенная оранжерея потихоньку преображалась. Бельская позволила этому незамысловатому ремонту увлечь себя. Она не боялась запачкаться землёй или краской, находя в этом какое-то не свойственное для себя удовольствие. Прежде она бы не допустила ни пятнышка. А теперь даже чистку одежды и обуви воспринимала как нечто благостное.

Самые толстые ветви над крышей срубили. В образовавшуюся прогалину полился солнечный свет. Он прогнал мошкару и комаров. Мало-помалу начал сушить отсыревшее пространство.

Рябину выкопали и пересадили по просьбе Лизы так, чтобы она оказалась справа от входа в оранжерею. Девушке подумалось, что по осени деревце будет смотреться особенно красиво. А зимой на него будут со всего леса слетаться птицы, чтобы клевать красные ягоды. Все эти мысли настраивали на счастливый лад. На предвкушение чего-то хорошего и светлого, что обязательно должно произойти. Ведь не бывает одно лишь горе без конца и края.

Спустя неделю Лиза окончательно успокоилась. А ещё смогла оценить первые результаты трудов: обновлённая оранжерея блестела на солнце. Свежая зелёная краска оттенка молодой листвы покрыла железный каркас, с которого счистили ржавчину. Мальчишки вскопали внутри землю и сделали ровные грядки, между которыми они уложили плитки, а грядки огородили дощечками, чтобы земля не осыпалась. Бельская заплатила им за работу и пообещала обратиться вновь, когда понадобится помощь. Оставалось высадить в грунт первые цветы.

На следующий день утром она оделась в то же голубое платье для прогулок, повязала поверх фартук и заплела волосы в тугую косу, а голову покрыла маленькой соломенной шляпкой-канотье. Потом девушка взяла кулёчки с семенами ноготков и анютиных глазок, собрала свой нехитрый садовый инвентарь в корзинку и отправилась в оранжерею. Там Лиза вспомнила, что накануне оставила лейку в сарае. Пришлось возвращаться.

Вот только до сарая она так и не дошла. Услышала мужские голоса, которые доносились от дома. Решив, что к отцу приехали гости, она подумала, что вежливо с её стороны будет поприветствовать их, и пошла к парадному входу.

На подъездной дорожке стоял нанятый на станции экипаж. Знакомый кучер ожидал в тени на лавке. На вопрос Лизы, кого он привёз, мужчина лишь пожал плечами.

И тут из распахнутых окон гостиной на первом этаже до Лизы донёсся преисполненный гнева крик отца. Такой возмущённый, что девушка вздрогнула от испуга.

Ему ответил другой человек. Слов Лиза не разобрала, но голос узнала безошибочно. Лишь не могла поверить, что он здесь.

Девушка со всех ног заспешила в дом. В гостиную она влетела без стука с трепещущим в груди сердцем.

Фёдор Бельский с покрасневшим от ярости лицом стоял посреди богато меблированной комнаты и действительно беседовал с гостем на повышенных тонах.

Лиза не ошиблась.

Этим гостем оказался Алексей Эскис.

Глава 18

Всё, что девушка успела, – это растеряться.

Она застыла, едва переступив порог гостиной. Ей бы стоило обрадоваться внезапному появлению Алексея Константиновича, которого Лиза не ожидала увидеть столь скоро. Или же испугаться в ответ на отцовские крики. Но с первых же секунд она осознала: всё в развернувшейся пред ней сцене кажется ей неправильным.

Будто бы это Эскис пребывал в ярости, а папенька лишь защищался.

Свет лился в просторную гостиную сквозь раскрытые окна. Он без препятствий проникал через тончайший тюль с растительным узором. Здесь всегда было много воздуха и солнца. Блестящая лакированная мебель, купленная ещё её дедом в Италии, имела приятный горчично-ореховый оттенок. Обивка на мебели была выполнена из бежевого шёлка, который своими причудливыми узорами напоминал дорогую парчу. Даже стенные панели, обтянутые перламутровым штофом, подчёркивали эту атмосферу чистоты и свежести. Довершали картину прямоугольные зеркала в золочёных рамах, которые висели вместо картин. Гостиная всегда оставалась для Лизы местом праздника и встречи самых желанных гостей. Однако отец сегодняшнему визитёру не обрадовался нисколько.

Облачённый в свой домашний наряд с полосатым блейзером, Фёдор Бельский показался дочери застигнутым врасплох. Ни следа холодной сдержанности. Лицо покраснело от негодования, а рот чуть скривился набок. Тёмные глаза сердито глядели из-под нахмуренных бровей. Но взгляд тотчас изменился, когда он увидел возникшую из ниоткуда Лизу. К негодованию прибавился испуг.

– Выйди! – коротко рявкнул он.

Но Лиза не сдвинулась с места.

В тот момент, когда Бельская явилась в гостиную, Алексей Эскис стоял к двери вполоборота. Костюм на нём был иссиня-чёрным, совершенно не летним. В светлой комнате он производил впечатление противоестественного тёмного пятна. Будто снова решил надеть траур.

Алексей медленно повернулся к ней. Его по обыкновению приветливое, обаятельное лицо выглядело холодной нечитаемой маской. Лиза посмотрела в его глаза и не увидела ни капли радости от встречи с ней. Лишь секундное замешательство из-за того, что она прервала их разговор.

– Алексей Константинович, какая неожиданность. – Девушка в нерешительности сделала ещё пару шагов к нему навстречу. Она едва смогла заставить себя растерянно улыбнуться. – Папенька, это Алексей Эскис…

– Я уже знаю, кто это, – процедил отец и настойчивее повторил: – Выйди, Елизавета. Оставь нас.

– Думаю, что Елизавете Фёдоровне лучше остаться. – Алексей скользнул по ней задумчивым взглядом, от которого у Лизы тотчас похолодели ладони. – Ей давно пора узнать правду.

С этими словами он пошёл к двери, чтобы прикрыть её.

Когда Эскис оказался подле неё, Лиза невольно отшатнулась. Тут она и увидела то, что он держал в руке.

Это была старенькая книжица в потёртой атласной обложке сливового цвета, чуть грязноватая и обтрепавшаяся на уголках. Бельская тотчас её узнала.

– Ей ни к чему становиться свидетельницей вашего вздора! – отец всплеснул руками.

Он прошёлся по комнате, но отчего-то впервые показался Лизе бессильным перед другим человеком. Его протест выглядел яростным, но каким-то вялым.

Алексей тем временем закрыл дверь и повернулся к Бельским.

– Я настаиваю, Фёдор Павлович, – холодно произнёс он. Только теперь Лиза обратила внимание на то, насколько он бледен.

– Вы же понимаете, что ничего уже этим не добьётесь? – в сердцах вскричал отец. – Вы только погубите её!

Его глаза налились кровью. Да и вообще выглядел он так, словно в любую секунду готов разбить что-нибудь о голову неугодного гостя.

Но Алексей Эскис оставался невозмутим.

– Напоминаю то, что уже сказал вам, – терпеливо произнёс он. – В полицейском управлении знают о моём визите к вам. Если этот разговор не состоится или к вечеру от меня не будет вестей, здесь будут городовые, и тогда история примет совершенно иной исход. Пока же всё в наших руках.

Молодой врач выдержал испепеляющий взгляд Бельского. Повернулся к Лизе. И таким же ровным тоном сказал:

– Присядьте, Елизавета Фёдоровна. Боюсь, что эта беседа затянется. Я просил послать за вами, но ваш отец напрочь отказывался это сделать, – он указал обомлевшей Лизе на диван. – Прошу вас. Нам всем лучше присесть.

Он был прав. От волнения голова уже закружилась. Между её отцом и Алексеем происходил некий чудовищный моральный поединок без слов, смысла которого она не понимала. Но осознала одно: его исход бескровным не окажется.

Бельская послушно прошла на негнущихся ногах к большому дивану с высокой мягкой спинкой и деревянными подлокотниками и медленно села ровно посередине.

Алексей занял кресло возле дивана, стоящее чуть наискосок от неё.

Отец сел последним в другое кресло, в самом дальнем углу комнаты. Словно бы желал держать дистанцию от них обоих.

Лиза перевела растерянный взгляд с Эскиса на своего папеньку и обратно.

– Я ничего не понимаю, – пролепетала она непослушными губами.

Возможно, Алексей и готовился к этой встрече заранее. Даже репетировал в уме речь. Но теперь, когда она сидела перед ним в полнейшем смятении, стискивая побелевшими пальцами подол фартука на коленях, решимости в нём поубавилось. Равно как и первоначальной холодности.

– Скажите, вам знаком этот предмет? – Эскис продемонстрировал ей книжицу, которую по-прежнему держал в руке.

– Да, – Лиза медленно кивнула. – Это мой дневник. Тот самый, который у меня украли. Я говорила вам, помните? – Она снова попыталась улыбнуться, но в ответ Алексей лишь чуть сдвинул брови. – Откуда он у вас?

Отец порывисто склонил лицо вниз и спрятал его в ладонях, словно бы не желая слушать незваного гостя вовсе.

Эскис же шумно вдохнул носом воздух, будто собирался с духом, а потом негромко и медленно произнёс, глядя девушке прямо в глаза:

– Это вы убили Татьяну, Ольгу и Наталью.

– Что? – Лиза часто заморгала, не веря услышанному. – Если это шутка, Алексей Константинович, то очень скверная. Мне казалось, вопрос взаимных подозрений мы закрыли уже давно.

– Боюсь, что они не первые ваши жертвы.

Девушка поборола острое желание в возмущении вскочить. Спокойный взгляд Алексея будто гипнотизировал её.

– Вы сошли с ума от горя, вероятно. Я бы никогда никого и пальцем не тронула, – с горечью прошептала она.

– Вы заблуждаетесь. И у меня есть неоспоримое доказательство, – он коротко глянул на дневник. – Здесь всё.

– Но…

– Хватит! – прогрохотал отец, вскакивая с места. Оставьте её в покое, иначе я вышвырну вас отсюда силой!

– Сядьте, – твёрдо велел Алексей.

– Я не позволю в моём доме мучить собственную дочь…

– Сядьте. В противном случае говорить с ней будет полиция. И, повторюсь, исход у этого разговора окажется совершенно иным. Далеко не в пользу Елизаветы Фёдоровны или вашей репутации, которой вы столь остро дорожите.

Холодные, взвешенные слова Эскиса немного осадили Бельского.

Отец возвратился в кресло. Бросил себя в него чуть ли не рывком. Сжал губы, чтобы не сорваться на большую грубость. Но в очах его по-прежнему полыхала ярость.

Алексей же снова обратился к напуганной его обвинениями Лизе:

– Вы помните, с чего всё началось?

Она покачала головой, выражая твёрдое отрицание.

– Я говорю не о событиях минувшего года, а о том, что вы пережили в детстве, когда вам было пять или шесть лет.

– Нет, – едва слышно вымолвила девушка.

– Тогда, полагаю, будет лучше и достовернее, если всё расскажет ваш отец, – Алексей обратил испытующий взор на Бельского. – Он был не только свидетелем, но и непосредственным участником случившегося.

– Папенька?

– Он. И ваша гувернантка. Мадам Арно.

Лиза почувствовала, как на глазах наворачиваются слёзы. Не из-за того, что она вспомнила что-либо ужасное, а просто от страха.

– Будьте любезны, Фёдор Павлович, поведайте всё лучше нам, чем полиции. – Эскис откинулся на спинку кресла, словно бы приготовился слушать долгий рассказ. Дневник Лизы он по-прежнему держал при себе.

Отец зло прищурился.

– Прекратите угрожать мне полицией, молодой человек. Я знаю законы лучше вашего.

Алексей развёл руками.

– Тогда не ради закона и не по причине угроз, а ради вашей дочери, если вы дорожите ею. Расскажите ей. Снимите крест с души. И спасите её. – Лиза хотела, чтобы он сел к ней и взял за руку. Чтобы всё это оказалось фарсом. Но Эскис лишь мягче добавил: – Прошу вас не как палач в поиске отмщения, а как человек, которому небезразлична её судьба. Объясните ей причины. Помогите найти корень этой губительной беды.

Отец в мрачном молчании сверлил гостя возмущённым взглядом. Но Алексей более не проронил ни слова, и тогда Фёдор Бельский всё же заговорил. Только обращался он к своей дочери.

– Когда умерла твоя мама, тебе было чуть больше двух лет, – нехотя начал он. – Совсем малышка. Ты никак не могла понять, что её больше нет. Звала. Плакала беспрестанно.

Лиза медленно кивнула. Это она помнила, пусть и весьма смутно. В памяти остался украшенный белыми кружевами гроб, запах церковных свечей на отпевании и то неясное чувство пустоты, которым заполнился дом после матушкиной смерти.

– Тогда я и решил, что тебя нужно срочно занять делом, – продолжал Бельский. – Я не поскупился и выписал из Парижа лучшую гувернантку, которую нам смогла предложить контора. Через месяц к нам прислали весьма говорливую француженку. Мадам Жаклин Арно. Ты помнишь её? Лучше бы мы взяли чопорную англичанку, я тогда подумал. Жаклин была невыносима. Как шумная сорока, она сводила меня с ума своей трескотнёй. Без конца навязывала в моём доме свои французские привычки. Всюду совала цветы, от приторного запаха которых у меня болела голова. И напевала прямо на ходу по поводу и без. Но ты, моя милая крошка, оказалась в неё безумно влюблена. И я, увы, тоже.

Голос Бельского внезапно сорвался. Он закашлялся в кулак, чтобы прочистить горло.

Отец встал и прошёлся по комнате. Остановился подле распахнутого окна. Вероятно, хотел убедиться, что снаружи никого нет. После чего снова сел, но уже на диван к обомлевшей Лизе.

– Мадам Арно нас всех очаровала. – Он тонко улыбнулся дочери и произнёс: – Я сошёлся с ней куда ближе, чем полагается приличному вдовцу. А ты привязалась к ней за те несколько лет, что она прожила с нами. Считала её чуть ли не второй матерью. Это подкупало меня ещё сильнее. Заставляло думать о том, чтобы сделать Жаклин полноценной частью нашей семьи. Но…

Он осёкся. Понурил голову, не в силах продолжать.

Лиза сама потянулась к нему. Накрыла его лежащую на колене ладонь своей. Кожа у отца была тёплой и сухой, как нагретая солнцем крафтовая бумага.

– Она уехала? – с надеждой спросила девушка. – Ты сказал, что она уволилась и вернулась во Францию к больной дочери, не так ли?

В конце фразы её голос дрожал. Лиза совсем не помнила момента, когда Жаклин уезжала. Не было ни чемоданов, ни проводов на вокзал. Ничего. Подобное добра не сулило.

Бельский хмуро вымолвил лишь одно слово:

– Нет.

Лиза отдёрнула руку.

– У мадам Арно в Париже оставалась дочь, – голос Бельского звучал глухо. – Девочка на шесть лет старше тебя. Она училась в пансионе. И действительно заболела чахоткой. Жаклин не могла себя простить. Сказала в сердцах, что бросила своего ребёнка, чтобы растить чужого. Рвалась обратно. Только ни ты ей чужой не была, ни мадам Арно нам. Правда, о том, что у неё имелась дочь, я прежде не подозревал. Мы с ней тогда долго говорили наедине.

Отец умолк, устремив невидящий взгляд в пространство перед собой. Погрузился в воспоминания.

В тишине тикали часы на каминной полке. Со двора донеслись голоса: Надежда в сердцах распекала кучера за какую-то мелочь.

– Вы поссорились из-за того, что она не сказала тебе о дочери раньше? – негромко осведомилась Лиза.

Вопрос нарушил отцовское оцепенение.

– Нет. – Фёдор Павлович повернулся к дочери. – Я был расстроен, что она боялась мне доверить свою тайну, но не более. Дал ей денег, чтобы определила дочь в хорошую клинику, а после перевезла в Швейцарию на лечение. Я попросил её руки. Она согласилась, но умоляла оставить наш уговор в тайне, пока не возвратится. Ты об этом уговоре не знала, разумеется. Никто в доме не знал.

Лиза обняла себя за плечи, словно в комнате сделалось зябко, как осенью. Неприятный мороз пробежал по позвоночнику, когда она шёпотом спросила:

– Что случилось с Жаклин?

Отец молчал.

Бельская украдкой глянула на Алексея. Тот сидел неподвижно. Однако теперь в хмуром взгляде читалась заинтересованность словами Фёдора Павловича.

– Ты так крепко её любила. Так искренне. Как и положено ребёнку. – Отец наконец снова обратился к ней. – Ты испугалась, что мадам Арно уедет насовсем. Что она оставит нас, как оставила мама. Ты горевала, ревновала её к больной дочери и никого не слушала. И в этом я мог тебя понять. У Жаклин недостаток был лишь один: она страдала мигренями, поэтому научилась разбираться в лекарственных травах, которые помогали ей справляться с недугом. Многое она выращивала сама в оранжерее твоей покойной матери. И тебя пыталась научить. А ты охотно перенимала все её увлечения до последнего. Даже журнал этот начала вести, будь он проклят.

Не в силах продолжать, отец снова закашлялся. Вскочил на ноги. Подошёл к окну и так там и замер.

– Я не могу, – едва различимо пробормотал он севшим голосом. – Ты не виновата. Ты была ребёнком и не понимала, что делаешь.

Алексей шевельнулся. Раскрыл дневник Лизы на первых страницах, где корявые записи детской ручкой были крупными и старательно выведенными.

– Милая мадам Арно собралась уезжать от нас, – начал читать он вслух. – Как было бы замечательно, если бы она немного заболела и осталась. Ведь больные люди никуда ехать не могут. Когда у мадам болит голова, она не встаёт. Быть может, я дам ей те капли. Про них мадам говорила, что, если их выпить много, можно заболеть.

– Не нужно. Я сам. – Отец с раздражением поморщился, повернувшись к дочери: – У Жаклин были лекарственные капли. Она не позволяла тебе их трогать. Говорила, что, если их много принять, можно заболеть. Разумеется, она имела в виду умереть, но пугать тебя не стала. Только откуда тебе было это знать? Ты дала ей лекарство…

– Нет, – прошептала Лиза, прижав руки к губам.

Её глаза широко распахнулись от осознания того, что она сотворила.

– …но дала слишком большую дозу…

– Нет-нет-нет! – Девушка замотала головой. Зажмурилась так крепко, как только могла.

– …и Жаклин умерла во сне.

Она не верила в то, что сказал отец. Даже не желала.

Лиза отчётливо вспомнила Жаклин. Её смешной журчащий выговор, тонкие пальцы, звонкий смех и ямочки на щёчках. Её бесконечное обаяние, перед которым даже её деспотичный отец оказался бессилен. Лиза любила свою гувернантку крепче матери, как ни стыдно было это признавать. Потому что матушку она помнила лишь благодаря портрету в спальне, а Жаклин Арно оставалась реальна. И Лиза мечтала вырасти похожей на неё.

Горячие горькие слёзы побежали по щекам из-под опущенных ресниц. Девушка содрогнулась всем телом, когда представила то, что совершила по детской глупости.

– Что это были за капли? – услышала она далёкий голос Алексея.

– Не припоминаю. – Отец без сил опустился в кресло. – Болиголов, кажется. Какое теперь это имеет значение?

– Большое, – бесцветным тоном возразил Эскис. – Болиголов легко достать. В некоторых садах он растёт, как сорняк. Им действительно лечат мигрени, но в больших дозах он вызывает паралич дыхательной и сердечно-сосудистой систем. Это смертельный яд растительного происхождения.

Лиза всхлипнула и открыла глаза, чтобы убедиться в том, что он говорит серьёзно.

– Я не могла убить девочек. – Бельская вытерла щёки тыльной стороной ладони, но слёзы всё равно текли.

Эскис вытянул из нагрудного кармана платок и подал ей.

– Благодарю. – Лиза осторожно взяла его и прижала сначала к уголку одного глаза, потом к другому.

– Сами скажете? – вопрос Алексея Константиновича был адресован её отцу. – Или мне прочесть запись из дневника?

– Убирайтесь из моего дома, – вяло произнёс Бельский, но с места не сдвинулся. – В вас нет ни капли жалости.

– Увы, но жалость порой непозволительная роскошь для врача. – Эскис пожал плечами и обратился к Лизе: – Ваши записи в дневнике после смерти Жаклин весьма сумбурны. Две страницы вовсе вырваны. Возможно, не вами. – Он бросил короткий взгляд в сторону Фёдора Бельского, но тот молчал. – Мне удалось понять лишь, что ваш уважаемый родитель пришёл в ярость.

Лиза вздрогнула. Понурилась, но смолчала. И платок прижала к губам, чтобы скрыть то, как они дрожат.

– Он винил вас в том, что произошло, я прав? – Вопрос прозвучал достаточно мягко, чтобы Лиза кивнула. – Что он сделал? Поднял на вас руку?

– Что вы себе позволяете? – Отец вновь начал закипать. Во взгляде заблестела знакомая ярость. – Я никогда и пальцем не трогал Елизавету!

Отец не лгал. На глазах у неё он много раз бил слуг до полусмерти. Вероятно, Лиза всегда в глубине души боялась, что отец однажды ударит и её.

– Это правда, – слабым голосом вымолвила она. – Папенька меня не обижал. Но я не лгу, – она наморщила лоб, – и совершенно не помню, что именно произошло. Тот… день… истёрся из памяти.

Алексей в задумчивости потёр подбородок. Он наблюдал за ней так пристально и холодно, что Лиза ощутила новый приступ дурноты. Будто и вправду чужой человек. Наверное, с таким лицом Эскис выслушивал всех своих пациентов.

– Вы могли удариться головой. – Алексей Константинович поднял руки, чтобы пресечь очередной взрыв возмущения со стороны её отца. – Но именно в тот момент и берёт начало ваш недуг.

– Недуг? – Лиза влажно всхлипнула. – О чём вы?

Она повернулась к Эскису. Ей нестерпимо хотелось, чтобы Алексей взял её за руку. Чтобы ничего не портило этот чудесный июльский день. Но её милый друг лишь выглядел утомлённым. Ни следа прежней нежности. И вправду: совершенно чужой человек, способный говорить чудовищные вещи. Поэтому её сердце разрывалось от боли.

Эскис задумчиво погладил потёртую обложку дневника.

– Смею предположить, что всё как раз началось с вашего желания сделать так, чтобы Жаклин Арно никогда не умирала, а отец не гневался на вас более. – Он встал с места и протянул ей дневник со словами: – Так появилась ваша вторая личность. Та самая Жаклин, которая якобы выжила.

Лиза осторожно взяла свой старый дневник. Внешне он был совершенно таким, каким он ей запомнился.

– Я вас не совсем понимаю, – она подняла на Эскиса испуганный взгляд.

– Полистайте, – мягко велел он, после чего отошёл к открытому окну, пока Лиза в растерянности шуршала исписанными страницами. Он встал вполоборота, заложив руки за спину. – Медицине известны подобные случаи. Их называют диссоциативным расстройством идентичности. Или раздвоением личности, проще говоря. Это психическое заболевание. Во время учёбы мне доводилось слышать о всевозможных случаях его проявления, но я никогда не думал, что столкнусь с ним вот так, – он оглянулся на Лизу. – Посмотрите внимательно на ваши записи. Ничего странного не замечаете?

– Нет, – честно ответила Бельская.

Алексей подошёл к ней. Сел рядом. Он взял в руки её дневник и открыл примерно в середине.

– Посмотрите вот сюда, – он провёл пальцем по строчкам. – А теперь сюда. Что вы можете сказать об этих записях?

– Я не знаю…

– Смелее, Елизавета Фёдоровна.

Она подняла на него заплаканные глаза.

– Здесь написано на французском. А здесь – на русском.

– Отлично, – уголки его губ дрогнули. – Теперь посмотрите на почерк. На наклон, размер и начертание букв. Вот здесь и здесь. Разницу видите?

– Да, – Лиза нахмурилась. – Будто разные люди вели записи. Но я никому не давала мой дневник.

– Это потому, что писали не только вы, но и ваша другая личность, Жаклин. – Он произнёс это так спокойно, что Лизе немедленно сделалось жутко.

Бельская обратилась к отцу в поисках поддержки и защиты от этого ужасного разговора:

– Разве же подобное вообще возможно?

Она была уверена, что папенька сейчас снова возмутится. Он непременно станет всё отрицать, а этого уже достаточно, чтобы поставить под сомнения жестокие выводы Алексея. Однако отец продолжал мрачно взирать на них из кресла в углу.

– После того как мадам Арно умерла, на тебя стало находить некое помутнение. – Слова Фёдора Бельского прозвучали худшим из всех приговоров. – В такие моменты ты начинала говорить по-французски, демонстрировала весьма странное поведение и называла себя Жаклин. Но через год всё успокоилось.

Лиза смотрела в свой дневник и не узнавала и половины записей. Откуда они взялись? Чужая рука вывела на чистом французском вещи по соседству с её детскими наивными глупостями.

– Совершенно не помню ничего подобного, – прошептала она, склоняясь над ставшей вдруг чужой книжицей. – Когда я это писала?

– Не вы, – Алексей покачал головой. – Жаклин. Видите ли, при подобных расстройствах психики человек зачастую не помнит того, что делала вторая его личность, а порой и отрицает, не отдавая себе в том отчёта. Но имеются и другие признаки, к примеру резкая смена настроения и поведения, необъяснимая импульсивность, вспыльчивость, забывчивость, головные боли, потеря сознания, нарушение сна…

Он осёкся, когда Лиза выронила из рук дневник и горько заплакала, спрятав лицо в ладонях. Её плечи затряслись.

– Фёдор Павлович, принесите для Елизаветы Фёдоровны стакан воды, пожалуйста.

Сквозь рыдания она услышала, как отец скрипнул креслом, встал, прошёл мимо неё и резко захлопнул за собой дверь.

От этого звука она содрогнулась всем телом, как от удара.

– Он обижал вас? Бил, быть может, но запрещал рассказывать? – Алексей спросил тихо, почти так же ласково, как и прежде. Но когда Лиза посмотрела на него, то не увидела в его лице ничего, кроме сухого врачебного профессионализма. – Вы можете мне довериться.

Она затрясла головой, отрицая всё на свете сразу, включая доверие.

– Я замечал за вами многие из тех признаков, что назвал, но думал, что мне кажется. Признаюсь вам честно, я всем сердцем надеялся, что ошибаюсь, – негромко продолжал Эскис. – Но, судя по всему, вашему отцу было проще скрыть случившийся позор, чем признать проблему. Когда он отдавал вас в Смольный, то надеялся, что смена обстановки заставит забыть бессмысленную блажь и игру во француженку. Я также не исключаю, что вы действительно не помните ничего из того, что делала «Жаклин». Ваше сознание отрицает любые проявления второй личности. Особенно по той причине, что ваша «француженка» – полная вам противоположность, если судить по записям в дневнике. – Он наклонился и поднял с пола книжицу. – Тёмная сторона, которую благовоспитанная, безупречная девица усердно прячет от общества. И даже от самой себя.

Скрипнула дверь, пропуская мрачного отца со стаканом в руке, и снова плотно затворилась за ним.

Фёдор Бельский молча вручил дочери питьё и отошёл к окну.

– Попейте, Елизавета Фёдоровна.

– Не хочу.

– Попейте. Вам станет легче.

Лиза издала неопределённый звук. Нечто между нервным смешком и икотой. Но всё-таки подчинилась. Осушила стакан полностью, после чего поставила его на деревянный подлокотник дивана. Руки дрожали так, что она едва не разбила его.

– Подруги знали вашу тайну?

Девушка молчала.

– Догадывались о ней?

Она неопределённо пожала плечами и прошептала, как очень уставший, опустошённый человек:

– Я не знаю. Я более ничего не знаю. И ни в чём не уверена. Особенно после того, как вы объявили меня сумасшедшей.

Возможно, подруги и знали. Но хранили её секрет. И поэтому тщательно берегли свои тайны от неё. За последнее Лиза не смела их более винить. Если Эскис прав и она действительно многого о себе не знает, то её тайны куда страшнее, чем любовная интрижка, потеря невинности или участие в политической игре.

– Как же к вам в руки попал мой дневник? – севшим голосом спросила она. – Вы так и не сказали, откуда он у вас.

Алексей со вздохом повертел в руках потёртую книжицу.

– Покойная Татьяна Александровна тоже имела привычку вести записи. Весьма короткие и сентиментальные, но достаточные, чтобы прояснить некоторые детали. – Эскис пересел обратно в кресло, будто внезапно с упоминанием погибшей невесты захотел увеличить расстояние между ними. – Во время поездки к Юсуповым прошлым летом подруги прочли ваш дневник, в котором встречались записи на французском чужим почерком с подписью Жаклин. Всё случилось в тот вечер, когда Ольга Николаевна взяла у тётки шампанское и ананас. Они подняли вас на смех. Особенно зло это делала Наталья Францевна, которая понимала, что вы, Елизавета Фёдоровна, оказались намного интереснее Николаю, чем она сама. А вы, в свою очередь, слишком привыкли ставить себя в рамки вашего воспитания, чтобы сделать с этим хоть что-то.

Отец резко развернулся к ним. На коже от волнения и гнева выступили отчётливые красные пятна. При виде его перекошенного негодованием лица Лиза вся съёжилась. Даже плечи опустила. Сжала в пальцах влажный платочек, который дал ей Эскис.

– Ты ничего мне не рассказывала об этом, когда возвратилась из поездки, – обвинительным тоном проговорил отец.

Но вместо девушки ответил Алексей. Всё так же невозмутимо и даже будто бы безразлично. Но Лиза уже отчётливо понимала, что это не так. Самообладание – сильная сторона Алексея Константиновича. Внутри он переживал не меньше, чем её отец. Иначе бы не пришёл сам, а отправил к ним полицию.

– На месте вашей дочери я бы тоже не стал вам ничего рассказывать, – Эскис откинулся на спинку кресла столь вальяжно, словно бы ни горячность Фёдора Бельского, ни его высокий пост нисколько его не пугали. – Добрейшая Елизавета Фёдоровна сорвалась из страха, что её репутацию разрушат собственные подруги, а отец выйдет из себя. Её вторая личность, Жаклин, попыталась спасти ситуацию. Она искала дневник с их совместными записями. Рылась в вещах подруг, но так и не нашла ничего, а потому убила девушек, чтобы устранить тех, кто мог её выдать.

– Молчать! – взревел отец так неожиданно, что Лиза резко отпрянула назад, вжавшись спиной в мягкую обивку дивана. – Какое право вы имеете высказывать подобные возмутительные обвинения в адрес моей дочери?! – Фёдор Бельский сделал шаг вперёд и резким движением указал на дверь: – Убирайтесь! Немедленно! – Его глаза налились кровью и опасно блестели в исступлении. – Убирайтесь! – закричал он ещё громче, брызжа слюной. – Иначе я выкину вас сам, переломав руки и ноги!

– Сядьте, Фёдор Павлович, – холодно отчеканил Алексей, не сводя с него взгляда. – Ваши угрозы меня нисколько не трогают. Поверьте, я и не такое слышал.

– Да я…

– Действительный тайный советник в должности прокурора по уголовным делам, которого одинаково боятся в Петербурге и Москве, – договорил за него Эскис. – Мне это известно. Но я здесь не из страха перед вами. А исключительно ради Елизаветы Фёдоровны. В противном случае её бы уже арестовали.

Девушка с ужасом воззрилась на отца, когда тот стиснул кулаки так, что побелели костяшки пальцев, и сделал несколько шагов в сторону незваного гостя.

Но в последний момент что-то заставило его передумать. Однако в кресло он так и не сел, а возвратился к своему посту у окна. Вероятно, опасался, что их драма станет слышна всему двору.

Но неужели Эскис не солгал и приехал ради неё? Из одной лишь жалости? Или повинуясь иным соображениям? А быть может, он просто захотел посмотреть в глаза той, кто убила его невесту.

– Алексей Константинович, – услышала она свой слабый, севший голос, – как именно я отравила Оленьку и Танюшу?

Вопрос показался ей ненастоящим.

– В вещах Натальи нашли пустую бутылочку от лимонного ликёра. – Эскис заговорил медленно, внимательно наблюдая за реакцией Лизы. – Она была начисто вымыта, но внутри сохранилась вода. Разумеется, спиртные напитки запрещены в Смольном, поэтому Наталья Францевна во время допроса настойчиво утверждала, что она привезла её из дома и наливала в неё чистую воду для рисования. Однако доказательств тому нет. Вполне возможно, что, – он коротко кашлянул, – Жаклин добавила болиголов или иной растительный яд именно туда. Но Наталья по какой-то причине пить не стала. Отдала ликёр подругам. Ольга и Татьяна выпили его. Сладкий ликёр скрыл неприятный привкус. Наталья же испугалась, что отравила их случайно. Поэтому не призналась в том, что пронесла алкоголь в институт. А на вопросы пристава о том, ели или пили они что-то необычное, Елизавета Фёдоровна весьма уверенно отвечала, что ничего подобного не происходило.

– У вас нет доказательств, что яд добавила Лиза, – не оборачиваясь, перебил Бельский.

– Нет, – Алексей покачал головой. – И девушки вполне могли умышленно не поделиться ликёром с Елизаветой Фёдоровной. Однако же у нас нет доказательств того, что она этого не делала.

– Вы бредите! – фыркнул отец, нервно раскачиваясь с носка на пятку. – Вы ослеплены собственным горем и попросту ищете виноватого! Но ищете не там! Ваших обвинений недостаточно, чтобы призвать мою дочь к ответу за то, что она, скорее всего, не совершала!

Но Лиза не обратила на последнюю сказанную в сердцах реплику никакого внимания. Её занимало совсем другое:

– Алексей Константинович, вы так и не объяснили, как именно к вам попал мой дневник.

Эскис опустил глаза на старую книжицу у себя на коленях. Этот предмет знал слишком многое для бездушной стопки подшитой бумаги.

– Он хранился у Татьяны Александровны, – после некоторых размышлений ответил мужчина. – Она отвезла его в родительский дом после визита к Юсуповым и позабыла о нём, посчитав глупостью и отражением вашей мечтательной души. – В его интонациях отчётливо звучала печаль, а уголки губ опустились, добавив лицу жёсткости и скорби. – Я наткнулся на него случайно, когда ездил навещать родителей Татьяны в их имении. Они позволили мне побыть в её комнате и взять что-нибудь на память. Тогда я и увидел ваш дневник среди прочих книг на полке. Он лежал рядом с дневниками самой Татьяны Александровны.

Лиза всегда считала себя умной, рациональной молодой особой, умеющей контролировать не только поведение, но и эмоции. Теперь же она осознала, насколько сильно заблуждалась на сей счёт.

Волнение сменилось липким страхом. Страх смешался с отрицанием и принял форму осознания. Принятия истины, которую невозможно игнорировать. А следом пришло чувство опустошённости.

– И вы поняли, что Жаклин – это я? – Лиза ощутила слабость во всём теле. Она разлилась от макушки и до кончиков пальцев. Не осталось сил даже на то, чтобы посмотреть Алексею в глаза.

– Поэтому следов не нашли. – Эскис медленно кивнул, а затем произнёс с ощутимой досадой в голосе: – Елизавета Фёдоровна, я надеялся, что ошибаюсь. Что все мои наблюдения не более чем плод фантазии человека, ищущего виновных, как сказал ваш отец. Но ваш дневник и отдельные улики указывают на вас. – Он понурил голову и медленно пригладил волосы, будто вовсе не желал продолжать. – Это Жаклин завела часы в вашей комнате. Она пользовалась старыми вещами мадам Арно, включая те ботинки и прочее. Она же устраивала обыски. Искала дневник, который мог выдать её. Поэтому никто не мог понять, как убийца проник в Смольный. Никто попросту не входил. Вы всегда были в институте. Вы в нём выросли и знали каждый коридор и каждого человека. И действовали совершенно бессознательно.

Он умолк. Поднял взгляд на Бельскую в ожидании её реакции.

Но накатившая апатия оказалась непреодолимой. Лиза слушала Алексея будто через препятствие, вроде подушки или перины. Его слова доносились откуда-то издалека.

Фёдор Бельский, который понял далеко не всё из того, о чём они говорили, наконец смог немного взять себя в руки. Он дышал по-прежнему тяжело, но более не кричал и не порывался расправиться с непрошеным обвинителем. А ещё, кажется, весьма глубоко сожалел о том, что разоткровенничался в самом начале разговора.

– Вы блефовали. У вас нет прямых доказательств, – уверенно сказал он, сложив ладони вместе. – Всё это лишь ваши домыслы, ничем не подкреплённые, кроме этого дневника. И то нет никаких свидетельств, что это не подделка. Наталья могла отравить девушек, а после вымыла бутылку. Это объясняет, почему она не пострадала. Но Наталья не подозревала о том, что любовник задушит её, чтобы их отношения не раскрылись и не погубили его самого.

– В вас проснулся прокурор, как я погляжу. Тогда вы должны понимать, что медицинское освидетельствование подтвердит, что Елизавета Фёдоровна нездорова, а современная дактилоскопическая экспертиза наверняка докажет наличие отпечатков её пальцев на большинстве вещей, включая те самые ботинки, – спокойно ответил Эскис.

Отец возмущённо фыркнул.

– Она жила в институте, вполне очевидно, что её отпечатки могут оказаться там на чём угодно, – упрямо парировал отец. – Особенно на попавших в её комнату вещах. Так что старые французские ботинки ещё ни на что не указывают.

– Я не говорил, что они французские.

Повисла пауза.

Пару мгновений Фёдор Бельский и Алексей Эскис просто прожигали друг друга взглядами.

Лиза первой осознала, что происходит.

– Папенька, – она часто заморгала, – это вы сделали? Вы были тем человеком сверху, который замял ход дела под благовидным предлогом, что столь громкое происшествие отрицательно скажется на репутации института вплоть до его возможного закрытия? Вы догадались, что за всем могла стоять я! Значит, это вы надавили на её светлость?!

– Не говори глупостей, – холодно отрезал отец. – И не слушай этого проходимца.

– Конечно, он, – кивнул Алексей. – Для столь крупного прокурора по уголовным делам не составило большого труда потянуть за ниточки. Связей у вашего родителя хватило.

Лизе сделалось тошно при мысли о том, что отец всё понял и приложил усилия, чтобы не дать ход делу. Не только ради неё, но и ради него самого.

…Совсем как тогда. В детстве. Когда он понял, что наличие душевнобольной малолетней дочери, убившей человека, навсегда погубит его карьеру. Разрушит всё, чего он добивался годами. И тогда… тогда он просто велел ей сделать вид, что ничего не было. Выбросить из головы глупости. Вести себя прилично. И осознать, что Жаклин уволилась и уехала в Париж…

Когда она вернулась к реальности, то обнаружила, что отец стоит в центре комнаты и властным, злым голосом в очередной раз приказывает Алексею покинуть его дом.

– Довольно! – Лиза резко вскинула голову. Её глаза возбуждённо блестели на бледном лице. Тише, дрожащим от напряжения голосом, она добавила: – Прошу вас, господа, довольно.

Мужчины повернулись к ней.

Отец показался ей не просто рассерженным, но невероятно несчастным.

Эскис же выглядел утомлённым. Он медленно поднялся с кресла. Посмотрел на Лизу долгим, печальным взглядом, после чего без каких-либо эмоций обратился к её отцу:

– Во всём виноваты вы.

– Я? – растерянно возмутился Фёдор Бельский.

– Вы один, – уверенно продолжал Алексей. – Вы запугали ребёнка и вовремя не оказали собственной дочери помощь, в которой она столь остро нуждалась. Вы предпочли всё скрыть. Предпочли отрицание тому, что казалось вам чем-то постыдным. Вина целиком лежит лишь на вас. – После этих слов он развернулся и направился к двери. – Мне нужно отправить телеграмму в полицейское управление. Шаврин ждёт новостей.

Эскис ушёл. Дневник он забрал с собой.

Хлопнула входная дверь.

От этого звука Лиза вздрогнула и закрыла лицо руками.

– На станцию! – донеслось со двора, когда Алексей окликнул кучера.

Заржала лошадь. Зацокали копыта по дорожке, увозя экипаж прочь.

Всё это время отец не шевелился. Просто стоял вполоборота к дочери и смотрел в окно с мрачным лицом.

– Papá, – собственный голос прозвучал хрипло. Французское слово горечью отозвалось на языке. – Что стало с дочерью мадам Арно?

– Умерла от чахотки, – не поворачивая головы, ответил Фёдор Бельский. – Через три месяца в клинике, в Швейцарии. Я сделал для неё всё, что мог, от имени её матери.

– От имени матери, которая так никогда и не приехала к своему умирающему ребёнку. Из-за меня.

Отец ничего не ответил. Вместо этого он вышел прочь из гостиной, хлопнув дверью. Он ушёл к себе в кабинет, где заперся на ключ и просидел там до самого вечера.

Лиза же медленно сползла с дивана на пол, легла на бок, прижалась пылающей щекой к холодному паркету и притянула к себе колени. Девушка замерла с отчётливым ощущением болезненной дыры в груди, которую никогда и ничем не заполнить. А потом горько заплакала.

Глава 19

В лужах отражалось хмурое ноябрьское небо с редкими просветами. Сквозь сизую пелену бесконечных туч проглядывали бледно-голубые островки. Порой показывалось и скромное осеннее солнце, которое тотчас исчезало.

Накануне выпал первый снег. Укрыл рыхлым, влажным ковром стылую землю. Добавил света и яркости, воззвав к смутной радости в сердце. И растаял к утру. Обратился лужами на тропинках.

Запах прелой листвы наполнял парк. Старые липы стояли совсем голые, готовые к долгой зиме. Их угольно-чёрные ветви тихо поскрипывали на ветру, который гулял по аллеям пронизывающими порывами. Все широкие устланные гравием дорожки сходились здесь к большому зданию в самом центре парка. Величественный дворец цвета охры с белыми колоннами было видно отовсюду. А с верхних этажей можно было незаметно наблюдать за гуляющими людьми.

Прогулки разрешались почти в любую погоду. Свежий воздух, как говорили, полезен для всех обитателей лечебницы без исключения. Разумеется, некоторые пациенты могли гулять лишь в сопровождении сестры милосердия. В основном те, кто мог причинить вред себе или окружающим, а то и вовсе потеряться в парке или даже попытаться сбежать через высокую кованую ограду. Но Елизавета Бельская, к счастью, к таким пациентам не относилась.

Издали девушку можно было принять за монастырскую послушницу. Простое пальто из колючей серой шерсти Лиза надела поверх невзрачного коричневого платья, подол которого выглядывал из-под полы. На руках у неё были вязаные варежки, а голову и шею укутывал пожелтевший пуховый платок, из-под которого возле правой щеки настойчиво выбивалась каштановая прядь. Дворянку в ней выдавали разве что добротные тёплые сапожки на шнуровке спереди – такие послушницы не носят. Но для этого нужно было приглядываться к ногам, а их почти полностью скрывал подол платья.

Шедший по правую руку от неё мужчина, напротив, казался чуждым для этого места. Тёмно-синее пальто, брюки, кожаные перчатки, сапоги и даже шляпа-котелок – всё кричало о том, что он весьма состоятельный аристократ. Из общего безупречного облика выбивался разве что небрежно повязанный шарф.

Девушка поправила его, насколько ей позволили варежки, когда они отошли от здания лечебницы достаточно далеко, после чего робко улыбнулась.

– Я очень рада, что вы навестили меня, Алексей Константинович, – смущённо призналась она, отводя глаза. Дыхание вырывалось изо рта кучерявыми облачками. – Признаюсь честно, не надеялась, что вы вовсе пожелаете вновь видеть меня.

– Я тоже не надеялся, что вы пожелаете видеть меня после того, как оказались здесь из-за моего вмешательства, – ответил Эскис. Он улыбнулся ей печально и ласково.

– Только благодаря вашему вмешательству я здесь, а не на каторге или же не завершила свои дни в петле, как того всецело заслуживала, – Лиза развела руками.

– Не говорите так.

– Полно, Алексей Константинович. Эта жалость в вашем взгляде невыносимее всего прочего, – девушка украдкой вздохнула. – Пойдёмте по правой аллее? Она самая живописная.

Алексей послушно свернул, куда указала Лиза. Они неспешно двинулись по дорожке меж рядами широко посаженных лип.

Бельская глубоко вдохнула полной грудью.

– Правда, здесь славно? – тихо спросила она. – Так спокойно. Так легко дышится. И люди здесь замечательные.

Алексей всё это время ненавязчиво наблюдал за ней. Наверное, его внимательные глаза врача заметили в ней некие перемены, ей самой недоступные, потому что он вдруг осторожно произнёс:

– Вы похудели.

– Мне уже намного лучше, – она искоса глянула на него. – Кормят здесь вполне сносно, не переживайте. Да и в целом условия терпимые. Доктор говорит, что я иду на поправку. Я не из буйных, поэтому лоботомию мне не предлагали вовсе, а процедуры, связанные с прямой стимуляцией мозга электричеством, упоминали всего раз или два. Конечно, по утрам нас обливают ледяной водой, но это лишь на благо, я уверена. Помогает для общего закаливания организма, знаете ли.

Бельская заметила, как по мере её рассказа лицо Эскиса вытягивалось всё сильнее, а глаза округлялись. Наконец она не выдержала и засмеялась. По-девчоночьи звонко и весело.

– Шутить изволите? – догадался Алексей, снова меняясь в лице. Теперь он казался Лизе слегка сбитым с толку, но всё же явно испытавшим облегчение. – Что же. Полагаю, это хороший знак.

– Видели бы вы себя, Алексей Константинович, – отсмеявшись, девушка прижала к груди ладонь в варежке и перевела дух. – Нет, для моего лечения не применяют никаких средневековых пыток, не беспокойтесь. С отцовского позволения доктор использует гипноз и даёт мне мягкие современные препараты. После сеансов я мало что помню, но он говорит, что дела идут хорошо. В основном потому, что я сама заинтересована в том, чтобы излечиться.

Лиза полагала, что Эскис знал это и без неё. Не была лишь до конца уверена, для чего он пришёл сегодня. Взглянуть в глаза убийце своей невесты? Убедиться в том, что она сломлена? Или что более не представляет для общества угрозы? По Алексею сказать было нельзя. Однако же он улыбался ей, не пытался отшатнуться, когда их рукава чуть соприкасались, и глядел без открытой неприязни. Скорее, растерянно и печально. Но было в нём что-то ещё. Нечто такое, что Лиза понять не могла.

Им навстречу попалась другая гуляющая пара: сестра милосердия и пожилой старичок с пышными бакенбардами. Он опирался на трость одной рукой, а другой держался за локоть своей сопровождающей. Старичок дребезжащим голосом рассказывал ей о событиях последней Русско-турецкой войны, при этом голова его тряслась, как на ниточке. Сестра милосердия терпеливо слушала, а когда они приблизились к Лизе и Алексею, то вежливо поприветствовала их.

Эскис и Бельская посторонились, чтобы пропустить эту пару. После чего они пошли дальше, всё более углубляясь в парк.

– Алексей Константинович, можно я задам вам один вопрос? – осторожно начала Лиза. – Я уверена, что вы сможете мне на него ответить.

– Извольте, – Алексей с интересом посмотрел на неё.

– Вы, случайно, не знаете, как сложилась судьба Филиппа Карловича? – вкрадчиво осведомилась девушка, а затем торопливо уточнила: – Его ведь несправедливо обвинили из-за меня. Ему грозила смертная казнь.

– Не беспокойтесь о нём. – Эскис слегка понизил голос. – Его выпустили довольно быстро. Выяснилось, что он состоял в близких отношениях не только с Натальей Францевной, но и с ещё одной девушкой. И та, другая, ужасно ревновала, поэтому той ночью, когда возвратилась Наталья, она побежала к нему и пробыла в его спальне до утра, а ушла за час до обхода. И своим возвращением в дортуар разбудила двоих подруг. В это время Наталья Францевна уже была мертва. Разумеется, вашего учителя словесности уволили с позором и без рекомендаций. Уж в этом вашей вины нет.

Лиза медленно кивнула.

– А я так за него переживала, – призналась девушка. Она вдруг повернулась к Алексею и задала внезапный риторический вопрос, который мучил её саму уже довольно долгое время: – Удивительно, как те, кто вовсе не заслуживает нашей жалости, с лёгкостью вызывают её, не так ли?

Эскис досадливо нахмурился.

– Елизавета Фёдоровна, не нужно, – он протестующе покачал головой, но договорить ему Лиза не дала.

– Вам ведь помогал кто-то во время расследования? – она сменила тему. – Иначе откуда вы всё могли узнавать. Вы получили доступ к результатам всех экспертиз. Выяснили, что мой отец как-то связан с этим делом, раз он повлиял на его ход через третьи руки. Ко мне в Селивановское вы прибыли раньше полиции. Про Филиппа Карловича все подробности знаете, да и не только про него. – Бельская прищурилась. – Это Иван Васильевич, верно?

Во взгляде Алексея промелькнуло одобрение.

– Шаврин – старый приятель моего покойного отца, – после краткого размышления признался он. – Мой почтенный родитель в юности выплатил за Ивана Васильевича крупный карточный долг, который чуть его не погубил. С тех пор Шаврин больше не играл, а с моим отцом подружился, поэтому и мне помог, когда возникла такая необходимость. Более того, он пришёл к выводу, что небольшое наблюдение со стороны гражданского лица пойдёт делу на пользу.

– Передавайте ему от меня привет в таком случае. Он хороший человек. – Лиза робко улыбнулась. – Скажите, Алексей Константинович, раз уж вы столь осведомлены, быть может, знаете, как поживает моя дорогая Анна Степановна?

– Ваша классная дама? – уточнил Эскис, будто не ожидал, что Лиза спросит именно о ней.

– Да, – Бельская смущённо замялась. – Видите ли, я писала Анне Степановне, но письмо ко мне вернулось. Не исключаю, что она просто не желает иметь со мной ничего общего после всего, что я сделала.

– Я слышал от Шаврина, что ваша Свиридова уволилась из Смольного и уехала преподавать в какой-то небольшой частный институт на юге страны, но подробности мне, увы, неизвестны. – Эскис свёл вместе брови. – Я думал, она вас навестила перед отъездом.

Лиза с грустью улыбнулась и пожала плечами, чтобы придать своему жалкому облику хоть какую-то уверенность.

– Зачем бы ей это? Никому не хочется нести подобное бремя, Алексей Константинович, поэтому я никого не виню. И очень вашему приезду удивилась. – Чтобы чем-то занять себя, Бельская принялась поправлять съехавший назад платок. А потом вдруг призналась: – Папенька вот у меня ни разу не был. И я нисколько на него не в обиде.

Эскис шаркнул ногой о гравий, на секунду сбив шаг. Будто от неожиданности едва не споткнулся на ровном месте.

– Отец вас не навещает? – В голосе Алексея Лиза уловила нотки возмущения.

– Не волнуйтесь, всё хорошо, – торопливо заверила девушка и снова попыталась беззаботно улыбнуться. – Он полностью оплачивает для меня отдельную палату и всё лечение. А раз в месяц ко мне приезжают Глафира и Григорий из нашего имения. Глаша – это наша горничная. Она всегда привозит мне всё, о чём я прошу. А ещё всякие вкусности из дома, которые для меня собирает наша Наденька. Так что я ни в чём не нуждаюсь, будьте спокойны.

– Но как же ваш отец?

– Он меня сопроводил сюда, перепоручил моему доктору и отбыл. – Девушка потупила взор, сделала вид, что перешагивает лужицу, но на деле просто не хотела смотреть в глаза Алексею. – Папенька очень переживает. Он не столь чёрствый человек, как вам могло показаться. Просто у него хватает собственных печалей.

– Каких же, хотел бы я знать? – По тону ей почудилось, что Эскис сердится. – Не вынес необходимости заботиться о вас?

Лиза резко вскинула голову и с жаром заговорила:

– Это не просто забота, – она развела руками, чтобы напомнить, где именно они находятся. – У него душевнобольная дочь. Такое не каждый вынесет. Не морщитесь, Алексей Константинович. Если вдуматься, вы были обязаны меня возненавидеть. Желать мне смерти, в конце концов. – Девушка почувствовала, как от волнения всё внутри дрожит. – Отец трудился многие годы, а из-за меня ему пришлось оставить службу и отказаться от всех привилегий и должностей. Глаша сказала, он теперь из имения не выезжает. Да и из кабинета не выходит почти. Там спит и ест. И разве я могу его упрекать?

– Елизавета Фёдоровна, простите мою прямоту, но тут вы не правы. – В ответ на её пылкую речь голос Алексея смягчился, а взгляд словно бы потеплел.

Но Лиза не дала ему развить мысль.

– Знаете, я сама ощущаю в душе нечто подобное. Какую-то пустоту. Отрезанность от всего, что было прежде мне столь дорого. А теперь ничего и не осталось. Отпало. Отболело. Отмерло. – Её голос дрогнул, наполняясь слезами, поэтому Лиза шумно вздохнула, чтобы вернуть себе присутствие духа. – Пустое. Не обращайте внимания на мои глупости.

Он приблизился. Осторожно взял девушку за запястье и положил её ладонь к себе на сгиб локтя, чтобы дальше они пошли под руку. Однако ничего не сказал.

Какое-то время они брели в тишине, шурша влажным гравием под ногами. Каждый размышлял о своём.

Но вскоре справа от тропинки они увидели женщину. Дама явно была из числа обитателей лечебницы.

Несчастная не была слишком уж старой на лицо, вот только её коротко остриженные волосы все до последнего волоска были седы. Голову она не покрыла, несмотря на погоду. Да и пальто забыла застегнуть. Просто стояла возле одной из лип и вполголоса ругалась на древесный ствол, будто разговаривала с живым человеком. Проклинала и распекала. Угрожала судом. Потом начала смеяться.

Бельская заметила растерянность на лице Алексея.

– Это Сонечка, – шёпотом пояснила она. – Она всё время такая. Два года назад пережила какое-то тяжёлое заболевание мозга и не восстановилась. – Лиза не стала говорить «сошла с ума». – Сонечка безобидная. Просто шумная очень. Вы не волнуйтесь, Алексей Константинович, её сейчас заберут. Вон, фельдшер уже бежит.

Девушка говорила про спешившего в их сторону мужчину в медицинской униформе. Тот позвал Сонечку и сказал, что совсем её обыскался, а с Лизой и Алексеем на ходу поздоровался коротким кивком.

Кажется, женщина уходить не хотела, но фельдшер настойчиво приобнял её за плечи и повёл к зданию лечебницы.

– Жаль её, – тихо сказала Лиза, когда они удалились на почтительное расстояние. – Говорят, что она никогда не поправится. Бедная Сонечка. Ничего никому дурного не сделала. А мне доктор обещает полное исцеление со временем. Вот только я не представляю, как мне жить дальше с моим грузом. Да и зачем? – Последние слова она прошептала, даже не надеясь, что Эскис услышит: – Я не могу представить, что ждёт меня дальше. Каторга? Казнь? Или новые лечебницы. До тех пор пока я не стану такой же Сонечкой.

Лиза не заметила, как опустились уголки её губ. И как крупные, горячие капли покатились по щекам. Беззвучные, болезненные слёзы, на которые у неё не имелось никаких прав вовсе. У неё вообще ни на что прав не осталось.

Алексей остановил её и мягко развернул к себе.

Он глядел сверху вниз, но Лиза совершенно не смела поднять на него глаз. Она боялась его гнева и осуждения. Боялась, что он скажет: она всё это заслужила. И ещё больше боялась его жалости. Ей чудилось, что даже малейшее сочувствие убьёт её на месте.

Эскис отпустил её руку. Он молча полез в карман пальто и вынул круглую картонную коробочку размером не более ладони. Коробочка была обклеена бумагой, на которой были оттиском напечатаны красивые спелые вишни.

Алексей протянул предмет Лизе.

– Что это? – девушка всхлипнула.

– Прежде чем ехать к вам, мне вдруг вспомнилась одна деталь, которую я услышал во время встречи в доме Юсуповых. Речь тогда зашла о ваших маленьких дамских слабостях, – он снял крышку с коробочки. – Надеюсь, я всё верно запомнил. И это выглядит не чересчур странно с моей стороны.

Внутри лежали четыре крупные конфеты. Горько-сладкий запах свежего шоколада повис в сыром осеннем воздухе.

– «Пьяная вишня»? – Лиза вскинула брови в изумлении. – Мои… любимые?

Она подняла на него взгляд. Сморгнула слёзы, из-за которых лицо Эскиса расплывалось. Но, кажется, расплакалась ещё сильнее и ничего не могла с собой поделать.

Перед ней стоял человек, который недавно поборол собственные тягостные сомнения. Вероятно, все эти месяцы он разрывался между чувством долга перед покойной невестой и велениями собственного сердца. Сердце одержало победу.

Алексей улыбнулся ей с тихой, печальной нежностью. И уверенно произнёс:

– Поверьте, Елизавета Фёдоровна, вы не одна. У меня есть связи. Есть знакомые врачи за границей. Блестящие специалисты своего дела. Я уже навёл справки. Нет ничего, способного меня остановить. Разумеется, если вы позволите мне. Я помогу вам во всём разобраться. Обещаю.

Неловкими движениями она стянула варежки и засунула их в карман. Затем бережно взяла у Алексея круглую коробочку.

Всего лишь шоколадные конфеты. Но Лиза твёрдо верила, что она даже их не заслуживала. А уж тем более не заслуживала прощения этого человека, какими бы ни были обстоятельства её преступлений.

Алексей терпеливо ждал. Однако Лиза заранее понимала, каким будет её ответ. Она поедет за ним без раздумий не только по всем лечебницам Европы, но куда угодно. Вытерпит всё на свете: от унизительных медицинских процедур до неизбежного общественного осуждения. Доверится без колебаний этому человеку – доброму, преданному, любящему. И безупречному в своём великодушии.

Июнь – ноябрь 2023

Письмо от автора

Моя жизнь проходит рядом с усадьбой Архангельское. Здесь в детстве я сидела верхом на юсуповских мраморных львах, гуляла с бабушкой среди корабельных сосен и рисовала Колоннаду во время пленэров в художественной школе. В усадьбе даже работала моя мама. Я с удовольствием читала биографии Юсуповых и размышляла о том, как жили они сто лет назад: небезупречные люди в иллюзии безупречного светского общества на грани неизбежной революции. Наверное, всё это и определило общую канву моей собственной истории.

Разумеется, «Безупречные создания» – чистейший авторский вымысел. Ничего подобного в Смольном никогда не происходило. Однако я попыталась написать этот детектив с предельно бережным отношением к историческим данным и сохранить так много реальных деталей, как только смогла. Например, Николай действительно погиб на той дуэли, а его мать Зинаида Николаевна верила в их родовое проклятие.

Моя любовь к ушедшей эпохе, собственным корням и загадочным историям с неожиданным финалом сыграла важную роль в написании этого детектива. Но не стану вас обманывать, что человеческий фактор оказался не менее важен.

Писать благодарности всегда волнительно. И в первую очередь я хочу сказать спасибо моей маме Лидии, которая продолжает верить в меня и придирчиво читает каждый мой черновик. Мамочка, ты лучшая!

Дорогой муж, тебе отдельное спасибо за то, что терпеливо выслушиваешь все мои идеи и помогаешь определиться, когда меня мучают сомнения! Ты мой герой!

Особую благодарность хочу выразить редактору Екатерине Ирмеш, которая поверила в эту историю ещё на этапе задумки. Без чуткой и внимательной Екатерины «Безупречных созданий» могло не быть вовсе. Екатерина, спасибо от всей души!

И, наконец, мои читательницы. Моя золотая группа поддержки, которую вы можете найти в моей группе ВКонтакте. Дамы, спасибо вам, что поддерживали меня на всех этапах работы над романом! Не могу передать, как сильно я вам признательна!

Буду крайне благодарна отзывам и комментариям под романом. Помните, что все лайки, отзывы, подписки и комментарии очень важны. Они помогают мне оценить результаты творческих трудов, а ещё продвинуть книгу и найти новых читателей. И поэтому я всегда искренне благодарна за обратную связь.

Обнимаю и жду следующих встреч!

Примечания

1

Доброе утро, дамы (франц.).

2

Пора вставать (франц.).

3

Живо! (франц.).

4

Я не знаю (франц.).

5

Это было ужасно (франц.).

6

Елизавета! (франц.)

7

Пожалуйста (франц.).

8

Добрый день. Мадам, вы хотели меня видеть? (франц.)

9

Добрый вечер (франц.).

10

Я так и понял (франц.).

11

Это оскорбительно! (франц.)

12

Юлия, мой ангел! (франц.)

13

Добрый вечер, мадемуазель Элиза (франц.).

14

На этот раз меня наказали без причины (франц.).

15

Это очень печально (франц.).

16

Спасибо (франц.).

17

Мой милый друг, спасибо вам за всё и будьте счастливы (франц.).

18

Извините меня, вы совершенно правы (франц.).

19

Да, мадемуазель (франц.).

20

Уважаемый Алексей Константинович! Я благодарю вас за помощь. Сейчас я чувствую себя лучше и еду домой с отцом 15 июля. С уважением, Елизавета (нем.).

21

Елизавета, мой ангел! Как же я счастлив вас видеть! (франц.)

22

Мама (франц.).

23

Папа (франц.).

24

Мой дорогой друг (франц.).

25

Я тебя умоляю, успокойтесь (франц.).

26

Нет, это невозможно (франц.).

27

Не говори глупостей (франц.).

28

Неприемлемо? (франц.)

29

Да (франц.).

30

Ради меня (франц.).

31

Это ужасно (франц.).

32

Трагический финал (франц.).

33

Доброе утро, мой ангел (франц.).

34

Боже мой! (франц.)

35

Пионы (франц.).

36

Папа! (франц.)

37

Боже мой (франц.).

38

Спасибо, папа! (франц.)

Content

Елена Алексеевна Михалёва
Безупречные создания
Роман

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Письмо от автора

Примечания