Роберт Голд

12 тайн

Посвящается моему папе – подлинному Майклу Ноулзу

1

Переживать заново свое прошлое я не хочу.

Глава 1

Приглашение от Мадлен появляется в моей папке «Входящие» поздним утром. У письма нет темы, но я сразу понимаю, о чем пойдет речь. В упорстве Мадлен не откажешь.

После этого я просто убиваю время. От попыток работать отказываюсь довольно быстро, не в силах сосредоточиться. Выпиваю три чашки кофе за сорок пять минут – на пользу мне это не идет. В основном читаю бесконечные светские сплетни нашего круглосуточного канала новостей.

– В королевской семье прибавление – новый рыжий лабрадудль, – сообщаю я Мин. – Спорим, его назовут Гарри?

Сидящая напротив меня в ньюсрум Мин приподнимает бровь. Я уже час пытаюсь втянуть ее в разговор, хоть и знаю, что у нее срочная работа.

– Извини, – говорю я одними губами и снова утыкаюсь в экран.

Очередная голливудская парочка объявила о помолвке, а футболист из премьер-лиги долбанул в раздевалке одноклубника головой о шкафчик. Класс.

На экран выскакивает напоминалка (а то я не помню!). Я бросаю взгляд в сторону кабинета Мадлен и вижу, как она, яростно жестикулируя, распекает в этом своем подобии аквариума двух поникших маркетологов. Я-то давно понял: чтобы с ней работать, надо уметь держать удар, а вот многим коллегам только предстоит это усвоить.

– Ты ей все объяснишь по-честному? – спрашивает Мин, будто прочитав мои мысли.

– Постараюсь, как и всегда, – откликаюсь я.

Однако Мадлен заразила меня стремлением не упустить интересную историю – это нас c ней теперь роднит. Потому-то я и боюсь предстоящего разговора.

– Если она кого и послушает, так только тебя.

– Беда в том, что я не вижу места для компромисса.

Бросив на меня сочувственный взгляд, Мин надевает наушники. Я снова смотрю на аквариум – экзекуция закончена: маркетологи понуро плетутся прочь. Я решительно выключаю компьютер и встаю.

Через открытую дверь кабинета вижу, что Мадлен сидит в своем белом кожаном кресле, уставившись в экран. Не оборачиваясь, она окликает меня:

– Бен, не тяни.

– Не стоит нам из-за этого ссориться, – говорю я, входя в ее роскошный угловой кабинет с окнами от пола до потолка и видом на Тауэрский мост.

За спиной у Мадлен, сидящей за изогнутым стеклянным столом, висят три великолепные залитые солнцем фотографии. Все они, как не устает повторять Мадлен, сняты ею самолично. На первой – здание парламента, на второй – Белый дом, на третьей – ее собственный дом с видом на Ричмонд-парк. «Три оплота всемирной власти» – называет их она и, по-моему, почти не шутит.

– Двадцать девять и четыре десятых миллиона, – говорит Мадлен, все еще не отводя взгляда от экрана. – Спад почти на три процента, а эти клоуны говорят, что мне не о чем беспокоиться! Мы опережаем «Мэйл онлайн» меньше чем на два миллиона пользователей. Но пока я у руля, первое место будет нашим.

Она не ждет ответа, и я не отвечаю. Обогнув огромный стол для заседаний, я сажусь напротив нее.

– И я вовсе не намерена ссориться, – продолжает она. – Я знаю, что у тебя сейчас трудный период, Бен. Скоро годовщина твоей мамы, и нам всем есть о чем подумать.

Она говорит готовыми гладкими фразами, явно все отрепетировав, но я не хочу в этом участвовать.

– Мама так гордилась бы твоими успехами. Десять лет назад все мы понесли тяжелую утрату. Если бы только она могла тебя сейчас увидеть! Одного из лучших криминальных репортеров страны! Пройдя непростой путь, ты одержал победу над своей трагедией. И должен рассказать об этом.

– Сколько бы мы об этом ни говорили, мой ответ – нет.

– Бен! – восклицает она. – Ты меня даже не дослушал.

– Я знаю, к чему вы клоните. И это – не мое. Я пишу про расследования, а не выжимаю слезу из читателя.

– Мне и не нужна дешевая мелодрама! Ты должен просто излить душу и написать правду: эмоциональный, трогательный, искренний рассказ. Рассказ человека, которому сопереживают все граждане страны.

– Меня это не интересует.

– А миллионы людей интересует, – Мадлен четко выговаривает каждое слово – верный признак, что она твердо решила добиться своего. – Ты недооцениваешь всеобщее сочувствие. Несчастье с Ником, а потом смерть твоей мамы – да вся страна об этом помнит! Люди тебя знают и верят, что между ними и тобой есть тесная связь.

Она встает и, обойдя стол, садится возле меня на его угол.

– Это не значит, что среди них нет слегка чокнутых, но, нравится тебе это или нет, они думают, что разделяют твою боль. Они хотят тебя поддержать и одновременно страшно рады, что это не случилось с ними самими. И они хотят услышать твой собственный рассказ, хотят прочесть наш эксклюзив.

Мадлен всегда без стеснения идет напролом. Именно это делает ее классным журналистом. Но я качаю головой:

– Я же сказал, что не буду об этом писать.

– Бен, мы оба знаем, что будешь. Как бы это ни было больно – история слишком хороша, чтобы не написать о ней.

– Если я напишу то, что вы хотите, ко мне потом целый год на улице станут подходить люди, чтобы выразить сочувствие и сказать, что молятся обо мне.

– А что тут плохого? Они же тебе добра желают. Даже те, что не совсем в себе.

– Мадлен, я сказал «нет».

– Бен! – Она неожиданно встает, закрывает дверь и снова оборачивается ко мне. – Буду с тобой откровенна. У нас тревожные показатели. Мы реально в пролете. Нам позарез нужна хорошая история.

– И все равно нет.

Мадлен приучила меня к погоне за читателями. Но сейчас я вдруг осознаю: когда загонщики подбираются к твоему дому, все выглядит несколько иначе.

– Я как никто борюсь за нашу успешность. Мои публикации привлекают больше новых читателей, чем любые другие. А потом эти читатели почему-то остаются читать все те дурацкие сплетни, которые вы называете новостями.

Мадлен вспыхивает, и мне на мгновение кажется, что разговор окончен. Но она быстро берет себя в руки.

– Вы сами назвали меня самым лучшим вашим журналистом.

– Одна награда не делает тебя лучшим журналистом.

– Наград две, и других наград у вашего сайта нет.

– Нам не награды нужны, а читатели. И как можно больше. Срочно.

Я начинаю терять терпение. Делаю глубокий вдох. Не знай я Мадлен как облупленную, ни за что бы не поверил, что она станет так давить на меня. Ведь она выросла по соседству с нами и прекрасно знала, как потрясла смерть моего брата Ника не только нашу семью, но и весь городок. Задним числом я прочел ее тогдашние статьи. Она не могла не понимать, какой это был ужас для всех нас.

Я разворачиваю свой стул, чтобы смотреть ей в лицо, когда она идет от двери к окну.

– Я этого не сделаю, Мадлен. Вам нужно с этим смириться. Вы и представить не можете, каково мне было. Лицо Ника на первых страницах всех газет, мамино лицо, мое. Не хочу выставлять напоказ последнее, что пока удавалось скрыть от публики.

Она ждала другого ответа, и я вижу, как растет ее раздражение. Она барабанит пальцами по столу. Поджав губы, садится за стол и принимается печатать. Поскольку она молчит, я решаю, что она меня отпускает, и с облегчением поднимаюсь, собираясь уйти. Но, когда я уже открываю дверь, она говорит:

– Бен, а тебе не приходило в голову, что если об этом не напишешь ты, то может написать кто-то другой?

Я останавливаюсь, не оглядываясь.

– И я не смогу повлиять на то, что там будет написано.

Глава 2

Мы уходим с работы в четыре: я говорю Мин, что мне нужно пропустить стаканчик. Но где один стаканчик, там и два, и скоро я чувствую, что уже неуверенно держусь на ногах. Вообще-то пить я бросил десять лет назад, но сейчас мне нужно как-то справиться с бешенством, в которое меня привела Мадлен. Ее способность первой раздобыть занимательную историю не может не восхищать, но вот неистовая погоня за читателями порой непереносима.

Слух о моем разговоре с Мадлен быстро разносится среди коллег, и наша компания начинает расти. Вскоре нам становится тесен небольшой паб в Сити, с которого мы начали, и мы решаем двинуться на запад, прочь из лондонского центра, в наш любимый ресторан «У Мейлера». Он расположен в Сент-Марнеме, в здании бывшего склада на берегу Темзы, и заправляет там знаменитый лондонский шеф-повар Ист Мейлер. С этим рестораном всех познакомил именно я. Многие раньше не забирались так далеко на запад Лондона, но превосходная кухня и потрясающий вид на реку быстро покорили их сердца (и желудки).

Хотя Мадлен здесь нет, она все равно умудряется доминировать в наших разговорах. Во время ужина я ощущаю почти единодушную поддержку: большинство коллег за меня – всех возмущает напор Мадлен. Молчит лишь Мин, и я вижу, что, пока мы браним Мадлен за решимость привлечь читателей любой ценой, Мин размышляет. Наконец, деля между всеми остатки вина из последней бутылки, она спрашивает меня, не может ли Мадлен быть права. Хотя бы отчасти. Что если в десятую годовщину смерти мамы мне и вправду стоит задуматься и попытаться разобраться в том, что случилось?

Однажды в трудную минуту я рассказал Мин, что меня преследует чувство вины из-за неспособности – спустя даже столько лет – понять, почему мама так поступила.

Все замолкают. Я обещаю подумать об этом. Но на самом деле твердо знаю, что ни за что не стану писать такую статью, – по тем причинам, которые я сегодня перечислил Мадлен. Моя профессия позволяет копаться в чужом прошлом, но переживать заново свое я не хочу.

Позже, когда вся компания расходится по домам, мы с Мин перекочевываем из ресторана в расположенный в неоштукатуренной пристройке бар, чтобы выпить по последней. Хоть я уже и чувствую, что завтра пожалею о том, что перебрал, Мин без труда убеждает меня, что еще один стаканчик ничего не изменит.

Сидящий у камина совладелец ресторана Уилл Андруз, увидев нас, улыбается, приглашает за свой столик и заказывает бармену три порции виски. Двадцать с лишним лет назад Уилл был одним из лучших школьных друзей моего брата. Сделав успешную карьеру в Сити, он вместе со своим партнером Истом купил этот ресторан. Сам-то я с Уиллом не особо близок, но он всегда был очень внимателен к моей маме, никогда не забывал про ее день рождения и всегда присылал розы на годовщину смерти Ника.

Обменявшись обычными любезностями, мы с Уиллом заговариваем о жизни. Он спрашивает про наш сайт, и я рассказываю о своей недавней статье и о затянувшемся процессе превращения ее в криминальный подкаст. А потом о стычке с Мадлен.

– Нам-то всем приходится ходить по струнке, а Бен привык все делать по-своему, – смеется Мин. – Он же ее любимчик.

– Вовсе нет, – протестую я. – Разве что чуть-чуть.

– Когда сегодня за ужином я задала тебе вопрос, я вовсе не имела в виду, что тебе обязательно надо писать эту статью, – продолжает Мин. – И решать, конечно, только тебе, но ты ведь не любишь ссориться с Мадлен.

– Мадлен должна понять Бена, – говорит Уилл. – Это же очень личная история.

– Не спорю, – соглашается Мин, – но я здесь вижу для Бена шанс не бомбу для Мадлен сотворить, а провести собственное расследование. Как ни горько мне это признавать, тут ему нет равных.

– Бену виднее, стоит оно того или нет, – отвечает Уилл. – Смерть Клэр потрясла всех нас. А перед этим – смерть Ника. Но Бену-то горе просто сломало жизнь. Мадлен должна относиться к этому с уважением и понимать, что он долгие годы старался прийти в норму. И он сам должен решить, когда подводить черту.

– А мне слово дадут? – улыбаюсь я, но тут нас прерывает Ист Мейлер, который приносит виски.

Я встаю, чтобы с ним поздороваться, и он обещает присоединиться к нам, когда разойдутся посетители ресторана.

– Можно задать вопрос? – спрашивает Мин, возвращаясь к разговору.

Я киваю.

– Что бы ты сделал, будь это чья-то чужая история?

– Но в том-то и дело, что это не чужая история, – вмешивается Уилл. – Это история Бена. Да и вообще, разве можно спустя столько лет найти что-то новое?

– Конечно. Мы всё время находим, – отвечает Мин. – Бен, я знаю, это больная тема – нам всем даже трудно представить, насколько больная, – но наверняка в глубине души у тебя накопился миллион вопросов, которые тебе страшно хочется задать.

– Дело же не только во мне, – говорю я, медленно вращая стакан с виски. – Не думаю, что мама бы этого хотела.

Мама всегда меня учила тому, насколько важны бывают самые простые вещи. Для нее это значило позволять мне вести себя, как обычный подросток: играть в футбол, болтать о девчонках, выпивать исподтишка стаканчик, покуривать. Все это она воспринимала, как любая другая мать. Но она ни разу не сорвалась и не попыталась заставить меня перестать что-то делать, как бы сильно ей этого ни хотелось. И никогда в качестве аргумента не использовала Ника. И не устраивала истерик, если я опаздывал домой на полчаса-час, хотя порой это должно было ее страшно пугать. После ее смерти мне понадобились все мои силы и поддержка близких, чтобы вернуть жизнь в прежнее русло. Я не сомневаюсь: она бы не хотела, чтобы я вновь все разрушил, начав ворошить прошлое.

– Я все понимаю, Бен. Честное слово, – мягко говорит Мин, добавляя в свой стакан воды и поворачиваясь ко мне. – Но я думаю, что у тебя остались вопросы о смерти мамы и что они всегда будут мешать тебе с этой смертью смириться. Думаю, что этого твоя мама тоже не хотела бы. Поэтому я советую воспользоваться возможностью узнать правду.

– Не уверен, что Мадлен хочет именно этого, – отвечаю я.

– А когда это тебя останавливало?

Я не могу сдержать улыбки.

– Меня бесит, что у людей – своя картинка. Они думают, будто мама потеряла смысл жизни, будто она была отчаянно несчастна и не смогла с этим справиться. Но я-то знаю, что все было не так. Несмотря на все, что мы пережили, к ней вернулся оптимизм. Я все еще не могу понять ее поступка. За ним должно что-то стоять.

– Что например, Бен? – спрашивает Уилл мягко, а Ист подливает нам виски.

– Понятия не имею, – говорю я, помолчав.

Когда уходят последние посетители, Ист подсаживается за наш столик и разговор переходит на местные новости. По случаю фестиваля в городском парке решили было установить чертово колесо, но это предложение вызвало бурные споры.

– Глава оргкомитета пригрозил уйти в отставку, – говорит Ист. – А мое предложение оплатить эту фиговину встретили в штыки, совсем не так, как я ожидал. Кое-кто в оргкомитете даже заявил, что я хочу подмять под себя все мероприятие. Мне было дико обидно.

– Не слушайте его, – смеется Уилл. – Ему это нравится. И он им нравится. Когда он сказал, что может лично организовать монгольское барбекю, можно было подумать, будто он предложил пройти по воде аки посуху.

– Через сельский пруд! – уточняет Ист.

В ответ на призыв снова выпить по последней я поднимаю руки – мой лимит исчерпан, да и Мин говорит, что ей рано утром на работу. Ист вызывает для нее такси, а я решаю отправиться в свой родной Хадли пешком по берегу.

– Свежий воздух прочистит мне мозги, – говорю я, глядя, как Ист закуривает косячок во дворе ресторана.

– Уилл теперь не разрешает курить в доме, – говорит он.

И пока он наслаждается марихуаной, мы стоим и смотрим, как пропадают вдали огоньки уезжающего такси. Потом Ист стаскивает с головы клетчатую кепку – знак своей профессии, – поправляет рассыпавшиеся по плечам седеющие волосы и предлагает мне затянуться.

– Не думаю, что это поможет, – говорю я, уже понимая, что утром сильно пожалею о двух больших порциях «гленморанджи».

– Пожалуй, ты прав.

Мы выходим из внутреннего дворика и медленно бредем к реке.

– Бен, – говорит Ист, когда огни ресторана остаются позади. – я нечаянно услышал ваш разговор и не знал, можно ли мне вставить словечко…

– Валяй, – говорю я, и мы останавливаемся на берегу, где уличный фонарь освещает конскую тропу[1].

– Я Мадлен давно знаю. Она была завсегдатаем еще моего первого ресторана, в Ричмонде, в другой жизни. Она умеет уговаривать. Не поддавайся: не делай того, чего не хочешь. Мой тебе совет: иди, как шел, своим путем и смотри в будущее. Взгляд в прошлое не сулит ничего хорошего.

Глава 3

Проснувшись, я вижу, что сквозь шторы пробивается свет, но понятия не имею, который час. Я протягиваю руку к столику возле кровати, чтобы нашарить телефон, и опрокидываю стакан – вода выливается на пол. Я боюсь, что комната завертится, если я подниму голову, и потому просто медленно поворачиваю ее и осматриваюсь по сторонам. Во рту – явственный привкус вчерашнего спиртного.

Десять лет назад я лежал в этой же самой кровати, когда моя мама в третий и последний раз крикнула, чтобы я вставал. Я учился тогда на втором курсе Манчестерского университета и приехал домой, в Лондон, на пасхальные каникулы. Я подрабатывал на спортивном сайте, занимаясь фактчекингом, и всего за неделю усвоил, что спортивные журналисты начинают работать не раньше полудня, заканчивают поздно, а на досуге смотрят футбол по «Скай» в пабе. Я охотно приспособился к такому режиму и в то утро, мучаясь в постели от похмелья, вовсе не горел желанием присоединяться к маме, ехавшей в такую рань на работу.

Сейчас, лежа с закрытыми глазами, я снова и снова мысленно слышу ее голос. Она недовольна, ее все больше раздражает моя апатия. Уже выходя из дома, она в последний раз взывает ко мне.

– Бен, кончай валяться! Ты тратишь время попусту – вставай сейчас же! – кричит она, и я слышу, как она хватает сумку, прежде чем захлопнуть входную дверь.

Это были ее последние слова, обращенные ко мне.

В то утро мама вышла из дома, когда еще не было восьми. Она пересекла Хадли-Коммон[2] и пошла по краю рощи, тянувшейся вдоль железной дороги. Так она ходила каждое утро, и путь до станции «Сент-Марнем» занимал у нее меньше десяти минут. Обычно она проходила на дальний конец платформы, где останавливался последний вагон: тогда все двадцать минут до центра Лондона она могла с гарантией провести сидя. Впрочем, что она делала тем утром, я знаю только со слов полиции.

Я приготовил себе завтрак – и еще сэндвич, чтобы взять на работу. Стоя у окна с чашкой кофе в руке, я строил планы на день и рассеянно наблюдал за пожилым соседом мистером Кранфилдом, копошившимся в своем саду. И тут подъехала полицейская машина.

Из машины вышли двое полицейских и пошли по дорожке к дому. У меня тут же засосало под ложечкой. В детстве я видел слишком много полицейских, подъезжавших к дому, и знакомый ужас, сопровождавший их визиты, нахлынул снова. Сколько раз после смерти Ника я, завидев полицейских, убегал и, притаившись на верхней площадке лестницы, жадно слушал то, что они говорили маме! Я вдруг снова ощутил себя ребенком. Только вот теперь бежать, чтобы спрятаться, было некуда, как бы мне этого ни хотелось.

Когда в дверь позвонили, я замер, стоя у окна и глядя, как мистер Кранфилд прислоняет вилы к стене. Потом он обошел вокруг дома и сел на крыльцо, чтобы снять резиновые сапоги. Аккуратно отставил их в сторону, поднялся и скрылся в доме.

Только второй звонок заставил меня сдвинуться с места. Я медленно вышел в прихожую и помешкал, прежде чем открывать дверь, до последнего цепляясь за ту устоявшуюся жизнь, которая, как я чувствовал, исчезала навсегда.

Звонок прозвенел в третий раз, и я наконец открыл дверь.

На улице бушевал ветер, и двое полицейских на крыльце невольно жались друг к другу. Не дожидаясь, пока они заговорят, я повернулся и двинулся обратно в кухню. Они вошли у меня за спиной, и я слышал, как они закрыли дверь. Мужчина-полицейский спросил, я ли мистер Бенджамин Харпер. Я покорно откликнулся:

– Да.

Они и так прекрасно знали, кто я.

На кухне я сел за наш старый деревенский стол. Он был огромным и заполнял собой почти все помещение. После смерти Ника он казался слишком большим для нас с мамой, но с годами мы привыкли им пользоваться. Теперь, когда я сидел за ним один, его бескрайность подавляла.

Стоя в дверном проеме, женщина-полицейский попросила подтвердить, что я сын Клэр Харпер. Есть ли дома кто-то еще, спросила она. Я покачал головой. Я смотрел, как ее напарник неуверенно прошел по кухне и оперся на тот край стола, где стояла не мытая после завтрака посуда. Я забыл убрать масло в холодильник. Было видно, как оно блестит, начиная таять. Из банки с мармайтом[3] торчал нож. Маму бы все это взбесило.

Женщина выдвинула стул и повернулась ко мне. Я поднял голову и впервые посмотрел на нее. В ее глазах я увидел сострадание – чувство, которое со временем стало вызывать у меня отторжение.

Она снова спросила, является ли Клэр Харпер моей матерью, и я подтвердил это. Работает ли она в офисе на Уэлбек-стрит? Помню, что я тогда нервно засмеялся, и она легонько коснулась меня. Я отвернулся и перехватил взгляд полицейского, который он тут же отвел. Он посмотрел в сад, где под весенним солнцем уже вымахала высокая трава. Всю прошлую неделю мама просила меня покосить лужайку. А я говорил, чтоб она меня не пилила.

Женщина спросила, села ли мама на поезд на станции «Сент-Марнем». Я принялся рассказывать, что она садится на поезд в одном и том же месте каждое утро, что она – человек привычки, живет по распорядку, выходит из дома в одно и то же время и в любую погоду – хоть в дождь, хоть в снег – идет через парк. Женщина пыталась меня прервать, но я не останавливался. Она работает менеджером проектов в дизайнерской фирме, всегда берет с собой обед из дома, в двенадцать тридцать делает часовой перерыв, утром, придя на работу, варит себе кофе, сейчас она как раз должна быть в офисе, там они и могут ее найти. Сотрудница полиции сжала мою руку и назвала по имени.

– Бен, женщина шагнула на пути перед поездом, идущим к вокзалу Ватерлоо.

Я кивнул, резко замолчав.

– Мы полагаем, что это была твоя мама.

Я взглянул на ее напарника, который теперь смотрел на меня, медленно кивая, и поймал себя на том, что тоже начал кивать. Я услышал, как на стене позади нас тикают часы. Этот звук внезапно стал оглушительным.

– Сочувствую, Бен. Но, по крайней мере, она умерла мгновенно, – сказала женщина.

Мы посидели молча. Потом она сказала:

– Я знаю, что тебе трудно сразу это принять, и потому лучше позвать кого-то из родственников.

Я промолчал.

– Или близкого друга, – быстро добавила она, взглянув на коллегу.

Она ждала моего ответа, однако мне было нечего ей сказать. Я хотел, чтобы они ушли. Им требовались какие-то формальности, но я их не слушал. Тело нужно было опознать, но я не понимал, что сделать это предстоит мне. Мне было двадцать лет.

– Давай мы позвоним кому-нибудь из твоих? – повторила она. – Уверена, что тебе сейчас лучше не быть одному.

Почему-то я не вспомнил ни о ком, кроме мистера Кранфилда с его вилами.

– Бен?

Я с усилием сосредоточился на разговоре с ней и соврал. Сказал, что позвоню отцу. А я ведь даже номера его не знал.

Полицейский подошел, положил руку мне на плечо и спросил, как я себя чувствую. Я сказал, что справлюсь. Я хотел, чтобы они ушли. Уверен, что и он хотел того же.

Я встал и медленно направился в прихожую. Они пошли за мной; женщина все просила подтвердить, что я позвоню отцу.

Я снова пообещал. Я просто хотел, чтобы они ушли.

Будем на связи, сказали они.

Я кивнул и поблагодарил их. Сам не знаю, за что.

Когда они, выходя, открыли дверь, в дом ворвался ветер. На улице лило как из ведра, и полицейские сразу бросились к машине; женщина судорожно придерживала свою шляпу. Закрыв дверь, я одиноко стоял в пустой прихожей.

Глава 4

Дэни Каш вышла из спальни, включила свет и через небольшую лестничную площадку направилась к гостевой спальне своего дома в Хадли. Как же нравился ей этот дом, когда она впервые вошла в него! Нравились его свежеокрашенные стены, уютный запах мягких новых ковров и аккуратно расставленная мебель, позволявшая разместить все, что нужно. Это был идеальный дом – именно о таком она всегда мечтала. Неважно, что до Темзы, с ее предполагаемым викторианским очарованием прибрежных владений Хадли, целая миля. Это ее собственный дом. Она уверила себя, что будет здесь невероятно счастлива.

Четыре месяца спустя этот дом казался ей тюрьмой.

Стоя в дверях спальни, она представляла себе детскую, которую собиралась здесь устроить: на стенах нарисованы зверюшки, на шторах – ее любимые пингвины. Или она просто обманывала себя, надеясь, что этот день когда-нибудь наступит?

Но сейчас не время думать об этом. Нужно сосредоточиться на работе.

Она посмотрела на свою униформу, которую с вечера аккуратно разложила на кровати, и на минуту засомневалась. Готова ли она?

Она должна быть готова.

Другого выхода у нее нет.

Дэни взяла в руки белоснежную блузку. Погоны уже на месте. Непослушными пальцами застегнула пуговицы и закрепила шарф. Нагнувшись завязать шнурки, мельком увидела в ботинках собственное отражение. Накануне вечером она с гордостью заглаживала складки на черных брюках, думая об отце, – о том, сколько лет он прослужил, и о том, что он разделил бы ее гордость.

На дверце шкафа висел китель. Сняв пленку от химчистки и расстегнув верхнюю пуговицу, Дэни через голову натянула его на себя. Почувствовала, что он не облегает плотно спину и бедра. Ничего удивительного: в последние недели у нее совсем пропал аппетит. Взяв с кровати шляпу, Дэни постаралась засунуть под нее как можно больше белокурых завитков. Подойдя к зеркалу, она даже не сразу узнала себя.

Она снова полицейский.

Стоя на площадке, прислушалась: нет ли признаков жизни. Стараясь не наступить на вторую сверху ступеньку, которая, несмотря на посулы плотника, по-прежнему скрипела от малейшего прикосновения, тихо прокралась вниз. Дверь в гостиную оказалась плотно закрытой, и она облегченно выдохнула.

Выйдя из дома, Дэни закрыла глаза и закинула голову: пусть солнце согреет ее душу. Она замерла на мгновенье, прежде чем двинуться вперед и решительно оставить позади последние пять месяцев.

Пять лет службы показали, какой она прекрасный полицейский. Поступив на службу в двадцать один год, она сразу всех впечатлила. То, что она дочь Джека Каша, значило лишь, что к ней предъявляли повышенные требования. Но она соответствовала этим требованиям с самого первого дня. Хладнокровная и сообразительная, она была явным фаворитом начальства. Всего полгода назад шли разговоры о присвоении ей сержантского звания.

Дэни отбросила эти воспоминания. Она была хорошим полицейским тогда – будет им и теперь.

На полпути с холма Хадли она остановилась на переходе у светофора. Движение было уже оживленным, а дети как раз шли в гимназию. Улыбнувшись двум стоявшим рядом с ней девочкам, Дэни перевела взгляд в сторону Темзы. Она стояла и смотрела, как под городским мостом проплывает речной трамвайчик, – везет в Сити утренних пассажиров.

Взрыв прозвучал внезапно. Девочки закричали, и Дэни отпрыгнула назад так резко, что шляпа упала на землю. Стоя на обочине, она лихорадочно озиралась, но от страха почти ослепла. Где девочки? Ей надо позаботиться о них. Перед глазами у нее все плыло… Тут она почувствовала, что ее взяли за руку.

– Мисс, с вами все в порядке? – спросила одна из девочек, подавая Дэни шляпу.

– Вот придурки! – крикнула вторая и расхохоталась. – Как дети, честное слово!

Оглядевшись, Дэни поняла, что кругом продолжается обычная жизнь. На другой стороне улицы мелькнули и исчезли, свернув в Хилл-парк, три подростка.

– Вечно они со своими петардами, – сказала девочка, подавшая Дэни шляпу. – Строят из себя крутых мачо, а сами просто глупые мальчишки!

Последние слова она громко прокричала вслед ребятам.

– Все хорошо, спасибо, – ответила Дэни и, в ожидании зеленого, принялась поправлять шляпу.

Девочки перешли улицу и скрылись в Хилл-парке. А она пропустила момент, когда машины снова поехали, и ей пришлось опять нажимать на кнопку, чтобы перейти.

Пока она спускалась с холма на центральную улицу, машин прибавилось. Автобус, направлявшийся в Уондзуорт, перегородил перекресток. Кругом все гудели, и Дэни успокаивающе взглянула на раздосадованного водителя. Машина доставки остановилась в запрещенной зоне – Дэни скомандовала шоферу проезжать, и движение транспорта восстановилось.

Завидев на противоположной стороне улицы полицейское отделение Хадли, она замедлила шаги. В здание вошли два констебля. Потом – пожилая женщина с палочкой. Выходивший из участка старший офицер придержал перед дамой дверь, другой вошел вслед за ней. Дэни не узнала ни одного из констеблей, да и остальные полицейские тоже показались ей странно чужими, как люди из другой жизни, которых едва знаешь. Неужели ее не было так долго? Последние пять месяцев она сознательно держалась подальше от отделения. Сходила как-то в паб с парой сослуживцев помоложе, а с прочими решила не общаться. Теперь она об этом пожалела. Если бы она иногда к ним заходила, сейчас ей, возможно, было бы легче, – не было бы этого барьера.

Помедлив, Дэни повернулась и пошла прочь.

У городского моста она взглянула на часы. До начала смены оставалось еще полчаса. Она перейдет на тот берег, полюбуется видом, а потом вернется в участок. Тогда она будет готова.

С моста она посмотрела вверх по реке на городские эллинги – там уже вовсю кипела жизнь. За ними виднелись Хадли-Коммон и роща по дороге в Сент-Марнем. На северном берегу высилась башня со стеклянным фасадом – жилые апартаменты класса люкс. А внизу – гастроном, полный органических овощей и дорогих вин. Идеально подходит богатым покупателям – тем, кто по дороге с работы хочет купить на ужин что-то такое, что легко приготовить.

И он же в прошлый Хэллоуин идеально подошел вооруженным налетчикам.

Проскочившие мимо нее в масках монстров, они мало чем отличались от школьников. Поглощенная мыслями о бутылочке вина, которой она намеревалась отметить конец долгой смены, Дэни едва на них взглянула.

Они не заметили, что она вошла вслед за ними.

Дэни была в полицейской форме.

Увидев ее, они запаниковали.

Сверкнуло лезвие, потом еще одно.

Покупатели закричали.

Они взяли заложников. К спине Дэни приставили нож.

Сейчас у нее в голове снова зазвучали сирены – далеко не в первый раз за прошедшие пять месяцев. Она что-то тогда сделала не так?

Ей вспомнилось лицо отца с морщинками у глаз, когда он улыбался.

– Никогда не сомневайся в себе, Дэни, – сказал бы он. – Ты можешь стать кем угодно, если захочешь.

Она резко развернулась и пошла обратно через мост к полицейскому участку. Не сбавляя шага, поднялась по трем ступенькам и вошла внутрь, полная решимости начать все заново.

Глава 5

Свет в комнате почти непереносимо яркий. Я рывком сажусь, беру телефон и включаю экран. Часы показывают, что на работу я уже опоздал. Скажу Мадлен, что утром подбирал материалы для следующей статьи. К тому же сегодня четверг и половина наших авторов уже готовится к выходным.

Я оглядываю комнату. Моя одежда раскидана по полу, пустой бумажник валяется рядом с часами, которые мама подарила мне на восемнадцатилетие. Голова продолжает кружиться, поэтому я падаю обратно на подушку и пялюсь в потолок. У меня начинают течь слезы, и я нажимаю пальцами на уголки глаз. Глубоко дыша, сбрасываю одеяло и тут же слышу, что в ванной течет вода.

Секундой позже дверь ванной открывается и в комнату влетает миссис Кранфилд. У меня бы язык не повернулся назвать миссис Кранфилд помощницей по хозяйству, особенно учитывая, что я не плачу ей ни пенни, и тем не менее она реально помогает мне держать дом в порядке. Она и ее муж – два замечательных человека, которые очень помогли мне после маминой смерти. Правильнее всего было бы назвать их моими приемными родителями. Без них мне было бы очень плохо, хотя – как и любые родители – временами они немного раздражают.

– Проснулся, значит, – говорит миссис Кранфилд. – Ну и грязища у тебя в ванной.

– Грязища? – откликаюсь я, пытаясь натянуть одеяло обратно.

– Чего я там не видала!

Она проходит по комнате и, подобрав с полу мои трусы, кидает их на кровать.

– Видно, тебя снова вырвало, когда ты в дом вошел. Надо будет мне зайти попозже и привести там все в порядок.

– Снова?.. – осторожно переспрашиваю я.

– Ну, сначала тебя вырвало у нас под окнами, когда ты возвращался домой. Джордж сейчас отмывает из шланга нашу клумбу с ломоносами.

– О господи! Простите, – пристыженно говорю я, пытаясь дотянуться до трусов.

– Бен, честно: твой унитаз – просто ужас. Страшно представить, когда ты его мыл в последний раз.

Прежде чем сесть, я все-таки умудряюсь натянуть под одеялом трусы.

– Миссис Ка, я уже встал, поэтому, думаю…

Она, вряд ли меня слушая, раздвигает шторы.

– Я тут уберусь, пока ты будешь в душе. А внизу у меня завтрак на подходе.

Спорить с миссис Кранфилд бесполезно.

– Ну и видок, – говорит она, когда я встаю.

Я понимаю, что надел трусы задом наперед.

– Когда ты в завязке, выпивка ударяет по тебе сильнее, чем обычно. У тебя нет привычки, как у моего Джорджа.

Я быстро прохожу в ванную и закрываю за собой дверь.

– Что бы сказала твоя мама?! – кричит она вслед.

Горячий душ не очень-то прочищает мне мозги, а когда я возвращаюсь в спальню, мои мученья продолжаются. Миссис Кранфилд уже сняла постельное белье и подобрала с пола одежду. Распахнула окна – комната сразу ожила. Я беру из шкафа футболку и, натягивая ее, подхожу к окну. Весеннее солнце пробудило Хадли-Коммон: в траве разбросаны нарциссы, кругом цветет вишня. Над тропинкой, ведущей от места на обочине, где каждые десять минут останавливается автобус, к темному тенистому входу в рощу, образовался полог из веток.

На углу улицы я вижу мистера Кранфилда, который точно так же, как и десять лет назад, возится со своими цветами. Сколько я его знаю, он всегда был наполовину на пенсии, а в этом году решил окончательно уйти из «Оптики», которую держал почти двадцать лет. Мы с ним стараемся раз в пару недель выбираться на матч в ричмондский регбийный клуб. Мистер Кранфилд никогда не казался мне большим фанатом регби, но мы начали ходить туда много лет назад, когда моего друга Майкла Ноулза взяли в первую команду Ричмонда. Он пробыл в ней всего один сезон, а потом переехал в Бат и стал играть в премьер-лиге, но мы с мистером Ка продолжали болеть за местную команду. Я думаю, что основное удовольствие во время игры мистер Ка получает, расспрашивая меня о подробностях историй, которые мы публикуем на нашем новостном сайте. Ему всегда хочется докопаться до подноготной свежего политического скандала. Мне нравится проводить с ним время, хотя весь матч он без устали болтает.

Я смотрю, как он направляется к разбитым возле его дома овощным грядкам. Жилище Кранфилдов – крайнее в нашем ряду, поэтому им достался дополнительный участок, который мистер Ка старательно возделывает с тех самых пор, как въехал в этот дом. В руках он держит вилы с подвязанным веревкой черенком и выглядит точно так же, как в то утро десять лет назад. Разве что прибавил пару лишних фунтов да седые волосы чуть поредели, а в остальном я наблюдаю ту же сцену, что и тогда.

Слышно, как в кухне хлопочет миссис Кранфилд. Тем утром, после ухода полицейских, когда я одиноко стоял в прихожей, миссис Кранфилд вошла в дом через заднюю дверь. Пройдя через кухню, она села рядом со мной у подножия лестницы и обнимала меня, пока я рыдал. Не знаю, как бы я продержался в тот день без нее.

Я спускаюсь по лестнице и захожу в кухню, где меня встречает запах свежесваренного кофе и жарящегося бекона.

– Теперь ты выглядишь поприличнее, – одобрительно говорит миссис Кранфилд. – С чего это ты вчера так нагрузился?

– Работа, – отвечаю я, беря кофейник. – Я ввязался в спор, а потом сглупил: решил выпить, чтобы успокоиться.

– Вот сам себе и навредил. От выпивки только хуже, – говорит миссис Кранфилд, вручая мне сэндвич с беконом, и взбирается на барный стул, заменивший мамины стулья в стиле шейкер.

– И зачем ты их только купил, – ворчит она, хватаясь за стол-остров, чтобы не упасть.

Увидев, что я едва сдерживаю улыбку, она смеется.

– Не с моими телесами сидеть на этих новомодных штучках.

– По-моему, у вас прекрасная фигура.

– Умеешь подольститься, – усмехается она.

Именно миссис Кранфилд несколько лет назад убедила меня заново обжить этот дом. Когда мама умерла, я вернулся в Манчестер, бросил пить и умудрился закончить университет с приличными отметками. На следующий год я отправился путешествовать. Пока я был в США, ко мне на несколько недель прилетел мой старый школьный друг Майкл и мы с ним съездили на карнавал Марди Гра в Новом Орлеане. Я и так-то не пил после маминой смерти, а увидев, как Майкл прошел сквозь стеклянную стену бассейна (после чего провел две недели в больнице Луизианского университета), еще больше укрепился в неприязни к алкогольным возлияниям.

Приехав обратно в Англию, я впервые устроился на настоящую работу – и из Хадли до нее было рукой подать. Я понял, что пора мне возвращаться домой. Сначала было трудно, потому что я убедил себя, будто не смогу пройтись по центральной улице Хадли без того, чтобы меня не узнали. Но со временем понял, что большинство людей настроено доброжелательно и вовсе не хочет меня обидеть.

– Из-за чего спор-то был?

– Угадайте.

Миссис Ка улыбается. Она наслушалась историй о моих перипетиях с начальницей.

– Мадлен хочет, чтобы я написал о маме по случаю десятой годовщины, – говорю я и, увидев, что миссис Кранфилд собирается что-то сказать, быстро добавляю: – Я отказался!

– Совести у нее нет, – говорит она, неодобрительно прищелкнув языком. – Заставлять тебя снова во всем копаться! Как будто от этого кому-то полегчает. Черт-те что!

Я делаю глоток кофе и улыбаюсь.

– Считаете, мне надо стоять на своем?

Миссис Ка поднимает брови.

– А ты сомневаешься?

– Мин думает, что так я смогу закрыть все неясные вопросы.

– Мин, конечно, милая, но, знаешь…

– Меня все мучает, что было бы, не будь у меня тогда похмелья, поговори я с ней перед ее уходом или пойди за ней. Может, все сложилось бы иначе.

– Бен, мы с тобой про это сто раз говорили. Ты ни в чем не виноват, перестань себя грызть, – шепчет миссис Кранфилд, встав со стула и сжимая мою руку.

Она подходит к раковине и принимается яростно скоблить сковородку.

– Руки обожжете, – говорю я, потому что над водой поднимается густой пар, но она все равно продолжает тереть посудину.

Я подхожу к ней и поворачиваю кран.

– Чище уже не будет. Эти отметины у нее навсегда.

Миссис Ка вытирает руки полотенцем и оглядывает меня.

– Расскажи, как ты провел вечер. Ты сказал, что с тобой была Мин?

– Мин и другие коллеги.

– Так Мин – просто коллега?

– Коллега и друг, вот и все.

– А остальные коллеги – тоже просто друзья, или это только про Мин?

– Ну хватит! – смеюсь я, возвращаясь к кухонному островку и выдавливая кетчуп на сэндвич с беконом.

– Ладно-ладно. Я больше ни о чем не спрашиваю, – миссис Кранфилд шутливо поднимает руки, как бы сдаваясь. – Может, уже хватит кетчупа-то?

Я снова давлю на бутылку.

– Когда ты впервые обедал у нас с Джорджем, то ел все только с кетчупом.

– Мне было десять лет!

– Некоторые вещи не меняются.

В тот день мама собралась на свое первое собеседование после того, как решила опять начать работать. Я рано вернулся из школы, потому что у учителей было занятие по повышению квалификации, и Кранфилды предложили приглядеть за мной. Маме пришлось согласиться, хотя они и поселились рядом с нами всего за две недели до этого. Пока миссис Кранфилд занималась распаковкой вещей, мистер Кранфилд повел меня на реку, чтобы обучить основам рыбной ловли. Но стоило ему открыть банку с живыми личинками, как этот первый опыт стал для меня и последним.

– Она была так счастлива, что снова работает, – говорит миссис Ка, и я вспоминаю, как обрадовалась мама, получив через пару дней письмо с приглашением на работу.

– Она хотела только одного: заботиться о тебе.

Миссис Ка делает паузу.

– И она была мне таким хорошим другом, – ее голос дрожит. – Но теперь у меня на первом месте ты – ради тебя и твоей мамы.

Вымыв свою чашку, миссис Ка добавляет:

– Приходи к нам в воскресенье обедать. Если хочешь, захвати с собой кого-нибудь.

Она направляется к задней двери, а я, смеясь, обнимаю ее.

– Спасибо, – говорю я.

– За что? – спрашивает миссис Ка. – Я делаю то, что должна.

И, махнув мне рукой, она шагает по тропинке к своему дому.

Я подливаю себе кофе и распахиваю двери в задний дворик. Сев на ступеньки, освещенные лучами весеннего солнышка, я открываю на экране телефона наше новостное приложение. В разделе о знаменитостях сообщается, что девушка – из числа младших членов королевской семьи – вывалилась из ночного клуба в обнимку с джентльменом явно не герцогского вида. На главной странице – отсылка к истории о гибели трех человек под упавшим в центре Ноттингема краном. Потом – к истории о женщине, найденной мертвой в своей квартирке на окраине Лидса. Перехожу по ссылке, чтобы узнать подробности. Полиция пока отказывается от комментариев, но не исключает варианта «смерть произошла при подозрительных обстоятельствах». Каждый мало-мальски сведущий журналист понимает, что женщина скорее всего была убита, но полиция еще не готова это подтвердить.

Я продолжаю перебирать заголовки новостей и вдруг замираю – на меня смотрят мамины глаза.

вспоминаем клэр харпер. десять лет спустя

За две недели до маминой годовщины Мадлен анонсирует статью, которую мне еще только предстоит написать. Ее нахальство не перестает меня удивлять.

Я смотрю в телефон. Эту мамину фотографию я хорошо знаю. Она была сделана прохладным летним вечером за год до ее смерти; мама в своем любимом свитере сидит на берегу Темзы на фоне тускнеющего неба. Тот вечер я провел вне дома, а когда возвращался по берегу реки, увидел ее – одинокую, освещенную уползавшим в лес бледным солнцем. Мама не заметила, как я сфотографировал ее телефоном, – сделал вот этот снимок полностью умиротворенной женщины. Потом мы сидели рядом и разговаривали о поездке в Бордо, где она только что побывала с двумя подругами. О том, как они каждый день заезжали в новую винодельню, а потом допоздна наслаждались вином на своей террасе. Снимок запечатлел вновь обретенное ею чувство свободы, которое подарило это путешествие. После ее смерти я выбрал его для СМИ.

Под фотографией – несколько ссылок на связанные материалы. Одна – на статью, написанную несколько лет назад в рамках серии о мужественных женщинах. Я перечитал ее; моя мама – героиня статьи – представала человеком весьма достойным и сильным.

Скролля текст, я останавливаюсь на фотографии моего брата Ника и его лучшего друга Саймона Вокса. Этот снимок стал символом их истории и получил печальную известность по всему миру. Одетые в форму своей школьной команды, Ник и Саймон, победно улыбаясь, стоят на краю поля ричмондского регбийного клуба. Рядом, положив руки мальчикам на плечи, стоят две их одноклассницы.

Две четырнадцатилетние девочки, которые несколько недель спустя варварски убили их обоих.

Глава 6

Ожидая возвращения Ника, я торчал около наших ворот и видел, как эти девочки лежали на выжженной солнцем траве Хадли-Коммон. При появлении автобуса они оживились: стоило номеру 29 затормозить у бордюра, как обе они вскочили на ноги. Из автобуса с рюкзаками за плечами вышли Ник и Саймон. Глядя из-за ограды нашего сада, я наблюдал за их короткой беседой.

Потом одна из девочек танцующей походкой двинулась прочь, и ее волосы развевались, освещенные вечерним солнцем. Она протянула руки подруге и увлекла ее за собой. Вдвоем они, кружась, пересекли лужайку перед густой рощей, отделявшей Хадли от соседнего Сент-Марнема. Они все кружились и кружились, до меня доносились их голоса.

Поколебавшись мгновенье, Ник и Саймон бросились вдогонку.

Увлекшись слежкой, я перешел дорогу перед домом и ступил на пересохшую землю. Трава была ломкая и хрустела под ногами. Я почувствовал давящий зной нескончаемого школьного лета. Маячившие передо мной фигуры Ника и Саймона расплывались в солнечном мареве. Я старался сохранять дистанцию, но вскоре мне пришлось бежать, чтобы не потерять их из виду. Как всякий любознательный восьмилетка, я хотел знать, куда они идут.

Запыхавшись, я подбежал к заросшему проходу в рощу. Судорожно глотая сухой воздух, нагнулся и пробрался внутрь. И тут же ощутил, что жара рассеивается: завеса листьев задерживала солнечные лучи.

Я крался вперед, чувствуя, как по спине медленно стекает струйка пота.

В роще было тихо. Ветви замерли – ни ветерка. Слышен был только хруст хвороста у меня под ногами. Я напряженно вслушивался, пытаясь понять, куда мне теперь направиться. Но как раз в это время вдоль верхнего края рощи с грохотом пронесся поезд.

Я подождал.

Снова прислушался. Ничего, кроме моего дыхания, не было слышно… пока издалека не донесся крик, эхо которого разлетелось по лесу. Ник бы взбесился, если бы поймал меня, но я ступал на цыпочках, пригнувшись и скрываясь за кустами. Я шел к таившейся в гуще леса небольшой полянке, где мой брат часто прятался с друзьями.

Я крался по извилистой тропинке и, продравшись сквозь подлесок, вышел наконец на поляну. Ослепленный потоком света, я покачнулся. Шея горела на солнцепеке.

Поляна была пуста.

Я, поднимая пыль, поддел ногой окурки. Не найдя брата и все больше изнывая от жажды, я решил вернуться домой.

Вдалеке прозвенел смех. Потом еще раз.

Потом – восторженный вопль.

Я сразу понял, где они: на небольшом холме в дальней части рощи, ближе к Сент-Марнему, в тайном месте Ника. Чтобы подобраться туда незаметно, нужно было карабкаться по заросшей насыпи вдоль железной дороги. Когда я продирался через чертополох, мне в руку впилась колючка. Я выдернул ее и увидел, как по ладони стекает струйка крови. Я прикусил губу, чтобы уменьшить боль.

Когда я оказался у подножия холма, в лесу опять стало тихо. Я начал взбираться вверх; ноги заскользили по пыльной земле. Тщетно пытаясь за что-нибудь ухватиться, я сползал все ниже и ниже, пока не уцепился за сухой корень и не остановился. Вскарабкавшись на вершину и отряхиваясь, я посмотрел на свою любимую футболку. Она вся была в сухой земле и крови.

Я начал медленно красться вперед.

Один.

Два.

Три неуверенных шага. Потом я остановился.

Я перестал дышать.

На дальней стороне холма лежали Ник и Саймон. Голые, с раскинутыми руками. Ногами в мою сторону.

В замешательстве я двинулся вперед.

Мой крик разорвал тишину.

Глава 7

Дежурный сержант улыбнулась ей, и, проходя мимо нее в женскую раздевалку, Дэни Каш вынуждена была напомнить себе, что надо дышать. Трудно даже представить, что пять месяцев назад она чувствовала себя здесь как дома. Открывая дверь, она взглянула на доску объявлений. Свободные места в ричмондском полумарафоне, курсы пилатеса, тай-чи, вечеринка по случаю двадцать первого дня рождения практиканта. Когда Дэни исполнился двадцать один год, она тоже повесила на доску объявлений такое приглашение. Она поступила на службу всего за пару неделю до этого, и на вечеринке у реки собралось множество новых друзей.

Дэни направилась к своему шкафчику, гадая, сколько сослуживцев пришло бы на ее вечеринку теперь. Вид замочка ее обескуражил. Она попробовала одну комбинацию цифр, потом вторую и, наконец, третью: день рождения Мэта. Ей стало еще хуже – как она могла забыть!

Мэт поразил ее при первой же встрече. Этот сержант был явно птицей высокого полета: ему прочили со временем должность начальника. На него – с его немаленьким ростом, коротко стриженными светлыми волосами, модной небритостью и голубыми глазами – просто нельзя было не обратить внимание. Он был на восемь лет старше Дэни, но для нее это не имело значения. Большая часть сотрудников благоговела перед ним. И она тоже.

Однажды, в дождливый вечер понедельника, когда ей меньше всего хотелось думать о спортзале, она – следуя своим новогодним обязательствам – все-таки потащилась в центр досуга Хадли. Сотрудникам городской полиции клубные карты продавали со скидкой, поэтому в большинстве залов приходилось потеть рядом со старшими офицерами. На групповых занятиях по силовым упражнениям Мэт оказался прямо позади Дэни – она обернулась, чуть улыбнувшись. И в конце занятия снова слегка улыбнулась. Выйдя из раздевалки, она обнаружила, что он ждет ее на скамейке в холле.

Возможно, третий джин с тоником в пабе напротив Хилл-парка был ошибкой. Мэт сказал, что сам пьет только двойной, и заказал ей то же самое. Тем вечером они оказались в квартире, которую он снимал на вершине холма, около девяти, и хотя Дэни была пьяна, ей понравилось то, как яростно Мэт проник внутрь ее. На следующее утро он повел себя более нежно, и, уходя, Дэни уже мечтала о новой встрече. В участке они не разговаривали, но ближе к вечеру он подмигнул ей, и в ту ночь они снова были вместе. В конце лета они провели неделю на пляже в Хорватии, и Дэни, потягивая терпкое местное белое вино, даже принялась размышлять об их совместном будущем.

Открыв свой шкафчик, она немедленно почувствовала вонь. Пять месяцев ее кроссовки и нестираный костюм пролежали взаперти. Стараясь не дышать, она вытащила их и выбросила в мусорную корзину возле умывальников.

– Не ожидала снова встретить тебя здесь.

Дэни выпрямилась и, обернувшись, увидела констебля Карен Кук. Форма Кук почему-то всегда казалась на полдюйма туже формы любой другой сотрудницы.

– Поговаривали, что ты не справляешься, – продолжала Кук, противно улыбаясь.

Она никогда не скрывала своей неприязни к Дэни. Дэни считала, что это связано с тем временем, когда ее, Дэни, отец был тут начальником, но злобный тон Кук все равно ее ошеломил.

Дэни ничего не ответила и направилась к своему шкафчику, однако Кук преградила ей путь.

– В участке поговаривают, будто у тебя, как и у твоего папаши, сдали нервы.

Дэни вспыхнула и стиснула зубы, но все же выдержала взгляд Кук.

– Ты облажалась, – сказала Кук, смотря на Дэни с ненавистью.

Дэни протиснулась мимо нее и взяла тряпку, лежавшую возле раковины; держа тряпку под горячей струей, Дэни чувствовала, что Кук стоит у нее за спиной.

– У твоего папаши, по крайней мере, хватило тогда ума уволиться. Ты тут никому не нужна.

И Кук, навалившись на Дэни всем телом, прошептала ей в ухо:

– Мы тебе не доверяем.

Внезапно она резко бросила Дэни на раковину, вцепившись одной рукой в шею, а другой сильно надавив на спину. Дэни почувствовала, как в грудь ей под давлением веса Кук врезается край раковины. Задыхаясь, она отчаянно попыталась освободиться, – однако противница схватила ее за ремень и швырнула на зеркало.

– Тебе нужно найти другой участок. Да побыстрее!

Дэни стремительно развернулась и толкнула Кук на шкафчики, прижав к ее лицу мокрую тряпку.

Тут открылась дверь раздевалки и Дэни, обернувшись, увидела детектива-сержанта Лесли Барнздейл. Откинув тряпку, Дэни молча прошла через комнату назад.

– Доброе утро, девушки, – спокойно сказала Барнздейл.

Дэни поняла, что начальница оценивает ситуацию.

– С возвращением, констебль Каш. Сегодня вы работаете со мной. У нас вызов от коллег из Западного Йоркшира. Будьте готовы выехать через пять минут.

– Есть, мэм, – откликнулась Дэни, закрывая свою сумку в шкафчике.

– Кук, вы немного промокли, – сказала Барнздейл. – Предлагаю привести себя в порядок, и я по-прежнему жду от вас два отчета за прошлую неделю.

Барнздейл вручила Кук мокрую тряпку, шагнула в кабинку и закрыла за собой дверцу.

– Есть, мэм, – ответила Кук, взяв охапку бумажных полотенец. – Я с тебя глаз не спущу, – шепнула она Дэни. – И передай привет Мэту; мы все надеемся, что он скоро вернется.

Дэни схватила констебля за рубашку.

– Да иди ты! – сказала она, оттолкнула Кук и вышла из комнаты.

Глава 8

Спустя тринадцать месяцев после убийства Ника и Саймона обе подруги – Абигейл Лангдон и Джоузи Фэрчайлд – были осуждены. Ни одна из них так и не раскаялась. Они жесточайшим образом убили мальчиков, которые должны были войти в десятку лучших учеников года.

Суд установил, что школьницы заманили Ника и Саймона в рощу. Не думаю, что я тогда до конца понимал все, что говорилось, однако же меня попросили дать свидетельские показания по видеосвязи. Помню, мне задали вопрос, видел ли я, чтобы девочки целовали мальчиков, пока они вчетвером шли через парк. Я едва не рассмеялся, потому что был уверен, что Ник вовсе не хотел бы, чтобы его увидели целующимся с девочкой, но, понимая серьезность ситуации, я просто покачал головой.

Меня ни разу не просили рассказать, что я увидел, когда нашел тела мальчиков. Фотографии были приобщены к делу, но прессе запретили раскрывать наиболее вопиющие подробности.

В тот кошмарный летний день, сбежав с холма, я от страха заблудился. Вместо того чтобы нестись к дому, я помчался напролом через рощу и оказался в Сент-Марнеме. Я бежал до тех пор, пока не очутился на берегу пруда с утками, расположенного в центре городка. Запыхавшись и растерявшись, я упал на землю и рыдал, пока не почувствовал на своем плече чью-то руку. Я вскочил. Рядом со мной стоял мужчина; он попробовал взять меня за руку. Я посмотрел на него и закричал, что мой брат мертвый, мертвый лежит в лесу. Он велел мне подождать и бросился к домам, стоявшим на берегу пруда. Мне так хотелось оказаться как можно дальше от этого страшного места, что я снова побежал, – на этот раз по дороге, соединяющей Сент-Марнем с Хадли.

Теперь я знаю, что это расстояние составляет почти милю. От страшной летней жары я в тот ужасный день совсем ослабел и, не в силах двигаться, свернулся калачиком на обочине. Мне тогда было всего восемь, поэтому мне показалось, будто я пролежал там в одиночестве очень долго, но на самом деле полицейская машина, должно быть, подъехала через несколько минут. Когда меня посадили на заднее сиденье и повезли в Хадли, я весь дрожал. Мне же еще предстояло рассказать маме, что я видел.

Через три дня девочек арестовали и предъявили им обвинение. Их залитую кровью одежду нашли у Абигейл Лангдон под кроватью. После того как подружки были осуждены, их имена обнародовали. На сделанных полицией снимках обе они глупо улыбались в камеру, ни о чем, по-видимому, не беспокоясь. Садисты и ритуальные убийцы, они стали объектом ненависти, символом развращенности современной молодежи.

Сразу после приговора их направили в два разных центра строгого режима для малолетних преступников. На машину, которую везла одну из девочек, по дороге напали: сбросили на нее с эстакады бетонный блок. Пришлось перекрыть шоссе, чтобы обеспечить безопасность перевозки. Когда прокомментировать события попросили премьер-министра, он призвал к спокойствию, но его слова о важности семейных ценностей потонули в общенациональной жажде мести.

Через два дня после убийства Ника объявился мой отец. Решив, что он вправе разделить наше горе, мама пригласила его вернуться в дом, который он покинул, когда мне было всего три. Правда, время от времени он внезапно возникал и с преувеличенным энтузиазмом дарил нам абсолютно неподходящие подарки. Спустя три недели после моего седьмого дня рождения, вернувшись домой из школы, я увидел его на лавочке возле парка. Окликнув меня через дорогу, он вручил мне копию формы «Челси». Когда он рассердился на мою неблагодарность, Ник отвел его в сторону и объяснил, что мы болеем не за «Челси», а за «Брентфорд».

– Почему он этого не знал? – спросил я Ника вечером, пока мы с ним делали уроки за кухонным столом.

– Его долго не было.

– Но мы же всегда были за наших!

– Так и есть, – ответил Ник, и в следующие выходные они с мамой впервые сводили меня на игру «Брентфорда».

Майку «Челси» я так никогда и не надел.

Я думаю, что возвращение отца действительно принесло маме временное облегчение. На фоне нового острого горя то, что произошло между ними годы назад, вроде бы забылось. Но я его совсем не знал. Рядом с ним я оставался трехлетним ребенком, ждущим у окна возвращения папы из очередной командировки. Из одной такой поездки он не вернулся, и я не мог ему этого простить.

Через четыре дня после похорон Ника он ушел.

Первый год был для мамы непереносим. Убийство любимого сына, суд над убийцами и навязчивое внимание журналистов – я часто думаю о том, как она вообще смогла все это пережить. Ее горе должно было быть всепоглощающим, и я помню то чувство безысходности, которое мы с ней испытывали, когда сидели за нашим кухонным столом рядом с пустым стулом Ника. По вечерам мама ковырялась в своей тарелке, делая вид, что ест. Обнимая ее перед сном, я чувствовал каждую ее косточку и боялся сжать ее слишком крепко, чтобы не сломать.

Охваченная горем, мама пыталась, как она мне позже рассказывала, просто выжить, сосредоточившись на текущем мгновении. Но меня она старалась вернуть к нормальной жизни. Мне нужно было постоянное подтверждение того, что я в безопасности и что она все время рядом и оберегает меня. Первые недели после смерти Ника я боялся выйти из дому. Боялся хоть на минуту потерять маму из виду. Каждый вечер она лежала рядом со мной, пока я не засыпал, и для нее это было во многом так же утешительно, как и для меня. Следующий школьный семестр я пропустил, но за несколько недель до Рождества стал нагонять школьную программу дома. А потом, морозным январским утром, мои лучшие друзья – Холли и Майкл – пришли к нам вместе со своими мамами. Крепко держась за мамину руку, я пошел по опушке парка, а затем вдоль реки к начальной школе, расположенной у другого конца городского моста. На полпути Майкл внезапно помчался вперед, и я взглянул на маму. Она отпустила мою руку, и я вместе с Холли побежал за ним. Мгновенье спустя я обернулся и помахал маме, которая шла под руку со своими подругами.

Каждый день после уроков она ждала меня возле школьных ворот, и мы возвращались домой вместе. Я отказывался ходить куда-то, кроме школы и дома. Моя любовь к Хадли-Коммон исчезла, и даже призыв сыграть в футбол не мог выманить меня из-за кухонного стола.

Через несколько месяцев после суда шум в прессе почти улегся, и мама попыталась убедить меня вернуться к жизни обычного десятилетнего мальчика. Почему бы нам снова не пойти на матч «Брентфорда», предлагала она. Этот клуб был совсем не такой знаменитый, как основные лондонские команды, но мы с Ником болели за него с детства – он стал для нас как бы членом семьи. Хотя Ник больше увлекался регби, нам нравилось ходить на матчи втроем. Я по-прежнему оставался фанатом футбола, но без Ника упорно отказывался от любых игр. И только когда «Брентфорд» стал лидером в своей лиге и перед ним замаячил переход вверх, меня снова охватил азарт. Однажды в пятницу вечером мама, к моему удивлению, принесла домой два билета на завтрашний матч.

Когда на следующий день наши принялись забивать один гол за другим, я обнял маму и впервые хотя бы отчасти почувствовал то, что чувствовал, пока Ник не умер. Идя со стадиона, я держал маму за руку и говорил о матче, без конца обсуждая забитые нами голы. Я страшно хотел знать, когда мы снова пойдем на футбол, и, думаю, именно в тот день мама поняла, что со мной все будет в порядке.

Спустя год мы оба уже почти пришли в себя. Маме нравилась ее новая работа, а я вернулся к учебе в школе и стал играть в юношеской команде «Брентфорда»: сначала в категории «до 14», а потом – «до 16».

После смерти Ника мама упорно искала пути для постепенного возвращения к жизни. Поддерживаемая друзьями и соседями, она заставляла себя налаживать связи с окружающим миром, заводить новые привычки. Ее глиняные поделки смешили меня до слез. Я до сих пор храню кривобокую кружку, которую она расписала мне в подарок в честь победы «Брентфорда». Она с удовольствием ездила на кулинарные классы в Хэмпстед и после каждого занятия гуляла по этому живописному району со своими новыми друзьями. Одним теплым весенним вечером мама даже решилась поплавать в тамошнем знаменитом пруду, но, подхватив простуду, поклялась больше так не рисковать.

Впрочем, что бы она ни делала и как бы ее ни поддерживали, я знаю, что порой она все равно чувствовала себя страшно одинокой. Бывали дни, когда даже просто выйти из дома ей удавалось лишь ценой неимоверных усилий. Прогулка по Хадли-Коммон представлялась чем-то невозможным: встреча с окружающим миром была невыносима. Но я видел, что она не избегает трудностей и полна решимости их преодолеть.

Для мамы смерть Ника была потерей любимого сына. Для меня – уходом терпеливого супергероя. Учил ли он меня читать, сидя за кухонным столом, тренировал ли мои навыки пенальти или внушал трепет прыжками в воду с вышки, – я всегда видел в Нике образец для подражания. После его гибели мама всячески стремилась заполнить образовавшуюся пустоту. Она тратила массу времени на то, чтобы защитить меня, чтобы не дать мне потеряться в жизни. Она поддерживала меня, когда я сдавал экзамены, и приходила на все мои футбольные матчи, подбадривая вне зависимости от того, выигрывали мы или проигрывали. Она мерзла и мокла на краю поля и внимательно выслушивала мой анализ прошедшей игры, когда я заново переживал каждую ее секунду, поглощая бигмак и гигантскую порцию картошки фри.

Я неплохо сдал выпускные и через десять лет после смерти Ника поступил в Манчестерский университет. В начале второго курса я вместе с четырьмя приятелями снял дом вне кампуса. Однажды вечером, когда я собирался в город, мне позвонила мама. В ее голосе звучало отчаяние. К ней приходили из полиции – сообщить, что Абигейл Лангдон и Джоузи Фэрчайлд освободили и снабдили документами на другие фамилии.

За убийство Ника и Саймона они отсидели одиннадцать лет.

Их выпустили за полгода до маминой смерти.

Глава 9

Уменя в прихожей висит мамина любимая фотография Ника. Она была сделана в конце его последнего семестра; на большой перемене, после игры в крикет, Ник потерял свой школьный галстук. Готовясь к съемке, он одолжил галсук у друга и завязал его огромным узлом. Темные волосы коротко пострижены, лицо сияет улыбкой. Мама просто обожала эту фотографию. Ник на ней совершенно счастлив: школьный год кончился, а впереди – длинные летние каникулы. Я стою и смотрю на нее. Но вскоре блестящие смеющиеся глаза Ника заставляют меня отвернуться.

Я бреду к выходу. За дверью меня встречает яркое весеннее солнце. Я собираюсь пройтись по Хадли-Коммон, надеясь, что на свежем воздухе в голове прояснеет. И вдруг вижу, что с Нижней улицы поворачивает полицейская машина.

У меня начинает сосать под ложечкой.

Я стою возле садовой ограды и смотрю, как машина останавливается прямо у дома. Из нее выходят две женщины; одна из них, та, что была на пассажирском сиденье, – в штатском.

– Мистер Харпер? Мистер Бенджамин Харпер? – спрашивает она у меня.

Ее волосы туго стянуты на затылке; это создает эффект, который один из фрилансеров нашего сайта называет «кройдонским лифтингом»[4].

– Я – сержант уголовной полиции Лесли Барнздейл, – добавляет она, протягивая мне руку. – Не могли бы мы поговорить с вами конфиденциально?

Со стороны водителя подходит ее коллега в форме.

– Это констебль Дэниела Каш.

Я улыбаюсь констеблю Каш, она отвечает сочувственным взглядом. Они уже знают, кто я.

– Чем я могу вам помочь? – спрашиваю я Барнздейл.

– Было бы удобнее побеседовать в доме.

Я вздыхаю.

– Конечно.

И провожу их в гостиную. Я там редко бываю, потому что для меня это по-прежнему мамина комната, хоть я там все и переделал.

– Садитесь, – приглашаю я, указывая на кресла, стоящие по обе стороны от камина.

Эти кресла мама выбрала больше двадцати лет назад.

– Так чем я могу вам помочь? – повторяю я после нескольких секунд неловкого молчания. – У меня мало времени.

– Мы постараемся вас не задерживать, – говорит Каш, у которой из-под аккуратно закрепленной шляпы выбилось несколько белокурых завитков.

Под моим взглядом она смущенно пытается их убрать.

– Мы хотим обсудить с вами, – объясняет Барнздейл, стараясь говорить помягче, – несколько тем, касающихся прошлого вашей семьи.

– Понятно, – говорю я ровно.

– Нам нужно задать вам пару вопросов, – продолжает Барнздейл, – связанных с событиями последних сорока восьми часов. Полиция Западного Йоркшира расследует внезапную смерть женщины на окраине Лидса. В настоящее время они пытаются установить обстоятельства этой смерти.

– Вы предполагаете, что ее убили? – спрашиваю я, вспомнив новость из Сети.

– В настоящий момент мы не можем ничего утверждать наверняка, но такая возможность не исключена, – отвечает Каш, не поняв взгляда начальницы.

Очевидно, что ей не следовало вступать в разговор по собственной инициативе.

– Полиция Западного Йоркшира еще не закончила расследование, – продолжает детектив, – и не может пока исключить подозрительность некоторых обстоятельств.

– А как это связано со мной? – спрашиваю я.

– После обнаружения тела был произведен тщательный обыск квартиры жертвы. В ходе обыска были найдены адресованные ей письма, спрятанные под досками пола в гостиной. Мы полагаем, мистер Харпер, что эти письма были отправлены жертве вашей матерью.

– Моей мамой? – спрашиваю я удивленно. – Но вы ведь знаете, что она умерла почти десять лет назад?

– Нам это известно, – говорит Барнздейл, – и мы приносим вам свои глубокие соболезнования. Однако мы полагаем, что эти письма были написаны вашей матерью всего за несколько недель до ее смерти. Не можете ли вы пояснить нам, почему десять лет назад ваша мать писала женщине, проживавшей на окраине Лидса, в Фарсли?

Я качаю головой.

– К сожалению, нет. Понятия не имею.

– Она никогда не говорила о… – Барнздейл делает паузу, прежде чем продолжить. – Мистер Харпер, вам знакома женщина по имени Дэми Портер?

Обе сотрудницы полиции смотрят на меня выжидательно, но я отвечаю им недоуменным взглядом.

– К сожалению, нет, – отвечаю я. – Никогда о ней не слышал. Может, мама и писала ей, но я понятия не имею, кто это. Боюсь, что я больше ничем не могу вам помочь.

– Так вы уверены, что это имя вам незнакомо? – спрашивает в свою очередь Каш, глядя мне прямо в глаза.

– Абсолютно. Как я уже сказал, я никогда его раньше не слышал. Но моей маме писала куча народу, и многим она отвечала. Особенно именно в тот период. Возможно, вы не знаете, но примерно в это время освободили убийц моего брата.

Полицейские обмениваются взглядами, смысл которых мне неясен.

– Нам известно, что вашей матери писали многие, – говорит Барнздейл. – Но эти письма – те, что были обнаружены рядом с мертвым телом, – носят несколько иной характер.

– В каком смысле? – спрашиваю я. – Скажите хотя бы примерно, о чем говорилось в этих письмах?

Каш пытается что-то сказать, но Барнздейл ее перебивает.

– Мистер Харпер, – говорит она, полностью игнорируя мой вопрос, – вы совершенно уверены, что ваша мать никогда не упоминала каких-нибудь знакомых в Фарсли или вообще в Лидсе и его окрестностях?

– Мне – нет, – отчеканиваю я. – Не думаю, что могу сообщить вам что-то еще.

Я прохожу через гостиную и открываю входную дверь, приглашая их уйти.

– Вы уверены, что это письма от моей мамы?

– Настолько, насколько это возможно в настоящий момент, – говорит Барнздейл, не двигаясь с места. – Из писем ясно, что ваша мать обращалась непосредственно к жертве. Мистер Харпер, я должна вам сообщить, что женщину, которой писала ваша мать, при рождении звали не Дэми Портер. Ее звали Абигейл Лангдон.

2

Это может стать для меня последним шансом узнать правду, к которой мама так страстно стремилась.

Глава 10

Стоя в дверях гостиной, Холли Ричардсон смотрела, как ее четырехлетняя дочка Алиса смеется над Свинкой Пеппой, скачущей по лужам. Глядя на дочь с ее мягкими, светло-каштановыми кудрями до плеч, Холли боролась с желанием броситься в комнату, подхватить девочку на руки и бежать без оглядки. Вместо этого она тихо закрыла дверь и крадучись поднялась на три пролета вверх, на самый чердак.

Оказавшись под крышей своего дома в Хадли, где она жила с мужем Джейком и дочерью, Холли почувствовала озноб. Она открыла дверь чердака, убеждая себя, что бояться нечего. Входная дверь дома была заперта на замок (она это дважды проверила), но, зайдя в помещение, она еще раз убедилась, что ключ лежит в кармане.

На нее пахнуло затхлостью, и Холли зажала рот рукой. Она остановилась, глядя на свалку из ненужной мебели, неиспользованных тренажеров (груда благих намерений!) и елочных украшений, – свалку, увенчанную ржавым мангалом. В дальнем углу стояло бюро с выдвижной крышкой – его Джейк использовал в краткий период ведения успешного семейного бизнеса. Все честолюбивые замыслы давно ушли в прошлое, и теперь бюро было покрыто толстым саваном пыли. С него-то она и начнет свои поиски.

Путь к бюро преграждал выцветший красный диван, с которым Холли приехала в этот дом семь лет назад, когда они с Джейком поженились. Пробираясь мимо дивана, она потрогала аккуратно зашитый разрыв на его спинке. После того как они с матерью протащили диван по двум пролетам узкой лестницы, обивка лопнула и мать зашила прореху вручную. Холли ничуть не расстраивало, что комнатушка приютилась на верхнем этаже паба, ведь это было первое в ее жизни отдельное жилье. «Бесспальная квартирка» – так мама его называла, не понимая, почему дочери было так важно снять ее, но для Холли это означало независимость. Многие ее друзья уже съехали от родителей, и ей тоже хотелось стать на собственные ноги.

Чтобы освободить себе дорогу, она толкнула диван к окну, и он врезался в детскую кроватку Алисы. Кроватка накренилась, и Холли перегнулась через диван, чтобы не дать ей рухнуть на пол. Нежно погладив, она аккуратно прислонила кроватку обратно к стене. Ей вспомнилась та ночь, когда она впервые уложила Алису в детской и почти до самого утра проспала на полу рядом с дочерью.

Возле кроватки стоял высокий стульчик Алисы с немного поцарапанным столиком, разрисованный слегка теперь поблекшими, а прежде яркими изображениями воздушных шариков. И стульчик, и кроватка хранились для второго ребенка, но сейчас, поправляя крепления стульчика, Холли уже знала, что этого ребенка не будет.

Пробираясь по чердаку, она споткнулась о штабель коробок со старой одеждой и неиспользованным постельным бельем, которые мать Джейка преподнесла им вскоре после свадьбы. Джейк принял подарок вежливо, но потом запретил Холли даже открывать эти коробки. Он решительно отказывался от подобной благотворительности. Им не требовались родительские подачки! Это же относилось и к антикварному гардеробу, который притулился у дальней стены прямо перед бюро. Джейку и Холли едва хватило сил втащить его сюда по лестнице и придвинуть к стене. Под конец оба совершенно взмокли и, посмотрев друг на друга, неудержимо расхохотались. Они были тогда женаты меньше месяца; стащив пропитанную потом одежду, они занялись любовью прямо на полу чердака. Холли помнила, как восхищалась отражением мускулистого тела Джейка в зеркальной дверце гардероба, и сейчас, увидев себя в этом тусклом зеркале (плотно стянутые каштановые волосы, челка, которую необходимо срочно подстричь, чтобы окончательно не скатиться в семидесятые), изо всех сил попыталась оживить в памяти ту страсть, которая ненадолго озарила ее брак.

…Она быстро отодвинула в сторону сначала велотренажер без сиденья, а потом – монументальное кресло, не очень-то подходившее для современного офиса: в свое время оно придавало кабинету Джейка несколько диккенсовский колорит. Крышка бюро была заперта. Примостившись на краешке стула, она достала из кармана ножик и попробовала открыть замок. Он провернулся, но остался запертым. Холли нажала посильнее, и ножик соскочил, слегка поцарапав крышку. Лизнув палец, Холли почувствовала пыльный вкус чердака и принялась энергично тереть царапину.

Лестница вроде бы скрипнула. Она вздрогнула и обернулась.

– Алиса? – негромко окликнула она, но ответа не было.

Как это ужасно – так бояться в собственном доме.

Холли снова сосредоточилась на бюро. Ей надо заглянуть туда.

И она опять вставила ножик в скважину.

Щелк. Замок наконец открылся, и она смогла откинуть крышку. Внутри громоздились кипы бумаг: квитанции времен бизнеса Джейка, неоплаченные счета и налоговые уведомления. Холли вытащила первую стопку и принялась перебирать листки. Потом достала вторую, третью и, наконец, последнюю… За ней обнаружились еще две полки, забитые документами. Холли запаниковала. Наверняка ее скоро позовет Алиса. Она лихорадочно просматривала оставшиеся документы. Муж явно не выкинул ни одной бумажки с самого основания компании. И очень жаль, что не выкинул.

Добравшись до края последней полки, она нащупала смятый пластиковый пакет, прижатый к задней стенке. Раскрыла его и увидела старомодный оранжевый пакетик из супермаркета – теперь таких уже не делают. Внутри обнаружился белый спальный комбинезончик. Она отложила пакетик в сторону, а простой слип с вышитым кроликом расстелила у себя на коленях и аккуратно разгладила его рукава и штанины, так что он стал идеально плоским.

Было очевидно, что эту одежду Алиса никогда не носила.

Дочка при рождении весила почти пять килограммов – слип на нее бы попросту не налез. Он был рассчитан на маленького младенца.

Холли подняла его и стала разглядывать. Он был почти неношеный. Ей нестерпимо захотелось почувствовать запах новорожденного, и она поднесла костюмчик к лицу. Но какой бы младенец ни носил его, детский запах давно выветрился. Холли даже поперхнулась от вони затхлой сырости, пропитавшей одежку в глубине бюро Джейка.

Снова разглаживая слип у себя на коленях, Холли гадала, как долго он пролежал спрятанный. С материнской заботой она застегнула три кнопочки до самого воротника и провела ладонью по хлопчатобумажной ткани.

И тут у нее замерло сердце.

В дверь ее дома кто-то барабанил: тук-тук-тук. Она застыла.

И снова.

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Глава 11

Сколотящимся сердцем Холли судорожно вернула костюмчик в пакет и засунула обратно вглубь полки. Потом затолкала туда кипы бумаг и закрыла крышку бюро. Замок защелкнулся.

Внизу снова застучали. Она огляделась по сторонам: нет ли где следов ее присутствия? Метнулась было к двери, но зацепилась рукавом за ручку гардероба – пришлось высвобождаться. Она скомандовала себе успокоиться. Потрогала ключ в кармане, почувствовала минутное облегчение. Входную дверь нельзя отпереть снаружи. Холли знала, что он любит, чтобы двери были заперты, – тогда они с Алисой в безопасности. Ему она скажет, что была в ванной.

И тут раздался звонок в дверь – у нее снова заколотилось сердце.

Вскарабкавшись на спинку своего старого дивана, она выглянула в чердачное окошко. Потом подтянулась на руках и, почти улегшись на подоконник, посмотрела на тротуар у дома. Перед дверью, держа в руках коробку, стоял курьер в униформе. Рядом, у тротуара, припарковался белый фургон с надписью «ФДБД».

Выдохнув, чтобы успокоиться, Холли несколько мгновений наблюдала за курьером, который отступил назад, не выпуская из рук посылки, а потом распахнула окно.

– Прошу прощения, – крикнула она. – Я тут, на чердаке. Сейчас спущусь.

Пока она сбегала по ступенькам, сердце перестало бешено колотиться. Повернув ключ в замке и открыв дверь, она с облегчением увидела перед собой загорелое лицо Фила Дурли, владельца фирмы «ФД: Быстрая доставка».

– Здравствуйте, миссис Ричардсон, – сказал Фил, передавая ей посылку.

– Простите, что заставила вас ждать. Я была наверху. У меня совершенно нет времени на уборку – просто с ног сбиваюсь из-за Алисы, – говорила она торопливо. – Если бы я знала, что это вы, я бы сразу спустилась.

– Ничего страшного, – откликнулся он, протягивая ей на подпись квитанцию.

– Сейчас только занесу это в дом, – сказала она, кладя посылку возле лестницы и возвращаясь к двери. – Я ничего не заказывала, ума не приложу, что там может быть.

– Должно быть, приятный сюрприз, – ответил Фил и, взяв квитанцию, пошел к машине.

– Еще раз спасибо, что подождали.

– Вам не о чем беспокоиться, – сказал Фил, помахав ей рукой.

Фил Дурли производил на Холли впечатление человека, которого вообще мало что беспокоит. Одноклассник Джейка, он закончил педагогический колледж и вернулся в гимназию Хадли уже учителем. Поработал три года и уволился, решив, что это не для него. А потом Холли узнала, что он основал собственную службу местной доставки. Она часто встречала его в Хадли и Сент-Марнеме – всегда приветливого и безмятежного.

Она стояла на пороге, глядя, как он садится в фургон, и даже помахала ему на прощанье. Затем закрыла дверь, повернула ключ в замке и, услышав двойной щелчок, облегченно выдохнула. Надув щеки, потерла лицо и вернулась в гостиную. Нет, так больше жить невозможно.

Холли плюхнулась на диван, и тут раздался сигнал мобильного.

Она открыла сообщение.

Любопытство до добра не доведет.

Глава 12

– Я рад, что она умерла, – говорю я Барнздейл, отступая назад и хватаясь для устойчивости за стену.

Я поднимаю руку к лицу – у меня на мгновенье потемнело в глазах. Я начинаю дрожать… ловлю на себе взгляд Барнздейл… с трудом заставляю себя дышать.

Каш быстро вскакивает и, бережно взяв меня за руку, ведет через комнату.

– Садитесь вот сюда, – говорит она, когда мы медленно подходим к любимому маминому креслу. – Конечно, это большое потрясение.

Я опускаю голову, и несколько минут мы сидим молча – я отчаянно пытаюсь уразуметь слова полицейских. Перед десятой годовщиной маминой смерти убили Абигейл Лангдон. А в последние недели своей жизни мама с ней переписывалась. Ни то, ни другое не укладывается у меня в голове.

– Надеюсь, ее смерть была мучительной, – говорю я, подняв глаза на Барнздейл.

Несмотря на то, что прошло столько лет, меня охватывают непреодолимая ярость и ненависть. Я стараюсь никогда не думать об этих девчонках. Столь глубокое отвращение опустошает.

Барнздейл, похоже, не удивлена.

– Мистер Харпер, не спешите, – говорит она мягко. – Подобное потрясение нелегко пережить.

– С чего это ее смерть может кого-то потрясти? – говорю я, вскакивая, но у меня снова подкашиваются ноги.

Каш явно намеревается подхватить меня, но мне удается не упасть.

– Мало кого британцы ненавидели так, как Абигейл Лангдон. Она провела значительную часть своей жизни в тюрьме за детоубийство. Нетрудно представить, кто окружал ее после освобождения. Удивительно, что ее раньше не убили.

– Мистер Харпер, – откликается Барнздейл, не двигаясь, – будьте уверены, что все возможные обстоятельства, связанные со смертью Абигейл Лангдон, будут нами тщательно исследованы. Однако нам нужно понять, почему ваша мать писала покойной и, что еще важнее, каким образом она вышла с ней на связь. Из писем ясно, что подлинное имя Дэми Портер было раскрыто еще десять лет назад.

– Кем-то из живущих в этом доме, – говорю я, восстанавливая свои мыслительные способности и расставляя точки над i.

– Похоже, что так.

– Можно мне увидеть эти письма?

– Боюсь, что нет. Они являются уликами в деле об убийстве.

– В таком случае я вряд ли смогу вам еще что-нибудь сказать, – несколько неучтиво замечаю я.

Я вижу, что Каш бросает взгляд на начальницу.

– Мы понимаем, как вам трудно, – говорит Каш. – Все, что нам от вас сегодня нужно, это помощь. Мы пытаемся разобраться, как так вышло, что ваша мать начала общаться с Абигейл Лангдон.

– Трудновато строить догадки, не зная содержания писем, – вам так не кажется?

– Дело не в том, что мы не хотим раскрыть их содержание лично вам, – осторожно поясняет Каш. – Просто на данном этапе нежелательно, чтобы какая-либо информация просочилась в прессу. Поскольку это могло бы повредить дальнейшему расследованию.

– А ведь вы работаете на крупнейшем новостном канале страны, – добавляет Барнздейл.

– Детектив, я сыт по горло историями на первых полосах. Можете не сомневаться: у меня нет никакого желания снова появиться в заголовках.

– Вы не хотели бы вернуться и снова сесть? – предлагает Каш, положив руку на мамино кресло.

Я соглашаюсь и, сев, наклоняюсь к констеблю.

– Если вы отказываетесь показать мне письма, то, может, хотя бы скажете, чего мама хотела от Лангдон?

Каш бросает взгляд на начальницу, которая неловко водит руками по своей прямой юбке, словно разглаживая невидимые складки.

– Насколько нам известно, – начинает Каш, – в доме женщины, известной под именем Дэми Портер, нашли два письма. Первое лежало в конверте, адресованном Дэми Портер, но было обращено непосредственно к Абигейл Лангдон. Автор письма называет себя Клэр Харпер. Мы, безусловно, сличим почерк, но у нас нет основания считать, что письмо поддельное. Автор дает понять, что знает, кто такая Лангдон, но не стремится вмешиваться в ее новую жизнь.

Я молча киваю.

– Ваша мама, – продолжает Каш, – пишет о непереносимой боли, которую она испытала, потеряв ребенка таким ужасным образом, и спрашивает напрямую, почему именно Ник и Саймон Вокс были выбраны в качестве жертв. Она пишет Лангдон, что только когда у той будет свой ребенок, она, возможно, поймет, какие страдания причинила.

Каш останавливается и поворачивается к начальнице. Барнздейл продолжает ее рассказ.

– Нам представляется, что цель первого письма – добиться доверия Лангдон. Автор настойчиво повторяет, что сохранит в тайне адрес и новое имя Лангдон. В конце она пишет о том, какое эмоциональное воздействие произвело на нее и на вас то, что девочки сделали. И просит Лангдон рассказать, как это отразилось на ее собственной судьбе.

Барнздейл снова смотрит на меня, но я молчу.

– Второе письмо, – опять вступает Каш, внимательно наблюдая за мной, – похоже, было отправлено вскоре после того, как ваша мать получила ответ на первое. Миссис Харпер подробнее пишет о вашем брате: о том, чего его лишили, и о том, как могла бы – по ее мнению – сложиться его жизнь. Она предполагает, что Лангдон живет в постоянном страхе, и заверяет, что ее она может не бояться. Но еще она упоминает требование, которое, по нашему мнению, содержалось в ответе Лангдон на первое письмо…

Детектив явно колеблется.

– Мы, разумеется, интерпретируем только письма одной стороны, но создается впечатление, что Лангдон потребовала от вашей матери двадцать пять тысяч фунтов в обмен на тайны, которыми была готова поделиться.

– Двадцать пять тысяч! – восклицаю я, отталкивая стоящую передо мной скамейку для ног. – Невообразимо! Да как она вообще смела требовать деньги после того, что сделала?

– Ваша мать ясно дала понять, что не собирается покупать информацию, – говорит Барнздейл. – Мистер Харпер, есть ли у вас письма, которые ваша мать могла получить от Лангдон?

– Нет, мне ничего такого не попадалось, – говорю я, снова вставая. – Какая наглость – требовать деньги! Должно быть, все, что мы о ней знаем, это правда.

– Что вы имеете в виду? – спрашивает Барнздейл спокойно.

– Я имею в виду, что она была заводилой, что все было сделано по ее инициативе, что она подчинила себе Джоузи Фэрчайлд и вовлекла ее в свои безумные планы. Что она была дьяволом во плоти! – От злости я почти кричу.

– Это все домыслы прессы, которые сейчас нам никак не помогут. Лангдон и Фэрчайлд получили одинаковые сроки.

– Она вымогала у мамы деньги! Какого черта ее вообще освободили?!

– Мистер Харпер, в связи с ужасающими событиями, случившимися в Хадли двадцать лет назад, я выражаю вам глубочайшие соболезнования от своего имени и от имени всей лондонской полиции…

Я стою, не двигаясь, и смотрю на детектива, пока она подбирает слова.

– …но Абигейл Лангдон отбыла положенный срок, и у нас нет оснований считать, что за прошедшее десятилетие она как-либо нарушила условия своего освобождения. За эти годы, проживая под именем Дэми Портер в Фарсли, на окраине Лидса, Лангдон смогла успешно вписаться в местное сообщество. Она снимала небольшую квартирку и работала в торговом центре, где ею были вполне довольны. Сегодня мы должны сосредоточиться на том, что эту женщину убили, и, судя по тому, что удалось выяснить полиции Западного Йоркшира, нельзя исключить вероятность связи между ее смертью и смертью вашего брата.

Тут Барнздейл несколько меняет тон.

– Мистер Харпер, скажите пожалуйста, вы когда-нибудь бывали в Фарсли?

Глава 13

Никогда. Следующий вопрос.

– В рамках нашего расследования, мистер Харпер, – продолжает Барнздейл гнуть свою линию, – я вынуждена спросить о ваших перемещениях за последние сорок восемь часов.

– Я что – уже подозреваемый?

Детектив молчит, терпеливо дожидаясь моего ответа.

– Все это время я был в Лондоне и его окрестностях. Либо здесь, в Хадли, либо на работе. Вчера я провел весь вечер с друзьями. При необходимости это может подтвердить куча народу.

– Благодарю вас, – отвечает она коротко. – В дальнейшем нам могут потребоваться от вас конкретные имена.

Каш кладет руку на подлокотник моего кресла и наклоняется вперед. Я возвращаюсь и снова сажусь.

– У вас есть какие-нибудь догадки о том, как ваша мама смогла раскрыть новую личность Лангдон? – спрашивает она.

– Никаких, – отвечаю я. – Если бы я узнал, что она намерена связаться с Лангдон, я бы сделал все, чтобы помешать этому.

– За последние десять лет, – замечает Барнздейл, – мы дважды выносили судебные запреты касательно все более настойчивых попыток средств массовой информации раскрыть настоящую личность Дэми Портер.

– Наш сайт таких запретов не получал, – возражаю я.

И на мгновение замолкаю. Я пытаюсь перестать думать о Мадлен и о том, что ей известно об истории нашей семьи.

– В любом случае запреты были вынесены намного позже маминой смерти.

– Это не значит, что новое имя Лангдон не было известно журналистам до кончины вашей матери.

– Мне оно известно не было.

Я смотрю в глаза Барнздейл.

– Десять лет назад ваши коллеги заключили, что моя мама вышла на пути перед поездом, отправлявшимся в 8:06 к вокзалу Ватерлоо.

Я понижаю голос и чуть наклоняюсь вперед.

– Если бы я в то время знал, где Лангдон, я бы сам ее убил.

Краем глаза я вижу, что Каш изучает собственное отражение в своих начищенных ботинках.

– Но на самом деле, – продолжаю я, – я не имел ни малейшего представления ни о том, где находится Абигейл Лангдон, ни о том, что мама переписывалась с ней, до того, как вы мне об этом сказали.

Я снова встаю и направляюсь к двери гостиной.

– И я полагаю, что больше нам говорить не о чем. Абигейл Лангдон была жестокой детоубийцей. Миллионы людей желали ей смерти. Любой мог узнать, кто она такая, и, насколько я понимаю, помимо двух писем десятилетней давности ничто не связывает ее смерть с моей семьей или с Хадли.

Я открываю дверь. Каш было встает, но Барнздейл и не думает подниматься с места.

– Подождите минутку, мистер Харпер, – произносит она негромко. – Хоть вы и говорите, будто это убийство не связано напрямую ни с вами, ни с Хадли, я полагаю, что это не так.

Глава 14

Ястою на краю Хадли-Коммон, стараясь осмыслить то, что мне сказали полицейские. Проводив глазами их медленно отъезжающий автомобиль, я машинально перевожу взгляд на заросший вход в рощу. Кажется, что случившееся с Ником и Саймоном так и не покинуло Хадли.

Я поворачиваюсь и иду к саду Кранфилдов.

– Голова болит? – спрашивает мистер Кранфилд, когда я подхожу к нему.

Я чувствую себя нашкодившим школьником, вернувшимся туда, где набезобразничал. Я отвечаю, что бывали утра и получше.

– Вы ведь уже кончили убираться, правда? – спрашиваю я, когда сосед в знак приветствия хлопает меня по плечу.

– Надеюсь, все было не слишком ужасно, – продолжаю я, глядя на клумбу в его саду и испытывая подобающее случаю раскаяние. – Вечеринка с коллегами вышла из-под контроля.

– Забудь. Я сегодня все равно собирался заняться мульчированием.

Я улыбаюсь.

– Звучит устрашающе.

– Так и есть, – отвечает он, – особенно для моей спины.

И кивает в сторону Нижней улицы, где Барнздейл и Каш застряли в пробке:

– У тебя все нормально?

– Визит вежливости, если можно так выразиться, – говорю я, упорно стараясь осмыслить услышанное мною от полицейских.

Я сажусь на каменную ограду, тянущуюся вдоль сада Кранфилдов.

– У тебя их и так было под завязку, – говорит он, садясь рядом со мной и начиная околачивать об ограду свои грязные сапоги. – Миссис Ка сказала, твоя начальница хочет, чтоб ты написал статью к годовщине твоей мамы.

– Я отказался, но мне все больше кажется, что слишком много вопросов осталось не задано, – говорю я. – Вопросов, которые я должен был задать с самого начала. Я просто не хотел об этом думать. Я предал ее?

– Нет, – твердо говорит мистер Ка, взяв меня за плечо.

Я думаю о том, что узнал от полицейских.

– Я должен был настойчивее выяснять, что случилось? Ведь именно я мог найти ответы, которые она заслужила, ответы, которые она отчаянно хотела получить.

– Одно мы знаем точно: Клэр бы хотела, чтоб ты жил именно так, как ты живешь. Не надо сожалеть о прошлом, Бен.

Я оглядываю улицу: аккуратные фасады, ухоженные сады. Никогда не подумаешь, что здесь случилась такая трагедия. Что я упустил?

– Мне нужно поговорить с Мадлен, – говорю я. – Если я скажу ей, что напишу что-то, но только на своих условиях, это может стать для меня последним шансом узнать правду, к которой мама так страстно стремилась.

Мистер Ка серьезно смотрит на меня.

– Что бы ты ни делал, ее это не вернет.

– Знаю, – откликаюсь я. – Но любовь к маме не позволяет мне сидеть сложа руки. Ведь все кругом любили ее и поддерживали – у нее не было причин убивать себя. Так почему же она это сделала?

– Хотел бы я это знать, Бен.

– Вы же видели все собственными глазами. Как люди стремились помочь ей, поддержать ее. Она столько перенесла, но всегда оставалась сильной, держалась с достоинством.

– Она была потрясающая.

– Если бы не она, у меня бы сейчас все шло по-другому. Только ее сила и упорство помогли мне выстоять. Непонятно, почему она могла убить себя. Да еще так: ни записки, ни даже намека на то, что она собирается сделать. Не попрощавшись…

У меня на глаза наворачиваются слезы, но я быстро справляюсь с ними.

– Я так сердился, что она меня бросила, так боялся, что как-то ее подвел, что все это время не переставал сомневаться, – продолжаю я тихо. – А вдруг все было совсем не так, как нам видится?

Мистер Ка опять кладет руку мне на плечо.

– Чужая душа всегда потемки.

Мы сидим молча, блуждая взглядами по парку и входу в лес.

– Каково тебе будет снова оказаться на первых страницах? – спрашивает он через некоторое время. – А ведь так, наверное, и получится.

– Это-то я и сказал Мадлен, – отвечаю я. – Сказал, что не хочу этого. Но если такой ценой я смогу наконец понять, что случилось, может, оно того и стоит.

Он слегка пожимает плечами.

– Это только тебе решать.

– О чем это вы тут так глубоко задумались?

Обернувшись, мы видим миссис Ка, идущую по дорожке от задней двери с кружкой чаю в руке.

– Это мне? – спрашивает мистер Ка, вставая и принимая от жены кружку.

– Тебе принести, Бен? – спрашивает она.

– Спасибо, нет, – откликаюсь я. – Я еще не отошел от трех чашек кофе.

– Это он с Мин вчера гулял, – говорит миссис Ка заговорщицким тоном.

– Нас была целая компания, но не будем снова об этом, – говорю я, вскинув глаза на мистера Ка. – Ваша жена со своим свежим кофе и сэндвичем с беконом просто спасла мне жизнь.

– Ты уверен, что не хочешь чаю?

– Уверен.

– Тогда я ухожу, а вы, мальчики, секретничайте дальше, – говорит миссис Кранфилд и направляется к дому.

– Не забудь про обед в воскресенье, – кричит она уже в дверях.

Я смотрю на мистера Кранфилда, а он, глотнув чаю, задумчиво глядит на меня.

– Мадлен учила меня начинать с уже известного, – говорю я.

Мистер Кранфилд медленно кивает.

– Утром в день своей смерти мама рассердилась на меня и вылетела из дома, хлопнув дверью. Ни записки, ни малейшего намека на то, что будет. А после этого сразу пошла через парк, против обыкновения не дождавшись вас?

Мистер Ка кивает:

– У нас с твоей мамой постепенно возникло что-то вроде договоренности, о которой мы не договаривались, понимаешь?

Я молча улыбаюсь, ожидая продолжения.

– Мой поезд на Ричмонд отходил через пару минут после ее на Ватерлоо, так что мы шли к станции примерно в одно время. Мы вошли в резонанс. Когда Клэр выходила из дома, мне пора было прощаться с миссис Ка. Я тоже выходил и присоединялся к ней на повороте тропинки, что тянется вдоль рощи. До станции нам было идти минут десять. Иногда мы говорили о работе, но чаще всего – о тебе.

Я слегка краснею, но продолжаю молчать.

– На станции мы расставались: она шла на свою платформу, а я – на свою. Зачастую мы оказывались друг напротив друга через пути, порой махали друг дружке, когда она садилась в поезд. Мне нужно было ждать еще пару минут.

– А в то утро? – спрашиваю я.

Мистер Кранфилд вздыхает.

– Ты же знаешь, Бен, я бы хотел, чтоб все было иначе.

Я смотрю, как он встает и шагает прочь, как переходит через дорогу, направляясь к парку. Я иду за ним.

– Тут нечего особо рассказывать. Незадолго до этого у меня появился новый партнер по бизнесу, так что я стал ходить на работу пореже.

Мы вместе идем по парку, повторяя путь моей мамы тем утром.

– Я увидел ее сверху, из окна, и помахал рукой, но она меня не заметила. Она была тогда примерно где-то здесь, – говорит мистер Кранфилд, останавливаясь и поворачиваясь к своему дому. – Я открыл окно и крикнул, что собираюсь весь день провозиться в саду; что-то банальное о том, что работа на пенсии самая тяжелая.

– А дальше?

– А дальше – всё, – отвечает мистер Кранфилд, возвращаясь по тропинке к моему дому.

Идя рядом с ним, я спрашиваю:

– Что она сделала?

– Шла себе и шла, – отвечает он. – Может, не слышала меня – не знаю. Может, я слишком тихо кричал. А может, она глубоко задумалась.

– Так она не откликнулась?

– Нет. Просто шагала, опустив голову.

– Что вы тогда подумали?

– В то время я не обратил на это особого внимания. Но после, когда все случилось и полиция задавала мне те же вопросы, что и ты, я понял: что-то было не так. Она казалась полностью поглощенной своими мыслями. Я мог бы хоть в мегафон кричать – она бы все равно не услышала.

Глава 15

Холли вскочила с дивана, отбросив телефон. Как это возможно? Мог ли он ее видеть? Он что – как-то наблюдает за домом?

Она почувствовала, что краснеет, и нервно провела руками по бедрам.

Телефон снова подал сигнал.

Она взглянула на него – да, экран загорелся.

Не порть сюрприз. Не открывай посылку! X

Холли увидела имя отправителя.

Джейк.

Она выдохнула и с нервным смехом рухнула на диван.

– Мам, тебе пришла эсэмэска? – спросила Алиса, отвлекшись от Свинки Пеппы.

– Да, от папы, – ответила она.

И как она сразу не догадалась, что «ФДБД» должна была послать Джейку сообщение о выполненной доставке? Печатая ответ, она заметила, что у нее дрожат руки.

Обещаю: подглядывать не буду. Увидимся завтра. Целую, Х

Джейк откликнулся немедленно.

Я опоздаю. Не ждите х

Она закрыла глаза и, кладя телефон в карман, почувствовала огромное облегчение. Продолжить поиски можно и позже.

Склонилась к дочери, погладила завитки на ее шейке.

– Папа вернется домой к вашему празднику? – спросила Алиса.

– Конечно, это же годовщина нашей свадьбы, – ответила Холли.

– Мы сегодня пойдем в магазин и купим мне праздничное платье?

– Ну да. Надо бы тебе и новые туфельки купить…

– Те, с золотыми мысочками! – воскликнула Алиса, вскочив на ноги и обнимая мать. – Пожалуйста!

– Не обещаю. Посмотрим, есть ли твой размер. И они очень дорогие.

– Но они же нужны мне на праздник, – сказала Алиса.

Холли привлекла к себе дочку и снова подумала о спрятанном в бюро слипе. Что стало с тем малышом, который носил его когда-то? Она вспомнила, какой счастливой и одновременно измученной была в первые месяцы жизни Алисы. Как быстро поняла, что ради счастья и безопасности дочери готова на все.

Она знала, что ей надо действовать.

Знала, что им нужно бежать.

Глава 16

Бен! – кричит детский голосок, и, подняв голову, я вижу, что ко мне по тротуару бежит Алиса Ричардсон.

– Алиса! – откликаюсь я и, сев на корточки, ловлю ее в объятия.

– Ну, я тебя, пожалуй, оставлю, – говорит мистер Кранфилд.

– Если бы я понял, что занимало ее в то утро, мистер Ка, я бы мог представить, о чем она подумала, подойдя к станции «Сент-Марнем».

– Будь осторожен, Бен, – отвечает он, положив руку мне на спину, прежде чем пойти обратно вдоль поля, помахав по дороге шедшей к нам Холли.

– Бен, – сказала Алиса, обнимая меня за шею, – мы с мамой идем покупать мне платье на ее свадьбу.

– Ты имеешь в виду – на годовщину свадьбы, – поправляю я.

– И еще у меня будут туфельки с золотыми мысочками!

– Какая красота, – отвечаю я своей крестнице, которая тем временем отвлеклась на мою шевелюру.

– Бен, у тебя такие кудрявые волосы, – говорит она. – Слушай, если их вытянуть вот так вперед, ты будешь похож на дракончика Зога.

Она хихикает, и я тоже не могу удержаться от смеха.

– Думаю, мне надо постричься, – говорю я, когда к нам подходит Холли.

Дружба с Холли – опора всей моей жизни. Я верю ей больше, чему кому-либо на свете. Когда нам было по четыре года, мы пришли в одну и ту же начальную школу и нас посадили за один стол. А вскоре к нам присоединился мальчик по имени Майкл. Все годы учебы Майкл оставался самым высоким в классе, но в тот первый день он был еще и самым испуганным. Когда его мама помахала ему на прощанье, у него скривилось лицо, и Холли потянулась к нему и взяла за руку.

Вот в тот первый школьный день, с которого прошло уже больше двадцати лет, мы втроем и подружились. Мы вместе бежали из школы домой, вместе катались на велосипедах по берегу реки – все приключения у нас были общие. И в то морозное январское утро, когда я впервые после смерти Ника пришел в школу, именно дружба дала мне надежду.

Семь лет назад, когда Холли стала женой Джейка Ричардсона, мы праздновали это событие допоздна. У них была очень пышная свадьба, ее играли в доме родителей Джейка. Под конец торжества Холли, Майкл и я сбежали на берег пруда и выпили там за дружбу, которая представлялась нам вечной.

Через три года родилась Алиса, и в день ее крещения я ужасно гордился своей ролью крестного отца. Но никакая гордость не могла затмить наше с Холли горе от того, что Майкла с нами не было: за несколько недель до этого его насмерть сбила какая-то шальная машина. Для нас с Холли это стало оглушительным ударом.

Глава 17

Мы с Алисой стоим возле моего сада, когда к нам подходит Холли.

– Мистер Ка тебе махал, – говорю я ей.

– Прости, я мысленно была очень далеко.

Она поворачивается, чтобы помахать в ответ, но мистер Кранфилд уже занят своей клумбой.

– Тебя что-то беспокоит?

– Да нет, просто задумалась.

– Сделать тебе кофе? – спрашиваю я ее. – Давай поболтаем.

Распахнув двери в сад за домом, мы с Холли садимся на ступеньки, а Алиса бежит к клумбе в конце лужайки.

– Так что с тобой? – спрашиваю я.

– Правда ничего, – отвечает Холли. – Немного волнуюсь из-за субботнего праздника.

– Какие молодцы твои свекровь со свекром, что устраивают его у себя.

– Смотря что подразумевать под молодцами. Ричардсоны никогда ничего не делают, если не ждут чего-то взамен.

– Хол, это же годовщина твоей свадьбы.

– И Фрэнсис воспользуется ею, чтобы напомнить всем о собственной значимости. Герой войны, сам всего добился, самый большой дом в Сент-Марнеме – все должны об этом постоянно помнить. Джейка это будет нервировать, так что в итоге он напьется и наговорит лишнего, а наутро пожалеет.

– Жду с нетерпением! – говорю я, сжав ее руку.

– Бен!

– Да ладно, Хол: это же вечеринка! – говорю я, но она отворачивается. – Холли?

– У Фрэнсиса все связано с властью, и этот праздник – тоже. Он устраивает вечеринку, которую мы с Джейком никогда бы не смогли себе позволить, только для того, чтобы напомнить нам об этом.

– Благодарно прими это и живи дальше. Это все, что ты можешь сделать.

– Я знаю, – говорит она с покорностью в голосе. – Мне нужно перестать жаловаться. А ты как?

– Я должен тебе кое-что сказать, – говорю я, придвигаясь поближе.

– Что такое? – поворачивается она ко мне.

– Абигейл Лангдон мертва.

Я вижу на лице Холли недоверие, потом она инстинктивно обнимает меня.

– Надеюсь, она мучилась, – шепчет Холли, еще крепче прижимая меня. – Как ты узнал?

– Ко мне утром приезжала полиция.

– Она точно умерла?

Я киваю.

– Да.

– Слава богу! – восклицает Холли. – Пусть это звучит ужасно – мне плевать. Я так счастлива!

– Бен, я нашла трех гусениц! – кричит Алиса из глубины сада. – Иди посмотри!

– Неужели трех! – отзываюсь я, и мы с Холли встаем.

– Смотри, Бен! – кричит Алиса восторженно. – Вот еще одна! И она так извивается!

– Классная гусеница, – говорю я, садясь на корточки рядом с Алисой.

– Я возьму ее домой.

– Может, лучше оставить ее здесь, с родными? – говорю я. – Думаю, ей нравится жить в саду.

– Ну ладно, – говорит Алиса и, вернувшись на клумбу, бросает там свою добычу.

Мы с Холли возвращаемся к моему дому.

– Полиция считает, что ее смерть может быть связана с Хадли и с убийством Ника, – говорю я.

– Почему они так думают? – быстро спрашивает Холли. – Они сказали тебе, что случилось?

Я вспоминаю наш с Барнздейл разговор и неожиданно переношусь на двадцать лет назад, в тот ужасный летний день. В моей голове звенит смех девочек, я слышу, как они зовут Ника и Саймона, когда бегут на вершину холма в дальней части рощи.

Я представляю Ника и Саймона стоящими на коленях; девочки мягко запрокидывают их головы и целуют в раскрытые губы… Мгновенный блеск лезвий, сбоку вонзающихся обоим в шеи… Ножи, со свирепой жестокостью воткнутые по самую рукоятку, решительно перерезают два горла…

Я смотрю на Холли и потираю пальцами виски.

– Ты же помнишь, как убили Ника и Саймона? Помнишь все эти жуткие подробности, которые скрыли от публики?

Холли содрогается от воспоминаний.

– Так вот. Тот, кто убил Лангдон, знал о смерти Ника и Саймона намного больше обычного человека. Лангдон была убита точно так же.

3

Мы же не знаем, что стало с девочками после того, как их забрали.

Глава 18

Нейтан Бевин закрыл за собой входную дверь и посмотрел на Хадли-Коммон. Утреннее солнце оживляло пейзаж, с реки дул легкий ветерок, пахло свежескошенной травой. Он глубоко вдохнул теплый весенний воздух и, спустившись по ступенькам, начал утреннюю пробежку.

Маршрут пролегал по окаймлявшей парк дорожке. За спиной Нейтана возвышалась гряда представительных викторианских вилл – каждая со своим внушительным участком земли и видом на Темзу. Вдоль одной из сторон парка тянулся сплошной ряд домов поменьше, многие из которых были отреставрированы свежеиспеченными лондонскими богачами. На бегу Нейтан заметил возившегося в саду соседа-пенсионера, а потом уже лишь отмечал взглядом один дом за другим: все они смотрели на парк и на рощу за ним. Этим особнякам за сто с лишним лет пришлось пережить многое – и невзгоды викторианской эпохи, и бомбежки Второй мировой, а теперь вот их возродили как часть современного Лондона. Нейтан думал об уникальной истории, которую каждый из них мог рассказать, и о страшной тайне, которую они упорно продолжали скрывать.

Он приехал в Хадли в прошлом месяце, впервые в жизни покинув родной городок Каубридж в окрестностях Кардиффа. Легкий в общении, Нейтан был доволен своей школой, старательно заботился о сестренке, а родители в нем души не чаяли. И все же он с детства знал, что ему предстоит еще многое открыть для себя, выйдя за пределы привычной жизни. Неизвестно было, куда приведет его дорога, но начинать следовало с Хадли.

Через два дня после приезда он начал работать в одном из многочисленных баров на центральной улице. Хадли был всего в пятнадцати минутах езды от центра Лондона, и его бары становились все популярнее среди ночных гуляк, готовых заплатить больше пяти фунтов за пинту пива. Подавая коктейли на террасе с видом на мост Хадли, Нейтан быстро понял, что от посетителей не бывает отбоя не только пятничными и субботними вечерами: сюда заходили по дороге домой и служащие из Сити, и гребцы, проведшие день на реке. Здесь любой вечер оказывался более оживленным, чем самый оживленный вечер в Каубридже. Но больше всего народу набивалось в бар в пятницу: вечеринки, начавшись в четыре дня, в два ночи бывали еще в полном разгаре.

В третью лондонскую пятницу Нейтана управляющий «Ночного дозора» попросил его выйти сверхурочно в вечернюю смену. Нейтан охотно согласился, зная, что от клерков Сити, возвращавшихся домой на выходные, можно ожидать приличных чаевых. Бар был заполнен до отказа с самого обеда, но Нейтан все же успел приметить женщину, которая вечером присоединилась к сидевшим на террасе подругам. Он трижды подавал на их столик просекко, а когда она пробралась сквозь толпу, чтобы заказать четвертую бутылку, уже ждал ее.

Наполняя ведерко свежим льдом и болтая с Сарой Райт, Нейтан довольно быстро выяснил, что она только что удачно завершила дело о разводе на миллион фунтов и теперь мечтала провести выходные с сыном Максом. Перегнувшись через барную стойку и заглянув в ее темно-карие глаза, он пошутил, что и сам бы не прочь выпить, а она обернулась к друзьям и усмехнулась. Те крикнули, чтобы она позвала его за их столик, и, увидев, как Сара покраснела и нервно намотала на палец длинную прядь темных волос, Нейтан почувствовал прилив желания. Он втиснулся в угловой отсек рядом с четырьмя женщинами и без труда подыграл им, когда они принялись подкалывать его, спрашивая, что такой милый валлийский юноша делает один так далеко от дома. За три недели Нейтан наловчился отвечать на подобные вопросы.

Была заказана пятая бутылка просекко, а в полночь – шестая, но уже только для них двоих. К тому времени оба и так несколько перебрали, однако это их не остановило. Они рассказали друг другу о себе. Сара провела детство в Эдинбурге, закончила юрфак в Лондоне, получила работу в Сити и влюбилась в одного из старших партнеров фирмы, который был на девять лет ее старше. Клише, а не жизнь, сказала она о себе. Вовсе нет, заверил он. А она засмеялась: не знаю, мол, как еще можно это назвать. Меньше чем через год после сдачи экзамена на адвоката она вышла за Джеймса Райта замуж и они переехали в виллу на Хадли-Коммон.

Какое-то время они были счастливы… или Саре так казалось. Макс родился еще до первой годовщины их свадьбы. А через три месяца Джеймс, придя однажды вечером домой, сказал, что полюбил другую. Их фирма участвовала в программе «Инвестируем в молодежь», и потому Джеймс преподавал в Королевском колледже. Там-то ему и вскружила голову двадцатидвухлетняя аспирантка по имени Китти.

– В тот вечер я собрала его вещи и выгнала его вон, – сказала Сара, глотнув просекко. – С тех пор он не переступал порога моего дома. И знаешь что? Никогда больше и не переступит. Уж я-то знаю, как найти хорошего бракоразводного юриста.

Они с Джеймсом договорились, что дом остается за ней, и до Максова восемнадцатилетия она намеревается вытянуть из мужа все, что сможет. Почему они с сыном должны страдать? Из той фирмы в Сити Сара уволилась и нашла прекрасное место в Хадли. Макс проводит у отца вечер пятницы и возвращается в субботу после обеда. Не идеальный вариант, но Сара уверена, что одна лучше справится с воспитанием сына.

У Нейтана была наготове своя история. Родился в Уэльсе, счастливое детство, хорошая школа, замечательные родители, но теперь настала пора приключений. Ему всего двадцать – он может взять небольшой перерыв для исследования мира. Сара рассмеялась.

– Перерыв? В чем? Ты же еще ничего не сделал. Возвращайся через десять лет. Тогда тебе будет столько же, сколько мне.

Через десять? Ну и ладно. И Нейтан наклонился поцеловать ее.

Когда бар закрылся, они, обнявшись, направились по берегу к дому Сары. Еще на подходе к этому восхитительному жилищу Нейтан понял, насколько ее мир отличается от того, что он оставил всего три недели назад.

Он снова поцеловал ее, и они поднялись по ступенькам к черной полированной двери. Сара нашарила ключи, и оба, веселясь, долго пытались отыскать замочную скважину. Когда же они наконец ввалились в дом, Нейтан сразу подхватил Сару, чтобы та не упала. Она прислонилась к нему, ища опоры, и он за руку повел ее вверх по стильной лестнице. Они медленно прошли по коридору в ее спальню. Прежде чем, пошатываясь, шагнуть в ванную, она еще раз его поцеловала. Как только дверь за Сарой закрылась, Нейтан не спеша сделал полный оборот, внимательно рассматривая обстановку: люстру, свисавшую с потолка, мраморный камин. Погладил спинку стоявшего у камина кресла, ощутил под ладонью мягкую обивку. Задержался взглядом на картине над кроватью: на фоне садящегося в океан солнца малыш идет с матерью по пустынному морскому берегу. Тот самый малыш, за которым гонялась в парке Сара, когда он на прошлой неделе наблюдал за ней.

Выключив люстру, Нейтан в последний раз окинул взглядом комнату и вышел в коридор. Сделал несколько быстрых шагов, замер возле детской. Приоткрыл дверь… свет упал на фотографию в рамке, стоявшую на столике у постели. Он всматривался в снимок, стиснув латунную ручку двери. Даже теперь, двадцать с лишним лет спустя, волнистые каштановые волосы и нос игрока в регби позволяли безошибочно узнать этого человека.

Отступив назад, Нейтан мягко потянул дверь на себя и быстро спустился вниз. Окунувшись в ночную прохладу, он постоял на ступеньках; входная дверь медленно закрылась за ним.

Глава 19

Стого вечера миновало уже пять недель. Нейтан ускорил бег, наслаждаясь греющим спину солнцем. На реке ранние спортсмены отрабатывали гребки, двигаясь вверх по Темзе в сторону Сент-Марнема. Добежав до рощи, Нейтан развернулся и помчался через парк обратно к дому Сары. И увидел ее и Макса: крепко держась за руки, они спускались с крыльца; Сара не сводила глаз со старательно вышагивавшего мальчика. Когда они вошли в парк, Макс вырвался и устремился к Нейтану, а тот помахал малышу рукой.

– Нейтан! – крикнул Макс, стараясь бежать как можно быстрее. – Я тоже бегу!

Нейтан подхватил его и подбросил к ясному голубому небу, да так, что Макс завизжал от восторга. Нейтан никогда не думал, что столь быстро войдет в эту дружную семью; он никогда этого не планировал.

Всего пять недель понадобилось Саре, Максу и ему самому, чтобы между ними возникла прочная связь, и теперь каждый, глядя на то, как они играют в парке, решил бы, что перед ним – настоящая семья. Когда Сара подошла и поцеловала его, Нейтану захотелось, чтобы так оно и было.

Оказавшись снова на земле, четырехлетний мальчик сообщил Нейтану, что они идут к Алисе.

– Сегодня днем – пока мама на работе – за мной присмотрит Холли, и я у них пообедаю, а чай пить не буду. А ты, Нейтан, придешь пить чай домой?

Нейтан присел на корточки, чтобы поговорить с Максом.

– Я сегодня вечером работаю, так что чай мне придется пропустить, – сказал он.

– Но ты же будешь голодный.

– Я обязательно что-нибудь съем перед уходом, – пообещал он и, прежде чем встать, взъерошил Максу волосы.

– До скольких ты сегодня? – спросила Сара.

– Сначала работа в обед, а потом снова с пяти… Но надолго я не задержусь. К десяти надеюсь быть дома.

– Жду с нетерпеньем, – сказала Сара и, поднявшись на цыпочки, поцеловала Нейтана в губы.

Глядя, как мать с сыном, взявшись за руки, идут через парк, он думал о том, как ему повезло встретить их. Наутро после своего побега из спальни Сары он набрался смелости и вернулся к ее дому. Пока он стоял перед дверью и слушал, как заливается звонок, внутри у него все трепетало. Через мгновенье появилась Сара, может, чуть уставшая, но такая же энергичная, как ему запомнилось. Как ни странно, он ужасно разнервничался.

– Привет, – сказал он, стоя перед Сарой и видя ее секундное замешательство.

Он надеялся, что его возвращение не было ошибкой.

– Думаю, мне нужно извиниться, – ответила она, краснея.

– А по-моему, извиняться нужно мне.

– Вот уж не за что, – сказала Сара, поднеся руку к лицу. – Это же я заснула на полу в ванной.

– Ну и за что тут извиняться?

– Я добралась до постели около пяти. Хорошо еще, что Макс у отца. Когда я наконец проснулась, было уже больше десяти.

Нейтан улыбнулся.

– Я рад, что ты немного поспала, – сказал он, глядя, как Сара накручивает волосы на палец. – Хоть и не со всеми удобствами.

– Спасибо, что в целости доставил меня домой, – отозвалась она.

– Мне это было в радость, – сказал Нейтан. – Кажется, мы оба слегка перебрали.

– Слегка? – переспросила Сара.

– Ну, может, парочка бутылок и была лишней. – Нейтан смущенно спустился на ступеньку ниже. – Ладно, мне пора. Я просто хотел убедиться, что с тобой все в порядке.

– Может, зайдешь на минутку выпить кофе? – спросила Сара. – Я же должна тебе хоть чем-то отплатить.

– С удовольствием, – отозвался Нейтан и тут же испугался, что согласился слишком охотно.

Следующие два часа они просидели с Сарой на кухне, а к обеду вернулся Макс. Нейтан, замерев, глядел, как Сара открывает дверь возбужденному сыну. Когда она нагнулась к нему, чтобы обнять, Джеймс Райт заметил Нейтана. Их взгляды встретились, и Нейтан быстро отвел глаза.

– У тебя гость? – спросил Джеймс, сделав шаг вперед.

– Да, но тебя это не касается, – ответила Сара, загораживая ему дорогу.

– Похоже, он пришел поиграть с Максом.

– Увидимся через неделю! – И Сара вытолкнула бывшего мужа за дверь. – Только не заявляйся слишком рано.

В тот день они с Сарой и Максом гуляли по берегу реки, и Нейтан качал Макса на качелях. Когда же Нейтан усадил на качели Сару, Макс в восторге засмеялся и попросил Нейтана раскачать маму так, чтобы она взлетала все выше и выше; дело кончилось тем, что Сара принялась кричать и умолять остановиться. Ну, а вечером они умяли в городе по три чизбургера с беконом.

Уложив Макса, Сара вернулась к Нейтану, и они распили бутылку красного. В ту ночь он остался у Сары. И с тех пор проводил с ней почти каждую ночь. Нейтан совершенно не планировал, приехав в Лондон, влюбиться и обрести семью. Но сейчас, стоя в парке и глядя вслед уходящим Саре и Максу, он с испугом понял, что именно это и произошло.

На краю парка мальчик обернулся, чтобы взглянуть на Нейтана, и тот ему помахал. А потом Нейтан продолжил свою пробежку. Он промчался по тропинке к роще и посмотрел вверх, на сомкнувшиеся над ним кроны деревьев. Сквозь листья прорывались солнечные лучи, и тропинку пересекали длинные тени. Чем дальше он бежал, тем плотнее делался лесной полог; вскоре солнечные блики исчезли. Стало холоднее, и Нейтан почувствовал, как лес обступает его.

Вслушиваясь в шелест листвы, он знал, что этот лес скрывает тайну.

И он не должен был забывать: он приехал в Хадли, чтобы разгадать ее.

Глава 20

– Пока, Бен! Люблю тебя! – прокричала Алиса еще раз, уходя с мамой по аллейке на задах моего дома.

– И я тебя! – кричу я в ответ, заходя в кухню и закрывая дверь. Пока я запираю замок, мой взгляд падает на нашу с мамой фотографию, которая висит на стене.

Десять лет назад, в январе того самого года, ранним морозным утром мы с мамой отправились через Ричмонд в Айлворт, где был ближайший центр экзаменов по вождению. Когда мы переехали реку и миновали супермаркет «Асда», мама с улыбкой повернулась ко мне.

– Потрясающе, – сказала она, когда я остановился на светофоре. – Ни разу не заехал на тротуар.

Я рассмеялся. Несколько месяцев назад, взяв пару уроков вождения, я сказал маме, что готов к экзамену, и она предложила поездить со мной, чтобы я немного попрактиковался. И я, сворачивая на Нижнюю улицу, заехал на тротуар и до смерти напугал Кранфилдов, которые как раз поднимались от реки. Мама, перехватив у меня руль, вернула машину на мостовую, едва избежав столкновения со встречным такси, и побещала оплатить мне еще дюжину уроков и никогда больше не пытаться учить меня самой.

– Теперь я заезжаю на тротуар, только когда паркуюсь задним ходом.

– Не надо так делать!

– Так все делают. Меня же за это не завалят, правда?

– Я бы не была в этом так уверена, Бенджамин!

Через час я предъявил маме сертификат о сдаче экзамена.

– Парковаться задним ходом меня не просили, – сказал я, улыбаясь.

Я отвез нас обратно в Хадли, и по дороге мы обсуждали задуманную мамой поездку на остров Арран. Тогда-то я и пообещал поехать с ней – при условии, что мы будем сменять друг друга за рулем. Она согласилась, хотя и очень неохотно.

В начале марта мама заехала за мной в Манчестер, и мы отправились в Шотландию. Мы сняли на три дня домик с видом на Уайтинг-Бей и раскатывали по острову, наслаждаясь обществом друг друга. Наше второе утро мы провели на местной винокурне, и висящая у меня на кухне фотография была сделана как раз там: мы с мамой сидим на лавочке для пикника, а вокруг высятся зеленые холмы. Позже в тот день мы гуляли по берегу и любовались видом на остров Холи-Айленд. Мама восхищалась чистым воздухом и бескрайними просторами, а я прикидывал, чем стану заниматься после университета. Диплом политолога не предполагал никакой конкретной карьеры, и я подумывал податься в юристы.

– Стряпчий! – воскликнула мама. – Это не для тебя.

Ее реакция меня рассмешила.

– Почему? Мне кажется, у меня бы получилось. Вообрази меня в суде.

– Это тебе не «Закон Лос-Анджелеса».

– Какой еще «Закон Лос-Анджелеса»?

Она удивленно покачала головой.

– Надо же, забыл такой замечательный сериал… хотя да, его ведь показывали еще до твоего рождения. Юристы в нем выглядели крутыми и невероятно привлекательными. Но на самом деле у них все строится на утвержденных процедурах и иерархии. Ни то, ни другое не для тебя.

Тут она была права.

– Аттестацию ты бы, разумеется, прошел, – продолжала мама, – но через пару лет ты бы все это возненавидел и решил заняться чем-то другим. Если ты точно этого хочешь, я тебя, конечно, поддержу, не сомневайся, но помни, что тебе придется работать бок о бок с другими юристами, которые обожают процедуры и уважают иерархию.

– Такое мне вряд ли понравится, – засмеялся я. – Похоже, юриспруденция и вправду не для меня.

Гуляя под бескрайним голубым небом, мы обсудили множество профессий и кучу сериалов, а потом я спросил маму, чем планирует заняться она сама. Прежде мне как-то не приходило в голову задать ей этот вопрос. Мы оба долго были не готовы обсуждать будущее. Мама всячески поддерживала меня, пока я сдавал выпускные и поступал в университет, но сама она точно не жила, а просто существовала. Однако в тот день она заговорила о себе, о путешествиях, о всяческих природных красотах, которые многие годы ее не интересовали, о своих друзьях; мы еще смеялись тогда, что она вполне может встретить симпатичного джентльмена. Я начинал жить самостоятельно, и мама задумалась о своей личной жизни. Я посоветовал зарегистрироваться на сайте знакомств Match.com.

– Это же для молодежи! – откликнулась она. – Я буду стесняться. Вдруг меня там кто-нибудь увидит?

– В этом-то и смысл, – отозвался я. – Увидит симпатичный мужчина в летах.

– Желательно не в особых летах. И потом: большинство мужчин в летах ищут кого-то помоложе. Я их не заинтересую. Это будет так унизительно!

– Сейчас все иначе.

– Нет-нет, ни за что. Еще наткнусь на какого-нибудь извращенца, который будет меня преследовать. Мне просто нужен приятный спутник для поездок, для походов в ресторан. Я даже готова делить расходы пополам.

– Очень современно, – отозвался я.

Стало темнеть, ветер усилился, и мы повернули к нашему домику.

За ночь погода испортилась, и в последний день на острове мы проснулись под шум ливня, барабанившего в наше панорамное окно. Проведя ленивое утро за чтением газет, я развел в камине огонь, а мама приготовила обед. Потом она пристроилась на диване со стаканом сливочного ликера, который купила накануне на экскурсии по винокурне. Вдвоем мы смотрели на стену дождя, обрушивавшегося в море.

– Спасибо, – внезапно сказала мама.

– За что?

– За то, что провел три дня со старенькой мамой на шотландском острове. Ты был вовсе не обязан это делать.

Я улыбнулся, а она продолжила:

– Не хочу, чтоб ты всю жизнь волновался обо мне или чувствовал, будто непременно должен быть рядом. Я всегда рада тебя видеть, но со мной все будет хорошо.

Она замолчала, глядя на залив, где зигзагами двигалась одинокая лодка.

– Знаю, – откликнулся я. – Но помни: где бы я ни был, я всегда отвечу на твой звонок.

– Знаю.

Мы с минуту помолчали. Лодка в бухте уплывала все дальше и дальше, решительно борясь со вздымающимися волнами.

– Ты должен жить своей жизнью, Бен, – сказала мама. – Не проходит и дня, чтоб я не думала о Нике, но нам его не вернуть.

– Он всегда будет с нами, в наших сердцах.

– Он бы так гордился тобой.

– Он бы гордился нами обоими, – сказал я твердо.

– Иногда мне кажется… – она замолчала.

Я ждал продолжения, но она все молчала, и тогда я поторопил ее:

– Кажется – что?

– Не знаю. Эти девочки… почему именно Ник?

Я встревожился:

– Мам, причина есть не всегда. Девчонки просто чудовища. Вот и все. На месте Ника и Саймона мог оказаться кто угодно.

Мама повернулась ко мне.

– Ты никогда не думал, что есть что-то, чего мы не знаем? Вдруг в Хадли найдутся люди, которым еще что-то известно? Мы же не знаем, что стало с девочками после того, как их забрали.

– Перестань, – сказал я, покачав головой. – Не надо себя травить. Вспомни, чему ты меня всегда учила: надо смотреть вперед.

Она сухо кивнула. А потом спросила негромко:

– Но если бы было еще что-то, ты бы хотел это узнать?

– Ничего такого нет, – сказал я твердо и встал, завершая разговор и надеясь, что мы больше к нему не вернемся. – Абсолютно ничего.

Глава 21

Мой поезд прочно застревает на красном сигнале светофора перед станцией «Клапам-джанкшн». Я еду в Лондон на встречу с Мадлен, смотрю в окно и мысленно снова и снова прокручиваю разговор с Барнздейл и Каш. То обстоятельство, что новая личность Лангдон была раскрыта, а также способ убийства, безусловно, напрямую связывают ее смерть с Хадли.

Я вспоминаю пересказанное Каш содержание маминого письма. Надеялась ли мама найти какое-то оправдание этой чудовищной жестокости? Неужели она правда думала, что это возможно? Или она обратилась к Лангдон по какой-то другой причине? Ее девизом было: смотреть вперед, а не назад. Тогда почему в последние – как потом оказалось – недели своей жизни она вступила в переписку с одной из убийц Ника? Разве она не ненавидела Лангдон всем сердцем? Что-то подтолкнуло ее к общению с ней. Или кто-то подтолкнул. Я должен в этом разобраться.

Я ищу в мобильнике контакты Элизабет Вокс, потому что уверен: от меня Барнздейл и Каш направились прямиком в Ричмонд, к матери Саймона. Я отправляю ей короткое сообщение.

Впервые я встретил Элизабет Вокс еще в прошлой жизни, в то долгое жаркое лето, которое мы беззаботно проводили в свое удовольствие. Саймон и Ник были неразлучны, а я бегал за ними по пятам, изо всех сил стараясь не отстать и наслаждаясь каждым проведенным со старшими мгновением. Дни напролет мы карабкались по крутым речным берегам и носились по кромке воды, раскрасневшись от яркого летнего солнца. Дом Воксов стоял на набережной, и часто, умирая от жажды, мы поднимались от реки, пробегали через их сад и влетали в кухню миссис Вокс, которая всегда встречала нас приветливой улыбкой. Напившись, мы снова отправлялись навстречу приключениям.

Телефон, пискнув, выдает на экран приглашение от миссис Вокс встретиться на следующее утро за завтраком. Я с радостью соглашаюсь.

Я смотрю в окно на поезда, скопившиеся у «Клапам-джанкшн». Мобильник снова пищит, и я вижу эсэмэску от Уилла Андруза:

Как ты после вчерашнего?

Я улыбаюсь и отвечаю:

Выпил уже 4 чашки кофе. Еще раз спасибо за выпивку.

Рад был тебя видеть. Ты не передумал?

Про статью? Кажется, передумал.

Пауза. Секунд через тридцать приходит ответ.

С чего вдруг?

Не могу кое-что понять. Мама искала ответы. Может, я смогу их найти ради нее. Я обязан ей.

Видно, что Уилл печатает, но сообщений от него нет. Выждав минуту, я пишу:

Хотел бы поговорить с тобой минут 10 про лето, когда убили Ника.

Ответ Уилла снова приходит не сразу.

Давай как-нибудь встретимся.

Поезд доползает наконец до лондонского вокзала Ватерлоо, и я убираю телефон. Под вокзальными сводами толпятся раздраженные пассажиры: многие поезда опаздывают, и людям некуда деваться. На выходе из вагона я снова слышу телефонный сигнал и смотрю на экран, ожидая очередного сообщения от Уилла.

Бен, это Ист. Твой номер мне дал Уилл.

Странно, что он пишет мне сразу после Уилла. Он продолжает печатать, и я медлю с ответом.

Надеюсь, ты не против. Я думал о вчерашнем разговоре.

Привет, Ист… начинаю я, но тут приходит новая эсэмэска:

Хорошо бы его продолжить. Ничего срочного, но, как я сказал, я давно знаю Мадлен. Подумай, прежде чем что-то делать.

Чуть выждав, я отвечаю:

Сейчас я немного зашиваюсь, давай свяжемся позже.

Позвони, когда тебе будет удобно. За мной рыбный пирог.

От таких предложений не отказываются.

В ближайшие пару вечеров буду в ресторане. Хорошо бы встретиться.

Пассажиры выходят из поезда, а я на минуту задерживаюсь на платформе, чтобы перечитать сообщения Иста. Когда пятнадцать лет назад Ист Мейлер открыл в Ричмонде свой первый ресторан, он сразу стал местной знаменитостью. Отличная кухня в сочетании с его неординарной личностью, а также само весьма колоритное заведение с видом на парк – все это поспособствовало тому, что молва о новом ресторане разнеслась далеко за пределы Ричмонда и обеспечила ему огромный успех. Именно сюда молодой преуспевающий бизнесмен, мечтающий завязать знакомство с экстравагантным шеф-поваром, начал водить своих богатых клиентов. Через три года Ист и Уилл купили себе дом в Сент-Марнеме и стали налаживать совместную жизнь. Когда склад, где теперь располагается «У Мейлера», выставили на продажу, они сообща приобрели его и принялись создавать лучший в Лондоне ресторан морепродуктов.

Разумеется, Мадлен, только начавшая тогда карьеру местного репортера и стремившаяся побыстрее чего-то добиться, не могла не познакомиться с Истом. Судя по его сообщению, можно предположить, что он поговорил с Уиллом. Я не знал, что Ист в прошлом был как-то связан с моей начальницей, зато знал, что Мадлен никогда не обрывает однажды налаженные контакты.

Рассудив, что большинство поездов выбилось из расписания и поэтому в метро тоже можно застрять, я решаю добираться до стеклянной башни, где находится наш офис, пешком, вдоль реки. Небо ясное, на воде пляшут солнечные лучи, и набережная Виктории, по которой я иду, кишмя кишит туристами. После десяти минут лавирования в толпе и все еще страдая от последствий вечеринки, я покупаю очередной кофе, надеясь, что он вдохнет в меня новую жизнь. Потом сажусь на скамейку напротив шекспировского «Глобуса», пью флэт уайт и глазею по сторонам. В кофейне на набережной заказывают кофе представители трех поколений одной семьи. Оживленно болтающие бабушка, мама и дочь дружно смеются над шуткой бариста. Улыбчивые, веселые, явно наслаждающиеся обществом друг друга, весенним солнышком и вообще окружающим миром. Они полны семейного тепла, которого мне так не хватает.

Входя в наше здание, я снова возвращаюсь мыслями к тому, что происходило с мамой в первые дни после освобождения Абигейл Лангдон и Джоузи Фэрчайлд. В ее голосе звучали тогда такие злость и горечь, что я срочно приехал из Манчестера домой. Мама была одновременно разъяренной и грустной. Она не могла понять, почему их тюремный срок оказался таким коротким. Почему им предоставили второй шанс? Ведь у Ника второго шанса не было.

Выход Лангдон и Фэрчайлд на свободу широко освещался в прессе. В наши края снова слетелись телевизионщики, и журналисты осаждали маму просьбами об интервью. Статья в «Дейли мейл» под заголовком «зло» сопровождалась двумя самыми известными снимками девочек, сделанными полицией, – на них обе они улыбались. «что с ними станет?» – спрашивала газета об этих объектах национальной ненависти.

Похоже, я тогда не до конца понимал, насколько их освобождение возмутило и расстроило маму. Если уж меня охватили злость и подростковая жажда мести, то каково было ей выносить мысль о том, что убийцы ее сына на свободе? Почему же спустя всего неделю она связалась с Лангдон? Можно представить тот безнадежный ужас, который она испытала в ожидании ответа… так что же заставило ее написать это загадочное письмо?

Выйдя из лифта, я направляюсь прямиком в кабинет Мадлен.

Глава 22

Пока Алиса и Макс веселились в спортивном уголке в конце сада, Холли Ричардсон решила, усевшись на лужайке, перезвонить мужу.

– Привет, – сказала она. – Как дела?

В ответ прозвучал рассказ об упущенных возможностях, о покупателях, которые не видят своей выгоды, когда она прямо у них под носом, и о перепалке с крупнейшим клиентом – все как обычно. Холли слышала такое не раз.

– Не падай духом, – сказала она, пытаясь противостоять хроническому пессимизму Джейка. – Никогда не знаешь, что ждет тебя впереди.

Откинувшись на траву и отодвинув телефон от уха, Холли думала о том, сколько раз ей приходилось выслушивать истории о его унижениях, о том, каких высот они могли бы достичь с его стартапом, если б только его отец оказал им поддержку.

– Я знаю, Джейк, знаю. Это было так несправедливо, – привычно согласилась она.

Может, все и было бы иначе, если б Фрэнсис дольше помогал им, но он одолжил Джейку деньги на два года и на следующий же день после истечения срока ссуды потребовал их назад. Получив в ускоренном порядке контроль над бизнесом, три месяца спустя он мейлом сообщил Джейку, что продал его. Теперь Джейк был региональным менеджером в созданной им же самим компании.

Джейк то и дело жаловался Холли, что напрасно взял деньги у отца. Даже сейчас, через пять лет, Джейк постоянно жалел об этом решении. Страдая от отцовского гнета и насмешек, он отчаянно стремился доказать, что великий Фрэнсис Ричардсон – бывший военный, заработавший миллионы в Сити, – неправ. Снова прижав телефон к уху, Холли услышала, как Джейк стукнул рукой по рулю.

– Осторожно, не залезай слишком высоко, – крикнула она Максу Райту, который карабкался по ступенькам.

– Мы в саду, – вернулась она к разговору с мужем.

У того отменились назанченные на вторую половину дня встречи с клиентами, и он сидел в машине на парковке мотеля.

– Возвращайся домой, – сказала Холли, прекрасно зная, что гордость ни за что не позволит Джейку вернуться раньше времени: это значило бы, что он не справился с привлечением клиентов. Она увидит его только завтра поздним вечером.

Тут к ней подбежала Алиса.

– Папа! – кричала она.

– Хочешь поздороваться с папой? – спросила Холли, протягивая дочери мобильник.

– Привет, папа, – проговорила Алиса и принялась рассказывать последние новости.

Они ходили на качели, какой-то мальчишка дернул ее за волосы, Макс сказал ему, что он плохой, Макс с ними пообедал, а чай пить не будет.

– Папа, я тебя люблю, – закончила она и убежала обратно в сад.

– Люблю тебя, Джейк, – сказала Холли заученным тоном.

Она снова пообещала не открывать пришедшую утром посылку. И они договорились, что постараются повеселиться на своей субботней вечеринке. Так здорово, что родители Джейка устраивают ее у себя, и, конечно, это никак не связано с их желанием подчеркнуть собственное превосходство.

Ей невольно вспомнился день свадьбы, которую тоже проводили родители Джейка. Ее собственная мать была потрясена этой безудержной демонстрацией богатства. Прежде чем повести Холли к алтарю, мать взяла с нее обещание, что для Холли материальные блага никогда не будут так же важны, как для Ричардсонов. Холли тогда высмеяла ее опасения, но спустя четыре дня в Монте-Карло, любуясь из кровати восходом солнца, внезапно поняла, что мать имела в виду. Посмотрев на спящего мужа, за которого она вышла в двадцать три года, увлекшись всякой блестящей мишурой, Холли вдруг осознала, что никогда по-настоящему не любила его.

Теперь, удивляясь тому, как быстро пролетели семь лет, она гадала, женился бы ее муж на ней снова, если бы мог вернуться в прошлое.

Что бы сделала она, появись у нее такая возможность, Холли знала точно.

Глава 23

Коррин Парсонз покрутила головой и потерла поясницу. Двойные смены ее всегда утомляли, и с каждым разом все больше. Утром пришлось сажать мисс Канлифф на стоявший возле ее кровати переносной туалет, чтобы она могла облегчиться, а для этого всегда требовались двое. Восьмидесятивосьмилетняя женщина каким-то образом умудрялась быть в три раза тяжелее Коррин. Свой небольшой вклад в это несомненно вносили ежедневно доставляемые из ближайшей пекарни свежие кремовые пирожные. Коррин понятия не имела, почему мисс Канлифф могла себе это позволить. Коррин она никогда не предложила ни пенни.

В интернате «Солнечное море», расположенном на задворках Дила, Коррин получала минимальную зарплату, даже если работала по четырнадцать часов целые ночи напролет. Вчерашняя двойная смена, по крайней мере, даст ей небольшую прибавку в конце недели.

Выходя из интерната, она взглянула на часы. Пол-одиннадцатого. Впереди – целый день. Она задержалась на полчаса, чтобы помочь Эдди разгрузить продукты, потому что у него всегда можно было чего-нибудь перехватить, если дома кончались запасы. Зная, что Молли не станет оплачивать ей эти лишние тридцать минут, она сунула пару упаковок сосисок и классный бифштекс в глубину холодильника. Заберет их завтра утром, когда Молли не будет на работе.

Быстро перейдя набережную, Коррин направилась в кафе «Приморское». В животе у нее заурчало, и она вспомнила, что последний раз ела вчера вечером: перекусила холодной картофельной запеканкой, оставшейся от ужина обитателей интерната. После полноценного английского завтрака и двух чашек чаю она снова почувствовала себя человеком, а выйдя на улицу, увидела, что облака рассеиваются. Улицы начали заполняться туристами, и, надеясь, что скоро выглянет солнце, Коррин зашагала по тропе вдоль берега в Уолмер; дотуда было всего две мили.

Поскольку между сменами делать Коррин было особо нечего, она стала каждое утро гулять у моря. Дышать свежим весенним воздухом гораздо приятнее, чем сидеть взаперти в квартирке, куда она обычно возвращалась такой усталой, что тут же ложилась спать. Поначалу Коррин не решалась уходить по берегу слишком далеко (а откидывать капюшон так до сих пор и не привыкла), но со временем стала все больше ценить эти прогулки.

Проходя мимо дорогущих квартир, окна которых смотрели на берег моря, она воображала, что сама живет роскошной жизнью в одной из них. Она бы наняла Эдди поваром и каждое утро заказывала ему английский завтрак. После этого она бы часок лежала на солнце, а потом долго нежилась в горячей ванне. Окна у нее были бы распахнуты настежь, днем и ночью, зимой и летом, чтобы мрачные воспоминания улетали прочь. И каждый день она садилась бы на своем балконе и съедала по три пирожных с кремом, пока не стала бы такой же толстой, как мисс Канлифф.

– Простите! – воскликнула она, быстро опуская голову и отступая в сторону.

Она и не заметила, как налетела на идущую навстречу пожилую женщину.

– Надо смотреть, куда идете, – проворчала та. – Вы могли сбить меня с ног.

Но натянувшая поглубже капюшон Коррин была уже далеко.

Теперь она шла, внимательно глядя перед собой. За Дилом дорожка стала пустынной, и она смогла смотреть на море. На галечном пляже двое рыжих мальчишек смеялись, запуская китайского змея-дракона. Коррин была уверена, что у них ничего не выйдет, – змей был слишком велик. Проходя мимо, она улыбнулась, слегка удивившись, что дети не в школе. Меня это не касается, сказала она себе; она уже давно поняла, что никакие поступки других людей не имеют к ней отношения.

Дорожка сузилась, и она пошла медленнее. Приостановилась при виде двух женщин средних лет, раздевшихся до купальников и направлявшихся к воде. Дул весенний ветерок, и Коррин поразила их смелость: обе без колебаний бросились в Ла-Манш и принялись энергично рассекать волны. Тропинка почти опустела, и Коррин решила посидеть немного на выцветшей деревянной скамейке, откинув капюшон и подставив лицо теплому весеннему солнцу. Не прошло и трех минут, как одна из женщин выскочила из воды и, вся дрожа, побежала заворачиваться в полосатое розовое пляжное полотенце. Вторая продолжала плавать, делая вдох на каждом энергичном гребке. Коррин улыбнулась и подумала, что мисс Канлифф в молодости тоже бы так могла.

Подходя к Уолмеру, она поравнялась с коротким рядом стоявших на первой линии домов и, когда из-за белого штакетника ей улыбнулась старушка, возившаяся с ярко-желтыми цветами, поняла, что у нее по-прежнему откинут капюшон. Коррин снова опустила его на лицо и поспешила вперед; ступала она осторожно, потому что тропа становилась все более каменистой. С одной стороны дорожки стоял ряд пляжных хижин в пастельных тонах – они явно знавали лучшие времена. Коррин никогда не могла понять, что за удовольствие сидеть в такой развалюхе и часами пялиться на волны; их вид и сейчас удручил ее. Однако на подходе к «Шетландскому гербу» ее настроение улучшилось.

Коррин как раз подошла к пабу, когда из-за одной из пляжных хижин медленно выбрался черный лабрадор. Женщина присела на корточки и протянула руку, поджидая, пока собака решится приблизиться.

– Привет, парень!

Пес обнюхал ее пальцы, прежде чем позволил себя погладить. От прикосновения он вздрогнул. Под клочковатой шерстью прощупывались ребра, и Коррин почувствовала острую жалость. Погладив его еще разок, она встала и направилась к двери. Пес потрусил рядом.

– Тебе со мной нельзя. Давай-ка посмотрим, где ты живешь, – предложила она, нагибаясь, чтобы взглянуть на ошейник, и только тут заметила, что ошейника нет. – Придется тебе самому искать дорогу домой. Иди давай. Тут для тебя ничего нет.

И, прежде чем войти в паб, подтолкнула собаку в сторону хижин.

В баре Коррин заказала пинту сидра и пирог с говядиной и луком, не забыв отвернуть лицо от протянувшего ей кружку бармена. Она пила с таким наслаждением, что когда принесли пирог, кружка уже наполовину опустела. Выйдя наружу, она обрадовалась, увидев свободный столик. Села, проткнула вилкой корочку пирога; от вывалившейся на тарелку обильной начинки пошел пар. От запаха хорошо прожаренного лука и свежего теста у нее потекли слюнки.

– Это не для тебя, – покачав головой, объяснила она вновь появившемуся рядом лабрадору.

Пока она смаковала начинку, пес не сводил с нее печальных глаз.

– И нечего так на меня смотреть! – Коррин повернулась к лабрадору спиной и принялась за тесто.

Но когда он коснулся лапой ее ноги, ей все же пришлось взглянуть на него.

– Ты очень голодный, да? – спросила она, отхлебнув сидра. – Ну вот тебе, лови! – И она бросила ему кусочек корки.

Посмотрела на грустную песью морду, добавила мяса и предупредила:

– Это все!

Мгновенно проглотив подачку, пес вернулся за добавкой.

– Я что тебе сказала? – Коррин с улыбкой погладила костлявую собачью спину и бросила на землю еще один кусочек. – Это точно последний, – показала она ему один палец.

– Эй! – донеслось с пляжа.

Коррин оглянулась и увидела бородача со свисающим из-под майки животом, карабкающегося вверх по усыпанной галькой тропинке.

– Убери руки от моей собаки, – рявкнул он.

– А чего ж ты за ним не присматриваешь? – огрызнулась Коррин.

– Тебе-то какое дело?

Коррин промолчала.

– Барс, ко мне! – крикнул бородач. – Барс!

Лабрадор не двигался. Мужчина встал прямо возле столика Коррин, и пес чуть придвинулся к ней.

– Похоже, не нравишься ты ему, – сказала Коррин. – Он тебя типа боится. Может, кормить надо получше?

– Я спросил, твое какое дело?! – заорал бородач, хлопнув жирными ладонями по столу и нависнув над ней.

Коррин быстрым движением схватила вилку и воткнула ему в руку. Брызнула кровь. Мужик завопил… собака метнулась прочь.

Коррин вскочила, перепрыгнула через заборчик вокруг паба и побежала по дорожке обратно к Дилу.

– Сука проклятая! – орал бородач, выдергивая вилку. – Ну, я тебе покажу!

Она обернулась на бегу и увидела, что по руке, которую он прижимает к груди, струится кровь.

– Беги, сука, беги, – кричал он. – Я на тебя в полицию пожалуюсь.

– А я на тебя в ОБЖ.

– В ОЗЖ[5], дура ты набитая!

– Да какая разница! – отозвалась Коррин, показав ему средний палец.

Но, когда она отвернулась, ее глаза наполнились слезами: похоже, она и вправду дура.

Глава 24

Яне хочу даже слышать об этом, Бен, – говорит Мадлен, едва я вхожу в ее кабинет и закрываю за собой дверь.

Не поворачивая головы от экрана, она протестующе выставляет перед собой ладонь.

– Нам нужно повысить посещаемость сайта, и ради этого мы сделаем все возможное. Не сомневайся: мы найдем для твоей мамы правильные слова.

– А что если я соглашусь написать о ней сам? – говорю я, шагнув к ее столу.

– Согласишься? – Мадлен наконец поворачивается ко мне.

– Возможно. На моих условиях.

– На твоих условиях? И что это за условия?

– Я расскажу о расследовании, которое собираюсь провести.

– Нет, – отрезает Мадлен. – Это не то, что нужно читателям.

– Со смертью мамы связаны вопросы, на которые пока нет ответов, – говорю я, выдвигая стул так, чтобы сидеть прямо напротив начальницы. – Я лишь теперь понял, что никогда не верил, будто мама могла вот так вот уйти из жизни. И я хочу воспользоваться случаем и разобраться в том, что произошло.

– Я сказала – нет. Точка!

Повисает пауза. Затем Мадлен перегибается через стол:

– Бен, ты не узнаешь ничего нового. Напиши мне лучше тысячу слов о своих отношениях с мамой и о своих надеждах на будущее. Мы сделаем новую фотосессию у тебя дома в Хадли. Читателям это понравится, и мы растиражируем эту публикацию во всех СМИ. А я выплачу тебе бонус – десять тысяч фунтов.

– Это во столько вы оцениваете мою семью?

– Хорошо, пятнадцать.

– Я не торгуюсь.

– Прекрасно. У меня через три минуты встреча, так что если ты не против… – говорит Мадлен, поднимаясь; ее костюм в стиле спорт-кэжуал стоит больше моей недельной зарплаты.

Она обходит стол и останавливается возле меня.

– Разговор окончен.

– Абигейл Лангдон умерла, – произношу я тихо.

Мадлен, которая в этот момент сдувает воображаемую пыль со своих эффектно наманикюренных ногтей, явно ошарашена. Несколько секунд она испытующе смотрит на меня. Я спокойно выдерживаю ее взгляд. Тогда, взяв себя в руки, Мадлен нажимает на столе кнопку переговорного устройства:

– Отмените мою двухчасовую встречу.

Не отпуская кнопку, делает паузу, опять смотрит на меня и добавляет:

– И трехчасовую тоже.

Затем она подходит к холодильнику и достает банку колы.

– Хочешь?

– Диетическую, если можно.

Кажется, она скептически хмыкает, когда идет с ней ко мне.

Выдвинув стул, Мадлен садится напротив, открывает свою банку и, наполняя стакан, переспрашивает:

– Так Лангдон умерла?

Я киваю:

– Убита.

Мадлен водит пальцем по накачанным ботоксом губам и молчит.

– Полиция считает, что ее новая личность была раскрыта, – продолжаю я. – Когда она вышла на свободу, суд вынес несколько запретов, чтобы помешать прессе назвать ее новое имя.

– Не против нас.

Мадлен придвигается ближе к столу и делает глоток.

– Лангдон убили точно так же, как были убиты Ник и Саймон, – говорю я.

И вижу ужас в ее глазах.

– Вы тогда уже были местной журналисткой, так что, думаю, я могу не напоминать вам детали.

Мадлен сжимает стакан.

– Бен, мне было семнадцать. Когда убили твоего брата и Саймона Вокса, я была школьницей.

Живя в Ричмонде, Мадлен знала, насколько гнетущее впечатление произвело это убийство на всю нашу округу. Меньше чем через год после суда она начала работать в местной газете, но быстро поняла, что ее мечте стать фоторепортером не суждено сбыться. Зато у нее обнаружился прекрасный нюх на классные истории.

– Вы писали об этом случае чаще любого другого журналиста.

– Да, он положил начало моей карьере, и я никогда этого не скрывала.

Мадлен, тогда еще новичок, написала о том, как сказалась трагедия на гимназии Хадли и ее учениках. Заметка понравилась редактору и пришлась по вкусу читателям. Тогда она написала продолжение, на этот раз об отце Саймона – Питере, который к тому времени сделался едва ли не бродягой. Эту ее историю прочитала вся страна.

– Он поднял вас на национальный уровень, – говорю я.

– Я писала только то, что могло помочь городу. И твоей семье.

– А заодно и вам…

– Я – журналист, Бен, так же, как и ты. Я не собиралась посвящать свою жизнь убийствам в Хадли…

– Но если эти убийства дают толчок карьере и превращают вас в одну из самых влиятельных медиаперсон двадцать первого века, то можно и посвятить им какое-то время.

– Не пойму, чего ты от меня добиваешься. Хочешь провести расследование – прекрасно. Даю тебе семь дней. Рассказ о нем должен появиться на сайте к десятой годовщине смерти твоей мамы. Доволен?

Я молчу.

– Бен?

Я поднимаю глаза на сидящую напротив меня Мадлен.

– В доме Абигейл Лангдон, которая перед тем, как ее убили, жила под именем Дэми Портер, нашли два написанных мамой письма.

Мадлен встает и, подойдя к своему столу, машинально проводит рукой по клавиатуре. Я пристально смотрю на начальницу.

– Полицию очень интересует и то, как мама узнала, под каким именем жила Лангдон, и то, как маме удалось с ней связаться.

Мадлен поворачивается к окну.

– Пойдем пройдемся, – говорит она тихо.

У лотков рынка Боро, как обычно, толкутся праздные туристы и деловитые офисные клерки.

Мы молча пробираемся через толпу. Проходя мимо прилавка с сыром, я беру на пробу кусочек с голубой плесенью.

– Ты вообще когда-нибудь бываешь сыт? – спрашивает Мадлен.

– Я не обедал, – поясняю я.

Мы сворачиваем с оживленной площади и идем вверх к «Золотой лани»[6], где садимся на лавочку возле причала, лицом к Темзе.

– В первый же день вы научили меня тому, – говорю я, – что у каждого хорошего журналиста есть свои источники, а у лучших – еще и свои тайны. И никто не раскрыл больше тайн, чем вы. Расскажите мне, что случилось, когда девочек освободили.

– Не забывай, что в то время я еще только прокладывала путь к успеху. Я работала десять лет и была готова возглавить общенациональную газету.

Мадлен начинает торопиться.

– Еще одна по-настоящему крутая история – и мне бы уже не смогли отказать.

– Вы бы стали самым молодым редактором общенациональной газеты.

– И к тому же редактором-женщиной, Бен. Десять лет назад это еще было ужасно сложно.

– Ясно. Просто расскажите, что произошло.

– Я довольно быстро выяснила, что после освобождения у Лангдон возникли проблемы. Она оказалась замешана в скандале с наркотиками в Глазго, и ей грозило разоблачение новой личности. Как ни странно, в этой истории она была невинным свидетелем, но ее все же потребовалось срочно переселить. Пришлось привлечь нескольких местных полицейских, а это – верный путь к утечке информации. В общем, очень скоро я уже знала, где она живет.

– Бесценные сведения, но, понятное дело, не для печати. Это должно было вас бесить, – говорю я. – И вы решили воспользоваться ими иначе.

– Вовсе нет, – быстро возражает Мадлен. – Ничего подобного. Я лишь написала несколько статей в первые недели после освобождения девочек – и все. Рассказала, какой сильной была твоя мама, с каким достоинством она держалась. Благодаря этим публикациям ей многие стали сочувствовать.

– А потом?

– Больше ничего не было.

– До тех пор, пока?..

Мадлен кашляет и потирает шею.

– Я случайно оказалась в Сент-Марнеме. Твоя мама как раз выходила от врача, а я входила.

– Чистое совпадение, – говорю я. – Да тогда каждый журналист мечтал об интервью с мамой!

– Я сделала вид, что не сразу ее узнала, а потом представилась. Она поблагодарила меня за статьи, но добавила, что на деле все было иначе. Ты должен знать, Бен: ты был для нее всем. Поверь мне.

Я смотрю не на нее, а на реку.

– Что было потом?

– Мы сели на лавочку у пруда. Она расспрашивала меня о девочках. Мол, считаю ли я, что мог быть замешан кто-то еще? Нет ли в Хадли людей, которые знают больше, чем говорят?

– Дайте угадаю: вы были готовы поддержать любую теорию заговора, которая могла прийти ей в голову. Если бы вам удалось завоевать ее доверие, она могла бы согласиться дать вам интервью, в котором всем отказывала, а вы бы тогда сразу стали редактором.

– Нет, Бен, все было не так!

Но как бы искренне Мадлен ни протестовала, я, повернувшись к ней, замечаю в ее глазах признание.

– Мне нечем гордиться, – сдается она.

Минуту мы сидим молча, а потом она продолжает:

– Мы договорились о встрече. Просто побеседовать, не под запись.

– И она снова спросила вас о девочках?

– Да.

– О том, где они по-вашему могут быть?

– Она имела право знать.

Хотя первые подозрения возникли у меня уже после утреннего разговора с Барнздейл, признание Мадлен приводит меня в ярость.

– Интересно, согласится ли с вами полиция. Похоже, только от меня сейчас зависит, свяжут ли они вас напрямую с убийством Лангдон.

– Что ты им сказал?

Я не вижу лица Мадлен, но голос ее звучит тревожно.

– Ничего. До сих пор я не был уверен, – говорю я.

И поворачиаюсь, чтобы взглянуть на нее.

– Вы знали, что мама в отчаянии, и, поделившись с ней информацией, втянули ее во все это.

– Нет, Бен…

– А дать вы ей могли только одно – Абигейл Лангдон. Это вы и сделали.

Опустив голову, Мадлен закрывает лицо руками.

– Через несколько недель мама умерла.

Я уже трясусь от бешенства.

– Вы никогда не думали, что если бы не вы, она могла бы сейчас быть жива?

Я слышу, как Мадлен окликает меня, но не оборачиваюсь. Я ухожу.

4

Он превратился в жалкое подобие себя прежнего и отдалился от всех, кто его любил и уважал.

Глава 25

Впятницу я встал рано. Ночью я то и дело просыпался и представлял, как мама сидит за нашим старым кухонным столом, обдумывая письмо к Лангдон. Видел, как она разочарованно читает полученный ею бессовестный ответ. Лежа в темноте, я воображал, что было бы, если бы она позвонила мне, сказала, что хочет написать убийце Ника. Я бы часами отговаривал ее. Зачем это делать? Это не даст ничего, кроме новой боли. Я знал бы, что так оно и будет.

Отношения любого ребенка с родителями с течением времени меняются, но наши с мамой отношения менялись особенно быстро – по многим причинам. К моменту моего отъезда в Манчестер я уже понял, как трудно ей приходится каждый божий день. Понял, как нужна ей поддержка и чем могу помочь именно я. Пока я учился в университете, я разговаривал с ней по два-три раза в неделю, выслушивая ее новости и рассказы о всяких житейских мелочах. Когда мог – давал советы, часто практичные, иной раз – эмоциональные; но всегда старался выслушать. Однако как бы мне ни хотелось, чтоб она рассказала мне про Абигейл Лангдон, она бы ни за что этого не сделала. Она знала, что я ее отговорю.

Я спускаюсь вниз еще затемно – сварить свою первую чашку кофе. Взяв блокнот, который всегда оставляю в кухне, я начинаю намечать основу будущей статьи. Теперь я понимаю, что абсолютно уверен: мама не принимала рокового решения покончить с собой.

Чтобы прочистить мозги перед завтраком с миссис Вокс, я выхожу на пробежку. В парке еще тихо, и после беспокойной ночи прохладный утренний воздух освежает. Я сворачиваю на погруженную в туман конскую тропу – мост Хадли едва виднеется вдали. Лица Мадлен и мамы потихоньку отступают на задний план… и тут около моего плеча внезапно возникает Нейтан Бевин. Последние две-три недели мы с ним несколько раз встречались, когда он играл в футбол с Максом Райтом, и перекидывались парой фраз. Сейчас он бежит рядом, и мы обмениваемся стандартными репликами, но я быстро чувствую, как непросто мне поддерживать его спортивный темп.

– Повезло тебе жить в таком месте, как Хадли, – говорит он, когда я уже начинаю жалеть, что выбрал этот маршрут. – Люблю бегать вдоль реки. Ты тут всю жизнь прожил?

Я смотрю на него искоса и поднимаю брови. Если даже раньше он не знал моей истории, Сара должна была его просветить.

– Прости, – откликается он. – Я был не совсем уверен…

– Не расстраивайся, все в порядке. Меня больше удивляет, когда люди действительно ничего не знают.

– И часто такое случается? – спрашивает он.

– К сожалению, редко.

– Тебе никогда не хотелось переехать?

– Я уезжал ненадолго после маминой смерти, путешествовал с другом. Но здесь я по-прежнему чувствую себя дома. К тому же, как ты верно заметил, тут приятно жить.

Некоторое время мы молчим, и я могу перевести дыхание. Я бегу медленнее, надеясь, что Нейтан меня обгонит, но он держится со мной вровень.

– А ты, похоже, тут обосновался? – спрашиваю я, прерывая молчание.

Нейтан краснеет. И не потому, что утомился от бега.

– Сара классная. И Макс. Мне нравится, когда они рядом.

Мы бежим дальше, увеличивая скорость; я с трудом поспеваю за ним.

– Приходи вечером в бар, – предлагает он. – Макс будет у отца, так что и Сара сможет вырваться.

– Сегодня вряд ли получится, – отнекиваюсь я.

– Выпивка за счет заведения.

– Там видно будет.

– А ты его знаешь?

– Кого?

– Отца Макса.

– Джеймса? Здоровался при встрече. Когда он тут жил, то держался особняком.

– А в школе ты с ним не учился? Он же вроде ходил в местную гимназию?

– Да, но закончил ее года за два до моего поступления. Он ведь старше меня лет на десять.

– Он еще был школьником, когда твой брат?..

Я снова киваю.

– И даже старшим префектом[7].

– Вы с братом были близки?

Устав от расспросов Нейтана, я даю отработанный ответ:

– Как это принято у младших братьев, я его почти боготворил. Мне и сейчас порой трудно говорить о нем.

Нейтан снова краснеет.

– Прости, – говорит он.

Извинившись, я поворачиваю к дому.

Глава 26

Если задать в Сети поиск по Нику или Саймону, то первым всегда выскакивает их фото с Лангдон и Фэрчайлд в ричмондском регбийном клубе. Это фотография, которую все помнят: она обошла все газеты после убийства и потом еще раз после маминой смерти. Рвущий сердце образ, который связывает две наши семьи.

Снимок был сделан всего за несколько недель до смерти мальчиков, в день финального матча школьного чемпионата по регби. В том году старшая команда гимназии Хадли впервые в своей истории вышла в финал; ее капитаном был Джеймс Райт. Младшую возглавлял Ник. Ник привел свою команду к победе с перевесом в сорок очков, а старшая команда прервала восьмилетнее царствование школы Герцога Туикнемского в региональном чемпионате. Я входил в группу поддержки, мы скандировали, сидя на трибуне, и моей гордости не было предела. В конце игры мы вскочили и побежали на поле. Когда ликующие команды собрались для получения призов, всех победителей сфотографировали. Были сделаны снимки празднования победы с друзьями и близкими, включая тот, где Ник и Саймон стоят рядом, обняв друг друга за плечи и улыбаясь во весь рот. И еще один, где к ним присоединились Лангдон и Фэрчайлд; от этой картины меня по-прежнему – даже двадцать лет спустя – бросает в дрожь.

До того лета моя мама и миссис Вокс не были особенно близки, хотя, встречаясь у кромки продуваемого ветром поля, где они подбадривали своих сыновей, всегда останавливались, чтобы поздороваться. Мужа миссис Вокс, Питера, все в Хадли знали – он был директором нашей гимназии. Сразу после смерти Саймона мистера Вокса отправили в отпуск – «по семейным обстоятельствам». Гибель сына выбила почву у него из-под ног, а то, что он сделался олицетворением скорби – символом трагедии всего города, – сломило его окончательно. Эта ноша оказалась для него неподъемной. Он не смог вернуться к любимой работе и за два года, прошедших после смерти Ника и Саймона, буквально на глазах опустился, пережив, как я теперь понимаю, тяжелейший эмоциональный и нервный срыв. Он превратился в жалкое подобие себя прежнего и отдалился от всех, кто его любил и уважал. Мистер Вокс проводил целые дни в одиноких прогулках; несчастный человек, за деградацией которого беспомощно следил весь город. Каждый день он проходил по одному и тому же маршруту: по речному берегу, мимо моста, до Сент-Марнема, а потом обратно, через рощу, где были убиты Саймон и Ник. Выйдя из сумрака рощи (всякий раз – с покрасневшими глазами), он пересекал парк и возвращался на речной берег, чтобы оттуда снова пуститься в свое мучительное нескончаемое путешествие. Шли дни, и он становился все более неопрятным. А в Хадли между тем приезжали новые жители, город отчаянно стремился развиваться, так что Питер представлялся все более странным и зловещим персонажем.

Потеряв связь со своей семьей и своим прошлым, он начал жить под открытым небом. Каждое утро, идя в школу по берегу Темзы, я видел его, свернувшегося калачиком под мостом Хадли. Иногда я замечал миссис Вокс, которая шагала по конской тропе, неся ему продукты или чистую одежду. Позже она рассказала мне, что со временем он перестал ее узнавать и она просто оставляла под мостом горячую еду в надежде, что муж ее найдет.

А затем, спустя три года после убийства Саймона и Ника, мистер Вокс исчез. Отправившись однажды по своему обычному маршруту из Хадли в Сент-Марнем, он не вернулся через рощу, а двинулся дальше.

Вслед за мужем решила покинуть Хадли и миссис Вокс. Вместе со своей дочерью, Джейн, она переехала в квартиру в Ричмонде. И хотя оттуда до Хадли было всего пятнадцать минут, это позволило ей начать новую жизнь. Однажды вечером, уже вернувшись в Хадли после окончания университета, я столкнулся с Джейн. После минутной неловкости мы с ней осознали, что у нас много общего. Будучи, как и я, моложе своего брата, она возвела его, как это свойственно многим младшим сестрам и братьям, на пьедестал и, подобно мне, в течение многих лет была вынуждена справляться с собственным горем, одновременно поддерживая мать. Раз в пару месяцев мы с Джейн вместе ходили в паб, чтобы вспомнить детство, и нам становилось легче.

Четыре года назад Джейн обручилась с Лионом, новозеландским строителем, успешно занявшимся бизнесом в Ричмонде. Когда год спустя она шла к алтарю в церкви Святой Кэтрин, я был там и, как и все, надеялся, что она обрела счастье, которого лишилась в десять лет. После фотосессии гости отправились праздновать свадьбу в один из эллингов викторианских времен. Мы с миссис Вокс шли рядом, тихо разговаривая, и вспоминали родных, которых не было на этом празднике. Я спросил ее о муже. Она рассказала, что через полтора года после его исчезновения прочла в газете заметку: морозным январским утром возле Большого Виндзорского парка нашли труп бездомного. Именно там двадцатью годами ранее состоялось их с мистером Воксом первое свидание. И она поняла, что больше никогда его не увидит.

Глава 27

Впоезде по дороге в Ричмонд я просматриваю на телефоне свежие новости. Ни слова о смерти Абигейл Лангдон и лишь краткое упоминание в «Йоркшир-пост» о расследовании, связанном с подозрительной смертью женщины в Фарсли. Последнему матчу местной футбольной команды и то уделяется больше внимания.

На станции я пробиваюсь сквозь толпу пассажиров, спешащих к лондонским поездам. Срезая путь, прохожу по викторианским переулкам и оказываюсь в кафе на набережной, где договорился встретиться с Элизабет Вокс. Я прихожу первым, и официант проводит меня к столику у окна.

Я изучаю меню, когда кто-то кладет руку мне на плечо. Обернувшись, я вижу миссис Вокс и встаю. Она крепко обнимает меня, сбрасывает длинное красное пальто, садится и поправляет шпильки в небрежно заколотых седеющих волосах.

– Прости, что опоздала, Бен. Я обещала Джейн и Лиону отвести Финли в ясли. Не рассчитала время.

– Как Фин? – спрашиваю я.

– О, он такой чудесный!

Заговорив о внуке, она сразу оживляется.

– Уже почти начал ходить, так что скоро я не буду за ним поспевать. Джейн передавала тебе привет. Мы ведь очень давно не встречались все вместе. Приходи к нам ужинать.

– С удовольствием.

У нашего столика возникает официант, и миссис Вокс улыбается, когда я заказываю сэндвич с яйцом и сосиской.

– Я возьму гранолу, – говорит она, возвращая меню официанту. – И капучино.

– Два капучино, – говорю я.

После ухода официанта я наклоняюсь к ней.

– Они у вас были?

Подняв на лоб очки в белой оправе, Элизабет Вокс слегка отодвигает свой стул от стола и смотрит на меня долгим взглядом.

– Не мы в этой истории преступники, Бен, – говорит она тихо. – Я всю жизнь страдала из-за этих девчонок. И ты тоже. Так что не поддавайся – не позволяй никому убедить тебя в обратном.

Она делает паузу.

– Они рассказали мне, как она умерла.

Я киваю.

– Хочу, чтоб ты знал: я рада, что она мучилась. Мне ее ничуть не жаль.

– И мне, – отвечаю я, и миссис Вокс улыбается. – Они спрашивали, где вы тогда были?

Она пренебрежительно отмахивается.

– Мне нечего было им сказать. Сидела с Финли, обедала с Джейн, ходила по магазинам. Конечно, они пытались поймать меня на мелких деталях, но я им отвечать не обязана, так я им и сказала.

– Они спрашивали, бывали ли вы в Фарсли?

– Это место, где ее нашли? Где-то около Лидса?

– Да.

– Я ответила, что никогда о нем даже не слышала. Повторяю, Бен: я рада, что она умерла, – продолжает миссис Вокс решительно. – Я просто в восторге. И аплодирую тому, кто ее убил, так что пусть полиция не ждет от меня помощи в его поимке. Кто бы это ни был.

Нам приносят наш заказ, и миссис Вокс надевает очки, чтобы взглянуть на свой завтрак. Снова подняв очки на лоб, она благодарит официанта и отпускает его.

Я впиваюсь зубами в сэндвич.

– Так вот что тебе было нужно!

– Еще как! – говорю я с набитым ртом. – Пропустил вчера ужин.

– Тебе пора остепениться. К Финли два раза в неделю приходит няня – австралийка, любит детей. В другие дни она преподает йогу. Я приглашу вас с ней на ужин.

Я смеюсь.

– И вы туда же! Миссис Кранфилд постоянно пытается меня женить.

– Небось на какой-нибудь ирландской клуше.

– Не будьте такой злой.

– Я же шучу. Она по-прежнему за тобой приглядывает?

Я киваю, а потом говорю:

– Полиция считает, что есть какая-то связь с Хадли.

– Они спрашивали про письма, которые написала твоя мама?

– Вы знали?

– Полицейские рассказали, – поспешно поясняет миссис Вокс. – Но без подробностей.

– Лангдон хотела денег, – говорю я.

– Вот это сюрприз. Она что-то сообщила твоей маме?

– Понятия не имею. Никаких ее писем я не находил.

– Ну конечно, – говорит миссис Вокс, отодвигая тарелку и откидываясь на стуле.

– Полиция пытается понять, как моя мама отыскала Лангдон, как узнала, под каким именем та живет. – Я смотрю на миссис Вокс, которая снимает очки, чтобы смахнуть выпавшую ресницу. – Мадлен Уилсон с вами связывалась?

Миссис Вокс хмурится, изображая изумление.

– Я знаю Мадлен как никто, – говорю я. – Она бы не ограничилась половиной истории и воспользовалась шансом дополнить ее.

Миссис Вокс жестом просит принести ей еще кофе. Я жду.

– За эти годы у меня выпрашивали интервью многие журналисты, – говорит она. – Все время с одними и теми же вопросами: как я справляюсь без Питера, думаю ли я, что он еще жив, горюю ли по Саймону? Ну что за идиотизм!

Дрогнувший голос миссис Вокс на секунду выдает ее чувства. Вообще-то она всегда бодра и настолько сдержанна, что о ее скрытом надломе легко забыть. Она оглядывает ресторан, замечает садящуюся за столик молодую пару… перед ее внутренним взором явно прокручивается прошлое. Миссис Вокс подносит дрожащую руку к лицу. Поднимает на меня глаза:

– Я такая дура! Но это только с тобой так. С остальными мне удается сдерживаться.

Она легонько пожимает мне руку и глубоко вздыхает.

– Я всегда категорически отказывалась от разговоров с журналистами. Мы с твоей мамой думали одинаково.

Я молча киваю.

– Но Мадлен Уилсон вела себя иначе. Не задавала никаких вопросов. Будто бы просто хотела помочь. Уж конечно!.. Говорила, что пытается разобраться в том, что произошло… в особенности с Питером. Я ей сразу сказала, что мне никакая ее информация не нужна. Некоторые вещи лучше оставить в прошлом. Так я решила еще много лет назад. Можно сколько угодно уверять себя, будто изучая прошлое, можно изменить настоящее, но это не так. Прошлое осталось в прошлом. Я убедилась в этом на своем горьком опыте.

Слушая миссис Вокс, я чувствовал, что в ней живет та же боль, которая мучила маму. А может, боль миссис Вокс была еще сильнее.

– Мадлен умеет настаивать на своем…

– Она выпытывала у меня, отчего Питер ушел из дома, просила порассуждать о том, почему произошедшее настолько на него повлияло. Я сказала, что горе необъяснимо, но она продолжала настаивать. И когда я поняла, что она вынашивает какой-то план и что только я могу защитить память Питера, я согласилась с ней встретиться. Глупость, конечно, с моей стороны. Во время той встречи она вывела меня из себя.

– В этом она мастер.

– Она сказала, что знает, где Лангдон. Я ответила, что не верю, и тогда она выложила мне разные подробности. Но я все равно сказала, что меня это не интересует. Потом она попыталась убедить меня, будто собирается сама поговорить с Лангдон и все у нее выведать. Я знала, что она врет и никогда не решится обратиться к Лангдон, и так ей и сказала.

– И что же вы сделали?

Миссис Вокс благодарит официанта, который принес ей вторую чашку капучино. Некоторое время она смотрит на меня, явно обдумывая свои следующие слова.

– Я поехала в Фарсли. Не спрашивай, зачем. Не знаю, что я хотела там увидеть. Я вовсе не думала, что пройдусь по главной улице и сразу встречу Абигейл Лангдон. Я провела в городе пару часов и вернулась домой.

– Как вы и сказали, горе может толкнуть на необъяснимые поступки.

– Да, может, – откликается миссис Вокс. – Неделю спустя Уилсон снова попыталась связаться со мной.

– Как вы думаете, чего она хотела?

– Добиться какой-нибудь истории. Раздобыть скандальные подробности о Питере. Уилсон не знала его, не знала, какой это был замечательный человек. Она увивалась возле меня, прикидываясь другом, а на самом деле хотела опорочить Питера.

Сидя за столом напротив миссис Вокс, я вижу, что все это по-прежнему болезненно для нее и что она стремится защитить память мужа.

– Питер никогда не был так горд, как в тот день, когда его назначили директором школы. И это говорю тебе я, мать двоих его детей! Но в этом-то все и дело: Питер считал всех учеников школы своими детьми. Все его решения были взвешенными, и самым главным для него было благополучие каждого ребенка.

Я отхлебываю кофе.

– Сколько лет он был директором?

– Пять лет, до тех пор, пока Саймон и Ник…

Я молча киваю.

– Он совершенно не ожидал, что получит эту должность. Когда объявили о вакансии, мы с ним решили, что он ничего не потеряет, если подаст заявку. Но все смотрели на него как на аутсайдера, – говорит миссис Вокс, постепенно успокаиваясь. – До финала добрались двое: Питер и Э. Э. Хэтэуэй, тогдашний заместитель директора. Звали его Эрнестом, а что значит второе Э, я понятия не имею. Сейчас он, должно быть, уже совсем старый, но, думаю, что он по-прежнему живет в одном из многоквартирных домов в дальней части Сент-Марнема. Его взгляды были устаревшими даже тогда, двадцать пять лет назад. Он верил в жесткую дисциплину, в то, что детей нужно контролировать, а их мнение можно не учитывать. Они с Питером расходились буквально во всем. Питер был новатором, хотел, чтобы ученики стали центром школы, хотел начать все заново. Он составил собственную программу и с таким энтузиазмом изложил ее Совету управляющих, что вопреки всему новым директором назначили именно его, человека совершенно неопытного, к тому моменту – всего лишь завуча седьмых классов.

Питер надеялся, что Хэтэуэй уволится или мирно уйдет на пенсию, но тот решил всячески ему мешать. Пытаясь как-то справиться с Хэтуэем, Питер назначил его завучем шестых классов. Он знал, что старшеклассники не примут того всерьез, потому как основы школьной культуры закладываются еще в начальной школе. Хэтэуэй быстро понял, что Питер перевел его на вторые роли, отстранив от принятия решений. Оказавшись, так сказать, на задворках, он стал искать способы навредить Питеру. В Совете управляющих оставались люди, поддерживавшие Хэтэуэя, и он легко нашел сторонников, когда начал призывать к укреплению дисциплины.

Питер верил, что если предоставить Хэтэуэю полную свободу действий, тот погубит себя сам, и поэтому согласился пересмотреть школьные правила поведения. Но – с одним условием: ученики должны были иметь право голоса. И вскоре на Хэтуэя начали поступать жалобы. Сначала от родителей, потом от кого-то из бывших учеников и, наконец, от старшеклассников. С дисциплиной явно перегнули палку, школьников держали в ежовых рукавицах. В какой-то момент заговорили даже о вмешательстве полиции, и тогда Питер воспользовался случаем и решил действовать. На предложение уйти в отставку Хэтэуэй ответил категорическим отказом. Питер пригрозил ему, сказал, что если не получит заявление об отставке в течение сорока восьми часов, то проведет полное расследование, призвав в свидетели бывших учеников за последние двадцать лет.

Хэтэуэй уволился на следующее утро, и это утвердило Питера в мысли, что теперь он в силах сделать все, что нужно для учеников школы. Он говорил, что сожалеет лишь о том, что не помешал Хэтэуэю стать заместителем директора в школе Герцога Туикнемского.

Миссис Вокс делает паузу, размешивая шоколадную пенку.

– День этого чертова финала по регби был одним из тех немногих дней, когда мы виделись с Хэтэуэем после его увольнения. Он так надменно держал себя с Питером… Мы радовались победе немного по-детски… возможно, слишком рьяно. В тот вечер мы с Питером выпили столько шампанского, что ему пришлось отменить утреннее совещание.

Крепко сжав чашку, миссис Вокс наклоняется ко мне.

– Я пытаюсь объяснить тебе, Бен, что Мадлен Уилсон не видела перед собой этого человека, человека хорошего и искреннего, стремившегося сделать все, что в его силах.

– А что же она видела? – спрашиваю я.

– Скорее слышала. Всякое разное, связанное с Лангдон и Фэрчайлд; сплетни, клевету. «Возможно, дисциплину все же следовало подтянуть; Питер слишком резко менял школьную культуру и учился прямо по ходу дела». Я больше не хотела с ней общаться и от дальнейших встреч отказалась.

Допив кофе, миссис Вокс просит у официанта счет.

– Я угощаю, Бен, – говорит она, доставая из кармана кредитку. – И о чем бы тебя ни спрашивали в полиции, помни, пожалуйста, что мы с тобой единственные настоящие жертвы этого преступления.

Я смотрю на сидящую напротив меня миссис Вокс и ненавижу себя за то, что невольно думаю о Мадлен. Мадлен Уилсон достигла своего положения не тем, что публиковала беспочвенные слухи. У нее есть журналистское чутье, и в любой истории она умеет докапываться до правды. Вот почему в нашей профессии ей нет равных.

Какую же историю она пыталась раскопать?

И отчего Элизабет Вокс решила не рассказывать мне ее?

Глава 28

Холли Ричардсон сидела на корточках в домике из подушек, выстроенном на полу в ее гостиной.

– Мама, не вставай, а то ты крышу свалишь, – сказала Алиса, стаскивая вместе с Максом с дивана еще две подушки, чтобы приделать к своему сооружению очередную комнату.

– Я не встаю, я просто пошевелила ногой, чтобы она не затекла, – сказала Холли.

– Мы с твоей мамой уже не так молоды, – сказала Сара Райт, втискиваясь рядом с Холли.

– Что такое «затекла»? – спросил Макс.

– Это когда слишком долго сидишь в одном положении и нога начинает болеть, – объяснила Сара.

Холли вытянула ногу.

– А я могу так сидеть, и мне не больно, – сообщил Макс.

– Станешь постарше – будет, – отозвалась Сара.

– Ты, мама, старая! – объявила Алиса, и они с Максом отправились искать по дому новые подушки для своей стройки.

– Похоже, я начинаю это чувствовать, – грустно сказала Холли подруге.

Устроившись рядом с Сарой в подушечном домике, она смотрела на хлопотавшую дочку и чувствовала себя в безопасности. С Сарой она познакомилась несколько лет назад, когда Сара и ее (теперь уже бывший) муж Джеймс купили дом на краю Хадли-Коммон. Женщины сразу сблизились, и Холли с удовольствием знакомила новую подругу с Хадли. Это был ее родной город, в нем она прожила всю свою жизнь, в нем жили все ее друзья.

А теперь она отчаянно стремилась сбежать из него.

– Ты же придешь к нам завтра на вечеринку? – просительным тоном сказала она, отпив чаю из чашки, чудом уцелевшей в эпицентре строительства.

– Ни за что не упущу такую возможность, – откликнулась Сара – Кто же откажется от шанса побродить по дому твоих свойственников?

– По-моему, Кэтрин использует дизайнеров по интерьеру в режиме нон-стоп. Как к ней ни придешь, всегда что-то новенькое. Страшно представить, сколько все это стоит, но ее это, похоже, не волнует. Да и Фрэнсиса тоже, если уж на то пошло.

– Хотела бы я иметь такого мужа.

– Правда?

– Ну, может, и нет. Но родители у него что надо.

– В каком-то смысле, да.

– И они явно без ума от Алисы.

– Угу. По крайней мере Фрэнсис. Насчет Кэтрин я иногда сомневаюсь.

Сара подняла бровь.

– Это в каком же смысле?

– Когда мы с Джейком только начали встречаться, Кэтрин была сама любезность. Она ввела меня в свой круг и познакомила с кучей народу, а сразу после нашей свадьбы была, казалось, рада невестке, с которой можно проводить время.

– И что изменилось?

– Точно не знаю. С появлением Алисы она как будто потеряла ко мне интерес. У меня больше не было времени ходить с ней обедать, и мне не хотелось наряжаться для коктейльных вечеринок.

Холли вздохнула.

– Видимо, плачущий младенец не вписывался в ее образ жизни. Мы по-прежнему обедаем вместе раз в пару месяцев, всегда в каком-нибудь чудесном месте, но говорит она только о городских новостях или об очередном путешествии с подругой. Не помню, чтоб она хоть раз спросила про Алису.

– А Фрэнсис?

Холли закатила глаза.

– Все как раньше. У Джейка с отцом нелады. Крушение бизнеса. Деньги. Короче, все, что обычно портит семейные отношения.

– Но он же по-прежнему вас навещает?

– Ради Алисы. Я же говорю, он ее обожает, – ответила Холли. – А теперь пообещай мне прихватить с собой на вечеринку Нейтана.

– Попробую, – улыбнулась Сара.

– Нет-нет! Ты должна пообещать. Все просто мечтают с ним познакомиться.

– Да ну?

– Сара, он великолепен! – сказала Холли. – Сегодня утром у меня аж слюнки потекли, когда я увидела его на пробежке в парке.

Сара фыркнула, чуть не расплескав чай.

– Если он завтра вечером не работает, то точно придет. Жаль было бы вас разочаровывать.

Тут вернулись Макс и Алиса, таща за собой по подушке.

– Подними их, Алиса, – сказала Холли дочери, сбросившей стопку книг со скамеечки для ног.

– Но, мама, мне же нужна в доме табуреточка!

– Неважно, что тебе нужно. Книжки на пол не бросают.

Алиса посмотрела на мать и поджала губы.

– Подними, – повторила Холли.

Алиса неохотно наклонилась и принялась перекладывать книги на журнальный столик.

– Приступ упрямства? – спросила Сара, подтолкнув подругу локтем.

– Бог его знает, – ответила Холли и строго добавила, обращаясь к Алисе: – Все до единой!

– Годовщина прямо завтра? – спросила Сара.

– Семь долгих лет, – тихо отозвалась Холли. – Мы поженились в четверг, потому что на следующий день Фрэнсису нужно было лететь на какую-то неотложную деловую встречу в Малайзию. Уже тогда я должна была понять, что у Ричардсонов Фрэнсис всегда на первом месте.

– Но были же и счастливые моменты, верно?

– Конечно, – сказала Холли. – Но не менее часто мне хотелось просто выйти за дверь и никогда не возвращаться.

– Правда?

– В этой семье задыхаешься. У всего есть своя цена.

– Я понимаю, как это бесит, но старайся все-таки видеть картину в целом.

Холли промолчала.

– У тебя все в порядке, Хол? – Сара коснулась ее руки, и Холли услышала озабоченность в голосе подруги. – Ты ведь не имеешь в виду, что когда-нибудь и вправду уйдешь? У всех бывают подъемы и спуски… хотя у нас с Джеймсом в основном были только спуски.

Холли, смеясь, перекатилась по полу поближе к подруге.

– А что если я захотела бы попросить у тебя совета, – шепнула она. – Профессионального…

– Неожиданно!

– Нас в семье было двое: я и мама. И я мечтала о том, как выйду замуж, поселюсь в красивом доме, стану частью большой семьи. Мне было двадцать два, когда я встретила Джейка, и меня сразу закружило во всех этих вечеринках, этом блеске. Только что я снимала комнатушку, где едва помещалась кровать, а чтобы спустить воду в унитазе, открывала бачок и поднимала поплавок, – и вот я уже попиваю беллини у бассейна Ричардсонов.

– Разве такое может не понравиться? – засмеялась Сара.

После встречи с Джейком жизнь Холли мгновенно изменилась. Распрощавшись со своей комнаткой над пабом, она сказала себе, что теперь у нее есть все, о чем она мечтала. Она видела, как сильно Джейк нуждается в любви, и это ей нравилось.

– Джейк был дорог мне тогда и дорог сейчас, но страсть оказалась мимолетной и быстро исчезла.

– А Джейк? Что насчет его чувств?

– Он задавлен отцом. И, кажется, мне его не спасти. Я все время думаю, не будет ли нам с Алисой лучше вдали от Хадли, Сент-Марнема и всей этой семейки.

– Я скажу тебе то, что говорю всем клиентам на первой встрече: не торопись, убедись, что ты точно этого хочешь. Не делай ничего, пока не уверена на сто процентов, – сказала Сара. – Вся твоя жизнь была связана с Хадли, а теперь ты собираешься повернуться к ней спиной.

– Может, это и неплохо?

– Ладно. Начнем вот с этого дома. Мы, конечно, поборемся за твою долю.

– Ипотеку платит Фрэнсис.

– Это несколько осложняет ситуацию, – протянула Сара. – Как давно?

– Четыре года. Без него мы не смогли бы здесь жить. Мы в его власти.

– Ладно, предположим, ты уже не любишь Джейка так, как раньше, но что если вы с ним поговорите и окажется, что он тоже хотел бы получить второй шанс?

– Он ни за что отсюда не уедет. Фрэнсис его не отпустит.

– Но он же взрослый человек!

– И единственный сын Фрэнсиса, – подхватила Холли. – Джейк старается изо всех сил, но он оказался в ловушке, когда перестал быть самим собой и принялся изображать того, кто, по его мнению, соответствует отцовским ожиданиям.

– Так скажи ему об этом.

– Вряд ли это что-то изменит. Потеря бизнеса его совершенно раздавила.

– Вы женаты семь лет, у вас прекрасная дочь. Разве за это не стоит побороться? Может, вам нужно уехать куда-то втроем и попробовать начать все сначала?

– Дедушка! – воскликнула Алиса, подбежавшая к окну гостиной.

– Ты что, Алиса? – спросила Холли, вставая.

– Мама! – закричала девочка, увидев, что, выбираясь из подушек, Холли разрушила домик.

– Прости, доченька, – сказала Холли, поднимая юную строительницу и прижимая к себе.

– Смотри, мама, – сказала Алиса, показывая на парк, по которому, глядя строго перед собой, направлялся к их дому Фрэнсис Ричардсон.

– Помянешь черта – он и появится, – пробурчала Сара.

Глава 29

При виде стоявшего в прихожей свекра Холли подумала о том, что даже на пороге своего семидесятилетия он по-прежнему выглядит весьма внушительно. Сам Фрэнсис наверняка считал себя импозантным: стильно уложенная пышная шевелюра; седеющие волосы подстрижены не слишком коротко, чтобы смягчить лицо. Высокий рост, надо полагать, всегда помогал доминировать в любом помещении, приводя оппонентов в трепет. В молодости Фрэнсис выглядел эффектно; с возрастом пришла властность.

А страх он внушал всегда.

– Надеюсь увидеть вас завтра вечером, – сказал Фрэнсис, сосредоточив внимание на Саре. – Вы украсите любое мероприятие.

Холли крикнула выскочившим за дверь Алисе и Максу, чтобы они оставались в палисаднике, а Сара тем временем со смехом ответила Фрэнсису:

– Я постараюсь, мистер Ричардсон.

– Пожалуйста, зовите меня Фрэнсис.

– Я очень постараюсь, Фрэнсис. Не терпится посмотреть на ваш замечательный дом. Я столько слышала о нем от Холли.

– Ну, я тут ни при чем. Всей отделкой занимается Кэтрин, а я только хвалю результат и оплачиваю счета.

– Уверена, что этим дело не ограничивается, – сказала Сара, бросив взгляд на подругу. – Вы не похожи на человека, который праздно сидит рядом.

– Я и впрямь стараюсь не бездельничать, – отозвался Фрэнсис с глубоким вздохом. – И, с учетом моей занятости, не могу уследить за тем, чем занимается Кэтрин. Так что у нее свои дела, а у меня – свои.

Холли увидела, что он мягко коснулся руки Сары.

– Сара обещала привести завтра своего нового молодого человека, – проговорила она. – Правда, Сара?

– Во всяком случае, постараюсь.

– Мы будем очень рады, если он сможет к нам присоединиться. Но если нет, мы будем столь же рады видеть вас одну, – сказал Фрэнсис.

– Спасибо, мистер Ричардс… Фрэнсис… – ответила Сара, чуть отступив в сторону и поворачиваясь к Холли. – Спасибо тебе за сегодняшнее утро.

– Может, еще чаю? – спросила Холли, когда Сара приготовилась обнять ее на прощание. – Я поставлю сейчас чайник для Фрэнсиса.

– Я хочу побыть с Алисой, – перебил тот невестку. – Мы, дедушки, большие собственники.

Сара повернулась к Холли.

– Мне пора идти, – сказала она и позвала сына:

– Идем, Макс, скоро обедать!

Мальчик послушно подбежал к ней и взял за руку.

Алиса ворвалась в дом и бросилась к раскинувшему ей навстречу объятья Фрэнсису.

– Дедушка! – восторженно взвизгнула она, когда он подхватил ее. – У меня уже платье готово к празднику.

– Завтра ты у нас будешь самой красивой девочкой, правда, мама?

– Наверняка, – сказала Холли, закрывая входную дверь.

Фрэнсис сел с внучкой у подножия лестницы.

– Ты получила свои туфельки с золотыми мысочками? – спросил он.

Алиса поджала губы.

– Мама не разрешила.

– Мы купили тебе очень красивые туфельки.

– Но я хотела с золотыми мысочками.

– Мы же с тобой об этом говорили, Алиса. Что они очень дорогие.

– Но это же принцессины туфельки.

– А ты – моя принцесса. Так разве может принцесса явиться на бал без туфелек с золотыми мысочками?! – воздел дедушка руки в притворном ужасе.

– И они у меня будут? Правда?

– Для моей малышки ничего не жалко, – ответил Фрэнсис обнявшей его Алисе.

Холли отвернулась и вышла в кухню. Включив чайник, она ждала, пока закипит вода. И почувствовала, что свекр стоит совсем рядом, почти у нее за спиной.

– Дедушка, ты можешь меня раскачать? – спосила Алисы.

– До небес?

– Да!

– Через пять минут, – пообещал Фрэнсис, опуская внучку на пол. – Только попью чаю с мамой. Но сначала ты должна меня поцеловать.

Обернувшись, Холли увидела, как Алиса подпрыгнула и сочно чмокнула склонившегося к ней Фрэнсиса в щеку.

– Иди в сад, – сказала она дочери, – а я приду через несколько минут и сама тебя раскачаю.

Алиса пробежала через кухню в сад.

– Вы ее слишком балуете.

– А кому же еще ее баловать?

– Она должна понимать, что не может получить все, что захочет, – ответила Холли, глядя, как дочь забирается в огромный домик для Венди[8], который бабушка с дедушкой подарили ей на трехлетие.

– Почему? Она же наша маленькая принцесса.

Холли услышала, как Фрэнсис закрывает кухонную дверь, и ей сразу стало трудно дышать. Внезапно его рука схватила ее сзади за шею и толкнула на черную мраморную стойку, прижав лицом к холодной твердой поверхности. Рука Фрэнсиса пробралась под белье, и Холли напряглась, когда он, быстро задрав ей юбку, с силой вошел в нее. Он немедленно заработал в резком мучительном ритме, и она закрыла глаза и попыталась думать о дочери, играющей в саду.

– Давайте побыстрее, – прошептала она.

– Не надо было заставлять меня болтать с этой твоей подружкой.

Холли вытянула руку и прикоснулась к нему, зная, что это замедлит его движения. Послышался вздох, и, когда она, подавшись всем телом назад, мягко прижалась к свекру, он снизил темп. Опершись одной рукой о столешницу, она снова коснулась его.

– Нет, – сказал Фрэнсис, высвобождаясь, и издал тихий стон, от которого у Холли все внутри перевернулось.

Свекр навалился на нее всем телом, вдавливая в твердую столешницу.

– Ты не должна так делать, – сказал он, прижимая губы к ее уху.

Почувствовав, как он просовывает ей в ухо язык, она быстро развернулась.

– Не надо, Фрэнсис, – сказала она, натягивая трусики.

– Так тебе хочется побыстрее покончить с этим?

– Алиса же совсем рядом.

– С ней все в порядке, – сказал он.

Холли смотрела, как он застегивает брюки и ремень.

– Когда вернется Джейк?

– Поздно вечером.

– Значит, я успею прийти еще раз. Может, тогда ты немного расслабишься.

– Нет, Фрэнсис.

– У меня есть ключ, так что дожидаться меня не надо. Я заскочу и устрою тебе сюрприз.

Холли отвернулась, не желая демонстрировать собственную беспомощность. Фрэнсис подошел к окну и постучал в стекло.

– Дедушка, выходи! – закричала Алиса.

– И ты готова взлететь под небеса?

– Да! – ответила она.

– Поосторожней с качелями, – сказала Холли, не глядя на Фрэнсиса.

– Еще увидимся, – ответил он, выходя в сад.

Но перед этим бросил на пол три пятидесятифунтовые банкноты.

– И купи девочке эти туфельки.

Глава 30

После смены Коррин быстро отправилась домой по боковым улицам, избегая набережной. Она пожарила сосиски с картошкой, но лишь слегка ковырнула еду и отодвинула тарелку на край выщербленного стола, пожалев, что даром потратила две камберлендские сосиски из прихваченной в интернате упаковки. Подождав, пока из крана в углу ее кухоньки потечет горячая вода, она вымыла тарелку, а потом вытерла полотенцем, которое одна из обитательниц интерната купила для нее во время автобусной экскурсии в Фолкстонскую гавань. Коррин была тронута тем, что старушка вспомнила о ней.

Набрав в стакан воды, она отправилась в спальню и поставила его на пол возле кровати. Потом подошла к окну и загородила его четырьмя сплющенными картонными коробками. Скрепленные вместе, они защищали комнату от дневного света. Сев на кровать, Коррин вставила в уши желтые резиновые беруши, которые, впрочем, все равно не могли заглушить грохот и гомон расположенного внизу зала игровых автоматов. Она легла и, посмотрев на голую лампочку под потолком, вспомнила бумажный абажур из магазина «Уилко». Он стоил всего два фунта, но за такую цену и прок от него вряд ли будет. Лучше уж подыскать какое-нибудь старье в интернате.

Только она вытянулась на постели, как раздался звонок домофона. Вынув из уха одну затычку, Коррин замерла, внимательно прислушиваясь.

Звонок повторился.

Тогда она выбралась из кровати и, поднявшись на цыпочки, выглянула в щель между картонками. Внизу, возле двери, стояли двое полицейских.

Красномордый жирдяй, подумала Коррин. Пошел-таки в полицию. Хотя саданула она его, конечно, от всей души.

Коррин отступила от окна и подождала.

Тишина.

Выглянув снова, она увидела, что полицейские направились к центральной улице. С облегчением выдохнув и быстро надев туфли, она вернулась в гостиную. Выбралась через окно на металлическую пожарную лестницу, спустилась вниз, к задней двери зала игровых автоматов. Ввела код и вошла внутрь. Миновала зловонный служебный туалет, открыла сломанную пожарную дверь и шагнула в шум и гам игрового зала.

От запаха пластиковых стаканчиков с попкорном у нее свело желудок, а от мигающих в этой душной и темной пещере огоньков зарябило в глазах. Пройдя мимо молодой пары, собиравшей выигранные в «Пакман» жетоны, она поднялась в стоящий в центре зала обменный киоск.

– Тебя искала полиция, – сообщил владелец заведения Чад.

– Знаю, – ответила Коррин. – Так тут они тоже побывали?

– Я сказал, что не видел тебя пару дней.

– Красавец, – откликнулась Коррин. – Я твоя должница.

– Что ты натворила? – спросил Чад, забирая пятифунтовую купюру у старушки, которая торопилась обратно к прорезям для десятипенсовиков.

– Кто сказал, что я что-то натворила?

– Просто визит вежливости?

– Примерно так.

– Тогда в следующий раз пошлю их к тебе наверх.

– Вы мне дали только четыре фунта, – сказала старушка.

– Прости, детка, – ответил Чад, просовывая в окошко еще одну стопку десятипенсовиков.

Женщина ссыпала последнюю стопку в свою пластиковую коробочку и ушла.

– Детка? Она же тебе в бабушки годится.

– Ласковые слова всем приятны, – сказал Чад, и его рука скользнула вверх по внутренней стороне ее бедра.

– Убери свою мерзкую лапу, – сказала Коррин, отталкивая его.

– А в прошлый раз ты была не против.

– В прошлый раз я была пьяная.

– Аж повизгивала от удовольствия.

– А не рассказать ли мне про эти повизгивания твоей жене? Ей будет интересно.

– Только попробуй! Тогда твоим друзьям-копам придется навещать тебя в приюте для бездомных.

Коррин подвинулась поближе и оперлась о прилавок, коснувшись ногой его руки.

– Если они снова придут, скажешь им, что я уехала на несколько дней?

Чад легонько прищелкнул пальцами.

– Так теперь ты меня кое о чем просишь?

– Да ладно тебе, – ответила Коррин. – На той неделе мы неплохо провели время, но что было, то прошло.

– А зачем мне твои проблемы с полицией? У нас тут крутится куча наличных, и лучше, чтобы копы к нам не приглядывались. Я добропорядочный гражданин и всегда готов им помочь.

Коррин понимала, что достаточно скрыться от полиции на несколько дней, чтобы они от нее отстали. Не станут они разбиваться в лепешку из-за того толстяка с пляжа. Наклонившись к Чаду, она легонько пробежалась пальцами по морскому коньку – татуировке на его руке.

– Да ладно, красавчик, мы же с тобой заодно – никому из нас не нужны проблемы.

– Завтра вечером я свободен, Дин меня подменяет. Могу прихватить рыбы с картошкой и пару бутылок сидра. Составлю тебе компанию.

– Я бы предпочла Прыщавого Дина с его кебабом.

– Боюсь, для Дина ты уже старовата, – сказал Чад, снова скользнув рукой по бедру Коррин. – Твои таланты лучше оценит опытный человек вроде меня.

– Ладно, приходи в три, – сдалась Коррин. – И если принесешь фиш-энд-чипс, не забудь про уксус.

Глава 31

Выйдя со станции «Сент-Марнем», я прохожу через городок и сворачиваю на конскую тропу. Она приводит меня к ресторану «У Мейлера», где в углу открытой веранды одиноко сидит Уилл. По утрам, пока Ист с помощниками готовит зал к обеду, он часто занимает этот столик. Склонившийся над клавиатурой Уилл замечает меня только тогда, когда я останавливаюсь рядом с ним.

– Привет, – говорит он, поднимая голову и закрывая ноутбук. – Не ожидал увидеть тебя снова так скоро.

– Проходил мимо и решил зайти. У тебя найдется десять минут, чтобы поговорить о Нике и том лете, когда он умер?

– Прямо сейчас? – уточняет Уилл. – Найдется, пожалуй. Не думал, что это так срочно. Если уж ты взялся писать статью, то наверняка про маму?

– Именно. Но тут все связано. Так или иначе все начинается с того лета. Можно? – я берусь за кованое кресло с мягкими подушками.

– Конечно. Принести тебе кофе? – спрашивает Уилл, глянув в сторону ресторана.

– Нет, спасибо. Я уже и так накофеинился.

– Не уверен, что смогу рассказать тебе так уж много, – начинает Уилл. – Ведь мы с Ником общались только в школе.

– А регби вас разве не сблизило? – говорю я, помня, что Уилл входил в команду-победительницу, капитаном которой был Ник.

– И да, и нет, – говорит Уилл. – Команда была полностью нацелена на победу; ни на что другое времени у нас не оставалось. Вне школы мы почти не встречались.

Рассказ Уилла не очень бьется с моими воспоминаниями о том, как Ник постоянно кидал в парке мяч с друзьями-регбистами. Я уверен, что Уилл тоже был среди них. Но я вижу, что ему не по себе, и не спорю.

– А когда вы все же иногда общались, Ник не говорил о Лангдон или Фэрчайлд? Или, может, ты видел, что они тусуются вместе?

– Не помню такого. Мы просто знали их обеих по школе, вот и все.

– А в то лето? Они не проводили время с Ником и Саймоном?

– Об этом не у меня надо спрашивать. Не думаю, что в то лето я виделся с Ником больше одного раза.

– А что было в тот раз?

– Слушай, с тех пор прошло больше двадцати лет! Не помню я, что мы делали. Может, я столкнулся с Ником на улице и мы сходили в «Макдональдс» или в Хилл-парк. Очередные летние каникулы, просто время убивали. Ничего такого.

– А Ник в тот день говорил о Лангдон или Фэрчайлд?

– Не помню я! – отвечает Уилл, неловко закидывая ногу на ногу.

Он делает паузу.

– Ну, может, так, мимоходом…

– Но что именно он говорил? – настаиваю я.

– Обычный мальчишеский треп. Шутил, смеялся. Абигейл и Джоузи были из тех девчонок, что привлекают внимание, причем… неподходящих людей. Может, мы и шутили о них, но, честное слово, больше мне нечего тебе сказать.

– Ты помнишь, за сколько времени до убийства это было?

– За неделю или за две. Я стараюсь не вспоминать об этом. Неужели это может иметь отношение к тому, что случилось с твоей мамой?

– Я начинаю думать, что может. Ладно, вижу, я тебя отвлекаю, – говорю я, кивнув на ноутбук Уилла и вставая. – Не буду мешать.

– Я просто отправил парочку мейлов, ничего особенного.

– Спасибо за уделенное время. Исту привет.

Я уже собираюсь уходить, но тут вспоминаю об эсэмэске Иста и останавливаюсь.

– Что? – спрашивает Уилл, взглянув на меня.

– Да нет, ничего.

И только вернувшись на конскую тропу и идя в сторону Хадли, я достаю мобильник и отправляю Исту сообщение.

Поговорил с Уиллом, но ты, кажется, был занят сервировкой столов. Встретимся в другой раз.

Я делаю по тропе всего несколько шагов, а мой телефон уже вибрирует.

Может, завтра?

Я уверен, что Ист хочет отговорить меня писать эту статью. Не знаю, почему, но я знаю, что не поддамся.

Я тебе напишу, – отвечаю я.

Глава 32

Пересекая Хадли-Коммон, я вижу, как констебль Каш выходит из полицейской машины и направляется к моему дому. Видя, что она одна, я ускоряю шаг и догоняю ее у двери.

– И снова здравствуйте, – говорю я, улыбаясь. – Вы ведь меня ищете?

– Здравствуйте, мистер Харпер, – отвечает она. – Вам удалось найти образец почерка вашей матери?

Она держится совсем не так, как разбрасывающаяся обвинениями детектив Барнздейл. Просто небо и земля.

– Уверен, я что-нибудь отыщу, если вы зайдете в дом, – говорю я и добавляю: – Выпьете кофе?

– Только если вы сами будете пить, – отвечает Дэни, явно обрадованная тем, что я не проявляю враждебности.

– Я живу на кофеине, – объясняю я через плечо, проходя в кухню и включая кофемашину. – Страшно подумать, что он делает с моим давлением.

Дэни садится возле кухонного островка.

– Мне, пожалуйста, два сахара, и это наверняка гораздо хуже кофеина.

Она улыбается, и я вижу, как загорается огонек в ее глазах.

– У каждого свои слабости, – откликаюсь я, выдвигая ящик с кухонным хламом, который, уверен, есть в каждом доме.

Вот только на дне моего лежит коричневый конверт, который к хламу явно не относится. Внутри – две открытки, присланные мне мамой. Я храню их уже десять лет: одна на мое двадцатилетие – последний мой день рождения при ее жизни, а вторая – с поздравлениями по случаю сдачи на права. Я передаю открытки Каш и немедленно ощущаю острую потребность забрать их обратно. Не то чтобы я на них все время смотрел, но я знал, что они тут, и это меня как-то согревало.

– Я верну их вам, как только смогу, – говорит констебль, бережно беря открытки и словно бы ощущая мое нежелание расставаться с ними. – Я понимаю, как тяжело вам заново переживать все это.

Я смотрю на нее и вижу в ее взгляде искренность. Кажется, она и впрямь понимает. Я пожимаю плечами.

– Это было очень давно.

– Какая прекрасная фотография, – говорит Каш, глядя на снимок, где мы с мамой сидим возле арранской винокурни.

– Она сделана всего за несколько недель до ее смерти. Мы попросили какого-то прохожего снять нас на мой телефон, пока ждали такси.

– Ваша мама выглядит счастливой.

– Чем больше я об этом думаю, тем больше уверяюсь, что она действительно была счастлива.

Я подаю Каш чашку и сажусь напротив.

– Эта поездка была важна для нее.

– Она смогла побыть с вами, – говорит Каш, улыбаясь.

– Спасибо и – да, – киваю я, – но дело не только в этом. Она хотела воспользоваться поездкой, чтобы поговорить со мной. Я всегда пытался убедить себя в том, что, возможно, она каким-то странным способом проверяла, будет ли со мной все хорошо, но мне это так и не удалось.

– Вы не верили, что это было самоубийство? – спрашивает Каш, и ее прямота слегка меня удивляет.

Отвечаю я не сразу.

– Не знаю, сомневался ли я когда-нибудь в этом по-настоящему. Видимо, не хотел.

– А теперь?

– А теперь я уверен, что с ее смертью связано нечто большее, чем всем нам представлялось.

– Откуда эта уверенность?

– Вспоминая ту поездку, я понимаю, что она вовсе не успокаивала себя в отношении меня, а думала о собственной жизни и строила планы на будущее.

– Что заставило вас изменить свое мнение?

Помолчав, я отвечаю:

– Абигейл Лангдон. Или, точнее, ее смерть.

Я встаю и принимаюсь ходить по кухне.

– Что если ко времени той поездки мама уже переписывалась с Лангдон?

Числа сходятся.

Я вспоминаю наш последний вечер в Арране и дождь над заливом.

– Она уверилась, что Лангдон что-то знает. Потом нашла способ с ней связаться, но Лангдон в ответ лишь попросила денег.

– Двадцать пять тысяч фунтов, – говорит Каш.

– Именно, – откликаюсь я.

Я стараюсь вспомнить наш разговор в Арране.

– Она спросила, не думаю ли я, что мы не все знаем, а если так и есть, то не хотел бы я узнать все. Я оборвал разговор, сказав, что не желаю говорить об этом.

– Что она хотела выяснить у Абигейл Лангдон? – спрашивает Каш.

Я сажусь рядом с ней.

– Понятия не имею. Но так или иначе, а эту тайну кто-то стремился сохранить любой ценой. Спустя несколько недель моя мама умерла.

– Это лишь догадки, – говорит Каш тихо.

– Согласен, – говорю я. – Но вот теперь кто-то решил убить Абигейл Лангдон. Почему?

– Чтобы сохранить все ту же тайну?

– Это я и пытаюсь выяснить. А начинать надо с того, что случилось на этой неделе в Фарсли.

– Мистер Харпер, это дело ведет полиция Западного Йоркшира, – откликается она с легким упреком.

– Пусть так, констебль Каш, – говорю я, – но мой опыт общения с полицейскими научил меня задавать собственные вопросы. Если бы они так быстро не уверились в самоубийстве мамы, я бы мог задать им больше вопросов еще тогда.

– Думаю, вам не нужно напоминать: следствие еще не закончено и все, что мы вам сообщили, строго конфиденциально, – говорит Каш, и я вижу на ее лице тень беспокойства.

– Вы можете доверять мне, – отвечаю я, улыбаясь. – Я вовсе не хочу мешать полицейскому расследованию. Завтра рано утром я отправляюсь в Фарсли. Хочу получить представление о городе… возможно, найти людей, которые знали Лангдон. Вот и все. Если вы боитесь, что я могу сделать что-то не так, давайте поедем вместе.

– Завтра суббота, у меня выходной, – отвечает она поспешно.

– А я завтра еду в Фарсли.

– Мистер Харпер, мне определенно кажется, что это не очень удачная идея.

– Зовите меня Беном. Я не делаю ничего противозаконного. Если вы поедете со мной, все будет неофициально.

Наш разговор прерывает стук во входную дверь.

– Подумайте об этом, – бросаю я, выходя из кухни.

Открыв дверь, я вижу на пороге Фила Дурли из «ФД: Быстрая доставка».

– Привет, Бен, – говорит он, вручая мне коробку с наклейкой «Почтовая служба Соединенных Штатов». – В машине еще три таких для тебя.

Несколько секунд я теряюсь в догадках: что это? Но потом вспоминаю о подкасте, над которым работал до разговора с Мадлен. С тех пор столько всего произошло, что прежний проект совершенно вылетел у меня из головы.

– Я тебе помогу, – предлагаю я, направляясь с ним к фургону

– Занялся импортом из США?

– Это пленки со старыми интервью. Их никогда не оцифровывали, вот они и приходят в таком виде. Мне их прислала одна телесеть.

– Все нормально? – спрашивает он, проходя мимо припаркованной машины Каш.

– Да, – отвечаю я. – Обычная проверка.

Фил кивает и складывает вместе со мной посылки у меня в прихожей. Мы возвращаемся к фургону, и тут рядом с ним прямо посреди мостовой останавливается «рэнджровер».

– Привет, бро! – кричит Джеймс Райт, выскакивая из машины и направляясь к Филу.

Увидев меня, идущего следом за Филом, он останавливается.

– Привет, Бен, как дела?

– Хорошо, спасибо, – отзываюсь я и говорю Филу, что последнюю коробку отнесу сам.

Я шагаю к дому по подъездной дорожке, а у самой двери оборачиваюсь и вижу, как Джеймс обнимает Фила за плечи, – два старых школьных приятеля, пересмеиваясь, скрываются в парке. Стоя на ступеньках, я достаю телефон и посылаю короткое сообщение.

Уилл, у меня в голове уже час вертятся твои слова. Ты сказал, что Лангдон и Фэрчайлд привлекали внимание неподходящих людей. Кого ты имел в виду?

Рядом с моим сообщением начинают мигать точки. Я жду ответа.

Разных мужиков.

Когда я возвращаюсь в кухню, Каш откладывает телефон.

– Я поеду завтра с вами, но это будет что-то вроде экскурсии и ничего больше, – говорит она.

– Не ожидал, что вы согласитесь.

– Честно говоря, хочется на денек вырваться из Хадли. Когда выезжаем?

– Рано, – отвечаю я, глядя, как она снова берется за открытки, и объясняю: – Я умудрился сдать на права с первого раза. «Всегда предупреждай меня, по каким улицам собираешься ехать», – цитирую я по памяти слова поздравления. – Маме это казалось очень остроумным.

– Звучит чудесно. Представляю, как вам ее недостает.

Я снова сажусь напротив нее.

– Со временем становится легче. Я и сейчас думаю о ней или Нике почти каждый день, но боль постепенно уходит. Я научился вспоминать счастливые моменты. А они у нас были, – говорю я с улыбкой.

– Мысли о хороших временах помогают переживать плохие… – задумчиво произносит Каш.

– Верно, – говорю я и нерешительно спрашиваю: – У вас тоже так?

Она пожимает плечами.

– У каждого свои взлеты и падения. И я не исключение. Глупо ожидать, что в жизни все будет, как в мечтах. Так не бывает.

Я коротко киваю, и констебль продолжает:

– Думаешь, что тебя ждет одно, а с тобой вдруг происходит совершенно другое, казалось бы невозможное.

Она крутит на пальце обручальное кольцо.

– Как давно вы замужем?

Она опускает руки и прячет их под себя.

– Недавно, всего несколько месяцев. Самое начало.

Каш допивает кофе.

– У меня папа недавно умер. Я знаю, как это тяжело.

– Сочувствую.

– С близкими всегда так, – добавляет она, рассматривая вторую открытку.

– Двадцатый день рождения, – говорю я. – Мой день рождения в конце января, но я, как и любой студент, никогда ничего не выбрасывал, так что, вернувшись в университет после маминой смерти, снова увидел эту открытку.

– Представляю, как вам было трудно, – говорит она.

– В январе следующего года я снова достал ее. Решил, что буду делать это каждый год на свой день рождения, но потом все же передумал. Видимо, я не настолько сентиментален.

– Вы всегда жили вдвоем с мамой? Я имею в виду, после того как Ник… – она краснеет.

– В основном, да. Отец появлялся лишь изредка. Он ушел из семьи, когда мне было три.

Она кивает.

– Мне жаль.

– Тут не о чем жалеть – от него все равно не было никакого проку.

Я ставлю наши кружки в раковину.

– Он всегда много ездил по работе – какие-то продажи не знаю чего. Это ему подходило по характеру – не любил сидеть на одном месте. Помню, как я стоял у окна, ждал его из каждой поездки. Он всегда привозил нам подарки – ерунду какую-нибудь, но для трехлетки это было важно. В последний раз я тоже изо дня в день ждал его, но он так и не вернулся.

Я выглядываю в сад.

– В те выходные мы с Ником вытащили газонокосилку на задний дворик и попытались косить.

– И с тех пор вы его не видели?

– Да нет, время от времени он появлялся, но ничего хорошего из этого не выходило.

Я возвращаюсь и опять сажусь напротив нее.

– В день финала по регби он вдруг свалился как снег на голову. Мама была на работе, а Ник обрадовался: ему хотелось показать отцу, как он играет. Он велел мне выйти к отцу и поздороваться, но я отказался. Ник заставил меня пообещать ничего не говорить маме. Ее бесило, что отец то появлялся, то исчезал и портил нам жизнь. Он же обещал видеться с нами, а сам приходил редко. Мама потребовала, чтобы отец либо навещал нас регулярно, либо не навещал вовсе, но он этот ее ультиматум проигнорировал. Через несколько недель он появился снова, как раз когда мы с Ником плавали в бассейне Тутинг-Бек-Лидо. И вот бежим мы потом на автобус и отец обещает Нику, что снова придет туда на следующей неделе. Нику хотелось с ним встретиться, и он опять взял с меня обещание ничего не говорить маме. Он знал, что она рассердится. Через неделю, в тот самый утомительно жаркий день, я соврал маме, что не хочу плавать. «Ну, дело твое!» – сказала она, но я знал, что она не понимает, почему это я не хочу пойти поплескаться. Я так ничего ей и не сказал. Всегда потом жалел об этом.

– Ваш отец не пришел?

Я качаю головой.

– Вместо отца Ник встретил Саймона, и они вместе вернулись домой на автобусе. А в Хадли-Коммон их ждали Лангдон и Фэрчайлд.

Я тру лицо ладонями.

– Отец должен был быть с Ником.

5

Ты с удручающей легкостью врешь, выдаешь себя за полицейского, а теперь еще и крадешь улику с места преступления!

Глава 33

Ранним субботним утром я при свете уличных фонарей иду вдоль края парка к своей машине. Когда я включаю экран телефона, на нем высвечивается время: 03:00. Я хочу попасть в Фарсли до того, как обо всем пронюхают общенациональные газеты. С реки дует ветерок, и я застегиваю пуговицы на рубашке и молнию на куртке.

Тут я замечаю фигуру, идущую через парк от Нижней улицы.

– Это ты, Бен? – раздается голос.

Я вглядываюсь в темноту и вижу, что ко мне направляется Нейтан Бевин. Да уж, повезло так повезло…

– Ранний старт или поздний финиш? – спрашивает он.

– Да вот уезжаю, – отвечаю я. – А у тебя поздний финиш?

– Вообще-то мы закрываемся в два, но бывает, что гости засиживаются и позже. Потом наскоро убираемся и идем по домам.

– Долгий получается день.

– Мне это нравится. По пятницам у нас всегда подбирается хорошая компания, – отвечает он, уже стоя возле моей машины. – Я тебя сегодня высматривал, но так и не увидел.

– Работа засосала, – объясняю я. – Начинаю писать кое-что новое, надо было продвинуться в расследовании.

– Значит, ты поэтому уезжаешь? – спрашивает он.

Наш разговор все больше напоминает допрос. С Нейтаном оно всегда так.

– Ну, типа да.

– Что ж такого нового может происходить посреди ночи?

– Ты удивишься, – говорю я, – но у меня впереди дальняя дорога, и я хочу успеть до пробок.

– Успеть раньше всех?

– Можно и так сказать, – говорю я.

– Что-то интересное?

Его настойчивость меня просто восхищает.

– Я только начинаю. На этой стадии никогда нельзя предсказать, как повернется история.

Я оглядываюсь по сторонам в надежде увидеть Каш. Я же сказал ей, что выеду в три.

– Надо бы тебя отпустить, – говорю я Нейтану. – Устал же, наверное.

– С ног валюсь, – отвечает Нейтан, – но к этому привыкаешь. Макса сейчас нет дома, так что утром я собираюсь поваляться подольше. Отец оставит его у себя еще на одну ночь, чтобы мы с Сарой могли пойти к Ричардсонам.

– Здорово, – откликаюсь я.

– Джейку респект, что Макс пробудет у него подольше.

– Это же его сын.

– Угу. Но Сара говорит, у него молоденькая подружка. Думаю, она не в восторге.

– Я же сказал тебе вчера, что почти его не знаю.

– Ну да, – отвечает Нейтан. – Я тут поспрашивал – его никто особо не знает. Или просто не хотят говорить.

– Похоже, ты сильно им озаботился. Если беспокоишься, обсуди это с Сарой.

– Вовсе я не беспокоюсь. Просто интересно, что было до моего приезда.

– Уверен, Сара скажет тебе все, что по ее мнению тебе следует знать.

– Надеюсь, – отвечает он.

И тут я с облегчением вижу идущую к нам Каш.

– Вместе едете? – спрашивает Нейтан.

На ней синие джинсы и черный свитер.

– Дэни, – быстро говорит Каш Нейтану, прежде чем я успеваю ее представить.

Я объясняю, что мы готовим историю для нашего сайта.

– Так ты работаешь с Беном?

– Я фрилансер, – тут же отвечает она.

– Одна из лучших, – добавляю я, перехватив ее взгляд.

– И чем конкретно ты занимаешься? – спрашивает Нейтан.

– В основном преступлениями, – отвечает Каш, – но мне нравятся и истории, задевающие человеческие эмоции.

Я уже отпираю машину, а Нейтан все не отстает.

– Уезжаете из Лондона?

– Едем на север, – отвечаю я, – но я обещал Холли вернуться к вечеринке. Отыщу тебя там.

– Смотри не пропусти ее, – говорит он, отступая в сторону.

Я вижу, как он идет в темноте к дому Сары.

Глава 34

Коррин, вздрогнув, откинулась в кресле. Через мгновение ее голова опять поникла, а глаза закрылись. Затем из коридора опять донесся глухой удар – она выпрямилась и вытянула шею. Спать на посту не полагалось, но ей не удалось поспать днем, да и что еще можно делать всю ночь? Посмотрев на часы, Коррин увидела, что еще нет и четырех. Она, чуть наклонившись, выглянула в коридор. Все двери закрыты, свет нигде не горит. Она прислушалась, но не услышала ничего, кроме громкого храпа миссис Хинчлифф из комнаты номер четыре.

Коррин взбила лежащие за спиной подушки и повертелась, пытаясь устроиться поудобнее. Опустила голову на подголовник, но тут же встрепенулась: на нее пахнуло вчерашним ужином. Интернат отвратительным образом накапливал вонь. Все запахи застаивались в нем надолго – многодневная смесь тушеной капусты и мочи.

Подперев голову рукой, она закрыла глаза и все же задремала. Ее смена началась накануне в шесть вечера: она убрала посуду после ужина, а потом принялась укладывать жильцов спать. «Давайте я отведу вас в вашу комнату?» – эту фразу Молли велела ей говорить ежедневно каждому. Коррин не терпелось разложить постояльцев по кроватям. В холле всегда кто-то засиживался – из тех, кому хотелось поболтать. Одни и те же истории, вечер за вечером. В основном – о родных. Старики рассказывали ей, какие у них чудесные и успешные, добрые и знаменитые дети или внуки. Коррин это казалось пустым хвастовством. Никто из обитателей интерната, по-видимому, не отдавал себе отчета в том, что именно эти самые родные и держат их в «Солнечном море», лишь изредка навещая. Тем не менее старикам хотелось говорить только о родне – своей или ее.

Со временем Коррин принялась сочинять собственные истории. Иногда она говорила, что ее родители погибли в автомобильной катастрофе, а иногда – в железнодорожной. Было приятно ощущать сочувствие, видеть теплоту в чужих глазах. Ей почти всегда удавалось выжать слезу у этих простаков, хотя однажды какой-то въедливый старикан и спросил у нее о месте катастрофы. В молодости он имел какое-то отношение к безопасности на железных дорогах. Паддингтон, ответила она с замиранием сердца. К счастью, он это скушал и выразил свои соболезнования. Мало того: он проникся к ней теплыми чувствами и даже подарил на Рождество коробку конфет. Когда в следующий раз новая постоялица спросила ее о семье, Коррин сказала, что родители погибли в авиакатастрофе над Локерби[9], но что она не любит об этом вспоминать. Под конец недели старушенция сунула ей в руку десятку, и Коррин не могла поверить своему счастью. В следующий раз она рассказала о сестре, погибшей при бомбардировке Лондона, и разбогатела на двадцатку. Потом ее мать задавило было деревом во время Великого урагана[10], но очередной настырный старикашка углубился в подробности, и она сообразила, что даты не совсем сходятся. Когда через неделю у него случился инфаркт, Коррин вздохнула с облегчением.

Внезапно включился сигнал тревоги, и она, очнувшись, снова выглянула в коридор. Лампочка мигала возле комнаты номер семь; мистер Талисбрук – вроде бы такая у него была фамилия. Она потянулась в кресле и едва успела подняться, как из другого коридора примчалась Молли.

– Молли, по-моему, это мистер Талисбрук из седьмой. Как раз шла к нему, – торопливо сказала Коррин.

Молли не обратила на нее никакого внимания.

Она ненавидела Молли.

Открыв дверь номера семь, она наблюдала за ринувшейся вперед Молли. Мистер Талисбрук лежал на полу ванной со спущенными пижамными штанами, и Коррин чуть не вырвало от вони. Она стояла у двери, вдыхая воздух из коридора, пока Молли пыталась привести старика в чувство. Когда та велела ей вызвать скорую, Коррин обрадовалась предлогу уйти подальше.

Женщина на том конце линии сказала, что парамедики в пятнадцати минутах езды, и Коррин решила подождать у входа, чтобы впустить их. Когда скорая приехала – на пять минут раньше обещанного, – Коррин с разочарованием отметила, что оба парамедика – женщины.

Минуты спустя они увезли мистера Талисбрука на каталке, а ей Молли велела убраться в его комнате. Коррин отправилась в кладовку в конце коридора. Внутри была свалка: старые матрасы и подушки вперемешку с тряпками и бутылками с дезинфекционными средствами. Она вытащила швабру и ведро, а потом нашла пару толстых резиновых перчаток, еще нераспакованных. Теперь они будут ее.

В комнате мистера Талисбрука Коррин открыла окно, чтобы проветрить. Налив в ведро воды и щедро плеснув туда дезинфекционного средства, она, отворачиваясь, принялась оттирать пол, и ей стало полегче, когда зловоние сменилось лимонным химическим запахом.

Оставив пол сохнуть, она вернулась в комнату снять постельное белье. А вынеся его в холл, увидела, что Молли говорит по телефону. Если та решилась среди ночи позвонить родственникам, значит, дела плохи. Коррин побрела обратно в спальню и оглядела скромные пожитки мистера Талисбрука. Стопка книг в мягких обложках, ручка, которой он каждый день заполнял кроссворды, поцарапанная коробка из-под печенья «Виктория» со старыми письмами и пачка шоколадного печенья на тумбочке у кровати. В буфете лежала неначатая коробка с песочным печеньем «Уокер», которую ему прислала племянница на Рождество. За этим она придет позже. На стене висели две фотографии в рамках. На первой был мистер Талисбрук, видимо, со своей женой – снимку было лет двадцать, не меньше. Он выглядел счастливым, и Коррин понадеялась, что вдовствовал он недолго. На второй – женщина с новорожденным. Коррин как-то видела ее среди посетителей. Наверное, это внучка мистера Талисбрука. Сейчас ребенок был уже постарше – месяцев девяти, наверное. Женщина тогда еще спросила, не хочет ли Коррин подержать младенца. Ей безумно этого хотелось, но в итоге она покачала головой и сказала, что надо идти работать.

Перед тем как выйти из комнаты, Коррин еще раз подошла к тумбочке и открыла верхний ящик. Спереди валялись три однофунтовые монетки, а под утренним кроссвордом лежала банкнота в десять фунтов. Засунув деньги себе в карман, Коррин пожелала мистеру Талисбруку всего наилучшего.

Глава 35

Восновном преступления, но еще и истории, задевающие человеческие эмоции? – со смехом спрашиваю я Дэни, когда мы едем по Северной кольцевой.

– Вся работа полиции связана с людьми, – откликается она. – Мне нравится думать, что главная моя забота – преступления, но время от времени от меня требуется и эмоциональный труд, затрагивающий душу.

– Мы еще сделаем из тебя писателя, – говорю я, когда мы поворачиваем к автостраде.

– Что за вечеринка сегодня? – спрашивает Дэни.

– У моих соседей годовщина свадьбы.

– Ты с ними дружишь?

– С Холли – да, еще со школы. И с Джейком мы ладим. Я – крестный их дочери, Алисы.

– Удобно, что они живут по соседству.

– Это точно. Мне нравится возиться с Алисой, но хорошо, что вечером ее можно вернуть родителям, – говорю я. – В прошлые выходные я провел с ней два часа, и все это время мы играли в прятки. Под конец я никак не мог ее найти. Поискал минут десять, все больше пугаясь, а потом крикнул, чтоб она выходила. Она не откликалась всего две-три минуты, но за это время я чуть с ума не сошел.

– И где она была?

– Закрылась в шкафу в глубине кухни и не могла выбраться, – отвечаю я. – Потом она все-таки откликнулась, и я кинулся вниз, чтобы ее вызволить. Ее эта история привела в восторг, а у меня еще с полчаса все внутри дрожало. Если бы я был отцом, я бы только и делал, что охранял жизнь своего ребенка!

– Ты будешь прекрасным отцом, – говорит Дэни.

– Не уверен. Во всяком случае, не в ближайшее время. А ты? Дети запланированы?

– У меня? – переспрашивает Дэни, потянувшись к обручальному кольцу. – Нет, не думаю. Мы женаты меньше полугода. С детьми пока стоит подождать.

– Сначала карьера? – спрашиваю я.

– Типа того.

Я жду продолжения, но она явно не желает развивать эту тему.

– Ты ведь понимаешь, что я не спасу тебя от штрафов за превышение скорости? – говорит Дэни, когда мы сворачиваем на M1 в сторону Йоркшира.

– За восемьдесят меня не оштрафуют[11].

– Ты говоришь, как мой папа, а он был полицейским. И по мне это больше похоже на восемьдесят пять.

С демонстративным вздохом я послушно снимаю ногу с педали газа.

– Нечего дуться, – смеется она. – Тебя просто засекут камеры.

– Я не дуюсь – просто расслабил нижнюю губу, – отвечаю я, и, снова смеясь, мы пересекаем M25 – одинокая машина ранним субботним утром.

– Твоего отца ведь не штрафовали за превышение?

– Мы не выше закона, – говорит Дэни.

Я бросаю на нее быстрый взгляд, и она закатывает глаза.

– Ну хорошо! Разве что чуть реже придираются к неправильной парковке, вот и все.

– Уверен, что во времена твоего отца компромиссов было больше.

– Наверняка, но времена изменились.

Несколько минут мы молча едем по пустынной дороге. Наконец Дэни снова поворачивается ко мне.

– Расскажи об Элизабет Вокс, – просит она.

Я взглядываю на свою спутницу. Ее лицо ярко освещается неоновыми огнями очередной бензоколонки.

– Это меня Дэни спрашивает или констебль Каш?

– А есть разница?

– Я хочу тебе доверять, – отвечаю я, – но чтобы сегодня нам повезло, все должно быть «не под запись».

– Я согласна.

Я вижу, что она улыбается.

– А детектив Барнздейл?

– Бен, мы же договорились, что разговор неофициальный. Расскажешь мне про миссис Вокс?

– Ты ведь с ней встретилась? – спрашиваю я, чуть помедлив.

– Сразу после разговора с тобой.

– И?

– Я первая спросила.

– Мне она всегда нравилась. Ей пришлось несладко.

– Это я поняла, – отвечает Дэни. – И она не любит полицию. Я думала, что это с тобой нелегко, но потом встретила ее.

– Материнская боль всегда острее, как ее ни прячь. Да еще история с ее мужем…

– Что ты имеешь в виду? – спрашивает Дэни.

– Когда он исчез, полицейских это абсолютно не заинтересовало. К тому времени он уже два года бродяжничал, так что его уход из Хадли их не касался. Через полтора года его нашли мертвым. Ты тут ни при чем, но миссис Вокс винит полицию.

Дэни молча кивает, а потом говорит:

– Не люблю уличать кого-то во лжи, но она устроила настоящий спектакль, твердя, будто ей ничего неизвестно ни про Дэми Портер, ни про Фарсли. А по-моему, она о ней знала – либо от твоей мамы, либо от того, кто сказал твоей маме.

Я чувствую на себе испытующий взгляд Дэни.

– Ведь знала, да? Когда она тебе сказала?

– Вчера утром, – признаюсь я. – Когда мы с ней завтракали. Но в Фарсли она была лишь однажды.

– Она была в Фарсли?

– Это ничего не значит, – поспешно добавляю я. – Она съездила туда на один день. В основном из-за Саймона: мать пыталась ощутить связь с сыном. Но меня не оставляет мысль, что она что-то недоговаривает.

– Продолжай, – говорит Дэни.

– До того как убили Ника и Саймона, о Лангдон и Фэрчайлд ходили слухи, что они тусуются с парнями постарше.

– Тебе это миссис Вокс рассказала?

– Да нет, просто мальчишеские сплетни. Но у меня сложилось впечатление, что эти слухи дошли до школы, может, даже до ее мужа. И когда я вчера говорил с миссис Вокс, мне показалось, будто она что-то скрывает. Я подумал – она может защищать память Питера.

– Директор и школьницы? Такое случается.

– Я не это имею в виду. Он мог знать об этих слухах – вот я о чем. Питер Вокс был хорошим человеком, в этом я уверен.

– Ты его знал? – спрашивает Дэни.

Да у нее просто дар ловко задавать простые вопросы.

– Нет, но я знаю, что он был именно таким.

– Потому что так тебе сказала Элизабет Вокс.

Глава 36

Холли крепко закрыла глаза, выровняла дыхание и медленно повернулась, прикидываясь крепко спящей. Лежащий рядом муж уже явно проснулся и теперь смотрел на нее. Она почувствовала, как он коснулся ее руки, ощутила его дыхание на своей шее и сдвинулась на самый край кровати. Когда спустя мгновение из соседней спальни донесся крик дочери, Холли испытала огромное облегчение и тут же рассердилась на себя.

Торопливо вскочив, она схватила телефон и шепнула Джейку:

– Наверняка ей просто что-то приснилось. Ты спи, а я побуду с ней. Ты, должно быть, совсем без сил.

– С годовщиной, – откликнулся Джейк, закидывая руки за голову. – Возвращайся поскорее.

– И тебя с годовщиной, – сказала Холли, быстро поцеловав мужа в щеку.

Холли пересекла лестничную площадку и вошла в спальню дочери. Алиса сидела на полу в окружении любимых игрушек.

– Что случилось? – спросила Холли.

– Пушок съел все печенье, – ответила Алиса.

– Кто? – спросила Холли.

– Пушок, – ответила Алиса, поднимая вверх пушистую собачку. – У нас чаепитие. Я, Пушок, Веточка и Снежок. Пушок пожадничал.

Холли стащила с кровати стеганое одеяло и устроилась рядом с песиком Пушком, обезьянкой Веточкой и кроликом Снежком.

– Мама, почему мне нельзя на вашем завтрашнем празднике остаться до самого конца? – спросила Алиса.

Она подала Веточке чашку и строго предупредила:

– Смотри, снова не разлей.

– Ты и так будешь там очень долго, – ответила Холли. – И наденешь новое платье.

– Но я не хочу ложиться спать. Не хочу спать у бабушки. Хочу спать дома.

– Это только если ты устанешь. Уверена, бабушка устроит тебе уютную постельку.

– Бабушка меня не любит.

– Не говори глупости. Конечно, любит.

– Не так, как дедушка.

– Бабушка тоже тебя любит, честное слово. Давай пойдем к ним сегодня после обеда, чтобы ты первая все увидела?

– Раньше всех?

– Да.

– Даже раньше папы?

– Даже раньше папы. Ты поможешь развесить шарики.

– А можно мне один? Или два? Или три, или четыре, или пять, или шесть?

– Уверена, что можно, – сказала Холли, распутывая волосы на дочкином затылке. – Думаю, голову к празднику надо помыть.

– А можно Снежок пойдет с нами? Он любит вечеринки. И еще Макс.

– Я думаю, Макс завтра вечером будет у своего папы.

– Или будет играть с Нейтаном. Нейтан теперь живет в доме Макса.

– Иногда.

– Нейтан теперь папа Макса? Он помог мне взобраться на Максову горку. Вот бы у меня была такая горка, – сказала Алиса, прижавшись к матери.

– Папа Макса по-прежнему его папа, – объяснила Холли. – А горку ты, может быть, получишь на следующий день рождения.

Подумав немного, Алиса сказала:

– Пушок опять хочет пить. Нальешь ему, ладно?

Холли взяла игрушечный чайник и налила воображаемый чай.

– Если у меня не будет горки до дня рождения, мы можем сегодня утром пойти покататься на горках в Хилл-парк?

– Когда оденемся и позавтракаем.

– И папа пойдет?

– Да, если захочет.

– И дедушка?

– Нет, дедушка вряд ли придет.

– Тогда это папа поможет мне взобраться на горку. Пойду наберу воды. – И Алиса, взяв чайник, вышла из комнаты.

– Не наливай слишком полный, – сказала Холли, услышав, что дочь уже в ванной.

Быстро схватив телефон, Холли послала Саре сообщение:

Ты дома?

Валяюсь.

Счастливая!

С годовщиной!

Спасибо. Мне нужно с тобой поговорить.

Ты поговорила с Джейком?

Я не передумаю. Мне надо уехать.

Я помогу тебе, если тебе правда нужно. Но как же Алиса?

Алиса должна быть со мной.

У отца тоже есть права.

Я же не говорю, что Алиса не будет видеться с Джейком.

Разве она не должна жить вместе с отцом?

Холли помешкала и дрожащей рукой напечатала:

Джейк не отец Алисы.

Глава 37

Мы проезжаем по главной улице Фарсли, сворачиваем на кольцевую и паркуемся возле торгового центра. Выходя из машины, Дэни выгибает спину, а я потягиваюсь – приятно, что наше почти пятичасовое путешествие закончилось.

– Ты уверена, что это тот самый? – спрашиваю я Дэни.

Она кивает.

– Городок невелик. Абигейл работала именно здесь.

По открытой парковке на нас мчится подгоняемая ветром тележка, а за ней несется работник магазина. Я подбегаю и хватаю ее; работник меня благодарит, и мы с ним шутим, что впереди у него наверняка нелегкий день. В это время снова начинается дождь, и мы с Дэни торопимся к входу в торговый центр. Там мы укрываемся в «Макдональдсе», готовые выпить кофе и позавтракать сэндвичами.

– Похоже, ей удалось создать неплохое подобие новой жизни вокруг того, что она скрывает, – говорит Дэни, выжимая свои светлые кудри.

– Абигейл Лангдон?

– Элизабет Вокс.

– Ты же знаешь, что мне нравится она и ее семья. Она хороший человек.

– Из чего это следует?

– Дэни, ее сын был жестоко убит, а потом ей пришлось одной растить дочь. Мне кажется, она хорошо справилась.

– То, что ты сказал в машине о ее муже…

– Я лишь сказал, что у меня создалось впечатление, будто она его защищает или считает необходимым защитить его память.

– А теперь послушай меня, – говорит Дэни, когда мы усаживаемся за угловой столик. – Твоя мать и Элизабет Вокс каким-то образом выяснили, где живет Лангдон. Твоя мать попыталась связаться с Лангдон, чтобы что-то у нее узнать. Так почему же Элизабет Вокс не могла сделать то же самое, но с другой целью?

– Ну нет. Миссис Вокс не такая.

Помедлив, Дэни продолжает.

– Твоя мать хотела раскрыть тайну. Элизабет Вокс хотела ее защитить.

– У тебя нет никаких доказательств. Мы даже не знаем наверняка, была ли у Лангдон информация, которую она предлагала купить моей маме. Она могла просто морочить ей голову.

– Взрослые нередко проявляют к школьницам нездоровый интерес. Почему этого не мог делать Питер Вокс?

Крыть мне нечем, и это меня расстраивает. Я чувствую облегчение, когда наш спор прерывает чей-то голос.

– Здравствуйте еще раз, – говорит работник с парковки.

– Здравствуйте, – отвечаю я, обернувшись к нему. – Хотите к нам присоединиться?

– Спасибо за приглашение, но нет. У меня перерыв всего двадцать минут. Думал просто выпить чаю, чтобы согреться.

– Мы и сами ненадолго, но приятно же немного пообщаться, – настаиваю я.

– Это правда, – улыбается он и садится рядом с нами.

– Вы давно здесь работаете… Тед? – спрашиваю я, прочитав имя на бейджике.

– Семнадцать лет, – отвечает он. – Работаю с тех пор, как ушел на пенсию.

Он смеется над шуткой, которую наверняка повторял много раз, и добавляет:

– Теперь мне семьдесят шесть.

– Трудно поверить, – говорит Дэни. – Вам не дашь больше шестидесяти.

– Не девушка, а клад, – говорит Тед, улыбаясь мне.

Я, кажется, краснею.

– Красотка. Он – счастливчик, – Тед смотрит на обручальное кольцо Дэни.

– Мы не женаты, – поспешно говорю я.

– Да мне-то что! Сейчас это без разницы. Живите, как хотите.

– Нет, я имею в виду, что она замужем за другим. – Теперь уж я точно краснею.

– Мы коллеги, – говорит Дэни. – Журналисты.

– Ах, вот оно что! Понятно.

Я вижу, как улыбка сходит с лица Теда.

– Вот, значит, почему вам хотелось, чтоб я с вами посидел. А я-то думаю, какая хорошая пара! Первое впечатление даже меня порой обманывает. Мало вам того, что бедняжка мертва?

– Нет, Тед, вы все неправильно поняли, – говорю я, торопясь отыграть назад. – Мы правда остановились только выпить кофе и позавтракать. Мы работаем на спортивном радио; Дэни – мой продюсер. Мы из Манчестера, приехали на дневной матч «Манчестер Юнайтед».

Дэни кивает и улыбается.

– Вот оно что, – отвечает Тед. – Я и сам люблю футбол. Вас как зовут?

– Оливер Хьюз – вы могли меня слышать. Я комментирую матчи, а потом еще отвечаю на вопросы в прямом эфире.

Тед задумывается.

– Вроде как слышал. И, по-моему, добрую половину времени вы и сами не знаете, о чем говорите.

– Так и есть, – вворачивает Дэни, и мы все смеемся.

– Как вы оцениваете сегодняшние шансы Лидса? – спрашиваю я.

– Какие там к черту шансы! – отвечает Тед, высыпая в чай два пакетика сахара. – Простите, что я вот так с ходу завелся.

– Ничего страшного, – говорит Дэни, успокаивающе кладя свою руку на руку Теда. – А что это вы говорили про происшествие в магазине? Что какая-то девушка умерла? Вам, наверное, нелегко сейчас.

– Ужасно. – Тед трет ладонями лицо. – Дэми не вышла на смену, а потом мы узнали, что в городе нашли труп. Когда менеджер сказал, что она умерла, нетрудно было сложить два и два.

– Должно быть, это всех тут напрягло, – говорю я, откусив от сэндвича. – Кому-то же пришлось за нее работать?

– Да она особо и не работала, – говорит Тед, понизив голос. – Только товар на полках раскладывала. Часто брала ночные смены. На кассу ее никогда не ставили. Называли какой-то «непрезентабельной».

Некоторое время мы сидим молча. Я вижу, что Тед проникается к нам симпатией, и боюсь его спугнуть. И вскоре он, разумеется, не выдерживает:

– Девка-то она была неплохая. Срывалась иногда, но по мелочи. Поговаривали, правда, что в прошлом у нее не все было чисто.

– В каком смысле? – спрашиваю я, избегая смотреть на Дэни.

– Не мне судить, но, кажется, по молодости она была кое в чем замешана.

Тед заговорщицки понижает голос:

– Дурь.

Мы с Дэни изображаем должную степень потрясения.

– Да вы что?!

– Вроде бы даже приторговывала.

– Вот это да! – говорю я.

– Но точно я не знаю, – спохватывается Тед.

– Не всегда можно знать наверняка, – говорит Дэни.

– Это да. Ведь у дилеров – их же по телеку показывают – всегда полно денег. А Дэми жила в квартирке над столовой на центральной улице. Денег у нее отродясь не водилось. Она каждую неделю занимала на сигареты и выпивку. Не знаю, как она на аренду-то наскребала.

– У нее тут было много друзей? – спрашивает Дэни.

– Теперь ты меня допрашиваешь, – Тед грозит Дэни пальцем. – Скажем так: держалась она от нас всех в сторонке.

– Тихоня? – говорю я.

– Ну, не то чтобы. Дурака, готового угостить ее в пабе, на раз находила.

Я предлагаю Теду заказать ему еще чаю, но он говорит, что тогда в сортир не набегаешься. Мы вместе выходим из магазина, и по дороге к парковке я спрашиваю, казалась ли Дэми – с ее-то темным прошлым – когда-нибудь испуганной.

– Вовсе нет. Она была уверена, что всегда как-то выпутается. Да, похоже, в этот раз просчиталась.

Глава 38

Проход позади магазинов центральной улицы Фарсли пустынен. Лишь у задней двери углового паба мы видим мусорщика, который собирает выброшенные бутылки. Из прачечной самообслуживания валит пар; возле салона «У Грейси» парикмахер закуривает первую утреннюю сигарету. Два верхних этажа каждого дома – жилые. В квартиры ведут наружные лестницы. Ворота во двор ресторана восточной кухни открыты, там полно пустых коробок и синих пакетов, готовых к сдаче в переработку.

Дэни трогает меня за руку и взглядом указывает на констебля в форме, клюющего носом у перил возле задней двери одной из квартир. Голова его упала на грудь, глаза закрыты.

– Должно быть, это ее квартира, – говорит Дэни.

Я без колебаний ускоряю шаг, жестом приглашая Дэни следовать за мной.

– Бен, не надо… – пытается она остановить меня, но я уже поднялся по ступенькам.

– Констебль! – произношу я отрывисто.

Повернувшись ко мне, он одергивает китель, изо всех сил стараясь держаться прямо.

– Детектив-сержант Лесли Барнздейл, столичная полиция. А это констебль Дэни Каш. Прошу прощения, если мы вас разбудили.

– Нет, сэр, простите, сэр, – бормочет констебль. – Я просто…

– Давали отдохнуть ногам? – подсказываю я с улыбкой. – Вас можно понять.

– Да, сэр, – с благодарностью откликается он. – Давал отдохнуть ногам.

– Вы ведь знаете, что мы работаем над этим делом вместе с полицией Западного Йоркшира? Паршивая история.

– Да, сэр. Приехали из Лондона, сэр?

– Можно вас на минутку, сэр, – говорит мне Дэни, делая большие глаза.

– Не сейчас, констебль, – отвечаю я.

– Мы приехали только на одно утро, – говорю я местному полицейскому. – Откройте дверь, пожалуйста.

Он шарит по карманам в поисках ключа от квартиры Лангдон.

– Мы пробудем там не дольше десяти-пятнадцати минут.

Я захожу внутрь, Дэни следует за мной по пятам.

– Закройте дверь, Каш, – командую я, как только мы оказываемся в квартире.

– Ты знаешь, что, выдавая себя за полицейского, можешь попасть в тюрьму… Лесли Барнздейл?

– Гендерно нейтральное имя, – отвечаю я. – Начинай искать. Все, что может рассказать о ее жизни после освобождения. Или связать с Хадли.

– Бен, ты же в курсе, что полицейские из группы по обследованию мест преступлений уже все тут облазили?

– Это те самые полицейские, которые не знали, что ее личность была раскрыта десять лет назад? – отвечаю я, распахивая дверцы и выдвигая ящики на тесной кухоньке.

– Она была на удивление аккуратной, – спустя пару секунд замечаю я, видя, в каком порядке находятся нехитрые пожитки Лангдон.

– Одиннадцать лет в заключении, – отвечает Дэни. – Быстро научишься класть все на место. А то, что хочешь сберечь, на ночь будешь прятать.

– Хорошо, что тюрьма приносит хоть какую-то пользу! – И я перехожу в маленькую гостиную.

– Черт, – бормочу я, отводя взгляд от светло-серого диванчика, покрытого засохшей кровью.

Дэни проходит вперед и осматривает место убийства.

– Много крови, – информирует она спокойно, – но нет особого беспорядка. На обивке отсутствуют ножевые порезы, ничто не свидетельствует о борьбе. Так что, похоже, хватило одного удара…

Я, стоя у стены, энергично растираю шею.

– Кто-то вошел через кухню, подобрался к ней сзади и, прежде чем она опомнилась, прикончил, – предполагаю я.

– Следов взлома нет, – говорит Дэни.

– Рад слышать, что ты проверила это, пока я отвлекал констебля. Думаешь, Лангдон сама пригласила убийцу в квартиру? Если так, то они, вероятно, были знакомы. Наркотики? Сделка прошла неудачно?

– Не исключено. И кто-то узнал, как были убиты Ник и Саймон, и убил ее тем же способом, чтобы запутать полицию.

– Но гораздо вероятнее, – возражаю я, – что этот «кто-то» был связан с ней и с теми убийствами. И еще с Хадли.

Часть комнаты отделена занавеской; отдернув ее, я вижу тщательно застеленную узкую тахту и одежду, аккуратно развешанную на открытой вешалке.

– Роскошью тут и не пахнет, – говорю я, вставая на колени и вытаскивая выдвижной ящик для белья. – Чистые полотенца и запасная подушка.

– Жизнь на грани выживания, – говорит Дэни.

Я поднимаю на нее взгляд.

– У Ника не было и такой.

Я переползаю к изголовью тахты и дергаю второй ящик. Его загораживает тумбочка. Я заглядываю в нее, но там нет ничего, кроме романа Э. Л. Джеймс. Я отодвигаю тумбочку в сторону и вытаскиваю второй ящик. Он пропах заплесневелыми газетами. Я сразу узнаю их. Общенациональные издания десятилетней давности. Перебирая их, я снова и снова натыкаюсь взглядом на все ту же фотографию: моя мама тем вечером на берегу Темзы.

Это сообщения о маминой смерти.

– Я кое-что нашел, – и я раскладываю газеты на тахте.

Дэни внимательно всматривается в мамино лицо. Перевернув страницу таблоида, я снова вижу печально известный снимок: улыбающиеся Ник и Саймон стоят в обнимку со своими убийцами. День триумфа, который теперь вызывает только ужас.

Я отворачиваюсь, и Дэни гладит меня по спине.

– Как ты? – спрашивает она.

– Видеть ребят здесь, в этой комнате… – отвечаю я, едва сдерживая дрожь в голосе. – С ней. Как будто она все еще имеет над ними власть.

Раздается стук в кухонную дверь, и, услышав, как она открывается, я принимаюсь быстро закидывать газеты обратно в ящик.

– Извините, сэр, – окликает меня констебль.

– Одну минуту, – отвечаю я.

Дэни торопливо выходит из гостиной в кухню.

До меня доносятся ее слова:

– Мы уже почти закончили.

Когда я заталкиваю в ящик последние газеты, из «Таймс» выпадает конверт. Я сразу узнаю мамин почерк. Сунув письмо во внутренний карман куртки, я тихо задвигаю ящик и возвращаю на место тумбочку.

– Все в порядке, констебль? – спрашиваю я, быстро минуя его и направляясь к задней двери квартиры.

– Да, сэр. Я просто хотел вам сказать, – говорит он, когда мы с Дэни уже начинаем спускаться по ступенькам, – что созвонился с инспектором Каваной. Он хотел бы встретиться с вами здесь, на месте преступления, через полчаса.

– Прекрасно, – отвечаю я уже снизу. – Сейчас только кофе купим – и сразу назад.

– И еще одно, сэр: после вашего вчерашнего звонка у него создалось впечатление, будто вы – женщина.

Глава 39

Краем глаза я вижу, как Дэни оборачивается через плечо, пока я веду ее через двор к проулку позади домов.

– Доволен? – спрашивает она, когда мы выходим на центральную улицу Фарсли.

Я достаю из кармана конверт и показываю ей. В ее глазах мелькает понимание того, что я сделал, и она сердито прищуривается:

– Ты с удручающей легкостью врешь, выдаешь себя за полицейского, а теперь еще и крадешь улику с места преступления!

– Три прекрасных навыка, – говорю я, улыбаясь.

– Это не смешно, Бен.

– Давай-ка поскорей к машине, – отвечаю я, доставая ключи и бегом пускаясь под горку, к парковке. – Мы будем на автостраде задолго до появления инспектора Каваны.

Я отпираю машину, и Дэни открывает дверцу со стороны пассажира. Она молчит почти до самого выезда на кольцевую.

– Что будет, когда он позвонит Барнздейл?

– Это же мог оказаться кто угодно, – отвечаю я. – Зачем бы тебе притворяться собой? В этом нет смысла.

– Кто-то подделал даже мои белокурые кудряшки?

– Ему пришлось нелегко, согласен.

– А кто мог знать, что мы с Барнздейл работаем над этим делом?

– Какого черта Барнздейл вообще торчит в Лондоне? Вот все и прохлопала!

– Сбавь-ка скорость, – говорит Дэни, когда я выжимаю шестьдесят. – Нам не нужно, чтобы нас остановили. И не забывай про камеры.

– Есть, мэм, – отвечаю я.

– Ты, похоже, не воспринимаешь все это всерьез!

– Я научился не переживать из-за житейских мелочей. Я хочу выяснить правду, и мне не важно, какой ценой я этого добьюсь. Барнздейл, конечно, сможет арестовать меня, если захочет, но тогда вся пресса забросает ее дерьмом. Я хочу узнать, что случилось с моей мамой, и убийца Абигейл Лангдон мне в этом поможет.

– Пойди расскажи это Барнздейл. Ты ее недооцениваешь.

До автострады мы едем молча; лишь обогнав военную колонну, движущуюся на юг, я поворачиваюсь к Дэни и прошу достать мою куртку. Она без звука вытаскивает куртку с заднего сидения.

– Карман на молнии, – говорю я.

– Ты уверен, что хочешь сделать это сейчас? – спрашивает она, положив конверт себе на колени.

Я бросаю взгляд на конверт, адресованный Дэми Портер.

– Мамин почерк я всегда узнаю.

– Давай прочтем его, когда остановимся? Это же улика.

– Нет, давай прямо сейчас, – говорю я, перестраиваясь, чтобы обогнать белый фургон. – Я хочу знать, что писала моя мама. Если ты не хочешь этого делать, я справлюсь сам.

Дэни медленно берет конверт и аккуратно вынимает из него письмо. Я узнаю почтовую бумагу – кремовую, с нашим адресом, напечатанным сверху. Мама всегда предпочитала писать письма от руки. Дэни разворачивает послание, и я вижу, что это один-единственный листок, исписанный с одной стороны.

– Ты хочешь, чтобы я прочла его вслух?

– Да, если не трудно, – отвечаю я.

– Уважаемая Абигейл, – начинает Дэни, – прежде всего я хочу еще раз поблагодарить вас за то, что вы ответили на мое письмо. Для этого вам понадобилось набраться смелости, и я вам за это признательна. Ваши письма я, как и обещала, уничтожила.

В прошлый раз я уже писала вам, что у меня нет таких денег, какие вы просите. Но я понимаю, насколько вам сейчас нелегко, и думаю, что смогу помочь вам иначе.

Я сожалею о том, что не пришла вам на помощь, когда вы были ребенком. Я начинаю понимать, насколько вы были несчастны и в каком вы были отчаянии. Жаль, что я не знала вас тогда. Я помогла бы вам найти другой способ дать выход вашему гневу на тех, кто окружал вас. Прочитав ваше письмо, я начала понимать вашу враждебность к Хадли и некоторым людям, которые по-прежнему живут там.

Поэтому я снова пишу вам. Я уверена, что вы скрываете тайну, которую вам велели хранить до конца вашей жизни. Как мать, потерявшая ребенка, я знаю, что такую ношу тяжело нести одной. Я не могу помочь вам так, как вы просите, Абигейл. Но я полагаю, что могу помочь вашему ребенку. Просто расскажите мне то, что знаете.

Ваша Клэр Харпер.

6

Родительская любовь – непреодолимая сила. Она никогда не слабеет.

Глава 40

Яотодвигаю от себя недоеденный сэндвич с сыром. Мы с Дэни сидим напротив друг друга в придорожном кафе, высоко над автомагистралью М1, и Дэни неторопливо ест салат с киноа. Шум несущихся под нами автомобилей сливается со звоном столовых приборов и тихим гулом разговоров. Но мы с Дэни молчим.

Я чувствую холодок, возникший между нами после чтения маминого письма. Для Дэни это письмо – улика в деле об убийстве, и я ее подставил. Я же уверен, что если бы не наша поездка в Фарсли, этого письма никто бы не нашел. Никто бы не узнал настоящей причины, по которой мама решила связаться с Абигейл Лангдон. Теперь я понимаю, что мамино желание написать Лангдон не имело отношения к искуплению вины или к прощению. Мама была уверена, что Лангдон родила ребенка, и надеялась, что его отцом был Ник. У меня возникли новые вопросы к Мадлен и к миссис Вокс, и я вовсе не собираюсь останавливаться.

– Могла ли твоя мать сохранить письмо от Абигейл Лангдон? – прерывает наконец наше молчание Дэни.

– Нет. Она всегда выполняла свои обещания, – отвечаю я.

– Ты все ее вещи перебрал?

– Да, – отвечаю я.

– Должно быть, это было нелегко, – говорит Дэни, помолчав.

– Разборка маминых вещей стала еще одной попыткой начать новую жизнь. Под конец мы с миссис Кранфилд сделались своими людьми в благотворительной лавке «Метеор».

Я встаю и убираю со стола тарелки.

– Пойду прихвачу кофе в дорогу, – говорю я. – Тебе взять?

– Спасибо, не надо, – говорит Дэни. – Я в туалет. Встретимся у машины.

Подойдя к стойке, я вижу, как Дэни пересекает зал и спускается вниз. Я заказываю кофе, расплачиваюсь телефоном и тут же набираю номер Элизабет Вокс. Пока бариста взбивает мне молоко, я слушаю автоответчик: голос миссис Вокс сообщает, что в настоящее время она не может мне ответить, но перезвонит, если я оставлю сообщение. Я отключаюсь и посылаю несколько коротких эсэмэсок, кивнув бариста, который предлагает добавить в мой капучино шоколад.

Я был в Фарсли сегодня утром

Я знаю, почему мама писала АЛ

Почему вы мне не сказали?

Вы тоже знали про ребенка?

Я сейчас с полицейским

Пожалуйста, дождитесь моего звонка

Мы снова отправляемся в путь, на юг, и я вижу, как у Дэни слипаются глаза. Это меня радует. Я начинаю слушать футбольный комментарий Оливера Хьюза. На подъезде к Лондону я сворачиваю с автострады и, с облегчением вырулив на знакомую дорогу, направляюсь по столичным улицам в сторону Хадли. К вечеру мы добираемся до центра нашего городка, и я тихо окликаю Дэни. Она просыпается, явно удивленная тем, что мы уже почти дома.

– Надо было пораньше меня разбудить, – говорит она.

– Я подумал, что тебе стоит отдохнуть. Куда тебя подбросить? – спрашиваю я, поняв, что не знаю, где она живет.

– Нет-нет, спасибо, – смущенно говорит она. – Высади меня у своего дома. Оттуда я сама доберусь.

Мы едем по дороге вдоль реки и сворачиваем к Хадли-Коммон.

Возле моего дома стоит Лесли Барнздейл.

Я бросаю взгляд на Дэни, но она смотрит прямо перед собой.

– Ты позвонила Барнздейл? – говорю я, торопливо паркуясь в конце подъездной дорожки.

– У меня не было выбора, Бен. Прости.

– Мы же договаривались, что все неофициально.

– Это письмо – улика.

И прежде чем я успеваю сказать что-то еще, Каш выходит из машины.

– Я тебе доверился!

Я в сердцах захлопываю дверцу, злясь на себя не меньше, чем на Дэни. Обгоняю ее и иду в сторону Барнздейл.

– Мистер Харпер, – окликает меня детектив, когда я миную ее.

Я молчу.

– Мистер Харпер! – повторяет она.

Я подхожу к двери и вставляю ключ в замок.

– Нам нужно поговорить! – настаивает Барнздейл.

Когда я открываю дверь, она без приглашения следует за мной. Я прохожу на кухню и, обернувшись, вижу ее на пороге.

– Мистер Харпер, вы играете с огнем.

Я достаю из холодильника бутылку воды.

– Вы забрали улику с места преступления, выдали себя за полицейского. Я могу арестовать вас прямо сейчас.

– Но вы этого не сделаете, – говорю я, открывая бутылку, – потому что каждый новостной сайт и каждая газета в стране опубликуют истории об убийстве Абигейл Лангдон на первой странице, напирая на вашу некомпетентность.

– Где письмо? – спрашивает она.

– Оно у меня, мэм, – откликается Дэни, возникшая за спиной начальницы.

– Давайте его сюда, – говорит детектив, протягивая руку и не глядя на Дэни.

Барнздейл открывает пакет для улик и кладет письмо туда.

– Подождите меня у входа, констебль.

Дэни бросает на меня взгляд, но я смотрю в окно. Когда же я перевожу глаза, ее уже нет.

– Мистер Харпер, это расследование веду я, – говорит Барнздейл, шагнув вперед и став прямо передо мной. – Ваше положение журналиста-расследователя не дает вам права прикасаться к уликам и нарушать полицейские процедуры.

– Детектив, я сделаю все, что потребуется, чтобы узнать, что случилось с моей мамой. Если для этого придется перейти вам или кому-то еще дорогу, я это сделаю.

– Я поделилась с вами строго конфиденциальной информацией. Вы обманули мое доверие.

– Я никого не обманывал.

– Вы проникли на место убийства! – Барнздейл не скрывает своей злости. – Убийства, с которым и вы, и Элизабет Вокс непосредственно связаны.

– Как жертвы, – уточняю я.

– Это еще предстоит проверить, – говорит Барнздейл, и в ее голосе звучит явная угроза. – А пока, мистер Харпер, я жду от вас содействия нашему расследованию убийства Абигейл Лангдон.

Теперь моя очередь дать волю гневу.

– Детектив, я все больше укрепляюсь в мысли, что меня рассматривают не как жертву, а как подозреваемого. Если вы хотите допросить меня в этой роли, то арестовывайте, и мы поговорим в полиции.

– Думаете, я этого не сделаю? – отвечает Барнздейл. – Во мне крепнет неприятное чувство, что я напрасно поделилась с вами информацией.

– Возможно, – говорю я.

Барнздейл пристально смотрит на меня.

– Нам нужен дополнительный образец почерка вашей матери для подтверждения достоверности писем.

– Уверен, я что-нибудь вам подыщу.

Я прохожу через кухню, мимо детектива, в переднюю.

– Все что угодно, лишь бы помочь вашему расследованию.

Дэни смотрит на меня, но я, не обращая на нее внимания, поднимаюсь по лестнице. Стоя на площадке, я слышу, как Барнздейл, понизив голос, обращается к Дэни:

– Я дала вам шанс, когда другие этого делать не стали. Надеюсь, вы меня не подведете.

– Не подведу, – отвечает Дэни.

– У нас есть свежая улика и потенциальный подозреваемый. Если я приму ваши объяснения, что ситуация просто вышла из-под контроля и мистер Харпер действовал импульсивно, думаю, мне удастся представить это как хорошую полицейскую работу.

– Спасибо, мэм, – доносится до меня ответ Дэни.

– Каш, я должна быть на сто процентов уверена в вашей лояльности.

– Понимаю, мэм. Конечно, мэм.

– Хорошо. А теперь идите и ждите меня в машине, – командует она, отсылая Дэни из дома.

У меня никогда не возникало желания заново обставить самую верхнюю комнату, которую я до сих пор считаю комнатой Ника, и потому она постепенно превратилась в кладовку. Меня окружают кучи накопившегося за долгие годы хлама: коробки книг, привезенные мною из университета, коллекция компакт-дисков, собранная, еще когда я был подростком, старый мамин кухонный стол и еще несколько маминых вещей, которые я решил сохранить. Я отодвигаю стол в сторону, освобождая дверцу в чулан под скосом крыши. Чтобы ее открыть, приходится встать на четвереньки. Рядом с очередной пыльной стопкой книг хранятся купленные мамой рождественские украшения и две старые обувные коробки.

В одной из них я нахожу потрепанного игрушечного льва с примятой оранжевой гривой и обвисшим хвостом. Я было собираюсь его достать, но, передумав, быстро закрываю крышку и заталкиваю коробку обратно. Во второй картонке – то, что осталось от маминого архива. Рукописная инструкция по проведению ее похорон, которой мы с миссис Кранфилд следовали до последней ноты последнего гимна. Я быстро проглядываю инструкцию, написанную тем же аккуратным почерком, что и найденное утром письмо, и, сложив, засовываю в задний карман джинсов.

Эту коробку я не открывал много лет и теперь с любопытством перебираю ее содержимое: старые страховки, свидетельства о рождении, документы о переходе ко мне права собственности на мамин дом. На дне – выцветший пакет с фотографиями.

Второй раз за день я натыкаюсь на знаменитую фотографию Ника и Саймона с Лангдон и Фэрчайлд. Но это – цветной оригинал. Я делаю глубокий вдох, проникаясь сияющими красками того дня: ярко-голубое небо, белые спортивные майки мальчиков с красными гербами школы на груди, рыжие веснушки на лице Саймона Вокса, смоляная шевелюра Ника, такая же, как у нас с мамой. Я перебираю остальные фотографии и понимаю, что это полный комплект снимков, сделанных в день триумфа гимназии Хадли.

– Мистер Харпер, – зовет меня снизу Барнздейл.

Я принимаюсь заталкивать фотографии обратно в пакет.

– Секундочку, – кричу я и впопыхах роняю стопку в коробку.

Фотографии рассыпаются, и я вижу имя фотографа, напечатанное на обороте нескольких снимков.

Мадлен Уилсон.

Глава 41

Я передаю образец маминого почерка детективу Барнздейл. Бросив на документ быстрый взгляд, она удовлетворенно кивает и обещает вернуть мне бумагу, как только полицейские эксперты сравнят ее с письмом.

– Я надеюсь, что с этого момента мы можем полностью рассчитывать на ваше содействие, мистер Харпер, – говорит она, обернувшись ко мне в дверях. – Все мы хотим найти убийцу Абигейл Лангдон как можно скорее.

Я молчу, и она коротко кивает мне на прощание. Я закрываю за ней дверь, бегу наверх в комнату Ника и раскладываю фотографии на кровати.

Я смотрю на снимок Ника с Саймоном. Потом на другой: светящийся от гордости мистер Вокс вместе со своим сыном. Беру карточку, где мистер Вокс стоит рядом со всей юниорской командой Ника. Ребят собрали под баннером гимназии Хадли; среди них много друзей Ника: Саймон Вокс, Уилл Андруз, Гэвин Чанс, который потом эмигрировал в Австралию, Нил Милтон, открывший лыжный центр в Шотландии. Все – из прошлой жизни.

Я просматриваю другие фото, с моментами игры старшей команды: Фил Дурли, точно пробивающий реализацию, и бегущий вдоль фланга Джейк Ричардсон, которого подбадривает его отец Фрэнсис. Элизабет Вокс пожимает руки членам команды-победительницы, прежде чем вручить приз ее капитану Джеймсу Райту. На обороте каждого снимка напечатано имя фотографа. Похоже, что под любым камнем, который я переворачиваю, скрывается Мадлен.

Обложенный фотографиями, я звоню Элизабет Вокс. Она отзывается мгновенно.

– Ты где, Бен?

– Вернулся домой. Полицейские только что ушли. Я нашел в квартире Лангдон еще одно письмо от мамы. Теперь оно у полиции.

– О чем оно?

– Думаю, вы догадываетесь.

Я жду ответа миссис Вокс.

– О ребенке?

– Так вы знали?

Пауза.

– Мы виделись с твоей мамой, – говорит она наконец. – Через пару недель после освобождения Лангдон и Фэрчайлд. Я была в бешенстве. Как и Клэр. Но к тому времени твоя мама сделала уже следующий шаг – принялась читать, что писали про Лангдон и Фэрчайлд в интернете. Я тебе об этом не говорила, потому что хотела защитить тебя, защитить нас обоих.

Я молчу.

– Об их освобождении ходило множество толков. Я не буду пересказывать тебе, Бен, те безумные вещи, которые люди пишут онлайн под защитой анонимности. Вокруг каждой шумной истории возникают миллионы теорий заговора. И на свете полно жестоких людей…

– Я знаю, – отвечаю я.

– Клэр начала заходить в чаты. И постепенно стала верить тому, что там прочитала. Наряду со всякими глупостями о том, что Саймон и Ник живы, что их похитили, что их забрали инопланетяне, упорно повторялась одна и та же история. И Клэр, знавшая про остальное, что все это чушь, поверила в нее…

– Поверила, что у Абигейл Лангдон был ребенок, – вставляю я.

– Да, – говорит миссис Вокс. – И что его отцом мог быть Ник… или Саймон. И когда через несколько недель появилась Мадлен Уилсон, твоя мама очень этому обрадовалась. Теперь у нее была возможность напрямую связаться с Лангдон, чтобы узнать у той правду.

– Но Лангдон не захотела ей ничего говорить?

– Только за большие деньги. И то еще неизвестно, что бы она сказала твоей матери.

– А вы? Что вы думали?

– Я в это никогда не верила.

– Почему?

– Эти четверо были просто одноклассниками – судя по показаниям свидетелей в суде, они никогда особо близко не общались. Саймон и Ник были еще совсем дети. В тот день, когда они вышли из автобуса, девочки ждали в Хадли-Коммон. Саймон и Ник пошли за ними в рощу. Я думаю, Лангдон и Фэрчайлд убили бы тогда любых мальчишек, которых бы встретили. Но так сложилось, что это оказались наши мальчики.

Я вспоминаю нерешительность, с какой вышедшие из автобуса Ник и Саймон ступили на жухлую траву парка и, закинув за спину рюкзаки, зашагали за девочками. Ничего не было спланировано заранее, все произошло по воле случая. Чудовищного случая.

– Я высказала Клэр свое мнение, но она не захотела меня слушать. Она намеревалась идти до конца, чтобы найти этого ребенка.

Я сижу на краю кровати Ника и смотрю на разложенные передо мной фотографии. Беру в руки ту, где Ник и Саймон сняты с Лангдон и Фэрчайлд.

– Я нашел несколько снимков с финала по регби, – говорю я.

– В квартире Лангдон?

– Нет, среди старых маминых бумаг. Столько знакомых лиц: вы и мистер Вокс, Саймон и Ник. И все такие счастливые…

– Мы и были счастливы, короткий миг, – отвечает миссис Вокс. – А Лангдон и Фэрчайлд?

– Да, – говорю я.

– Двух маленьких дурочек – вот кого я видела перед собой в тот день.

– Тогда все видели только это.

– Вероятно, – говорит миссис Вокс, и на линии воцаряется тишина.

– Миссис Вокс?

– Ты прав, Бен, я знаю, что ты прав, но когда всю жизнь думаешь об одном-единственном дне, неизбежно начинает казаться, что ты что-то упустил, не заметил какой-то мимолетной возможности.

– Что вы могли упустить?

– Миллион разных вещей, я уверена.

– Что конкретно?

И снова она делает паузу.

– Ты помнишь финал старших команд? Игра была почти равной. Некоторые перехваты были весьма жесткими.

Я рассматриваю лежащие передо мной снимки, и мой взгляд останавливается на окровавленном лице Иста Мейлера.

– Команда школы Герцога Туикнемского не привыкла к поражениям, и на поле кипели нешуточные страсти. Когда на последних секундах игры Джейк Ричардсон занес победную попытку, вся школа высыпала на поле. Мальчишки были в экстазе. Я радовалась за Джейка – он провел полматча, поглядывая на боковую линию, откуда его отец всю игру выкрикивал команды. У некоторых ребят в стычках порвались майки, и перед награждением Питер, который поймал насмешливый взгляд Хэтэуэя, отправил их переодеться.

Я беру в руки фотографию Джеймса Райта и Джейка Ричардсона в белоснежных майках гимназии Хадли.

– Продолжайте.

– Совсем незадолго до церемонии Питер послал в раздевалку Уилла Андруза. Его майка была разорвана почти до пояса. Лангдон и Фэрчайлд немедля отправились следом. Абигейл вела Джоузи за руку, и обе они вошли за мальчиком в раздевалку. Я пошла за ними и с грохотом распахнула дверь. Девчонки, заливаясь смехом, тут же выбежали наружу. Уилл клялся, что не заметил их, и мне нечего было ему возразить. Но с тех пор я не перестаю думать об этих девочках, которые казались тогда просто глупыми подростками. Как же мы все ошибались!

Глава 42

Выпив третью бутылку сидра, Коррин нетвердой походкой направилась к холодильнику за четвертой.

– Хочешь еще? – спросила она Чада, который растянулся на ее продавленном двухместном диване.

– Лучше не надо, не хочу тебя разочаровывать, – откликнулся он и ухмыльнулся, блеснув золотым зубом.

Открутив крышку, Коррин глотнула из новой бутылки, а Чад в который уже раз взглянул на часы.

– Торопишься домой, к жене? – хохотнула она.

Она сидела напротив него в загвазданном кресле, которое позаимствовала в «Солнечном море», когда один из постояльцев завещал обновить мебель в холле. Коррин сомневалась, что Молли стала бы тратиться, если бы в завещании это не было прямо оговорено. После того как привезли новую мебель, она попросила разрешения взять одно из старых кресел, но Молли сказала, что это будет стоить тридцатник. Коррин послала Молли на фиг, а через пару дней Чад просто подогнал вечером свой фургон к заднему входу. Молли даже не заметила, что одного кресла не хватает.

Коррин подумала о том, что видела от Чада много хорошего, и подсела к нему на диван. Подобрав под себя ноги, она наклонилась к нему и начала было целовать в шею, но тут же отстранилась.

– Чад! Перестань пялиться на свои чертовы часы.

В заднее окно гостиной постучали.

– Четыре часа, трах по расписанию, – сказал Чад, вскакивая.

– Какого хрена? – спросила Коррин.

– Я хотел, чтоб мы успели съесть рыбу с картошкой.

Коррин смотрела, как Чад открывает окно и помогает Прыщавому Дину перебраться внутрь с пожарной лестницы.

– Все, как ты заказывала, – сказал Чад. – Двое по цене одного. Сегодня твой счастливый день, Коррин.

– Ты смеешься. Да ни за что, хрен тебе, – сказала она.

Дин неподвижно стоял у окна, длинное тощее ничтожество в белой футболке и обтягивающих джинсах.

– Привет, Коррин, – сказал он.

– Пошли вон, – ответила она, подходя к ним. – Убирайтесь на хрен, оба!

Дин застыл, но Чад бросился вперед и, схватив Коррин за руку, потащил на кухню.

– За тобой должок, не забывай. Те два копа сегодня утром снова приходили. Я их чуток подмазал и сказал, что ты на пару дней умотала и им тут ничего не светит. Тогда они отвяли.

Коррин прильнула к Чаду.

– Ты – душка. Вот тебе я и хочу сказать спасибо.

– Так не пойдет, детка. Я помог тебе, ты – мне. И Дину.

Коррин закрыла глаза. Да, она поступит, как обычно. Закроет глаза и представит себе, что она где-то далеко-далеко отсюда.

– Мы договорились?

Она открыла глаза и кивнула.

– Ну, Дин, давай посмотрим, что там у тебя, – сказал Чад, крепко держа Коррин за руку и ведя ее в спальню.

– Прихвати-ка со стола пустую бутылку, – скомандовал он Дину, – она нам может пригодиться.

В спальне Дин сразу уставился на окна.

– У этой жирной коровы картонки на стеклах.

Она почувствовала, что краснеет.

– Да ладно, Дин, – отозвался Чад. – Тебе ж не окна трахать.

Глава 43

Держась за мамину руку, Алиса шлепала по лужам вдоль пруда в Сент-Марнеме. За ними шла вереница уток, привлеченных крошками черствого хлеба, которые разбрасывала Алиса. Она наклонилась, протянула ломоть ближайшим уткам и взвизгнула от восторга, потому что те начали клевать у нее из рук.

– Хватит, – сказала Холли, когда птицы захлопали крыльями совсем рядом. – Брось хлеб в воду.

– Мамочка, уткам же нравится быть со мной, – сказала Алиса.

– Конечно, нравится. Ведь ты их кормишь, – объяснила Холли, отпрыгнув, когда еще две птицы приземлились у ее ног.

– Мамочка, не бойся, – сказала Алиса, радуясь тому, что вокруг шумно суетятся утки. – Они тебя не тронут.

Холли улыбнулась.

– Спасибо, дочка, но, по-моему, мы накормили уже все птичье поголовье Сент-Марнема. Брось остальное в воду.

Алиса разорвала бумажный пакет и вытряхнула остатки хлеба на берег.

– Давай уже пойдем, – сказала Холли, когда к ним понеслись три утки. – Нас бабушка ждет.

Холли стала подниматься от воды по окружавшему пруд склону. Увидев это, Алиса напоследок промчалась с брызгами по краю пруда и поспешила за ней.

– Мама, – спросила она, взяв Холли за руку и направляясь вместе с ней к дому Ричардсонов. – Мне надо будет снять грязные сапожки у бабушкиной двери?

– Безусловно.

– Но других у меня с собой нет, так что придется ходить в этих.

– Дома можно ходить в носках.

Алиса на минуту задумалась.

– У меня ножки замерзнут, – сказала она, глядя на маму снизу вверх.

– В доме у бабушки не замерзнут.

– Ага, – ответила Алиса. – У бабушки теплый пол.

– Вот именно, – сказала Холли. – Твоим ножкам будет супертепло.

– А мы не можем сделать такой пол у себя дома?

– Это стоит кучу денег, так что пока вряд ли.

– Дедушка мог бы заплатить. У него полно денег.

– Думаешь? – спросила Холли.

– Он купил мне качели и садовый домик, а папе – машину.

Холли промолчала.

– Он купил бы нам теплый пол, если бы мы его попросили.

– Дедушка не может платить за все, – сказала Холли резче, чем хотела, и Алиса посмотрела на нее с удивлением.

– Когда дедушка что-то покупает, это очень щедро с его стороны, – Холли присела на корточки, чтобы посмотреть дочери в лицо. – Но деньги, Алиса, это еще не все. Гораздо важнее то, что мы вместе и мы счастливы.

– А дедушка говорит, что за деньги можно купить кого захочешь.

– Знаешь, порой дедушка просто ошибается.

Холли взяла дочь за руку и повела по дугообразной, посыпанной гравием подъездной дорожке к дому Фрэнсиса и Кэтрин Ричардсонов. Построенный в стиле ар-деко, он, казалось, с видом превосходства взирал на Сент-Марнем, возвышаясь над всеми другими городскими зданиями. Доминирующей его чертой были арочные окна, выходившие на длинную открытую террасу первого этажа, где сегодня и планировалось проводить торжество.

У ярко-синей входной двери их уже ждала высокая и стройная Кэтрин Ричардсон – безупречный кремовый брючный костюм, аккуратно взбитые волосы.

– Ты кормила уточек, да? – спросила Кэтрин внучку.

– Три уточки даже подошли и ели у меня из рук, – ответила Алиса.

– Я видела тебя сверху из окна.

– Что же вы не присоединились к нам? – спросила Холли.

– Я не люблю подходить к пруду слишком близко.

– Там очень грязно, бабушка, – сказала Алиса. – Тебе бы пришлось надеть резиновые сапожки, как у меня.

– И смотри, сколько на твоих грязи!

– А я могу их снять, – откликнулась Алиса, садясь на землю.

– Умничка, – ответила Кэтрин. – Когда соберешься домой, мы их помоем в саду под краном.

– Вот тебе, бабушка, не видно, а они розовые с желтыми цветами.

– Прелесть. Мне бы такие.

– Дедушка бы тебе обязательно купил, – сказала Алиса, но тут же, закусив губу, посмотрела на Холли.

– Пойдем в дом, – предложила Кэтрин. – Все уже почти готово.

– У тебя много шариков? – спросила Алиса.

– Очень много.

– А можно посмотреть?

– Беги наверх и попробуй найти их все, – сказала Кэтрин, уступая дорогу внучке. Потом она повернулась к Холли: – Входи же, моя дорогая!

Та пересекла холл, выложенный черно-белой плиткой со спиральным рисунком, и поднялась по винтовой каменной лестнице – вся эта роскошь подавляла ее. Она прошла за свекровью в гостиную с окнами от пола до потолка, из которых открывалась панорама городка. На оформление этой комнаты у Кэтрин ушли годы: она подбирала изысканные вещицы эпохи ар-деко, создавала эффектное освещение, заказывала обои с золотыми листьями и покупала мебель с изящными изгибами и бархатной обивкой. Над открытым камином висела картина, вселявшая в Холли ужас каждый раз, как она входила в комнату. В гостиной главенствовал весьма оригинальный портрет ее свекра. Облаченный в черный костюм и белую рубашку с красным галстуком, он был изображен в полный рост, но – без головы.

И однако это безликое изображение прекрасно передавало всю суть властной натуры Фрэнсиса Ричардсона.

– Фрэнсиса нет дома? – спросила Холли.

Мимо с тремя шариками пробежала Алиса; Кэтрин и Холли вышли на террасу, где дизайнеры добавляли последние штрихи к цветочному декору.

– Он развлекается, – ответила Кэтрин, пригласив Холли сесть рядом с ней за мозаичный обеденный стол возле уличного обогревателя.

– Мне нравится, когда он не вмешивается в мои дела, – добавила она через минуту, наполняя три стакана домашним лимонадом.

Холли согласно кивнула.

– Сомневаюсь, что он объявится раньше семи, – продолжила Кэтрин. – Лишь бы ему хватило времени привести себя в порядок.

Алиса, не выпуская шарики из рук, подошла к столу и взяла стакан.

– Осторожнее, – сказала Холли. – Бабушке не нужно, чтоб ты тут все облила.

– Я осторожно, – сказала Алиса и, вернув стакан на стол, вытерла рукой рот.

– Умничка, – похвалила ее Кэтрин.

Алиса побежала обратно, чтобы посмотреть на уток сверху.

– Ее папа любил этих птиц. Наверное, она в него.

– Мы с Джейком очень благодарны вам и Фрэнсису. Дом выглядит потрясающе, – сказала Холли.

В это время два официанта осторожно вынесли наружу основание каскада с шампанским.

– Под навес, – скомандовала Кэтрин, указав официантам на крытый угол террасы.

– Честное слово, не стоило так утруждаться.

– Мне это в радость.

– Но это же безумно дорого! Вы так добры.

– Об этом пусть беспокоится Фрэнсис. Я рада, что могу что-то сделать для вас двоих. И хотела бы сделать куда больше.

– Этого уже более чем достаточно.

Кэтрин слабо улыбнулась, и Холли подумала о подарках, скопившихся у них на чердаке. Кэтрин – как будто и она могла их сейчас видеть – задумчиво проговорила:

– Джейк всегда ценил свою независимость. С самого раннего возраста. Знаешь, после начальной школы он страстно мечтал отправиться в интернат, как все его друзья. Но Фрэнсис не разрешил, сказал, что, оставаясь в гимназии Хадли, мальчик научится трудиться. Он думал, что это поможет сыну обрести почву под ногами. Джейк был безутешен. Следующие два года он почти не выходил из своей комнаты, словно воображая, будто живет в общежитии.

Холли улыбнулась.

– Он бывает очень упрямым.

– Это у него точно от отца, – ответила Кэтрин.

– Их отношения всегда были сложными?

– Они постоянно умудрялись разочаровывать друг друга. Иногда оба даже стремятся к одной и той же цели – так, например, было, когда Джейк начинал свой бизнес, – но, как нам с тобой известно, вскоре их пути снова расходятся.

– А вы мечетесь между ними?

– Что-то в этом роде. Я всегда старалась дать Джейку столько, сколько могла, а Фрэнсис хотел, чтобы ему приходилось бороться буквально за все, включая отцовскую любовь. Полагаю, нам всем следовало бы отыскать некий компромисс.

– Не будем же мы притворяться, будто растить детей просто, – ответила Холли и спросила: – А что Фрэнсис сейчас делает? Играет в гольф?

И тут же пожалела о своем вопросе.

– Не думаю, дорогая, что у него есть с собой клюшки, – ответила Кэтрин, и под взглядом свекрови Холли почувствовала, что краснеет.

Глава 44

Дэни Каш медленно брела домой, на Хадли-Хилл. Воздух был пропитан сыростью, от которой ее волосы завивались колечками, но она, совершенно измученная, не обращала на это внимания. Она представляла, как нежится в горячей ванне, как Мэт приносит ей бокал холодного совиньон блан и она погружается в пену… Но потом Дэни прокрутила в памяти недолгую историю их отношений и грустно усмехнулась. Да нет, картина совершенно немыслимая!

В участке у нее состоялась короткая беседа с Барнздейл. Детектив-сержант снова отругала ее и потребовала обещания лояльности, а затем заговорила о Бене Харпере и Элизабет Вокс.

– Я проинформировала старшего инспектора, и отныне мы рассматриваем обоих в качестве подозреваемых, – сказала Барнздейл.

– Не вижу никого из них в этой роли, – возразила Дэни.

– Почему же? Он выдал себя за полицейского и забрал улику с места убийства. Элизабет Вокс несомненно нам врала. Так или иначе, оба явно во всем замешаны.

– Если мать Бена рассказала ему, где живет Лангдон, десять лет назад, отчего он убил ее только сейчас? В этом нет смысла. Бен – не убийца, – спорила Дэни, сидя со своей начальницей в одной из вызывавших клаустрофобию допросных.

– Для вас он уже Бен? – спросила Барнздейл. – Надеюсь, вы сохраняете беспристрастность. Мне он не нравится. Слишком самоуверен.

– Потому что смог обнаружить то, чего не обнаружили мы?

– Я предупредила вас, Каш. Умерьте свой пыл. Я хочу, чтобы завтра же, придя на работу, вы отыскали все, что можно, на Бена Харпера и Элизабет Вокс. А я обращусь в полицию Западного Йоркшира, чтобы получить доступ к материалам исходного дела.

– Мэм, а был ли вообще какой-то ребенок?

– Это один из вопросов, на которые я ищу ответ.

Направляясь к выходу из участка, Дэни увидела Карен Кук, сидевшую рядом с дежурным сержантом.

– Неужели тебе разрешают расследовать настоящие преступления? – спросила она. – Я слышала, сегодня ты подрабатывала – помогала изображать старшего офицера? Тебе следует быть поосмотрительнее!

– А то что? – ответила Дэни и тут же пожалела, что ввязалась в перепалку.

– Просто странно, что ты отправилась в свое маленькое путешествие, оставив Мэта дома одного на целый день.

Вид Кук, скинувшей ботинки и взгромоздившей ноги на стол, вызвал у Дэни желание придушить ее.

– Я уверена, что Мэт прекрасно без меня справился.

– Это точно, – сказала Кук с многозначительной улыбкой. – Я лично проконтролировала.

Дэни шагнула в сторону Кук.

– Спокойнее, девушки, – беспомощно призвал дежурный.

– Держись подальше от Мэта, – сказала Дэни.

– Я уже пообещала ему заскочить на неделе. Горько думать, что он остается совсем один.

Дэни резко подпихнула к Кук журнал регистрации.

– Хватит уже, – сказал сержант.

– Папочкин темперамент? – съехидничала Кук.

– Я сказал: хватит!

Еще на выходе из участка Дэни поняла, что сглупила. Глядя прямо перед собой, она шагала вверх по холму, мимо городского отделения неотложной помощи. Каждый раз, минуя его, она вспоминала прошлый Хэллоуин и ужас, охвативший ее, когда она мчалась на машине за скорой, увозившей Мэта в больницу.

Спустя несколько минут после того, как была поднята тревога, Мэт вошел в магазин через заднюю дверь. Хотя Дэни к тому времени уже смогла освободиться, вокруг царил хаос. И очень скоро ее уже везли на полицейской машине с мигалкой. Дэни было страшно важно не терять скорую помощь из виду. Выскочив из автомобиля во дворе больницы, она, в перепачканной кровью униформе, бежала рядом с каталкой, на которой врачи мчали Мэта в операционную. А потом ждала, охваченная страхом. И с облегчением узнала, что он будет жить, и пришла в отчаяние, услышав, что он вряд ли когда-нибудь сможет ходить.

Сидя возле его больничной койки, она страстно мечтала подарить Мэту жизнь, которой они двое могли бы наслаждаться.

Да, сказала она, она его любит. Да, им нужно купить дом.

И да, они должны пожениться.

Четыре недели спустя, в день выписки Мэта, они так и сделали.

За прошедшие с тех пор месяцы прежний оптимизм Мэта постепенно угас, сменившись злостью. С каждым днем Дэни все яснее понимала, какую ужасную ошибку она совершила.

Чувство вины полностью поглотило ее.

Вернувшись сейчас домой и опасаясь, что просто не вынесет очередной вечерней склоки, Дэни молча открыла входную дверь и тихо поднялась наверх, мечтая надолго погрузиться в горячую ванну.

Глава 45

Алиса Ричардсон порхала в танце по террасе: личико обрамляли легкие локоны, нарядное синее платье искрилось и сверкало. Помахав рукой дедушке, она принялась демонстрировать восхищенным взрослым свои необычные туфельки с золотыми мысочками. Холли и Джейк приветствовали гостей – и своих друзей, и друзей его родителей (причем последняя категория явно преобладала). Расточая ослепительные улыбки, они потихоньку продвигались вперед, прихватив с проносимого мимо них подноса по бокалу шампанского. Затем все трое позировали для фото на фоне окруженного оградой и залитого волшебным светом сада.

Пока фотограф делал свою работу, Холли наблюдала за тем, как на другом конце террасы свекр непринужденно беседует с Сарой и ее молодым человеком, Нейтаном. Она видела, как троица весело рассмеялась и Фрэнсис, продолжая начатую накануне осаду, еле уловимым движением коснулся руки Сары, а потом, скользнув пальцами вниз по ее телу, мимолетно задержался на талии. Холли едва сдерживала себя – так ей хотелось поскорее предостеречь подругу.

Почувствовав прикосновение к своей руке, она обернулась.

– Это просто разведка, – сказала Кэтрин, неожиданно возникнув возле Холли, когда фотограф растворился в толпе, а Алиса закружилась с папой в танце.

– Пойдем со мной, – продолжила она, вежливо улыбнувшись какой-то свежеприбывшей паре.

Холли, допив шампанское, потянулась за новым бокалом, но Кэтрин остановила ее. Взяв невестку за руку, она провела ее через террасу в гостиную, где было потише.

– Я наблюдала за тобой, – сказала Кэтрин.

– Прекрасный вечер, – откликнулась Холли, стараясь скрыть смущение.

– Я не про сегодняшний вечер, а про последние недели, месяцы.

Холли почувствовала, что краснеет.

– Я тебя ни в чем не упрекаю, – пояснила Кэтрин, – просто у супругов бывают иногда некоторые договоренности, позволяющие сохранить брак.

Из гостиной Кэтрин провела Холли в музыкальную комнату, где возле пышно задрапированного окна стоял черный блестящий рояль.

– У нас с Фрэнсисом есть такая договоренность. Про вас с Джейком я до сегодняшнего дня точно не знала.

Холли ощутила, что ее лицо полыхает от смущения.

– Скажи мне, почему? – спросила Кэтрин. – Тебе это нужно, чтобы твой брак не распался?

– Нет, все совсем не так.

Голос Холли дрожал.

– А я боялась, что ради этого. Тогда в чем же дело? Объясни, пожалуйста.

– Не могу.

– Не думаю, что Фрэнсис может принудить женщину силой, но он не стесняется пользоваться своим влиянием. Деньги? Я знаю, что он оплачивает немалую часть ваших счетов.

Холли покачала головой.

– Простите, – сказала она. – Это больше не повторится. Обещаю.

Кэтрин взяла невестку за руку и подвела к стоявшей перед роялем банкетке.

– Сядь, – сказала она. – Меня волнует вовсе не Фрэнсис. Я хочу помочь тебе.

Холли судорожно глотнула воздух, и Кэтрин пристально взглянула на нее.

– Джейк знает?

– Даже не подозревает, – ответила Холли.

– Хорошо. И надо, чтобы никогда не узнал. Это бы его уничтожило. А… Алиса? – спросила Кэтрин нерешительно.

– Ну что вы! Конечно, нет!

– Нет, я имею в виду: она – дочка Джейка?

Холли опустила голову, и Кэтрин провела пальцами по крышке рояля.

– Всегда жалела, что не умею играть, – сказала она. – Когда я была ребенком, ожидалось, что я стану брать уроки музыки. У моей матери был старый «стейнвей», доставшийся ей от ее бабушки. Звук у него уже был не тот, но она упорно играла каждое утро по одной пьесе. Техникой она владела, это правда, но – не более того. Я ненавидела ее тяжеловесные утренние экзерсисы, которые разносились по всему дому. Тебе, может быть, трудно поверить, но я восстала, отказалась брать уроки. Теперь я, конечно, жалею об этом, но у меня никогда не было желания угодить ей. Всю мою жизнь она странным образом отсутствовала, когда была мне нужнее всего.

Кэтрин помолчала.

– Может быть, Алиса захочет учиться? Так обидно, что он простаивает тут без дела. Меня бы порадовало, бери она уроки музыки.

– Это было бы отлично, – ответила Холли, глядя на Кэтрин снизу вверх.

– В твоих глазах я вижу что-то другое.

– Нет, правда, было бы очень хорошо.

– А может, ты бы предпочла сбежать от всего семейства Ричардсонов? С нами непросто уживаться.

– Я не хочу делать больно Джейку.

– Особенно учитывая, что он может забрать у тебя дочь? – Кэтрин прошла вдоль рояля и села рядом с Холли на банкетку.

Легонько коснувшись клавиш высоких октав, она повернулась к невестке.

– Связь между матерью и дочерью должна быть неразрывной. Это то, чего я всегда хотела. Вот почему я хочу помочь тебе.

Она убрала руку с клавиш и положила ее на руку Холли.

– Ты должна мне поверить. Я с самого первого дня решила, что между мной и моей собственной дочерью все сложится иначе. И так оно и было. Но из-за этого я, потеряв ее, страдала еще сильнее. Не хочу, чтобы ты когда-нибудь испытала подобную боль.

Глава 46

После поездки длиной в пятьсот миль и стычки с Барнздейл у меня нет особого желания тратить субботний вечер на празднество Холли и Джейка, тем более что я уже на него опаздываю. Но туда приглашена Мадлен, которая это торжество вряд ли пропустит, так что я отправляюсь к Ричардсонам. За весь день она не ответила ни на один мой звонок и ни на одно сообщение. Фотографии, сделанные ею в ричмондском клубе регби, наводят на мысль, что она сказала мне только половину правды.

– Не забудь, обед завтра в час! – напоминает, завидев меня, миссис Кранфилд.

Я возвращаюсь к ее саду, где она убирает садовый инвентарь мужа.

– Лучшее время дня, – продолжает она, взглянув на краснеющее небо. – Куда это ты несешься?

– На праздник Холли, – говорю я, присев на их ограду.

– У тебя усталый вид, – сообщает миссис Ка. – Уехал до рассвета, а впереди еще и бурный вечер.

Она убирает волосы у меня со лба:

– Хотелось бы видеть твое лицо.

– Давно собираюсь постричься, да все некогда.

– Бедняжка, – откликается она. – Так нужно, чтобы кто-то о тебе заботился!

– Вы все о своем! – смеюсь я.

Заперев сарай, миссис Ка приглашает меня зайти к ним и быстренько пропустить стаканчик.

– Всего на десять минут – мистер Ка будет рад тебя видеть. А потом он отвезет тебя в Сент-Марнем.

Не в силах отказаться, я иду за ней в заполненную паром кухню, где на плите булькают кастрюльки.

– Как вкусно пахнет, – говорю я.

– Ничего особенного. Буженина с сидром.

– Звучит заманчиво.

– Любимая еда, – говорит миссис Ка. – Помню, моя мама мне ее приготовила, в тот день, когда мы вернулись в графство Клэр. Я была в отчаянии от мысли о возвращении домой, а она всегда знала, чем меня подбодрить. Но сегодня-то вас всех вкусно накормят, уж я не сомневаюсь.

– Думаю, ограничатся канапе.

– Наверняка все пройдет по высшему разряду. У Ричардсонов денег не жалеют.

– Я бы предпочел мини-бургеры, – отвечаю я.

– Пиво будешь? – спрашивает мистер Кранфилд, входя в кухню и открывая холодильник.

– Нет, спасибо, – откликаюсь я, и он откупоривает бутылку вина.

– Тогда мне совсем немного и ничего крепкого, – говорю я.

– Куда это ты сегодня рванул среди ночи? – спрашивает он, пока миссис Ка чистит в раковине картошку.

– Мимо вас и муха не пролетит, – отвечаю я.

– В моем возрасте приходится по несколько раз за ночь вставать в туалет.

– Иную ночь он вообще, как попрыгунчик, – говорит миссис Ка.

– Я ездил в Йоркшир. Нашел кое-кого, с кем стоит поговорить.

– О маме? – спрашивает мистер Ка.

– Вроде того.

Я сажусь за покрытый скатертью кухонный стол.

– Я начинаю понимать, что у нее тогда было на уме.

– В то утро? – продолжает он, садясь напротив меня на стул с мягкой подушечкой.

– Я не должен был вам этого говорить, но похоже, что в последние недели жизни мама общалась с Абигейл Лангдон.

Лицо мистера Кранфилда внезапно становится напряженным и он бросает взгляд на жену.

– Бен, я знаю, что ты ищешь ответы, но обещай, что будешь осторожен, – говорит она, поворачиваясь ко мне.

– Не беспокойтесь! Обещаю быть осторожным, – улыбаюсь я.

– С чего ты взял, что они общались? – спрашивает мистер Ка.

– Они обменивались письмами. Одно из них я видел – не буду говорить, как мне это удалось. По-моему, тут как-то замешан ребенок.

Миссис Кранфилд откладывает нож и моет руки горячей водой, прежде чем вытереть их о фартук. Взяв из буфета бокал, она говорит:

– Плесни-ка мне половинку, Джордж.

И садится с нами за стол. Я вижу, как они переглядываются, пока мистер Ка щедро наливает ей красного вина и снова закрывает бутылку пробкой.

Миссис Кранфилд держит бокал в ладонях, не спеша сделать первый глоток.

– Мы сидели за этим самым столом, – начинает она. – Твоя мама и я. Прежде я думала, что не стоит тебе об этом знать, но, возможно, все же стоит. Мы защищали тайну, которую она открыла.

У меня внезапно пересыхает во рту, и я сглатываю.

– Так вы знали?..

– Твоя мама рассказала мне о том, что выяснила. А вернее – о том, что подозревала. Она не говорила, откуда ей это стало известно, и взяла с меня клятву, что я буду молчать. Я убеждала ее не слушать дурацкие сплетни, но она была совершенно уверена, что Абигейл Лангдон родила ребенка.

– Когда это было? – спрашиваю я, и по тому, как миссис Ка смотрит на мужа, понимаю, что ей все еще кажется, будто она предает маму. – Прошу вас!

– Недели за две-три до ее смерти, – говорит миссис Кранфилд и, сделав глоток, аккуратно ставит бокал на стол перед собой. – Клэр сводила с ума мысль о том, что у Ника родился ребенок, а ее нет с ним рядом. Я ей говорила, что она вряд ли сможет узнать, есть ли у этой девушки ребенок, не говоря уж о том, чтобы отыскать его. Но твою маму было не переубедить. Она умела быть решительной.

Я медленно киваю: миссис Ка подтверждает то, о чем я уже догадывался.

– Я, конечно, хотела ей помочь, но не знала как. Она сказала, что не сдастся, пока не докопается до правды.

Миссис Ка смахивает слезу, и я касаюсь ладонью ее руки.

– Мне только удалось добиться от нее такого же обещания, которое я сейчас прошу дать тебя.

Она пристально смотрит на меня.

– Всегда соблюдать осторожность!

Прощаясь, я обнимаю миссис Кранфилд и даю ей это обещание.

Свернув с нашей дороги и остановившись перед временным светофором на Нижней улице, мистер Ка поворачивается ко мне.

– Они уже два месяца копают эти дренажные канавы. Уверен: во времена Виктории это делалось быстрее.

Я улыбаюсь.

– Так неловко, что вам пришлось ехать, – говорю я. – Я бы спокойно дошел пешком.

– Не проблема, – откликается он. – До нашего ужина еще полчаса, и мы не хотели, чтоб ты опоздал на праздник.

– Вообще-то я иду только ради Холли, – объясняю я. – И вряд ли задержусь там надолго.

Мы трогаемся с места, но не успеваем доехать до перекрестка, как снова загорается красный.

– А вы знали? – спрашиваю я, глядя на подсвеченное светофором лицо мистера Кранфилда.

– Узнал только после маминой смерти. Мы с миссис Ка тогда посоветовались и решили оставить все как есть. Не потому, что хотели от тебя что-то скрыть, а просто… чтоб ты мог спокойно жить своей жизнью.

Я не сержусь на него. И спрашиваю:

– Если моя мама была уверена, что ребенок и вправду родился и это пробуждало в ней надежду… тогда почему?..

– Почему она себя убила? – мистер Ка внимательно смотрит на меня. – Не знаю, Бен. Я никогда не мог этого понять.

– А стала бы она рисковать ради ребенка Абигейл Лангдон?

– Если у нее был шанс найти некую связь с Ником, думаю, да, стала бы. Родительская любовь – непреодолимая сила. Она никогда не слабеет.

– Если ребенок и родился, мне трудно поверить, что его отцом был Ник. Нет никаких свидетельств его отношений с Лангдон. Я разговаривал с Элизабет Вокс. Она так же думает и про Саймона.

Мы трогаемся с места и едем мимо рощи в Сент-Марнем. Остановив машину возле городского пруда, мистер Ка опять поворачивается ко мне.

– Никто из нас не может знать наверняка, был ли это ребенок Ника и был ли он вообще. Но бьюсь об заклад, тут кроется кое-что еще.

– О чем это вы?

– Мы переехали в Хадли примерно через год после суда. Я каждый день видел, как Питер Вокс проходит по одному и тому же маршруту: по берегу реки и через рощу. Он был несчастен. Такой жалкий! К тому времени он фактически стал бродягой, и я иногда, когда мог, подкидывал ему пару фунтов. Тяжело видеть человека в таком состоянии, особенно зная, сколько он пережил. Порой я сидел с ним на берегу, угощал его пинтой пива. Он был полностью сломлен.

– Я помню.

– Потеря ребенка – страшное несчастье, но там было не только это: он чувствовал вину. Сожалел о том, что не сделал то, что мог, и это его изводило. При каждой встрече со мной он снова и снова возвращался к этому. Если бы он только принял меры, если бы!..

Я думаю о своем завтраке с миссис Вокс и о смутной тревоге, испытанной ею в день финала по регби.

– Он что же, слышал истории о Лангдон и Фэрчайлд еще до убийства? – спрашиваю я.

– Незадолго до того как он окончательно пропал, я увидел его на скамейке на набережной. Купил ему пинту пива. И он снова заговорил о том, как сожалеет, что вовремя не вмешался.

– А что же, он считал, ему нужно было сделать? – спрашиваю я, пытаясь вглядеться в отрывочные воспоминания мистера Ка.

– В тот последний летний семестр в школу позвонили. Он отмахнулся от сообщения, посчитав его обычной сплетней, но задним числом очень из-за этого переживал. Говорил, что постоянно вспоминает тот звонок.

– Что ему сказали?

– Не знаю. Больше я его не видел.

Мистер Ка смотрит на ярко освещенный сад Ричардсонов на той стороне пруда.

– Честно говоря, я очень жалею, что мало помогал ему.

На этот раз наступает мой черед положить руку на плечо мистеру Ка. Я выхожу из машины и огибаю пруд. Подходя к подъездной дорожке сияющего дома Ричардсонов, я оборачиваюсь и вижу, как мистер Кранфилд неторопливо шагает к местному пабу.

7

Один из тех сырых, туманных вечеров, когда невозможно согреться и лучше не выходить из дома.

Глава 47

Вгостиной Ричардсонов меня сразу же окликает Джейк, который приглашает присоединиться к небольшой группе его друзей.

– Бокал шампанского этому парню, – говорит он, отправляя ко мне официанта.

Я беру с подноса наполовину наполненный бокал, а Джейк ставит пустой и берет новый.

– Принесите нам лучше сразу бутылку, – говорит он, отсылая официанта обратно в бар. – Ты же знаешь наших соседей Мартина и Дункана? Их дети ходят в садик вместе с Алисой.

Обменявшись приветственными кивками с его друзьями, я начинаю осматриваться в поисках приятеля, который мог бы меня вызволить.

– Тут такое было! Подыхая от скуки, выпиваю я вторую пинту пива, доедаю пирог со свининой и еду через этот сонный городишко – Сент-Марнем против него просто мегаполис.

Мартин и Дункан смеются в положенных местах – я понимаю, что пришел в разгар пьяных излияний Джейка о прошедшей рабочей неделе.

– Два дня я там надрывался, набивая карманы этих говнюков, которым мой собственный папаша продал мою компанию, – компанию, которую я создал. Короче, я был выжат как лимон, вот и решил кайфануть после обеда. Дай, думаю, посплю под деревом. Только задремал – слышу стук в стекло моей «ауди». Приоткрываю один глаз и вижу, как этот отставной придурок заглядывает в окно. Сначала я подумал, что меня мучит кошмар и что это мой папаша… ну вы поняли, как тот выглядел. Я игнорирую его и закрываю глаза, но он опять начинает барабанить. Открываю окно. Он представляется майором Эдвардсом – не переношу отставников, которые продолжают козырять своими званиями, – и спрашивает, не мог бы я отъехать чуть в сторонку. «У нас свободная страна, черт побери!» – отвечаю я, и он, конечно, не упускает случая сообщить, что проливал за эту свободу кровь. А потом говорит, что мое присутствие нервирует «местных дам». «Ну надо же!» – говорю я, выпрямляюсь на сиденье и прошу его объясниться. Когда я собираюсь открыть дверцу, он отступает на шаг, но продолжает бубнить о взволнованных дамах. Я спрашиваю зануду, точно ли он говорил хоть с какой-нибудь дамой, но прежде чем он успевает ответить, я делаю вид, что сейчас выскочу из машины. Он пятится, спотыкается и падает спиной в грязь. Я не мог удержаться, чтобы не заснять его.

Джейк достает телефон, одновременно забирая у официанта бутылку шампанского. Он наполняет свой бокал и доливает бокалы Мартина и Дункана. Тут кто-то трогает меня за локоть. Обернувшись, я вижу Уилла Андруза.

– Помощь нужна? – спрашивает он тихо.

– Тебя просто бог послал, – отвечаю я и отхожу с ним, извинившись перед Джейком и его друзьями.

Пока мы идем по гостиной, я слышу, как Джейк продолжает издеваться над краснолицым майором Эдвардсом.

– Прости, что наш вчерашний разговор был таким коротким. Ты пришел не в самое подходящее время, – говорит Уилл.

– Да не за что тут извиняться. Представляю, как раздражают журналистские расспросы, когда пытаешься работать.

Уилл смеется и предлагает удрать из набитой людьми гостиной и скрыться в кабинете Фрэнсиса, где позже запланирован сбор любителей виски.

– В этом весь Фрэнсис, – говорю я, входя в комнату, обшитую деревянными панелями, и оглядывая книжные шкафы с первыми изданиями.

– Не знаю, сколько из них были реально прочитаны, – говорит Уилл, – но да: выглядит внушительно.

– А для Фрэнсиса это очень важно.

– Это точно. Ну что – продегустируем? – спрашивает Уилл и берется за одну из четырех бутылок с односолодовым виски, выставленных напоказ.

– Мне кажется, я свою недельную норму уже выполнил, – говорю я, протестующе подняв руку.

Налив себе двойную порцию, Уилл садится рядом со мной в одно из кожаных кресел с высокими спинками.

– Я правда хочу извиниться. Нам всем тяжело вспоминать то лето, но если я хоть чем-то могу тебе помочь…

Он выжидательно умолкает.

– В среду вечером в ресторане ты меня спросил, что это значит, что моя мама себя не убивала, – говорю я. – Тогда я сказал, что не могу ответить на твой вопрос. Если же ты задашь его сейчас, то я отвечу: это значит, что ее убили.

Уилл никак не реагирует на мои слова, лишь делает глоток.

– Я думаю, что смерть мамы связана с тем, что случилось в то лето, и с кем-то, кто был в куда более тесных отношениях с Лангдон и Фэрчайлд, чем мы могли себе представить. А еще – с вероятным рождением ребенка.

Я смотрю на Уилла.

– Скажи, кого ты имел в виду, когда писал о «разных мужиках». Ты встречал с кем-то из них этих девиц?

– Нет, сам не встречал.

Уилл продолжает не спеша потягивать виски.

– Но в том году пошли слухи, что Джоузи тусуется с ребятами постарше. Это создало ей в школе дурную репутацию. Когда о таком узнают… дети бывают очень жестоки. Я ее не выгораживаю, но ей тогда сильно доставалось… в том числе и от Абигейл.

– Я сейчас заплáчу, – говорю я холодно.

– Джоузи дразнили, дразнили безжалостно – и не только наш класс, а вся параллель. Ее беспрестанно жутко травили.

Сделав паузу, Уилл переходит на шепот.

– «Джоузи-шлюха, Джоузи-шлюха». Эта речевка звучала всегда, стоило ей где-нибудь появиться. В любом месте школы, каждый час, каждый день. А потом начинали отбивать ритм, сначала тихо…

Уилл принимается барабанить по столу Фрэнсиса. Трам-па-па. Трам-па-па. Трам-па-па.

– Джоузи-шлюха, Джоузи-шлюха. По нарастающей.

Трам-па-па. Трам-па-па.

– С переходом в крещендо, куда бы она ни шла. Все быстрее и быстрее. Громче и громче. Джоузи-шлюха…

– Хватит! – кричу я, и некоторое время мы молчим.

– Каждый мальчишка, каждая девчонка, каждый божий день. Когда нельзя было скандировать, мы просто отбивали ритм.

– Тому, что сделали Лангдон и Фэрчайлд, нет оправдания, – говорю я. – Никакого.

– Я знаю, – кивает он. – Абигейл воспользовалась уязвимостью Джоузи и стала ее единственной подругой. Зло тянулось к злу. Я просто хочу сказать, что их изоляция была очевидна. Любой мог ее заметить и извлечь из этого выгоду.

Глава 48

Стоя в дверях гостиной, Холли с ужасом увидела, как через террасу пролетел серебряный поднос, полный бокалов с шампанским. Когда Джейк приземлился прямо на незадачливого официанта, она закрыла лицо руками, всей душой желая, чтобы вечер скорее кончился.

– Уже напился, – прокомментировал Фрэнсис Ричардсон со смешком.

– Позорище, – крикнул он через всю комнату жене, появившейся в дверном проеме рядом с Холли. – Пусть кто-нибудь поставит его на ноги.

– Тут нечем любоваться, – сказала Кэтрин, и в ее голосе прозвучал горький упрек мужу.

Повинуясь взмаху ее руки, два официанта быстро усадили Джейка в угол бархатного дивана цвета бургундского.

– Крепкий черный кофе и стакан воды, – продолжала раздавать указания Кэтрин, пока прислуга торопливо подметала осколки. – А потом – что-нибудь съестное. Ничего особо сытного. Пожалуй, лучше всего – пару тостов.

Она взяла под руку старшего официанта и заговорила с ним так тихо, что слышно было только стоявшей к ним ближе всех Холли.

– Дайте ему кофе, отведите вниз, в кухню, и задержите там по меньшей мере на полчаса. И не подпускайте к отцу.

– Мне так жаль, – сказала Холли. – Я чувствую себя просто ужасно. Вы столько усилий вложили в этот прием, а мы вот чем вам отплатили.

– Не переживай, – ответила Кэтрин. – Мы же знаем, что на самом деле все это затеяно ради Фрэнсиса. А для него это просто дополнительное удовольствие.

Холли изумленно повернулась к Кэтрин.

– Каждый из них получает извращенное наслаждение от провалов другого, – сказала она, взяв Холли под руку и уводя из гостиной. – Так было всегда. Джейк не рассказывал тебе о том дне, когда ему исполнилось двенадцать?

Холли покачала головой.

– Лет примерно в одиннадцать Джейк увлекся баскетболом. Фрэнсис поехал по делам в Манхэттен, и мы с Джейком присоединились к нему на пару дней, – говорила она, медленно спускаясь по винтовой лестнице, чтобы, миновав полный людей холл, оказаться у главного входа.

– Мы повели Джейка на стадион Мэдисон-сквер-гарден посмотреть игру «Нью-Йорк Никс». Это был счастливый вечер. Джейку все очень понравилось, и, когда мы вернулись домой, он стал мечтать о собственной баскетбольной корзине. Близился его день рождения, и я соорудила для него небольшую площадку в конце сада. Мы же ничего не делаем наполовину. На день рождения к нему пришли друзья, и отец разбил их на две команды: в одной капитаном был он сам, в другой – Джейк. У Джейка подобралась хорошая команда, и, несмотря на все старания Фрэнсиса, они выигрывали. Джейк был в восторге, но Фрэнсис, конечно, не мог этого стерпеть. Он стал агрессивнее и – я уверена, нечаянно – сбил Джейка с ног. В этом не было бы ничего особенного, если бы только при падении кольцо с печаткой Фрэнсиса не задело уголок глаза Джейка. Когда мальчик поднялся, вся левая сторона его лица была залита кровью. Он не дал мне обработать порез и до самого конца игры просидел на краю поля. Ему важно было, чтобы друзья видели, что натворил его отец.

Оставив позади шум вечеринки, Кэтрин провела невестку по подъездной дорожке к тонувшему в полумраке берегу пруда.

– Здесь нам никто не помешает, – сказала Кэтрин, когда они приблизились к покрытой свежим лаком скамье с бронзовой табличкой.

– Я хотела показать тебе это. Это скамейка Лили.

Холли прочла надпись, на которую раньше не обращала внимания.

Она дарила нам радость и смех.

– Вы никогда о ней не рассказывали… – Только теперь Холли заметила печаль, которую Кэтрин всегда тщательно скрывала.

– Потому что мы никогда о ней не говорим, – ответила Кэтрин. – Решили, что это причиняет слишком сильную боль. Хотя, возможно, говорить было бы правильнее. Она была для меня воплощением мечты. Моя собственная дочь. С Алисой у тебя наверняка так же.

– Не могу себе представить жизнь без нее.

– Вот и у меня так было. Я обожала каждое проведенное с ней мгновенье. Все эти мелочи: одевать ее по утрам, читать ее любимые книжки, купать в ванне, заворачивать в огромное полотенце. И Фрэнсис тут не отставал от меня: с Лили ему всегда было как-то проще, чем с Джейком.

– Можно спросить, что случилось? – сказала Холли.

Кэтрин посмотрела на пруд. На воде плясали отблески огней дома Ричардсонов.

– Был ноябрьский вечер. Один из тех сырых, туманных вечеров, когда невозможно согреться и лучше не выходить из дома. Но Лили любила гулять, бегать, шлепать по лужам. На ней были фиолетовые резиновые сапожки…

Она помедлила.

– Мы можем вернуться в дом, если хотите, – сказала Холли мягко.

– Нет, – проговорила Кэтрин, – я и так бываю здесь слишком редко.

И продолжила свой рассказ.

– Я задержалась в доме из-за какой-то ерунды: то ли морковку чистила, то ли что-то в этом роде. Лили вышла через ворота в конце сада. Было темно, но она нашла дорогу к пруду. Ей нравились утки. Она визжала от восторга, когда они подходили к ней. Мы с ней навещали их почти каждое утро. Она, как и Алиса, не боялась их, кормила из рук.

Листья, что лежали вокруг пруда, были мокрыми. Да еще этот толстый слой грязи… Я постоянно твердила, чтобы она не приближалась к воде, но она была такой любознательной. «Никогда не подходи к краю» – вот что я ей говорила. Она знала это правило, но, видимо, поскользнулась.

Кто-то увидел ее, вытащил из воды. Из клиники через дорогу прибежали доктора. Они сделали все, что могли, но было уже поздно…

Пока Кэтрин сидела, погруженная в свои трагические воспоминания, Холли боролась с желанием немедленно помчаться в дом, схватить Алису и никогда ее не отпускать.

– Я заложила те ворота кирпичами, – сказала Кэтрин, и больше женщины не проронили ни слова; тишину нарушал только отдаленный гул праздника.

Глава 49

Услышав шум в гостиной, мы с Уиллом выходим из кабинета Фрэнсиса и видим раздающую указания Кэтрин Ричардсон и растянувшегося на полу Джейка. Всюду валяются осколки, а в дальней части комнаты стоит Холли с помертвевшим лицом. Я было иду к ней, но тут свекровь берет ее под руку и уводит. Извинившись перед Уиллом, я отправляюсь на поиски Мадлен.

Я нахожу ее в небольшой нише у основания винтовой лестницы, где она беседует с Истом Мейлером. Увидев меня, он встает.

– Рад встрече, Бен, – говорит он, протягивая руку, а потом мы полуобнимаемся на мужской манер.

– Я тоже.

– Пойдем выпьем – приятно будет поболтать.

– Мне не хотелось бы прерывать твою беседу с Мадлен. У вас обоих такой заговорщицкий вид, – говорю я, глядя на свою начальницу.

– Вовсе нет, – отвечает она, шагнув из ниши в холл и кутаясь в длинный тренч.

– Мы с Мадлен вспоминаем прошлое. Когда я только начинал, а она работала в «Ричмонд Таймс», она писала о нас фантастические обзоры, – торопливо объясняет Ист.

– Уверен, что любой хороший ресторатор хочет иметь поддержку местной прессы, – говорю я.

– Она поддерживала нас с самого нашего открытия, и мне приятно, что она до сих пор заходит к нам. Правда, не так часто, как хотелось бы.

– Мне уже пора бежать. – Мадлен, явно смущенная, достает свой телефон. – Приятно было повидаться с тобой, Ист. И с тобой, Бен.

– Подождите – мне нужно с вами поговорить, – останавливаю я Мадлен, подойдя к ней вплотную.

– У меня всего две минуты – сейчас время срочных новостей. Ты еще помнишь о срочных новостях?

– Вы весь день не отвечали на мои звонки.

– Бен, нам бы с тобой все-таки нужно поболтать, – говорит Ист, придвигаясь ко мне.

– Вы должны уделить мне пять минут, – настаиваю я. – Это рабочий вопрос.

– У меня нет пяти минут, – отвечает Мадлен. – Мой водитель уже подъезжает. Разговор придется отложить.

– Это срочно, – стою я на своем.

– Наверное, я вас лучше оставлю. – Ист неловко отступает назад. – Мне все равно нужно кое-что проверить в ресторане, но с тобой, Бен, нам обязательно нужно сегодня поговорить.

– Да-да, конечно.

Я киваю, а Ист шлет Мадлен воздушный поцелуй.

– Рад был тебя повидать, Мадди. Обещай, что скоро придешь поужинать.

– Обещаю, – говорит Мадлен.

– Бен, я вернусь через полчаса и найду тебя.

С этими словами он скрывается в толпе, к этому времени заполнившей холл.

– Я сейчас не могу, – говорит Мадлен.

– Классный плащ, кстати, – говорю я, держась подле нее, пока она пробирается между гостями, периодически раскланиваясь.

– А вы с Истом здорово спелись, – шепчу я ей на ухо.

– Старый школьный приятель, – коротко бросает Мадлен. – Мы два последних года проучились вместе, когда в школе Герцога Туикнемского соблаговолили начать принимать девочек в шестой класс.

– Этого я не знал, – говорю я, когда мы оказываемся на усыпанной гравием подъездной дорожке.

– Ну правда, Бен: нельзя отложить этот разговор до понедельника?

Я беру Мадлен за руку и увлекаю к обочине.

– Нет, нельзя. Вы должны начать говорить мне правду, всю правду.

– Не знаю, о чем ты, – отвечает она, направляясь к подъезжающей машине. – Но знаю, что ты меня уже достал со своими угрозами.

– А я знаю о ребенке Абигейл Лангдон, – говорю я.

Мадлен останавливается.

– Вам не приходило в голову рассказать мне о нем? Разве вы не уверяли, что старались всегда сделать как лучше для меня и моей семьи?

Ярко-зеленые глаза Мадлен сверкают в свете уличных фонарей.

– А тебе? Тебе не приходило в голову, что именно потому и не рассказывала?

Стекло пассажирской дверцы опускается, и Мадлен просит водителя подождать ее буквально одну минуту. Она возвращается ко мне, и мы идем по изогнутой дорожке перед домом Ричардсонов.

– У тебя уже была своя жизнь, – говорит она. – Когда именно мне следовало рассказать тебе о ребенке?

– Сейчас, например, – говорю я.

– Ну если ты настаиваешь, то пожалуйста! – отвечает она. – Срок суда над Лангдон и Фэрчайлд все время отодвигали. Их имена не раскрывали, но, конечно, все в округе – и в Хадли, и в Сент-Марнеме – были в курсе, кто они такие. Никто не знал, почему суд переносится, но среди журналистов ходили некие упорные слухи. Когда я пришла работать в «Ричмонд Таймс», мой редактор был со мной достаточно откровенен. В то время он пытался добыть неофициальную информацию у Королевской прокурорской службы, но там по-прежнему уверяли, будто задержка связана с подготовкой доказательной базы. Когда через несколько лет я перешла в общенациональное издание, это уже стало секретом полишинеля: одна из девочек была беременна. Дату суда переносили, чтобы она успела родить, чтобы ее беременность не повлияла на жюри в ту или иную сторону.

Телефон Мадлен подает сигнал, и, бросив на него взгляд, она кладет его обратно в карман плаща.

– Теперь мне точно пора, – говорит она, направляясь к своей машине.

– Мы еще не закончили!

– К сожалению, мне больше нечего тебе сказать. Я годами пыталась разыскать ребенка, но судебные запреты были такими жесткими, что узнать что-либо оказалось невозможно.

– И чтобы эти скудные слухи не пропали даром, вы воспользовались моментом и подкинули их моей маме, чтобы подтолкнуть ее к действиям?

– Ты передергиваешь.

– Но вы же это сделали?

– У нее и у самой были такие подозрения, но – да, я это сделала, и я была неправа, – отвечает Мадлен. – Ты доволен? Я была неправа.

Я молчу.

– Это подарило ей надежду. Ты видишь тут преступление?

– Если это ее убило, то вижу, – отвечаю я. – И не надо прикидываться, будто вами руководило что-то, кроме желания раскопать интересную историю.

– Мы с тобой оба журналисты, Бен. И точка, – говорит Мадлен, глядя мне в лицо. – Я позволила тебе писать о Клэр то, что ты хочешь, но не позволяла, чтобы ты, по своему обыкновению, рассматривал тему с миллиона разных сторон. Это не история о некоем воображаемом ребенке, и я не хочу, чтобы ты занимался этим направлением.

– В ребенке вся суть, – возражаю я. – Это то, о чем узнала моя мама, и то, что сейчас убило Лангдон. Ребенок – основа этой истории, как и его отец и то, что он сделал с девчонками.

– Хватит, Бен, – говорит Мадлен. – Я сказала, что ты можешь написать о своей матери, но не более того.

– Если моя история не нужна вам, она пригодится кому-нибудь другому.

Мадлен берется за ручку дверцы.

– Я не позволю тебе углубляться.

Я придерживаю рукой дверцу, мешая Мадлен открыть ее.

– Вы не говорили мне, что встречались с Элизабет Вокс. Чего вы от нее хотели?

– Отпусти дверцу, Бен.

– Чего вы от нее хотели? – повторяю я с нажимом.

– Я узнала кое-что о ее муже. Когда он был директором, в школу поступил звонок, – говорит Мадлен, подтверждая тем самым слова мистера Ка.

– Речь шла о Лангдон и Фэрчайлд?

– Кажется, не только, но в точности я не знаю. Якобы звонивший рассказал о связях школьниц со взрослыми мужчинами.

– И директор не принял меры? – спрашиваю я.

Мадлен пожимает плечами.

– Звонок был всего один, но некоторые считают, что именно он навсегда выбил мистера Вокса из колеи.

– А фотографии? – спрашиваю я.

– Какие фотографии?

– Это же вы сняли Ника и Саймона с Лангдон и Фэрчайлд.

– Меня никогда не интересовали авторские права на эти снимки. Это не те фото, которые я готова повесить в своем кабинете.

– И вы передали моей маме весь комплект фотографий опять же из милосердия?

Мадлен закрывает глаза и отбрасывает назад волосы.

– Может, и так, – говорит она. – Или я использовала все имеющиеся средства для достижения своей цели. Ты это хотел услышать?

Она открывает дверцу и садится в машину.

– А знаешь что? Может, я просто думала, что твоей маме они понравятся.

Глава 50

Холли закрыла лицо руками. Услышав взрывы смеха из сада Ричардсонов, она с трудом поборола желание заткнуть уши.

На той стороне пруда Бен оживленно беседовал с Мадлен Уилсон.

– Это Фрэнсис ее пригласил, – сказала Кэтрин. – Он следит за ее карьерой еще со времен «Ричмонд Таймс» и уверяет себя, будто у него «влиятельные контакты в СМИ». Я забыла, что она начальница Бена. Ты продолжаешь с ним общаться?

– Он мой лучший друг, – ответила Холли, выдерживая взгляд свекрови.

– Просто друг, и ничего больше, – добавила она через мгновение. – Я должна сказать вам про Алису.

– Только если ты сама этого хочешь. Я рассказала тебе про Лили, потому что хотела, чтобы ты знала. Мы слишком глубоко спрятали память о ней.

– Страшно представить, какую боль вы испытали. Все вы. Если б я знала раньше…

– Это было очень давно, еще до твоего рождения. Что бы это изменило? – спросила Кэтрин, и Холли не нашлась с ответом. – Каждый из нас справлялся по-своему. Постепенно Фрэнсис стал жить своей жизнью, а я – своей. Я закрывала глаза на то, что он делал, но теперь понимаю, что это было неправильно.

Она со страхом взглянула на Холли, но Холли покачала головой.

– Фрэнсис – не отец Алисы, – сказала она и почувствовала, как сидевшая рядом Кэтрин облегченно вздохнула. – У нас с ним ничего не было до ее рождения. Я не собиралась огорчать Джейка, но когда я выходила за него замуж, я была влюблена в другого человека. Возможно, я и сама об этом не знала – мы с ним познакомились, когда были в возрасте Алисы, – и теперь я просто пытаюсь убедить себя, что запуталась в своих чувствах.

Его звали Майкл. Мы с ним и с Беном пошли в школу в один день. Наша троица была неразлучна годами, и если честно, то в глубине души я и тогда знала, что люблю его так, как никого больше не полюблю. В гимназии мы с Майклом сблизились, и после выпуска я думала, что нам суждено провести вместе всю жизнь. Но все вокруг были уверены, что когда-нибудь Майкл станет профессиональным регбистом, а контракт в Бате ему предложили даже раньше, чем он ожидал. В то время мы были еще почти детьми и подумали, что должны отпустить друг друга. Я хотела остаться в Лондоне, рядом с мамой, а у него каждый божий день были то игра, то тренировка. Наши пути разошлись.

Майкл с Беном дружили по-прежнему, и после смерти мамы Бена они вместе поездили по миру. Когда Бен вернулся в Хадли, Майкл часто бывал у него дома. Я тогда только-только вышла за Джейка, но мы трое стали периодически встречаться – выпить, повспоминать.

Холли повернулась к Кэтрин.

– Как только я снова его увидела, я сразу все поняла. Мне все время хотелось найти повод пообщаться с ним, побыть рядом. Он – отец Алисы.

– Джейк догадывается?

– Нет, – ответила Холли. – Поверьте: я никогда не собиралась делать ему больно.

Кэтрин кивнула.

– Один Бен знает. А теперь – еще и вы.

– Он ведь погиб – Майкл? – спросила Кэтрин, помолчав. – Его сбили в лесу, и виновник аварии скрылся?

Холли боролась со слезами. Она встала и, обхватив себя руками, подошла к воде. Через мгновение она почувствовала, как Кэтрин мягко коснулась ее спины.

– Он знал, что у него есть дочь?

Освещенная огнями вечеринки, отражавшимися в пруду, Холли кивнула.

– Он смог провести с ней какое-то время?

– Да. Мы собирались вместе уехать. Майклу предложили контракт в Австралии. Я оформляла Алисе паспорт. За неделю до отъезда мы навестили его мать – Майкл хотел с ней попрощаться. Она была уже очень плоха. Ей едва исполнилось пятьдесят, но у нее начался Альцгеймер. Грустное зрелище. Однако порой, когда Майкл говорил с ней, она его понимала. Она сидела в кресле, уставившись в пространство, а он спросил, хочет ли она подержать Алису. Ее ответ я запомнила навсегда. Мать посмотрела на него и спросила: «А я должна?». «Думаю, да», ответил он, и я передала ей Алису. Я видела, как она сжала руку Майкла. Я всегда гадала, знала ли она.

– Она знала, – сказала Кэтрин, стоя неподвижно рядом с невесткой. – А я собираюсь тебе помочь.

Глава 51

Холли вернулась в дом Ричардсонов и поспешила в спальню, где была Алиса. Открыв дверь, она увидела, что девочка крепко спит. Уставшая за день, Алиса свернулась калачиком посредине просторной кровати, а ее нарядное платье аккуратно висело на дверце шкафа.

Холли прокралась в комнату и прилегла рядом с дочерью. Осторожно гладя ее мягкие кудри, она пообещала Алисе оберегать ее вечно. Закрыв глаза, она стала мечтать о жизни вдали от Хадли и постепенно задремала.

И тут она почувствовала на шее чье-то дыхание.

– Спит, как ангел, – прошептал ей в ухо чей-то голос.

Она не совсем еще проснулась и от неожиданности подумала было о Майкле. Потом ее глаза приспособились к темноте, и она резко села.

– Фрэнсис! – воскликнула она.

– Ш-ш, – сказал он, приложив палец к губам Холли. – Ты разбудишь нашу маленькую принцессу.

– Пойдем со мной, – продолжал он, беря невестку за руку.

Пока Фрэнсис вел ее по коридору к их общей с Кэтрин спальне, Холли все больше охватывал страх. Внизу продолжала шуметь вечеринка, но когда Фрэнсис закрыл дверь спальни, они оказались в тишине. Он шагнул вперед, вынудив Холли отступить к огромной кровати с высоким изголовьем в стиле Гэтсби.

– Нет, Фрэнсис, не здесь, не сейчас. Нет, – сказала Холли, однако Фрэнсис, схватив за руки, преградил ей путь.

– Нет, я сказала!

Она споткнулась о банкетку, стоявшую в ногах кровати, и упала навзничь.

– Фрэнсис, я сказала – нет!

И, перебравшись через кровать, Холли забилась в дальний угол комнаты.

Фрэнсис невозмутимо приближался к ней, угрожающе улыбаясь уголками рта.

– Не говори мне «нет», – произнес он. – Никогда не говори мне «нет».

В его голосе прозвучали стальные нотки. Холли вжалась спиной в угол спальни. Отступать было некуда.

– Фрэнсис, вы сейчас же пропустите меня и дадите выйти из комнаты, иначе я закричу.

– Не надо торговаться, – ответил он, не отрывая от нее взгляда. – Ты – моя собственность.

– Больше нет. Это должно прекратиться.

– Только мне решать, когда это прекратится. У нас с тобой уговор.

– Нет. Это нечестно по отношению к Джейку. И к Кэтрин.

– Не тебе говорить о честности.

– Я больше так не могу.

– Тут не ты выбираешь.

Фрэнсис шагнул к ней, но Холли скользнула в сторону и прыгнула через кровать обратно.

– Не рыпайся, – продолжал он, разворачиваясь.

Холли схватила с тумбочки лампу и резким рывком выдернула вилку из розетки. Подняв лампу над головой, она сказала:

– Я вас предупредила, Фрэнсис. Это должно прекратиться.

– Не глупи, – ответил он. – Отказаться от нашего уговора – это последнее, что тебе нужно.

– Пропустите меня!

Держа лампу, как бейсбольную биту, Холли двинулась к Фрэнсису.

– Ты об этом пожалеешь.

– Пропустите меня! – крикнула она и, когда ее свекр посторонился, метнулась к двери, швырнув лампу на деревянный пол.

Стекло разбилось, осколки разлетелись по всей комнате, и Фрэнсис – защищая лицо – отвернулся.

– Ты за это заплатишь, – прорычал он, когда Холли распахнула дверь.

– Еще как, сука, заплатишь! – услышала Холли, выбегая из комнаты и несясь по коридору к спальне дочери. Влетев туда, она схватила Алису и помчалась к лестнице.

Глава 52

Поздним вечером я забредаю в кухню Ричардсонов – комнату со стеклянным потолком, выдержанную в том же роскошном стиле, что и весь дом. Увидев поднос с миниатюрными клубничными пирожными «Павлова», я направляюсь к кухонному островку из белого гранита.

– Я люблю тебя, Бен, – слышится голос сзади.

Джейк, как зомби, поднимается с ярко-синего диванчика.

– Ты нам с Холли словно брат.

Прежде чем я успеваю ответить, он плюхается обратно и закрывает глаза. В это время по уставленному и увешанному всякими художествеными творениями коридору, который соединяет кухню с выложенным черно-белой плиткой холлом, в кухню заходит Уилл.

– Угостишься? – говорю я, собираясь отправить шоколадный кейк-поп вдогонку за «Павловой».

– Я лучше буду придерживаться старого курса, – откликается Уилл, доставая из морозильника кусок льда, чтобы освежить свой виски. – Я прошелся по саду, – продолжает он, прислоняясь к спинке диванчика. – Думаю, мы еще не закончили разговор.

– Прерванный выходкой Джейка, – говорю я, взглянув на крепко спящего виновника торжества.

– Не хочу, чтоб ты думал, будто я оправдывал Джоузи или Абигейл. Тому, что они сделали, нет оправдания.

– Я так и не думаю, – отвечаю я. – Моя мама очень ценила твою заботу о ней еще с тех пор, как ты сам был почти ребенком.

– Все мы были детьми, – откликается Уилл, выдвигая стул. – Я просто пытался сказать, что знаю, как это тяжело, когда тебя травят, как тяжело быть не похожим на других.

– Но с Ником вы всегда были друзьями.

– Да, но мне тогда было четырнадцать, и я только начинал понимать, что я гей. Я узнал, какими жестокими бывают дети под влиянием стадного чувства. Внезапно все отказались переодеваться в спортзале рядом со мной. Я оказался вне круга. Какое-то время я страстно хотел перестать быть самим собой. Я чувствовал себя дерьмом. Это было трудное лето. Я редко встречался со школьными приятелями, как-то начал терять с ними связь.

– Да уж, нелегко тебе пришлось.

– В тот день, на каникулах, я ведь не просто случайно наткнулся на Ника. Я заранее договорился с ним о встрече. Был четверг, и мы действительно пошли в Хилл-парк. Я сказал ему, что в начале недели видел Джоузи и Абигейл.

– Ты с ними дружил?

– Нет, я просто видел, как они крутились возле моста. Мы все были одноклассниками.

– В день финала по регби они пошли за тобой в раздевалку.

– Детская глупость, вот и все.

– А в тот день?

– Я условился встретиться с ними вечером в роще и хотел, чтобы Ник тоже пошел со мной.

– Что он сказал?

– Сказал, что ведет тебя днем на плавание и не знает, когда вернется.

Вспоминая, как Ник учил меня нырять в Тутинг-Бек-Лидо, я смотрю сквозь стеклянные двери в залитый светом прожекторов сад Ричардсонов, где, в одиночестве стоя на берегу бассейна, Ист закуривает сигарету.

– Но ты все равно пошел?

Потягивая виски, Уилл кивает.

– Я встретился с ними на поляне. Абигейл с ходу спросила, хочу ли я попробовать.

Я смотрю на Уилла.

– У тебя был с ней секс?

Уилл мрачно мотает головой.

– Но не забывай, Бен: я тогда был подростком. И я вовсе не горжусь тем, что произошло.

– А что произошло?

– Абигейл предложила мне Джоузи. Она ее будто бы тренировала. Сама же только сидела и смотрела. А через неделю они убили Ника и Саймона.

8

За прошедший двадцать один год она возненавидела Абигейл. Как по-другому сложилась бы ее жизнь, если бы они не встретились!

Глава 53

Ямолчу; замолкает и Уилл. Мы смотрим в сад: от бассейна с подогревом поднимаются клубы пара, заволакивая одиноко стоящего Иста.

– Пойду посмотрю, как он там, – говорит наконец Уилл.

Я киваю и останавливаюсь возле открытого окна. Уилл подходит к Исту, и они оба, погруженные в разговор, направляются вглубь сада. Отвернувшись от окна, я вижу, как Джейк сначала падает на пол, а потом, пошатываясь, встает.

– Поищу-ка я Холли, – говорит он и вяло машет мне. – Люблю тебя, Бен.

Допив свой стакан воды, я отправляюсь вслед за ним в холл.

Пьяноватые, благодушно настроенные гости начинают разъезжаться по своим домам в Сент-Марнеме и его окрестностях. Джейк уже куда-то пропал, зато я вижу Нейтана Бевина с хрустальным стаканом для виски в руке, который сидит на изогнутом диване, огибающем основание главной лестницы.

– Ни за что не поверю, что завтра в шесть утра ты выйдешь на пробежку, – говорю я, садясь рядом с ним.

– Ну, может, поваляюсь до семи. Главное – никогда не находить поводов для отмены.

Эх, был бы я на десять лет моложе.

– Погоди, вот доживешь до моего возраста, – откликаюсь я и с испугом понимаю, что это прозвучало в точности, как у мистера Кранфилда.

Нейтан смотрит на меня так, словно у меня уже все позади, и я тут же жалею о своей необдуманной реплике.

– Может, встретимся в семь на пробежке, – говорю я, уже зная, что такая встреча маловероятна.

– Ну и домик у них. – Нейтан наливает в стакан «Хеннесси» из бутылки, которую пристроил рядом с собой. – Ты бывал здесь раньше?

– Пару раз, – отвечаю я. – Холли и Джейк справляли свою свадьбу в шатре в саду.

– Вот уж когда было круто, да?

– Как ты наверняка понял, мистер и миссис Ричардсон ничего не делают наполовину.

– У него, видно, куры денег не клюют. Семейный капитал?

– Точно не знаю, – говорю я. – Он добился успеха в Сити, хотя и родился, наверно, не в бедной семье.

Нейтан смеется.

– У его отца была какая-то фабрика – текстильная, кажется. Фрэнсис сначала пошел по военной части, но быстро понял, что делать деньги ему нравится куда больше.

– А Джейк, значит, просто женился на местной?

– Ты про Холли? Да, она всю жизнь прожила в Хадли.

– И ему не прочили кого-то из более влиятельной семьи?

– Думаю, нет, – отвечаю я. – Фрэнсису денег и так хватало.

– Ты ее всю жизнь знаешь?

– Сколько же у тебя вопросов!

– Простое любопытство.

– Не похоже.

Нейтан делает большой глоток, который, должно быть, обжигает ему горло.

– Расскажи-ка лучше о себе.

– Обо мне? – переспрашивает он.

Я молча жду.

– Да тут нечего особо рассказывать. Родился в Уэльсе, обычное детство, одна сестра, мы с ней учились в хорошей школе, у нас классные родители…

– Чудесно, – говорю я. – И?

– Поступил в Кардиффский университет, а потом захотел сделать передышку. Поехал в Лондон за приключениями. Вот и все примерно. Никогда не думал, что встречу такую женщину, как Сара.

– Хорошо излагаешь.

– Что?

– Свою историю. Я таких уже миллион слышал. Эта – миллион первая.

– Не понимаю, о чем ты, – говорит Нейтан, вращая стакан с остатками коньяка.

– Так что же ты тут все-таки делаешь?

– Именно то, что сказал: ищу приключений в большом городе.

– А если начистоту? Ты расспрашивал меня о моей маме, о брате, о друзьях, о Джеймсе Райте, о моей работе. Почему?

Нейтан ставит стакан, и в его глазах мелькает тревога.

– Бен! – слышу я крик Холли.

Я вскакиваю на ноги и лихорадочно ищу ее глазами среди немногих оставшихся гостей.

– Я здесь, наверху, – кричит она.

Обернувшись, я вижу, как она спускается по винтовой лестнице со спящей Алисой на руках.

– Что случилось? – спрашиваю я.

Когда она подходит, я вижу, что у нее покраснели глаза.

– Хол?

– Ты можешь вызвать такси? Нам надо домой. И найди Джейка, – торопливо говорит она.

Я немедленно достаю телефон.

– Пойду поищу Сару, – бросает Нейтан и поспешно уходит.

– Такси приедет через четыре минуты. Сядь, – предлагаю я, но Холли отказывается.

– Я хочу подождать снаружи, – говорит она, плотнее заворачивая Алису в одеяло.

Она идет к двери, когда из кухни быстро выходят Сара и Нейтан.

– Холли, что-то случилось? – спрашивает Сара.

– Мы уезжаем. Мне надо найти Джейка.

– В кухне его нет, – отвечает Сара.

– Посмотрю в гостиной! – Нейтан взбегает по лестнице, а я направляюсь к застекленной веранде в конце коридора. Открыв дверь, я вижу Джейка – он спит, свернувшись калачиком, как ребенок, на одном из плюшевых диванов.

– Джейк, вы уезжаете, – говорю я, расталкивая его. – По-моему, Алисе нездоровится и Холли хочет отвезти ее домой.

Скатившись с дивана, он, шатаясь, идет за мной в холл. Я вывожу его на подъездную дорожку.

– Вечеринка закончилась? – спрашивает он, не совсем еще очнувшись.

– Я хочу отвезти Алису домой, – говорит Холли.

В это время к нам подходят Сара и Нейтан.

– Моя детка болеет, – говорит Джейк, глядя на Алису.

– Я сказал, что ей нездоровится, – говорю я Холли. – Слишком много пирожных, и сон плохой приснился.

Джейк кивает и, спотыкаясь, устремляется вперед.

– Хол, с тобой все в порядке? – спрашиваю я.

– Мне просто нужно уехать.

Мы в молчании доходим до конца подъездной дорожки. Тут из-за дома появляется Ист Мейлер.

– Бен, ты ведь пока не уезжаешь? Я надеялся, что мы с тобой сегодня еще пересечемся.

– Нужно отвезти малышку домой, – отвечаю я, видя, что подъезжает такси. – Давай выпьем как-нибудь на днях.

Ист открывает дверцу, и Сара с Нейтаном забираются на заднее сидение. Джейк устраивается в среднем ряду «минивэна», и Холли садится рядом с ним. Все это время я держу Алису на руках, а потом осторожно передаю матери. Алиса утыкается Холли в грудь, и я вижу, как крепко Холли прижимает ее к себе. Я прохожу вперед, чтобы сесть рядом с водителем. Кинув взгляд на дом Ричардсонов, я замечаю на террасе нескольких припозднившихся гостей. А из верхнего арочного окна за нами внимательно следит одинокая фигура. Когда мы медленно объезжаем пруд, я вижу застывшую на берегу Кэтрин Ричардсон.

Машина останавливается перед временным светофором на Нижней улице, и я открываю на телефоне наше новостное приложение. От бросившегося в глаза заголовка у меня перехватывает дыхание.

месть настигла убийцу! абигейл лангдон зарезали!

– У меня неприятности, – говорю я, когда мы едем вдоль рощи, и прошу водителя притормозить.

Мне нужно время, чтобы подумать.

– Просто остановитесь здесь на секунду.

– Что-то случилось? – спрашивает Холли.

Я протягиваю ей свой телефон. Смотрю через Хадли-Коммон на свой дом. У входа припаркованы две полицейские машины.

– Думаю, это за мной, – говорю я, указывая на них.

– Что они тут делают? – спрашивает сзади Сара.

Холли передает ей мой телефон.

– Ты ведь не имеешь отношения к этой публикации? – спрашивает Холли.

Джейк и Алиса крепко спят рядом с ней.

– Ни малейшего, – отвечаю я.

Сара наклоняется вперед и возвращает мне телефон.

– Кто-то проболтался, – говорит Холли.

Я уже пишу Мадлен.

Какого черта?

Ответ приходит немедленно:

Это не мы начали. Посмотри «Сан он Санди». У меня не было выбора – нужно было подхватить тему.

Мне нужен адвокат.

Работаю над этим.

– Езжайте, – говорю я, открывая дверцу. – Вам лучше в это не влезать.

– Хочешь, я пойду с тобой? – спрашивает Сара.

– Не стоит тебе в это впутываться, – тихо произносит Нейтан.

– Мадлен сейчас кого-то пришлет, – отвечаю я, поймав в зеркале заднего вида его пристальный взгляд.

– Это меньшее, что она может сделать, – говорит Холли. – Ты уверен, что не хочешь, чтобы кто-то из нас пошел с тобой?

– Со мной все будет нормально. Я тебе завтра позвоню.

Идя через парк, я вижу, как красные огоньки такси скрываются вдали. В одной из машин у моего дома одиноко сидит Барнздейл. Я прохожу мимо. Она немедленно бросается ко мне.

– Мистер Харпер! Пожалуйста, подождите. Мы хотим задать вам несколько вопросов.

Я оглядываюсь через плечо. Вышедшая из второй машины Дэни Каш следует в трех шагах за своей начальницей. Не обращая на них внимания, я открываю входную дверь. Когда я собираюсь захлопнуть ее за собой, Барнздейл выставляет ногу вперед, не давая двери закрыться.

– Мистер Харпер, – говорит она, распахивая дверь. – Нам необходимо поговорить.

Я начинаю снимать пиджак.

– Уже почти полночь, – говорю я, стоя спиной к детективу. – Не представляю, что может быть такого срочного, что не подождет до утра.

– Мы хотим получить от вас ответы на ряд вопросов, – продолжает она, без приглашения входя в дом. – В участке.

Я поворачиваюсь и смотрю на нее.

– Я не разглашал информацию, и никто из имеющих отношение к моему сайту этого тоже не делал.

Надеюсь, Мадлен сказала мне правду.

– Но кто-то же сообщил ее журналистам, – отвечает Барнздейл, подходя ко мне. – Иначе какого черта она оказалась вот здесь?

Она протягивает мне распечатку первой страницы утреннего выпуска «Сан он Санди». Там красуется фотография Лангдон.

– Я буду рада услышать ваши объяснения, мистер Харпер, как только вы будете готовы.

Утечка информации ее явно оскорбила. Я сбавляю тон.

– Я уже сказал, что не имею к этому ни малейшего отношения. Но я понимаю, что дело серьезное, и потому завтра утром добровольно явлюсь в участок.

Барнздейл ничего не отвечает, и я смотрю на нее.

– Разве эта заметка что-то меняет?

– Ничего. Кроме того, что ставит под сомнение все наше расследование.

– Лангдон мертва. Рано или поздно это должно было просочиться в прессу. Мой незаконный ночной допрос делу не поможет.

– Значит, вы предпочитаете, чтобы я вас немедленно арестовала?

Она непреклонна.

– На каком основании?

– Мы это уже обсуждали, мистер Харпер. Вы выдали себя за полицейского, забрали улику с места преступления. Мне продолжать?

Дэни Каш изучает свое отражение в собственных начищенных ботинках.

– Вам не нравится, что история вышла наружу, и вы наказываете за это меня.

– Вы сами облегчаете нашу задачу, мистер Харпер. Вы сказали, что убили бы Абигейл Лангдон, представься вам такая возможность. Ваша мать была одной из немногих, кто знал ее адрес.

Я понимаю, что у меня нет выбора.

Мы выходим из дома, и Дэни Каш подводит меня к задней дверце полицейской машины. Когда она открывает ее и я опускаю голову, меня ослепляет фотовспышка. Дэни помогает мне забраться внутрь, и я вижу объектив пресс-камеры, прижатый к стеклу.

– Это Барнздейл постаралась? – говорю я, отворачиваясь от окна.

Под светом уличных фонарей мы медленно отъезжаем от Хадли-Коммон. Я смотрю на парк и думаю о том изнурительно жарком и полном ненависти дне, который отбросил мрачную тень на всю мою дальнейшую жизнь.

Субботний вечер в Хадли ничем не отличается от таких вечеров в любом другом городке, и полицейский участок представляет собой печальное зрелище. На лавочке передо мной развалились трое пьяных, один из них – со ссадиной над правым глазом. Сообщив Барнздейл, что жду адвоката, следующие два часа я провожу в одиночестве в душной допросной. Дэни приносит мне кружку чая, но мы по-прежнему избегаем встречаться взглядами.

Примерно в третьем часу ночи появляется глава нашего юридического отдела Морган Тернер.

– Я так понимаю, у них ничего против вас нет, они просто пытаются что-то у вас выудить?

Я рассказываю ему о своей поездке в Фарсли.

– Значит, речь всего лишь о мелком правонарушении, да и чего еще можно было ожидать от вас в вашей ситуации? Вы были убиты горем и в отчаянии.

– И сделал то, что должен был бы уже сделать любой компетентный следователь.

– Этот аспект не стоит педалировать, пока мы не вытащим вас отсюда, – предупреждает Тернер. – Я хочу, чтобы вы не отвечали на вопросы без моего разрешения.

– Принято, – киваю я.

Дверь открывается; на пороге возникают Барнздейл и Каш. Меня моментально охватывает злость и обуревают нехорошие предчувствия. Дэни включает запись, детектив садится напротив меня.

– Давайте отвлечемся от сегодняшних событий и сосредоточимся на главном – убийстве Абигейл Лангдон. Мистер Харпер, знали ли вы до событий, имевших место в последние сорок восемь часов, что Абигейл Лангдон, позже известная как Дэми Портер, проживала в Западном Йоркшире, в городе Фарсли?

– То, знал или не знал мистер Харпер о местонахождении Абигейл Лангдон, не имеет отношения к делу, – говорит Тернер.

– Осмелюсь возразить, – парирует Барнздейл, открывая свой блокнот. – Цитирую: если бы я в то время знал, где Лангдон, я бы сам ее убил. Это ваши слова, мистер Харпер?

– Для протокола, сержант: эта женщина зверски умертвила брата мистера Харпера. Я бы скорее удивился, если бы на протяжении своей жизни он в ряде случаев не угрожал ее убить. Эти слова были просто выражением его вполне объяснимого горя и негодования.

Игнорируя реплику юриста, Барнздейл задает следующий вопрос:

– До сегодняшнего утра вы когда-нибудь посещали город Фарсли в Западном Йоркшире?

– Это тоже не имеет отношения к делу, сержант. Мистер Харпер имеет право посещать любой город как в Соединенном Королевстве, так и за его пределами. На него не наложены никакие ограничения.

– Мистер Харпер, вы знали, что ваша мать поддерживала связь с Абигейл Лангдон?

Тернер поворачивается ко мне, и я отвечаю:

– Нет.

– Но вы знали, что Элизабет Вокс общалась с Абигейл Лангдон?

– Элизабет Вокс не общалась с Лангдон.

– Значит, я ошиблась. Но вы знали, что она ездила в Фарсли?

– Нет, – снова отвечаю я.

– Точно?

– Мне только вчера стало известно, что миссис Вокс однажды посещала Фарсли. Это все.

Я свирепо смотрю на Дэни. Морган Тернер сжимает мою руку. Я делаю глубокий вдох и откидываюсь на спинку стула.

– Элизабет Вокс объяснила вам цель своей поездки в Фарсли? – продолжает Барнздейл.

– Нет, – отвечаю я.

– Она ездила в Фарсли несколько раз?

Морган Тернер поворачивается ко мне и кивает.

– Насколько мне известно, нет, – говорю я.

– Мистер Харпер, верно ли, что, по вашему мнению, Элизабет Вокс каким-то образом защищала своего мужа, его память?

– Это лишь предположение, – говорит Морган Тернер.

– Констебль, прочтите, пожалуйста, свою запись.

Дэни дрожащей рукой открывает нужную страницу блокнота.

– Читайте, констебль, мы ждем.

– Из разговора с ней у меня создалось впечатление, будто она его защищает или считает необходимым защитить его память.

Дэни дословно записала мою реплику.

– Что заставило вас думать, что Элизабет Вокс защищала своего мужа?

– Это было просто ощущение. Ничего конкретного.

– Вы знаете, от чего она могла его защищать?

– Нет.

– Мы ходим по кругу, сержант, – говорит Тернер.

– Хорошо, пойдем дальше, – говорит Барнздейл. – Вы знаете, кто сообщил вашей матери и Элизабет Вокс новые имя и адрес Абигейл Лангдон?

Я медлю, и Барнздейл решает меня поторопить:

– Мистер Харпер?

– Нет, – отвечаю я.

Не вижу смысла впутывать сюда Мадлен.

– Давайте-ка уточним, чтобы я была уверена, что поняла вас правильно. Вы встретились с Элизабет Вокс в пятницу утром?

– Да.

– Она сказала вам, что знала, кто такая на самом деле Дэми Портер, сказала, что ездила в Фарсли, а вы – журналист-расследователь, лауреат профессиональной премии – даже не подумали спросить, откуда ей все это стало известно?

– Детектив Барнздейл, к чему вы ведете? – спрашивает Тернер.

– Я просто прошу мистера Харпера помочь мне с установлением фактов.

– В таком случае я хотел бы отметить, что вытаскивать его сюда посреди ночи – не лучший способ наладить сотрудничество.

Барнздейл упирается ладонями в стол.

– Элизабет Вокс говорила вам, почему ее муж сбежал из Хадли?

– Сбежал? – отвечаю я, прежде чем Тернер успевает меня остановить. – Он не сбегал.

– Разве? Разве он не сбежал, боясь, что станет известно о его отношениях с Лангдон и Фэрчайлд?

Глава 54

На рассвете – после очередной четырнадцатичасовой смены – Коррин шла по ярко освещенной парковке. Прямо перед ней проехал грузовик, направлявшийся по берегу в сторону Дувра, и, пропустив его, Коррин накинула на голову капюшон ветровки. Небо было затянуто тучами, и она поплотнее закуталась в куртку, спасаясь от безжалостного пронизывавшего ветра, который дул с моря.

Покупателей в магазине не было. Когда она вошла и взяла корзинку, юный продавец лениво поднял голову от своего мобильника, но тут же вновь опустил ее – покупательница не вызвала у него интереса. Три недели непрерывных ночных смен изнурили Коррин, и в это утро она почувствовала, что ей просто необходимо выпить. Ночью стало плохо двум постояльцам. В обоих случаях – ничего серьезного, так что она даже подумала, что это приключилось из-за лососевого фрикасе, которое подавали на ужин. Молли все равно заставила ее занести обе истории в медкарты и не нашла ничего забавного в том, что в карте миссис Белл она написала «пронесло в 3:30». Перебранка с Молли по поводу уборки дерьма на время отвлекла Коррин от мыслей о Чаде и Дине, но этим утром ей требуется что-нибудь покрепче, чтобы перестать о них думать.

Она ненавидела свою работу.

Она ненавидела свою жизнь.

Заглянув в кошелек, Коррин увидела, что ей хватает на четыре банки скола[12]. Плюс булочка и кусок сыру, чтобы можно было съесть в постели сэндвич. Когда она брала с полки большую пачку чипсов с уксусом и солью, из кухоньки позади витрины с выпечкой донеслось:

– Тайлер, если мне придется выйти и распаковывать газеты самой…

Подросток закатил глаза и, сняв ноги с полки за прилавком, поплелся по залу. Вяло распечатав первую пачку газет, оставленных у входа в магазин, он буркнул:

– Уже делаю.

Из кухни пахнуло свежими булочками с пеканом и кленовым сиропом, и у Коррин аж слюнки потекли. Она пошарила в кармане в надежде, что там завалялась мелочь и ей удастся себя побаловать. Пусто. У нее, правда, еще осталась десятифунтовая банкнота мистера Талисбрука, однако ее тратить не хотелось. Можно было бы поставить обратно две банки скола, но этого она делать не собиралась.

Когда Коррин направилась к кассе самообслуживания, парнишка все еще, нагнувшись, возился с газетами. Лениво сканируя покупки, она взглянула в его сторону. И увидела это.

От кричащего заголовка на первой полосе «Сан он Санди» ее бросило в дрожь. Пришлось даже напрячь руку, чтобы удержать равновесие. Коррин заставила себя дышать, но оторвать взгляд от крупных букв она была не в силах.

детоубийца абигейл зарезана

Словно в трансе, Коррин потянулась за газетой и, просканировав ее в автомате, быстро сложила. Она высыпала из кошелька все монеты, но на экран выскочила надпись: «Необходимо подтверждение». Повернувшись к продавцу, она ощутила, что по лицу течет пот.

– Подождите минутку, – бросил он небрежно.

Коррин расстегнула куртку, но капюшон не откинула. Чувствуя, как колотится сердце, она велела себе дышать, сосредоточив внимание на экране. И только когда продавец рассеянно ввел код, Коррин смогла наконец отвести взгляд в сторону. Парень посмотрел на просканированные товары, и она сделала два шага назад, к двери. Нажав «Одобрено», он в упор взглянул на нее, и она инстинктивно вскинула руку к залитому потом лицу. Сердце интенсивно качало кровь, не давая ей упасть.

– Теперь можно снова ввести деньги, – равнодушно сказал продавец.

Торопливо засунув дрожащей рукой десятифунтовую банкноту мистера Талисбрука в прорезь аппарата, Коррин принялась складывать покупки в свою огромную сумку. Уже выходя из магазина, она не выдержала и обернулась – газеты были теперь разложены на полу. Чтобы не подпасть вновь под гипноз заголовка «Сан», она поспешно вышла, но успела еще услышать слова парня: «Так ей и надо!».

Пройдя обратно через двор, Коррин сделала глубокий вдох. Морской воздух дарил спокойствие, и она постояла на углу переулка, прислонившись к витрине ресторана восточной кухни, где каждую пятницу позволяла себе обед. Только убедившись, что улица пуста, она достала из сумки газету. Открыла разворот на второй и третьей страницах и просмотрела статью до последнего абзаца. Именно там обнаружилась подробность, которую она искала.

Место проживания соучастницы детоубийцы Лангдон, Джоузи Фэрчайлд, по-прежнему неизвестно.

Коррин сложила газету и сунула обратно в сумку. Как она ненавидела это имя!

Коррин Парсонз.

Если б только снова стать Джоузи. И прожить жизнь заново.

Глава 55

Борясь с дувшим с Ла-Манша ветром, Коррин перешла через дорогу, идущую вдоль береговой линии Дила. Этот городок, казавшийся ей тюрьмой, из которой ее никогда не выпустят, медленно просыпался – начиналась монотонная дневная жизнь. По тропе у моря колесили велосипедисты, дворник сметал накопившийся за субботний вечер мусор, а женщина с собакой потуже завязала на голове шарф, направляясь к замку.

Стремясь уединиться и скрыться от чужих глаз, Коррин пересекла приморский парк и по поросшему травой склону поднялась к стоящей на отшибе эстраде. Там она села на ступеньки, лицом к берегу, и достала из сумки банку скола. Почувствовав в горле пощипывание холодного горьковатого напитка, она закрыла глаза, слушая шум волн, разбивающихся о гальку. Коррин пыталась представить себе, что сидит далеко отсюда на берегу теплого моря, а волны плещутся у ее ног, но не могла думать ни о чем, кроме второй банки пива и страстного стремления насладиться ею. Только допив и ее, она стала немного успокаиваться и поднялась повыше по ступенькам эстрады в поисках более укромного места. Достав из сумки смятую газету, она принялась читать.

Осужденная за детоубийство Абигейл Лангдон была найдена мертвой у себя дома в Западном Йоркшире ночью в среду. По имеющейся у нас эксклюзивной информации, у Лангдон было перерезано горло – жуткое повторение ее собственного преступления: убийства школьников Ника Харпера и Саймона Вокса.

Коррин замерла, прижав газету к груди. За прошедший двадцать один год она возненавидела Абигейл. Как по-другому сложилась бы ее жизнь, если бы они не встретились! Если бы она отвернулась от Абигейл в тот день, когда стояла одиноко в очереди за обедом, сжимая в руке школьные талоны на питание, а в ушах у нее неумолчно звенели насмешки одноклассников. Но она ухватилась за эту мимолетную дружбу: минутный триумф, пришедший на смену жгучему стыду. И с тех самых пор она дорого платит за этот момент.

В последний раз она видела Абигейл в тот день, когда они покинули здание суда как осужденные убийцы. О том, где после выхода из тюрьмы поселилась Абигейл, ходили самые разные слухи, но ее они никогда не интересовали. Подруга подчинила ее себе и вовлекла в ужасный водоворот событий только для того, чтобы мстить.

…После освобождения Коррин сознательно не пользовалась интернетом. Она не регистрировалась в социальных сетях, и у нее не было смартфона. Смартфоны были даже у некоторых обитателей «Солнечного моря», но Коррин не имела ни малейшего желания кому-то или куда-то звонить. Она никогда не искала информацию ни об Абигейл Лангдон, ни о Джоузи Фэрчайлд. Они для нее больше не существовали.

Теперь на какое-то мгновение она снова ощутила порыв той мимолетной дружбы. Любви, которую подарила ей Абигейл. Они вдвоем – против всего мира. Обещание всегда стоять друг за друга. Никто не знал такой любви, какая была у них.

Абигейл мертва.

Зарезана.

Единственный друг, который был в ее жизни.

Коррин читала дальше.

Детоубийца жила в Фарсли, на окраине Лидса. Работая в местном торговом центре, она снимала квартирку над рестораном восточной кухни на центральной улице. В этой квартире Лангдон проводила ночи, и здесь ее настиг убийца.

Коррин вздрогнула. Ее поразило, что жизнь Абигейл оказалась такой же унылой, как и ее собственная. Живя в одиночестве и опасаясь разоблачения, Коррин чувствовала, что главным в ее существовании было сожаление. На работе ее хотя бы окружали люди, какую бы тоску это на нее ни наводило. Спала она днем, чувствуя себя от этого более защищенной: не нужно было оставаться в темноте одной. Нож под подушкой давал ощущение безопасности. Но была ли она в безопасности?

В Хадли, где они, будучи подростками, совершили свое ужасное преступление, их по-прежнему ненавидят. Из родителей мальчиков здесь осталась только мать Саймона – Элизабет Вокс, но она была недоступна для комментариев. Ее сосед сказал корреспонденту «Сан он Санди»: «Тому, что сделали Лангдон и Фэрчайлд, никогда не будет прощения. Они украли две жизни и разрушили много других. Ее смерть всех обрадует. Надеюсь, Фэрчайлд будет следующей».

Скомкав газету, Коррин, подгоняемая пронзительными криками чаек, поспешила обратно через парк, домой. Возле зала игровых автоматов она выкинула газету в урну – не хотела, чтобы это было у нее в квартире. Отыскав в сумке ключи, она открыла дверь и, быстро поднявшись наверх, включила в гостиной телевизор и нашла новостной канал. С экрана на нее смотрело лицо Абигейл.

Потом оно сменилось ее собственным.

– Способ убийства Лангдон дал повод для гипотезы о том, что это месть за убийство школьников Ника Харпера и Саймона Вокса, – сказал ведущий. – Вопрос, которым должна задаваться полиция, звучит так: почему именно сейчас?

Этот вопрос не особенно интересовал Коррин. Для нее смерти Саймона и Ника случились словно бы вчера. Ее мучило совсем другое.

Станет ли Джоузи следующей?

Глава 56

Выглянув ранним воскресным утром за дверь полицейского участка, я вижу, что на тротуаре толкутся три фотографа и группа с телекамерой. У меня падает сердце. Я верю Мадлен, которая говорит, что мы лишь последовали за «Сан он Санди», но им-то кто слил информацию? Неужели Барнздейл? Она несколько раз угрожала отравить мне жизнь, так, может, это выбранный ею отчаянный способ натравить меня на семью Воксов?

Совершенно обессиленный, я готовлюсь к тому, что на меня сейчас набросятся с вопросами. Однако совсем уже было собравшись выйти на улицу, я оглядываюсь и замечаю мужчину, сидящего на голой деревянной скамейке, где ночью сидел я сам. Он выглядит старше, чем тогда, когда я видел его в последний раз, – слегка взъерошенный, небритый, с поседевшими, давно не стриженными волосами. Я с удивлением отмечаю, как мало эмоций сейчас испытываю.

– Ты постарел, – говорю я отцу.

– Бен! – восклицает он, вскакивая и направляясь ко мне.

Я делаю шаг назад.

– Сильвия увидела тебя в новостях. Я ехал сюда всю ночь. Это тебе, – говорит отец, протягивая мне кружку остывшего чая.

– И еще вот это, – продолжает он, порывшись в кармане куртки и вытащив из него зубную щетку и тюбик пасты. – Я не знал, сколько тебя тут промурыжат.

– Я живу всего в десяти минутах отсюда, – отвечаю я.

– Да, конечно. Я просто не знал…

Он медленно наклоняется и кладет щетку на скамью у себя за спиной.

– Ну ты как – держишься? – спрашивает он, снова поворачиваясь ко мне.

– Что ты здесь делаешь?

– Хотел посмотреть, не нужно ли тебе чего-нибудь.

– Не нужно.

– Или не могу ли я чем-то помочь.

– Не можешь, – устало отвечаю я.

Я продвигаюсь вперед, вынуждая его отступить к скамье. Он опирается о нее рукой, чтобы сохранить равновесие.

– Десять лет спустя ты вдруг сваливаешься мне на голову и предлагаешь помощь. С чего ты взял, что я от тебя что-то приму? Думал, я встречу тебя с распростертыми объятиями?

– Но я же не знал, что тебе может понадобиться, – защищается он.

Я ловлю на себе взгляд дежурного сержанта.

– Мне от тебя ничего не нужно, – отвечаю я, тесня отца к выходу. – Всю мою жизнь ты заявляешься нежданно-негаданно и вечно с какой-нибудь дрянью.

Я хватаю зубную щетку и тычу ею ему в грудь.

– В последний раз, когда мы виделись, ты сам меня прогнал. Не позволил даже сесть рядом, – говорит он.

– Это были мамины похороны. Когда мы в тебе нуждались, тебя никогда не было. Так зачем бы ты мне понадобился на ее похоронах?

– Но теперь-то я здесь.

– Зря потратил время. Появляешься, только услышав плохие новости.

– Ты несправедлив, Бен.

– Несправедлив?! – отвечаю я, впервые повысив голос. – Когда ты должен был быть здесь, в тот единственный день, когда твое дурацкое присутствие могло что-то изменить, где ты тогда был? Где ты был?!

Я почти неосознанно сжимаю кулаки. Отец, вздрогнув, съеживается.

– Где ты был? – кричу я.

Я чувствую, как меня берут за руку.

– Вам нужно пройти со мной, – говорит Дэни Каш, стоя у меня за спиной вместе с дежурным сержантом.

Я не двигаюсь с места.

– Бен, – говорит Дэни, – пойдем со мной. Я могу вывести тебя через заднюю дверь.

Я смотрю на отца, сжавшегося в углу полицейского участка.

Дэни проводит меня к пожарному выходу, и я оказываюсь на задах здания полиции. Легкие наполняются утренним воздухом, и Дэни молча ждет, пока я сделаю несколько глубоких вдохов.

– Извини, – говорю я. – Я не должен был так бурно реагировать.

– Ты считаешь, он тебя подвел?

Я смеюсь.

– И не раз, черт возьми. Многое я мог бы ему простить, – говорю я, прижимая ладони к глазам, – но Ника не прощу никогда. Если бы я знал, что он в тот день не придет, я пошел бы с Ником. И мы бы сразу вернулись домой.

Я поворачиваюсь к Дэни, и она стирает слезу с моей щеки.

– Я никогда его не прощу. Никогда.

– Для начала прости себя, – говорит Дэни, но я отвожу взгляд в сторону.

Некоторое время мы оба молчим, а потом Дэни говорит:

– Давай я отвезу тебя домой. Ты выглядишь разбитым.

– Такое бывает после ночного допроса в полиции.

Идя к полицейскому «форду-фокусу», Дэни произносит:

– Я не знала, что Барнздейл собирается так поступить. Я не хотела обманывать твое доверие.

– Не хотела?! – взрываюсь я. – А мне кажется, тебе просто не терпелось донести на меня Барнздейл. Ты позвонила ей из придорожного туалета!

– Мы нашли улику в деле об убийстве.

– Давай не будем об этом. Все это я уже слышал от Барнздейл.

– Но тут есть и кое-что еще. Мне повезло, что меня вообще не отстранили, – говорит Дэни, пока мы садимся в машину; в ее голосе звучит нотка раздражения. – Барнздейл заступилась за меня, когда многие другие отвернулись.

Я вопросительно смотрю на Дэни.

– Скажем так: моя карьера сейчас не на пике, – говорит она. – В участке у меня мало сторонников… как, собственно, и дома. Барнздейл поддержала меня в нужный момент, дала мне шанс. Так что я ее должница.

– И поэтому ты, как только что-то разузнала, бросилась к телефону?

– Все было не так. Я тебя не предавала, – отвечает она, запустив двигатель и медленно подъезжая к шлагбауму. – Я боролась за тебя, насколько хватало храбрости. Я сказала ей, что не верю, что ты как-то связан с этим убийством, но что у нас с тобой возникли подозрения, будто Элизабет Вокс может что-то скрывать.

– И это ты называешь «бороться за меня»?

– Я поехала с тобой в Фарсли, чтобы ты мог поговорить с местными жителями, а не для того, чтобы ты выдавал себя за полицейского и похищал улику с места убийства.

Шлагбаум поднимается, и мы трогаемся с места, а потом почти сразу останавливаемся на перекрестке.

– Я уговаривала ее не забирать тебя в участок, но она была в бешенстве. Ее возмутила утечка в прессу. Она была уверена, что это ты.

– Это не я.

– Элизабет Вокс и твою маму можно напрямую связать с Лангдон и с тем фактом, что она жила в Фарсли под именем Дэми Портер. Барнздейл так и делает.

– Она хватается за соломинку, – отвечаю я. – И она совершенно не права в отношении Питера Вокса. Он вовсе не сбежал. Я помню, как он жил под мостом. Он был не в себе.

– Тем не менее есть вопросы, требующие ответа, – говорит Дэни, пока наша машина пробирается среди жилых домов. – Сегодня мы вызываем на допрос Элизабет Вокс.

– Если она собиралась убить Лангдон, то почему сделала это именно сейчас? Она узнала ее новое имя десять лет назад. Это ложный след. Моя мама подобралась слишком близко к раскрытию тайны, которую Лангдон поклялась защищать. Тайны ребенка Лангдон.

Посмотрев в боковое зеркало, Дэни останавливается напротив моего дома.

– Мы все время получаем новую информацию, – сообщает она. – Большая часть документов, связанных с исходным делом, была в то время засекречена по решению суда, но сейчас – из-за убийства Лангдон – Барнздейл предоставили к ним доступ, хотя и ограниченный.

– Что ты хочешь сказать?

– Что ребенок точно был, – говорит Дэни, выключая мотор и поворачиваясь ко мне. – Были даже сделаны ДНК-тесты, чтобы определить, являлся ли один из мальчиков – Ник или Саймон – его отцом.

Я смотрю мимо Дэни на бегунов, борющихся со встречным ветром на конной тропе к Сент-Марнему.

– Эти тесты не следовало делать без родительского согласия, но тот, кто принимал решение, по-видимому, счел, что лучше сначала узнать, а потом – при необходимости – проинформировать родственников.

– И это не ребенок Ника? – говорю я, снова поворачиваясь к Дэни.

– Нет. Мне жаль.

Впервые я позволяю себе задуматься, что бы я чувствовал, окажись это ребенок брата. Возобновилась бы моя связь с Ником. Я бы обрел семью. Как бы трудно мне ни пришлось, это была бы моя семья и я больше не был бы один.

Неожиданно я понимаю, чего так хотела моя мама.

Глава 57

Нейтан стоял у кухонного островка, просматривая воскресные газеты. Прошлой ночью, когда он увидел в окно, как полиция под жадными взглядами собравшихся журналистов уводит Бена, его охватила тревога. Читая теперь газеты с их бесконечными описаниями преступления Лангдон и Фэрчайлд, он содрогался от жутких подробностей. После всего, что случилось с Беном и его родными, кто может упрекнуть Бена, если он отомстил Лангдон? Уж точно не Нейтан.

В «Санди таймс» опубликовали подробную карту городской рощи – именно там он бегал вчера утром. Рядом были фотографии Лангдон и Фэрчайлд в подростковом возрасте. Нейтан изучил оба снимка. Что вызвало эту дикую жестокость? Были ли они порочны от рождения? Или их ожесточили какие-то конкретные события? Спровоцировали родители? Либо зло исходило от кого-то из их окружения? Теперь он еще больше уверился в том, что в Хадли таится некое зло, которое только предстоит обнаружить.

– Еще даже семи нет, – сказала, войдя на кухню, сонная Сара.

Она обняла Нейтана сзади за талию, и он сложил газету.

– Вернись в постель, – сказала она, уткнувшись головой ему в спину. – Джеймс привезет Макса не раньше восьми. У нас есть как минимум час.

Нейтан рассмеялся и повернулся поцеловать Сару.

– Я пообещал отработать дополнительную дневную смену. И мне нужно пробежаться, чтобы прийти в себя после вчерашнего.

– Ни в чем себе не отказывай, – сказала Сара и, поцеловав его в щеку, отошла включить чайник.

– Вокруг Хадли-Коммон все еще толкутся журналисты, – сказала она, доставая из буфета две кружки.

– Как ты думаешь – они весь день тут проторчат?

– Снимать-то в Хадли вроде нечего. Они, наверное, хотят получить комментарий от Бена. Чай будешь?

– Да, спасибо, – откликнулся Нейтан. – Ты не думаешь, что он как-то причастен?..

– К убийству Абигейл Лангдон? Исключено. Он – лучший друг Холли.

– Если учесть, как пострадала его семья…

– Все равно нет, – ответила Сара, ища что-то глазами.

Нейтан достал из-под газеты телефон Сары и подал ей.

– Спасибо, – сказала она, и Нейтан увидел, что она печатает сообщение.

– Это не делает его убийцей, – продолжила Сара, положив телефон на стол. – Бен не такой человек. Как бы он ни ненавидел этих девчонок, он бы никогда на такое не пошел.

– Но кто-то же пошел, – сказал Нейтан. – И в газетах явно намекают, что это связано с тем давним убийством.

Телефон Сары подал сигнал, и Нейтан бросил взгляд на экран.

Я ничего не слышала. Мне по-прежнему нужна твоя помощь.

– Откуда им знать? – Сара опустила в кружки чайные пакетики. – Вокруг этих девчонок всегда и всюду кипели страсти. Любой чокнутый мог наткнуться на Лангдон и решить отомстить ей.

Помолчав, Сара заключила:

– И знаешь что? Я его не осуждаю!

– Это твое профессиональное мнение?

– Система уголовного правосудия не всегда в должной степени защищает интересы жертв.

Сара взяла телефон. Нейтан видел, что она напечатала сообщение, а потом, положив мобильник на стол, пошла за чайником. Ответ на ее сообщение пришел немедленно.

Как только смогу. Мне надо бежать.

Нейтан взглянул на экран и принялся листать «Сан он Санди».

– Кто бы ее ни убил, этот человек хотел, чтобы она помучилась, – сказал он, читая отвратительные подробности. – Хотел, чтобы ей было так же больно, как мальчикам, а значит, это личные счеты.

– Нам этого не узнать, – сказала Сара, наливая Нейтану в чай молоко.

– А кто еще проводил время с этими девчонками?

– Понятия не имею. Это все было задолго до моего переезда в Хадли, – ответила она и, передав Нейтану кружку, снова принялась печатать сообщение.

– Ты же, наверное, говорила об этом с Холли? – спросил Нейтан.

– Нейт, сейчас семь утра, воскресенье, и я немного с похмелья. Неужели нам обязательно обсуждать все это?

– Холли была намного младше тех девочек? – продолжил Нейтан гнуть свою линию, не слушая ее.

– Лет на пять-шесть, но какая разница?

– На шесть, – уточнил Нейтан. – Если Холли ровесница Бена, ей тогда было восемь.

Сара внимательно посмотрела на Нейтана.

– Это есть в газете, – пояснил он.

Сара кивнула.

– Нику и Саймону было по четырнадцать. Лангдон и Фэрчайлд – столько же, – сказала она и добавила: – А моему дорогому бывшему, кажется, восемнадцать.

– Он учился в той же школе?

– Джеймс был старшим префектом. Он здешний по всем статьям.

– Как ты думаешь, он не захочет вернуться?

– Нет, пока у него есть Китти и прибрежный траходром.

Нейтан рассмеялся.

– Он когда-нибудь заговаривал о тех убийствах?

– Нейт!

– Ну пожалуйста!

– Разве что говорил, что это было ужасное время. Даже у Джеймса хватило чуткости это понять.

– Он был знаком с кем-то из них?

– Насколько я знаю, нет. Думаю, в то время он встречался с ровесницами.

Нейтан улыбнулся.

– Интересно, были ли у этих девчонок парни.

– Понятия не имею, – ответила Сара. – Столько лет прошло. Сейчас важно лишь, чтобы у Бена было все в порядке.

– Да мне просто интересно, – сказал Нейтан. – Вторая сейчас, должно быть, нервничает. Джоузи Фэрчайлд.

– Нет оснований думать, что ей грозит разоблачение. Лангдон могла проявить беспечность, болтая с кем ни попадя.

– И все равно – я бы на ее месте волновался.

– Может, полиция ее и переселит, профилактически.

– Лангдон же не переселили.

– Вряд ли они знали, что ей грозит опасность. А Фэрчайлд, возможно, вообще на другом краю света – мы же про нее ничего не знаем.

Нейтан медленно кивнул, глядя, как Сара читает первую страницу «Сан он Санди», а потом отвернулся. Но даже отвернувшись, он не смог избавиться от образов Лангдон и Фэрчайлд.

Тук-тук-тук. Тук-тук-тук.

– Я пошел, – сказал Нейтан, хватая майку для бега и уже в коридоре натягивая ее через голову.

– Нейтан! – завопил Макс, когда Нейтан открыл входную дверь.

Нейтан присел, чтобы поздороваться с мальчиком, и тот с разбегу влетел в его объятия.

– Это сумка с Максовыми вещами, – сказал Джеймс Райт, стоя на пороге.

– Я был в Леголенде и катался на большом драконе. И еще съел два мороженых.

Нейтан не сводил глаз с Райта.

– Я ее вот сюда поставлю, хорошо? – продолжал Джеймс, входя в дом и ставя сумку в прихожей. – А ты, должно быть, знаменитый Нейтан. Он много о тебе говорит.

– Классный пацан, – откликнулся Нейтан.

– Сколько по-твоему времени? – спросила Сара, выходя из кухни.

– Я пришел на час раньше, и что?

– Мамочка, я катался на большом драконе и съел два мороженых, – сказал Макс, спрыгнув на пол и подбежав к маме.

– Повезло тебе, – сказала Сара, обнимая сына.

– Мог бы и позвонить, – бросила она поверх плеча Макса.

– Возникли дела, которыми нужно заняться сегодня.

– Ну да, например, побыть с сыном, – сказала Сара, понизив голос. – Сейчас семь утра, воскресенье.

– Ты уже встала, а твой бойфренд вообще собрался на пробежку.

Нейтан промолчал.

– Встретимся на следующей неделе, герой, – сказал Джеймс, целуя сына в макушку. – Может, еще увидимся, – кивнул он Нейтану.

– Можно мне шоколадный маффин на завтрак? – спросил Макс.

– Разве ты у папы не позавтракал?

– Нет, Китти спала. Она всегда спит.

– Сварим яйца? – спросила Сара.

– Нет! Шоколадный маффин.

– Я ухожу, – крикнул Нейтан, когда Сара понесла сына на кухню.

Спустившись по ступенькам, он остановился на тротуаре, глядя, как Джеймс Райт садится в свой белый «рэнджровер» рядом с дремлющей девушкой. Тронувшись с места, Джеймс притормозил возле Нейтана и опустил стекло.

– Дружеский совет. Смени свою подружку на новую модель, – Джеймс сжал бедро Китти. – Получишь море удовольствия.

Глава 58

Был ранний вечер, когда Коррин Парсонз сошла с поезда на платформе номер три станции «Хадли». И у нее тут же перехватило дыхание. Она никогда не думала, что вернется сюда. Поднявшись по лестнице, она оказалась на центральной улице – здесь мало что изменилось со времен ее юности. Магазины, кафе, бары – все вокруг выглядело знакомым. Казалось бы, она должна была чувствовать себя как дома, но нет: теперь Коррин всюду ощущала себя чужой.

На мгновение ей снова стало четырнадцать. Она поняла, что почти ожидала повстречать Абигейл, – под мостом, в парке, возле эллинга или в роще. Коррин встряхнула головой. Она приехала сюда не для того, чтобы гоняться за призраками.

Стоя возле станции, она машинально посмотрела в сторону Хилл-парка, на дома, в которых жила когда-то: в одних – всего несколько дней, в других – месяцы, но никак не дольше. Ни один из этих домов Коррин не могла бы назвать своим. Каждый из них таил какой-то страх. А еще – неизвестность, потому что Джоузи была чужой в чужом месте, и – нередко – ненависть к тому, что открывалось внутри.

Надвинув на лицо капюшон, она быстро зашагала по центральной улице к Темзе. С конской тропы она взглянула на реку, и ей стало чуть легче. Течение было быстрым, начинался прилив. Коррин остановилась, пропуская группу гребцов, которые несли лодку в эллинг, и они поблагодарили ее. На набережной она села на скамью, мечтая, чтобы это мгновение тянулось вечно.

Однако, бросив взгляд на часы, поняла, что это невозможно.

Отвернувшись от реки, она посмотрела на Хадли-Коммон. И на рощу за ним.

Место, которое до сих пор не отпускает ее.

Место, которое она не хотела никогда больше видеть.

Но она в отчаянии и нуждается в помощи. Абигейл убита, и нет никаких причин думать, будто Коррин не станет следующей.

Она быстро шла вдоль Хадли-Коммон. Впереди замедлил ход, а потом и остановился, чтобы выпустить пассажира, автобус номер 29. Коррин увидела мужчину, который, неспешно сойдя с подножки и слегка опираясь на трость, ступил впереди нее на тротуар. Когда он, сгорбившись, зашагал через дорогу к Хадли-Коммон, Коррин невольно подумала о мистере Талисбруке: у этого человека тоже были седые волосы, спускавшиеся на воротник. Прислонившись к защитному барьеру от наводнения, она наблюдала и ждала. Но вот старик скрылся из виду, и она двинулась вперед. Чтобы убедиться, что она одна, она обернулась и увидела весь ряд домов, смотревших на парк. Среди них был и дом Ника Харпера – в его окнах отражался закат.

Она шла к роще в полной тишине, если не считать звука ее дыхания. Ей нужно было пройти по Нижней улице и только на подходе к Сент-Марнему свернуть в лесок. На этом повороте она посмотрела на часы. До встречи с единственным в мире человеком, который наверняка ей поможет, оставалось десять минут.

Глава 59

Позже в тот же день, в надежде проветрить мозги, я спускаюсь к реке и на набережной покупаю сэндвич с яйцом в киоске, популярном среди воскресных гребцов. Сев на скамейку, чтобы его съесть, я глазею на гонщиков, поднимающихся по реке к Сент-Марнему. После бессонной ночи я долго валялся перед телевизором, где в новостях непрерывно пересказывали историю моей семьи.

По словам Дэни, Саймон Вокс не был отцом ребенка. Но не захочет ли настоящий отец любой ценой скрыть свое отцовство?

Солнце уже на закате, холодает, поэтому я дожевываю сэндвич и бреду обратно по конской тропе в сторону моста. Проходя мимо спящего под сводами бездомного, я бросаю сдачу в его жестянку.

Уже в сумерках я поднимаюсь по ступенькам с берега на центральную улицу, перехожу ее на светофоре и иду к «Ночному дозору». Там меня отправляют наверх, в коктейль-бар, где я и нахожу Нейтана, готовящегося к ночной смене.

– Мне нужно с тобой поговорить, – говорю я, подходя к нему.

– Привет, Бен! – откликается он. – Что ты здесь делаешь?

– Меня выпустили.

– Это понятно, – кивает он. – Я имею в виду, что ты делаешь в баре? Тебе налить чего-нибудь? Виски?

– Редкий случай, когда я бы и от двойного не отказался, но прямо сейчас воздержусь.

Я сажусь напротив Нейтана, выгружающего стаканы из посудомоечной машины.

– О чем тебя расспрашивали в полиции? Хотели узнать что-то конкретное?

– Дело не во мне, – отвечаю я.

Судя по выражению его лица, Нейтан приготовился защищаться, и на мгновение мне кажется, что он намерен все отрицать.

– Ты должен рассказать мне все, что знаешь.

– Я ничего не знал об Абигейл Лангдон, честное слово.

– Тогда расскажи о том, что знаешь.

Нейтан отставляет бутылку, которую держал в руках, и опирается локтями на разделяющую нас стойку.

– Сведения о моем усыновлении были засекречены. От меня все скрывали, хотя мне уже и исполнилось восемнадцать. Приемные мама с папой говорили, будто меня родила мать-одиночка, которая умерла во время родов. Им я сказал, что не стану во всем этом копаться, но в Кардиффский университет я пошел еще и потому, что там классный юрфак. Его студентов привлекают к безвозмездной работе над проектами, и четверо ребят помогали мне рассекречивать бумаги о моем усыновлении.

– И вы выиграли дело?

– Да, – отвечает Нейтан, потея больше, чем на своей пробежке. – Данные сообщили только мне. Я ничего никому не рассказывал и приехал сюда, чтобы понять, откуда я родом. Ты должен мне верить.

– И что же ты почувствовал?

– Отчаяние, – отвечает он. – Я люблю маму с папой и внезапно узнаю, кто я на самом деле… Я и представить такое не мог.

– А теперь твоя биологическая мать мертва.

Нейтан хмурится.

– Бен, я понятия не имею, что с ней случилось.

Я прищуриваюсь, а он говорит:

– Абигейл Лангдон – не моя биологическая мать.

Неожиданно я понимаю свою ошибку. Я мысленно возвращаюсь к вчерашнему разговору с Уиллом.

– Твоя мать – Джоузи Фэрчайлд.

9

Я должен был сказать тебе раньше. Я не хотел вот так, на ходу, но все завертелось очень быстро.

Глава 60

Можно мне поиграть в саду? – спросила Алиса, доев хлопья.

– Еще совсем рано, – ответила Холли, взглянув на кухонные часы: время подходило к восьми.

– Пожалуйста! Я – тихонько, я не разбужу папу.

Холли улыбнулась.

– Как ты думаешь, у папы еще болит животик?

– Надеюсь, что сегодня ему будет намного лучше.

– Не люблю, когда у меня болит животик, – сказала Алиса, вытаскивая из-за задней двери резиновые сапожки. – Тогда мне можно есть только тосты, и то без меда.

– Это правда, – сказала Холли, сажая дочь на колени. – Ты собираешься кататься на велосипеде?

– Нет, я пойду в свой домик и сделаю для папы тосты.

– Только тихо, – предупредила Холли, когда Алиса слезла с ее колен и подошла к двери в сад.

– И еще, может, овсянку, – добавила Алиса, выходя.

– С голубикой и земляничным вареньем, – прокричала она на бегу.

Холли стояла и смотрела, как дочка открывает дверь своего домика. Обернувшись, она увидела, что по другую сторону кухни стоит Джейк.

– Каша с голубикой – неплохо, – сказал он.

– Алисин фирменный рецепт, – отозвалась Холли и шагнула к мужу, оставив заднюю дверь приоткрытой. – Тебе сегодня получше?

– Я пока немного не в форме, но с похмельем, кажется, справился.

– Завтрак?

– Похоже, Алиса его уже готовит.

Холли, улыбнувшись, взглянула на возившуюся в саду дочку.

– Я не уверена, что она использует нужные продукты.

Джейк плюхнулся на диванчик у окна и постучал в стекло. Алиса обернулась и помахала рукой.

– Тебе лучше, папа? – крикнула она.

– Намного.

– Я тебе овсянку готовлю. Ты придешь ко мне в домик кушать?

– Через минутку.

– Я могу принести тебе туда настоящую кашу, – предложила Холли.

– Это было бы здорово, – откликнулся Джейк, поднимаясь и доставая из холодильника молочный коктейль.

Он взял со спинки стула свитер и натянул его, а потом подыскал себе возле двери пару подходящих кроссовок.

– Ты сможешь отвезти ее сегодня в садик? – спросила Холли. – Я обещала встретиться с твоей мамой в Сент-Марнеме.

– Без проблем, – согласился Джейк. – Встреча с моей матерью – то еще удовольствие. Что-то отмечаете?

– Я хотела поблагодарить ее за субботний вечер, – объяснила Холли, начиная разогревать молоко.

– И извиниться за поведение ее сына.

– Уверена, она тебя уже простила.

– Молодец, что находишь для нее время.

Он так и стоял у двери.

– В субботу вечером вы тоже общались. Я видел, как вы с ней ходили в музыкальную комнату. Смотри, не превратись в ее закадычную подружку.

Холли, засыпавшая в молоко овсяные хлопья, не смотрела на мужа.

– Твоя мама спросила, не хочет ли Алиса учиться играть на рояле. Такой красивый инструмент, а стоит без дела.

– Подождем, пока она немного подрастет, – откликнулся Джейк. – Сейчас, по-моему, рановато. Очень мило с маминой стороны было это предложить, но, возможно, она просто посчитала для себя обязательным так сказать. Вообще-то ей не нравится, когда рояль кто-то трогает. Когда я был ребенком, мне даже приближаться к нему не разрешали.

Холли убавила на плите огонь и присела на подлокотник дивана.

– Потому что считалось, что со временем это будет рояль Лили?

Холли увидела, как муж стиснул ручку двери.

– Мы никогда не говорим о ней, – сказал он и, не добавив ни слова, вышел в сад.

Глава 61

Холли поставила дымящуюся миску с овсянкой на деревянный столик во дворе за домом. Посмотрев в сад, она увидела, что Джейк втиснулся в Алисин домик.

– Алиса, папе пора завтракать.

– Мы завтракаем у меня, – крикнула в ответ дочка. – Я сварила овсянку.

– Она наверняка очень вкусная, но я тоже приготовила папе завтрак. Через пять минут он вернется к тебе и вы еще немного поиграете.

В окошко домика Холли видела, что муж, не делая попыток встать, по-прежнему сидит к ней спиной.

– Джейк, я оставлю кашу тут.

Минутой позже Алиса вышла из домика, а за ней выбрался и Джейк.

– Папа, я поработаю в саду, пока ты будешь есть еще один завтрак с мамой, – объявила Алиса. – Когда кончишь, сможешь покачать меня на качелях.

Джейк поцеловал дочку в лоб и зашагал к столу.

Холли пристроилась напротив.

– Извини, что я вот так внезапно… – сказала она.

– Тебе мама рассказала?

Холли кивнула.

– Почему ты держал это в тайне от меня?

– Никакой тайны тут нет, просто в нашей семье о Лили никогда не говорят. Я знаю, это кажется жестоким, но, думаю, что для родителей удар был слишком тяжелым, особенно для мамы. Это она тебе в субботу вечером сказала?

– Да, – подтвердила Холли, глядя, как муж ест. – Очевидно, что ей и сейчас непереносимо больно. Теперь я ее лучше понимаю. Тебе стоило мне сказать.

– Это же не моя личная тайна.

– Это трагедия, с которой твоей семье пришлось жить столько лет. Я могла бы помочь.

Джейк пожал плечами.

– Иногда такое проще заблокировать.

– В твоей семье – да.

– Жестковато.

– Полагаешь? – откликнулась Холли, но, не желая затевать спор, замолчала.

– Ты скучаешь по ней? – спросила она после паузы.

– Это случилось очень давно. Я ее едва помню. Мне было тогда лет семь. Правда, я не забыл, в какое безумное отчаяние впала мама. Она неделями не выходила из своей комнаты. Дни шли за днями, а я все ее не видел. Я прокрадывался туда только затем, чтоб посмотреть на нее. Она, наверное, была на успокоительных; я точно не знаю. Только и делала, что спала. Я научился вести себя очень тихо.

– А твой отец?

– Его часто не бывало дома. Он, вероятно, справлялся по-своему. Я не помню. Но, думаю, он очень страдал. Можешь себе представить, что бы мы чувствовали, если бы что-то случилось с Алисой?

– Не надо. Не хочу даже представлять.

– Они нашли свой способ борьбы с болью – просто не упоминать о ней. Я поражен тем, что мама вообще рассказала тебе об этом. По-моему, она ни с кем этим не делилась. Как получилось, что разговор зашел о Лили?

– Да бог его знает. Мы с Алисой гуляли, кормили уток. Кэтрин смотрела на нас из окна, и позднее я спросила ее, почему она к нам не присоединилась. Она сказала, что пруд ее пугает, что она не может подходить к нему. Я спросила, почему, и она рассказала.

– Так просто? – спросил Джейк.

– В общем, да, – сказала Холли, поднимаясь; она, скрестив на груди руки, подошла к краю сада и теперь наблюдала, как дочка наливает воду в лейку. – Мама не держит в доме фотографий Лили?

– Это для нее слишком болезненно. Но я уверен, что несколько памятных мелочей она сохранила.

– На прошлой неделе я искала свидетельство о рождении Алисы, чтобы записать ее в школу.

Холли смотрит, как ее муж доедает кашу.

– И?

– Не смогла найти. Зато отыскала в глубине твоего старого бюро младенческий комбинезон.

– Понятия не имею, как он там оказался, – ответил Джейк, занося миску в кухню. – Возможно, попал к нам вместе с хламом, который прислала мать.

– Это так печально, что Лили словно бы и не было.

– Им так легче, – сказал Джейк, пройдя по саду и поймав мчавшуюся ему навстречу Алису.

Глава 62

Япросыпаюсь от стука во входную дверь. Время уже к девяти, но, проведя предыдущую ночь в участке, я никуда не спешу. Когда звенит дверной звонок, я встаю c кровати и выглядываю сквозь шторы. Перед домом припаркована полицейская машина. Я нахожу шорты, натягиваю футболку и наскоро приглаживаю волосы.

Открыв дверь, я вижу Дэни, которая задумчиво смотрит на Хадли-Коммон.

– Привет, – говорю я.

Она поворачивается ко мне и улыбается.

– Я тебя разбудила?

– Ничего страшного. Обожаю утренние визиты полицейских.

– Я была неподалеку и решила заехать – посмотреть, как ты.

– Очень мило с твоей стороны, – говорю я и отступаю в сторону, приглашая ее войти. – Кофе?

– Да, спасибо.

– У тебя вообще бывают выходные?

– Сейчас их все отменили. Приказ Барнздейл. Она хочет сделать рывок. Это ее выражение, не мое.

Я улыбаюсь, заряжаю кофемашину и беру молоко из холодильника.

– Ты завтракала? – спрашиваю я.

– Съела тост перед выходом из дома.

– На этом все утро не продержишься. Хлопья будешь? – Я достаю из буфета пачку.

– У тебя худшая в мире диета!

– Мне нужен кто-то, кто приведет меня в норму, – опять улыбаюсь я. – Твой муж не знает, какой он счастливчик.

– Скажи это ему.

Я поворачиваюсь к ней и жду продолжения.

– У него был тяжелый год. Травму себе заработал.

– Серьезную?

– Ну, в результате оказался на коляске…

– Черт!

Я протягиваю Дэни кофе.

– Сочувствую.

– Спасибо, – отвечает она, делая глоток, а я доливаю воду в кофемашину. – Я тебе говорила, что он полицейский?

Я киваю.

– Это случилось на прошлый Хэллоуин.

Я что-то смутно припоминаю. Мы писали про это на нашем сайте.

– В супермаркете у моста? На первом этаже жилого дома?

– Да.

– Я помню эту историю! Там еще полицейский чуть не погиб?

Дэни вздрагивает, а я смотрю на нее во все глаза.

– Так это был твой муж?

– Тогда еще нет. Мы, что называется, встречались. В тот момент я как раз оказалась в магазине – покупала продукты после работы.

– Но сама ты не пострадала?

– Абсолютно. У них были ножи, а я этого не поняла. Хотя могла бы догадаться. Надо было мне тогда действовать совсем иначе.

– Как ты могла догадаться?

Она пропускает мои слова мимо ушей.

– Я запаниковала. Один из них схватил меня за горло, приставил нож.

– В такой ситуации любой бы запаниковал, – говорю я, сидя напротив Дэни.

– Мэт первым приехал на место происшествия. Он вошел через заднюю дверь. Если бы я вовремя поняла, что у них ножи, я бы не дала себя схватить. А я лопухнулась.

– Как ты могла это понять?

– Я – полицейский, я должна была понять.

– Ты же продукты покупала. Разве ты была на дежурстве?

– Нет, но это ничего не меняет.

– Ты же не сверхчеловек.

Я насыпаю хлопья в миску и заливаю молоком.

– Не многовато? – спрашивает Дэни.

– Я люблю потом допивать молоко.

– Тебе что – пять лет?

Я смеюсь.

– Можно спросить, что было дальше?

– Второй парень напал на Мэта сзади. Вонзил нож в основание позвоночника.

– Плохо дело.

– Он парализован ниже пояса.

– Вам, наверное, страшно тяжело.

Дэни делает глоток.

– Обидно, что все вот так вот оборвалось. У него были отличные перспективы в полиции.

– Но, может, еще не все потеряно? – спрашиваю я.

– Он уже сдался. Хотя я не теряю надежды.

Дэни делает паузу.

– Я должна помочь ему.

– Не надо винить себя, – говорю я.

– Тебя там не было, Бен.

Мы оба молчим. Мне ужасно хочется сказать Дэни то, что я обо всем этом думаю: ей не в чем себя упрекать. Она красивая, умная и веселая и не должна казнить себя за трагедию, в которой не виновата. Но я молчу. Слова не идут с языка.

Дэни смотрит, как я завтракаю, а потом протягивает руку к стопке фотографий, найденных в маминых вещах.

– Можно?

– Конечно.

– Это твой папа? – спрашивает она, взяв верхний снимок.

Я киваю.

– Значит, мама знала, что он приходил на матч?

– Судя по фотографии, знала, – отвечаю я. – Но она никогда об этом не говорила.

– Единственное, что я могу сказать, – выглядит он, как любой другой гордый отец.

Я не отвечаю.

– У нас с папой бывали трудные периоды, – говорит Дэни, – но я стараюсь вспоминать только хорошее.

– Вы с ним были близки?

– Примерно как ты с мамой. Мы с ним долго жили вдвоем. Мама умерла, когда я была совсем маленькой, и папа стал для меня во многих отношениях образцом. Из-за него я сейчас здесь. Не будь его, я бы не стала полицейским.

Дэни делает паузу и снова смотрит на снимок.

– Может быть, однажды и ты повесишь эту фотографию на стену.

Я подкладываю себе еще хлопьев.

– Ты ведь не для того приехала, чтобы углубляться в воспоминания и смотреть, как я ем свой детский завтрак?

– Не для того.

– И даже не для того, чтобы узнать, как я себя чувствую?

– К нам поступили новые документы по исходному делу. В частности – протоколы допросов арестованных девочек. Обеим задавали вопросы об их возможных связях со взрослыми мужчинами.

Положив в кофемашину вторую капсулу, я поворачиваюсь к Дэни.

– Пожалуйста, скажи, что ты больше не думаешь, будто одним из этих мужчин был Питер Вокс!

– Когда мы вчера попытались поговорить о нем с его женой, она не проявила никакого желания сотрудничать.

– Может, потому, что полиция Хадли пробует добыть на него компромат?

Я берусь за крышку кофеварки, и мне на руку капает горячее молоко.

– Черт!

Я подставляю руку под холодную воду.

– Его сын был убит, – говорю я, остужая больное место.

Дэни не дает себя отвлечь.

– А что если целью девочек был Саймон Вокс?

– Ты ошибаешься, Дэни.

– Мы собираемся сегодня еще раз поговорить с его матерью.

Я вытираю руки и возвращаюсь к столу.

– Пойдем со мной, – говорю я, беря Дэни под локоть.

Мы быстро выходим через заднюю дверь и идем по дорожке к дому Кранфилдов.

– Куда это мы, Бен?

– Мы оба думаем, что Лангдон и Фэрчайлд были так или иначе связаны со взрослыми мужчинами, которые их совращали. Более того, я считаю, что Абигейл совратила Джоузи: использовала ее в обмен на дружбу. Но семья Воксов прошла из-за двух этих девочек через все муки ада. Миссис Вокс – хороший человек, и она не из тех, кто станет защищать память мужа из одной только слепой преданности. Я хочу, чтобы ты поговорила с тем, кто знал Питера Вокса.

Дойдя до конца дорожки, я окликаю мистера Кранфилда, который по обыкновению копается в своем огородике.

– Мистер Ка, можно вас отвлечь на пару минут?

– Доброе утро, Бен! Чем я могу помочь?

– Это констебль Дэниела Каш, – представляю я их друг другу. – Я хочу, чтобы вы в частном порядке рассказали ей то, что говорили мне о мистере Воксе в субботу вечером.

Мистер Ка нерешительно смотрит на меня.

– Пожалуйста, – прошу я.

Мистер Ка кратко пересказывает Дэни свой уже известный мне разговор с Питером Воксом – о том, как тот сожалел, что не принял вовремя меры.

– Мне кажется, это его преследовало.

– Сожаление? – уточняю я.

– Ну да. Он жалел, что ничего не сделал.

– Он не собирался обратиться в полицию? – спрашивает Дэни.

– Иногда по-настоящему важные вещи понимаешь, только прожив долгое время с чувством вины, – отвечает мистер Ка.

– Согласен, – говорю я. – Что ж, не будем вам больше мешать.

– Спасибо за ваш рассказ, – добавляет Дэни.

Мы идем вдоль Хадли-Коммон.

– Ходили слухи о каком-то звонке в школу, – объясняю я. – Не знаю, насколько они правдивы, но мистер Вокс мог сожалеть именно о том, что не обратил на него внимание.

– А кто звонил?

– Возможно, кто-то из родителей? Но это просто мое предположение.

– И все же он предпочел ничего не делать.

– Я думаю, он бы принял меры, будь у него бесспорные доказательства, что ученики в опасности. Более того: я уверен в этом на сто процентов.

– Ты, может, и уверен, а я вот нет, – откликается Дэни. – Мы все еще не можем исключить того, что Питера Вокса погубила его собственная тайна.

– Ты ошибаешься, – настаиваю я. – Питера Вокса сокрушило его собственное бездействие – именно оно сделало потерю сына совершенно непереносимой. Уверяю тебя: есть некий мужчина, связанный с девочками… может быть, даже отец ребенка… который жив-живехонек и готов на все, чтобы сохранить свою тайну.

Глава 63

П очему ты меня не разбудил? – упрекнула Сара, спускаясь по лестнице и оправляя на себе блузку, прежде чем надеть жакет. – Уже почти полдевятого, а мне в десять надо быть на слушании.

– У тебя еще вагон времени, – вскинул на нее глаза Нейтан, который завтракал вместе с Максом, сидя на полу. – У тебя был вид человека, которому не мешало бы еще часок поспать.

– Мне нужно было полчаса, чтобы еще раз просмотреть дело. Ты можешь отвести Макса в садик?

– Конечно! Ты же не против, Макс? – сказал Нейтан, уже одетый для пробежки.

– Нейтан сварил мне яйцо с солдатиками[13].

– Спасибо Нейтану.

– Люблю солдатиков! – крикнул Макс, стоя рядом со своим детским столиком.

– Я знаю, – улыбнулась Сара. – Выпей соку перед уходом.

Нейтан встал и подошел к ней.

– Я должен тебе кое-что сказать.

– Сейчас? – удивилась Сара, положив чайный пакетик в свою любимую кружку, разрисованную Максом. – А до вечера это подождать не может?

– Не уверен.

– Вот как? Но я постараюсь вернуться не поздно.

– Сядь, пожалуйста, на пару минут.

Нейтан выдвинул для нее стул.

– Мы бы могли сделать это раньше, если бы ты меня разбудил, – сказала Сара.

– Я же объяснил: мне было жалко тебя будить.

Он крутил в руках полотенце, и в его голосе сквозило напряжение.

– Я должен был сказать тебе раньше. Я не хотел вот так, на ходу, но все завертелось очень быстро.

– Ты о чем? – спросила Сара.

– Мама! – окликнул ее Макс.

– Пей свой сок, сынок.

– Можно мне взять в садик шоколадку?

– Можно, – разрешила Сара, не сводя глаз с Нейтана.

– И еще одну, для Алисы?

– Если она придет в садик, то да. А сейчас пей сок.

– Ты должна знать, что я приехал в Хадли не ради того, чтобы просто потусоваться в Лондоне, – принялся объяснять Нейтан, садясь рядом с Сарой. – Я приехал, чтобы разузнать о своем прошлом, понять, откуда я родом.

– Ты же из Уэльса? – сказала Сара.

– Не совсем. Меня усыновили. Моя приемная семья действительно из Каубриджа. А вот биологические родители – они из Хадли.

– Ты прав: этого я не ожидала.

– И еще кое-что. Я знаю, кто моя мать.

Нейтан весь подобрался, понимая, что пути назад не будет.

– Джоузи Фэрчайлд! – выпалил он.

Лицо Сары застыло.

– Я сам узнал это только недавно. Я приехал, чтобы разобраться, что к чему, и попытаться выяснить, кто мой отец. Я понимаю, это звучит глупо, но я хочу знать, кто я, знать, что этот городок сделал с моей матерью и слышал ли мой отец о моем существовании. Я не ожидал встретить тебя, влюбиться и привязаться к Максу.

Сара встала и взяла сына на руки.

– Мне так нравится быть вместе с вами! Пожалуйста, скажи что-нибудь!

– Мама, куда мы идем?

– Мама отведет тебя в садик, – ответила Сара.

– Я еще сок не допил.

Сара вышла в прихожую, взяла свою сумку и рюкзак Макса, схватила со столика ключи и открыла входную дверь. Нейтан следовал за ней по пятам.

– Пожалуйста, поговори со мной.

– Сейчас не могу.

– Я просто должен был тебе сказать. Я не хотел ничего скрывать.

В дверях Сара обернулась к Нейтану и проговорила, понизив голос:

– Я доверилась тебе, впустила в дом. А ты до сих пор молчал? Молчал, пока не умерла Абигейл Лангдон?

– Все совсем не так.

– Я хочу, чтобы вечером тебя здесь не было!

И Сара вышла из дома с Максом на руках.

Нейтан застыл в прихожей.

– Мама, ты сказала, мне можно взять шоколадку! – крикнул Макс.

– Мы ее купим в магазине, – ответила Сара, осторожно спускаясь по ступенькам.

– И еще одну для Алисы?

– И еще одну для Алисы.

Нейтан видел, как она поцеловала сына в лоб и крепко прижала к себе, будто заслоняя от неведомой опасности. Потом она быстро, не оглядываясь, пошла через Хадли-Коммон.

Глава 64

Сент-Марнем просыпался: начиналась новая рабочая неделя. Холли отступила в сторону, пропуская зеленщика, который должен был расставить перед магазином лотки с рассадой. У следующей двери пекарь укладывал в корзину свежие булочки. Утренний час пик закончился, и центральную улицу заполнили мамаши, освободившиеся после утреннего забега с детьми к школе. Теперь они, смеясь и болтая, устремлялись в угловую кофейню. И забота у них была только одна – прожить очередной обычный день. Как бы Холли хотела оказаться одной из них.

Кэтрин позвонила ей поздно вечером в воскресенье и снова обещала помочь. Стоило ли на нее полагаться? Холли и рада была бы поверить свекрови, но она знала, насколько сильна над ней власть Фрэнсиса. Свекровь годами позволяла мужу контролировать свою жизнь. Что если и сейчас действиями Кэтрин руководит он?

Подойдя к пруду с утками, Холли увидела Кэтрин, одиноко сидящую на скамейке Лили. Она ускорила шаг и села рядом. Какое-то время обе молчали, пока наконец Кэтрин, глядя через пруд на свой дом, не сказала:

– Я рада, что ты пришла.

– Извините за лампу, – откликнулась Холли.

– Жаль, что ты его ею не стукнула.

– Тогда извините, что промахнулась.

Кэтрин улыбнулась.

– Лампу можно купить новую. Брак без любви не приводит ни к чему хорошему. Господи, да кому же, как не мне, знать об этом?! Все могло сложиться совсем по-другому, если бы я с самого начала не обманывала себя. Говоришь себе столько всякого разного, лишь бы сделать жизнь выносимой…

– Вначале вы с Фрэнсисом были счастливы? – спросила Холли.

Кэтрин задумалась.

– Хороший вопрос. С тех пор как я замужем, я никогда ни в чем не нуждалась. Всегда могла пойти и купить все, что захочу, – без единого упрека от мужа. С чьей-то точки зрения это и есть счастье. Фрэнсиса ничуть не трогало, если я шла и тратила сотни или даже тысячи фунтов. Он не спрашивал, как я ими распорядилась. Ему доставляла удовольствие сама наша возможность тратить деньги. Она давала ему власть над людьми, власть надо мной.

Кэтрин сделала паузу.

– И в то же время за всю нашу совместную жизнь Фрэнсис ни разу не сделал мне подарка. – Кэтрин посмотрела на Холли. – Ты понимаешь, о чем я?

– Понимаю.

– Я вспоминаю нашу первую годовщину свадьбы, – продолжала она, взяв Холли за руку. – Я начала готовиться к ней за несколько недель: накупила Фрэнсису целый набор подарков – каждый был как-то связан с годом, прожитым нами вместе. Заказала раскрашенную вручную копию парусника, на котором мы провели медовый месяц, модель нашего дома с его ярко-синей входной дверью, крошечную детскую кроватку, гребную лодку, в которой мы катались по реке. Все очень личное. А Фрэнсис купил мне самую дорогую микроволновку и сказал, что эта модель только что появилась в продаже.

Женщины рассмеялись.

– Это было очень показательно, но я предпочла не придавать этому значения – ни тогда, ни потом.

– А что Джейк?

– Я так хотела вести себя с ним иначе, – сказала Кэтрин. – Все, что я ему давала, я делала с любовью, но он все отвергал. Все мои подарки он бы охотно променял на любой знак внимания от отца.

Холли сжала руку свекрови.

– На самом деле он ценит…

– Не надо, – прервала ее Кэтрин. – Пожалуйста, не надо. Я так хотела, чтобы Джейк любил меня…

– Он вас любит.

– Дай мне закончить, пожалуйста. Я бы все отдала, чтобы нас связывали тесные узы, но чем больше я старалась, тем больше его отталкивала.

Кэтрин закрыла глаза.

– Это всегда нелегко. Когда ребенок рожден другой женщиной, с ним все иначе.

Холли удивленно посмотрела на свекровь.

– Что вы хотите сказать?

– Джейк – не мой сын, – пояснила Кэтрин поразительно спокойно. – Он – ребенок Фрэнсиса от женщины из прежнего времени, времени, когда мы еще не были женаты. Насколько я понимаю, у Фрэнсиса может быть еще целый выводок детей.

– Я и представить не могла… А Джейк знает?

– Нет. Я старалась растить его как родного сына, но он отчего-то всегда больше тянулся к отцу. Только отец не желал этой близости, а я не смогла ее добиться.

Холли опять заметила в глазах Кэтрин затаенную печаль.

– Сомневаюсь, что Джейк когда-нибудь будет счастлив.

– Без одобрения Фрэнсиса – точно нет, – согласилась Холли. – Я тоже пыталась подобрать ключик…

– У всего этого слишком глубокие корни, – сказала Кэтрин. – Ты ведь не любишь Джейка?

– Нет, – призналась Холли.

Произнеся это вслух, она вздрогнула.

– Тогда можешь больше ничего не говорить.

Кэтрин встала. Холли поднялась следом, и свекровь взяла ее под руку.

– У меня есть немного собственных денег, и я хочу отдать их тебе с Алисой, – сказала Кэтрин, идя вместе с Холли по берегу пруда. – Возьми их и уезжай с ней подальше отсюда, туда, где можно начать жизнь заново.

– А если они отнимут у меня Алису? – озвучила Холли свои самые большие опасения. – Я повсюду искала ее свидетельство о рождении. Если бы я могла назвать Майкла ее отцом…

– Я не позволю им преследовать тебя. Даю слово.

Кэтрин говорила быстро, уверенно.

– Ни Фрэнсис, ни Джейк не должны ничего знать о наших планах. Надо, чтобы вы с Алисой спокойно уехали, а я потом сама разберусь с Фрэнсисом. У тебя есть банковский счет?

– У нас все счета общие.

– Тогда иди и прямо сейчас открой счет на свое имя. Пришли мне реквизиты, и я переведу тебе двести тысяч фунтов. Запланируй отъезд на самый обычный день. Выйди из дома, как будто идешь с Алисой в парк. И уходи, не оглядываясь.

Холли захотелось обнять Кэтрин.

– Я никогда не смогу отблагодарить вас, – сказала она дрогнувшим голосом.

– Жаль только, что глаза у меня открылись слишком поздно, – ответила Кэтрин. – Тебе нужно быть сильной.

Женщины расстались, и Холли долго смотрела вслед Кэтрин, огибавшей пруд и шедшей к дому. Потом Холли повернулась и быстро пошла через Сент-Марнем. Она смотрела под ноги и не заметила, что Фрэнсис следил за каждым ее шагом.

Глава 65

Миссис Вокс, это Бен, – говорю я в гарнитурный микрофон, выйдя из дома и шагая вдоль Хадли-Коммон. – Жаль, что вы не берете трубку. Извините, если я поставил вас в трудное положение. Знаю, вы просто стараетесь защитить мистера Вокса, но я прошу вас честно ответить на вопросы полиции. Он был хорошим человеком, попавшим в тяжелую ситуацию. Его вины в этом нет. Я уверен, что он не сделал ничего плохого, и я точно знаю, что вы тоже. Позвоните мне, когда получите это сообщение.

Я отключаюсь и начинаю прокручивать контакты. Выбираю новый номер, и в этот раз мне отвечают почти сразу.

– Уилл, это Бен Харпер, – представляюсь я.

– Привет.

Уилл говорит отрывисто, его голос звучит напряженно.

– У тебя все в порядке? – спрашиваю я.

– Да, извини, все нормально, просто я стою возле дома и смотрю на свой «ауди». Какой-то придурок порезал у него шины. Ну что за люди?!

– Кошмар!

– Да уж… А ты сам-то как? – спохватывается он. – Слышал, полиция таскала тебя на допрос. Совсем, видно, спятили.

– Со мной все хорошо, но я хотел задать тебе еще парочку вопросов. Чисто фоновая информация.

– Валяй, – без колебаний соглашается Уилл.

– Если бы в полиции тебя спросили про город Фарсли, что бы ты ответил?

– Ничего себе фоновая информация, – говорит Уилл. – Думаешь, я воскресные газеты не читаю?

– Просто хочу предупредить, – поясняю я. – Мне кажется, полиция вот-вот начнет присматриваться ко всем мужчинам, общавшимся с Лангдон и Фэрчайлд до убийства.

– Я тогда был подростком.

– Как и они, – отвечаю я. – Но я точно знаю, что ребенок все-таки был. Не у Лангдон, а у Фэрчайлд.

Тишина.

– Уилл, ты тут?

Через мгновение разговор возобновляется.

– Извини, я тут.

– По-моему, вполне вероятно, что полиция попытается найти отца ребенка.

– Непростое дело.

– Непростое, – соглашаюсь я. – И я помню, что то, что ты мне сказал, было конфиденциально…

– Мне скрывать нечего.

– Не хочу усложнять тебе жизнь, – говорю я.

– Бен, на прошлой неделе я три дня провел во Франкфурте. В аэропорт Хитроу я прилетел в среду в обед, и меня там встречал Ист. Куча свидетелей может подтвердить, что к Фарсли я даже не приближался.

– Я не собираюсь ничего говорить о тебе полицейским по собственной инициативе.

– Ты и так провел ночь в участке, – отвечает Уилл. – Не хочу, чтоб ты провел там еще одну, защищая меня. Если полиция решит со мной поговорить, они меня непременно найдут. А сейчас я должен идти. Давай выпьем пива, когда все это кончится.

Радуясь, что у Уилла есть алиби, я, однако, продолжаю прикидывать, не может ли он быть отцом Нейтана. Тут я замечаю мистера Ка, который открывает дверь гаража, и направляюсь к нему.

– Спасибо за утренний разговор, – говорю я, подходя. – Вы что же, собираетесь провести в саду весь день? Когда закончите у себя, можете прийти поработать в моем.

– Да я ничего особенного не делаю, просто копаюсь, – откликается он, пожимая мне руку. – Я удивился, что ты готов помогать полиции, хотя целую ночь просидел в участке.

– Дэни не похожа на других полицейских, – отвечаю я. – По крайней мере мне так кажется. А допрашивали они меня, просто надеясь что-то выудить. Я для них – источник информации, а не подозреваемый.

– Больше похоже, что ты вкалываешь за них.

– Наверное, просто умею задавать правильные вопросы.

– Миссис Ка собиралась тебе вчера обед принести, – заговорщицки наклоняется он ко мне, – но я убедил ее, что ты предпочтешь одиночество.

– Спасибо, – отвечаю я. – Честно говоря, я был сильно измотан. Она здесь?

– У нее днем заседание книжного клуба в Ричмонде. Она уехала пораньше, чтобы выпить кофе с подружкой. Им явно есть что обсудить.

– Как и всем, полагаю.

– Это скоро закончится, Бен, – говорит мистер Ка, положив руку мне на плечо. – И пробежка явно пойдет тебе на пользу.

– Назовем это лучше бегом трусцой, – отвечаю я, доставая телефон, чтобы найти «Спотифай». – Полчаса для прочистки мозгов.

Я поворачиваюсь и медленной трусцой бегу по парку.

– Счастливо, – говорит мистер Ка мне вслед.

Собираясь включить свой плейлист для пробежек, я слышу шаги и, обернувшись, вижу Джейка Ричардсона.

– Не против, если я присоединюсь? – спрашивает он.

– Конечно, нет, – отвечаю я, пряча телефон. – Ты сегодня не работаешь?

Мы не спеша бежим через парк к Нижней улице, болтая на ходу.

– Вечером у меня встреча в Паддингтоне с потенциальным клиентом, но, похоже, это тип из серии «пустые хлопоты». Холли пошла навестить мою мать, а я отвел Алису в садик и решил сделать над собой усилие: побыть немного на свежем воздухе.

– «Усилие» – это правильное слово, – киваю я.

Перестроившись, мы друг за другом пробегаем мимо пассажиров, выходящих из автобуса 29.

– Голова вчера болела? – спрашиваю я, с улыбкой оборачиваясь к нему.

– Каждый раз обещаю себе, что больше такое не повторится. И уж в этот раз я точно сдержу обещание.

– Сдержишь – до следующего раза, – отвечаю я, и мы немного ускоряемся, направляясь к роще.

Уже почти у самой идущей вдоль реки тропы до нас доносится душераздирающий крик. Какое-то мгновенье, пока мимо нас с грохотом проносится автобус и я вижу, как Нижняя улица живет своей обычной жизнью, я думаю, что нам почудилось. Но крик повторяется: это явно кричит ребенок, и эхо разносится по лесу.

Джейк реагирует первым. Он несется по парку к тому месту, где я вошел в рощу двадцать лет назад. С быстро бьющимся сердцем я бегу за ним, и вместе мы раздвигаем ветки, сильно с тех пор разросшиеся.

Едва мы оказываемся в подлеске, как из-за деревьев выскакивают два мальчика лет десяти-одиннадцати, – их лица искажены ужасом. Старший начинает говорить, захлебываясь словами:

– Там, в лесу, там женщина…

Переминаясь с ноги на ногу, в разговор вступает младший – с раскрасневшимся, залитым потом лицом.

– Она висит на дереве!

– Вы можете показать дорогу? – быстро спрашивает Джейк, и я вижу сомнение в глазах обоих ребят.

– Не бойтесь, мы будем с вами, – говорю я.

Старший мальчик разворачивается, увлекая за собой Джейка, а младший берет меня за руку, и мы с ним бежим, петляя между деревьями. Мне как будто снова восемь, и я снова бегу по узкой извилистой дорожке вглубь леса. Заросли становятся все гуще, из земли торчат замшелые корни деревьев, и я кричу:

– Джейк, притормози.

Видя, что он снижает скорость, я поворачиваюсь к бегущему рядом мальчику.

– Как тебя зовут?

– Оскар, а это мой брат Гарри. Мне девять, а ему – одиннадцать. Мы каждое утро срезаем дорогу в школу – идем через лес. Сегодня мы вышли попозже… мне пломбу ставили.

– Меня зовут Бен, а это – Джейк. Мы уже близко?

Оскар кивает.

– Ты сможешь туда вернуться?

Он снова кивает.

– Вот сюда, – говорит Гарри торопливо и снова несется вперед, раздвигая ветки. Завидев просвет, мы подбегаем к поляне, и я, как и тогда, сразу замечаю разбросанные по земле окурки.

В центре поляны мы останавливаемся. Гарри разворачивается и показывает на развесистый дуб, возвышающийся над тропинкой, по которой мы прибежали.

Я чувствую, что Оскар утыкается головой мне в бок. Я прижимаю его к себе, не в силах отвести глаз от увиденного.

Дерево стоит несколько особняком, раскинув ветви в разные стороны.

На самой толстой из них, слегка покачиваясь на ветру, висит тело Элизабет Вокс.

10

Ночью Коррин почти не спала – мешал дождь, беспрерывно барабанивший по холодному бетонному полу. А еще – оглушающий крик женщины, снова и снова звучавший у нее в голове.

Глава 66

Мы с Дэни стоим у окна в моей гостиной, когда комнату заполняет гул вертолета с телевизионщиками. Перед входной дверью Барнздейл вводит в курс дела старшего офицера. Хадли-Коммон снова заполонили журналисты. Столпившись напротив дома, они наперебой выкрикивают вопросы, но слова разобрать нельзя, поэтому непонятно, обращаются они к детективам или ко мне. Мы с Дэни отходим вглубь комнаты и садимся на диван.

– Барнздейл все еще полагает, что Элизабет Вокс может быть причастна к смерти Лангдон, – говорит Дэни.

– Теперь уж она наверняка откажется от этой идеи, – отвечаю я. – Ведь миссис Вокс задушили и повесили.

Дэни поднимает брови.

– Она сказала мне, что мы должны рассматривать все версии.

Подозреваю – это означает, что у Барнздейл нет никаких версий.

– Она уцепилась за теорию про семью Воксов, потому что у нее нет ничего другого, – говорю я. – Можешь мне рассказать, как все вчера прошло с миссис Вокс?

Дэни привстает и выглядывает в окно. Барнздейл все еще разговаривает с начальством.

– Миссис Вокс пришла на допрос одна, – говорит Дэни, понизив голос. – Барнздейл допрашивала ее около часа, но мы не узнали ничего нового. Миссис Вокс продолжала настаивать, что ее муж знал о Лангдон и Фэрчайлд не больше, чем о любых других учениках школы. Допрос закончился около пяти. Сегодня утром я просмотрела записи с камер видеонаблюдения: на них видно, как она выходит из нашего здания и направляется по центральной улице к станции.

– Чтобы вернуться на поезде в Ричмонд, – говорю я.

– Да, – отвечает Дэни, снова выглядывая в окно, – но тут вот какая штука. Она появляется на станции в девять минут шестого. Покупает в кафе «Ниро» что-то, похожее на стакан чая, и проходит через турникет.

Я киваю.

– Потом останавливается перед информационным табло, – продолжает Дэни, – и как раз в это время из поезда, приехавшего с Ватерлоо, начинают выходить пассажиры. Миссис Вокс поворачивается и идет вслед за ними в город, опять на центральную улицу.

– С чего бы ей входить в вокзал, а потом возвращаться в город? – спрашиваю я.

Дэни быстро встает и устремляется к окну. Я следую за ней, и мы видим, что Барнздейл все еще стоит перед домом.

– Сразу после смерти Лангдон было принято решение связаться с Джоузи Фэрчайлд и заняться ее переселением, – говорит Дэни. – В последние дни кентские полицейские несколько раз приходили к ней, но не заставали дома. Однако камера видеонаблюдения зафиксировала, что днем в воскресенье она села на поезд в сторону Лондона. Вечером она приехала на вокзал Чаринг-Кросс и пересела там на поезд, идущий в Хадли.

– Так в том поезде была Джоузи Фэрчайлд?

– Именно! – восклицает Дэни. – И Элизабет Вокс увидела ее на станции «Хадли».

– И узнала?

– Похоже, да.

– Ты думаешь, у них была назначена встреча? – спрашиваю я.

Если мама общалась с Лангдон, хотя мне это по-прежнему кажется немыслимым, то почему бы миссис Вокс не общаться с Фэрчайлд?

– Об этом нет никаких сведений, – говорит Дэни.

Коснувшись ее руки, я показываю на Барнздейл, которая идет к открытой двери моего дома. Дэни понижает голос и быстро договаривает:

– Фэрчайлд вышла в город, и Элизабет Вокс последовала за ней. Фэрчайлд направилась к реке, и миссис Вокс тоже. Судя по записи с камеры, стоило Фэрчайлд миновать «Ночной дозор», как там же прошла Элизабет Вокс.

– А после? – спрашиваю я. – Ты имеешь представление, где сейчас Фэрчайлд?

Дверь в гостиную распахивается. Барнздейл в упор смотрит на Дэни.

– Ни малейшего, – отвечает Барнздейл на мой вопрос.

Глава 67

Яприглашаю детектива сесть. Мы с Дэни возвращаемся на диван.

– Сын Джоузи Фэрчайлд живет в Хадли, – говорю я Барнздейл. – Его зовут Нейтан Бевин, и он работает барменом в «Ночном дозоре».

Не теряя самообладания, детектив поправляет идеальную складку на своих черных брюках, а потом смахивает с них воображаемую пылинку. Блестящие глаза Дэни выдают ее удивление, но она молча ждет реакции начальницы.

– Я уже должна была усвоить, мистер Харпер, что вы всегда полны сюрпризов.

Мне хочется ее поблагодарить, но вместо этого я отвечаю ей лишь смущенной улыбкой.

– И как давно вы об этом знаете? – спрашивает она.

– Достоверно – со вчерашнего позднего вечера.

Барнздейл кивает.

– Вы с ним разговаривали?

Нет смысла скрывать что-то от Барнздейл.

– Да, он живет в доме на холме над Хадли-Коммон. Кажется, номер двадцать один.

– Как мило, – откликается Барнздейл.

– Вместе с женщиной по имени Сара Райт. И ее сыном, Максом.

Дэни записывает имена.

– Но у меня нет оснований полагать, что он общался с Джоузи Фэрчайлд или имеет отношение к убийству миссис Вокс.

Барнздейл фыркает.

– Мистер Харпер, мы благодарны вам за предоставленную информацию, но оставляем за собой право решать, кто является подозреваемым, а кто – нет.

Я преодолеваю соблазн огрызнуться в ответ.

– Как ты его нашел? – спрашивает Дэни.

– Он задавал кучу вопросов про Ника и мою семью. А также интересовался Джеймсом Райтом, бывшим мужем Сары.

– Что ж, я должна в любом случае поблагодарить вас за эти сведения, – говорит Барнздейл, поднимаясь. – Но дальше мы сами.

– Пожалуйста, не делайте поспешных выводов, – прошу я. – У него не было причин убивать миссис Вокс.

– Мать и сын оказались в Хадли одновременно, – говорит детектив. – Я обязана выяснить, почему.

Глава 68

Оставайся в саду, – сказала Холли дочери, которая, тихонечко подкравшись к воротам, вышла на улицу посмотреть на полицейских.

– Сару посадят в тюрьму? – спросила Алиса, глядя, как две женщины-полицейские поднимаются по ступенькам к входной двери дома Сары Райт. – И Макса?

– Нет, полиции просто надо задать ей несколько вопросов.

– Почему?

– Понятия не имею, – сказала Холли, не зная, что ответить ребенку. – Пойдем в дом, я налью тебе чаю. Снова начинается дождь.

– Я хочу играть здесь, – заспорила Алиса. – Это мое любимое место.

– Алиса, в дом, быстро.

Холли ждала в дверях, пока Алиса нехотя брела от ворот, демонстративно волоча ноги.

– Поторопись.

Но тут Алиса увидела на дороге двух человек и бросилась обратно.

– Макс! – крикнула она. – Полиция хочет посадить тебя в тюрьму!

– Нет, не хочет, – возразила Холли.

Макс побежал к Алисе.

– Хол, можешь взять его к себе? Всего на полчасика, – попросила Сара.

– Конечно, – согласилась Холли, беря Макса за руку. – Я могу напоить его чаем, если хочешь.

– Спасибо, – сказала Сара. – Бедная женщина! Это так ужасно. Я должна понять, что происходит.

– Не верится, что это снова в Хадли.

– У тебя все хорошо?

– Скоро будет.

Холли обняла подругу, а потом смотрела, как та быстро шагает через парк к своему дому.

…Нейтан стоял у окна, наблюдая за тем, как двое полицейских поднимаются по ступенькам дома Сары. Он открыл им сразу после их звонка в дверь.

– Мистер Нейтан Бевин? – спросила Барнздейл.

Полицейские представились.

– Лучше войдите в дом, – предложил он. – Я вас, можно сказать, ждал.

Стоя с двумя посетительницами посреди кухни, Нейтан услышал, как открывается входная дверь.

– Мисс Райт? – обратилась Барнздейл к вошедшей Саре.

– Миссис, – поправила та. – Я в разводе.

– Ах да, конечно.

– Чем я могу вам помочь?

– Мы пришли задать мистеру Бевину несколько вопросов касательно его матери, – пояснила Барнздейл.

– Вы имеете в виду его биологическую мать?

– Да, – подтвердила явно удивленная ее осведомленностью Барнздейл. – Так вы знаете?..

– Что это Джоузи Фэрчайлд? Да.

– Мистер Бевин, мы хотели бы задать вам ряд вопросов о ваших вчерашних перемещениях, и я предлагаю вам проехать с нами в участок.

Нейтан повернулся к Саре.

– Вы арестовываете его? – спросила Сара.

– Нет, – ответила Барнздейл, – но я была бы благодарна, если бы мистер Бевин сотрудничал с нами в рамках нашего расследования.

– Если у вас есть вопросы, задавайте, – сказала Сара, – но в полицию он не поедет.

– Вы что же, представляете мистера Бевина?

– Да, если угодно, – ответила Сара детективу.

Нейтан с облегчением вздохнул, но Барнздейл и не подумала от него отступиться.

– Вы договаривались со своей матерью о встрече вчера вечером в Хадли?

– Я никогда не видел свою биологическую мать, – сказал Нейтан. – И понятия не имею, где она.

– Вы когда-нибудь пытались с ней связаться?

– Никогда.

– Но вы получили сведения о вашем усыновлении?

– Да, по решению суда, – ответил Нейтан.

– Вы когда-нибудь встречались с Элизабет Вокс?

– Нет.

– Вы договаривались о встрече с Джоузи Фэрчайлд или Элизабет Вокс вчера вечером в баре «Ночной дозор»?

– Нет.

– Вы там работаете?

– Да, но моя смена кончилась в восемь.

– А после этого мы оба были здесь, весь вечер, – вставила Сара.

– Весь вечер?

– Весь вечер.

– Расскажете мне о вашем интересе к Джеймсу Райту?

– К Джеймсу? – спросила Сара, поворачиваясь к Нейтану. – При чем тут Джеймс?

Нейтан провел рукой по волосам Все молча смотрели на него.

– Мистер Бевин, – сказала наконец Барнздейл, – может быть, вы просветите нас – всех нас?

– Сара, я ничего этого не планировал. Я честно не знал, что так все получится. Я не сделал ничего плохого. Ты должна мне верить.

– Так при чем тут Джеймс? – повторила Сара.

Нейтан потянулся к своей куртке, достал из внутреннего кармана бумажник и вынул оттуда небольшое фото, отысканное им в дебрях интернета. Единственное обнаруженное им малоизвестное изображение матери.

И стоящего рядом с ней Джеймса Райта. Он передал фотографию Саре.

– После того как я получил документы об усыновлении, я нашел в интернете вот это.

Сара отдала снимок Барнздейл.

– Это ваш бывший супруг?

– Да.

– Я всего лишь пытался узнать, кто мой отец.

– В ближайшие дни у нас возникнут к вам новые вопросы, – сказала Барнздейл. – К вам обоим.

– С нетерпеньем будем ждать их, – произнесла Сара, выходя из кухни и направляясь в прихожую. Барнздейл и Каш молча последовали за ней; Сара закрыла за ними дверь.

– Ты должна мне верить, – повторил Нейтан, выйдя в прихожую вслед за Сарой. – Я не хотел сделать тебе больно.

– Я сказала, что ты должен уйти до конца дня, – ответила Сара. – Я иду за Максом, и когда я вернусь, тебя здесь быть не должно.

Глава 69

Ночью Коррин почти не спала – мешал дождь, беспрерывно барабанивший по холодному бетонному полу. А еще – оглушающий крик женщины, снова и снова звучавший у нее в голове.

Когда женщина вышла к ним на поляну, Коррин повернулась и побежала прочь. В сгущающихся сумерках она неслась между деревьями к Сент-Марнему. Подгоняемая страхом и уверенная, что ее узнают, она натянула на лицо капюшон и быстро спустилась вниз к реке. Эллинг «Павлин» забросили много лет назад. Уже в юности Коррин он был бесхозным. Задняя дверь частично сгнила, и петли держались на честном слове. Открыть ее, чтобы укрыться внутри, ничего не стоило.

Там мало что изменилось.

Коррин плотно завернулась в куртку, но это не спасало от сырости промозглой ночи. Прижавшись к штабелю гниющих лодочных остовов, она постаралась забыть о том, как впервые пришла сюда.

Ее привела Абигейл.

Сюрприз, который она обещала. Тайна, которую они разделят.

Мужчина, с силой входящий в нее.

Жесткий бетонный пол.

Абигейл приводила ее сюда снова и снова.

Их мучитель наблюдал, спрятавшись за штабелем лодок.

Весь день Коррин терзала мысль о том, что напрасно она накануне вечером не сбежала, когда представилась такая возможность. Под дождем она бы легко пробралась незамеченной по берегу реки к Ричмонду. Там села бы на поезд и сейчас бы уже была в Диле, над залом игровых автоматов. Сегодня вечером ее смена в «Солнечном море». Молли не упустит повода уволить ее. Привычная унылая жизнь неожиданно показалась Коррин ужасно привлекательной. По крайней мере, она была безопасной. А теперь Коррин сомневалась, что сможет хотя бы где-нибудь снова почувствовать себя в безопасности.

Замерзшая и голодная, она смотрела сквозь прогнившую дверь на угрюмое вечернее небо и задавалась вопросом, как ее вообще угораздило вернуться в Хадли. Ведь она ненавидела этот городок. Жизнь здесь всегда была убогой. Вдобавок она нарушила условия своего освобождения. Если полиция обнаружит ее, то немедленно арестует. Вой сирен, раздававшийся чуть ли не весь день, парализовал Коррин. Она боялась думать о той вчерашней женщине, о том, что с ней случилось, но было ясно, что ее уже нет в живых.

Он убил Абигейл.

Он убил эту женщину.

Следующей он убьет ее.

Ей нужно уехать прямо сейчас, пока это еще возможно.

Она распахнула дверь и посмотрела, как поднимается вода в реке.

Это был ее последний шанс. Шанс сменить жизнь Коррин Парсонз на что-то иное. Начать все заново.

Она вернулась в Хадли, чтобы этим шансом воспользоваться.

После убийства женщины в лесу вероятность удачи могла даже увеличиться. Он будет изо всех сил стремиться скрыть это убийство.

Натянув опять капюшон на голову, она быстро вышла наружу. Снова начинался дождь. На мосту скопились машины, освещая своими фарами окрестности.

Нащупав в кармане куртки нож, Коррин вернулась в лодочный сарай и забаррикадировала дверь. Она дождется ночи и снова отправится в Сент-Марнем.

Глава 70

Т елефон сигналит – Мадлен пишет, что она в семи минутах езды. Почти сразу приходит второе сообщение: я не должен отвечать ни на какие вопросы журналистов. Мадлен в любой трагедии видит эксклюзив.

В Хадли-Коммон по-прежнему царит неразбериха. Дорога между Хадли и Сент-Марнемом остается закрытой: поперек нее натянута полицейская лента. У входа в рощу стоят два констебля, половина парка ограждена. Машины журналистов смешались с машинами полиции, ведутся прямые репортажи для круглосуточных новостных каналов. Я вижу, как Фрэнсис Ричардсон, раздавая на ходу комментарии, продирается через этот хаос к дому Джейка и Холли. Барнздейл и Каш спускаются по ступенькам дома Сары; детектив торопится к роще, поручив Дэни забрать машину.

Когда я открываю дверь своего дома, на меня направляются камеры, но я игнорирую залп адресованных мне вопросов. Журналисты спрашивают о маме и ее отношениях с Вокс; о том, были ли мы с мамой близки; о том, пробудили ли во мне последние события воспоминания о Нике. Все вопросы вполне очевидны. Я опускаю голову, показывая, что мне нечего сказать. Но они продолжают выкрикивать мое имя, и я говорю себе, что это просто их работа.

Я направляюсь к Дэни и, легонько коснувшись ее руки, останавливаю, когда она подходит к своей машине.

– Скажи мне, зачем? – спрашиваю я. – Зачем Нейтану, узнавшему наконец, кто его мать, отправляться в Хадли и впутываться в убийство?

– Не здесь, Бен, – отвечает она, глядя на репортеров, следующих за мной по пятам.

Бросив взгляд назад, на Хадли-Коммон, я вижу группу сотрудников нашего сайта, от которой внезапно отделяется Мин.

– Бен, подойди, поговори с нами, – зовет она.

Я колеблюсь.

– Всего полминуты, скажи всем, что с тобой все в порядке.

– Пойдем в дом, – говорит Дэни, беря меня за руку.

– Бен! – кричит Мин, но Дэни ведет меня обратно через дорогу, и мы под прицелом направленных на нас камер возвращаемся в мою прихожую.

– В этом нет никакой логики, – продолжаю я с того места, где остановился. – Барнздейл может сама проверить судебные документы, чтобы выяснить, когда именно он узнал имя своей матери, однако речь точно идет о неделях, даже не о месяцах. И что же, предполагается, будто за это время он не только узнал ее адрес, но еще и вступил с ней в преступный сговор и разработал планы убийства сначала Лангдон, а потом миссис Вокс? Это просто смешно.

– Я согласна с тобой и думаю, что Барнздейл тоже, – говорит Дэни, пока мы идем на кухню. – Тем не менее мы обязаны поговорить с сыном Фэрчайлд, раз он появился в Хадли. Сам он может и не быть убийцей, но может защищать Фэрчайлд. Между матерью и ребенком бывает очень сильная связь.

Мне приходится согласиться, что это не исключено.

– Да, мы не можем знать, как Нейтан относится к своей биологической матери, – говорю я, – но ведь нет и ничего, что связывало бы его с Элизабет Вокс. Он приехал в Хадли, чтобы разобраться со своей родословной. Я уверен, что он – ложная цель. Гораздо важнее понять, зачем вернулась в Хадли Джоузи Фэрчайлд.

– Причиной мог быть как раз Нейтан.

– После разговора с ним это кажется мне неправдоподобным. А тебе?

Дэни задумчиво качает головой.

– Он приехал сюда искать отца, а не мать.

– У него есть фотография Джоузи Фэрчайлд, стоящей рядом с Джеймсом Райтом, – сообщает Дэни.

Я достаю снимки, сделанные в день финального матча по регби, и быстро их просматриваю.

– Эта? – спрашиваю я Дэни, передавая ей оригинал фотографии Джеймса Райта с Лангдон и Фэрчайлд.

– Да, – говорит Дэни. – Он был капитаном старшей команды?

Я киваю.

– Думаю, с ним каждый хотел сфотографироваться.

– Верно, – отвечаю я, – но вдруг было и что-то еще? Миссис Вокс, которая в тот день ощутила какую-то смутную неловкость. Лангдон и Фэрчайлд, прикидывавшиеся двумя глупыми подростками; Джеймс Райт, капитан команды по регби, собиравшийся поступать в Оксфорд…

Дэни обдумывает мои слова.

– Это то, что было на виду.

– Он был старше их на четыре года – взрослый выпускник, – настаивал я.

– Но с таким же успехом можно обвинять в убийстве любого другого члена старшей команды Хадли.

– Может быть, но сейчас Райт достиг такого положения, что ему есть что защищать.

– Барнздейл хочет, чтобы я проверила, где он был вчера. Посмотрим, что это даст.

– У тебя нет особой уверенности? – спрашиваю я.

– После того как ты сводил меня к мистеру Кранфилду, я еще раз просмотрела материалы исходного дела. По поводу анонимного звонка в школу было проведено расследование. Звонивший говорил о двух неустановленных девочках и их возможной связи со взрослым мужчиной. К тому времени, как об этом звонке стало известно, Лангдон и Фэрчайлд уже были арестованы. После короткой беседы с Питером Воксом было решено прекратить работу в этом направлении.

– А ты не знаешь, что в точности говорил этот аноним?

– Он говорил о двух девочках и о каком-то «взрослом мужчине» – это все, что у нас есть. Но вот был ли это именно Джеймс Райт… или кто-то другой из школьной команды по регби?

– Когда поступил звонок?

– Насколько я понимаю, за несколько недель до убийства Ника и Саймона. Мы по-прежнему не должны отвергать возможность, что Питер Вокс хотел замять эту историю.

– Нет, – говорю я.

– Тогда почему он не принял никаких мер?

– Потому что это был один-единственный звонок, – отвечаю я. – А может, потому, что опасался того человека, которого мог бы разоблачить?

Дэни пожимает плечами.

– По-твоему, Элизабет Вокс договорилась о встрече с Фэрчайлд? – спрашиваю я.

– Зачем бы Джоузи сначала соглашаться на встречу с миссис Вокс, а потом убивать ее?

– Согласен. Что бы ты чувствовала на месте Фэрчайлд, вернувшись в Хадли?

– Страх.

– Определенно, – отвечаю я. – Ты была бы в ужасе. Ты читаешь в новостях об убийстве Абигейл Лангдон и думаешь, что ты – следующая. Тебе нужна защита, и тебе нужны деньги. Ты знаешь, что, возвращаясь в Хадли, ты рискуешь жизнью.

– Так кто же в Хадли стоит такого риска?

Внезапно раздается стук в дверь, а снаружи доносится шум. Выйдя в прихожую, мы с Дэни слышим громкие голоса. Когда мы открываем дверь, на нас обрушивается шквал вопросов и стрекот камер, в сумерках видны вспышки фотоаппаратов.

– Мы не даем никаких комментариев, но если вы хотите прочесть трагическую историю Бена Харпера, рассказанную им самим, то это можно сделать только в одном месте!

Очередной залп из всех камер – и Мадлен входит в дом.

– Бараны, – говорит она, злорадно улыбаясь, и переводит взгляд на Дэни, поправляющую шляпу.

– Вижу, ты не один.

– Это Дэниела Каш – она работает над этим делом.

– Здравствуйте, – говорит Дэни, глядя на мою начальницу.

– Боюсь, нам с Беном нужно кое-что обсудить. – Мадлен явно настроена выпроводить Дэни, как если бы та была ее подчиненной.

– Стаканы на кухне? – спрашивает она, поворачиваясь ко мне и вытаскивая из своего необъятного тренча бутылку виски «Хибики».

Дэни в полном изумлении смотрит, как Мадлен вышагивает по коридору.

– Приятно познакомиться, – говорит она тихо.

– И мне, – откликается Мадлен, взмахивая бутылкой.

– Так это, значит, Мадлен Уилсон, – поворачивается ко мне Дэни.

– Да, она своеобразная, – отвечаю я. – Думаю, тебе лучше вернуться к Барнздейл.

Дэни кивает и закатывает глаза.

– Я тебе расскажу, если что-то узнаю, – обещаю я.

Когда Дэни выходит из дома, ее встречают вспышки камер. Я закрываю за ней дверь и иду на кухню, где Мадлен уже налила виски в два стакана.

– Вы же знаете, я почти не пью, – говорю я.

– Хватит меня разочаровывать, – откликается Мадлен.

Скрывая улыбку, я достаю себе из холодильника три кубика льда.

– Во-первых, – говорит она, – скажи мне, что у тебя все в порядке.

– Все в порядке, – отвечаю я, опуская лед в стакан.

– И тебя не собираются арестовать за убийство?

– Нет, – отвечаю я. – По-моему, я оправдан.

– Мои соболезнования по поводу Элизабет Вокс. Я знаю, вы были близки.

– Спасибо.

– И во-вторых… – Мадлен делает паузу. – Прости. Вот – я это выговорила.

Я киваю, принимая извинения Мадлен. Она больше ничего не добавляет, и мы сидим молча. Каждый ожидает, что заговорит другой.

– Черт побери! – прерывает она наконец молчание, которое кажется бесконечным. – Ты в этом явно лучше меня. Вот что значит моя школа!

Я улыбаюсь.

– Послушай, – говорит она, – возможно, я была неправа, поступив так с твоей матерью, но я не хотела ей зла. По крайней мере, она совершенно точно решила, что я хочу ей помочь. А это значит, что я не совсем плохая. Да и что не так было с ее желанием узнать о ребенке, особенно если бы он оказался ее внуком?

– Он не был ее внуком, – отвечаю я. – И на самом деле это ребенок вовсе не Лангдон, а Фэрчайлд.

– А подробнее?

– Он сейчас здесь, в Хадли, – продолжаю я, зная, что от этой новости зеленые глаза Мадлен загорятся. – Как и сама Джоузи Фэрчайлд.

– О боже, вот это бомба! Нам нужно написать об этом, вот только…

– Только – что? Колебаться не в ваших правилах.

– Я знаю, тебе трудно в это поверить, но у меня неожиданный приступ преданности.

– Вот видите, вы и вправду не такая уж плохая, – отвечаю я. – Думаю, речь об Исте?

Мадлен кивает.

– Он на вас давил?

– Что-то в этом роде. Нет, мы, конечно, должны опубликовать все это…

– Но лишь когда все полностью прояснится.

– И это будет эксклюзив?

– Как я обещал, – говорю я. – Я же сказал, что напишу об этом, но только когда смогу рассказать все в деталях. А пока я хочу услышать об Исте.

Мадлен, устроившись поудобнее, потягивает виски.

– Мы с ним дружим со школы, по-настоящему дружим. У таких, как я, мало настоящих друзей; а тем, что есть, мы в конце концов наносим удар в спину.

– Или в живот.

Мадлен улыбается.

– Верно. Короче говоря, Ист со школьных времен всегда был рядом. Мы как-то сразу сблизились, делились всеми секретами.

Я киваю.

– В том числе и секретом о ребенке?

– Да, – отвечает Мадлен. – Эта история была частью нашей жизни, мы знали многих из тех, кого она касалась.

– Ист был знаком с учениками гимназии Хадли?

– Он был капитаном команды школы Герцога Туикнемского по регби, хотя и ненавидел эту игру.

Я ищу фотографию Иста, залитого кровью.

– Жестокая игра, – говорю я, передавая снимок Мадлен.

Она улыбается.

– В том финале он даже не выходил на поле.

– Тогда что у него с лицом?

– В тот день мы приехали в клуб за пару часов до игры. Я хотела настроить свет, а потом сделать несколько снимков разметки поля, поднятия флагов и тому подобного. Ну, а Ист хотел выкурить мощный косяк.

Я смеюсь.

– Прекрасная подготовка к игре.

– Что там в этом косяке было, я не знаю, но за час до матча он едва мог держаться на ногах. Хэтэуэй наткнулся на нас, когда я помогала Исту подняться. Хэтуэй уже тогда ходил с тростью, и у Иста не хватило сил защититься, когда тот ударил его этой тростью по лицу.

Я вздрагиваю, представив себе эту картину.

– И результат был вот таким? – спрашиваю я, беря в руки фотографию.

– Ист провел весь матч на трибунах.

– И он мог видеть абсолютно всех, даже Лангдон и Фэрчайлд?

– В тот день Лангдон и Фэрчайлд были всего лишь двумя обычными девочками на матче по регби.

– Может, да, а может, нет, – говорю я.

Калейдоскоп событий того дня вращается у меня в голове, вызывая все большую тревогу.

– А Уилл? – спрашиваю я. – Ист был с ним тогда знаком?

– Нет, Уилл же четырьмя годами моложе, он ровесник Ника. Ист и Уилл познакомились много лет спустя.

– Но много лет спустя, когда они все-таки познакомились, Ист уже знал о существовании ребенка, а позднее Уилл в какой-то момент рассказал ему, что у него был секс с Джоузи Фэрчайлд.

Мадлен ерошит себе волосы.

– Мы с Истом решили, что лучше не говорить Уиллу о ребенке. Что бы это дало?

– Значит, Исту очень хотелось сохранить тайну.

– Кому приятно быть разоблаченным в качестве отца ребенка Джоузи Фэрчайлд? Ист боится, что эта информация разрушит их с Уиллом отношения.

– Не говоря уж о том, как это скажется на ребенке.

Мадлен делает глоток.

– Ты с ним встречался?

– Встречался.

– И? – говорит Мадлен, подняв брови.

– Трудно сказать. Давайте подождем, пока все закончится.

Мадлен берет со стола фотографии и очень быстро рассортировывает их на три стопки.

– Победная игра, кадры из толпы и празднование после матча.

– Впечатляет.

– Этот день я никогда не забуду.

Мы начинаем просматривать снимки вместе, и я снова вижу лица из прошлой жизни.

– У тебя не хватает двух фото, – говорит Мадлен, – одного – про саму игру и одного – про празднование.

– Откуда вы знаете? – спрашиваю я.

– В стародавние времена мы снимали на пленку, и в каждом ее рулончике было двадцать четыре кадра. В этих двух стопках – по двадцать три фотографии. Кадры могли пропасть из-за неправильной экспозиции, но такое у меня случалось редко.

– Вы всегда были перфекционистом, – говорю я.

– Что и привело меня к успеху.

– Как и готовность идти на все ради победы над конкурентами.

Мадлен щедро доливает себе виски и молча протягивает мне фото, на котором Элизабет Вокс и Джеймс Райт обмениваются рукопожатием. Оба улыбаются, и я лишь бегло взглядываю на снимок.

– Я понимаю, что это трудно, – говорит Мадлен, – но когда мы опубликуем твою историю, она произведет фурор. Ты сразу взлетишь на самый верх.

– Вместе с числом ваших подписчиков.

– Это наш бизнес.

– Но ведь ничего не будет опубликовано, пока я не разрешу?

– Даю слово, – отвечает Мадлен с улыбкой. – Это твоя история и твоя жизнь. Статья не появится, пока ты не дашь добро. И куда же ты теперь направишься?

– Джоузи Фэрчайлд приехала в Хадли с какой-то целью. Я думаю, она хотела встретиться с человеком, который совратил ее и Абигейл и который, вполне возможно, является отцом ее ребенка.

– Чтобы его шантажировать?

– Да. И если она еще здесь, то попробует снова с ним увидеться.

– Но кто же он?

– Я знаю только, что это не Ник и не Саймон, а гадать…

Я пожимаю плечами.

– А если она уже получила то, за чем приезжала?

– Тогда я продолжу поиски, но что-то мне подсказывает, что это не так. Убийство Элизабет Вокс не могло не расстроить ее планы.

Мадлен не отвечает. Я смотрю на нее и вижу, что она внимательно разглядывает одну из фотографий.

– Что там?

Мадлен кладет фотографию передо мной. На ней – ликующая старшая команда, собравшаяся вокруг Джеймса Райта. Мадлен указывает на верхний угол. Там стоит Питер Вокс. Он отвернулся от своей команды-победительницы: его внимание приковано к другому краю поля.

Только сейчас я замечаю то, что заметил тогда он. Слева, на самом краю снимка, едва видны Абигейл Лангдон и Джоузи Фэрчайлд. А между ними, обняв обеих за плечи, стоит Фрэнсис Ричардсон.

Глава 71

Ялежу на потрепанном диване в глубине своей кухни, телевизор в углу беззвучно показывает понедельничный вечерний футбол, а Холли внимательно разглядывает фотографию Фрэнсиса Ричардсона с Лангдон и Фэрчайлд. Мадлен – по призыву своего телефона – умчалась в Лондон разнюхивать подробности очередного политического скандала, запрятанного в недрах парламента. Я пообещал прислать ей свою статью на следующей неделе, но снова напомнил, что она дала слово ничего до этого не публиковать. После того как Мадлен ушла, я написал Холли, рассчитывая подробнее расспросить ее о свекре. Она появилась у меня, как только уложила Алису.

– Видеть его не могу, – говорит Холли, что угнездилась, поджав ноги, в уголке моего дивана, и отшвыривает фотографию.

– Ты чего? – спрашиваю я, садясь и наклоняясь к ней. – Это же просто фото. Мы ничего еще не знаем наверняка.

Холли в задумчивости потирает лоб.

– Да, фотография и впрямь связывает Фрэнсиса с Лангдон и Фэрчайлд, – продолжаю я. – И это пока самое явное свидетельство из тех, что у нас есть, но до вывода, что Нейтан его сын, все же очень далеко.

Холли упорно молчит, и я вопросительно смотрю на нее.

– Я должна была сказать тебе кое-что еще, – говорит она.

Холли выпрямляется на диване, скрестив ноги, и я тоже сажусь, поджав ногу.

– О Фрэнсисе? – спрашиваю я.

– Я не хотела ничего от тебя скрывать.

– Хол?

– Но я боялась сказать кому-нибудь, даже тебе, – почти шепчет она, склонившись ко мне, и все ее тело напрягается. – Это началось со смерти Майкла. Мне уже тогда следовало поговорить с тобой, но я сглупила. Я хотела все тебе рассказать, но он убедил меня, что никто не должен знать, что так безопаснее. Безопаснее для меня и для Алисы.

– Фрэнсис убедил? – уточняю я, с ужасом слыша отчаяние в голосе Холли.

– Я боялась того, что он может сделать.

– Я не понимаю, – говорю я и тянусь обнять Холли, но она вздрагивает и отодвигается. – Объясни мне.

Она берет меня за руки и медленно наклоняется ко мне.

– Я панически боялась потерять тебя, боялась, что ты никогда меня не простишь.

Я недоуменно качаю головой.

– Нет, правда. Я любила Майкла так, как не любила никого на свете. Но ваша с ним дружба была такой тесной – он ведь стал тебе практически братом.

Мы слегка соприкасаемся головами.

– В ту ночь, в ночь, когда он погиб… мы с ним отправились в лес, обсудить последние приготовления к отъезду.

Я вспоминаю наши бесконечные разговоры за моим кухонным столом, после того как Майклу предложили контракт в австралийской лиге по регби. Этот контракт давал им троим – Майклу, Холли и Алисе – шанс на новую жизнь. Шанс, который нельзя было упускать.

– Мы сидели в лесу под дубом. Мой телефон зазвонил – это был Джейк, который думал, будто я на встрече с моей группой НФР[14]. Он сказал, что никак не может уложить Алису. Я побежала к машине и спустя минуту уже вписывалась в поворот. Но тут Джейк позвонил снова. Я потянулась за мобильником, а Майкл в этот момент как раз выскочил из-за деревьев.

Я увидела его за секунду до того, как врезалась в него. Это я его убила…

Я мысленно повторяю ее слова – они не укладываются у меня в голове.

– Бен?

Она испуганно смотрит на меня огромными, полными слез глазами.

– Я очень, очень сожалею…

– Ты могла бы мне сказать, – говорю я едва слышно. – Как ты это пережила?

– Я и сама не знаю, это было так… жутко. Мне и до сих пор жутко. Я не могу дышать, стоит мне только вспомнить об этом. Но я была в отчаянии; я должна была думать об Алисе.

– И что ты сделала?

– Я знала, что не могу сказать об этом Джейку. Думала позвонить тебе, но мне был нужен кто-то, кто мог бы все это… уладить.

– Я бы тебе помог, Хол.

– Я не могла рисковать тем, что меня разлучат с Алисой. Я же не смотрела на дорогу, я доставала телефон, – бормочет Холли, слезая с дивана и бредя по кухне.

Обхватив себя руками, она продолжает:

– Я знала, что Фрэнсис – это единственный человек, который поможет мне все скрыть. Он приехал через три минуты. Майкл был мертв… Бен, я ничего не могла для него сделать!

Я медленно киваю.

– Фрэнсис отослал меня домой, велев оставить машину с ключами возле двери. Машина, как и все остальное, принадлежала Фрэнсису, и на следующее утро она исчезла. Больше я ее не видела. Не знаю, что он сказал Джейку, но через два дня у нас появился новехонький «ауди».

– А Майкл?

– СМИ изложили все как надо. Он вышел на пробежку по Нижней улице. Было темно, пустынная дорога проходила вдоль леса. Кто-то сбил его и скрылся. Свидетелей не нашли. Как и водителя. Никто не знал правды, кроме Фрэнсиса.

Я в несколько шагов пересекаю комнату, чтобы обнять Холли, но она отступает.

– Хол?

– Беда в том, что у Фрэнсиса Ричардсона все имеет свою цену, – говорит она, отворачиваясь и глядя в залитый лунным светом сад. – Он пришел ко мне в день похорон Майкла и сказал, что за мной должок. Он меня изнасиловал. Изнасиловал, пока Алиса спала в своей кроватке.

11

У него есть деньги, и это дает ему власть, право командовать. Он излучает превосходство.

Глава 72

Когда во вторник рано утром я выхожу из дома, на Хадли-Коммон царит зловещее спокойствие. На смену суматохе предыдущего дня пришла давящая тишина. Местные жители попрятались, а сводный отряд журналистов умчался прочь – круглосуточный цикл новостей продолжается. У входа в рощу одиноко стоит патрульный; перегораживающая дорогу лента трепещет от усиливающегося ветра с реки.

Телефон подает сигнал, и я читаю сообщение от Дэни Каш.

Воскресным утром Джеймс Райт летел на вертолете из Баттерси в Сэндбэнкс. Во время убийства Элизабет Вокс он был за сотню с лишним миль.

Я не отвечаю.

Я иду по дорожке, проходящей через центр грязного и затоптанного Хадли-Коммон. Мы встречаемся с Холли возле ее дома, и она ласково берет меня за руку.

Я вижу темные круги у нее под глазами. Обычно яркие и блестящие, сегодня они погасли от усталости.

– Ты уверена, что хочешь это сделать?

– Абсолютно, – твердо отвечает она, когда мы поворачиваем на Нижнюю улицу.

– Как Алиса? – спрашиваю я.

– Вскочила в пять готовая позавтракать, – отвечает Холли, и ее голос смягчается, как всегда при упоминании дочери.

– Не знаю, как ты с этим справляешься. Я вот, например, ужасно люблю поспать.

– Я проснулась задолго до Алисы, если вообще засыпала. А ты?

– Засыпал и просыпался, – отвечаю я, сворачивая к Сент-Марнему.

Уличное движение становится все интенсивнее.

– Не могла выбросить мысли о нем из головы, – говорит Холли.

Мы быстро переходим дорогу перед переполненным двадцать девятым автобусом, поворачивающим к Ричмонду, и направляемся к центру городка.

– Он – отвратительный человек, – говорю я.

– Но это же не делает его убийцей?

– Страшно представить, что он сделал с тобой – его невесткой. У него есть деньги, и это дает ему власть, право командовать. Он излучает превосходство. Самоуверенно полагает себя неприкосновенным и наслаждается своим положением. Уверен, что он готов на все – даже на убийство, – лишь бы защитить себя.

– Но зачем убивать Элизабет Вокс?

– Фэрчайлд возвращается в Хадли, договорившись с ним о встрече. Ей нужны деньги. Она направляется в сторону Сент-Марнема, к назначенному месту встречи. Увидев ее, миссис Вокс идет вслед за ней и застает их с Фрэнсисом в роще.

Мы с Холли проходим через городок, огибаем пруд и останавливаемся перед подъездной дорожкой Ричардсонов.

– Ты готова? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает она. – Кэтрин искренне хочет помочь. Она лучше всех знает Фрэнсиса. Я думаю, она скажет нам правду.

– Только она не знает, о чем мы хотим ее спросить.

Мы подходим к дому, и дверь открывается. Нас проводят на застекленную веранду, где уже ждет Кэтрин Ричардсон. Она предлагает нам сесть на один из больших белых диванов и говорит прислуге:

– Спасибо, Моник. И не надо нас беспокоить.

Моник выходит, а Кэтрин наливает всем кофе из стеклянного кофейника.

– Я должна была вас спросить, не голодны ли вы. Сама я не завтракаю, но можно позвать Моник.

– Спасибо, мне ничего не нужно, – отвечаю я, сидя напротив Кэтрин, и беру у нее чашку.

– Мне тоже, – добавляет Холли.

– Спасибо, что приняли нас в такую рань, – благодарю я.

– Я всегда рано встаю. Мне нравится по максимуму использовать дневное время. А мой муж – сова, что естественным образом ограничивает наше общение.

Я молчу. Холли добавляет в свой кофе молоко и делает первый глоток.

– Мистер Харпер… – начинает Кэтрин.

– Зовите меня Бен, пожалуйста.

– Холли попросила меня встретиться с вами, чтобы вы могли задать мне несколько вопросов о моем муже.

Холли взглядывает на свекровь.

– Бен знает…

Ее голос прерывается.

– Тогда вот с этого я, пожалуй, и начну.

– Спасибо, – отвечаю я.

– С моей стороны было бы неправильно назвать наш брак браком по расчету, – говорит Кэтрин, положив руку на подлокотник дивана. – Наши отношения устраивали нас обоих. Между нами существовала привязанность, и в некоторые моменты я даже готова была назвать себя счастливой.

Кэтрин останавливается и, наклонившись вперед, обращается непосредственно к Холли.

– Я знала, что из себя представляет Фрэнсис: он не упускал ни одной возможности. Но я никогда – до сих пор – не думала, что он способен взять женщину силой. Этого я себе никогда не прощу. Никогда.

Холли закрывает глаза.

– Я страшно в нем ошиблась.

– Мог ли Фрэнсис поступать так и с другими женщинами? – спрашиваю я.

Кэтрин вздрагивает.

– Думаю, да. Хотя мне плохо от одной мысли об этом.

– Может, вы читали, что Абигейл Лангдон, девочка – теперь уже женщина, – осужденная за убийство моего брата, на прошлой неделе и сама была убита?

Кэтрин медленно наливает себе чашку черного кофе и снова откидывается в угол дивана.

– Я читала.

– У полиции есть версия, что перед тем, как Лангдон и Фэрчайлд стали убийцами, их совратил какой-то мужчина или группа мужчин.

Я вглядываюсь в лицо Кэтрин: где хоть какая-нибудь реакция, промельк узнавания, намек на признание? Но она остается бесстрастной.

– Можно показать вам фотографию? – спрашиваю я.

– Конечно, – соглашается Кэтрин, и я достаю из кармана снимок Фрэнсиса Ричардсона с девочками.

Передавая его Кэтрин, я говорю:

– Тут с краю можно заметить…

– Я вижу.

Ее темно-карие глаза внимательно изучают снимок. Затем Кэтрин кладет его на кофейный столик из черного мрамора и подталкивает в мою сторону.

– Что вы об этом скажете? – спрашиваю я.

– Вы хотите знать мое мнение о том, состоял ли мой муж в сексуальных отношениях с этими девочками? Мне нечего сказать по этому поводу. Извините.

– Вы считаете это невозможным? – уточняю я.

– У меня нет оснований полагать, что их взаимоотношения выходили за пределы того, что мы видим на этой фотографии. Празднование победы в школьном матче по регби. Слишком бурное – да. Неподобающее – возможно. Но не более того.

Холли поднимает глаза и впивается взглядом в Кэтрин.

– Я не знаю, связывало ли что-то Фрэнсиса именно с этими двумя ученицами, – продолжает Кэтрин, стиснув явственно дрожащие руки, – но он стал отцом ребенка другой шестнадцатилетней девочки. Которая и сама была почти ребенком.

После столь ошеломляющего заявления Кэтрин тянется к кувшину с ледяной водой, стоящему на серебряном подносе в центре кофейного столика. Наполнив три стакана, она берет один себе, а потом подкладывает под спину алую подушку.

– Мы с Фрэнсисом обручились в тот день, когда мне исполнился двадцать один год, – говорит Кэтрин. – Но вообще-то наш брак был запланирован давным-давно. Наши отцы были знакомы много лет и мечтали породниться с тех самых пор, как я появилась на свет. Возможно, ими руководило стремление объединить родовитость и богатство. Или элементарная мужская спесь.

К моменту нашей помолвки Фрэнсис, пробыв десять лет на военной службе, перешел на работу в министерство обороны. После свадьбы он намеревался уволиться в запас и начать новую карьеру в какой-нибудь компании в Сити. Ему была нужна идеальная жена, которую можно представлять инвесторам и которая сумеет играть роль хозяйки на корпоративных вечеринках.

Я не хочу сказать, что у нас совсем не было романа, но он оказался очень быстротечным, почти скоропалительным. Спустя полтора месяца мы обручились, а еще через три недели он заявил, что свадьбу надо ускорить. Мы планировали многомесячную помолвку, однако вдруг выяснилось, что свадьбу придется сыграть всего через пять недель. Фрэнсис отказывался называть причину, а когда я заговорила об этом с отцом, тот посоветовал с благодарностью согласиться на предложенный план. Как и все остальные, он решил, что я беременна. Но это было не так.

Накануне свадьбы Фрэнсис пришел к нам в дом. В горькие моменты жизни я всегда пыталась понять, почему он ждал до последнего вечера. Может быть, чтобы у меня не оставалось времени передумать? Или он просто поддался той порочной стороне своей натуры, которая заставляет его пользоваться любой неприятной ситуацией для установления собственного контроля? Мы сидели в кабинете моего отца, и наш разговор носил сугубо деловой характер. Забеременела шестнадцатилетняя девочка. Ее отец работал в усадьбе родителей Фрэнсиса, и семья девочки жила там же в сторожке. Отец Фрэнсиса взялся все уладить, откупиться от семьи. Ребенок должен был родиться через два месяца, и мы с Фрэнсисом обязывались сразу забрать его.

Фрэнсису был тогда тридцать один год.

Глава 73

Когда Коррин кралась по заросшей тропинке вдоль верхней стороны рощи, мимо прогрохотал поезд. Осторожно пробравшись через заросли чертополоха, она остановилась у основания холма и посмотрела на венчавшую его площадку, воспоминание о которой столько лет преследовало ее. Подросший подлесок покрыл склон новыми деревцами.

Обогнув холм, она нашла ложбинку, в которой он скрывался в тот день много лет назад. Теперь ее прикрывал разросшийся куст боярышника. Все было подготовлено еще неделей раньше, но тогда из леса вышел только один мальчик. А он настаивал, что их должно быть два: им с Абигейл обеим предстояло доказать свою преданность.

Семь дней спустя все снова было на месте.

Когда они, пританцовывая, удалялись от стоявшего возле Хадли-Коммон автобуса, Джоузи прямо-таки ощущала охватившее Абигейл нетерпеливое предвкушение.

Погоня в душном лесу.

Ножи, спрятанные под плющом, обвившим холм.

Когда мальчики встали на колени, Абигейл не медлила ни секунды. Издав крик восторга, она вонзила нож.

У Джоузи был момент колебания. В направленном на нее взгляде Ника Харпера читались страх и замешательство, сравнимые только с ее собственными чувствами.

Окрик из укрытия. Удар ее ножа. Абигейл, которая нажимает на ее руку, чтобы лезвие вошло поглубже.

Он стоял над ними, пока они уродовали тела. И Джоузи чувствовала исходившее от него возбуждение. Его уверенность, что теперь они с Абигейл принадлежат ему навеки.

Вчера вечером она под покровом темноты осмелилась покинуть эллинг «Павлин» и прошла через Сент-Марнем к его дому. Она стояла под деревьями, дрожа от холода и вглядываясь сквозь туман в освещенные окна. Услышав, как открылась входная дверь, и поняв, что он остался в одиночестве, она вся подобралась, почувствовав, что нужный момент настал.

Опустив капюшон, Коррин перебежала через открытое пространство и помчалась по дорожке к его дому. Шторы на окнах фасада были раздвинуты, и она застыла, смотря внутрь. Он, непоколебимо уверенный в себе, прошел через комнату к креслу, – от одного вида этого человека Коррин бросило в дрожь.

Его твердые пальцы, держащие стакан, касались ее кожи.

Его сильные руки, которыми он приглаживает свои волосы, гладили ее плечи.

Его ноги, которые он элегантно закинул одна на другую, прижимались к ее бедрам.

Его смотрящие сейчас в окно глаза видели каждое ее движение.

Она повернулась и бросилась обратно под деревья, ища убежища в темноте их полога. Пробираясь по лесу, она поняла, что должна вернуться только тогда, когда сможет выдвинуть ему свой ультиматум.

Она пробралась обратно в лодочный сарай и в мучительном желании согреться закуталась в висевшие на стене спасательные жилеты. Дрожа от страха, она просидела без сна всю ночь.

До самого утра, когда у нее наконец возник план.

Она похитит ребенка.

Глава 74

Холли встает, подходит к Кэтрин и садится рядом с ней.

– Он не оставил вам выбора, – говорит она. – Он сказал вам в самый последний момент.

– Я могла порвать с ним в тот вечер или в любой другой, позже, – отвечает Кэтрин. – Но я предпочла закрыть глаза на правду. Все годы нашего брака я пыталась найти рациональное объяснение тому, что случилось, – убедить себя, что это был единственный его неверный шаг.

– Можно спросить, что произошло после свадьбы? – вмешиваюсь я.

– Наш медовый месяц продолжался семь недель – частная яхта, Мальдивские острова. Там мы были в безопасности – вряд ли бы нам встретился кто-то из знакомых. А если бы и так, я бы укрылась на судне. Когда мы вернулись, в Хитроу нас ждала машина, и мы приехали прямо сюда – в наш новый дом. Два дня спустя родился Джейк, а еще через два дня его перевезли к нам. По сути нам даже не пришлось врать: люди сами делали выводы. Изменение даты свадьбы, долгий медовый месяц. С того дня я стала матерью Джейка, а он стал нашим сыном.

Кэтрин поджала губы.

– Но я по-прежнему считаю, что история с той девочкой была у Фрэнсиса единственной. Я верила ему тогда и продолжаю верить сейчас. Совращение школьниц – нет. Это не для Фрэнсиса. Я давала ему свободу, особенно после смерти Лили.

Холли сочувственно коснулась руки свекрови.

– Лили? – переспрашиваю я.

– Наша дочь. Она была с нами меньше трех лет. Я до сих пор думаю о ней каждый день, – говорит Кэтрин и, повернувшись к Холли, заканчивает: – И Фрэнсис тоже, я знаю.

– Я вижу это по тому, как он любит Алису, – говорит Холли.

Заметив мой недоверчивый взгляд, она добавляет:

– Он ее правда любит, Бен.

– Лили утонула в пруду, выйдя за ворота нашего сада, – поясняет Кэтрин, поворачиваясь ко мне. – Господи, как же мы пытались ее спасти! Женщина, которая подняла тревогу, врачи из клиники – казалось, весь городок старался помочь нам. Но было уже слишком поздно.

Пока миссис Ричардсон говорит, я незаметно посылаю сообщение Мин.

– Фрэнсис обожал ее, как и я. Да, он запугивает женщин, обращается с ними, как с собственностью, а потом безжалостно отбрасывает, но Лили он обожал. Она была по-настоящему его. Может быть, именно поэтому он так ее любил. По той же причине он и в Алисе души не чает.

– Она любит вас обеих, – говорит Холли утешительно.

Кэтрин опускает голову и закрывает глаза. Я представляю, каково ей. Десятилетиями эта боль таилась в глубине ее души, а теперь впервые выставлена напоказ.

– После Лили ни Фрэнсис, ни я не хотели больше детей. Наш образ жизни определился – каждый живет сам по себе. В том, что касалось бизнеса, мы были командой: вместе появлялись на мероприятиях, вместе очаровывали инвесторов. Остальное время было личным. Меня не интересовало, чем занят Фрэнсис.

До ситуации с Холли. Тут мне следовало вмешаться раньше. Как минимум расспросить его, поговорить с ним, – продолжает Кэтрин, поворачиваясь к Холли. – Я была обязана остановить Фрэнсиса, остановить в самый первый день. И с тобой я должна была поговорить раньше, должна была проявить готовность помочь. Глядя на тебя, я видела лишь его очередную победу. Я так ошибалась! Из чистого эгоизма не хотела думать об этом. Просто сказала себе, что этого нет. Боялась представить, что сделает Джейк, если когда-нибудь узнает. Он и без того страшно обижен на отца.

– Вы сделали все, чтобы поддержать нас с Джейком.

– Поддержка со стороны отца обошлась очень дорого.

– Зато у Джейка есть вы.

– Спасибо, конечно, – говорит Кэтрин, – но меня всегда мучили сомнения, я не знала, все ли я делаю правильно, не переусердствовала ли в своих попытках заменить ему мать.

– Так Джейк не знает? – спрашиваю я.

Кэтрин качает головой.

– Он был нашим сыном.

– С Фрэнсисом у него сложные отношения, но вас Джейк любит, – говорит Холли.

Раздается сигнал телефона, я извиняюсь и, отойдя в сторону, читаю сообщение Мин. Она прислала заметку из «Ричмонд Таймс» – более чем тридцатилетней давности – о смерти Лили. Я смотрю на фото голых деревьев на покрытых мокрой грязью берегах пруда и чувствую все убожество того дня. Вдоль воды протянута грязная и рваная полицейская лента. От черно-белых газетных снимков веет беспросветностью.

В заметке сказано, что первой на месте трагедии оказалась некая Мэри Хесс, приехавшая в Сент-Марнем на один день. Она и вытащила тело Лили из воды. Несмотря на все усилия, приложенные и ею, и медиками из ближайшей клиники, спасти двухлетнюю девочку не удалось. Прямо на берегу была констатирована ее смерть.

В самом конце цитируются слова сочувствия сотрудника муниципалитета. Власти обязались всесторонне изучить вопрос безопасности и рассмотреть все возможные варианты ее обеспечения, включая сооружение ограды или даже осушение пруда. Судя по тому, что мы с Холли только что видели, с тех пор ничего не изменилось. Тот страшный день сказался на жизни многих людей, но я сомневаюсь, что он отмечен чем-то, кроме маленькой таблички на деревянной скамейке.

Я пролистываю экран до конца заметки, где есть фото дома Ричардсонов, Сент-Марнема и – расплывчатое изображение Мэри Хесс.

Я гляжу на него с ужасом.

Глава 75

Тук-тук-тук.

Тук-тук-тук.

Стук в дверь веранды прерывает мои мысли. Я выключаю экран и быстро кладу телефон в карман куртки.

После третьего тук-тук-тук дверь открывается. На пороге появляется Фрэнсис Ричардсон.

– Мерзавец! – ору я.

Вне себя от гнева я бросаюсь к нему через всю комнату.

– Бен, не надо! – кричит Холли, когда я перепрыгиваю через белый диван, оставляя на нем грязный след, и с разбега налетаю на Ричардсона. Мой рост метр восемьдесят три, так что ускорение получается немаленькое. Ударом кулака я крушу ему челюсть, и он падает прямо в дверном проеме. Наклонившись, я поднимаю его и снова бью. Его голова откидывается назад, и кровь брызжет на белый каменный пол. Он сползает по дверному косяку, но я снова вздергиваю его на ноги и, размахнувшись, бью в третий раз.

Холли оттаскивает меня в сторону. Только тогда я слышу крик Кэтрин.

– Хватит, – просит она. – Хватит.

Глава 76

Немедленно вызови такси, поезжай в детский сад и позаботься о безопасноси Алисы, – говорю я Холли, перешагивая через Фрэнсиса Ричардсона и выходя в коридор.

– Алисы? – переспрашивает Холли.

– Нужно, чтобы она была в безопасности, – повторяю я уже из прихожей. Кэтрин подходит к невестке.

– Давай я тебя отвезу, – говорит она, беря Холли за руку. – Мы будем там мгновенно.

Я выбегаю из дома.

– Бен, ты куда? – кричит Холли мне вслед.

– Береги Алису! – кричу я и мчусь по подъездной дорожке.

Я решаю, что быстрее всего доберусь до Хадли, если побегу по Нижней улице. Лавируя между скопившимися на дороге машинами (именно сейчас все везут детей в школу), я спешу по берегу вдоль рощи. В голове калейдоскоп картинок: мне восемь лет, я выбегаю из-под деревьев, и палящий зной обжигает мне шею; автомобиль Холли сбивает Майкла; лица Ника и Саймона; мама, падающая на рельсы перед поездом 8:06 на Ватерлоо.

Столько человек убито ради сохранения тайны.

Я бегу через Хадли-Коммон.

Распахиваю дверь своего дома и мчусь наверх. Останавливаюсь на пороге мансарды и, переводя дыхание, смотрю на фрагменты жизни Ника. Мама часто заходила сюда, чтобы побыть наедине со своим старшим сыном. Эти застывшие воспоминания связывали их.

Сейчас мало что осталось здесь нетронутым. Моя жизнь постепенно вторгалась и в эту комнату, но в углу сохранился стол Ника, заваленный коробками и книгами. Я быстро просматриваю мамины старые бумаги, но там нет ничего, чего бы я еще не видел. Тогда я открываю коробку с учебниками Ника и перебираю их, однако тоже ничего не нахожу. Вытряхиваю на пол коричневый конверт с отчетами о наших школьных успехах. Натыкаюсь на приз, полученный Ником за сочинение по роману Томаса Гарди «Возвращение на родину». Мама была так горда, когда на школьном собрании он поднялся на сцену за своей наградой. Это Ник мечтал стать журналистом, не я.

Я сижу на полу, сдувая пыль с обложек книг, лежащих стопкой в углу. Перебираю их, вижу принадлежавший Нику томик Гарди и пролистываю выцветшие страницы.

Под клапан суперобложки засунуты две фотографии.

Те самые, которых недоставало среди фотографий со дня финального матча. Два снимка, которые доказывают, что мама была убита. И объясняют, почему.

Глава 77

Ясмотрю на фото. Все эти годы они были спрятаны здесь. Последний человек, который их касался, – моя мама.

Она должна была увидеть на них то, что сейчас вижу я. И попытаться получить ответы.

Вечером накануне своей смерти она пошла за этими ответами, все еще надеясь, что ошибается. Ей хотелось верить в лучшее.

То, что произошло в тот вечер, ее не успокоило. На следующее утро, когда она накричала на меня, мучившегося похмельем в постели, она все еще была расстроена своим открытием. Она вышла из дома в тревожном настроении: ей казалось, что ее предали, но она не была в этом до конца уверена.

Сев на кровать Ника, я беру в руки первую фотографию – снимок сделан мгновения спустя после того, как команда-победительница позировала со своим трофеем. Ребята уже расходятся, Джеймс Райт все еще крепко держит кубок, но стоит теперь спиной к камере.

Фил Дурли снят в прыжке.

Рядом с мальчиками замерли Абигейл Лангдон и Джоузи Фэрчайлд.

Фрэнсис Ричардсон их уже не обнимает.

Теперь их крепко обхватил за плечи его сын Джейк в своей белоснежной майке.

Я вынужден сделать усилие, чтобы взять в руки вторую фотографию. Ее-то и не могла объяснить себе моя мама.

Она сделана после объявления победного счета и отражает момент восторга, но меня повергает в настоящее отчаяние.

Торжествующий Джейк Ричардсон, широко раскинув руки, стоит у углового флага. Он победно улыбается женщине, которая, ликующе вскинув руки, застыла на боковой линии. Ее лицо озарено гордостью, и это та самая женщина, которая годами ранее в заметке «Ричмонд Таймс» названа Мэри Хесс. Но снимок сделан в то время, когда она уже сменила фамилию, выйдя замуж.

Теперь она зовется Мэри Кранфилд.

12

Теперь у нас с ним была общая тайна, которую нельзя было никому открыть и которая связала нас навеки.

Глава 78

Когда я спускаюсь с верхнего этажа своего дома, мои ноги будто налиты свинцом. Взявшись за входной замок, я останавливаюсь. Дом Кранфилдов был моей тихой гаванью, местом, где я чувствовал себя любимым. Где я прятался от мира. Войдя в этот дом сейчас, я положу конец всему этому.

Я открываю дверь и медленно-медленно бреду вдоль пустынного парка. Утреннюю тишину нарушает только гул пролетающего самолета. Я проходил этим путем тысячи раз, и тем же путем прошла моя мама в самый первый день приезда Кранфилдов в Хадли. Я смотрю на небо. Я помню, как радовалась она, что спустя два года после смерти Ника у нас появились новые соседи. Для нее это стало надеждой на перемены к лучшему.

Стоя перед их домом, я снова гляжу на фотографии, понимая, какую бурю эмоций вызвали они у мамы. Почему миссис Кранфилд так неистово ликовала после школьного матча по регби, сыгранного столько лет назад? Ведь тогда ничто еще не связывало ее с местной жизнью. Догадалась ли мама, что такая связь все же существует? Этого я не знаю, но уверен, что она предоставила миссис Кранфилд возможность объясниться. Вечер накануне своей смерти мама несомненно провела с жившей по соседству подругой, пытаясь добиться от нее ответа. Однако полученный ответ – каков бы он ни был – ее не удовлетворил. Поглощенная своим открытием, она на следующее утро шла к станции «Сент-Марнем», борясь с мыслями о кошмарном предательстве.

Проходя вдоль дома, я заглядываю в кухню Кранфилдов: над плитой висят старые сковородки, потрепанные кулинарные книги сложены аккуратной стопкой, из окна доносится манящий запах домашней стряпни.

Я тихо открываю заднюю дверь.

Мистер Кранфилд сидит за столом, покрытым старой выцветшей синей скатертью. Он ошеломленно смотрит на железнодорожный билет, прислоненный к деревянной мельнице для перца. Заметив меня, он кладет его на стол и подталкивает ко мне. Я вижу, что это билет с вокзала Кингс-Кросс до Лидса и обратно, датированный прошлой средой.

– А мне она сказала, что ездила на экскурсию в Чотон-хаус[15] вместе с членами своего книжного клуба. Я еще говорил, что ей повезло с погодой.

Я медленно двигаю билет обратно по столу. Сделав шаг вперед, я вижу, что дверь в гараж приоткрыта. Посредине гаража стоит кухонный стул с подушечкой на сидении. Над ним висит веревочная петля.

Я кладу руку на плечо мистера Кранфилда, и он поднимает на меня глаза.

– Нет, – говорю я ему.

Глава 79

Миссис Кранфилд, – окликаю я негромко, – нам нужно поговорить.

Ответа нет, и я осторожно прохожу из кухни в коридор и дальше в гостиную в передней части дома. Дверная ручка скрипит, когда я поворачиваю ее, чтобы войти в комнату. Возле камина в своем любимом кресле с высокой спинкой сидит Мэри Кранфилд.

– Я так надеялась, что это будешь не ты, Бен, – говорит она, когда я тихо вхожу.

– Джордж? – помолчав, спрашивает она и на мгновение прикрывает глаза. – Он был хорошим мужем.

– Он и сейчас такой, – откликаюсь я и слышу, как она медленно выдыхает.

– Иногда самые сокровенные секреты – те, что скрываешь от себя сам, – говорит она. – Не думаю, что он хотел об этом знать.

Мои руки напряжены – оказывается, я все еще сжимаю две фотографии.

– Сядь, посиди со мной в последний раз, – говорит миссис Кранфилд, указывая на покрытый ковром диван.

Я подхожу и сажусь рядом с ней.

– Как же я хотела найти их! – говорит она, глядя на снимки. – И не то чтобы я не старалась. Вроде всюду посмотрела, – улыбается она, – но речь-то про твою семью, так что это только справедливо, что нашел их именно ты. Можно взглянуть поближе?

Миссис Кранфилд расстегивает сумку в поисках очков.

– Я знаю, они где-то здесь. На кухне же их нет? – спрашивает она. – А-а, вот они. Без них я теперь ничего не вижу.

Она говорит почти обыденным тоном.

Я передаю ей фотографии.

– Я выгляжу тут такой молодой, – бормочет она. – Удивительно, что ты меня узнал. И Джейк совсем юный. Как же он радуется!

Я убеждаю себя, что в ее голосе слышится раскаяние.

– Вы ведь мать Джейка, да? – спрашиваю я.

– Да, – отвечает она, легонько кивая и продолжая смотреть на фотографии, лежащие у нее на коленях. – И мне нравится думать, что я его ангел-хранитель.

Она протягивает ко мне руку, но я не двигаюсь.

– Его у меня забрали, Бен, – произносит она неожиданно резко. – Забрали всего через два дня. Они ничего мне не оставили, кроме комбинезончика, который я на него надела. Он был недостаточно хорош для них.

Она смотрит поверх очков, и в ее глазах полыхает гнев.

– Джейк – мой сын.

– Расскажите мне, что случилось, – говорю я.

– Я сделала все так, как они сказали, и меня отправили обратно в Ирландию. Я пыталась его забыть, но не смогла. Я же была его матерью. Мне следовало быть рядом с ним, чтобы заботиться о нем. Разве Кэтрин Ричардсон могла дать моему мальчику ту любовь, в которой он нуждался?! А что до его отца…

Миссис Кранфилд останавливается.

– …про него и говорить нечего. Джейку была нужна я. Его мать.

– Как вы его нашли?

– Это-то было несложно. Фрэнсис Ричардсон и не думал прятаться. Я решила следить за их жизнью. Сначала я приезжала редко, потом – все чаще и чаще. Через несколько лет я стала бывать в Сент-Марнеме пару раз в неделю. Это были счастливые дни. Я так подгадывала поезда из северного Лондона, чтобы успеть посмотреть на Джейка, который на большой перемене играл на площадке. Потом обедала в городе, а позже любовалась тем, как он бегает у пруда. Мать гуляла с ним редко – почти всегда няня. Они не обращали на меня внимания. Я мечтала поговорить с ним, обнять, но понимала, что надо дождаться подходящего момента.

– И таким моментом стала смерть Лили?

Миссис Кранфилд кивает.

– После того как ты узнал о девочке, я поняла, что ты обо всем догадаешься.

– Что тогда случилось?

– Джейку никогда не объясняли разницу между «хорошо» и «плохо». Он был не виноват. Никто из них по-настоящему не заботился о нем.

– Расскажите мне о том вечере.

– Она была глупой девчонкой. Вечно хныкала, бежала к мамочке. И Джейк, и все остальные понимали, что она – мамина любимица. Он гулял с ней у пруда, они вместе кормили уток. Темнело, и Джейк сказал, что пора возвращаться. Он вел себя ответственно, и я им очень гордилась, но она просто начала вопить. Она всегда добивалась своего. Ее надо было проучить.

Джейк сказал, что идет в дом и что ей, если она не хочет остаться в темноте одна, нужно идти с ним. Он ушел с берега, и она в конце концов потащилась следом. Я решила еще немного посидеть у пруда: у меня было время до поезда. И очень удивилась, когда три-четыре минуты спустя они снова показались из задних ворот сада.

Джейк за руку перевел ее через дорогу, посмотрев в обе стороны. В свете уличных огней я видела, как она довольна тем, что вернулась на грязный берег. Она явно радовалась, что опять добилась своего.

Она подходила к воде все ближе и ближе и вдруг начала соскальзывать. Она пыталась схватиться за Джейка, но к тому времени руки у нее уже были грязные. Естественно, он отпрыгнул. Она еще немножко съехала вниз. Я услышала ее пронзительный крик. Ее резиновые сапожки наполнились водой. Джейк стал покрепче на берегу, наклонился вперед, протянул к ней руку.

И толкнул ее…

Посмотрев в последний раз на фотографии, миссис Кранфилд расстегивает сумку, снимает очки и кладет их обратно в футляр.

– Сначала она барахталась. Ему пришлось подержать ее под водой, но для семилетнего мальчика он был сильным. И она перестала дергаться. А я, даже если бы и хотела, не успела бы добежать до них вовремя.

Я смотрела, как он для верности еще несколько секунд прижимал руку к ее лицу, а потом подошла к нему и впервые – с тех пор как ему было два дня – заговорила с ним. Я взяла его за руки, отмыла и сказала, что ему надо вернуться домой и никому про это не рассказывать. Я была там ради того, чтобы все исправить…

Я в ужасе смотрю на нее.

– Вы видели, что он сделал, и промолчали?!

– А ты бы как поступил? – спрашивает миссис Кранфилд, изумленно наморщив лоб. – Его не в чем винить. Ему просто нужна была мать.

– Вы позволили ему утопить ее!

– Мне пришлось, – отвечает миссис Кранфилд. – Теперь у нас с ним была общая тайна, которую нельзя было никому открыть и которая связала нас навеки.

Глава 80

Вы сумасшедшая, – говорю я, вскакивая с дивана.

– Чокнутая! – кричу я миссис Кранфилд. – Вы позволили ему убить двухлетнюю девочку. А потом позволили разрушать одну жизнь за другой.

– Я этого не хотела, – спокойно отвечает миссис Кранфилд. – Но Джейку было так трудно, особенно после смерти Лили. И у него никак не складывались отношения с отцом. Я часто гадала, увидел ли Фрэнсис мою фотографию в газете. Если да, то, надеюсь, она с тех пор преследовала его, пожирала его душу, как рак. Заподозрил ли он тогда, что с гибелью девочки все не так просто? Не знаю. Мы никогда с ним не разговаривали. Я знала только, что мне надо быть тут, чтобы пытаться направлять Джейка.

– Вы не направляли его! Вы дали ему превратиться в чудовище! Как вы могли? И как вы могли так обойтись со мной?

– Я не хотела тебе зла. Если б не эти девчонки, все было бы совсем иначе. Я в этом уверена.

Потеряв дар речи, я кружу по комнате, а потом сажусь напротив миссис Кранфилд на краешек раскладного кресла ее мужа.

– Расскажите мне о них.

– Они были чистой отравой.

Я жду продолжения.

– Поверь мне: я сделала все, что могла. Я и правда пыталась его направлять. Джейк добился таких успехов, так хорошо сдал экзамены… его взяли в команду по регби. Он был красивым юношей с хорошими перспективами, – говорит она, глядя на лежащие на диване фотографии. – Если бы он только встретил подходящую девушку своего возраста! А вместо этого ему попались эти две… Они поклонялись ему, как божеству. Фанатично, без раздумий. Он купался в их обожании. И в то лето все стало совсем плохо. Я это видела. Паршивки разбудили в нем что-то от его отца. Отец подчинял его себе, а ему хотелось властвовать самому.

– Он был там, когда они убили Ника и Саймона?

Она закрывает глаза.

– Ты не представляешь, каково это, Бен.

И хотя сейчас я хочу ненавидеть миссис Кранфилд больше, чем кого бы то ни было, у меня это не получается. Я вижу на ее лице боль. И почти физически ощущаю всю трагедию ее жизни.

– Когда Джейк подрос, я стала реже приезжать в Сент-Марнем – вместо этого мы встречались с ним в центре Лондона; я кормила его обедом или даже водила в театр. Но с возрастом он начал терять к этому интерес. В то лето у него уже появилась своя машина, и он все чаще отменял наши встречи. Я приехала в Сент-Марнем, чтобы поговорить с ним, и, увидев их втроем, предупредила его. Я даже позвонила в школу и сказала, что девочки путаются со взрослыми мужчинами. Я была в отчаянии. Если бы я знала, что эта троица задумала, то я, поверь… – миссис Кранфилд тянется ко мне, и в ее голосе впервые звучит надрыв.

Я отодвигаюсь.

– Я бы все сделала, чтобы их остановить, – продолжает она. – В начале той недели он отказался встретиться со мной, и мне уже тогда надо было что-то предпринять. В тот ужасный день Джейк ждал в роще. Он хотел испытать свою власть. Проверить, насколько девчонки ему покорны. Он смотрел, как они убивают.

Глава 81

Подгоняемая страхом, Холли влетела в классную комнату, осмотрела столовую и игровую площадку. Этим утром никто в детском саду не видел ее дочь. Она начала дрожать всем телом, и Кэтрин, держа ее за руку, набрала 999.

Полиция подъехала через считаные минуты. Холли узнала блондинку, которую видела с Беном.

– Миссис Ричардсон? – Дэни Каш положила руку ей на плечо. – Вы можете еще раз рассказать нам, что случилось?

Холли повторила то, что знала. В это утро Алиса не пришла в детский сад.

– Ее должен был отвезти отец, – объяснила Холли.

Дэни подвела ее к полицейской машине, стоявшей у ворот садика.

– Только он ей не отец, и я не знаю, известно ли ему об этом. Бен велел мне позаботиться о безопасности Алисы.

– А где сейчас Бен? – спросила Дэни у стоявшей рядом Кэтрин.

– Он вернулся в Хадли, – ответила Кэтрин, – но мы не знаем, куда он пошел.

– Он считает, что ваш муж причастен к убийству его матери?

– Не муж, – ответила она. – Мой сын.

Глава 82

Расскажите мне о маме, – говорю я.

– Я этого не хотела, – отвечает миссис Кранфилд. – Честное слово.

– Расскажите.

– После истории с твоим братом и Саймоном Воксом я должна была отыскать способ как-то сдерживать Джейка. Он был подавлен, всячески сожалел о случившемся, искренне раскаивался. Переезжая в Хадли, я надеялась сохранить у него этот настрой. И на какое-то время ему действительно стало лучше. Он встретил Холли, начал свое дело – все вроде бы шло на лад. Он заслуживал второго шанса.

Мне хочется крикнуть миссис Кранфилд, что Нику никто не дал второго шанса, но вместо этого я просто прошу ее продолжать.

– Клэр пришла ко мне вечером накануне своей смерти. У нее набралось много обрывочной информации, но общую картину сложить не получалось. Почему много лет назад я оказалась на школьном матче по регби? Конечно, это было глупо с моей стороны, но ведь я так хотела взглянуть на сына! Я пыталась все отрицать, говорила, что она, наверное, обозналась, но все было бесполезно. Она показала мне письмо.

Я сижу и смотрю, как миссис Кранфилд снова открывает сумку и достает потрепанный белый конверт. Она разворачивает письмо, но у нее начинают дрожать руки и она передает бумагу мне.

– Ты должен это прочесть, – говорит она.

Я разворачиваю тонкий выцветший листочек. Поперек него накорябано несколько неровных строчек. Полные отчаяния слова. Неразборчивые каракули. Уверения в том, что мамины деньги пойдут на благое дело. Я проглядываю письмо и добираюсь до последней фразы.

– Этого я объяснить не смогла. Я нашла это письмо, когда мы с тобой разбирали мамины вещи. Я тогда вздохнула с облегчением, хотя фотографии так и не отыскались. В тот вечер я изо всех сил старалась убедить твою маму, что она понимает все неправильно, но у меня ничего не вышло. На следующее утро я увидела, как она идет через парк, погруженная в свои мысли. Мне нужно было защитить Джейка. Он делал такие успехи. Я бы очень хотела, чтобы на ее месте оказался кто-нибудь другой, честное слово.

– Вы ее толкнули, – говорю я, едва сдерживая гнев. – А потом пришли меня утешать. Как вы посмели! – кричу я. – Я любил вас, как родную мать, а вы такое сделали.

Миссис Кранфилд сидит неподвижно.

– Расскажите мне остальное, – говорю я, поднявшись и нависая над миссис Кранфилд.

– Бен, прошу тебя, не надо.

– Рассказывайте!

– Смерть твоей мамы послужила Лангдон предостережением. Прошло еще три года, прежде чем она обратилась к нам напрямую. Она угрожала, и угроза эта была реальной. Пока Джейк владел компанией, мы справлялись. Но она требовала все больше и больше, и наших денег уже не хватало. Джейк стремительно шел ко дну. У него появились подозрения в отношении Майкла Ноулза, и он по глупости решил сам с ним разобраться. Он толкнул Майка под машину, но из-за Холли это вышло не очень удачно. Он все больше паниковал. И тут я сообразила, что приближается годовщина смерти Клэр: удачнее момента разобраться со всем этим и не придумаешь…

– Бросая подозрение на меня.

– Не на тебя, Бен. Я знала, что все вокруг будут говорить об этой годовщине. Любой мог выследить и убить Лангдон. Я просто внесла сумятицу. Она была настоящей мразью, Бен.

– А Джоузи Фэрчайлд?

– Она не была такой жадной, как Лангдон. И после смерти сообщницы думала только о том, как исчезнуть и начать новую жизнь. Она надеялась, что Джейк даст ей на это денег. Я бы обязательно дала. Я не хотела новой крови.

– Но Элизабет Вокс пошла за ней в рощу?

– В прессе снова появились старые фотографии – это помогло ей опознать Фэрчайлд на вокзале. А на поляне она увидела их обоих. Фэрчайлд убежала, ну, а у Джейка не оставалось выбора. Он задушил миссис Вокс и вернулся туда ночью, чтобы повесить труп на дерево.

Я смотрю на нее с отвращением, а она говорит:

– Я должна была заботиться о своем мальчике, Бен.

Она хочет взять меня за руку, но я отшатываюсь. Я не хочу быть рядом с ней.

– Где Джейк сейчас? – спрашиваю я тихо, глядя на миссис Кранфилд сверху вниз, и она ежится под моим взглядом. – Где он?

– Не знаю, – говорит она со страхом. – Что ты хочешь сделать?

– Убить его.

Глава 83

Янесусь через парк к дому Джейка и Холли. Я колочу в их входную дверь, но ответа нет. Я смотрю в окно и не вижу никаких признаков жизни, зато замечаю посреди гостиной перевернутый кофейный столик. Тогда я огибаю дом и перебираюсь через забор в сад. Задняя дверь открыта, и я вбегаю внутрь.

– Джейк! – кричу я в тишине.

Я выскакиваю в прихожую и, поднимаясь по ступенькам, снова кричу:

– Джейк, это Бен Харпер. Я все знаю.

– Бен, спаси меня!

От этого отчаянного крика у меня кровь стынет в жилах. Я мчусь вперед.

– Алиса, где ты? – кричу я.

– Бен, мы в Алисиной комнате, – дрожащим от испуга голосом отвечает мне с другой стороны лестничной площадки Джейк. – Входи медленно.

Я осторожно приоткрываю дверь.

Джейк замер у стены, а Алиса сидит в центре комнаты – ее явно застали врасплох посреди игрушечного чаепития.

Над ней, приставив нож к ее горлу, склонилась женщина.

Я опускаюсь на колени.

– Алиса, я здесь, и все будет хорошо. Просто сиди спокойно и делай все, что скажет эта дама.

Алиса слегка кивает. Я перевожу глаза на женщину.

– Здравствуй, Джоузи, – говорю я, глядя в упор на убийцу моего брата.

Сейчас я думаю только об Алисе.

– Меня зовут Бен Харпер.

Я вижу, что она меня узнала.

– Ты же пришла сюда не для того, чтобы причинить вред Алисе?

Она качает головой, и тут раздается вой полицейской сирены.

Ее рука вздрагивает.

– Положи нож и дай мне помочь тебе, – говорю я. – Я знаю, что ты не убивала женщину в роще.

– Не убивала. Это он убил. Это все он. С самого начала, он и Абигейл, – бормочет Фэрчайлд, с ужасом глядя на Джейка.

– И он непременно за это заплатит. Джоузи, положи нож, и все закончится.

Она широко раскрывает глаза, когда я снова произношу ее имя.

– Я теперь Коррин, – шепчет она.

– Алиса не сделала ничего плохого, Коррин. Отпусти ее.

На лестнице раздаются шаги.

– Сделав Алисе больно, ты ничего не добьешься, – говорю я, задерживая дыхание и делая крохотный шажок вперед.

– Я просто хочу начать все сначала, – говорит Джоузи.

Она жалобно смотрит на меня. Я чувствую, как она несчастна, но не собираюсь прощать ее.

– Ты еще можешь это сделать, – отвечаю я, придвигаясь чуть ближе. – Надо просто положить нож.

Она пристально смотрит на меня. Потом медленно опускает нож. Я с облегчением выдыхаю, когда Алиса бросается ко мне и зарывается головой в плечо. Я крепко обнимаю ее, пока Джоузи Фэрчайлд захлебывается на полу в рыданиях. В это время внизу хлопает входная дверь и одновременно распахивается дверь в Алисину комнату.

Я поворачиваюсь и с удивлением вижу на пороге комнаты Мэри Кранфилд.

– Этому нужно положить конец, – говорит она, хватая с пола нож.

Одной рукой я отталкиваю Джоузи к кровати Алисы.

– Нет, миссис Ка! – кричу я.

– Мама! – окликает ее Джейк.

Она мгновенно поворачивается к нему и, стремительно вонзив нож ему в грудь, тут же привлекает его к себе. Вся залитая кровью сына, Мэри Кранфилд укачивает его, сползающего на пол.

– Ш-ш-ш, – шепчет она, а Джейк содрогается у нее на руках. – Все уже позади. Все кончилось.

Она поворачивается ко мне со слезами на глазах.

– Я должна была положить этому конец годы назад. Мне так жаль.

Эпилог

Яосторожно взял Алису на руки и спустился вниз. У подножия лестницы нас встретила Холли. Я передал ей девочку, и Алиса так крепко обняла мать за шею, что, казалось, никогда ее не отпустит. Вместе мы медленно вернулись к моему дому.

Я зашел с Холли и Алисой внутрь, понимая, что теперь обязан защищать их так же, как моя мама защищала меня. Со временем я помогу им начать новую жизнь, и я знаю, что однажды снова увижу, как Алиса радостно бежит по парку. Теперь она – моя семья.

Женщина, которую Алиса считает своей бабушкой, каждый день приходит погулять с ней в саду, и они становятся все ближе друг другу. Адвокат Кэтрин уже согласовал с Фрэнсисом условия развода.

Дэни Каш арестовала Мэри Кранфилд, предъявив ей обвинение в убийстве моей мамы, а также Абигейл Лангдон и Джейка Ричардсона. Вчера я говорил с Дэни, и она сказала, что полиция рассчитывает на признание вины. Сомневаюсь, что я еще когда-нибудь увижу миссис Кранфилд.

Дэни закончила наш разговор упреком.

– Наверное, я зря трачу время, – сказала она, – но ты же понимаешь, что должен был дождаться полиции, прежде чем отправляться в дом Джейка Ричардсона?

– Думаю, ты уже поняла – я не всегда люблю дожидаться полиции.

– У нее был нож, – возразила Дэни. – Уж я-то знаю, что могло обернуться по-всякому. Я видела, что случилось с одним хорошим человеком, и не перенесла бы, случись такое еще с одним.

Я поклялся в будущем быть осторожнее. Сказал, что с удовольствием прогулялся бы с ней как-нибудь вечером по берегу. Она обещала позвонить.

Вскоре после смерти Джейка Нейтан Бевин и Уилл Андруз прошли тест на отцовство в ричмондской частной клинике. Увидев их рядом, я понял, что легко мог предугадать результат. Нейтан переехал в Сент-Марнем и работает в отцовском ресторане. В субботу вечером Макс оставался у нас с Холли, когда Сара пошла, как она выразилась, на свое «второе первое свидание» с Нейтаном.

Сегодня я получил открытку с фотографией Хэмптон-Кортского лабиринта[16]. Мама любила рассказывать, как наша семья целый час пыталась найти выход из этой замысловатой ловушки. Ник с отцом убежали тогда вперед, а мама, волоча мою коляску, пошла своим путем. До центра лабиринта мы добрались раньше их – мама этим очень гордилась. Я тогда был слишком маленьким и ничего не помню. Знаю об этом только с маминых слов.

На открытке отец написал, что надеется когда-нибудь снова со мной встретиться. Холли не дала мне ее разорвать. Она поставила открытку на каминную полку в гостиной. Я решил пока оставить ее там.

Еще я побывал наверху и из чулана под скосом крыши вытащил вторую обувную коробку. На очередное чаепитие к Алисе пришел лев с оранжевой гривой. Это та игрушка, которую подарил мне отец перед уходом из семьи.

Вчера вечером, когда Макс с Алисой наконец уснули, я прочел Холли последнюю версию своей статьи. А потом отправил ее Мадлен – сегодня ее опубликуют. Я написал о том, какая моя мама была сильная, как ее храбрость вселила в меня веру в будущее и как я был горд, что она начала строить новую жизнь, – жизнь, которую у нее так жестоко отняли.

Хадли и Сент-Марнем более двадцати лет хранили свои темные тайны. Но теперь моя мама, как и многие другие, дождалась справедливости. И слова, которые я слышал от нее в своем детстве, звучат сейчас еще более актуально: тайны – опасная вещь.

Благодарности

Это может показаться странным, но книга – всегда результат коллективных усилий. В публикации «12 тайн» мне помогло множество людей, и я хочу сказать огромное спасибо каждому из них.

Некоторым людям я особенно признателен, и с моей стороны было бы большим упущением не поблагодарить их сейчас. Долгие годы Селина и Сюзан неустанно подбадривали меня. Каждый начинающий писатель нуждается в том, чтобы кто-то давал ему заряд уверенности в своих силах.

Джеймс Паттерсон предоставил мне возможность поработать с ним над его проектом «Букшотс» – и за это я ему бесконечно благодарен.

Мой агент, Джульет, – это не человек, а стихия. Впервые я написал ей в воскресенье вечером, в расчете, что она прочтет мое сообщение в понедельник утром. Она ответила в тот же воскресный вечер, а к утру понедельника уже прислала массу ценной информации. На всех этапах подготовки книги она была просто незаменима.

Я хочу поблагодарить всех в «Литтл, Браун» и «Ашетт»: они рискнули дать шанс мне и моим «12 тайнам», хотя опыт моей работы у них в штате мог заставить их дважды подумать о том, стоит ли это делать. Хочу поблагодарить также своего начальника, который оказывал мне большую поддержку и желал книге успеха.

Со всей командой «Литтл, Браун» и «Сфера» мне работалось с удовольствием. Энтузиазм этих людей, проявленный на первой же нашей встрече, был заразителен. Они искренне в меня поверили. Огромное спасибо им всем.

Джемма – не только великолепный маркетолог: она мой друг и бывшая коллега. Мои редакторы – Эд и Розанна, – предлагая внести необходимые изменения, делали это честно, прямо и – дружелюбно. Прорабатывая структуру и детали сюжета, Розанна была проницательна, креативна и невероятно терпелива.

Спасибо всей моей семье, особенно O, Х и У, за позволение позаимствовать имена. И в особенности маме, которая, пока «12 тайн» готовились к печати, потеряла моего папу. Они были вместе пятьдесят пять лет, и я надеюсь, что там, где он сейчас, он все-таки смог прочесть эту книгу.

И, наконец, спасибо вам, мой читатель, за то, что прочли «12 тайн». Хотелось бы верить, что вам доставило удовольствие знакомство с Беном, Дэни и всеми остальными обитателями Хадли и Сент-Марнема. Но должен предупредить, что эти городки существуют только в моем воображении, а сам я вполне доволен своей жизнью между Патни и Барнсом.

Спасибо, что прочитали.

Примечания

1

Towpath – тропа вдоль реки или канала, по которой прежде водили лошадей, тянувших баржи. – Здесь и далее примечания переводчика.

2

Common – разновидность городских зеленых массивов, широко распространенных в Великобритании и особенно в Лондоне. Неогороженные, общедоступные, с большим количеством открытых пространств, они обычно ближе к дикой природе, чем классические парковые зоны с их клумбами и специально оформленными дорожками. Служат местом отдыха для окрестных жителей. Хадли-Коммон – это подобный массив в вымышленном городке Хадли (входящем в состав Большого Лондона), с которым связана значительная часть повествования. За неимением подходящего русского слова он далее часто называется просто парком.

3

Бутербродная дрожжевая паста, очень популярная в Великобритании.

4

Croydon facelift – термин связан с прической знаменитой модели Кейт Мосс, родившейся в Кройдоне, южном пригороде Лондона.

5

ОБЖ – учебный предмет Основы безопасности жизнедеятельности. ОЗЖ – Общество защиты животных.

6

Golden Hinde – небольшой английский галеон, который между 1577 и 1580 гг. обогнул земной шар. В 1973 г. была изготовлена его точная копия, повторившая его маршрут. С 1996 г. она находится на вечной стоянке в лондонском районе Саутварк на южном берегу Темзы.

7

Head boy – ученик, который возглавляет школьную префектуру: следит за соблюдением дисциплины через классных префектов; представляет школу или класс на различных мероприятиях. Система школьных префектур существует в Англии с XIII в.

8

Венди – героиня сказочной повести «Питер и Венди» Джеймса Барри, опубликованой в 1911 г. В Великобритании детские игровые домики принято называть «домиками Венди».

9

Взрыв Boeing 747 над Локерби – крупная авиационная катастрофа, произошедшая 21 декабря 1988 г. в результате теракта.

10

Крупнейший в истории Англии ураган, случившийся в 1703 г.

11

80 миль в час, т. е. почти 130 км.

12

Распространенный в Великобритании сорт пива.

13

Dippy egg with soldiers – традиционный британский детский завтрак, состоящий из яйца всмятку и поджаренного хлеба, нарезанного соломкой; его едят, макая тосты в яйцо.

14

Национальный фонд родовспоможения (National Childbirth Trust) – благотворительная организация, оказывающая помощь в вопросах беременности, родов и раннего родительства.

15

Chawton House – поместье елизаветинской эпохи, в котором находится дом-музей Джейн Остин.

16

Hampton Court maze – садовый лабиринт из живой изгороди на территории Хэмптон-Корта. Старейший английский лабиринт такого типа, сохранившийся до наших дней.

Content

Роберт Голд
12 тайн

1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

2

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

3

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

4

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

5

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

6

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

7

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

8

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

9

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

10

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Глава 71

11

Глава 72

Глава 73

Глава 74

Глава 75

Глава 76

Глава 77

12

Глава 78

Глава 79

Глава 80

Глава 81

Глава 82

Глава 83

Эпилог

Благодарности

Примечания