Лора Себастьян

Магия в сердце

Посвящается Мэдисон, Джейку и Джерри,

и дружбе, выкованной в огне.

И Стиву, зажёгшему это пламя.

Laura Sebastian

INTO THE GLADES

Copyright © 2022 by Laura Sebastian.

Published by arrangement with Folio Literary Management, LLC

© Смирнова М.В., перевод на русский язык, 2024

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2024

1

Далеко в Топях на закате солнца в вечер Зимнего Солнцестояния две девочки подкрадывались к спящему дракодилу. Одна держала пинцет, другая сунула руки в карманы своего голубого хлопчатобумажного платья. Обе тихо и осторожно ступали по болоту, солоноватая вода доходила им почти до колен, и чтобы она не испортила юбки, девочки заранее подвязали их повыше.

– Я не хочу этого делать, – прошептала Ларкин, девочка с пинцетом. Её белокурые волосы были заплетены в две прямые тугие косички, перетянутые обрывками жёлтой ленты. Несколько выбившихся прядок она старательно убирала за уши.

– Но ты же хочешь чешуйку, – шепнула в ответ другая девочка, Корделия. Она была выше на пару дюймов, и волосы у неё были цвета коры красного дерева. Эти волосы отчаянно нуждались в расчёсывании, но девочку это ничуть не беспокоило. Внешность Корделии свидетельствовала об отсутствии любви к порядку. Даже её небесно-голубое платье – лучшее, которое у неё было, – выглядело безнадёжно измятым.

Ларкин не хотела чешуйку. Она нуждалась в этой чешуйке. Но не было времени объяснять: они уже опаздывали, да и в любом случае Ларкин не была уверена, что Корделия поймёт разницу между «хотела» и «нуждалась». Ларкин вообще не думала, что Корделия знает, каково это – нуждаться в чём-либо. Она знала лишь то, что может получить всё.

Она отогнала прочь приступ зависти и сосредоточилась на спящем дракодиле.

– А ты сама не можешь это сделать? – спросила она у подруги, но Корделия покачала головой.

– Это должна сделать ты. И не смотри с таким ужасом – это всего лишь дракодил, – сказала она, стараясь, однако, говорить тихо, чтобы не привлекать его внимание.

– Дракодил с острыми зубами, когтями и пастью, достаточно большой, чтобы проглотить меня целиком, – пробормотала Ларкин себе под нос, подходя ближе к спящему зверю на шаг, потом ещё на шаг. Корделия держалась рядом с ней.

– Спящий дракодил, чья большая пасть годится только на то, чтобы храпеть, – возразила Корделия. – Кроме того, они смирные. Ты же знаешь это.

Ларкин действительно это знала. Она знала это так же, как знала, что жар-мошки, озаряющие своим светом баньяновые деревья, всегда в конце концов оживают и загораются снова, или что болотницы, плавающие в Соблазн-реке, скорее иллюзия, чем кровь и плоть. Но сколько бы она ни твердила себе, что всё это правда, было трудно помнить об этом, когда она сталкивалась лицом к лицу с существами, о которых шла речь.

Особенно когда лицо… морда этого существа была такой большой, чешуйчатой и зубастой.

– Не будь таким ребёнком, – прошептала Корделия, подталкивая Ларкин вперёд.

Ларкин бросила на Корделию сердитый взгляд, а затем снова повернулась к существу, распростёртому на бревне; его когтистые лапы свисали вниз по сторонам туловища, касаясь воды, глаза были закрыты. Авокадово-зелёные крылья ниспадали вдоль спины. Дракодил был настолько неподвижен, что его можно было бы счесть каменным изваянием, поросшим мхом, вот только ноздри его слегка раздувались, а грудь ритмично вздымалась и опадала.

Ларкин оглянулась на Корделию, надеясь, что подруга остановит её, но та лишь пристально смотрела на неё, и в её тёмно-карих глазах читался вызов. В сознании Ларкин эхом прозвучали слова Корделии: «Не будь таким ребёнком».

Ларкин вовсе не была ребёнком. Ей было одиннадцать лет – всего на несколько месяцев меньше, чем Корделии, которой только что исполнилось двенадцать, хотя иногда это небольшое различие казалось вечностью. Они были почти ровесницами, но Корделия всегда казалась намного старше и мудрее, а Ларкин всегда чувствовала себя… ну да, ребёнком по сравнению с ней. Но сейчас она была полна решимости доказать Корделии и себе, что подруга не права. Расправив плечи, Ларкин шагнула ближе к дракодилу – раз, потом ещё раз, – следя за тем, как вздымается и опадает его грудь. Солнце только что коснулось горизонта, и это означало, что они с Корделией действительно опаздывали на праздник Солнцестояния.

Часть её существа отчаянно желала бросить эту затею, уйти подальше от дракодила и бежать на вечеринку, пока они не пропустили все лучшие угощения, но они не могли уйти, не заполучив эту чешуйку. Чем отказаться от своей затеи, Ларкин предпочла бы вообще пропустить праздник, не говоря уже о том, что Корделия назовёт её трусихой тем язвительным тоном, от которого с мангровых деревьев облетали листья… а это будет ещё хуже. На самом деле, решила Ларкин, укус дракодила, наверное, менее страшен, чем этот тон.

Оказавшись на расстоянии вытянутой руки от зверя, Ларкин приготовила пинцет, который стащила из маминой сумки. Она перехватила его так же, как держала пинцет её мать, когда выщипывала из бровей лишние волоски.

Она всматривалась в широкую спину дракодила, ища идеальную чешуйку: большую, но не слишком большую, яркую, но не слишком яркую, и достаточно некрепко сидящую, чтобы её можно было легко выдрать. Она обнаружила именно такую чешуйку между крыльями дракодила – размером примерно с ноготь большого пальца, такого же цвета, как скошенная трава на солнце.

Дрожащей рукой Ларкин поднесла пинцет к чешуйке и крепко прихватила её край. Затем потянула изо всех сил.

Чешуйка поддалась без труда. За спиной Ларкин раздался резкий вдох Корделии, и девочка застыла в полной неподвижности: дракодил медленно моргнул, открыл глаза, обратил на Ларкин свой золотистый взор. Его длинный хвост щёлкнул, больно хлестнув её по задней стороне голеней.

– Ой! – вскрикнула Ларкин, свободной рукой потирая место удара.

В ответ дракодил поднял голову и издал низкий рык, от которого на руках у Ларкин выступила «гусиная кожа».

Это был предупреждающий рык, дававший понять, что нужно удирать. Ларкин знала, что должна бежать, но её ноги не желали двигаться. Она застыла на месте, не в силах что-либо сделать. Она лишь неотрывно смотрела на дракодила, пока мимо её плеча не промелькнуло что-то розовое.

Вскинув голову, дракодил схватил пастью это розовое и начал жевать, липкие нити тянулись от его острых зубов. «Тянучка», – поняла Ларкин, уловив клубничный запах в дыхании дракодила. Он наблюдал за ними, пока жевал, взгляд его жёлтых глаз перебегал с Ларкин на Корделию – как будто хищник оценивал их, пытаясь решить, стоят ли они того, чтобы за ними гоняться. Затем дракодил снова положил голову на бревно и заснул.

– Ты должна мне одну тянучку, – сказала Корделия, спокойная, как летний ветерок над озером.

Ларкин повернулась, чтобы посмотреть на подругу, её сердце колотилось в груди так громко, что она удивилась, как этот стук не разбудил дракодила. Корделия скрестила руки на груди и самодовольно улыбнулась.

– И одно «спасибо», – добавила Корделия.

Ларкин глубоко вздохнула и тряхнула головой, хотя страх, который она испытала, глядя в глаза дракодилу, ещё не покинул её – ей думалось, что этот страх останется с ней надолго. Она положила пинцет и чешуйку в карман платья и подошла к Корделии, стараясь не показать, как сильно у неё дрожат ноги.

– Спасибо, – произнесла она, подражая спокойному тону Корделии. – На празднике Солнцестояния будет сладкий пирог. Я отдам тебе свой кусок, и мы будем в расчёте.

– И вовсе не в расчёте, пирог раздают просто так, – возразила Корделия, однако взяла Ларкин под руку, и девочки направились туда, откуда пришли.

– Ты стащила тянучку у своего брата! – парировала Ларкин.

– Именно, – кивнула Корделия. – Мне пришлось очень постараться.

– Тебе стоило бросить её до того, как он ударил меня хвостом! Это было очень больно!

– Не так больно, как его укус, – заметила Корделия.

Ларкин не могла с этим поспорить. Кроме того, у неё остались целыми все конечности, в кармане лежала счастливая чешуйка дракодила, а рядом шла лучшая подруга. Саднящая нога совсем не повод для жалоб.

– Пойдём, – сказала Корделия, увлекая за собой Ларкин. – Мы опоздаем.

2

Ктому времени, когда Корделия и Ларкин добрались до Лабиринтового Дерева, празднество уже было в самом разгаре. Оркестр, устроившийся в углу площадки, играл музыку – весёлую, громкую и быструю, на её фоне разговоры и смех сливались в сплошной ровный гул. Люди, собравшиеся здесь, были одеты в самые лучшие наряды – в Топях, где большинство населения трудилось на открытом воздухе, «лучшими нарядами» считалась одежда с наименьшим количеством заплат и пятен от соли.

В Топях росло множество баньяновых деревьев, но Лабиринтовое Дерево было старейшим из них. Кто бы мог вообразить, что когда-то это был саженец с одним-единственным тоненьким стволом, сейчас составляющим сердцевину Дерева? Но таким Лабиринтовое Дерево было давным-давно – ещё до того, как Ларкин и Корделия, и даже их родители, и даже родители их родителей появились на свет. В отличие от большинства прочих деревьев, баньяны со временем не только становились выше и толще, но и расползались в стороны, словно паучья сеть.

Лабиринтовое Дерево оправдывало своё название: оно представляло собой лабиринт из стволов и ветвей, который, казалось, менялся день ото дня. Этот лабиринт простирался на целый акр во все стороны, и человек мог легко заблудиться в нём – в этом Корделия не раз убедилась на собственном опыте. Все праздники Солнцестояния в Топях устраивались здесь. Летом собравшиеся угощались печёным манго с ванильным кремом, запивая его сладким холодным чаем, и плавали в реке поблизости. На празднике Зимнего Солнцестояния подавали горячий сидр, сдобренный палочками корицы, и миски с горячим рагу. Для всех жителей деревни это был повод собраться вместе, чтобы поговорить, потанцевать и отметить окончание очередного сезона.

– Вы с Корделией опоздали, – заметила мать Ларкин, Минерва, направляясь к столу с сидром. Её свободное фиолетовое платье трепетало за спиной, как сложенные крылья. Голос её звучал укоризненно, но губы изогнулись в хитрой усмешке.

– Извини, мам, – ответила Ларкин, и её рука невольно дёрнулась к карману, где, как знала Корделия, была спрятана чешуйка дракодила. – Нам пришлось по дороге зайти за одной штукой.

Тётушка Минерва подняла бровь.

– И за какой же именно, не хочешь ли мне сказать? – спросила она.

Ларкин слабо улыбнулась.

– Если это сработает, ты узнаешь первой, – заявила она. Корделия понимала, почему Ларкин не хочет говорить более определённо. Она видела разочарование и смущение на лице Ларкин каждый раз, когда та пыталась использовать магию и терпела неудачу.

Ларкин была дочерью Ведьмы Топей, и ей уже исполнилось одиннадцать лет, но она до сих пор не могла зажечь магией свечу, изменить цвет волос или хотя бы заставить перо левитировать – всё то, что, согласно магическим книгам в библиотеке тётушки Минервы, должны были уметь делать ведьмы возраста Ларкин. А с тех пор как младший брат Ларкин, Зефир, всего в девять лет обрёл магические способности, Ларкин ещё сильнее захотела наконец-то стать настоящей ведьмой.

– Где Зефир? – спросила Корделия, оглядываясь в поисках Зефира и её ещё одного брата Дэша. Эти двое были практически неразлучны.

– Я видела их с Дэшем полчаса назад, но с тех пор они не попадались мне на глаза, – нахмурившись, отозвалась тётушка Минерва и посмотрела на небольшую стайку детей примерно такого же возраста, как Зефир и Дэш, игравших вокруг ствола Лабиринтового Дерева. Корделия узнала в них соучеников Зефира и Дэша – детей, с которыми те играли после школы; некоторые из них даже приходили к ним поужинать и заночевать. Но сейчас ни Зефира, ни Дэша не было видно.

– Надо бы их найти, – сказала Корделия.

Тётушка Минерва небрежно пожала плечами.

– Надеюсь, вам удастся сделать это до того, как они сожгут здесь всё дотла, а? – хмыкнула она.

Корделия подумала, что это лишь наполовину шутка. На празднике Летнего Солнцестояния Зефир и Дэш наткнулись на ракету для фейерверка, заказанную из северных городов, и умудрились проделать в дереве дыру размером с арбуз. Никто не пострадал, и пожар удалось относительно быстро потушить, но он нанёс немалый ущерб. И это было до того, как Зефир начал баловаться магией. Кто знал, какие неприятности эти двое могут устроить теперь?

Кто-то окликнул тётушку Минерву, и она, быстро обняв обеих девочек за плечи, снова растворилась в толпе, а Корделия и Ларкин остались вдвоём среди прочих участников празднества. Проходя мимо стола с напитками, обе девочки взяли по кружке горячего яблочного сидра с палочками корицы, плавающими сверху.

– Когда ты собираешься попробовать? – спросила Корделия, дуя на свой сидр, чтобы охладить его; по поверхности янтарной жидкости бежала мелкая рябь.

Корделия не стала уточнять, что имела в виду, но этого и не требовалось. Свободная рука Ларкин снова коснулась кармана, где притаилась чешуйка дракодила.

– Позже, – ответила она. – Мама всегда говорит, что сначала нужно хорошо поесть.

– По-моему, она говорит это, чтобы заставить тебя есть овощи, – фыркнула Корделия, бросив на Ларкин острый взгляд. – Ты уверена, что попросту не тянешь время?

– Уверена, – заявила Ларкин, но Корделия знала, что подруга лжёт. Она с пониманием взглянула на Ларкин, и та закатила глаза. – Я сделаю это сегодня вечером, – пообещала она, намереваясь сменить тему.

Корделия открыла было рот, чтобы заговорить, но не успела она произнести ни слова, как что-то маленькое и твёрдое ударило её по шее.

– Ой! – сморщившись, вскрикнула Корделия и вскинула руку к ушибленному месту. В ладони у неё оказался «снаряд», которым и был нанесён этот обидный удар: зерно арахиса. – Какого демона?

Корделия окинула взглядом крону Лабиринтового Дерева и увидела две маленькие тёмные фигуры, с хихиканьем качающиеся на ветвях высоко над землёй.

– А вот и Зефир с Дэшем, – отметила Корделия, кивнув в их сторону, чтобы указать Ларкин на сорванцов.

– Извини! – воскликнул Дэш, хотя в его тоне не прозвучало ни малейшего раскаяния. – Это случайно вышло!

– Мы не в тебя целились, – добавил Зефир, бросив многозначительный взгляд на несколько футов в сторону, где стояла высокая, импозантного вида женщина с замысловатой причёской, её губы были искривлены недовольной гримасой, словно бы навеки застывшей на лице.

Корделия и Ларкин переглянулись, потом Корделия ухватилась за ветку и подтянулась наверх, Ларкин последовала её примеру. В платье карабкаться на дерево было нелегко – хотя у Ларкин было больше опыта в этом, чем у Корделии, которая обычно носила лосины и шорты, однако всего через несколько минут обе девочки удобно устроились рядом с братьями.

– Но ведь это же мать Тарквиния, верно? – уточнила Корделия, глядя на недовольную женщину – она помнила её по визиту в парикмахерский салон, где её маме красиво подстригли волосы. Тарквиний дружил с Зефиром и Дэшем с малых лет; Корделия вспомнила, что заметила его сегодня вечером, когда он играл с другими детьми вокруг Лабиринтового Дерева.

Зефир пожал плечами, но лицо его сделалось мрачным. Он никогда не умел как следует скрывать свои чувства, и Корделия видела, что он обижен – зубы его были крепко сжаты, а на щеках проступили красные пятна.

– Тарквинию больше не разрешают играть с Зефиром, – тихо пояснил Дэш. Он посмотрел на миску с очищенным арахисом, зажатую между его коленями, протянул руку, чтобы взять одно зерно, и уронил его вниз. В отличие от предыдущего, это зёрнышко арахиса упало прямо в замысловатую причёску мамы Тарквиния. С этой высоты ветки Ларкин могла различить по меньшей мере десять других зёрнышек, застрявших в её волосах.

В груди Корделии вспыхнул жаркий огонёк гнева.

– Это из-за…?

Она не договорила, но этого и не требовалось. Зефир и Дэш кивнули. Ларкин, сидящая рядом с ней, резко выдохнула.

Магия проявляется по-разному у разных людей. Тётушка Минерва рассказывала, что её магия проявилась в одиннадцать лет. Тогда, в ночь Зимнего Солнцестояния, под полной луной, она почувствовала покалывание магии в пальцах рук и ног и осознала, что если не воспользуется ею, то просто вывернется наизнанку. И тогда она подняла руки над головой, обратила лицо к луне и издала пронзительный крик, от которого листья на окружавших её деревьях затрепетали и осыпались наземь оранжево-розовыми грудами.

Сколько Корделия себя помнила, это любимая история Ларкин. Она просила рассказать её снова и снова, когда они были совсем маленькими; и теперь, как полагала Корделия, Ларкин знала её наизусть. Корделии эта история тоже нравилась – в ней было что-то от древних мифов, и, что ещё важнее, Корделия знала, что этот рассказ давал Ларкин надежду. В конце концов, самой Ларкин ещё пару месяцев будет одиннадцать лет. У неё остаётся время.

Но потом, на празднике в честь двенадцатого дня рождения Корделии, Зефир чихнул невероятно сильно и растворил в своих соплях искусно украшенный торт, превратив его в лужицу радужной жижи.

Эта история была далеко не такой очаровательной, как история тётушки Минервы, – более того, она сделала Зефира изгоем в Топях. Сколько бы тётушка Минерва ни уверяла всех, что Зефир не опасен: что его обучают, что его сопли можно использовать для многих других полезных магических целей и что, когда он научится контролировать свою силу, она может вообще не проявляться в извержении соплей, но до сих пор никто не мог забыть образ превращённого в жижицу торта. Все только гадали, какой вред может причинить Зефир, случайно или даже намеренно.

Ларкин говорила Корделии, что не завидует своему брату. Как она могла? Она знала, что Зефир страдает, что он боится самого себя. Чему тут было завидовать? Но Корделия знала, что Ларкин не совсем правдива.

Теперь Корделия протянула руку к Дэшу, в ярости сжимая зубы.

– Дай-ка мне один, – потребовала она.

Дэш взял арахис из своей миски и передал его Ларкин, которая смотрела на мать Тарквиния с высоты ветки. Девочка прицелилась и бросила зёрнышко, наблюдая, как оно рассекает воздух и падает в элегантную причёску женщины.

– Есть! – сказала она, вскинув кулак в воздух.

– Я тоже хочу попробовать, – напомнила Корделия.

Так оно и шло: каждый из четверых по очереди бросал арахис в волосы женщины, пока Дэш не метнул зёрнышко слишком сильно, и оно со всплеском плюхнулось в её бокал с шампанским.

Мать Тарквиния вскрикнула от неожиданности, повернула голову, её холодный взгляд упёрся в четверых детей, сидящих на дереве. Она свирепо нахмурила брови, а потом повернулась и скрылась в толпе.

– Ой-ой-ой, – произнёс Дэш, стараясь скрыть усмешку.

Однако эта усмешка быстро исчезла, когда толпа снова расступилась, и на этот раз к дереву направился отец Корделии и Дэша, Озирис.

При виде нескольких сотен человек, собравшихся сегодня вечером у Лабиринтового Дерева, трудно было представить, что всего двадцать лет назад в Топях вообще никто не жил – пока не пришёл отец Корделии. Он совершил путешествие в южную болотистую пустошь, куда никто другой не осмеливался заходить, построил здесь дом, и другие последовали за ним – он был из тех людей, которые прокладывают путь остальным. И теперь, два десятилетия спустя, Топи стали процветающей деревней с населением более пятисот человек, в которой каждый сезон появлялись новые жители с севера, а Озирис был её главой.

И сейчас он подошёл к основанию дерева, на которое забрались Ларкин, Корделия, Дэш и Зефир, и прислонился к стволу, опершись на него локтями и глядя вверх с насмешливой улыбкой.

– Я услышал, что какие-то дикие дети учиняют тут беспорядки, и решил, что они, должно быть, мои, – сказал он.

Ларкин и Зефир всегда называли его дядюшкой Озирисом, хотя между ними не было кровного родства. Но иногда даже такого обращения казалось недостаточно. Создавалось впечатление, что обе их семьи слились воедино, их невозможно распутать, словно все восемь человек были одним семейством – четверо детей с четырьмя родителями. И в каком-то смысле не было ничего удивительного в том, что Озирис считал всех четверых своими.

– Это была шутка, – с усмешкой ответил Дэш отцу.

– Сомневаюсь, что Аллария сочла это смешным, – возразил тот. Алларией звали мать Тарквиния.

– А нам было не смешно, когда она запретила Тарквинию играть с Зефиром, – вмешалась Ларкин.

Озирис посмотрел на неё, и взгляд его смягчился, потом переместился на Зефира.

– Это правда, Зеф? – спросил мужчина.

Зефир кивнул.

– Никому больше не разрешают играть со мной, – пожаловался он. – А мама Тарквиния пытается выжить меня из школы. Она говорит, что я опасен для других детей.

Корделия напряглась. Вот об этом она ещё не знала. Однако её отец, похоже, не удивился, только устало вздохнул.

– Мы не позволим ей этого сделать, – пообещал он Зефиру, а затем окинул взглядом всех четверых детей. Корделия хотела бы ему верить, но даже власть главы Топей была не безграничной – и одна из границ могла проходить здесь. – Аллария требует от вас всех извинений.

– Я не буду извиняться, – заявила Корделия.

– Я тоже, – поддержала её Ларкин.

– Она сама должна извиняться, – добавил Дэш.

Зефир промолчал, но кивнул.

Отец Корделии протяжно вздохнул, посмотрев на каждого из них по очереди.

– Это была безобидная шалость, – сказал он наконец, обращаясь в основном к самому себе. – Я поговорю с Алларией. А вы четверо ведите себя тихо, хорошо? И постарайтесь свести проблемы к минимуму.

Они быстро закивали, и Озирис повернулся, чтобы уйти, но остановился.

– Ты хороший ребёнок, Зеф, – сказал он. – Добрый, заботливый и храбрый, и я знаю, что случившееся обошлось тебе нелегко, но твоя сила не определяет тебя. Ты остаёшься собой, и это главное.

Судя по выражению лица Зефира, он не поверил Озирису, но всё равно кивнул, и Озирис снова исчез в толпе. Сразу после этого оркестр заиграл громче, и взрослые начали разбиваться на пары для танцев. Корделия увидела, как отец подошёл к матери, подал ей руку и повёл её на танцплощадку. Корделия сморщила нос и отвернулась. Она знала, что её родители по-прежнему любят друг друга, но не хотела видеть такое поведение с их стороны.

– Фу-у-у, – протянул Дэш, очевидно, увидев то же самое.

– Давайте уйдём отсюда, пока нам не пришлось танцевать, – сказал Зефир, и они с Дэшем поспешили прочь от танцплощадки.

– Не ввязывайтесь в неприятности! – крикнула им вслед Ларкин.

Среди танцующих Корделия заметила группу мальчиков из их с Ларкин класса – Аттикуса, Бэзила и Уинна, – которые смотрели на них с другого конца танцплощадки. Они по очереди подталкивали друг друга и что-то бормотали, кивая в сторону её и Ларкин.

Ларкин тоже заметила мальчишек.

– Они что… подзадоривают друг друга пригласить нас на танец? – спросила она.

– Похоже на то, – ответила Корделия, нахмурившись. Она подумала, что если бы Аттикус пригласил её на танец сам, она бы согласилась, но она не хотела, чтобы он это сделал на спор.

Она посмотрела на небо над головой, где между скоплениями пушистых облаков начала проглядывать полная луна.

– Пора, – сказала Корделия. Ларкин проследила за взглядом подруги, и её лицо сделалось чуть-чуть бледнее – совсем чуть-чуть. Однако спустя секунду она кивнула.

– Пора, – подтвердила Ларкин.

3

Всё было именно так, как должно быть, – Ларкин позаботилась об этом. Её магия не проявилась сама по себе, поэтому она должна была помочь ей. Если для этого нужно в точности воссоздать обстоятельства из рассказа её матери, то так тому и быть. И вот наступила эта ночь: Зимнее Солнцестояние и полнолуние вдобавок. Именно та ночь, когда Ларкин обретёт свою магию: она была уверена в этом. В кармане у неё даже лежала чешуйка дракодила – талисман на удачу. Всё было именно так, как должно быть.

– Ладно, – бросила Корделия через плечо, деловито пробираясь сквозь толпу, – она, как обычно, шла впереди. – Как ты хочешь это сделать, Ларк?

Ларкин казалось, что её тело пронизывает странный гул. Именно так это и описывала её мать, верно? Когда к Минерве пришла магия, она тоже чувствовала это гудение во всём теле. Значит, всё вот-вот получится! Может быть, это нервная дрожь, но, возможно, именно так и должна чувствоваться магия.

– Нам нужна прогалина, – сказала Ларкин, её голос звучал ровно и уверенно. – Там, где видна луна. Это будет лучшее место.

Она не знала, почему так считает. Не было никаких свидетельств в пользу этого, никаких историй об этом, не было даже внутреннего чувства. Но хотя бы над таким мелким обстоятельством у неё была власть, поэтому Ларкин ухватилась за эту мысль. – Да, прогалина, – повторила она. – Определённо.

Корделия кивнула, как будто это имело некий глубокий смысл, и они продолжили пробираться сквозь толпу, пока не нашли идеальное место. Деревья были усеяны огоньками жар-мошек, а под ними стояли два больших банкетных стола, один из них был уставлен бокалами с вином и клубничным соком, другой – блюдами с рыбным филе, жареными лягушачьими лапками, запечённой морковью и апельсиновыми пирогами. Здесь тоже толпились люди, но над головой не было покрова древесных ветвей. С вечернего неба струился мягкий свет, в его глубокой синеве только-только начали зажигаться звёзды, но полная луна практически затмевала их мерцающие огоньки.

Ларкин подумала и захотела выбрать более уединённое место, подальше от свидетелей – на случай, если она снова потерпит неудачу, – но быстро отогнала эту мысль. Она не собиралась терпеть неудачу. Она собиралась заполучить магию и хотела, чтобы это увидели все – хотела показать всем Топям, на что она способна.

– Ты готова? – спросила Корделия.

«Нет, – хотела сказать Ларкин. – Нет, я совсем не готова. Я никогда не буду готова. Моя магия никогда не придёт. Я всегда буду совершенно обычной, недостаточно умной, недостаточно весёлой и недостаточно храброй».

Но перспектива этого ужасала Ларкин куда больше, чем вероятность снова потерпеть неудачу. Она твердила себе, что на этот раз всё получится. Она не может потерпеть неудачу. Только не в ночь Зимнего Солнцестояния, с полной луной над головой и чешуйкой дракодила в кармане. Неудача была невозможна. Ларкин была дочерью своей матери, Ведьмы Топей, и сегодня ночью она должна была получить то, что принадлежало ей по праву рождения. Она знала это всей своей сущностью и не позволяла себе предполагать иное.

– Я готова, – ответила она Корделии, потому что просто должна быть готова, независимо от того, чувствовала она эту готовность или нет.

– Хорошо, – сказала Корделия, улыбнувшись. – Значит, сделай это.

Ларкин закрыла глаза, сосредоточившись на нервном напряжении, гудящем в ней… на магии, гудящей в ней, поправила она себя. Она подумала о том, что было дальше в рассказе её матери: как та описывала магию, рвущуюся наружу. Ларкин определённо чувствовала то же самое, хотя и не так, как представляла себе ранее. И ещё мама говорила, что издала пронзительный крик… И Ларкин закричала – пронзительно, вкладывая все силы. Она открыла рот и закричала так громко, как только могла. Так громко, что стаи зимородков и серых и белых цапель, собравшиеся в ветвях Лабиринтового Дерева, взлетели, издавая возмущённые вопли. Так громко, что у Корделии по рукам побежали мурашки. И так громко, что несколько взрослых вокруг них уронили бокалы, разбив их о каменистую землю.

Когда крик Ларкин наконец затих, все Топи, казалось, затаили дыхание. Никто не произнёс ни слова, никто не двигался, даже ветер, казалось, стих.

Ничего не произошло. Вообще ничего.

А потом Топи перевели дыхание, и жизнь возобновилась – как прежде, без магии, без шелеста чар. Только недоумённые разговоры и взгляды, направленные на Ларкин. Кто-то нахмурился, кто-то забеспокоился, но все быстро решили, что просто дикое дитя дикой ведьмы устроило очередную сцену, чтобы привлечь к себе внимание. Никто больше не обращал внимания на Ларкин.

Никто, кроме её матери, которая стояла в центре толпы и в то же время отдельно от всех, взирая на Ларкин с пониманием и жалостью в глазах.

Эта жалость была невыносимой. Ларкин почувствовала, как у неё сжалось горло: все рухнувшие надежды, потери и отчаяние наконец прорвались наружу. Из её глаз хлынули горячие бурные слёзы, и когда мать сделала шаг в её сторону, Ларкин повернулась и побежала – и в кои-то веки Корделия бежала не впереди, а позади неё.

4

Ларкин убежала с праздника, и Корделия последовала за ней; они вдвоём направились в глубь Лабиринтового Дерева. Корделия следовала за подругой, не зная, что сказать. Через несколько минут Ларкин остановилась, у неё сбилось дыхание, она согнулась вдвое и упёрлась руками в колени. Она не поднимала глаз, но по тому, как дрожали её плечи, Корделия поняла, что она плачет. Корделия осторожно положила руку на спину подруги – у неё по-прежнему не находилось нужных слов, но она хотела сделать хоть что-то, чтобы Ларкин стало легче.

Ларкин выпрямилась, вытерла глаза рукой и всхлипнула в последний раз. Жар-мошка порхала у её лица, брюшко мошки горело мягким золотистым светом, а затем она с горестным жужжанием упала на землю рядом с девочкой, и свет её угас – печальный спектакль, который всегда разыгрывали жар-мошки во время своей временной смерти. И конечно же, через несколько ударов сердца свет жар-мошки вспыхнул снова, и она поднялась в воздух, пролетев прямо перед лицом Корделии, а затем скрылась под сенью Лабиринтового Дерева.

Обычно Ларкин нравилось наблюдать, как жар-мошки проходят через цикл жизни и смерти, она говорила, что это поэтично, хотя Корделии никогда не хватало терпения на это зрелище, поэтичное оно там или нет. Но сейчас Ларкин даже не моргнула.

– Мы попробуем ещё раз, – произнесла Корделия, когда молчание стало слишком тягостным.

Ларкин рассмеялась, но смех её звучал горько.

– Чтобы я снова опозорилась? – спросила она. – Я знаю, что они обо мне думают. Бессильная дочь Минервы из Топей, с причудами, но без магии.

Корделия открыла рот, чтобы сказать ей, что это неправда, но сразу же закрыла. Никто не посмел бы сказать при Ларкин или Корделии ничего подобного, но это не означало, что люди не говорили так между собой. Жители Топей нуждались в магии, которую обеспечивала им мать Ларкин: в зельях, поддерживающих здоровье, в чарах, заставляющих посевы расти пышнее, а ремёсла процветать, в заклинаниях, облегчающих жизнь. Отец Корделии не раз говорил, что, хотя он первым поселился в Топях, без тётушки Минервы и её магии они бы никогда не достигли такого уровня жизни. Но, помимо этого, он говорил, что людям свойственно бояться того, чего они не понимают, а поскольку никто по-настоящему не понимал магии, жители деревни побаивались тётушку Минерву и её семью.

Корделии этот страх казался нелепым. В тётушке Минерве не было ничего пугающего. Даже когда Корделия, Ларкин и их братья играли в доме в пятнашки, и Корделия опрокинула вазу, Минерва даже не повысила голос, не говоря уж о том, чтобы разбрасываться заклинаниями. Она просто попросила Корделию убрать осколки, а потом отправила их всех играть на улицу.

– Нет у тебя никаких причуд, – возразила Корделия. – По крайней мере, не больше, чем у всех остальных.

На лице Ларкин мелькнула улыбка, но исчезла быстрее, чем вспышка жар-мошки.

– А что, если моя магия никогда не проявится? – спросила она спустя мгновение. – У меня нет сильных сторон, Кор… в отличие от тебя. Ты лучше учишься, ты сильнее и быстрее, и во всём остальном тоже…

– Я не… – начала было Корделия, но Ларкин прервала её:

– Нет, это именно так, – настойчиво сказала она, и Корделия услышала в её голосе резкие нотки, подобные осколкам стекла. – Помнишь, как на днях на уроке музыки мистер Долован учил нас играть на волынке? Ты оказалась лучшей в классе, и тебе даже не пришлось стараться! У тебя всё получается, поэтому ты сможешь делать всё, что захочешь, когда вырастешь. Я не умею ничего вообще.

И снова Корделия не могла найти слов от потрясения. Ей действительно оказалось проще научиться играть на волынке, чем другим детям в их классе.

И она регулярно получала высшие баллы за контрольные и сочинения. Каждый раз, когда её родители возвращались со школьных собраний, они прямо светились от гордости, говоря, что она преуспела во всех дисциплинах.

Но Корделия ни к чему не питала такой любви, как Ларкин – к магии, пусть даже магия не отвечала ей взаимностью. В иные моменты Корделия задумывалась, что будет, если у Ларкин всё же проявится сила – не займёт ли учение всё её свободное время? Будет ли у неё время на игры? Будет ли у неё вообще время для Корделии? Мысль была неприятной, но она засела в голове и не желала уходить. У них с Ларкин всё всегда было общее – игрушки, увлечения, даже, можно сказать, семьи. А вот магию они разделить не могли. Магия могла принадлежать только Ларкин, и поэтому какая-то часть существа Корделии испытывала облегчение каждый раз, когда подруге не удавалось обрести силу. Эта часть её души надеялась, что этого никогда не произойдёт.

Корделия не могла сказать Ларкин всё это. Вместо этого она обняла подругу за плечи и прижала её голову к своему плечу.

– Ты много чего умеешь, – заверила Корделия. – Даже если твоя магия никогда не проявится, Ларк, у тебя всё будет хорошо. У нас всё будет хорошо, пока мы есть друг у друга.

Корделия надеялась, что эти слова успокоят Ларкин, но та совершенно не выглядела спокойной. Вместо этого она выпрямилась, отстранилась от Корделии и скрестила руки на груди.

– Я не хочу возвращаться на праздник, – сказала она. – Это невыносимо – все будут таращиться на меня.

– Всё равно там было скучно, – поддакнула ей Корделия, хотя ей отчаянно хотелось вернуться и попробовать один из тех манговых пирогов. – Давай просто останемся здесь.

5

Праздник в честь Зимнего Солнцестояния закончился за полночь, поэтому Ларкин и Зефир остались ночевать у Корделии и Дэша. Час был поздний, обычно они ложились намного раньше, и все четверо уснули, едва забравшись в свои кровати.

Корделии показалось, будто прошло всего несколько мгновений, прежде чем она пробудилась от того, что на её плечо мягко легла чья-то рука. Она открыла глаза и заморгала, пытаясь различить что-нибудь в кромешной темноте спальни. Ей удалось рассмотреть, что Ларкин сидит на узком ложе, выдвигавшемся из-под кровати Корделии во время ночёвок; вид у подруги был озадаченный. В дверях стояли Дэш и Зефир в пижамах, набросив на плечи одеяла, точно плащи. Над Корделией, положив руку ей на плечо, склонился её отец.

– Посреди ночи… – простонала она, поворачиваясь на другой бок и зарываясь лицом в подушку.

– Знаю, знаю, – отозвался отец, его мягкий, низкий голос едва доносился до ушей Корделии сквозь подушку. – Но я хочу показать вам кое-что. Обещаю, что оно того стоит.

Корделия снова застонала и перевернулась на спину, чтобы посмотреть на отца. Больше всего ей хотелось сказать ему, чтобы он ушёл – вряд ли то, что он хочет ей показать, может перевесить её желание поспать. Но что-то остановило её. Возможно, любопытство. В конце концов, её отец не давал пустых обещаний, а поскольку Ларкин уже слезла с кровати и направилась к двери, где стояли их братья, Корделия не хотела быть единственной, кто пропустил какое-то событие. Она с преувеличенной выразительностью вздохнула и откинула одеяло, вложив в это движение чуть больше силы, чем требовалось.

– А я-то думал, что у меня есть ещё год или около того, прежде чем ты превратишься в невыносимого подростка, – прокомментировал её отец, подавая ей и Ларкин по одеялу. Хотя в Топях никогда не бывало так холодно, как, по словам взрослых, было на севере, зимой по ночам становилось немного прохладно.

Корделия поплотнее запахнулась в одеяло и закатила глаза.

– Я просто хочу спать, – сказала она.

– Невыносимые подростки так и говорят, – подтвердил отец, мрачно кивнув. – Насколько я могу предвидеть, дальше ты начнёшь хлопать дверьми, ходить на свидания и говорить мне, что я просто не понимаю, как тебе тяжело живётся на свете.

Корделия не считала, что быть подростком это смешно, но она не собиралась говорить об этом отцу.

– Может быть, я потренируюсь хлопать дверью прямо сейчас, – сказала она ему вместо этого. – Просто чтобы убедиться, что я понимаю, как это делается.

Отец рассмеялся и подтолкнул дочь к остальным.

– Только не взрослей слишком быстро, Кор, – шутливо попросил он, потом перевёл взгляд на других детей. – Готовы к сюрпризу?

Все четверо недоумённо переглянулись, но Озирис уже не в первый раз вёл их навстречу каким-то приключениям, и они ещё ни разу не пожалели, что пошли за ним. Поэтому они отреагировали единственно возможным образом – кивнули и поплелись за Озирисом прочь из комнаты, по извилистому коридору.

Закутавшись в одеяла, они поднялись вслед за ним по лестнице, затем по другой, ведущей на плоскую крышу дома.

Дети бывали на крыше много раз – всего за неделю до этого мама Корделии приводила их сюда на пикник, чтобы пообедать на солнышке, – но они никогда не были здесь ночью. Дом был довольно высоким, и его крыша поднималась над макушками деревьев – наверху не было ничего, кроме ночного неба. Когда Корделия запрокинула голову, она увидела лишь иссиня-чёрную глубину, яркую полную луну и огромное количество звёзд – столько, что в жизни не сосчитать.

А потом… ох.

– Ты это видела? – спросил отец, взглянув на неё сверху вниз, но Корделия продолжала смотреть на небо.

– Упала звезда, – произнесла она, чувствуя, как от волнения перехватывает дыхание. – Она была там, наверху, а потом упала и исчезла.

– Не может быть, – возразил Дэш, тоже глядя вверх. Зефир и Ларкин быстро последовали их примеру, их взгляды устремились в небо. Они все наблюдали, как по небу к земле пронеслась ещё одна звезда, потом ещё одна…

– Сегодня не только Зимнее Солнцестояние, не только полнолуние… ещё и звездопад. Такая ночь, как эта, может не повториться за всю вашу жизнь, – сказал отец Корделии. – Я хотел, чтобы вы все это увидели.

Они вчетвером расстелили одеяла на крыше и легли рядом друг с другом, чтобы наблюдать падение звёзд.

– Куда они летят? – спросил Зефир спустя минуту потрясённого молчания.

Озирис ответил не сразу.

– Не знаю, – произнёс он наконец. – И не знаю также, откуда они прилетают, но мне нравится думать, что это одно и то же место. Я знаю только то, что, глядя на них, можно загадывать желания.

Корделия посмотрела на отца, скептически подняв бровь.

– Желания? – переспросила она. – Как со свечами на день рождения? Я просила пони шесть лет подряд, но так и не получила.

Он засмеялся, покачав головой.

– Свечи и звёзды – это разные вещи. В звёздах есть настоящая магия – все это знают.

При упоминании о магии Корделия покосилась на Ларкин, которая не вымолвила почти ни слова с тех пор, как они покинули Лабиринтовое Дерево. Лицо подруги было обращено к небу, но Корделия заметила, как та едва заметно вздрогнула.

– Магия не нужна никому, – резко ответила Корделия отцу. – Её переоценивают, и от неё больше проблем, чем пользы. Спроси у Зефа.

Зефир посмотрел на неё, удивлённый тем, что его упомянули в разговоре, но через секунду медленно кивнул.

– От неё полным-полно неприятностей, – согласился он.

Озирис испустил протяжный вздох.

– Магия повсюду, – сказал он, подумав пару секунд. – Она в звёздах, да, и в соплях Зефира… – При этих слова Зефир и Дэш рассмеялись, – …но она есть и в нас с тобой. Она в болоте, в воде, деревьях и всех существах, которые называют это место домом. Магия витает в воздухе. Она есть во всех нас.

– А во мне нет, – возразила Ларкин так тихо, что Корделия едва расслышала её, хотя их разделяло всего несколько дюймов. Однако Озирис услышал её. Он ободряюще улыбнулся Ларкин, но та не смогла заставить себя улыбнуться в ответ.

– Я когда-нибудь рассказывал вам о болотнице, которая не умела петь? – спросил он.

Корделия и остальные покачали головами. Озирис рассказывал им бесчисленное множество историй, но именно эту они не помнили.

– Так вот, – начал Озирис, его голос слегка изменился, стал чуть более глубоким и мелодичным, не похожим на тот, которым он обычно говорил. – Жила-была болотница, которая не умела петь. Каждый раз, когда она открывала рот, из него не доносилось ни звука. Вы знаете, что болотницы больше всего на свете любят петь, поэтому многие из её сородичей относились к ней плохо. Они не хотели играть с ней или плавать рядом, обзывали её ужасными словами.

– Какими словами? – спросил Дэш.

– Боюсь, эти слова не очень хорошо переводятся на человеческие языки, – отозвался Озирис, протягивая руку, чтобы взъерошить волосы Дэша. – Но ты можешь придумать сам. – Дэш хитро улыбнулся, и Озирис рассмеялся. – Если только в них не будет слов, которые мама запретила тебе произносить. – Улыбку Дэша сменила обиженная гримаса.

– Но, как я уже говорил, – продолжил Озирис, – болотницу высмеивали, дразнили, и ей было одиноко, потому что никто не хотел дружить с болотницей, которая не умела петь. И ей было очень грустно, потому что она чувствовала себя бесполезной – в конце концов, какой смысл в болотнице, которая не умеет петь?

Рядом с Корделией Ларкин ещё глубже зарылась под одеяло, из-под него выглядывало только её лицо. Она хмуро смотрела на звёзды, но Корделия знала, что она внимает каждому слову Озириса.

– Однажды другие болотницы отдыхали на мелководье реки и пели в лучах полуденного солнца, а безголосая болотница наблюдала за ними из тени, отчаянно желая присоединиться к ним; но всякий раз, когда она открывала рот, чтобы запеть, ничего не получалось. Но их песня проникла ей в сердце, и вся печаль, одиночество и гнев, которые она держала в себе, вырвались на поверхность, и она больше не могла сдерживать себя.

– Она наконец запела? – тихо спросила Ларкин.

Озирис улыбнулся ей.

– Нет, Ларкин. Она начала танцевать. Сначала в тени мангровых зарослей, но вскоре она выплыла на солнце, где её могли видеть другие болотницы. Они пели, она танцевала, и от этого песня становилась ещё прекраснее. С того дня болотница больше не была изгоем среди своих подружек.

– Даже несмотря на то, что они раньше смеялись над ней? – спросил Зефир, нахмурившись.

– Ну, болотницы в чём-то похожи на людей – они совершают ошибки. Они извинились и исправились, и со временем танцующая болотница простила их. И с того дня, когда болотницы пели, она танцевала, и вместе они создавали прекрасное.

После того как Озирис закончил рассказ, Ларкин некоторое время молчала.

– Ей повезло, что она умела танцевать, – пробормотала она спустя пару минут. – Некоторые из нас не умеют ничего.

– Ты много чего умеешь, – возразил ей Озирис. – Кроме того, твоя магия всё равно может проявиться, даже если это будет не так, как ты ожидаешь.

– А если нет? – спросила Ларкин.

– В каждом человеке есть магия, Ларк. Если она не поднимается на поверхность, это не значит, что её нет внутри тебя. Как песня болотницы – она не могла её спеть, но она могла её станцевать. У меня нет никаких способностей. Как и у тёти Талии. У Корделии и Дэша, скорее всего, тоже никогда не будет. Ты считаешь, кто-то из нас от этого стал хуже? – спросил он.

– Конечно нет! – воскликнула Ларкин, резко вскочив.

Озирис мягко улыбнулся.

– Тогда почему это делает хуже тебя? – спросил он.

Ларкин несколько раз открыла и закрыла рот, но не смогла вымолвить ни слова.

– Иногда, – продолжал Озирис, – гораздо легче быть добрым по отношению к другим, но не к себе. Но доброта – это своего рода магия. И это та магия, которую ты можешь выбрать.

Ларкин прикусила губу, её плечи поникли, но через секунду она снова легла, опять устремив взгляд в небо, на звёзды, которые теперь проносились по нему непрерывным потоком.

– Готовы загадывать желания? – спросил Озирис. – Помните: их нельзя произносить вслух.

Корделия на мгновение закрыла глаза, полностью отгородившись от звёзд, а затем снова открыла их. Она не была уверена, что верит в исполнение желаний: что бы ни говорил её отец, загадывать желания на звёзды казалось ей ребячеством. Но в этот момент, глядя в невероятно широкое небо, окружённая людьми, которые любили её, Корделия чувствовала себя одновременно маленькой и большой, ничтожной и значительной. Ей казалось, что всё возможно, что всё может случиться. Эта мысль приводила её в ужас.

Она следила за звездой, наблюдая, как та падает, оставляя за собой ослепительно-белый росчерк.

«Я бы хотела, чтобы всё было так, как сейчас».

Когда её веки отяжелели от сна, а мысли затуманились, она поняла, что это, пожалуй, единственное по-настоящему невыполнимое желание.

6

Когда Корделия снова открыла глаза, она обнаружила, что снова лежит в своей постели, одеяла плотно подоткнуты вокруг неё, а небо за окном только начинает светлеть. До того момента, когда она обычно пробуждалась в выходные дни, оставалось ещё несколько часов, и от сонливости её тело было тяжёлым и вялым, но она знала, что не заснёт снова.

Грызущее чувство ужаса, поселившееся где-то в глубине души Корделии, не оставляло её. Каждый раз закрывая глаза, она думала что сказала накануне Ларкин: «У тебя всё получается».

Она знала, что Ларкин говорила это как комплимент, но Корделия могла думать только о том, что из всех этих вещей, которые у неё так хорошо получались, она не любила ни одну – ни игру на волынке, ни математику, ни письмо, ни танцы. Не так, как Ларкин любила магию.

Корделия смотрела в окно на розовеющее рассветное небо. Её отец всегда вставал с восходом солнца, а значит, сейчас она могла поговорить с ним о своих сомнениях. В конце концов, отец всегда давал самые лучшие советы. Не раздумывая, Корделия выскользнула из постели и осторожно перелезла через Ларкин, спящую на раздвижной кровати.

Как только она открыла дверь, то сразу поняла, что что-то не так.

Тётушка Минерва стояла за дверью в спальню родителей Корделии и говорила с доктором Лавинией тихим голосом – так, что Корделия ничего не могла расслышать. Какое-то мгновение она просто смотрела на них, её мозг всё ещё пребывал в полудрёме и пытался понять, что они обе делают здесь, в её доме, на рассвете.

– Корделия.

Девочка повернулась на звук своего имени и увидела, что её мать стоит в дверях кухни с кружкой кофе в руках. Корделия заметила, что её руки слегка дрожат, а присмотревшись, поняла, что мать плакала.

Все в Топях за глаза называли её мать ледяной королевой – Корделия слышала это не раз, и это всегда злило её, хотя она знала о льде так же, как о снеге, – только по рассказам. Корделия твёрдо знала, что её мать не была холодной; она чувствовала тепло от материнской улыбки, ощущала нежность маминых рук, обнимавших её, слышала радость в материнском смехе. Она видела, как мать оживлённо трудилась в своей гончарной мастерской, лепя горшки, миски и всевозможные другие вещи и никогда не боясь испачкать руки. Но мать Корделии держала свои эмоции при себе, большую часть времени скрывая их где-то в глубине души.

Корделия поняла, что никогда, никогда не видела, чтобы её мать плакала.

– Что случилось? – спросила Корделия, оглядываясь на тётушку Минерву и доктора Лавинию, которые теперь смотрели на неё. Тётушка Минерва, похоже, тоже плакала, и даже доктор Лавиния, обычно улыбчивая и радостная, выглядела сейчас глубоко опечаленной.

Мама положила руку Корделии на плечо, провела её по коридору на кухню, но так и не ответила на вопрос дочери. Тогда Корделия задала ещё два.

– Что они здесь делают? – спросила она. – Папа болен?

Её мать покачала головой, открыла было рот, чтобы заговорить, но тут же закрыла снова.

– Садись, – сказала она, усаживая Корделию на стул возле обеденного стола. Корделии хотелось вскочить на ноги, потребовать ответа, но она вдруг ужаснулась тому, каким может быть этот ответ, и осталась сидеть.

Дверь кухни открылась, и вошла тётушка Минерва, хотя доктора Лавинии не было видно. Когда Ведьма Топей посмотрела на Корделию, её глаза были полны жалости, и от этого взгляда у Корделии свело живот.

– Где папа? – спросила она. – Я хочу видеть папу.

– Корделия… – начала её мать.

– Хорошо, – заявила девочка, поднимаясь на ноги. – Я схожу к нему сама. Он всё ещё в постели?

Она направилась к двери, но тётушка Минерва встала перед ней, преграждая ей путь.

– Корделия… – сказала она, её голос был мягким, но Корделия не хотела – не могла – слушать то, что она собиралась сказать дальше.

Она попыталась протиснуться мимо неё, но тётушка Минерва осталась на своём месте, загородив дверь. Мать схватила Корделию за плечо и порывисто обняла её, крепко прижав к себе.

– Он не проснулся сегодня утром, Кор, – прерывистым голосом произнесла мать. – Я не знаю… не могу… он просто не проснулся.

– Он всё ещё спит? – спросила Корделия, её голос звучал приглушённо из-за того, что мать прижала её лицо к своему плечу.

Долгое время никто из взрослых не отвечал. Плечи матери Корделии начали вздрагивать, и Корделия поняла, что она всхлипывает.

– Он умер, Корделия, – сказала тётушка Минерва, и её голос сорвался на этом слове. Умер.

Это слово раскололо что-то в Корделии, эхом отдаваясь в её сознании. «Умер. Умер. Умер». Она изо всех сил пыталась вырваться из объятий матери, но не могла.

Она смутно осознавала, что и мать, и тётушка Минерва зовут её по имени, что она кричит не своим голосом, хотя горло у неё уже саднит от крика. А потом она перестала что-либо осознавать вообще, кроме внутреннего ужаса, который вырос настолько, что готов был поглотить её целиком.

7

Поминовение – это церемония для живых, которые скорбят, а не для мёртвых, которым они воздают память. Так всегда говорили Корделии. Но в эти три дня, прошедшие с тех пор, как её отец перешёл в мир иной, Корделия чувствовала себя застрявшей где-то посередине, словно часть её самой умерла вместе с ним. Она знала, что это неправда, и если бы её мать была прежней, то за такие мысли назвала бы её меланхоличной глупышкой. Но Корделия подозревала, что её мать тоже чувствует себя застрявшей между мирами.

Чаще всего мама спала до полудня, оставляя Корделию и Дэша наедине с самими собой, хотя Ларкин, Зефир и их родители всегда приходили к завтраку. Когда мать бодрствовала, она двигалась, точно лунатичка, пока снова не наступало время сна. Корделия и Дэш ложились спать рядом с ней, чего Корделия не делала уже много лет.

Как бы то ни было, но церемония поминовения её отца не принесла Корделии особого облегчения. Это было просто глупо: все стояли вместе, пока солнце опускалось за горизонт, держа в руках самодельные бумажные кораблики и маленькие свечи, и письма, которые написали умершему, – как будто её отец когда-нибудь сможет их прочитать.

В последний раз Корделия присутствовала на церемонии поминовения три года назад – тогда они с отцом вспоминали её бабушку, – и девочке понравился сам ритуал. Она помнила, как вот так же стояла на берегу, держа в руках свечу, пока солнце садилось за болото. Она помнила, как воцарилась тишина, настолько полная, что она слышала глубокие вздохи отца и пыталась подстроить под них своё собственное дыхание. Она помнила звук ветра, шелестящего в пожухлой траве, и то, как этот шелест был похож на голоса, шепчущие в вечернюю пору.

– Голоса тех, кого мы потеряли, – сказал ей отец.

Корделия пыталась прислушаться, но не могла различить ничего похожего на слова.

– Что она тебе говорит? – спросила Корделия.

Глаза отца не отрывались от горизонта, но он мягко улыбнулся.

– Это не слова, если выражаться точнее, – произнёс он. – Это ощущение. Она говорит мне, что с ней всё в порядке. Она говорит мне, что любит меня, любит тебя, твою маму и твоего брата и желает мне быть счастливым.

Корделии понравилась мысль о том, что можно получить такую вот весточку от бабушки, поэтому она тоже обратила взгляд к горизонту и прислушалась изо всех сил, говоря себе, что слышит те же сообщения. Что с её бабушкой всё в порядке. Что та любит её. Что хочет, чтобы она была счастлива.

И сейчас Корделия попыталась снова. Она прислушивалась изо всех сил, отчаянно желая ещё раз услышать голос отца, почувствовать хоть малейший знак его присутствия. Но когда ветер пронёсся по траве, она услышала только ветер.

Вся община вышла на церемонию поминовения, сотни людей растянулись вдоль береговой линии с маленькими бумажными корабликами и свечами в руках.

«Люди захотят выразить своё почтение умершему, – заранее предупредила её мать, так что девочка знала, чего ожидать. – Твоего отца многие любили».

Сейчас, глядя на толпу, Корделия поняла, что никогда не сознавала, как много людей несут в своих сердцах добрые чувства к её отцу. Она знала некоторых из них: тётушку Минерву, Зефира и Ларкин, самых близких друзей отца, и пекаря, к которому они ходили каждую неделю, и плотника, который несколько месяцев назад чинил их крышу после урагана, и школьных друзей Корделии и Дэша и их родителей. Но было невероятно много других людей, с которыми Корделия не была знакома. Она знала, что её отец основал Топи, что он был главой поселения; она понимала, что люди – даже совершенно незнакомые ей – знают его, но об этом легко было забыть. Обычно он был просто её отцом, солнцем той вселенной, которую она делила только со своей семьёй.

Странное чувство зародилось в сердце Корделии. Ей потребовалось мгновение, чтобы понять, что это было: гнев.

Нет, гнев – не то слово. Оно пылало в её крови, горячее, как лава, угрожая поглотить её целиком. Ярость.

Все эти люди с корабликами и свечами, с письмами и воспоминаниями об её отце, которые они отправляли в болото, – они не знали его, а если и знали, то не так! Он не принадлежал им, он принадлежал ей. А теперь его не стало, и никто из этих людей не мог понять, что она чувствует и какого размера дыра осталась в её сердце. Как они смеют притворяться, будто понимают?

Она отстранилась от матери и брата и пошла одна прочь от берега, назад к зарослям кипарисов. Её строгое чёрное траурное платье вдруг показалось ей слишком тесным. Она не могла дышать.

– Корделия!

Она смутно осознавала, что мать зовёт её, но не обращала на это внимания. Толпа людей расступалась перед ней, хотя ей почти хотелось, чтобы кто-нибудь попытался остановить её. Сейчас она была бы рада возможности кричать во всю мощь своих лёгких, бить и пинать любого, кто прикоснётся к ней. Ярость, бушевавшая внутри у Корделии, должна была куда-то выплеснуться, пока не сожрала её заживо.

Корделия зашла в кипарисовую рощу, подальше от любопытных взглядов и окриков матери. Она прислонилась спиной к дереву и позволила свежему воздуху наполнить её лёгкие.

«Глубоко вдыхай и глубоко выдыхай, – всегда говорил ей отец, когда её мысли путались и плыли, когда сердцебиение становилось слишком быстрым, а разум выходил из-под контроля. – Помни о дыхании, и всё остальное встанет на свои места».

В груди сделалось ещё теснее, но она заставила себя дышать. Глубокий вдох, глубокий выдох. Глубокий вдох, глубокий выдох.

Хрустнула ветка, и Корделия резко обернулась на звук, готовая кричать, драться и бранить того, кто посмел нарушить её одиночество.

Но это была всего лишь Ларкин. Её изжелто-белокурые волосы, заплетённые в две косы, обрамляли круглое веснушчатое лицо. Ларкин молчала с минуту, и Корделия была благодарна ей за это молчание. Благодарна за то, что Ларкин рядом, благодарна за это молчаливое присутствие. Благодарна за то, что она не одна. С появлением Ларкин Корделии стало легче дышать.

Глубокий вдох, глубокий выдох.

– Пойдём, – сказала Корделия через пару минут, когда снова обрела способность говорить. – Давай уйдём отсюда.

Ларкин нахмурилась, оглянувшись на берег, где сотни людей собрались, чтобы попрощаться.

– Но как же поминки? – спросила она. – Разве ты не хочешь попрощаться?

– Зачем? – осведомилась она, вскинув голову. – Сомневаюсь, что он сможет меня услышать. Он мёртв. Поминки для живых, а я бы предпочла быть где-нибудь в другом месте.

Ларкин несколько секунд смотрела на неё так, словно видела Корделию и всех окружающих насквозь, – она часто так делала. Корделия знала, что это не та магия, которой Ларкин так отчаянно жаждала, но считала, что в этом есть своя сила – видеть людей так, как видит их Ларкин.

– Хорошо, – сказала та наконец, решительно кивнув. – Показывай дорогу.

8

Ларкин последовала за Корделией, когда та пошла прочь от места церемонии через кипарисовую рощу и по шаткому причалу, ведущему в болото.

За три дня, прошедших после смерти Озириса, она проводила с Корделией по крайней мере несколько часов в день, но для обеих эти дни прошли как в тумане. Ларкин видела, как сильно переживает её подруга, пусть даже Корделия пыталась скрыть это за гневом. Ларкин не знала, как это исправить. Она ничего не могла сказать или сделать, чтобы всё стало лучше. Они были подругами всю жизнь, хотя все говорили, что они разные, как ночь и день. Ларкин лучше многих знала, что Озирис был тем клеем, который скреплял мир Корделии.

Теперь Корделия словно бы отчасти выпала из этого мира. Она передвигалась, как призрак, глаза её были стеклянными, а шаги неуверенными.

Шаги Корделии никогда раньше не были такими неуверенными. Она всегда двигалась целеустремлённо. Ларкин ей завидовала. Но сейчас она не могла избавиться от ощущения, что идёт рядом с незнакомкой.

Когда они дошли до конца причала, Корделия скинула блестящие чёрные туфли и подвязала длинное чёрное платье до колен. Ларкин знала, что оно всё равно испачкается, но взгляд Корделии был сосредоточенным и пронзительным и, если сказать честно, немного пугающим, поэтому Ларкин прикусила язык и последовала её примеру, сняв туфли и подвязав платье.

– Куда мы идём? – спросила она, но Корделия лишь покачала головой.

– Я просто хочу прогуляться. Ты можешь идти или нет, мне всё равно, – сказала она, спустившись с конца причала в болото, солоноватая вода доходила ей до щиколоток.

Не дожидаясь ответа, она пошла дальше. В тени высоких кипарисов Корделия не была похожа на ту пугающую, иногда даже внушающую ужас девочку, которую Ларкин знала столько, сколько себя помнила. Она не была похожа на лучшую подругу Ларкин, которая всегда была немного выше, немного сильнее, немного храбрее. Она выглядела маленькой и испуганной, и когда Корделия оглянулась через плечо, Ларкин поняла, что Корделии не всё равно, пойдёт ли Ларкин за ней – она не хочет оставаться одна.

Поэтому Ларкин последовала за Корделией, как всегда, хотя, когда она догнала подругу, мутная вода уже почти доходила им до колен, а воздух был влажным и неподвижным, Ларкин почувствовала, что в этот раз именно она указывает путь.

– Хочешь поговорить? – спросила Ларкин. Этот вопрос показался ей глупым, как только она его задала, но мать Ларкин всегда утверждала, что разговор о чём-то тяжёлом способен облегчить душу.

Корделия издала резкий звук, похожий на рычание дракодила.

– Разговоры об этом ничего не изменят, Ларк.

– А то, что ты удрала оттуда, чтобы бродить по болоту, изменит? – осведомилась Ларкин, не успев вовремя остановиться.

Корделия скрестила руки на груди, пробираясь к небольшому островку, состоящему из мангровых деревьев: их корни, как змеи, извивались в воде, ища песок, чтобы черпать из него питательные вещества и наращивать остров. Так он будет расширяться – некоторые мангровые острова могут достигать длины в несколько миль, но этот пока что был совсем маленьким, лишь такой величины, что Корделия смогла забраться на него, а Ларкин последовала за ней.

Ларкин вспомнила одну из историй, рассказанных Озирисом: о том, какими насмешниками были мангровые деревья и как их змееподобные корни норовили высунуться и зацепить или пощекотать проходящих мимо людей. От этого воспоминания у неё перехватило дыхание, и она сморгнула слёзы.

– Это была глупая церемония поминовения, – сказала Корделия спустя пару минут.

– А мне она показалась милой, – возразила Ларкин, просто чтобы хоть что-то сказать.

Корделия фыркнула:

– Не существует такой вещи, как приятные поминки. Мне плохо в окружении всех этих людей. Я подумала, может быть, выйдя сюда… – Она сделала паузу, подыскивая нужные слова. – Он любил это место. Здесь он учил нас плавать, помнишь? – Ларкин кивнула, но прежде чем она смогла что-либо сказать, Корделия продолжила: – Я думала… Я думала, что здесь я буду чувствовать себя ближе к нему, чем там.

– И чувствуешь? – спросила Ларкин.

Несколько минут Корделия молчала, её взгляд был устремлён на горизонт, за которым полностью скрылось солнце, оставив на небе полосы цвета коралла, золота и индиго. Скоро стемнеет, и им придётся вернуться домой, но не сейчас.

– Нет, – наконец ответила Корделия тихим голосом. – Я вообще его нигде не чувствую. Он просто… исчез.

Ларкин протянула руку, и, к её удивлению, Корделия не возразила, когда подруга крепко сжала её пальцы. По щекам Корделии покатились беззвучные слёзы.

Она открыла рот, чтобы сказать что-то ещё, но что именно, Ларкин так и не узнала, потому что в тот же миг мангровый побег обвился вокруг лодыжки Корделии.

Мангры были известными насмешниками, да, но они никогда не проявляли злобу. До тех пор, пока этот мангр не схватил Корделию за лодыжку и одним быстрым, резким движением не утащил её под воду.

Ларкин попыталась удержать её руку, но та вырвалась из её хватки. Корделия едва успела закричать, как её голова скрылась под водой, и Ларкин увидела лишь пузырьки.

Не раздумывая, Ларкин бросилась за подругой, погрузившись в солоноватую воду. Болото не было глубоким – всего два с половиной фута в самой глубокой точке, – но с учётом того, что Корделию удерживал мангровый корень, это с тем же успехом могла бы быть и самая глубокая часть моря. Ларкин видела, как её подруга бьётся и пытается выбраться на поверхность.

Ларкин ухватилась за корень в том месте, где он обхватывал лодыжку Корделии, и попыталась размотать его, но это было бесполезно – корень держался слишком крепко. Сквозь мутную воду она смогла разглядеть лицо Корделии, её широко раскрытые глаза, полные паники и отчаяния.

В голове Ларкин мутилось от ужаса, но сквозь эту муть она услышала голос Озириса, который рассказывал им историю мангровых зарослей Топей.

Озирис рассказывал, что мангры прибегают к хитрости, чтобы скрыть свои уязвимые места. Они любят щекотать людей, потому что сами ужасно боятся щекотки.

Это была дикая идея, но Ларкин не знала, что ещё можно сделать. Она разжала руку, которой вцепилась в корень-губитель, и начала щекотать его, проводя кончиками пальцев по тонким отросткам.

И тут же корень стал извиваться и трястись словно от смеха. Он отпустил Корделию и скрылся в толще острова. Как только Корделия смогла вынырнуть и судорожно втянуть воздух, Ларкин вздёрнула её на ноги, и они со всех ног бросились к безопасному причалу.

9

Матери Корделии и Ларкин, вместе с группой других взрослых входившие в совет Топей, уединились в гостиной дома, где жила семья Зефира и Ларкин, и обсуждали череду катастроф, произошедших за последнюю неделю. Мангровый лес, пытавшийся утопить Корделию, был только началом. Дракодилы нападали на фермы, лепрекушки грабили лавки, полчища летучих комарикси набрасывались на людей, гуляющих по улице.

Плавучий рынок был закрыт, школа отменена, большинство домов заперто, а семьи прятались в тёмных комнатах, напуганные тем, что ждало их за дверьми, – впервые с тех пор, как они последовали за Озирисом в Топи, сочтя это место своим новым мирным домом.

Все были так поглощены собственным страхом, что никто не заметил Корделию, Ларкин, Дэша и Зефира, которые стояли у входа в гостиную и прислушивались.

Корделия стащила с кухни высокий стакан и прижала его горлышко к двери, приложив ухо к его дну.

– Ты что-нибудь слышишь? – спросил Дэш в пятнадцатый раз за последние пять минут.

Корделия нахмурилась.

– Только не тогда, когда ты болтаешь, – огрызнулась она, хотя понимала, что это не совсем справедливо. Она ничего не слышала, даже когда он молчал. Либо дверь была слишком толстой, либо вообще никто ничего не говорил. Но она и раньше подслушивала и никогда не испытывала проблем с этим, поэтому она подозревала, что верен последний вариант.

– Мой друг Делвин говорил, что его укусила комарикси, – поведал Зефир. Он пытался говорить шёпотом, но даже его шёпот был громче, чем крик у большинства людей. – У него остался след – большая шишка на внутренней стороне руки, и он сказал, что целый час после этого плевался блёстками.

– Мерзость, – отозвалась Ларкин, сморщив нос. – Я никогда не слышала, чтобы комарикси кого-то кусали.

– А я никогда не слышала, чтобы мангры пытались кого-то утопить, – хмыкнула Корделия, выпрямляясь и отходя от двери, потом скрестила руки на груди. – И всё же…

Она умолкла на половине фразы, но на самом деле сказать было больше нечего. Мальчики уже знали о нападении мангров, даже если и не особо верили в это. Корделия не могла их винить – если бы это не случилось с ней, если бы она до сих пор не чувствовала, как мангр крепко держит её за лодыжку, а в лёгкие вливается вода, она бы и сама в это не поверила.

– Как ты думаешь, это из-за папы? – спросил Дэш. Его голос был едва громче шёпота. – Он умер, и теперь всё стало плохо.

– Это неправда, – возразила Ларкин, но Корделия хмыкнула:

– Все именно так и говорят. И они правы – совпадение не может быть случайным. Мой отец был первым человеком, который пришёл в Топи, и именно он сказал, что здесь безопасно жить, что мы можем существовать в гармонии со всеми здешними созданиями.

Ларкин нахмурилась и покачала головой.

– Должно быть какое-то другое объяснение. Наши родители разберутся в этом.

Но Корделия слышала только тишину из гостиной.

У их родителей не было других ответов.

Дети тоже умолкли, никто не знал, что сказать, пока Зефир не издал громкое чихание – этот звук в его исполнении тревожил всех, хотя в нём и не было ничего необычного.

– Осторожно, – сказала ему Ларкин.

– Знаю, – раздражённо отозвался он, глядя на сестру. Потом достал из кармана носовой платок и высморкался. Зефир говорил, что Минерва наколдовала этот платок специально для него – заклинание, призванное сдерживать магию его соплей, пока он не научится лучше её контролировать.

Корделия вдруг вспомнила, как несколько недель назад Зефир сморкался под деревом, пока его друзья играли неподалёку, и прижимал к носу зачарованный носовой платок так сильно, что он торчал, словно свиное рыло. Она помнила, что тоже испытывала лёгкий страх, хотя знала, что не должна была бояться. Зефир был ей братом во всём, кроме крови, и никакие волшебные сопли этого не меняли.

Однако её отец не испугался. Он увидел Зефира с другой стороны поляны и пошёл прямо к нему, расправив плечи и высоко подняв голову. Все дети смотрели, как основатель Топей присел перед Зефиром и тихо заговорил с ним, выражение его лица было мягким и добрым. А потом он обнял Зефира и прижал мальчика – включая опасно сопливый нос – прямо к своей груди.

Когда папа Корделии отстранился и встал, все увидели, что он в полном порядке, и самое сильное облегчение испытал Зефир. После этого другие дети стали бояться его немного меньше, хотя некоторых родителей всё ещё не удалось переубедить.

«Доброта – это своего рода магия». Слова отца, сказанные в ночь его смерти, вспомнились Корделии, и в груди стало тесно. Но она знала, что в мире не было человека столь же доброго, как он.

Столь же доброго, каким он был.

Был.

Привыкнет ли она когда-нибудь так думать о нём?

– Может быть, болото горюет, – сказал Зефир, высморкавшись. – Может быть, поэтому всё так.

– Но оно не кажется грустным, – возразила Корделия, покачав головой. – Оно кажется сердитым. Оно кажется проклятым.

Это слово висело в воздухе несколько мгновений, отдаваясь эхом в сознании четверых детей, пока не сделалось чем-то прочным и неоспоримым. Проклятие. Сначала это казалось небывалым и невозможным, но не более небывалым и невозможным, чем всё остальное, стрясшееся за последнюю неделю. В конце концов, мысль о проклятии имела некий смысл, и более того, она давала надежду посреди всей этой безнадёжности. В конце концов, проклятие можно снять.

10

Корделия почти не спала после смерти отца, а когда засыпала, ей снился один и тот же кошмар – после пробуждения она узнаёт, что её мать тоже умерла. Этот страх мучил её и во время бодрствования, хотя она знала, что он совершенно не обоснован. Её мать была здоровой и осторожной от природы. Мысль о том, что она умрёт, была нелепой. Но на прошлой неделе она сказала бы то же самое об отце.

Когда она спросила, от чего умер её отец, мать, казалось, растерялась. «Он лёг спать, – сказала она Корделии, – а потом не проснулся». На этот вопрос, похоже, не было ответа. И поэтому было логично предположить: то же самое может произойти с её матерью, то же самое может произойти с самой Корделией, или с Дэшем, или с кем угодно.

Корделия стала льнуть к матери при любой возможности, сопровождая её на рынок и по делам, чего она не делала уже много лет. Она даже пробиралась в её постель по ночам, чтобы свернуться калачиком рядом с ней, считая удары её сердца, пока ей не удавалось урвать несколько часов сна. Всякий раз, когда мать исчезала из её поля зрения более чем на несколько минут, в животе зарождался тревожный страх.

Поэтому, когда она проснулась в маминой кровати чуть позже полуночи и обнаружила, что матери нет, её охватила паника. Сбросив одеяло, она выскочила из постели и поспешила за дверь, в коридор, но там никого не оказалось. Корделия уже собиралась выбежать на улицу, когда услышала тихий шелест материнского голоса, но только через мгновение поняла, откуда он доносится. С крыши.

Корделия начала подниматься по лестнице из коридора, но, услышав, как мать произнесла её имя, остановилась, замерев прямо под открытым люком, ведущим на крышу.

– Корделия не спускает с меня глаз – она уже много лет не спала в моей постели, а теперь не хочет спать нигде больше, – говорила мать, и Корделия почувствовала укол смущения.

– Это понятно, – отозвался другой голос, и Корделия сразу узнала голос тётушки Минервы. – Она боится. И не она единственная. Ларкин и Зефир засыпали меня вопросами, желая знать, что происходит и как мы это исправим.

– Что ты им сказала? – спросила мать.

– Правду.

Мать тяжело вздохнула.

– Это страшно – сказать своим детям, что ты чего-то не знаешь. Это похоже на поражение, не так ли? – Она издала прерывистый вздох. – Смерть Оза привела к хаосу. Что, если мы не сможем остановить этот хаос без него?

– Мы только начали пытаться, – напомнила ей тётушка Минерва, хотя Корделия заметила, что в её голосе нет обычной уверенности.

– Но… – Талия замолчала, вцепившись в перила балкона так, что костяшки пальцев побелели. – Он был так молод, Минерва, а дети слишком юны, и Топи тоже. Если бы его можно было вернуть…

– Не говори об этом, – прервала тётушка Минерва, и её голос прозвучал явно резче, чем она намеревалась; Корделия сделала ещё один шаг вверх по лестнице, отчаянно желая услышать то, что собиралась сказать её мать. – Воскрешать мёртвых – это далеко за пределами моей магии, Талия.

– Я знаю это, – тихо произнесла мать, её голос был едва слышен даже в тишине. – Но это не выходит за пределы магии Астрид.

Имя повисло в воздухе на долгое мгновение, эхом отдаваясь в голове Корделии. Оно звучало знакомо, хотя она не помнила, где слышала его раньше. Кем бы ни была Астрид, похоже, она обладала силой, способной вернуть отца к жизни. Мысль об этом зажгла слабый огонёк в груди Корделии. Этот огонёк был похож на надежду.

Долгое время тётушка Минерва ничего не отвечала.

– Магия, которой владеет Астрид, доставляет больше хлопот, чем выгоды, и всегда обходится слишком дорого, – через силу выговорила она. – Ты знаешь это лучше других.

– Я не знаю, какая цена может быть слишком высокой за такое, – возразила мать Корделии. – Если Топи обернутся против нас…

– Тогда мы уйдём, – сказала Минерва твёрдым тоном. – Мы уйдём куда-нибудь ещё, создадим новый дом. Мы поступали так раньше и можем поступить так снова. Пока мы все вместе, не имеет значения, где мы находимся.

Эти слова снова пробудили в сердце Корделии ярость. Они хотят сбежать! Оставить Топи – дом, место, где Корделия прожила всю свою жизнь, селение, которое её отец построил там, где были лишь болота. Они хотят убежать туда, где полгода холодно, где нет рек и болот, где нет Лабиринтового Дерева и плавучего рынка. Корделия слышала только рассказы о северных землях, где когда-то жили её родители, и отец обещал однажды, когда она подрастёт, свозить её туда, но жить там она не смогла бы. От одной только мысли об этом ей становилось плохо.

Отец учил её, что бегство никогда не было правильным ответом на что бы то ни было. Это не было правильным ответом, когда одна из старших девочек в классе, Делла, обзывала и толкала её на детской площадке в прошлом году, и это не было правильным ответом сейчас.

Более того, существовал способ вернуть её отца, и они не хотели его использовать. Кого волновало, сколько это будет стоить и чем это чревато? Корделия нашла бы способ перевернуть саму землю, если бы существовал хоть малейший шанс снова увидеть отца.

Астрид. Имя это казалось ей знакомым, но только смутно. Впрочем, Ларкин наверняка знает, что это за Астрид. Она всё помнит. Где-то там есть женщина, которая может вернуть отца из мёртвых. Это было всё, что нужно было знать Корделии, чтобы принять решение.

Болото забрало её отца, но оно не посмеет выжить её из родного дома.

Она выпрямилась, как можно тише спустилась по лестнице в свою спальню и начала складывать в холщовую сумку с завязками смену одежды и запасную пару обуви.

– Ты ш-што д-л-лаешь? – раздался невнятный голос. Корделия повернулась и увидела в дверях Дэша. Его глаза были заспаны, тёмно-каштановые волосы взъерошены и торчали во все стороны.

– Собираю вещи, – ответила ему Корделия. – Иди спать.

Но Дэш не послушался, вместо этого он протирал глаза и моргал, как будто думал, что ещё спит.

– Зачем собираешь? – спросил он, глядя, как она запихивает в сумку хлопчатобумажное сменное платье. – Куда ты идёшь?

На мгновение Корделия подумала о том, чтобы солгать ему, но какой в этом был смысл?

– Есть женщина, которая может вернуть отца из мёртвых, – сказала она ему. – И я намерена найти её.

Она не знала, чего ожидала от Дэша в ответ: то ли он скажет, что она сошла с ума, или заявит, что она ведёт себя глупо, или закричит, чтобы мама пришла и остановила её. Но он ничего этого не сделал. Вместо этого он зевнул и выпрямился.

– Тогда я тоже иду, – сказал он.

11

Ларкин проснулась от того, что кто-то ущипнул её за руку – скорее всего, Зефир. Ему часто снились кошмары, и иногда он просыпался посреди ночи, боясь снова засыпать в одиночку.

– Ты можешь остаться здесь, Зеф, – сказала она сквозь зевоту, поворачиваясь на другой бок, подальше от назойливых пальцев. – Просто дай мне поспать ещё немного.

– Ларкин, мне нужна твоя помощь, – прошептал в ответ чей-то голос.

И это не был голос Зефира.

Ларкин повернулась на голос и, разомкнув тяжёлые веки, увидела в лунном свете, льющемся через окно, Корделию, которая стояла рядом с её кроватью. Она была одета в ночную рубашку без рукавов, сшитую из хлопковой ткани цвета мёртвого коралла, но при этом на ногах у девочки были красные резиновые сапоги. Через плечо у неё была перекинута набитая до отказа холщовая сумка.

Ларкин села, моргая. Она наполовину ожидала, что её подруга исчезнет, потому что на самом деле просто примерещилась Ларкин, но Корделия осталась на месте.

– Кор? – спросила девочка, протирая глаза. – Который час?

– Не знаю. Поздний. Или ранний, наверное, раз уже за полночь, – ответила Корделия, потом спросила: – Кто такая Астрид?

Ларкин нахмурилась ещё сильнее.

– Астрид? – переспросила она, роясь в памяти.

– Она знакомая наших матерей. Кажется, она ведьма, – добавила Корделия.

– Я знаю, что слышала это имя, но не могу вспомнить где, – сказала Ларкин, пожимая плечами. – А зачем она тебе?

– Затем, что, кем бы она ни была, у неё есть сила воскрешать мёртвых, – ответила ей Корделия. – Так сказала твоя мать, но она не попросит её вернуть моего отца, даже во имя спасения Топей.

Ларкин выпрямилась, сонливость внезапно прошла. То, что она не умела колдовать, не означало, что она не прочитала все книги о магии в библиотеке своей матери, и она точно знала, о каком виде магии говорила Корделия.

– Магия воскрешения – тёмная магия, Кор, – осторожно произнесла Ларкин. – Она непредсказуема и опасна, и она…

– …всегда имеет свою цену, – закончила Корделия. – Твоя мама тоже так сказала, но насколько высокой должна быть цена, чтобы вернуть его, Ларк?

У Ларкин не было ответа на этот вопрос, но через пару секунд раздумья она покачала головой.

– Это всё равно неважно, – сказала она. – Я не знаю, кто она.

Корделия печально ссутулилась, плечи её поникли.

– Она наша тётя, – произнёс тихий голос из дверного проёма. Ларкин повернулась и увидела Зефира, одетого в пижаму и стоящего в дверях комнаты рядом с Дэшем. – Тётя Астрид. Мама водила меня к ней в гости в прошлом месяце.

– О чём ты говоришь, Зеф? – спросила Ларкин. У них не было другой тёти, кроме тёти Талии, и даже она была им не кровной тётей, так же как Озирис не был их кровным дядей.

Зефир пожал плечами.

– Мама забрала меня из школы и сказала, что я болею, но это было не так. Мы поплыли на лодке через болото, а потом долго шли пешком, пока не пришли к маленькому домику на берегу. Там жила тётя Астрид, и она дала мне немного порошка, от которого я сильно расчихался, чтобы она могла посмотреть, что делают мои сопли. Она даже не рассердилась, когда я расплавил её обеденный стол и сделал одну стену фиолетовой. Потом она дала мне много шоколада, и они с мамой ушли в соседнюю комнату, чтобы немного поговорить. Когда они закончили, мама отвезла меня домой.

Ларкин и Корделия переглянулись.

– Я не знаю, о чём он говорит, – сказала Ларкин.

– Она велела никому не говорить, иначе у нас будут неприятности, – отозвался Зефир. – Она сказала, что магия тёти Астрид сильнее, чем её магия, но намного опаснее. Мама говорила, что только тётя Астрид может помочь мне контролировать мою силу – это она сделала для меня платок и всё такое. Она сказала, что, когда я немного подрасту, она научит меня управлять моей магией.

Ларкин почувствовала ещё один укол ревности – её мать отвезла брата к тёте, а её не взяла, потому что она не владела магией. Это было обидно. Но тут её пронзила другая мысль: «Если магия тёти Астрид сильнее, чем даже мамина, может ли Астрид помочь мне наконец-то обрести свою собственную силу?»

– Ты помнишь, где она живёт? – спросила Корделия, отвлекая Ларкин от раздумий.

– Нет, но мы добирались туда полдня, и нам пришлось два раза пересаживаться с лодки на лодку, – ответил Зефир.

Ларкин покачала головой – надежда оказалась тщетной.

– Но сейчас лодки не отходят от причалов – после того, как начались нападения болотниц, – напомнила она. – Вся деревня окуклилась.

– Значит, мы пойдём пешком, – заявила Корделия, как будто предлагала пройтись всего лишь до плавучего рынка, а не через все Топи.

– Мы даже не знаем, куда идти, – заметила Ларкин.

Зефир на мгновение задумался, а затем свёл брови на переносице.

– У мамы была карта. На случай, если мы заблудимся.

– Карта, – повторила за ним Ларкин, чувствуя прилив надежды. – Ты знаешь, куда она её положила?

Зефир нашёл карту дороги к дому тёти Астрид в ящике кухонного стола, под коробкой с чайными свечами, тремя парами ножниц и невероятным количеством спичечных коробков.

Корделия оказалась единственной, кто догадался предложить взять и другие вещи: в конце концов, свечи, ножницы и спички могли пригодиться в их путешествии, поэтому она упаковала их в одну из сумок, которые мама Ларкин использовала для еженедельного похода на рынок.

Дэш настоял на том, чтобы в его сумку сунули кулёк с конфетами, а Зефир взял буханку хлеба, несколько полосок вяленого мяса и бутылку воды, снабжённую волшебным устройством, фильтрующим солоноватую воду в пресную. Путешествие заняло у Зефира и его матери всего несколько часов на лодке, но пешком на это должно было потребоваться несколько дней.

Ларкин подумала, что и ей могут понадобиться кое-какие вещи, в том числе чешуйка дракодила, которую они с Корделией добыли, казалось, целую жизнь назад, в день Зимнего Солнцестояния, и несколько книг заклинаний её матери.

В итоге все четверо собрали по сумке с едой, одеждой и другими припасами, которых должно было хватить на всю дорогу. Когда ребята наконец собрались в путь, часы на кухне показывали, что уже почти два часа ночи.

– Этого достаточно, – решила Корделия. – Никто не заметит нашего отсутствия до утра, а тогда мы будем уже слишком далеко, чтобы они попытались нас остановить.

Четверо подростков вышли из дома с холщовыми сумками через плечо; высоко в небе висела ущербная луна. Они прошли через тёмную и тихую деревню и углубились в Топи.

12

Дом тётушки Астрид стоял на дальней окраине Топей, по другую сторону раскидистого Лабиринтового Дерева, за извилистой Тропой Плача и рощей Серебряных Пальм. Но прежде чем добраться до любого из этих мест, Корделии, Ларкин, Дэшу и Зефиру нужно было перебраться через Соблазн-реку.

Этот путь они совершали несчётное количество раз – во время экскурсий, послеобеденных пикников, базарных дней, а иногда и просто так. Но когда они достигли берега реки, то поняли, что в этот раз всё будет по-другому.

– Где же все баржи? – спросил Дэш, взглянув сначала против течения реки, потом по течению. Ночь ещё не миновала, но луна в небесах светила достаточно ярко, чтобы они могли видеть пустую реку, плавно текущую на запад, и вдали – противоположный берег. Но нигде не было видно вереницы барж, связанных между собой, – эти баржи служили Топям плавучим рынком и соединяли два берега реки, образуя импровизированный мост.

Обычно на баржах продавалось всё, что может понадобиться деревенскому жителю: фрукты и овощи, мясо, одежда. Была и аптекарская баржа, где люди могли купить снадобья тётушки Минервы, и рыбная, где отец Ларкин и Зефира, дядюшка Верн, продавал свежий улов – за исключением тех дней, когда уходил в море. На барже с домашней утварью продавались даже некоторые гончарные изделия матери Корделии, а также посуда, чугунные сковородки и ароматические свечи.

Нередко в выходные Корделия часами переходила с баржи на баржу вместе с родителями, а в последнее время – вдвоём с Ларкин, покупая на карманные деньги книги, головоломки или сладости.

Теперь все баржи куда-то пропали, и Корделия впервые осознала, насколько широка Соблазн-река. Они едва могли разглядеть противоположный берег.

– Я слышала, что рынок закрыли, – сказала Ларкин, щурясь сквозь темноту. – Но никто не говорил, что его больше нет.

Ларкин была потрясена, и Корделия не могла её винить. Плавучий рынок казался такой же частью Топей, как мангровые острова или Лабиринтовое Дерево.

Корделия повела остальных вдоль берега реки, но остановилась, и от неожиданности у неё перехватило дыхание. Ларкин натолкнулась на неё.

– О, болото побери! – выругалась Ларкин, проследив за взглядом Корделии и увидев то, что осталось от рыночных барж. Теперь это были лишь обломки – деревянные доски, запутавшиеся в извивающихся корнях мангровых деревьев; мокрые паруса, распластанные на камнях; жестяные крыши и опорные столбы, едва видневшиеся над поверхностью воды.

– Что случилось с ними всеми? – спросил Зефир, понизив голос до шёпота.

– Не со всеми, – отозвалась Корделия, покачав головой. – Должно быть, большинство барж успели вытащить вовремя. Но…

Но не эти. Корделия не смогла закончить фразу, глядя на обломки, от вида которых у неё к горлу подступали слёзы, которым она не хотела давать волю. Когда дети подошли ближе к берегу, она смогла разглядеть среди обломков больше деталей: деревянный знак в форме свиньи, обозначавший баржу мясника, пропитанные водой льняные рубашки с баржи портного и разбросанные сладости.

«Нет, не совсем сладости», – поняла Корделия, присев, чтобы заглянуть в реку и вытащить конфету. Вернее, пустую обёртку, разорванную чем-то острым – может быть, зубами или когтями.

Всего несколько недель назад они с отцом вместе ходили на рынок. Она помнила, как он привёл её на баржу со сладостями и позволил выбрать один из огромных леденцов размером с её вытянутую руку – награда за отличную оценку на экзамене по естествознанию. А теперь ничего этого не было.

– Дракодилы, – сказала Ларкин из-за её плеча, и Корделия почувствовала, как у неё сводит живот – она знала, что подруга права. Дракодилы очень любят сладкое, но если бы они сейчас столкнулись лицом к лицу с одним из них, Корделия не уверена, что тянучка поможет им и в этот раз.

Хотя мысль о дракодилах беспокоила Корделию, эта же мысль вызывала у неё и другое чувство, которое в последнее время становилось привычным. Ярость. Дракодилы уничтожили это место, где было так много от её отца, так много воспоминаний о нём. Это было несправедливо. Смотреть на эти разрушения было больно; Корделии хотелось причинить боль тому, кто это сделал.

– Нам нужно идти домой, – сказал Дэш, нарушив молчание. – Что-то не так.

– Вот почему мы должны идти дальше, – ответила Корделия, скомкав обёртку в руке и оглядываясь по сторонам. – Должен быть другой путь.

– Мы можем переплыть реку, – предложила Ларкин. – Течение несильное.

Корделия покачала головой.

– Не сможем, если мы будем нагружены сумками, и даже если мы доплывём, еда и карта будут испорчены.

Зефир обшарил взглядом берег реки, наблюдая за тем, как вода лениво плещется об илистую сушу. В темноте было трудно что-либо разглядеть, но через пару минут его внимание что-то привлекло. Корделия проследила за его взглядом.

– Видишь это? – спросил он, указывая на деревянное свинью, прибившуюся к берегу. – Похоже на обломок, но, может, он сумеет вместить всех нас, как плот.

– Может быть, – сказала Корделия.

– Насколько я знаю, у тебя нет идеи получше, – заметила Ларкин. – И это именно ты сказала, что за сегодняшнюю ночь мы должны преодолеть как можно большее расстояние. Мы зря тратим время на споры.

Корделия поджала губы и посмотрела на импровизированный плот.

– Хорошо, – сказала она, поправляя на плече сумку. – Но если мы утонем, я вас всех убью.

Это была шутка, но по тому, как Ларкин, Дэш и Зефир посмотрели на Корделию, она поняла: они восприняли её слова всерьёз.

Пока они вчетвером спускались к плоту, Зефир и Дэш остановились, чтобы отломить от ближайшего кипариса ветку, которая выглядела достаточно длинной, чтобы управлять плотом. Поскольку Корделия и Ларкин были выше ростом и сильнее, мальчики забрались на плот, держа палку вдвоём, а их сёстры оттолкнули импровизированное плавсредство от берега, после чего запрыгнули сами. На секунду все затаили дыхание, но плот поплыл к середине реки и не утонул.

– Молодец, Зеф, – сказала Ларкин. – Теперь… как нам рулить этой штукой?

Зефир и Дэш управляли плотом вдвоём, стоя на противоположных сторонах, чтобы вес был равномерно распределён, и передавая друг другу палку. Один из них погружал конец палки в воду, пока она не упиралась в дно реки, и подталкивал плот всё ближе и ближе к дальнему берегу, а затем передавал палку другому, чтобы сохранить равновесие.

В это время Ларкин и Корделия сидели в самом центре плота, подтащив к себе все четыре сумки и стараясь как можно лучше распределить вес. Плот казался таким хлипким, Корделия боялась чихнуть, чтобы не опрокинуть его.

Они как раз добрались до середины реки, когда Дэш замер, и палка чуть не выскользнула у него из рук.

– Вы это слышите? – спросил он шёпотом.

– Нет, – ответила Корделия, нахмурившись, но как только это слово слетело с её губ, она услышала голос. Песню.

Сам голос не был особенно красивым: не таким красивым, как у мисс Кавендиш, которая выступала на празднествах Солнцестояния и других сборищах, исполняя известные всем частушки и печальные баллады; не таким красивым, как у Талии, которая пела им колыбельные, когда они были детьми, а теперь иногда напевала себе под нос, работая на гончарном круге. Нет, этот голос не был красивым, но он всё равно проникал внутрь, как заноза. Это был голос, от которого стыла кровь.

Все замерли, и плот перестал продвигаться вперёд, почти остановившись на середине реки. Никто не смел ни говорить, ни двигаться, ни даже дышать, в то время как голос приближался. В песне, которую он пел, не было слов, только музыка, которая наполняла воздух, неотвратимая и пьянящая.

Вода на реке пошла рябью и волнами, и когда пение достигло крещендо[1], рядом с плотом возникло лицо с огромными глазами; оно было наполовину погружено в воду и окружено спутанными кудрями цвета водорослей, сверкавшими в лунном свете.

– Болотница, – чуть слышно промолвила Ларкин.

Корделия не стала её поправлять, хотя ей очень хотелось это сделать. Она уже видела их – они все видели. На первый взгляд болотницы казались почти людьми, но всё в их внешности было слишком резким, слишком тонким, и ниже талии они были покрыты чешуёй самых разных цветов. Но дети всегда видели, как они игриво плескались на отмелях реки, весело пели и махали прохожим. Болотницы были дружелюбными, они были красивыми, они были счастливыми.

Ничего этого не было в существе, которое медленно воздвигалось из воды перед ними, пусть даже внешне оно и походило на болотницу. В её глазах не было доброты, а если она и была красива, то только в том ужасном смысле, в каком может считаться красивым кошмар. Красота с клыками и когтями.

И она была не одна. Когда она вынырнула, её сёстры тоже поднялись из воды, окружив плот со всех сторон. Корделия попыталась сосчитать их, но после двадцати поняла, что это безнадёжное занятие… да и какая разница? Юные путники всё равно оказались в ужасном меньшинстве.

13

Все четверо сгрудились в центре плота; Корделия наблюдала, как огромные тёмные глаза болотниц уставились на них, словно на шоколадный торт. Корделия крепко прижимала к себе Дэша, хотя он извивался, пытаясь отстраниться от неё.

– Они не смогут нас достать, – сказала Ларкин, но, несмотря на смысл её слов, в голосе её звучала паника, как будто она сама не верила в то, что говорила.

Но она была права. Корделия знала это, и Дэш с Зефиром, несомненно, тоже. Плот был достаточно велик, чтобы их нельзя было ухватить, а болотницы не могли покинуть воду. Корделии казалось, что она всегда знала об этом и лишь однажды усомнилась.

Она вспомнила, как её отец, сидя рядом с ней на берегу реки, учил её ловить рыбу; он отгонял плескавшуюся рядом болотницу, которая могла запутаться в их лесках.

– Они похожи на нас, – заметила Корделия. По правде говоря, она считала, что болотницы, с их огромными глазами, высокими острыми скулами и длинными струящимися волосами, которые даже в мокром состоянии выглядели идеально, красивее людей.

Её отец на мгновение задумался над её словами.

– Болотницы – это иллюзия, – сказал он наконец. – Мы видим их как людей, потому что они хотят, чтобы мы видели именно это. Смотри внимательно. – Он указал на болотницу, которая нырнула в воду. Река была мутной, и разглядеть что-либо было трудно, но Корделия последовала указанию отца. Она внимательно наблюдала.

Болотница проплыла у них под ногами, свисавшими с причала. Она оставалась лишь тенью в илистой мути, но на глазах Корделии эта тень менялась, превращалась из чего-то человекообразного в нечто совершенно не похожее на человека – что-то пупырчатое и округлое, не имеющее реальной формы.

– Видишь? – сказал ей отец. – Они такая же часть реки, как вода или ил. Как река показывает наше искажённое отражение, так и они. Вот почему они не могут покинуть реку – это разрушит иллюзию.

Корделия на мгновение задумалась, глядя, как голова болотницы – с человеческими глазами, ртом и лицом – появляется на поверхности. Но теперь, когда отец объяснил ей это явление, Корделия поняла, что те черты, которые она считала поразительно красивыми, больше походили на отражение в кривом зеркале.

– Тогда почему они так любят петь? – спросила она.

На это её отец мягко улыбнулся.

– Они любят петь по тем же причинам, что и люди, Кор. Потому что это позволяет им быть услышанными.

Но сейчас отца с ней не было, а песня болотниц не была похожа ни на что ранее слышанное Корделией. Она звучала не для того, чтобы быть услышанной, она нужна была для того, чтобы заманивать людей.

Корделия заметила эту приманку, как рыба, увидевшая что-то блестящее, но вместо обещания еды Корделия услышала нечто совсем другое. В песне болотниц она услышала голос отца, зовущий её.

Это было то, что она так старалась услышать во время поминовения: отец произносил её имя, снова и снова, так делал только он.

«Корделия, Корделия, Корделия».

В горле Корделии встал комок, она смахнула слёзы, навернувшиеся на глаза. Ей так не хватало этого голоса.

Но одного голоса было недостаточно.

«Найди меня, Корделия. Я жду тебя. Мне нужна твоя помощь».

Резкий щипок за мягкую кожу на сгибе локтя Корделии прорвался сквозь туман в её сознании, и она встряхнула головой, пытаясь прогнать остатки этого тумана. Она повернула голову и увидела, что Ларкин наблюдает за ней, держа её за локоть, словно собираясь ущипнуть ещё раз, если понадобится. А затем Корделия посмотрела вниз, на собственные ноги, и ужас заставил её полностью очнуться. Она уже сделала три шага к краю плота, к болотницам, наблюдавшим за ней голодными глазами. Плот под её ногами накренился, и она попятилась к центру, чтобы не перевернуть утлое судёнышко. Она знала, что если бы Ларкин не ущипнула её в тот момент, то без колебаний прыгнула бы в воду.

Корделия постаралась сосредоточить внимание на подруге, а не на голосах болотниц, которые грозили снова утопить её разум в дурмане. «И они утопят не только мой разум, если я им позволю», – подумала она.

Внезапно Дэш сделал шаг к воде, заставив плот снова опасно накрениться, затем ещё шаг, и его лицо сделалось таким же, каким, по мнению Корделии, было её собственное лицо несколько мгновений назад: мечтательным, с сонными глазами, с губами, растянутыми в улыбке. Ларкин и Зефир попятились назад, чтобы плот не перевернулся, Корделия бросилась к Дэшу, но он опередил её на шаг – он был уже так близко к воде, что если бы одна из болотниц потянулась к нему, то… Корделия не дала себе закончить эту мысль. Пение было громким, но она должна была заглушить его.

Она закричала.

Дэш моргнул и огляделся по сторонам, словно удивляясь тому, что находится здесь, а не где-то ещё. Он отступил на шаг, плот покачнулся, Дэш потерял равновесие, и тут болотница протянула руку и ухватилась за то место, где только что была его лодыжка.

Болотницы запели громче, и Дэш опять повернулся к ним, его лицо снова застыло, как в тех редких случаях, когда он ходил во сне. Корделия сделала глубокий вдох, готовясь снова закричать, но прежде чем она успела это сделать, Зефир проскочил мимо неё и бросился на Дэша, повалив его на плот. Они боролись, и плот опасно раскачивался, грозя опрокинуться.

– Закрой ему уши! – крикнула Ларкин, и Зефир поспешно повиновался, но у него ничего не вышло. Дэш дико метался, к тому же каждый раз, когда Зефир открывал свои собственные уши, он впадал в оцепенение и вынужден был зажимать их снова.

– Дэш, это уловка! – закричала Корделия. – Заткни уши!

– Нет! – возразил Дэш, наконец-то сумев спихнуть с себя Зефира, отчего плот снова накренился, но как только он это сделал, Корделия толкнула его плечом, и он растянулся на животе в центре плота. Она закрыла ему уши руками и после секундного раздумья села ему на спину. Ларкин и Зефир быстро последовали её примеру, навалившись на него так, что он уже не мог подняться.

– Отпустите меня! – кричал Дэш, безрезультатно брыкая ногами и колотя руками, хотя плот продолжал раскачиваться. – Папа там, внизу! Я должен спасти его! Я нужен ему!

– Это обман, Дэш, – сказала Корделия, но, даже произнося эти слова, она чувствовала, как слабеет её собственная решимость. Что, если отец действительно был там, внизу, и ждал, что она поможет ему?

Она помотала головой, пытаясь сохранить рассудок. Вспомнила подлинный образ отца, его настоящий голос, рассказывающий ей последнюю историю, – историю о болотнице, которая не умела петь.

– Танец, – пробормотала она так тихо, что её не было слышно за пением болотниц.

Ларкин нахмурилась, пытаясь удержать Дэша на месте.

– Что ты сказала?

– Танец, – повторила Корделия уже громче. – Болотницам нравится смотреть на танцы, помнишь?

Ларкин взглянула на неё так, словно думала, что Корделия сошла с ума. Возможно, так оно и было, но они застряли посреди реки, окружённые взбесившимися болотницами. Они должны были попытаться что-то сделать.

Корделия жестом велела Ларкину и Зефиру отпустить Дэша, но прежде, чем её брат успел снова вскочить на ноги и броситься в воду, Корделия крепко схватила его за руки и начала кружиться.

Этот танец не был изящным. Если обычно Корделия хорошо танцевала, то кружиться на хлипком плоту, шатавшемся под ногами, и при этом цепляться за брата, который изо всех сил пытался высвободиться и броситься в реку, было гораздо сложнее. Ей приходилось крепко держать его, а он поначалу сопротивлялся, глядя на болотниц, – настолько заворожило его их пение.

Но потом произошло нечто странное: болотницы перестали петь. Не все разом, не мгновенно, но один за другим их голоса затихали, и вдруг они сами стали зачарованно наблюдать за резкими движениями Корделии, которая кружила брата по плоту.

Когда голоса умолкли, Дэш повернулся к ней, и она увидела, как на его лице отразились шок, облегчение и страх: он понял, что ещё чуть-чуть, и он бы оказался во власти болотниц.

– Танцуй, – сказала она ему. – Пока ты танцуешь, мы в безопасности. Ларкин, Зефир, вы тоже, – добавила она через плечо, и они уставились на неё, неуверенно разинув рты.

Однако им не нужно было повторять дважды. Ларкин взяла брата за руку, и они начали танцевать нечто, отдалённо напоминающее вальс, причём Ларкин приходилось пригибаться, чтобы покружиться под рукой Зефира. Танцевать, не опрокинув плот, было трудно, но, когда Ларкин и Зефир были на одной стороне, а Корделия и Дэш – на другой, им удавалось сохранять равновесие.

– Мне показалось, что папа там, под водой, – прошептал Дэш Корделии, пока они танцевали. – Я слышал его.

– Знаю, – отозвалась она, кружась то в одну сторону, то в другую: она видела, что её родители танцевали так на празднике Летнего Солнцестояния, когда все смеялись и были счастливы… были живы. – Но они не могли захватить его. Он не позволил бы им забрать его у нас, ты же знаешь. Он сражался бы с целой армией, чтобы вернуться к нам, с десятью армиями! У кучки болотниц не было бы ни единого шанса.

Дэш закрыл глаза и кивнул.

– Его там нет, но мы его вернём. Мы можем вернуть его, но сначала мы должны пройти через это. Ладно?

Пару минут Дэш молчал, не в силах ничего ответить из-за слёз, текущих из глаз, – но в конце концов он заставил себя кивнуть и тоже начал танцевать, по мере сил подстраивая свои движения под движения Корделии.

Песня болотниц совсем смолкла, и Корделия наблюдала, как они одна за другой исчезают – а потом вокруг плота не осталось ни единой, и река снова затихла. Дети замедлили свой танец и вернулись в центр плота, настороженно наблюдая за поверхностью реки, но болотницы не появлялись.

– Куда они делись? – спросил Зефир, оглядывая тёмную реку.

– Не знаю и знать не хочу – отрезала Корделия, хватая палку, которая подкатилась к самому краю плота. – Давайте переправимся, пока они не вернулись.

14

Болотницы наблюдали за детьми, пока те загоняли плот на берег реки и спрыгивали с него, спеша укрыться в чаще кипарисов, словно за ними кто-то гнался.

Когда они ушли, глубокая дрожь сотрясла плечи болотниц – если то, что у них было, вообще можно было назвать плечами. Дрожь продолжалась, пробегая не только по их телам, но и по самой реке, и в кромешной тьме ночи река засияла глубоким, ярким золотом.

Болотницы все как одна испустили протяжный, негромкий выдох, вынырнув из воды и обратив к звёздному небу лица, вновь ставшие человеческими.

Когда они снова начали петь, их песня была уже иной. Она больше не навевала безнадёжность и страх, она была гармоничной и исполненной надежды. Это была песня печали и тоски, песня, которая могла бы довести человека до слёз, если бы её кто-нибудь услышал, но она также могла бы пробудить его сердце. Эта песня была похожа на тёплое объятие, на целительный плач и на восход солнца нового дня, и всё это одновременно.

И когда они пели, Топи вокруг них дрогнули, почти незаметно, как дыхание спящего котёнка за мгновение до того, как он проснётся.

15

Лабиринтовое Дерево простирало ветви над целым акром земли по другую сторону Соблазн-реки от деревни. В прежние времена, до смерти Озириса, дети посещали это дерево не реже двух раз в неделю: либо в рамках школьной экскурсии, либо во время семейных пикников, либо просто для того, чтобы поиграть на свежем воздухе после уроков. Лабиринт из стволов и листьев был идеальным местом для игры в прятки.

Однако сейчас Лабиринтовое Дерево настолько отличалось от того, каким оно было всего неделю назад, во время праздника Солнцестояния, что трудно было поверить – это то же самое дерево, тот же самый акр ветвей и листвы, настолько густой и раскидистый, что полностью заслонял ночное небо.

Сейчас, в отличие от того вечера, когда Ларкин была тут в прошлый раз, здесь не было ни музыки, струящейся в воздухе, ни гула голосов, ни людей, толпящихся вокруг. Теперь единственным звуком были шаги детей, а единственным движением – лёгкое покачивание висячих корней на ветру.

Но Ларкин не могла не вспомнить дядюшку Озириса: как он пробирался сквозь густую толпу с хитрой улыбкой, пожимал руки и вёл светскую беседу, прежде чем подойти к ним.

«Я услышал, что какие-то дикие дети учиняют тут беспорядки, и решил, что они, должно быть, мои».

Теперь они снова оказались здесь, всё ещё дикие и, вполне возможно, ещё больше склонные к нарушению порядка, чем раньше, – вот о чём думала Ларкин. Разница была в том, что на этот раз они больше не были его детьми. О, она знала, что они не осиротели – у них по-прежнему было трое родителей на четверых, – но это было отнюдь не то же самое. Какая-то часть их душ теперь чувствовала себя невостребованной. Брошенной.

– Я устал, – сказал Дэш, отставая от остальных и волоча ноги, словно его ступни были сделаны из камня. – Мы можем остановиться?

– Нет, – ответила Корделия, даже не удостоив его взглядом и продолжая решительно двигаться вперёд. – Мы слишком близко к деревне – мы должны идти дальше и пройти как можно больше, пока никто не понял, что мы ушли.

– Но, Кор, уже так поздно, что почти рано, – напомнил Дэш, хныча, – он прибегал к этому приёму только тогда, когда был совершенно измотан.

– Это и есть поздно. И рано. И то, и другое, я думаю, – отозвалась Ларкин, и её голос звучал неуверенно. Она знала, какой упрямой бывает Корделия, когда что-то задумает, и насколько невозможно её иногда образумить. Но Дэш был прав, Ларкин тоже устала, как и Зефир. Она подумала, что Корделии и самой не помешало бы отдохнуть несколько часов, хотя та ни за что не призналась бы в этом. – Может быть, отдых – хорошая идея, всего лишь ненадолго вздремнуть, – продолжила Ларкин. – Наши мамы ещё какое-то время не догадаются, куда мы идём, а потом им придётся пересечь реку, и мы знаем, что это нелегко.

Корделия нахмурилась, но не сказала «нет».

– Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста, – подхватил Зефир.

Корделия закатила глаза.

– Хорошо. Только ненадолго, пока не взойдёт солнце, – сказала она.

Они не подумали взять с собой одеяла или подушки, но воздух был таким тёплым, а земля такой мягкой, что это практически не имело значения. Через несколько мгновений Зефир и Дэш уже спали, их глубокое ровное дыхание было единственным звуком под пологом Лабиринтового Дерева.

– Корделия? – прошептала Ларкин через несколько минут.

– М-м-м? – отозвалась Корделия, и, как бы та ни бодрилась прежде, Ларкин понимала, что подруга уже на грани сна.

– Что будет, если у нас ничего не получится? – спросила она.

Корделия повернулась к Ларкин и приподнялась на локте, подперев щёку ладонью и открыв глаза, чтобы посмотреть на подругу. Её взгляд был укоризненным, и Ларкин захотелось взять свои слова обратно. Она не знала, зачем вообще их произнесла. Она тоже хотела вернуть Озириса, она тоже по нему скучала – может быть, не так сильно, как Корделия и Дэш, учитывая, что он был их отцом, – но она всё равно чувствовала его потерю, как зияющую дыру в груди. Но ей уже приходилось испытывать разочарование в магии – в последний раз здесь, под сенью Лабиринтового Дерева, – и она должна была спросить.

– Получится, – ответила Корделия, и эти два слова прозвучали с такой силой, что Ларкин почти лишилась дара речи. Почти.

Она прикусила губу.

– Даже если мы сможем убедить эту женщину, Астрид, помочь нам – а никто не сказал, что мы это сможем, – магия такого рода сложна и опасна, и…

– Ты ничего не знаешь о магии, Ларк, – огрызнулась Корделия, и это наконец-то уняло сомнения Ларкин, или, по крайней мере, заглушило их другими сомнениями. Но с каким бы недоверием Ларкин ни относилась к Астрид и к тому, что они узнают, когда найдут её, она не могла отрицать, что Корделия права: Ларкин ничего не знала о магии, совсем ничего.

Она знала то, о чём прочитала в книгах, слышала, о чём рассказывала мать, даже видела, что делал её брат, но когда дело касалось самой магии и всех её тайн, того, что она может и чего не может, Ларкин не знала вообще ничего.

Ларкин знала это и повторяла про себя несчётное количество раз. Она хорошо понимала, что такое сомневаться в себе. Но услышать это от Корделии? Это было больнее, чем Ларкин ожидала. Даже когда дыхание Корделии сделалось сонным, таким же ровным и тихим, как у братьев, Ларкин не могла уснуть и глядела на лиственный полог над головой и теряясь в раздумьях.

16

Как только небо начало светлеть и розоветь в преддверии восхода солнца, у Ларкин возникла идея – дикая, невероятная, пугающая, от которой она не могла отказаться.

Корделия говорила, что Ларкин ничего не знает о магии, но это было неправдой. На самом деле Ларкин знала о магии довольно много, пусть даже только в теории. Она не только прочитала все учебники и гримуары в обширной библиотеке своей матери, но и выслушала всё, что мать говорила о магии, и одно особенно запомнилось ей: Лабиринтовое Дерево обладало собственной магией.

Её мать иногда добавляла его листья в чай, чтобы вылечить всё – от бессонницы до тревоги. Она измельчала кусочки его коры в порошок, который лечил от зловония ног, гриппа и многого другого. Она добывала сок, чтобы использовать его в любом зелье, которому требовалось усиление эффективности.

Ларкин и сама чувствовала магию, даже в ночь Зимнего Солнцестояния, когда изо всех сил пыталась призвать свою силу. Она чувствовала её и сейчас, лёжа без сна под сенью дерева. Ларкин посмотрела на свисающие корни, колышущиеся под слабым ветерком, как пучки волнистых волос. Если она чувствовала магию, то разве не могла использовать её, как это делала её мать?

Она не могла заваривать листья, толочь кору или добывать сок, но в Лабиринтовом Дереве было нечто большее, чем всё перечисленное. Это будет не очень приятно, но оно того стоит.

«Ты ничего не знаешь о магии, Ларк». Воспоминание о словах Корделии заставило её встать. Стараясь не разбудить подругу и братьев, Ларкин на цыпочках пошла к сумкам, лежащим кучей. Она перерыла две из них, прежде чем нашла то, что искала: ножницы, которые они взяли из ящика кухонного стола.

Ларкин пробиралась сквозь лабиринт стволов и свисающих корней, ища нужные. Магия – это область действия интуиции, всегда говорила её мать, поэтому Ларкин доверяла своей интуиции. Она остановилась перед скоплением корней, которые заканчивались почти на уровне её глаз. Пройдёт не менее десяти лет, прежде чем корни упрутся в землю и превратятся в новый ствол. Ещё несколько месяцев, добавленных к этому, не так уж много значат в общей картине событий, правда?

Ларкин сказала себе, что это действительно неважно. Она потянулась вверх, отделила один корень от пучка, поднесла к нему ножницы в трех сантиметрах от основания и отрезала.

Дерево вздрогнуло. Ларкин почувствовала, и эхо этой дрожи отозвалось в её теле. Но она зашла слишком далеко, чтобы возвращаться назад. Она закрыла глаза и поднесла корень ко рту, намереваясь съесть его и напрягаясь в ожидании неприятных ощущений, – она была твёрдо уверена, что они будут неприятными.

Но однако прежде, чем она успела откусить, остаток корешка, висевший перед ней, втянулся в сень над её головой – быстро, как рассерженная змея. Ларкин проследила за ним, и сердце её похолодело от ужаса. Она никогда не видела, чтобы дерево так двигалось. Раскачиваться под порывами ветра? Конечно. Но чтобы оно двигалось по собственной воле, как существо, а не как растение? Это было невозможно.

Однако именно это и произошло; Ларкин видела это собственными глазами. Это означало, что Дерево было не только живым, но и разумным. А значит, оно могло чувствовать боль. Что означало… она не могла закончить эту мысль. Она вспомнила, как срезала корень, и ей стало не по себе.

Она твердила, что её мать тоже делала так. Вот только по сути это было неправдой. Её мать собирала опавшие листья, обдирала уже отмершую кору. Даже когда она брала сок из Дерева, она использовала специальные инструменты, которые не оставляли следов после окончания работы.

Ларкин уронила корень, понимая, что никак не сможет заставить себя съесть его сейчас, даже если в нём кроется вся магия мира.

– Прости меня, – прошептала она, глядя на Лабиринтовое Дерево. – Я не хотела… Прости меня. Я так…

Ларкин не успела закончить фразу. Пучок корешков спустился из кроны дерева, обвился вокруг лодыжки Ларкин и потащил вверх так быстро, что её голова даже не успела коснуться земли.

Она едва смогла закричать.

17

Корделия проснулась от крика. Ей потребовалось мгновение, чтобы вспомнить, где она находится: в Лабиринтовом Дереве – и зачем: чтобы воскресить отца из мёртвых. Потому что он умер, и ей до сих пор приходилось вспоминать об этом каждое утро.

Она сморгнула сон с глаз и оглядела их импровизированный лагерь: Дэш и Зефир тоже проснулись, их волосы были растрёпаны и торчали во все стороны, а глаза широко раскрыты от страха.

Снова раздался пронзительный крик. Корделия узнала голос Ларкин и взглянула на землю рядом, где та спала ночью. Ларкин там не было. Корделия поднялась на ноги и пошла по следам подруги на мягкой почве – до того места, где они внезапно прервались. Там были и другие следы, борозды, оставленные в грязи, – десять линий. «Как будто следы пальцев», – с нарастающим ужасом поняла Корделия. Как будто Ларкин была утащена чем-то или кем-то против её воли.

– Ларкин? – позвал Зефир, который последовал за Корделией и с нарастающим отчаянием оглядывался в поисках сестры. Он прижал ладони ко рту. – Ларкин! – крикнул он, но никто не ответил.

В ветвях наверху послышался шорох, и Корделия замерла, глядя по сторонам в поисках источника звука, – она надеялась увидеть Ларкин, которая посмеётся над ними за то, что они повелись на её розыгрыш, хотя в глубине души Корделия знала, что Ларкин ни за что не стала бы так шутить.

Вместо этого она увидела один из корней-щупальцев Лабиринтового Дерева, который сначала извивался, как червяк на крючке, а затем устремился к Зефиру. Не раздумывая, Корделия бросилась к мальчику и сбила его с ног как раз в тот момент, когда корень нанёс удар, а потом исчез в гуще ветвей.

– Бежим! – велела Корделия, вскочив на ноги и потянув за собой Зефира. В кои-то веки Дэш и Зефир сделали, как она сказала, и побежали, пробираясь между бесчисленными стволами Лабиринтового Дерева.

– А как же Ларкин? – спросил Дэш, озираясь назад.

– Мы вернём её, – заверила его Корделия. – Но мы не сможем помочь ей, если попадёмся сами.

Как только она произнесла эти слова, из листвы вынырнул ещё один корень и обвился вокруг запястья Зефира, но Корделия схватила мальчика за другую руку и вырвала из хватки дерева. Когда корень сдался и отступил, Корделия и Зефир вздохнули с облегчением, но тут другой корень обхватил Дэша за талию и потащил вверх.

– Кор! – закричал Дэш. Корделия попыталась ухватить его, но на этот раз её руки поймали только воздух.

– Дэш! – позвала Корделия, но ответа не последовало. Она сделала шаг туда, куда его унесло Дерево, но Зефир схватил её за руку и потянул в другую сторону.

– Пойдём, – сказал он. – Ты была права – мы не сможем вернуть их, если Дерево схватит и нас.

Утратив дар речи, Корделия последовала за Зефиром, в голове её бешено кружились мысли. Дэш. Она потеряла Дэша и Ларкин. До этого она уже потеряла своего отца. Как она могла быть настолько беспечной, чтобы потерять ещё и их?

Но она напомнила себе, что вернёт отца, – эта мысль помогла ей отогнать тоску, пока та не поглотила её целиком. Она вернёт отца, вернёт Дэша и Ларкин, и никакое глупое дерево не остановит её.

«Лабиринтовое Дерево старше всех в Топях, может быть, старше всех на свете – старше, чем сам мир, – сказал ей однажды отец. – Оно похоже на тысячу деревьев, но на самом деле это не так. Сердцевинный ствол – вот его истинное тело, а всё остальное – лишь отпрыски».

Она вспомнила, как отец взял её за руку и прижал её ладонь к сердцевинному стволу, и тогда она почувствовала ритмичное биение под его шершавой корой, похожее на стук сердца в её собственной груди.

Корделии пришла в голову идея, и она резко повернула направо, уводя Зефира к одному из стволов Лабиринтового Дерева. Этот ствол выглядел слишком тонким, чтобы быть сердцевинным, но она всё равно положила на него ладонь, чтобы убедиться.

Она услышала слабый стук, тусклый и отдалённый, но совсем не похожий на биение сердца.

– Мы должны найти сердце, – объяснила она Зефиру, который смотрел на неё с полным недоумением. – Дерево отнесёт их туда.

Зефир медленно кивнул, но вид у него был озадаченный.

– И что потом? – спросил он.

Корделия сжала зубы, глядя на пышный лиственный покров Дерева – дерева, которое, по словам её отца, было старо как мир.

– Если у Дерева есть сердце, то его можно убить, – сказала она, хотя от этих слов ей стало не по себе. Лабиринтовое Дерево было не просто частью Топей, оно было их центром, местом, где Корделия выросла, играя с друзьями. Она лазила по его ветвям, пряталась за его стволами, искала укрытия под его пологом во время солнцепёка. Более того, она знала, что лекарства из его сока, листьев и коры излечивали её от бесчисленных простуд, гриппа и других болезней. Мысль об убийстве этого Дерева казалась ей предательством – и не только ей.

– Нет! – воскликнул Зефир, широко раскрыв глаза. – Мы не можем убить Лабиринтовое Дерево!

– Можем, если это единственный способ спасти Ларкин и Дэша, – возразила Корделия, потому что если убийство Лабиринтового Дерева и было предательством, то только потому, что Дерево предало их первым.

Зефир нахмурился, но она видела, что её слова дошли до него, и через несколько секунд он кивнул.

– Как? – спросил он.

Вместо ответа она коснулась его носа.

– Ты с ума сошла! – выдохнул Зефир, делая шаг назад, но Корделия быстро оттащила его за ствол.

– Это единственное оружие, которое у нас есть, – сказала она.

– Но я не могу им управлять! – запротестовал он. – И я никогда раньше не пытался сделать что-то настолько серьёзное.

– У тебя нет выбора, – напомнила она.

Она слышала, как все успокаивали Зефира по поводу его соплей, уверяя, что со временем он сможет контролировать свой дар, что ему просто нужно быть терпеливым, что он должен практиковаться и научиться доверять себе. Ей было стыдно за свою прямоту, но времени на уговоры больше не было.

– Ты должен попробовать. Это единственный способ спасти их.

Зефир выглядел испуганным.

– Ладно, – произнёс он через секунду.

– Хорошо, – кивнула Корделия, окинув взглядом ствол, но никаких признаков извивающихся корней не обнаружила. – Вон в том направлении унесло Дэша, – сказала она, указывая рукой. – Должно быть, там находится сердце. Ты умеешь слушать биение под корой?

Он кивнул, и Корделия подумала, отец, должно быть, учил его так же, как и её.

– Хорошо, – повторила она. – На счёт «три» ты идёшь туда, я иду сюда. Как только найдёшь сердце, делай то, что должен, ладно? А если я найду его первой, я тебе крикну.

Зефир снова кивнул, но вид у него по-прежнему был испуганный. Корделии тоже было не по себе, но она решила не показывать этого. Вместо этого она быстро сжала его руку.

– Раз, два, три.

Они с Зефиром побежали в разные стороны. Через каждые несколько стволов Корделия делала паузу и прикладывала руку, прислушиваясь к биению под корой. Следующие три ствола порождали такой же слабый отзвук, как и первый, но четвёртый… четвёртый звучал громче. Совсем немного, но всё равно громче. Это означало, что она подошла ближе к сердцу Дерева.

Корделия аккуратно пригнулась, чтобы уклониться от одного гибкого корня, летящего к ней, и перепрыгнула через другой, скользнувший по земле. Она проверяла по пути все новые стволы, хотя понимала, что в этом нет необходимости – она чувствовала сердцевинный ствол собственным сердцем, ритм их биения совпадал.

А потом она увидела его. В нём не было ничего особенного по сравнению со стволами-отпрысками, ничего, что выделяло бы его как сердцевинный, но Корделия поняла, как только приблизилась: сердцебиение Дерева эхом отдавалось в её груди.

– Кор! – позвал чей-то голос, и Корделия подняла голову и увидела Ларкин и Дэша, висящих высоко над основанием сердцевинного ствола, спутанные корни обвивали лодыжки Ларкин и талию Дэша. Она с облегчением заметила, что оба живы и здоровы, хотя и выглядят испуганными. На лице Ларкин отображалось ещё что-то, непонятное Корделии, но с этим можно было подождать.

– Держитесь, – сказала она им, но сразу же поняла, насколько бесполезными был её совет. У них не было выбора – дерево держалось за них, а не наоборот. – Зефир, сюда! – позвала она.

В некотором отдалении она услышала шаги Зефира. Взглянув на сердцевинный ствол, Корделия почувствовала странное притяжение.

С опаской она приложила ладонь к шершавой коре дерева. Биение под корой становилось всё громче – настолько громким, что Корделия больше ничего не слышала, – но это было уже не только сердцебиение Дерева. Она закрыла глаза, и в её сознании замелькали образы: светящиеся комарикси, порхающие в темноте, зевающие дракодилы, греющиеся на солнце, лепрекушки, прячущие украденные монеты и драгоценности под листьями кувшинок, болотницы, песня которых была гораздо сладкозвучнее, чем та, которую Корделия слышала недавно. Все их сердца бились в такт с сердцем Дерева.

Но было и что-то ещё, что-то тёмное и липкое, таящееся под поверхностью. «Гниль», – подумала Корделия.

Корделия настолько забылась, слушая Дерево, что не почувствовала, как корни сомкнулись вокруг её запястья, пока её не оторвало от земли и не вздёрнуло к кроне дерева, между Ларкин и Дэш. От этого движения её руку пронзила боль, как будто плечо вот-вот вылетит из сустава. Крик сорвался с её губ ещё до того, как она успела осознать происходящее.

– Корделия! – вскрикнула Ларкин рядом с ней. – Ты в порядке?

Корделия не была в этом уверена – рука всё ещё болела, но, не считая этого, она не была ранена. Даже запястье, вокруг которого обвились корни Лабиринтового Дерева, не болело. Дерево держало её достаточно крепко, но мягко.

– Я в порядке, – ответила она, и это было правдой. Она сосредоточилась на том, что почувствовала в сердцевинном стволе. – Оно болеет, – произнесла она. – Дерево болеет, и все Топи тоже.

– Кор… – начала Ларкин, нахмурившись, но Корделия покачала головой.

– Я почувствовала это. Сердцебиение каждого существа в Топях. Дерево объединяет их всех.

«И значит, если Зефир сумеет его убить…»

Корделия смотрела, как Зефир приближается к сердцевинному стволу, его широко раскрытые глаза смотрели прямо на них. Паника охватила её, она боролась с удерживающими её корнями, отчаянно пытаясь сбросить их, но они только крепче сжимались, впиваясь в её кожу.

– Зеф, послушай меня! – крикнула Корделия, стараясь сохранить спокойный тон, чтобы не напугать его ещё сильнее.

– Знаю, – перебил он, сжимая зубы так, как он делал это всякий раз, когда готовился откусить кусочек брокколи. – Я должен убить его.

Корделия почувствовала, как страх проникает в неё – нет, не в неё, в Дерево. Она всё ещё разделяла чувства Лабиринтового Дерева, как будто оно пустило корни в её тело, в её душу.

– Нет, – быстро возразила она, качая головой. – Нет, Зеф. Дерево не злое, оно просто болеет. Ты должен исцелить его.

Ведь именно так говорила Минерва, правда? Что сопли Зефира обладают силой не только разрушать, но и исцелять?

Зефир покачал головой.

– Я не могу, – сказал он, его голос дрожал.

– Можешь, – возразила Ларкин тихо, но уверенно. – Ты должен попытаться, Зефир. Для этого и существует твоя магия – не причинять вред, а исцелять. Ты просто должен верить в это сам.

– Но оно может навредить вам, – возразил Зефир. – Если я попытаюсь и не смогу…

– Лучше попытаться, – сказала Корделия, решив не говорить ему о своих подозрениях – если он убьёт Дерево, то могут погибнуть все Топи. В этот момент ему и так было нелегко, а Зефир не умел действовать под нажимом. Корделия знала, что он нуждается в утешении и поддержке, поэтому она улыбнулась и постаралась не обращать внимания на страх, впившийся в её сердце так же твёрдо, как не обращала внимания на хватку корней Лабиринтового Дерева, сомкнутых вокруг её запястья. – Ты сможешь, Зеф.

Рядом с ней Ларкин кивнула и эхом вторила ободряющему тону Корделии.

– Магия – это намерение, – напомнила она ему. – Мама всегда так говорила. У тебя получится, я знаю.

– Давай, Зефир, пусть летят сопли! – добавил Дэш, подняв кулак в воздух.

Корделия задалась вопросом, понимает ли Дэш, насколько серьёзна ситуация, но решила, что, возможно, это и к лучшему – то, что он отнёсся к происходящему так легко. Особенно когда Зефир слабо улыбнулся в ответ, и тревога в его глазах слегка рассеялась.

Зефир расправил плечи и перевёл взгляд на сердцевинный ствол. Но он смотрел на него слишком пристально, и Корделия чувствовала, как от мальчика исходят ненависть, гнев и страх.

Корделия не так много знала о магии, как Ларкин, но она тоже слышала, как тётушка Минерва говорила, что магия – это намерение. В данный момент намерения Зефира были искажены. Так же, как и Лабиринтовое Дерево, поняла она.

– Подожди, – сказала она, и Зефир снова поднял на неё глаза. – Прикоснись к нему, – попросила она, вспомнив свои ощущения. Если Зефир сможет почувствовать то, что чувствовала она, возможно, он поймёт. – Положи руку на ствол.

Зефир непонимающе нахмурился, но сделал так, как она сказала, приложив ладонь к коре. Корделия наблюдала, как его лицо разгладилось, глаза закрылись, а сердито сжатые губы расслабились. Она почувствовала, как сердце Дерева забилось ещё громче – настолько громко, что она удивилась, как Ларкин и Дэш не слышат его, но всё их внимание было сосредоточено на Зефире.

Когда Зефир снова открыл глаза, выражение его лица было ясным, а взгляд – твёрдым. Он коротко кивнул – похоже, обращаясь к самому себе. А затем сильно чихнул, отчего сопли разлетелись по всему сердцевинному стволу.

Сопли, растопившие праздничный торт Корделии, были кислотно-зелёными, но эти оказались золотисто-жёлтыми, они как будто сияли в слабом свете восходящего солнца. Корделия сочла их отвратительными, но в то же время странным образом необъяснимо прекрасными.

Какое-то мгновение ничего не происходило. Затем по Дереву прошла долгая, глубокая дрожь, и Корделия, Ларкин и Дэш вздрогнули ей в такт, а Корделию даже слегка затошнило. Когда дрожь утихла, корни очень мягко опустили их на землю, даже позаботившись о том, чтобы поставить Ларкин на ноги.

– Ты сделал это! – воскликнул Дэш, обнимая Зефира. Ларкин и Корделия присоединились к своим братьям, крепко обхватив их руками.

– Я сделал это? – переспросил Зефир в некотором ошеломлении. – Получилось! Ты была права, – добавил он, обращаясь к Корделии. – Когда я прикоснулся к Дереву, я почувствовал, как оно гниёт. Вот о чём я подумал, когда чихнул: я хотел, чтобы оно исцелилось. И оно исцелилось!

Корделия усмехнулась, но через секунду резко ткнула его кулаком в плечо.

– Эй! Что это было? – спросил он, потирая пострадавшее место.

– Если магия – это намерение, то, получается, ты хотел испортить мой праздничный торт! – заявила она.

Зефир одарил её хитрой ухмылкой.

– Может быть, отчасти. Мы с Дэшем подумали, что это будет смешно.

Корделия открыла было рот, чтобы ответить, но Ларкин прервала её:

– Смотрите, – сказала она, устремив взгляд на дерево.

Корни Лабиринтового Дерева были теперь почти неподвижны, лишь слегка покачивались на ветерке, но ствол светился, прожилки на коре сделались цвета чистого золота, и это золото распространялось от сердцевинного ствола, по ветвям и стволам-отпрыскам, пока всё Дерево не начало сиять, освещая всё вокруг.

Четверо детей удивлённо смотрели вокруг, поражённые красотой Дерева, ставшего золотым. Корделия отчаянно желала, чтобы её отец тоже оказался здесь и увидел это. Эта мысль заставила её опомниться. Да, свет был прекрасным и ярким, но этот яркий свет вполне можно было увидеть из деревни.

– Быстрее, нам пора идти, – приказала она, срываясь с места.

– Но… – начал Дэш, нахмурившись.

– Дерево только что послало сигнал, – объяснила Корделия. – Оно сообщает нашим родителям, где мы находимся. Мы должны уходить. Сейчас же.

18

Пока дети пробирались через Лабиринтовое Дерево, само Дерево прислушивалось к ним – к биению их сердец, к их шагам и к историям, которые они на ходу рассказывали друг другу. Лабиринтовое Дерево любило истории, и история, которую дети творили сейчас, была хорошей – и была бы ещё лучше, если бы только Дерево знало, чем она закончится.

Сейчас Лабиринтовое Дерево чувствовало себя здоровее, чем в несколько предыдущих дней, но оно знало, что ещё не исцелилось до конца. Оно уже ощущало в глубине себя зародыш гнили, знало, что он будет распространять воспаление и расти заново, ещё более тёмный и липкий, чем прежде.

Ветерок прошелестел по ветвям Лабиринтового Дерева, и оно сильно вздрогнуло.

19

Хотя солнце едва показалось на небе, Ларкин вслед за Корделией быстро шла через спокойное ныне Лабиринтовое Дерево, Дэш и Зефир шагали позади, снова и снова воспроизводя великий чих Зефира, восторг полностью прогнал их сон.

– На что это было похоже? – спросила Ларкин у Корделии, вспомнив, как лицо подруги застыло, когда та прикоснулась к стволу сердца и словно заснула стоя. Это была магия, Ларкин знала это, и знакомая зависть грызла её душу, но девочка отогнала её. Это не была магия Корделии, это была магия Лабиринтового Дерева, и после того, что сделала Ларкин, она не могла винить Лабиринтовое Дерево за то, что оно не поделилось с ней своей магией. Кроме того, если бы Корделия не сообразила так быстро, если бы Зефир не научился контролировать свои силы, они все могли бы сильно пострадать, если не хуже. И это была бы вина Ларкин. От этого знания ей сделалось не по себе.

Корделии не требовалось переспрашивать, что имела в виду Ларкин.

– Странное ощущение, – промолвила она, покачав головой. Потом на несколько секунд замолчала, но в итоге выдохнула: – Я чувствовала Топи – они все целиком, от болотниц до комарикси, были частью Дерева. Но… – Она запнулась.

Ларкин ждала, пока она заговорит снова. Дружба с Корделией на протяжении всей жизни научила её терпению.

Спустя несколько вдохов Корделия продолжила почти шёпотом:

– Я также чувствовала присутствие своего отца. Понимаю, что это звучит глупо, – быстро добавила она, бросив взгляд в сторону Ларкин. – Не знаю, как это объяснить. У меня было такое ощущение, будто я снова держу его за руку.

– И вовсе это не звучит глупо, – возразила Ларкин, затем сделала паузу и обдумала остальные слова Корделии. – Безопасность, – сказала она наконец, – звучит так, будто ты чувствовала себя в безопасности.

«Магия», – снова подумала Ларкин, понимая, что отдала бы почти всё, чтобы почувствовать её самой. Почти всё, напомнила она себе. Сегодня она поняла, что – кого – не отдала бы даже за всю магию на свете.

Корделия фыркнула, не осознавая внутреннего конфликта Ларкин.

– Дерево пыталось нас убить, но да, при этом мне казалось, что нам ничего не грозит.

Ларкин прикусила губу, вспоминая, как Лабиринтовое Дерево схватило её и держало, но не причинило вреда.

– Я не думаю, что это так, – ответила она. – Я имею в виду, оно вовсе не пыталось нас убить. Оно не причинило вреда ни мне, ни тебе, ни Дэшу. Оно просто… держалось за нас.

Корделия подняла брови.

– Очень великодушно с твоей стороны – считать, что так и было. Если бы Зефир не спас нас, кто знает, что бы Дерево сделало?

«Но в этом-то всё и дело!» – поняла Ларкин. Они не знали этого. Она гадала, сознавало ли само Лабиринтовое Дерево, что оно делает. Она вспомнила, как оно опустило её на землю, позаботившись о том, чтобы аккуратно поставить её на ноги. В этом действии не было злобы или даже недовольства. Оно было… нежным.

– Ты сказала, что оно болеет, – напомнила Ларкин. Корделия кивнула.

– Я чувствовала в нём… гниль, – объяснила она, нахмурившись. – Надо полагать, Зефир исцелил его.

Ларкин обдумала это.

– Интересно, может, остальное болото тоже болеет, а не проклято? – произнесла она. – Ты сказала, что всё в Топях связано с Лабиринтовым Деревом. Если Зефир исцелил Дерево, как ты думаешь, он исцелил все вокруг?

Корделия какое-то время молчала.

– Нет, – сказала она наконец. – Я всё ещё ощущала это гниение, даже после того, как Зефир чихнул на Дерево. Оно никуда не ушло. Мой папа должен знать, как от всего этого избавиться.

Ларкин кивнула. Конечно, Корделия была права. Озирис сразу бы понял, что нужно делать, он всегда это понимал, и лучше бы не высказывать сомнений по поводу того, какую магию придётся использовать, чтобы вернуть его обратно. Как сказала Корделия, нет слишком высокой цены.

Но несколько часов назад Ларкин сказала бы то же самое о получении своей магии – что нет такой цены, которую она не заплатила бы за обладание собственной силой. Теперь она многое осознала заново.

– Что ты делала, когда тебя схватило Лабиринтовое Дерево? – внезапно спросила Корделия.

Тревога пронзила душу Ларкин, за ней последовала вспышка стыда. Девочка открыла рот, готовая солгать, но не смогла заставить себя сделать это. Мало того что Корделия сразу различит ложь в словах Ларкин – та просто не могла выговорить эту ложь. То, что она сделала, было в достаточной степени плохо; ложь только усугубила бы ситуацию. Поэтому она рассказала Корделии обо всём: о том, какое отчаяние она чувствовала под сенью Лабиринтового Дерева, как ей пришла в голову дикая идея, показавшаяся хорошей, как она ощутила себя виноватой после того, как срезала один из корней дерева, и как именно это пробудило дерево.

– Ты могла навредить себе, – резким тоном сказала ей Корделия по окончании рассказа. – Ты могла навредить Дэшу, Зефиру и мне тоже.

– Знаю, – отозвалась Ларкин. Ей казалось, что от стыда она съёжилась вчетверо. – Знаю. Это была ошибка, и мы все выкрутились только потому, что Зефир оказался достаточно храбрым, чтобы использовать свою магию во благо. – Едва начав говорить, Ларкин уже не могла остановиться. В следующее мгновение она высказала вслух то, о чём не смела прежде даже думать: – Может быть, поэтому у меня и нет магии. Зефир храбрее меня, самоотверженнее и просто… добрее. Он бы никогда не навредил Лабиринтовому Дереву, несмотря ни на что.

Ларкин замолчала, когда Дэш и Зефир промчались мимо них и побежали вперёд по тропинке. Менее всего ей хотелось, чтобы Зефир услышал, как она говорит об этом – даже то, что эти слова слышала Корделия, было достаточно горько.

– Ларкин, – произнесла Корделия, когда мальчики снова оказались вне пределов слышимости, – мы придумаем, как пробудить твою магию, ладно? Как только мы вернём моего отца, мы всё выясним. Может быть, эта тётя Астрид поможет и тебе тоже.

Ларкин тоже думала об этом, но сейчас эта мысль не радовала её. Она оставляла ощущение пустоты и страха, как тогда, когда Ларкин беспомощно висела на Лабиринтовом Дереве и смотрела, как оно хватает её друзей одного за другим. Из-за неё.

– Нет, – сказала она, качая головой. – Мне не нужна магия. – Это прозвучало лживо, и Ларкин попробовала ещё раз: – Мне не нужна магия.

Она впервые произнесла эти слова вслух, и они не заставили её задохнуться и умереть, вопреки тому, что ей казалось прежде. Ей не понравилось их выговаривать, но она пережила это, и как только слова были произнесены и услышаны, Ларкин почувствовала, что ей стало легче дышать.

– Помнишь, что сказал твой отец? – продолжала она. – В каждом человеке есть магия. Если она не поднимается на поверхность, это не значит, что её нет внутри тебя. Я думаю… Я думаю, что ничего страшного, если моя магия останется внутри меня. Я не хочу ждать, что стану кем-то другим, Кор. Я хочу любить себя такой, какая я есть.

И как-то так получилось, что, когда Ларкин произносила эти слова вслух, они казались чуть более правдивыми. Может быть, в этом тоже была своя магия.

20

Корделия, Ларкин, Дэш и Зефир шли через Лабиринтовое Дерево, пробираясь между его стволами и свисающими корнями, которые, к счастью, пребывали в спячке; дети шли на запад, к дому Астрид. По пути Корделия чувствовала, как просыпаются Топи: цапли и зимородки, ночевавшие в кронах деревьев, хлопали крыльями и взлетали; квакали лепрекушки – склизкие, зелёные, широкоротые, остроухие и острозубые; жужжал рой комарикси с крошечными человекоподобными телами, снабжёнными жалами и крыльями.

Лепрекушки и комарикси не нападали, вопреки опасениям Корделии, но и не махали лапками детям, когда те проходили мимо; лепрекушки не пытались уговорить их присоединиться к их играм, а комарикси не садились им на плечи и не шептали на ухо шутки, как раньше. Вместо этого они настороженно смотрели вслед проходящим детям.

Что бы Зефир ни сделал в Лабиринтовом Древе, это однозначно улучшило ситуацию, но не исправило все проблемы, и Корделия не могла отделаться от ощущения, что достигнутые улучшения не продержатся долго. Тем не менее было приятно снова почувствовать себя в мире со своим домом, увидеть, что здешние живые создания ведут себя как обычно.

Зефир и Дэш бежали впереди, полные безграничной энергии, но через несколько минут неизменно возвращались назад.

Время от времени Корделия доставала из кармана платья карту, поворачивала её то так, то эдак, потом кивала, словно что-то понимая, хотя и не была уверена в этом. Карта показалась ей несложной, когда девочка впервые взглянула на неё, – она узнала некоторые места, например плавучий рынок и Лабиринтовое Дерево. Но, кроме них, на карте была только Соблазн-река, дом тёти Астрид далеко на западе и тропинка, неопределённо именуемая Тропой Плача, которая должна была привести их от Лабиринтового Дерева прямо к жилищу Астрид. Но если тропа и существовала, Корделия не могла её отыскать. Она видела только деревья. Она не знала, в какой именно момент стволы-отростки Лабиринтового Дерева перешли в этот лес из кипарисов, сосен и нисс, но теперь она не могла различить Лабиринтовое Дерево, даже когда оглядывалась назад.

«Когда-нибудь Лабиринтовое Дерево покроет все Топи, – говорил ей отец. – Однажды оно распространится настолько далеко и ещё дальше. Оно всегда будет расти, всегда будет расширяться».

В то время эта мысль привела Корделию в трепет. Ей было не более шести лет, и она восприняла это двояко – Дерево будет расти, и она тоже. Но сейчас эта мысль была горькой, как глоток древесного сока.

Было нечестно, что Лабиринтовое Дерево всё ещё жило, процветало и росло, а её отца больше не было. Она не хотела расти без отца.

Она отбросила эту мысль и сосредоточилась на следующем шаге, а затем на следующем и следующем. Каждый шаг приближал её к возвращению отца.

Миновав лес, казавшийся бесконечным, Корделия с облегчением увидела, как на горизонте замаячило что-то новое, но когда она поняла, что это такое, облегчение сменилось яростью.

– Река? – спросила она, повысив голос, и снова взялась за карту, разворачивая её так, словно та могла внезапно измениться за последние несколько минут.

Ничего подобного. Они должны были идти прямо к дому Астрид. Если впереди оказалась река, это означало…

– Мы зашли слишком далеко на восток, – подтвердила Ларкин, глядя на карту через плечо Корделии. – Но если мы пойдём вдоль реки, то она всё равно приведёт нас к жилищу Астрид, мы сможем сверять по ней путь.

– Пока не вернутся болотницы, если ты о них забыла, – огрызнулась Корделия, скомкав карту и засунув её обратно в карман.

Ларкин не обратила внимания на её тон, а лишь обдумала сказанное.

– Мы можем держаться достаточно далеко от реки, чтобы не слышать их, – сказала она, и Корделию задело то, насколько рассудительным был этот ответ. – Пока мы видим реку, мы будем знать, что идём правильно.

– Мы уже несколько часов идём не туда, – сказала Корделия, не желая уступать – её всё раздражало. – Скоро снова стемнеет.

Ларкин кивнула.

– Возможно, – согласилась она. – Но мы только потеряем больше времени, если будем стоять здесь и жаловаться на это.

И вновь Корделия осознала правоту Ларкин, и снова это осознание ещё сильнее разозлило её. Она пнула камешек, лежавший под ногами, но он оказался крупнее, чем ей казалось, и она отшибла палец.

Ларкин проследила за камешком, а затем повернулась к Корделии. Корделия ожидала, что подруга скажет что-нибудь ехидное или глупое – что угодно, лишь бы у Корделии был повод дать волю своему нраву, но Ларкин только вздохнула и снова зашагала вперёд, повернув немного на север, так что теперь они шли параллельно берегу реки, а не к нему. Она сложила руки рупором и позвала:

– Зефир! Дэш! – но ответа не последовало. Вообще не было слышно ни звука, хотя их братья никогда в жизни не вели себя тихо. Ларкин оглянулась на Корделию и нахмурилась.

В животе Корделии зашевелился ужас.

– Дэш! – крикнула она, даже громче, чем Ларкин. – Зефир!

И снова призыв остался без ответа. Но когда девочки замолчали, чтобы прислушаться, в воздухе разлился звук, хорошо знакомый Корделии.

Её ужас превратился в ледяной страх.

Она услышала пение болотницы.

21

Ларкин бросилась к берегу со всех ног, Корделия – следом за ней. Когда Зефир и Дэш появились в поле зрения Ларкин, она вскрикнула – они стояли на берегу в нескольких дюймах от болотницы, которая пела, широко открыв рот. Мальчики наклонились к ней, и хотя Ларкин не могла видеть их лиц, она понимала, что они снова зачарованы пением.

Они с Корделией не успели бы до них дотянуться, ведь мальчики были так близко к воде, поэтому Ларкин, не задумываясь, набрала побольше воздуха в лёгкие и издала крик, который пронзил воздух и заставил стаю белых цапель слететь с деревьев. Она кричала так громко, что у неё заложило уши, а в горле запершило. Она кричала, а через полсекунды заорала и Корделия, их голоса были достаточно громкими, чтобы разрушить чары болотницы.

Зефир повернулся к ним первым, и глаза его засияли, когда он увидел их.

– Ларк… – начал он, но не успел договорить, потому что Ларкин повалила его на землю.

– Это не по-настоящему, Зеф, – сказала она ему. – Что бы она тебе ни обещала, это не реально. Понимаешь?

– Ой! – раздался у неё за спиной вскрик Дэша, когда Корделия тоже повалила его на землю.

Зефир посмотрел на неё, хмуря брови. Но его глаза не были остекленевшими, какими были у Дэша, когда они пересекали реку. Вместо этого он выглядел просто растерянным.

– Да, – медленно произнёс он и попытался отпихнуть сестру от себя, но Ларкин отказалась сдвинуться с места. – Ларкин, послушай…

– Нет, – отрезала она. – Это всё ложь, ты же знаешь.

Зефир покачал головой. Он поднял руки и обхватил её лицо ладонями.

– Послушай.

Ларкин поняла, что вовсе не околдован. Эта песня не зачаровала его так, как зачаровала Дэша на плоту, как зачаровала её саму на краткий миг, пока она не пришла в себя. Но сейчас его сознание было таким же ясным, как у неё.

Ларкин ослабила хватку на плечах Зефира, но лишь слегка, и сделала то, что он просил. Она прислушалась.

Голос болотницы был таким же пугающим, как вчера на плавучем рынке, странный напев проникал в тело, Ларкин чувствовала его в своих костях, в своей крови. Он был одновременно чарующим, прекрасным, ужасным и совершенно нечеловеческим. Но в то же время иным. Песня не давала ей невыполнимых обещаний, не шептала, что её магия под водой. Она не манила мерцающими пальцами, готовыми схватить её.

Вместо этого песня окутывала её, словно руки, заключающие в объятия. Как будто кто-то успокаивающе водил тёплой ладонью по её спине. Глаза защипало от слёз, которые свободно покатились по щекам девочки.

Ларкин отпустила брата, поспешно вытирая слёзы, но это не помогло – они продолжали свободно течь. Она подумала, что никогда так не плакала, даже когда умер её любимый кот, или когда она пыталась использовать магию снова и снова, но безуспешно, безуспешно, безуспешно… Она не плакала так, даже когда умер Озирис.

Ларкин плакала до боли в груди и горле. Она смутно осознавала, что тянется к Зефиру, к Корделии, к Дэшу, и чувствовала, как они обнимают её, как их собственные слёзы впитываются в её кожу.

К первой болотнице присоединились другие, появляясь в воде вокруг неё и напевая одну и ту же душераздирающую песню, их голоса сливались воедино, пока стало невозможно определить, где начинается один голос и заканчивается другой.

Это было ещё хуже, чем в прошлый раз, когда Ларкин слышала их пение. Тогда это была иллюзия – прекрасная, пугающая иллюзия, но всё равно иллюзия. Это не было реальностью. Сейчас всё было по-настоящему, и это было больно. Так невероятно больно, что Ларкин хотелось вырвать собственное сердце, лишь бы это заставило боль прекратиться. Но вот песня закончилась, болотницы умолкли, и Ларкин почувствовала, как глубоко внутри у неё что-то распрямляется. Она сделала несколько глубоких вдохов, наслаждаясь свободой в груди и понимая, что душила её отнюдь не песня болотниц, это было нечто большее, некое бремя, о котором она даже не подозревала и которое занимало место внутри неё, пока не исчезло.

Что-то, что жило в ней уже несколько недель.

«С тех пор, как умер Озирис», – шепнул голос в её сознании, и она знала, что это правда.

Рядом с ней всхлипнула Корделия.

– Что это было? – спросила она, вскочив на ноги и повернувшись к болотницам, словно готовая к драке.

Но болотницы не собирались с ней драться. Вместо этого они плавали в реке, их головы и плечи покачивались над поверхностью, а их не совсем человеческие глаза были устремлены на Корделию, Ларкина, Дэша и Зефира.

«Это не те болотницы, которых мы видели раньше», – подумала Ларкин. Но это были и не те, с которыми они были знакомы в детстве, когда каждая прогулка к реке знаменовалась смехом, брызгами и легкомысленными песнями. Ларкин не понимала, кто они такие, но знала, что они не желают зла ни ей, ни её друзьям.

Ещё две болотницы появились из зарослей мангровых деревьев, таща за собой плот, достаточно большой для четверых детей. В отличие от вывески, которую они накануне использовали для переправы через реку, это был настоящий плот, построенный из кипарисовых брёвен, связанных между собой верёвкой.

Ларкин переглянулась с остальными.

– Мы не поплывём на нём, – с недоверием в голосе заявила Корделия. – Это уловка.

Ларкин посмотрела на братьев, потом на плот, потом снова на Корделию.

– Я полагаю, это не так, – возразила она, пытаясь унять бешеное кружение мыслей в голове. Потом шагнула к воде, к болотнице, плавающей ближе всего к берегу.

– Ларкин! – воскликнула Корделия, пытаясь оттащить её назад, но Ларкин вырвалась из хватки подруги. Потом опустилась на колени рядом с болотницей, так что их лица оказались почти на одном уровне, и протянула руку.

Странные серебристые глаза болотницы посмотрели на девочку. Потом она потянулась навстречу Ларкин – пусть даже рука водяной девы была не совсем похожа на руку – и сжала её пальцы. Как только их ладони соприкоснулись, сознание Ларкин затопил звук сердцебиения, настолько громкий, что она не слышала больше ничего. Наверное, именно это испытала Корделия, когда прикоснулась к сердцевинному стволу, – биение сердца Топей. Ларкин чувствовала и дракодилов, и мангровые заросли, и жар-мошек – их сердца бились в том же ритме, что и её собственное. И в глубине, под поверхностью, как и говорила Корделия… таилась гниль.

Отстранившись, Ларкин часто заморгала, пытаясь понять, что же она видела, и чувствуя, что её тело как будто не до конца принадлежит ей. Корделия, Дэш и Зефир смотрели на Ларкин, пока она поднималась на ноги.

Корделия подхватила её под локоть, чтобы та не упала.

– Это безопасно, – сказала Ларкин, кивнув в сторону плота.

– Откуда ты знаешь? – спросила Корделия, нахмурив брови.

Ларкин пожала плечами.

– Оттуда же, откуда ты знала, что Лабиринтовое Дерево болеет, – сказала она. – Чем бы ни была эта гниль, она где-то внутри. Пока что.

Корделия фыркнула.

– Это не очень-то утешает, – возразила она. – Она может снова проявиться, как только мы окажемся в озере, и тогда болотницы снова попытаются нас утопить.

– Тогда мы снова будем танцевать, – ответила ей Ларкин. – Разве ты не предпочитаешь столкнуться с проблемой, решение которой тебе известно, чем с тем, что может подстерегать нас, если мы останемся на суше?

Корделия смотрела скептически, но не стала спорить, когда Ларкин потянула её к воде, туда, где болотницы подталкивали плот поближе к ним. Мальчики ступили на него один за другим: сначала Дэш, потом Зефир. Плот оказался прочнее, чем вчерашний, и лишь слегка покачнулся, когда они перебирались на него. Ларкин направилась следом, но Корделия удержала её.

– Пойдём же, – позвала Ларкин, потянув её за руку. Она поставила на плот одну ногу, потом другую, но Корделия крепко держала её, стоя на берегу. – Доверься мне.

Корделия стиснула зубы, и Ларкин увидела, как в ней нарастает протест, но не дала ей времени высказать его. Она изо всех сил дёрнула Корделию на плот, отчего они обе повалились на брёвна.

Одна болотница подтолкнула плот, а другая подплыла поближе с палкой, достаточно длинной, чтобы достать до дна болота. Затем, так же внезапно, как и появились, болотницы исчезли, и дети снова остались одни.

22

Корделия, Ларкин, Зефир и Дэш по очереди передавали друг другу палку, чтобы толкать плот по реке в сторону дома Астрид. Хотя никаких признаков присутствия болотниц больше не было видно, Корделия не переставала следить за водой и высматривать их. Ей было не по себе от таких внезапных перемен в их поведении, и она не могла избавиться от страха, охватившего её, когда она увидела, как Зефир и Дэш стоят у самой кромки воды, склонившись к поющему созданию.

«Я не могу потерять и их тоже», – подумала она, но тут же отбросила эту мысль. Она никого не теряла. Да, возможно, её отца сейчас нет рядом, но она обретёт его снова. Это была не окончательная потеря.

Когда солнце село за мангровые заросли на западе, дети решили отдохнуть, положили палку на плот и уселись тесным кружком, позволяя реке лениво нести их по направлению к дому тёти Астрид. Корделия полезла в свою сумку, чтобы достать еду, которую они захватили из дома Ларкин: полоски вяленого мяса, несколько апельсинов, пучок моркови, каравай хлеба и пакет конфет Дэша. Еда почти закончилась, отметила она, хотя и не сказала об этом вслух. Она не хотела никого волновать. Кроме того, они скоро приедут к тёте Астрид, и она наверняка их накормит.

Откусив немного вяленого мяса, Корделия ещё раз окинула взглядом болото, выискивая рябь на воде или цепочки пузырьков, – хоть какой-то признак присутствия болотниц. Ларкин проследила за её взглядом и, похоже, поняла, о чём она думает.

– Я не думаю, что они снова нас побеспокоят, – сказала Ларкин.

– Но почему? – спросила Корделия. – Это какая-то бессмыслица – всего день назад они хотели нас погубить.

Дэш пожал плечами.

– Ты сама сказала, что Лабиринтовое Дерево болело, – заметил он. – Но не только само Дерево.

– Дерево – это сердце Топей, – добавил Зефир.

– Я почувствовала это, когда прикоснулась к руке болотницы, – сказала Ларкин, задумчиво кивнув. – Связь с остальным болотом.

– Может быть, когда Зефир исцелил Лабиринтовое Дерево, он исцелил и всё остальное болото. Может быть, теперь всё наладится, – предположил Дэш.

«Может быть, нам всё-таки не нужно возвращать папу».

Он не произнёс этого вслух, но Корделия услышала. Она стиснула зубы, собираясь ответить, но Ларкин опередила её.

– Нет, я всё ещё чувствую гниль, только глубоко внутри. Мне кажется, то, что Зефир сделал с Деревом, было лишь временным улучшением, – сказала она.

– А что, если Зефир чихнёт на всё остальное? – спросил Дэш, потом разразился смехом и подтолкнул Зефира локтем в бок. – Ты можешь просто чихать на всё и на всех!

Зефир тоже засмеялся и изобразил чихание, отчего оба мальчика засмеялись ещё сильнее. Ларкин тоже улыбнулась, но Корделия сжала кулаки.

– Это не шутка, – отрывисто произнесла она. – Это не предмет для шуток.

– Они знают это, Корделия… – начала Ларкин, но Корделия не хотела слышать этот успокаивающий, рассудительный тон, от которого она бесилась, словно дракодил с занозой в лапе.

– Почему только я воспринимаю всё это всерьёз?! – выкрикнула она и осознала, что кричать было приятно. Казалось, она высвобождает что-то внутри себя. – Такое впечатление, что никто из вас даже не хочет вернуть его!

– Конечно, хотим, – возразила Ларкин, тоже начиная сердиться. – Но Дэш прав: возможно, есть другой способ…

– Возможно, – передразнила Корделия, изображая высокий голос Ларкин. В глубине души она понимала, что это нечестно, но в данный момент ей было всё равно. – Я не собираюсь рисковать Топями ради какой-то там возможности. Ты ничего не знаешь, Ларкин. Никто из нас ничего не знает. Но мой отец знает, поэтому я всё равно собираюсь его вернуть. Если вы не хотите идти со мной, можете возвращаться в деревню.

– Никто не говорил, что мы не хотим вернуть Озириса, – быстро ответила Ларкин, её взгляд сделался печальным, что ещё больше разозлило Корделию. Ей не нужна была жалость – ни от кого из них. – Мы в этом заодно.

– Мы не заодно, – возразила Корделия, и слова сорвались с её губ прежде, чем она успела их остановить. – Он был моим отцом, моим и Дэша, не твоим. Не делай вид, будто ты понимаешь мои чувства, потому что это не так. Ты не можешь их понять.

Ларкин открыла было рот, чтобы заговорить, но сразу же закрыла и отвернулась, хотя Корделия успела заметить боль в её глазах. Она сказала себе, что это не имеет значения, поскольку все её слова – чистая правда, но это не уняло чувство вины, поселившееся у неё внутри. Это чувство почему-то ещё больше разозлило её.

– Он нужен Топям, – продолжала Корделия, глядя на каждого из них по очереди – на Дэша, потом на Зефира, потом на Ларкин. Никто из них не выдерживал её взгляд дольше секунды, но Корделия сказала себе, что это её не беспокоит. – Он нужен мне, – тихо добавила она, не решаясь произнести эту фразу громко. Казалось, что если она выскажет эти слова в полный голос, то её разорвёт на части.

– Иди поешь ещё, Кор, – сказала Ларкин, не в силах скрыть обиду, но Корделия покачала головой.

– Я устала. Я ложусь спать.

На плоту было тесно, но Корделии удалось найти место, где можно было растянуться во весь рост, подложив под голову вместо подушки сложенный свитер. Она повернулась спиной к остальным, притворяясь, будто спит, пока они тихо разговаривали. Они больше не говорили ни о её отце, ни о болотницах, ни даже о магии, но мысли обо всём этом вихрились в голове Корделии и не давали ей уснуть ещё долго после того, как остальные присоединились к ней, улёгшись на плоту. Даже когда болото вокруг них затихло настолько, насколько это вообще возможно, её разум всё ещё не мог успокоиться.

Корделия не знала, сколько времени она пролежала так, ожидая, пока сон настигнет её. Она не знала, когда он наконец пришёл и что ей снилось. Всё, что она знала, – это то, что, проснувшись, она услышала пронзительный, нечеловеческий визг и ощутила запах дыма.

23

Роща Серебряных Пальм получила своё название благодаря тому, что восходящее солнце серебром отражалось от листьев пальм, растущих у берега реки, где вода встречалась с твёрдой землёй. Ларкин помнила, как однажды утром, перед самым рассветом, родители привели её, Корделию, и их братьев сюда, чтобы посмотреть, как солнце встаёт над рощей и пальмы сверкают, как мамины украшения.

Она вспомнила низкий и ровный голос Озириса, который рассказывал им всем историю, и даже остальные родители следили за каждым его словом.

Сейчас Ларкин слышала эхо той истории в своём сознании: рассказ о дракодиле, который поспорил с лепрекушкой, кто из них сможет перепрыгнуть через самую высокую пальму в роще. Дракодил считал себя умнее, потому что мог просто перелететь через пальму, но лепрекушка настаивала, что это будет обман. После пяти дней попыток ни один из них так и не смог перепрыгнуть через самую высокую пальму: лепрекушка подпрыгнула достаточно высоко, чтобы достать лапками до верхних ветвей дерева, но не смогла перемахнуть через них, а дракодил не смог оторваться от земли более чем на несколько дюймов. Наконец, на пятый день, когда солнце уже садилось, лепрекушка обратилась к дракодилу с такими словами: «Если мы будем действовать сообща, я подпрыгну как можно выше, а ты развернёшь крылья, чтобы парить на них, думаю, у нас получится».

И конечно, лепрекушка и дракодил последовали этому плану: они держались друг за друга, лепрекушка подпрыгнула, а дракодил развернул крылья. Вместе им удалось проплыть над верхушкой самой высокой пальмы.

Эта история выглядела совсем не логично; Ларкин осознавала это ещё в шестилетнем возрасте. Дракодилы были намного, намного больше лепрекушек – лепрекушка не могла прыгнуть так высоко и поднять себя и дракодила. Но, несмотря на нелогичность сказки, она всё равно нравилась Ларкин, как и все истории Озириса: она словно видела, как эти истории оживают вокруг неё, в тишине рощи, когда солнце поднимается над горизонтом и окрашивает все пальмы в серебряный цвет.

Сейчас роща Серебряных Пальм не была серебряной, хотя солнце как раз поднялось над горизонтом. Нет, сейчас пальмы были красными, оранжевыми, жёлтыми и местами чёрными. Сейчас роща Серебряных Пальм была охвачена огнём.

Ларкин в безмолвном ужасе смотрела, как дракодил рассекает небо, взмахивая огромными зелёными крыльями с такой силой, что Ларкин чувствовала дуновение ветерка на своём лице. Этот ветерок питал пламя, заставляя его разгораться и усиливаться.

Это было ужасное зрелище, и что-то глубоко внутри неё взбунтовалось. Ей пришлось сжать руки в кулаки, чтобы остаться на плоту, который лениво проплывал мимо рощи. Ларкин смутно осознавала, что вокруг неё шевелятся остальные, но не могла оторвать взгляд от пламени.

– Вот тебе и исцеление! – воскликнула Корделия, её глаза покраснели, но от чего, от дыма или от слёз, Ларкин не знала и сомневалась, что это знает сама Корделия.

– Не похоже, что он исцелён, – признал Дэш, следя взглядом за дракодилом, который пронёсся над пальмами и выпустил очередной поток пламени.

Ларкин почувствовала жар огня на своём лице и хотела отвернуться, но не смогла отвести взгляд от пожара – роща, где она когда-то играла, теперь сгорала дотла.

– Гниль вернулась, – тихо произнесла Ларкин, и её голос был едва слышен из-за гула пламени и визга дракодила.

– Но до нас она не доберётся, – отозвалась Корделия, вытирая слёзы и расправляя плечи. – Если мы останемся на воде и проплывём мимо…

– Мы не можем так просто уйти! – воскликнул Зефир, оторвав взгляд от бушующего огня и посмотрев на Корделию широко распахнутыми глазами. – Мы должны помочь.

– Помочь? – переспросила Корделия, рассмеявшись так резко и отрывисто, что это вообще не напоминало смех. – Что мы можем с этим сделать? Это дракодил! Огнедышащий! Даже если он не причинит нам вреда, мы не сможем подойти достаточно близко и при этом не поджариться!

Какая-то часть рассудка Ларкин понимала, что Корделия права: невозможно ступить в рощу Серебряных Пальм и не превратиться в шашлык. Но столь же невозможно было стоять на плоту и плыть мимо, не делая ничего, чтобы помочь.

Слева от них виднелась полоса песка, расположенная достаточно далеко от пальм, чтобы огонь не коснулся её. Пока. Если она правильно рассчитает время, то сможет спрыгнуть с плота и…

И что? Даже если она спрыгнет с плота, даже если ей удастся добежать до рощи, не сгорев, даже если ей удастся добраться до дракодила… Что же ей тогда делать?

Конечно, Зефир на какое-то время исцелил Лабиринтовое Дерево, но у Зефира были волшебные сопли. А у Ларкин – нет. У неё не было ничего, что могло бы ей помочь, только внутреннее убеждение, что она не может стоять в стороне и ничего не делать, пока дракодил неистовствует, а роща горит.

Они уже подходили к песчаной отмели, и у Ларкин больше не было времени на раздумья.

Она прыгнула.

24

Как только Ларкин ступила в рощу, она почувствовала всей кожей жар от пламени: сначала он был тёплым, а потом стал жгучим. Это было сравнимо с тем, как бывало, когда она приходила домой после целого дня, проведённого на улице под солнцем, но до того, как мама намазывала её желе из алоэ с ног до головы. Больно пока что не было, но Ларкин знала, что это лишь вопрос времени.

Её босые ноги утопали в песке, пока она бежала, оглядываясь по сторонам в поисках чего-то, хотя она сама не знала, чего именно. Сейчас она осознавала, что ею в основном руководит инстинкт, как будто её тело действовало само по себе, а разум был только в качестве помощника.

– Ларкин! – раздался позади неё голос Корделии, сопровождаемый звуком шагов. – Ларкин, вернись!

Ноги Ларкин не подчинились зову Корделии, хотя всё остальное её существо стремилось послушаться. В нескольких шагах от неё с дерева упала ветка, объятая пламенем, она упала на песок и разлетелась искрами.

Ларкин вздрогнула, вскинула руку к лицу и приготовилась к боли от ожога… но ожога не последовало. Когда искры коснулись её кожи, она почувствовала лишь уколы чего-то незримого, как будто Дэш провёл руками по воздушному шарику, а потом дотронулся до неё – да, это был укол, но не болезненный. И уж точно не ожог, которого она ожидала.

– Ларкин! – снова раздался голос Корделии, но теперь в нём звучала паника. – Ты в порядке?

– Я в порядке, – ответила Ларкин, произнося слова с изумлением и больше для себя, чем для Корделии. Она повысила голос, чтобы подруга могла её услышать: – Я в порядке! Не подходи, Кор, я не пострадала.

Она действительно не пострадала. Невероятным, невозможным, магическим образом не пострадала.

Огонь бушевал вокруг неё. Его жар всё ещё согревал её кожу, но он уже не пугал её – теперь не пугал. Ларкин снова двинулась вперёд, а когда дошла до упавшей пальмовой ветви, не удержалась и протянула руку, коснувшись кончиками пальцев её края, где плясало синее пламя.

И снова под её кожей вспыхнул разряд, который колол, словно крошечные иглы, но не причинял боли, а когда она отдёрнула руку, пальцы выглядели так же, как обычно. Помнится, когда в шесть лет Ларкин потянулась, чтобы потрогать стоявшую на плите кастрюлю, пока её мать отвернулась, всё было иначе. Сейчас её кожа не была красной, на ней не было ни волдырей, ни трещин. Ей не было больно.

Ларкин слабо выдохнула, пытаясь осмыслить происходящее, но не смогла. Огонь просто не обжигал её.

«Магия», – подумала она, и это слово привело её в трепет. Магия, которую она так долго жаждала, магия, которую – как она сказала Корделии, – Ларкин больше не желала… хотя в какой-то степени это было ложью. Она всё ещё хотела магию, но не нуждалась в ней так отчаянно. Она знала, что может быть счастлива и без неё.

А теперь наконец-то магия решила прийти к ней!

В горле Ларкин зародился смех, но он быстро угас, когда на неё упала тень, окутав её прохладной полутьмой. Подняв голову, Ларкин увидела силуэт дракодила, пролетающего над нею. Он издал вопль, от которого у Ларкин завибрировали кости, и выпустил ещё одну струю пламени, зацепив верхушку другой пальмы.

Ларкин сделала глубокий вдох и закричала в ответ – звук, вырвавшийся из её уст, был ближе к дракодильему языку, чем к человеческому. Она захлопнула рот, широко раскрыв глаза. «Что это было?»

«Остановись, – хотела сказать она. – Спустись сюда».

И даже если она произнесла совсем не это, похоже, именно так её крик прозвучал для дракодила. Он настороженно смотрел на Ларкин, спускаясь к земле по спирали и приземляясь в нескольких футах перед девочкой, его большие крылья подняли такой ветер, что Ларкин отступила на шаг, но сразу же остановилась и встретилась взглядом с дракодилом.

– Ларкин! – крикнула Корделия. Её голос звучал уже ближе, и хотя Ларкин не осмеливалась оглянуться, она знала, что Корделия последовала за ней, несмотря на все предупреждения.

– Всё в порядке, – сказала Ларкин, не сводя глаз с дракодила и стараясь, чтобы голос звучал ровно. Дракодил недоверчиво смотрел на неё, из его ноздрей шёл дым, словно в любой момент он мог сделать из неё шашлык. Может, Ларкин до сих пор не обожглась, пройдя через горящую рощу, но ей не хотелось подвергать свою новообретённую магию такому смертельному испытанию. – Я… он слушает меня, Кор, – добавила она, но потом поправилась: – Она слушает меня.

Ларкин не знала, откуда ей это известно, но была уверена, что перед ней дракодилица.

– Ларкин, отойди назад, медленно, – негромко велела Корделия.

Раздражение кольнуло Ларкин – Корделия иногда была чересчур властной, но Ларкин знала, что делает. Ну, в целом это было не совсем так. Ларкин понятия не имела, что делает, но какая-то скрытая часть её души, казалось, знала, и она решила довериться этому знанию. Не обращая внимания на Корделию, Ларкин стала думать о том, что хочет сказать дракодилице.

– Мне жаль, – промолвила Ларкин, но слова снова прозвучали как вопль дракодила. – Мне жаль, что ты страдаешь и злишься, но ты делаешь больно деревьям. Я сомневаюсь, что ты этого хочешь.

Дракодилица слабо фыркнула, и из её носа полетели искры. Ларкин пришлось приложить усилия, чтобы не отступить назад. Она заметила стоящую за её спиной Корделию, но, по счастью, та ничего не сказала.

– А может быть, и хочешь, – продолжила Ларкин на дракодильем языке, меняя тактику: она часто так поступала, чтобы притушить вспышки гнева Корделии. – Может быть, тебе настолько плохо, что ты хочешь сделать плохо другим. Думаю, я могу это понять. Но разве от того, что ты сожжёшь рощу, тебе станет легче?

Дракодилица распахнула пасть, и Ларкин закрыла глаза, приготовившись встретить жгучее пламя, но вместо этого создание издало скорбный вопль.

Ларкин судорожно вздохнула. Она не расслышала слов дракодилицы, но поняла, что именно та чувствует, ощутила всепоглощающее горе, скрывающееся под гневом, боль, которую дракодилица пыталась выжечь.

– Я понимаю, что ты чувствуешь, – сказала девочка. – Но уничтожение рощи лишь на мгновение приносит тебе облегчение, верно? Потом тебе снова становится грустно. Только теперь грустит и роща, а скоро от неё вообще ничего не останется. Что ты тогда будешь чувствовать?

Дракодилица издала ещё один пронзительный вой, возмущённо вскинув голову, и Ларкин почувствовала раздражение и упрямство, а также вспышку стыда со стороны летучего создания. Часть существа дракодилицы, спрятанная глубоко под поверхностью, знала, что Ларкин права. Девочка подалась вперёд и упёрла руки в бока, как делала её мать, когда Ларкин или Дэш ей перечили.

– Завтра ты будешь чувствовать себя ужасно, когда увидишь, что ты натворила, – сказала она дракодилице, которая пригнула голову и ничего не ответила. – Ты знаешь, что я права. Нет смысла спорить, пока вокруг нас горит роща, так? – спросила Ларкин. – Ты наделала много беспорядка, и пришло время его устранить.

Дракодилица только таращилась на Ларкин, и та была уверена, что сейчас чары разрушатся и дракодилица в любую секунду испепелит её на месте. Ларкин видела в глубине мшисто-зелёных глаз, что та колеблется, что малейший толчок может склонить её в любую сторону – к ещё более яростному разрушению или к исцелению.

Ларкин вспомнила, как видела дракодила в прошлый раз, ещё до того, как умер Озирис и Топи начали гнить, когда дракодилы больше всего любили погреться на солнышке и…

Её руки метнулись к сумке, она быстро открыла её и стала рыться в ней, пока дракодилица смотрела на неё, в равной степени настороженно и с интересом. Ларкин почувствовала, что Корделия тоже наблюдает за ней – кто бы сомневался, что та останется с подругой, даже несмотря на опасность.

Ларкин достала из сумки кулёк с конфетами Дэша и показала его дракодилице. Та выстрелила языком из пасти, облизала острые зубы, и уставилась на конфеты, в её взгляде явственно читался голод.

Она сделала пару шагов к Ларкин, но девочка отступила назад, держа конфеты высоко над головой, хотя понимала, что у дракодилицы есть крылья и она может легко дотянуться до них.

– Нет, не сейчас, – сказала она дракодилице, и её голос прозвучал как крик дракодила. – Сначала ты уберёшь за собой, а потом сможешь съесть сладкое.

Конечно, её мама сказала бы, что подкупать дракодилицу конфетами – это сомнительная с моральной точки зрения тактика, и сама мама никогда не прибегала к ней, чтобы заставить Ларкин или Зефира убраться в своих комнатах, но это была единственная уловка, доступная сейчас Ларкин, так что она не чувствовала себя виноватой, используя её.

Дракодилица колебалась ещё секунду, её взгляд метался от лица Ларкин к пакету с конфетами в её руке и обратно, прежде чем она громко фыркнула, так, что поток воздуха отбросил волосы Ларкин назад, а в лицо девочке полетели брызги слюны. Ларкин поморщилась и вытерла их рукавом как раз вовремя, чтобы увидеть, как дракодилица расправляет крылья и отрывается от земли, направляясь поверх деревьев к кромке воды. Она приземлилась на берегу и опустила голову.

– Куда она полетела? – спросила Корделия, выбегая из укрытия и дрожащими пальцами хватая Ларкин за руку.

– Я… не знаю, – призналась Ларкин, моргая. – Может быть, попить?

– Что ты сделала? Ты издавала странные звуки! – сказала Корделия, глядя на Ларкин так, будто никогда не видела её раньше. – Эта тварь могла убить тебя.

Ларкин сглотнула, понимая, что Корделия права и неправа одновременно.

– Не убила бы, – возразила Ларкин. – Она не желала мне зла, и огонь… огонь не обжигал меня. Я думаю, это магия. Наверное, это была магия, потому что я… Я говорила по-дракодильи.

Высказанные вслух, эти слова прозвучали так же нелепо, как тогда, когда она проговаривала их мысленно.

Корделия уставилась на неё, приоткрыв рот.

– Это невозможно, – выговорила она спустя несколько секунд ошеломлённого молчания.

С точки зрения логики, Ларкин не могла не согласиться, но она на собственном опыте убедилась, что это невозможное случилось.

– Вдобавок огонь не обжёг меня, – добавила она, подняв ладонь, чтобы показать Корделии. – Я не знаю точно почему. Не думаю, что огнеупорность как-то связана с умением говорить с дракодилами.

Корделия, похоже, была слишком ошеломлена, чтобы ответить, поэтому Ларкин указала на небо, где снова появилась дракодилица. Она опять ненадолго встретилась взглядом с Ларкин, потом посмотрела на одну из пальм, которые продолжали гореть. Дракодилица снова открыла пасть, но вместо огня из неё вырвался поток воды, который погасил пламя.

– Во имя болота! – тихо выдохнула Корделия, проследив взгляд Ларкин, наблюдавшей за каждым движением дракодилицы.

– Где Дэш и Зефир? – спросила Ларкин, когда дракодилица выпустила ещё одну струю воды над второй пальмой, затем над третьей, после чего вернулась к реке, чтобы набрать ещё воды.

– Я сказала им, что если они не останутся на плоту, то я расскажу всем их друзьям, будто они так испугались дракодила, что обмочили штаны, – сказала Корделия, пожав плечами. – Не думаю, что они мне поверили, но рисковать они не хотели.

Ларкин рассмеялась, а через секунду к ней присоединилась и Корделия. Они наблюдали, как дракодилица вернулась и облила ещё несколько деревьев, а затем повторила всё сначала.

– Итак, – произнесла Корделия через минуту, – ты можешь говорить по-дракодильи. Я никогда не слышала, чтобы ведьмы делали это – ни в одной из историй, даже тех, которые рассказывала твоя мама, такого не было. И ты не горишь в огне?

Ларкин не смогла сдержать улыбку, когда волна гордости захлестнула её.

– Знаю, я говорила, что мне хорошо и без магии – и я была уверена, что это правда… но я так счастлива, Кор. Представь, сколько всего хорошего я смогу сделать, если смогу разговаривать с дракодилами. И не гореть!

Корделия обвила руками плечи Ларкин, прижав её к себе, и они продолжили наблюдать за дракодилицей. Пожар уже был наполовину потушен, хотя многие деревья были опалены до черноты.

– Как ты думаешь, ты можешь разговаривать только с дракодилами или с другими существами тоже? – спросила Корделия.

Ларкин на мгновение задумалась, а затем покачала головой.

– Понятия не имею, – призналась она, не удержавшись от усмешки. – Но можешь поверить, я это выясню.

Корделия улыбнулась в ответ и осмотрела обгоревшие деревья.

– Я рада, что огонь не распространится дальше, но для большинства этих деревьев уже слишком поздно, – сказала она со вздохом.

Ларкин кивнула, проследив за взглядом Корделии и заметив, что сгоревших деревьев куда больше, чем уцелевших. Её восторг от новообретённой магии был заглушён грустью. Это было уже не то место, которое она помнила. Магия пришла к ней слишком поздно. Но при мысли о ней она сразу вспомнила про Зефира и повернулась к Корделии.

– Может быть, Зефир сможет использовать свои сопли для лечения этих пальм, как он сделал с Лабиринтовым Деревом!

Глаза Корделии сверкнули.

– Я позову его, а ты оставайся здесь, – велела она. – Мы же не хотим, чтобы дракодилица подумала, будто ты удрала с конфетами!

25

Пока дракодилица кружила в небе над рощей Серебряных Пальм, туша пожар, который сама же зажгла в приступе ярости, её большие, блестящие глаза то и дело обращались к девочке, стоявшей в центре рощи, затем к трём другим детям, пробиравшимся к ней меж обугленных деревьев и всё ещё пылающих участков.

При виде разрушений дракодилицу пронзило чувство вины – она не хотела причинять столько вреда, но она уже давно была не в себе, и в такие моменты ей было приятно разрушать что-то прекрасное. Но потом девочка заговорила с ней. Заговорила! Дракодилица всё ещё не могла поверить в это. Она сделала большой глоток воды из реки и потушила несколько последних очагов, гадая, что могло означать это событие.

Но желание уничтожить рощу всё ещё таилось где-то в глубине существа дракодилицы. Она не знала, как долго это будет так.

26

Когда Корделия, по пятам за которой следовали Зефир и Дэш, снова нашла Ларкин, роща Серебряных Пальм уже не горела, хотя в воздухе всё ещё сильно пахло дымом и палёными кокосами. Ларкин стояла там же, где Корделия её оставила, но теперь перед ней сидела дракодилица, сложив на спине огромные крылья и прижавшись носом к руке Ларкин. Хотя Корделия доверяла Ларкин и её новообретённой магии, она не смогла не ахнуть, когда дракодилица высунула язык, чтобы взять кусочек тянучки из пальцев Ларкин.

– Эй! – воскликнул Дэш из-за спины Корделии. – Это мои конфеты!

– Я добуду тебе ещё, – пообещала Ларкин, не поднимая глаз, и скормила дракодилице последний кусочек тянучки. Затем она протянула руку ко лбу дракодилицы. Если раньше, когда Корделия пыталась убедить её бежать, Ларкин держалась отважно, то теперь она замешкалась, её рука зависла над чешуёй существа. Корделии показалось, что эта рука дрожит.

Но дракодилица сама сократила расстояние между ними, прижавшись лбом к ладони Ларкин. От этого прикосновения по телу Ларкин пробежала дрожь, и её глаза закрылись.

– Спасибо, – сказала Ларкин шёпотом, и хотя она больше не издавала тех странных пронзительных звуков, дракодилица, казалось, понимала её.

Ларкин опустила руку и повернулась к спутникам, слегка пошатываясь. Корделия мгновенно оказалась рядом с ней, протягивая руки, чтобы поддержать подругу.

– Ларк! – воскликнула она. – Ты в порядке?

– В порядке, – ответила Ларкин с улыбкой, перешедшей в зевоту. – Просто устала, хотя вроде бы ничего особенного не делала.

– Магия, – торжественно пояснил Зефир, кивнув головой.

– Я не помню, чтобы ты едва не падал в обморок после исцеления Лабиринтового Дерева, – заметила Корделия.

Зефир пожал плечами.

– Это было всего лишь одно дерево.

– Кстати, Зеф, – сказала Ларкин. – Не хочешь ли ты попробовать исцелить здешние деревья? Их намного больше, чем одно, но…

– Меня это беспокоит не так сильно, как сейчас обеспокоены сами деревья, – прервал её Зефир. – Лишь бы я мог вздремнуть после.

Мальчики помчались прочь, останавливаясь у каждого дерева на пути, чтобы Зефир мог на него высморкаться, а Корделия подвела Ларкин к основанию одной из немногих уцелевших пальм, чтобы усадить на землю. Корделия ждала, что дракодилица сейчас взлетит, выполнив свой долг, но вместо этого она развалилась на брюхе посреди рощи, не сводя с них глаз. Точнее, с Ларкин.

Корделия то и дело бросала на Ларкин короткие взгляды, ища признаки того, что теперь, когда подруга наконец-то обрела свою магию, в ней изменилось нечто важное… и между ними тоже. Случилось то, чего Ларкин так ждала и чего Корделия так боялась. Конечно, она была рада за подругу, но не могла избавиться от ноющего чувства, что трещина в их дружбе сделалась шире, а их пути начали расходиться.

– Вам с Зефиром нужно будет вздремнуть, – напомнила Корделия, отмахиваясь от этой мысли. Они с Ларкин наблюдали, как первое дерево, на которое высморкался Зефир, начало меняться: обугленная чёрная кора отслаивалась, обнажая под собой свежий ствол. Повреждённые листья тоже опали, и хотя на их месте ещё не проросли новые, Корделия знала, что рано или поздно они появятся. В конце концов, деревья не были мертвы. То, что сломано, можно исправить.

– Лучше хорошенько выспаться, – отозвалась Ларкин, её голос был сонным, хотя едва перевалило за полдень. – Продолжим путь завтра.

Корделия знала, что это разумный выбор, но всё же лишняя задержка раздражала её. Она хотела уже сейчас быть у Астрид – каждая минута, которую они теряли, была минутой без отца, а она и так пережила их слишком много. Это было почти невыносимо.

– На самом деле, мы потеряем не так уж много времени, – сказала Ларкин, словно прочитав мысли Корделии. – На плоту нам придётся плыть ещё несколько часов, но, если мы отправимся на рассвете, Айва отвезёт нас. Мы доберёмся до Астрид на пару часов позже, чем если бы вообще не останавливались.

Корделия нахмурилась.

– Айва? Кто такая Айва? – спросила она.

Ларкин кивком указала на дракодилицу.

– По крайней мере, это лучший перевод её имени на человеческий язык, который мне удалось придумать, – пояснила она, пожав плечами. – По-дракодильи оно звучит красивее.

– О, – только и смогла ответить Корделия, глядя на Айву. Дракодилица была достаточно большой, чтобы нести всех четверых, хотя Корделия никогда не слышала, чтобы кто-то ездил на дракодилах. Но если это поможет им быстрее добраться до Астрид, то можно попытаться.

– Я рада, что ты не послушалась меня, – сказала она через минуту. – Я бы тоже не хотела, чтобы это место было потеряно для нас навсегда.

– Да, – вздохнула Ларкин. – Мне всегда здесь нравилось. И твоему отцу тоже. Помнишь, как он привёз нас сюда отдыхать после Летнего Солнцестояния?

Корделия улыбнулась.

– Он развесил гамаки, и мы спорили, кому достанется фиолетовый, – подхватила она.

Ларкин рассмеялась.

– И твой отец всё уладил, забрав фиолетовый себе. Ты так злилась на него!

– Да, – согласилась Корделия, потом крепко сжала губы. Странно было вспоминать о том, как она злилась на него… о том, что она говорила. Она кричала ему, что ненавидит его, называла его плохим отцом. От одной мысли об этом стыд обжёг её, как огонь дракодила. Почему она так поступила? Извинилась ли она вообще? Она не могла вспомнить. – Я сказала ему, что ненавижу его, – призналась она.

– Он знал, что ты не имела этого в виду, – произнесла Ларкин. – Он называл тебя Ураганной Корделией.

– Потому что я постоянно оставляла за собой разрушения, – вспомнила Корделия. – Он всегда говорил, что я должна лучше контролировать свой характер и что однажды я скажу слова, которые не смогу взять назад.

В груди у неё что-то сжалось, и она почувствовала, как слёзы жгут глаза. «Плакать бессмысленно, – одёрнула она себя. – Ещё через день вернётся папа, и тогда я смогу извиниться. И больше никогда не выйду из себя», – безмолвно поклялась она. Когда отец вернётся, она больше никогда не станет так яриться.

Корделия откашлялась, чтобы избавиться от комка в горле.

– А потом Дэш подбил Зефира залезть на пальму до самой верхушки, потому что не верил, будто тот сможет это сделать, – продолжила вспоминать она, решив сосредоточиться на более весёлых моментах.

– Как оказалось, он смог, – подхватила Ларкин. – Но спуститься было немного сложнее.

Корделия засмеялась, вытирая глаза и надеясь, что Ларкин не заметит слёз, но та, конечно же, заметила. Она обняла Корделию за плечи. Долгое мгновение никто из них не говорил ни слова. А когда Корделия повернула голову, чтобы посмотреть на подругу, Ларкин уже крепко спала.

27

Когда Зефир закончил исцелять пальмы, его нос был ярко-красным, а глаза закрывались сами собой. Он буквально рухнул рядом с сестрой, дремавшей у подножия одного из деревьев. Не успела Корделия подняться на ноги, Зефир уже спал, опустив голову на плечо Ларкин и тихо посапывая.

«Магия, должно быть, отнимает много сил», – подумала Корделия, озирая рощу.

Пальмы были все такими же высокими, какими она их помнила, но многие из них во время пожара лишились ветвей, а магии Зефира хватило лишь на то, чтобы прорастить новые ветки. Они будут слишком маленькими, чтобы давать тень ещё несколько месяцев, а может быть, и лет.

Корделия вдруг вспомнила, как давным-давно приходила сюда с отцом, когда ей было не больше шести лет. В тот день она была особенно раздражительной, жаловалась на всё и ныла, что хочет домой, но отец не обращал на это внимания. Вместо этого он усадил её рядом с собой у подножия одного из деревьев.

Она попыталась вспомнить историю, которую он тогда рассказал ей: что-то о потерявшейся комарикси? Или о говорящей змее? Там точно был испуганный человек, но Корделия не могла вспомнить, что именно его напугало. Чем старательнее она пыталась восстановить историю в подробностях, тем шустрее они ускользали из её памяти, как туман.

От досады на глаза навернулись слёзы, что только ещё больше разозлило её. Она пнула камешек, и он полетел через рощу, отскочил от ствола дерева и упал у ног Дэша.

«Дэш». Корделия подняла голову и встретилась взглядом с братом.

– Прости, – сказала она, поспешно вытирая слёзы, застилавшие ей глаза. – Я не заметила тебя.

Дэш пожал плечами и пинком отправил камешек обратно в её сторону.

– Значит, Ларкин может разговаривать с дракодилами? – спросил он.

Корделия кивнула.

– Может быть, и со всеми существами, но мы пока не знаем, – ответила она. – Судя по всему, магия отнимает много сил, поэтому ей и Зефиру нужно выспаться. Мы проведём ночь здесь, в роще, а завтра Айва – эта дракодилица – доставит нас в дом Астрид.

В обычное время перспектива прокатиться на дракодиле привела бы Дэша в восторг, но сейчас он только кивнул.

– Хорошо, – промолвил он, но потом поколебался и добавил: – Мне кажется, приближается ураган.

Корделия нахмурилась. Сейчас погода была просто прекрасной. Но ураганы в Топях были серьёзным явлением. Во время ураганов учёбу в школе отменяли, а все окна и двери заколачивали досками. Люди целыми днями сидели дома, слушая завывание ветра. Довольно часто ураганы сносили целые дома.

– Откуда ты знаешь? – спросила Корделия у брата.

– Разве ты не чувствуешь? – произнёс Дэш, подходя к ней ближе. – Воздух пахнет, как перед ураганом.

Корделия глубоко втянула воздух, хотя и не знала, чем именно пахнет ураган. Тем не менее, когда она сосредоточилась на запахе самого воздуха, отделив его от всё ещё витающей вокруг гари, то поняла, что Дэш имел в виду.

– О, – выдохнула она. В этом запахе ощущалась удушливая влажность.

– И нет ветра, – добавил Дэш. – Хотя это, наверное, хорошо, потому что, если бы было ветрено, огонь распространялся бы быстрее, но… Папа всегда называл такую погоду затишьем перед бурей.

Дэш был прав. Теперь, когда он указал на эти приметы, Корделия тоже поняла, что на горизонте назревает буря.

– Мы будем дома до того, как она разразится, – сказала она Дэшу, надеясь, что это правда. – Мы, Ларкин и Зефир, и папа тоже. – Она покачала головой. – Если бы мы оставили рощу гореть, мы сейчас уже были бы у Астрид, наверное. И, может быть, даже вернули бы папу.

Дэш на мгновение задумался.

– Папа любил это место, – напомнил он. – Он был бы рад, что мы остановились, чтобы спасти рощу.

Корделия понимала, что в его словах есть правда, но беспокойство и нетерпение всё ещё гудели в ней.

– Я просто хочу, чтобы всё это закончилось, – отозвалась она, прикусив губу. – Папа мёртв уже неделю. Целую неделю. Я не знаю, как я смогу прожить ещё один день без него. – Корделия закрыла глаза, поспешно вытирая слёзы, блестевшие в уголках её глаз. Она не будет плакать ни перед Дэшем, ни перед кем…

Вокруг неё обвились тёплые руки, вырвав её из раздумий, и, открыв глаза, она увидела, что Дэш обнимает её, прижавшись головой к её плечу.

– Я знаю, – проговорил он, тихо и печально.

Корделия на мгновение замерла, не зная, что делать, но в конце концов подняла руку, чтобы погладить его по спине.

– Мне так много нужно спросить у него, – сказала она. – Так много вещей, которым он нас никогда не учил – помнишь, он сказал, что покажет нам, как управлять лодкой с крутящимся винтом?

– И готовить красную рыбу по его секретному рецепту, – добавил Дэш.

– Стрелять из лука.

– Разводить костёр.

Корделия моргнула.

– Это я умею, – гордо заявила она. – Он показал мне это несколько месяцев назад, когда мне исполнилось двенадцать.

– Правда? – спросил Дэш.

– Да, он сказал, что наконец-то поверил, будто я не сожгу деревню дотла, – ответила она смеясь. – Но, очевидно, он не мог сказать того же о тебе.

Дэш тоже засмеялся.

– А я знаю, как управлять лодкой с винтом, – похвастался он. – Папа не учил меня, но я наблюдал за ним, и однажды мы с Зефиром… – Он запнулся, прикусив губу. – Ну, у нас были бы большие неприятности, если бы кто-нибудь узнал, но нам удалось управлять лодкой, ни во что не врезавшись, целых десять минут.

– Это, наверное, лучше, чем смогла бы я, – сказала Корделия, а потом ей пришла в голову мысль. – Может быть, ты помнишь историю, которую он рассказывал о говорящей змее?

Глаза Дэша загорелись.

– О говорящем топилиске, который оказался далеко от дома, – поправил он.

– И который напугал человека, обвив хвост вокруг его ноги, – продолжила Корделия, забытые ею подробности медленно возвращались.

– И напугал его ещё больше, открыв рот и спросив дорогу, – подхватил Дэш.

– Человек позволил топилиску сидеть у него на плечах, пока он шёл через холмы и болота, следуя указаниям топилиска, целых… сколько это было?

– Три дня и три ночи, – сказал Дэш. – А потом змей соскользнул с плеч человека и нырнул в море, но когда он снова вынырнул, то вдруг вырос в десять раз. Он снова повернулся к человеку и сказал…

– «Теперь мы дома», – закончила Корделия, и на её плечи словно бы опустилось тёплое одеяло, как в первый раз, когда отец рассказывал ей эту историю. – Так родились Топи.

Они стояли в тишине посреди рощи Серебряных Пальм, и тишину нарушало только далёкое пение птиц.

– Мне всегда казалось, что этим человеком был папа, – признался Дэш спустя минуту. – Каждый раз, когда он рассказывал нам эту историю, я видел именно его на месте её героя.

– Я тоже, – сказала Корделия, крепче обнимая брата. Через мгновение Дэш вывернулся из её хватки и громко вздохнул.

– Я даже никогда не видел топилиска, – буркнул он. – Как ты думаешь, он их выдумал?

Корделия пожала плечами, хотя она тоже никогда не видела топилисков, как и все, кого она знала, не считая её отца.

– Завтра ты сможешь спросить его сам, – сказала она.

28

Когда на следующее утро над рощей Серебряных Пальм взошло солнце, в воздухе уже не чувствовалось запаха дыма. Однако уже начал подниматься ветер, шелестя юными пальмовыми листьями и заставляя тонкие стволы гнуться и раскачиваться.

Ларкин спала крепко, несмотря на то, что земля была жёсткой, и когда Корделия растолкала её, девочке показалось, что она только-только закрыла глаза. Дэш и Зефир уже проснулись и собирали свои вещи.

Айва всё ещё лежала поодаль, растянувшись на стволе упавшей пальмы, и её крылья трепетали при каждом глубоком вдохе.

«Это был не сон!» – поняла Ларкин, увидев её, и у неё перехватило дыхание, когда в памяти всплыли события минувшего дня. Она попыталась почувствовать, не изменилось ли в ней что-нибудь, не появилось каких-то признаков, благодаря которым её можно было бы назвать настоящей ведьмой, но она по-прежнему чувствовала себя той же самой девочкой, какой была всегда.

«Магия витает в воздухе, – говорил Озирис. – Она во всех нас».

Он был прав – магия всегда была внутри неё, и тот факт, что эта магия теперь поднялась на поверхность, не изменил сущности Ларкин. Она осталась сама собой и понимала, что рада этому.

Она поднялась на ноги, всё ещё чувствуя во всём теле сонную тяжесть, и направилась к тому месту, где отдыхала Айва. Ларкин вспомнила, как всего неделю назад, перед Зимним Солнцестоянием, она боялась подойти к спящему дракодилу. Теперь страха не было. Она положила руку на голову Айвы и почувствовала, как существо потягивается, расправляя крылья. Её большие зелёные глаза открылись, она посмотрела на Ларкин, дракодилица подняла голову, прижалась к Ларкин, словно домашняя кошка.

– Доброе утро, – сказала Ларкин. Теперь, когда она поняла, как работает её магия, она чувствовала, как эти слова формируются у неё в горле – не совсем так, как тогда, когда она говорила по-человечески.

– Ты уверена, что она сможет поднять нас всех? – спросила Корделия с другого конца поляны. Ларкин обернулась и увидела, что та стоит рядом с их братьями и все они настороженно смотрят на Айву. Не то чтобы Ларкин могла их винить – только вчера Айва чуть не спалила всю рощу. Ларкин передала Айве вопрос Корделии, и взгляд мшисто-зелёных глаз дракодилицы переместился с Ларкин на её друзей и обратно.

– Она говорит, что сможет, – сообщила им Ларкин. – Если только мы все будем крепко держаться.

Последняя фраза не успокоила даже саму Ларкин, но она была уверена, что Корделия с радостью рискнёт сорваться вниз и погибнуть, лишь бы они добрались до Астрид хотя бы на пять минут быстрее. А для Дэша и Зефира риск был существенной частью веселья – Ларкин не сомневалась, что они захотели бы прокатиться на дракодиле, даже если бы направлялись просто на рынок.

– Тогда давайте, – сказала она, забираясь на хребет Айвы; дракодилица подставила крыло. – Полетели.

Ларкин боялась высоты – она осознала это только тогда, когда они воспарили над верхушками самых высоких деревьев; её руки обвились вокруг шеи Айвы так крепко, что она боялась задушить дракодилицу, а от шума ветра в ушах мысли в голове путались и расплывались.

Зефир держался за её талию далеко не так крепко, как следовало бы, и издал радостный вопль, когда дракодилица ухнула на несколько футов вниз, заставив сердце Ларкин на секунду остановиться. Сама Ларкин вскрикнула далеко не от радости.

Она не могла сказать, как дела у Дэша, сидящего позади Зефира, или у Корделии, примостившейся за спиной у Дэша, но, по крайней мере, никто больше не кричал.

Через несколько мгновений после подъёма в воздух Айва выровняла полёт, замедлив его до лёгкого скольжения, и Ларкин слегка расслабилась, уже не так крепко цепляясь за шею дракодилицы.

Она сделала глубокий вдох, чтобы успокоиться, и заметила, что на высоте воздух имеет другой вкус.

– Посмотрите на это, – произнесла Корделия, её полный благоговения голос был едва слышен. Ларкин не нужно было переспрашивать, о чём она говорит.

Топи расстилались под ними, как ковёр, сплошь в оттенках зелёного – озёра и реки были цвета тёмного мха. Вон Лабиринтовое Дерево, хотя с высоты была видна только крона, раскинувшаяся более чем на акр. Вон плавучий рынок, точнее, то, что от него осталось. Вон там мангровые острова. Отсюда Ларкин могла видеть даже деревню, такую маленькую, что девочке поневоле вспомнились их с Корделией игры в куклы.

С высоты Топи были прекрасны, но в то же время казались такими хрупкими, что Ларкин казалось, будто она может разрушить их, если вздохнёт слишком глубоко.

– Ларкин, – окликнул её сзади Зефир, и голос его был тревожным. – Посмотри на юг.

Ларкин нахмурилась, отводя взгляд от раскинувшихся внизу Топей и глядя туда, куда указывал брат. Когда её взор уткнулся в горизонт, она вздрогнула.

Там росли тёмно-серые тучи, солнечное утреннее небо затягивала практически чёрная дымка. Бури не были редкостью в Топях – несколько раз в год происходили ураганы, и почти вдвое больше бурь, которые взрослые считали не такими уж страшными. Иногда, после того как ветер и дождь стихали, в Топях не оставалось и следа от их прохождения, но так же часто ураганы валили деревья, топили лодки или разрушали дома. Ларкин вспомнила об одной из самых высоких пальм в центре деревни – эта пальма до сих пор была жива и росла, несмотря на доску, застрявшую в её стволе.

Почти десять лет назад, когда Ларкин была ещё в пелёнках, а Зефиру было всего несколько месяцев, ураган разрушил их дом, сорвав крышу и затопив гостиную. Они переехали к семье Корделии на несколько месяцев, пока её отец восстанавливал дом.

Она рано усвоила, что ураганы – опасная штука.

Оглянувшись через плечо, она встретилась глазами с Корделией. Та тоже видела надвигающуюся бурю, но не похоже, чтобы тучи на горизонте испугали или хотя бы насторожили её. Вид у неё был решительный. Корделия что-то сказала Дэшу, тот передал её слова Зефиру, который повторил их Ларкин.

– Корделия говорит, что мы одолеем бурю.

Ларкин кивнула, хотя беспокойство по-прежнему ворочалось у неё внутри. Если она что-то и знала об ураганах, так это то, что они сражаются нечестно.

29

Корделия не знала, как долго они находились в воздухе, прежде чем Зефир указал на маленькую хижину на границе Топей, на скалистом пляже, где болото встречалось с морем.

– Это дом тёти Астрид! – крикнул он, но его голос почти потерялся в гудящем вокруг них потоке воздуха. Ларкин, должно быть, услышала, потому что наклонилась вперёд и что-то прошептала Айве на ухо. Дракодилица тут же начала снижаться, и теперь они лучше смогли рассмотреть хижину.

Половина небольшого, обшитого деревянными щитами дома была построена на большом плоском круге из песчаника, а остальная его часть выступала над самым морем, поддерживаемая по углам толстыми деревянными сваями. Под диким ветром, который усиливался с каждым мгновением, дом раскачивался так, что у Корделии сводило живот.

Айва опустилась на берег рядом с домиком, низко пригнувшись, чтобы детям было проще слезть с её спины. Ларкин погладила её по голове и пробормотала что-то, что Корделия не смогла разобрать. Дракодилица закрыла глаза, свернула крылья и тут же уснула.

Корделия посмотрела в сторону домика и заметила мерцающий свет свечи в одном из окон, но её ноги будто увязли в песке. Дэш встал справа от неё, Ларкин и Зефир – слева, но дальше никто из них не пошёл.

– Мы добрались, – произнесла Ларкин через несколько секунд. Она словно была удивлена этим фактом, и Корделия не могла её винить – за последние несколько дней бывали моменты, когда сама Корделия сомневалась, доберутся ли они сюда вообще.

Она заставила себя кивнуть, думая о болотницах, о Лабиринтовом Дереве, о дракодилице, о том, как Топи, казалось, делали всё возможное, чтобы не дать им попасть сюда. Но они всё равно оказались здесь. Это было похоже на одну из историй её отца, где герои брались за невыполнимые задачи и получали невозможные награды. «Мы выполнили задание», – подумала она. Теперь им оставалось только пройти несколько шагов до двери дома Астрид, чтобы получить заслуженную награду.

Так почему же мысль о том, чтобы преодолеть это расстояние, казалась невозможной?

– Это опасная магия, Кор, – спустя несколько ударов сердца сказала Ларкин, когда никто из них так и не сдвинулся с места. – Воскрешать мёртвых, я имею в виду. В каждой книге, которую я когда-либо читала, говорится, что это запретная магия. Не зря моя мать не может этого сделать.

– Ты хочешь сказать, что она не станет этого делать, – возразила Корделия, покачав головой и взяв себя в руки. – Мы столкнулись с болотницами и Лабиринтовым Деревом, и даже укротили озверевшего дракодила. Неужели это опаснее?

Ларкин посмотрела на неё искоса, нахмурив брови.

– Да, я думаю, что это опаснее, – подтвердила она, и как ни мягок был её тон, он всё равно взбесил Корделию.

Она повернулась лицом к Ларкин, сжав руки в кулаки.

– Мы добрались так далеко, и ты собираешься просто отречься от него, от Топей? – требовательно спросила она.

Ларкин не дрогнула перед яростью Корделии. Она стояла на своём.

– Топи начинают выздоравливать, – напомнила она. – Болотницы, Лабиринтовое Дерево и Айва – мы видели, как они исцелились.

– Временно, – парировала Корделия.

– Возможно, – признала Ларкин. – Но это только начало, и, возможно, нам не нужно… – Она запнулась, отводя взгляд от Корделии.

– Может быть, нам не нужно воскрешать его, – закончила Корделия ровным голосом. – Это то, что ты хочешь сказать – может быть, он нам не нужен.

Ларкин снова посмотрела на Корделию, но не стала ничего отрицать.

– Это опасная магия, Корделия. По этой причине моя мать не стала бы этого делать.

– Ты согласилась отправиться с нами! – воскликнула Корделия, поневоле повышая голос. Где-то вдалеке по небу пронеслась молния, сопровождаемая раскатами грома.

– Потому что я считала, будто это единственный способ спасти Топи. Но я больше так не считаю, – проговорила Ларкин, подражая тону Корделии.

– Я могу чихать на всё, что болеет! – влез Зефир. – Теперь я могу управлять этой силой. Это могло бы помочь!

Корделия посмотрела на него, затем перевела взгляд на Дэша, который был необычно тих. Он уставился на свои ноги, но через мгновение поднял на неё глаза.

– Ну, что? – резко спросила она. – Теперь и ты собираешься предать папу?

Он вздрогнул, и какая-то часть души Корделии понимала, что её слова несправедливы, но это понимание было заглушено гневом, вибрирующим в ней.

– Я… – начал Дэш. – Я не знаю, хотел ли бы этого папа, – тихо закончил он.

– Конечно, хотел бы, – заявила Корделия. Её глаза метались между ними тремя, потом она сжала челюсть, выпрямившись во весь рост и возвышаясь над остальными. – Если вы все предпочитаете трусить, то так тому и быть. Я сделаю это сама.

– Подожди, Корделия, – окликнула Ларкин, но та не стала её слушать. Она круто повернулась на пятках и направилась к домику Астрид. Спустя несколько секунд остальные двинулись за ней, но Корделия знала, что они всё ещё колеблются. «Что ж, я им покажу», – подумала она, расправляя плечи. Когда Корделия убедит Астрид вернуть отца, они будут рады, что она это сделала, и пожалеют, что сомневались в ней.

Не успели они подняться на две ступеньки, ведущие на крыльцо, как красная дверь распахнулась, и из домика вышла женщина, одетая в простое зелёное платье изо льна, с накинутой на плечи серой шалью и бледно-золотистыми волосами, заплетёнными в косу длиной до бёдер. Она была похожа на тётушку Минерву и даже немного на Ларкин – волосы того же цвета и знакомые большие глаза цвета лесного ореха, – но была выше, с длинными тонкими руками и ногами, при виде которых Корделии вспомнилось мангровое дерево. Увидев детей, женщина не удивилась, а лишь вздохнула.

– Я всё гадала, когда же вы четверо прибудете, – сказала она, уперев руки в бёдра и поджав губы. – Ваши родители очень волнуются – за последние два дня они прислали мне пять писем!

Корделия подумала о том, как беспокоится её мать о ней и Дэше, и прикусила губу. Она не задумалась об этом, когда уходила, и сейчас почувствовала укол вины при мысли о том, что её мать тревожится за них.

– Привет, тётя Астрид, – сказал Зефир, взбегая по ступеням и обнимая женщину за талию. – Ты ни за что не угадаешь, что я сделал – я подчинил свою магию и исцелил Лабиринтовое Дерево, и теперь Ларкин может разговаривать с дракодилами и…

– Уверена, это увлекательная история, – перебила тётя Астрид, откидывая волосы с лица Зефира. Она отвернулась от него и посмотрела на темнеющее небо, хмуря брови. – Но прежде чем рассказать её мне, лучше зайди в дом: скоро разразится буря.

Не успела она договорить, как в небе сверкнула молния и начался дождь – пока только мелкая морось, но Корделия знала, что дальше будет только хуже. Астрид открыла дверь, и они вчетвером прошмыгнули внутрь. Задержавшись на пороге, Ларкин оглянулась через плечо на Айву, которая дремала, словно не замечая надвигающейся бури.

Тётя Астрид промолвила, положив руку на плечо Ларкин:

– С твоим дракодилом ничего не случится. Они крепкие существа и пережили немало ураганов.

Ларкин кивнула, и Корделия втащила её внутрь. Астрид плотно закрыла за ними дверь и бросила взгляд в окно.

– Это будет сильный шторм, – сказала она. – Вам повезло, что вы прибыли вовремя – я бы не хотела сейчас оказаться на улице. К слову, я должна сообщить вашим родителям, что с вами всё в порядке.

Корделия смотрела, как Астрид пересекает комнату и идёт к кухонному столу, её шаги были спокойными и размеренными – полная противоположность тому, что чувствовала Корделия. Она проделала весь этот путь не для того, чтобы Астрид могла не спеша написать письмо.

– Мы пришли за заклинанием, – заявила девочка, следуя за Астрид.

– Да, да, мы это обсудим, но сначала нужно сделать главное, – отмахнулась та. Она взяла лист бумаги из стопки и карандаш из ящика и начала писать записку.

– Письмо может и подождать, – выпалила Корделия.

Астрид отложила карандаш и подняла глаза на Корделию.

– Ты, должно быть, Корделия, – сказала она. – Однако послушай: все ваши родители беспокоятся, не погибли ли вы в пути, и я не думаю, что письмо может подождать – нужно успокоить их как можно раньше.

Корделия ничего не ответила, но стиснула зубы, когда Астрид снова взяла в руки карандаш. Она старалась не обращать внимания на ноющее чувство вины – ей не хотелось волновать мать, тётушку Минерву и дядюшку Верна, но другого варианта не было, не так ли?

Пока Астрид писала письмо, Корделия воспользовалась возможностью осмотреться. Дом был одноэтажным, и в главной комнате с одной стороны располагалась кухня, с другой – мягкий диван, а между ними – небольшой обеденный стол и разномастные стулья. Все свободные поверхности были заставлены растениями в горшках, расписанных разнообразными узорами всех цветов радуги. Растений было столько, что многие из них Корделия даже не знала: одни цветущие, другие зелёные, с пышной листвой, а из некоторых торчали острые иголки.

Неокрашенные деревянные стены были увешаны множеством картин. Взглянув на ближайшую к ней, Корделия ахнула, заставив Ларкин проследить за её взглядом. На картине были изображены их родители, столпившиеся вокруг женщины – по всей видимости, Астрид, хотя все они выглядели более чем на десять лет моложе. Девочки обменялись взглядами, но прежде чем они успели что-либо сказать, Астрид откашлялась.

Корделия обернулась к ней как раз в тот момент, когда та складывала написанное ею письмо втрое. Потом Астрид подошла к кухонному окну и открыла его. Через мгновение в окно влетел пеликан и приземлился на подоконник, открыв огромный клюв. Ведьма опустила письмо внутрь и несколько раз погладила пеликана по голове.

– Ты знаешь, что делать, – прошептала она. Пеликан закрыл клюв и улетел, а Астрид снова закрыла окно.

– Ты тоже умеешь разговаривать с животными? – изумилась Ларкин, широко раскрыв глаза.

Тётя Астрид мягко улыбнулась и покачала головой.

– Не совсем, но они, кажется, понимают меня в самых общих чертах. – Она немного помолчала, глядя на Ларкин. – А твоя сила приняла именно такую форму? Мы с твоей матерью заключили пари, но, похоже, мы обе ошиблись.

– А ещё я могу прикоснуться к огню, и он не обжигает меня, – добавила Ларкин.

– Потрясающе, – выдохнула Астрид, склонив голову набок. – Скажи мне, ты была рядом с дракодилом, когда это случилось?

Ларкин закивала и хотела что-то сказать, но Корделия прервала её.

– Может, поговорим об этом позже? Мы здесь не для этого, – напомнила она, повысив голос.

Астрид посмотрела на неё и поджала губы.

– Ты такая же нетерпеливая, как и твой отец, – заметила она, покачав головой, хотя на её губах играла ласковая улыбка.

Корделия стиснула зубы.

– Он не был нетерпеливым, и я тоже. Но мы пришли сюда не просто так, а ты даже не хочешь слушать!

Астрид открыла было рот, но потом, похоже, решила, что лучше не возражать. Она обернулась к Ларкин.

– Я слышала истории о ведьмах, которые перенимали свойства существ, с которыми находились рядом: они могли говорить на их языке и даже более того. Может быть, ты не обожглась именно потому, что кожа дракодила не обгорает в огне. Это редкий дар – по-моему, в нашей семье уже несколько веков не было ведьмы, способной на такое. А теперь, – произнесла она, переключив своё внимание на Корделию, – о том, зачем ты пришла. – Она прислонилась к кухонной стойке, сложив руки на груди, и продолжила, тщательно подбирая слова: – Мне было печально услышать, что случилось с Озирисом. Когда-то мы были очень хорошими друзьями.

Она кивнула в сторону картины, привлёкшей внимание Корделии и Ларкин.

– Когда-то? Что случилось? – спросил Дэш. – Вы поссорились?

Корделия хотела прикрикнуть на него, чтобы он замолчал, – они были здесь уже несколько минут, а разговор о возвращении отца даже не начался! Но она поняла, что ей тоже интересно услышать ответ.

Астрид моргнула и покачала головой.

– Нет, не совсем. У нас всегда были разногласия, но так бывает со всеми друзьями. Наши жизни просто разошлись в разные стороны – полагаю, так же, как вышло у меня с остальными вашими родителями. Когда мы переселились на юг, в Топях, они хотели создать общину, но я всегда предпочитала одиночество – моя магия не позволяет мне иметь много друзей, признаюсь честно. Поначалу мы часто навещали друг друга, но потом появились вы четверо, я занялась своими делами, и ходить в гости становилось всё труднее, а разногласия отнимали всё больше того недолгого времени, которое мы проводили вместе. В конце концов, стало проще держаться порознь. – Она сделала паузу, и Корделия с трудом подавила желание посмотреть на Ларкин. Было странно думать, что люди, которые были такими близкими друзьями, могли просто не видеться друг с другом годами. Она знала, что они с Ларкин уже начали двигаться в разных направлениях, это расхождение только усугубится. Но Корделия не могла представить, что они могут настолько отдалиться друг от друга. Мысль о том, что она может потерять дружбу Ларкин, пронзила её ужасом.

– Сейчас я сожалею об этом разрыве, – продолжила Астрид, возвращая Корделию в настоящее. – Я не видела Озириса восемь лет. Вы четверо были тогда ещё совсем маленькими. Я бы сейчас хотела многое сказать ему.

– Ты можешь, – обронила Корделия.

Астрид замолчала, её глаза устремились на Корделию. Они были того же цвета, что и глаза тёти Минервы, того же цвета, что и глаза Ларкин – ярко-орехового, – и в этом взгляде было что-то невероятно знакомое, чему Корделия не могла найти объяснения, но от этого ей становилось не по себе. Астрид глубоко вздохнула и покачала головой.

– Ваши матери считают, будто вы пришли ко мне, потому что подслушали их разговор, – медленно проговорила она. – Они думают, что вы решили, будто я могу оживлять мёртвых.

Корделия кивнула, не решаясь заговорить.

«Воскрешать мёртвых – это далеко за пределами моей магии, Талия», – сказала тётушка Минерва.

«Я знаю это, – ответила мать Корделии. – Но это не выходит за пределы магии Астрид».

Какое-то время Астрид молчала. Она подошла к горшку, стоявшему на столике возле двери, – в нём рос папоротник с такими длинными листьями, что они стелились по полу. Астрид протянула руку и осторожно коснулась одного из листьев. Через секунду они стали коричневыми и завяли, а потом за несколько мгновений всё растение зачахло.

Рядом с Корделией, прикрыв рот рукой, вскрикнула Ларкин.

– Ты убила его! – ахнула она с таким же ужасом, какой испытывала Корделия.

Астрид кивнула, её лицо было бесстрастно, когда она смотрела на растение.

– Смотри, – произнесла она, протягивая руку, чтобы снова коснуться листа. Через мгновение лист снова стал зелёным и здоровым, а вскоре за ним жизнь наполнила и остальную часть папоротника. За несколько минут тётя Астрид убила растение и оживила.

– Значит, ты можешь воскрешать мёртвых, – сказал Дэш, в его голосе звучало благоговение. Остальные тоже выглядели потрясёнными, и Корделия осознала: никто из них не поверил ей, когда она сказала, что такое возможно, как бы она сама ни была в этом уверена. Но вот они здесь, и это оказалось правдой, и её охватило ощущение триумфа. Она торжествующе улыбнулась.

– Вот видите, я же вам говорила, – обратилась она к остальным, но когда снова посмотрела на Астрид, улыбка сползла с её лица. Астрид качала головой, выражение её лица было страдальческим.

– Растения, – тихо промолвила она. – Я могу воскрешать растения. Мне даже удалось спасти несколько деревьев, которые сгнили до самой сердцевины, но это предел моей магии.

У Корделии свело живот, и она сжала кулаки в кулаки. Где-то вдалеке сверкнула молния. Резкий порыв ветра сотряс стёкла в рамах. Струи дождя хлестали по крыше.

– Ты не узнаешь пределов своей магии, если не попробуешь, – прошипела Корделия.

– Кор, – одёрнула Ларкин, её рука легла на плечо Корделии, но та стряхнула её.

Астрид продолжала в упор смотреть на Корделию.

– Может быть, я сделаю нам всем какао и расскажу тебе одну историю? – сказала она, но её мягкий тон только разозлил Корделию.

– Я не ребёнок, – прорычала она. – Нечего тут подкупать меня какао и разговаривать со мной как с маленькой!

За окном сверкнула молния, сопровождаемая раскатами грома. Он прогремел так близко, что дом задрожал, и Ларкин схватила Дэша и Зефира за руки.

– Корделия! – снова окликнула Ларкин, но та опять проигнорировала её. Она не могла больше спорить с Ларкин, не могла смириться с мыслью, что её подруга всё это время была права, что нет никакой надежды вернуть её отца. Она не могла принять это, просто не могла.

– Ты не ребёнок, – согласилась Астрид, ещё раз вздохнув. – Но сейчас ты ведёшь себя как ребёнок, который вот-вот устроит истерику.

Корделия моргнула, затем посмотрела на Астрид и скрестила руки на груди.

– Я не устраиваю истерик, – возразила она, хотя в голове у неё звучал голос отца: «У тебя характер как у гремучей змеи, Кор. Когда-нибудь это приведёт тебя к неприятностям».

Но гремучие змеи нападают, чтобы защитить себя; у их ярости есть цель. У гнева Корделии тоже была цель. Она проделала долгий путь, чтобы снова увидеть своего отца, и не собиралась покидать этот дом без него, независимо от того, кого ей придётся жалить.

– Ты могла бы вернуть его, если бы захотела, но ты этого не сделаешь, – обратилась Корделия к Астрид. – Ты, должно быть, ненавидела его всей душой.

Эти слова должны были уязвить ведьму, и хотя они не попали в цель, по вспышке ужаса на лице Астрид Корделия поняла, что в них есть доля правды.

– Я не ненавидела Озириса, – возразила Астрид, её голос по-прежнему был раздражающе мягким и успокаивающим. Корделии хотелось, чтобы она закричала, выругалась – хоть что-то. – Я любила его, как и ты, и именно поэтому я не буду пытаться его воскресить.

– Ты лгунья! – рявкнула Корделия как раз в тот момент, когда очередная молния ударила слишком близко к дому, заставив его содрогнуться ещё раз.

– Кор, Дэш боится, – произнесла Ларкин, её умоляющий голос пробился сквозь ярость, затуманивавшую рассудок Корделии.

Корделия посмотрела на брата, который крепко цеплялся за руку Ларкин, костяшки его пальцев побелели, а глаза расширились от страха – он боялся её, осознала Корделия, хотя и не понимала почему.

– Она вернёт отца, – сказала ему Корделия. – Я обещала тебе это, помнишь?

– Корделия, – промолвила Астрид, и теперь её голос не был безмятежным, в нём не звучали успокаивающие нотки, с которыми взрослый обращается к ребёнку. Теперь было понятно, что Астрид тоже боится. Боится её, Корделию, по непонятной причине.

Молния снова ударила рядом, и на этот раз окно рядом с Корделией разбилось, осколки стекла упали к её ногам. Ларкин и мальчики отшатнулись и шмыгнули за диван, где сбились в кучку.

– Ты должна вернуть его, – требовательно произнесла Корделия, не обращая внимания на их страх, – пусть они боятся, пусть бушующий ураган разрушит этот дом, уничтожит сами Топи. Какая разница? Если её отец действительно ушёл без возврата, всё это не имеет никакого значения.

– Я не могу, – ответила Астрид, её глаза метнулись к окну, потом снова к Корделии. – Корделия, тебе нужно успокоиться…

– Не говори, что мне нужно успокоиться! – закричала Корделия. Дверь, через которую они вошли всего несколько минут назад, внезапно сорвало с петель порывом ветра, влетевшим в коттедж. Огонь в камине потух, бумаги на кухонном столе разлетелись, одно из комнатных растений на полке упало на пол, и горшок разбился.

– Корделия, пожалуйста, – взмолилась Ларкин. Отведя взгляд от Астрид, Корделия увидела, как Ларкин изо всех сил держится за мальчиков, а ветер тащит их всех к открытой двери. – Корделия, перестань!

– Что перестать? – крикнула она, ветер унёс её голос, как только слова сорвались с губ, но Астрид, похоже, всё равно их услышала.

– Ураган, Корделия, – ответила она, и хотя её голос снова звучал спокойно, Корделия расслышала страх, таящийся под этим внешним спокойствием. – Ураган исходит от тебя.

30

Ветер свистел в доме и снаружи, развевая волосы Ларкин и хлеща её по коже. Как она ни старалась упереться каблуками в деревянный пол домика тёти Астрид, ветер всё равно тянул её к открытой двери. Удерживая одной рукой Дэша, а другой – Зефира, она не могла ни за что ухватиться, да и не понимала, за что ей вообще держаться. Мебель тёти Астрид тоже медленно ползла к дверному проёму.

Фиолетовые занавески с узором «пейсли» вытянулись горизонтально, карнизы отогнулись от стен. Часы, расписанные разнообразными птицами, упали на пол, разломившись надвое. Книги, заполнявшие книжные полки тёти Астрид, порхнули прочь, одна из них едва не задела лицо Ларкин. А в центре этого хаоса стояла Корделия, глаза её пылали, а кулаки были сжаты.

Ларкин заметила, что ветер не тронул подругу. Ни одна прядь волос даже не была взъерошена. Каким-то образом воздух вокруг Корделии оставался неподвижным.

«Магия, – подумала Ларкин, – но это невозможно. В семье Корделии никогда не было людей, владеющих магией». Но сразу же за этой мыслью ей вспомнились слова Озириса, сказанные в ночь его смерти: «В каждом человеке есть магия. Если она не поднимается на поверхность, это не значит, что её нет внутри». И вот магия Корделии проявилась.

«Ураган исходит от тебя», – сказала Корделии тётя Астрид. Это звучало нелепо, но после всего, что произошло за последние несколько дней, в этом был некий смысл. Ураган был связан с гневом Корделии, которая сейчас стояла в самом «оке бури».

Ларкин давно была знакома с приступами ярости Корделии, с тем, как её вспыльчивость, будучи спровоцирована, захлёстывала подругу с головой. Однажды, много лет назад, Ларкин случайно разбила одну из кукол Корделии, и Корделия не разговаривала с ней неделю, а через неделю и день даже не могла вспомнить, почему она вообще разозлилась, и они продолжили дружить дальше, как ни в чём не бывало.

Трудно было вразумить Корделию, когда она была действительно, по-настоящему разгневана, а Ларкин никогда не видела её в такой ярости, как сейчас. Но Ларкин поняла, что должна попытаться, когда посмотрела на Зефира и Дэша, широко распахнувших глаза в ужасе, и ощутив, как её собственное сердце гулко колотится от страха.

Ларкин, напрягая все силы, подтащила мальчиков против ветра к камину тёти Астрид, выступавшему на полфута из стены. В кирпич камина были вбиты железные крюки, ранее удерживавшие деревянную полку, которую уже сдуло ураганом.

– Держитесь, – велела она им, хотя знала, что они не нуждаются в приказах. Она положила их руки на крюки и не отпускала, пока не убедилась, что мальчики крепко держатся. Она подтолкнула их к дальнему краю камина, надеясь, что несколько дюймов кирпича хотя бы отчасти укроют их от сильного ветра. Затем она расправила плечи и повернулась лицом к подруге.

– Будь осторожна, – крикнул Дэш, чтобы Ларкин могла расслышать его за гулом ветра, хотя она была всего в шаге от него.

– Буду, – заверила она его. В конце концов, если кто и знал о неистовом нраве Корделии больше, чем Ларкин, так это Дэш.

Мышцы Ларкин заныли от напряжения, когда она сделала шаг к подруге. Ветер отбросил её в сторону, и она упёрлась боком в спинку дивана. Хотя диван был достаточно большим, чтобы на нём с комфортом могли разместиться пятеро, даже его медленно волокло к открытой двери.

Ларкин сделала ещё один шаг, затем ещё, и ей казалось, будто к её ногам привесили мешки с песком. Ветер трепал её волосы и одежду. Корделия не смотрела на неё, всё её внимание было приковано к тёте Астрид, которая не двигалась с места, бесстрастно глядя на девочку.

– Корделия! – закричала Ларкин, ветер сорвал слова с её губ и унёс прочь. Но Корделия, должно быть, расслышала её, потому что вздрогнула, как будто звук её имени причинил ей боль. Тем не менее она не повернулась к Ларкин; весь её гнев и ярость были направлены на тётю Астрид.

– Верни. Его. Нам, – процедила Корделия, крепко сжимая челюсти после каждого слова.

Но если тётя Астрид и чувствовала силу ярости Корделии, то не показала этого. На ненависть в глазах Корделии она ответила сочувствием и, как показалось Ларкин, чувством вины.

– Я не могу этого сделать, – произнесла тётя Астрид. – Не «не хочу». Не «не должна». Просто не могу.

Это было важное различие, но Корделия, похоже, была слишком поглощена своим гневом, чтобы расслышать его.

– Ты должна! – рявкнула она, и её голос сорвался на последнем слове, хотя она всё ещё держалась прямо и непреклонно, готовая нанести удар. – Он нужен Топям!

– Не нужен.

Только когда Корделия и тётя Астрид повернулись и посмотрели на Ларкин, она поняла, что произнесла эти слова вслух.

Корделия покачала головой.

– Топи прокляты, – сказала она. – Ты сама видела…

– Топи скорбят, – поправила её Ларкин, делая ещё один шаг вперёд, пока тоже не оказалась в «глазу бури», где воздух был неподвижен. – Так же, как и мы – они злятся, страдают и грустят. Но они начинают приходить в себя – с нашей помощью.

Корделия покачала головой.

– Это твоя магия помогла Айве, – возразила она. – И… и Лабиринтовое Дерево исцелил Зефир.

– И ты тоже, – напомнила Ларкин, остановившись рядом с подругой. – А как же болотницы? История, рассказанная твоим отцом, помогла нам справиться с ними, помнишь? Мы не смогли исправить всё в один миг, но всё начинает выздоравливать.

«Как и мы», – подумала Ларкин, но не стала произносить эти слова вслух. Корделия не выглядела идущей на поправку – похоже, она этого не хотела.

Взгляд Корделии снова сделался острым, теперь он был направлен на Ларкин.

– Ты не понимаешь. Ты никогда не понимала. Он тебе не отец.

Корделия и раньше говорила нечто подобное, используя эти слова как оружие, но они были правдой.

– Нет, не отец, – согласилась Ларкин, протягивая руку Корделии, но та отпрянула, словно прикосновение Ларкин обожгло её. Ларкин подалась вперёд. – Но я всё равно любила его и всё равно тоскую по нему. Всё время, Кор.

– Нет, не тоскуешь, – возразила Корделия, из глаз её потекли слёзы. – Если бы ты действительно любила его, ты бы не сдалась, как последняя трусиха. Ты бы сделала всё возможное, чтобы вернуть его.

Ларкин прикусила нижнюю губу так сильно, что почувствовала во рту вкус крови. Правда комком стояла у неё в горле, и хотя Ларкин знала, что Корделия может возненавидеть её за это, она произнесла эту правду вслух:

– Он бы этого не хотел, Корделия.

Едва слова прозвучали, Ларкин уже не могла взять их обратно. Она даже не знала, сделала бы она это или нет, если бы могла – несмотря на то, что ярость Корделии разгорелась ещё больше, а ветер вокруг них усилился. Одна из деревянных досок, из которых была сколочена крыша домика, оторвалась от балок, потом другая, третья… пока Ларкин не увидела небо над головой, настолько тёмно-серое, что оно выглядело почти чёрным.

– Ты думаешь, мой отец хочет остаться мёртвым? – спросила Корделия, в её голосе звучало презрение.

Обычно Ларкин съёжилась бы в испуге от такого тона, особенно когда Корделия была в таком настроении. «Но Озирис никогда этого не делал», – подумала она. Когда Корделия сердилась на него, а это случалось часто, он отвечал на её гнев улыбкой и шуткой, а иногда и наказанием – отправлял дочь в её комнату или лишал сладкого. Но он никогда не отступал.

«Когда Корделия злится, она похожа на гремучую змею. Так она защищается», – сказал однажды Озирис Ларкин, когда Корделия так разозлилась на неё, что решила выгнать её с совместной ночёвки, выбросив подушку и её одеяло из своей комнаты сразу после ужина. Озирис просидел с Ларкин целый час, пока они с Корделией снова не помирились. «Иногда нужно показать гремучей змее, что ты не желаешь ей зла. А иногда приходится греметь в ответ».

Ларкин тогда не поняла этого – в конце концов, Озирис всегда был рядом, чтобы сгладить ситуацию, так что ей и не нужно было понимать. Но теперь его не было. Тётя Астрид не могла его вернуть. А это означало, что Ларкин должна была научиться греметь сама. Поэтому она осталась непреклонной и твёрдо выдержала взгляд Корделии.

– Я думаю, он прожил хорошую жизнь, – сказала Ларкин, удивлённая тем, как ровно прозвучал её голос. – Я думаю, он любил тебя, и Дэша, и Зефира, и меня тоже. Я думаю, он был бы рад видеть, как мы растём, и это несправедливо, что он не увидит. Это несправедливо, Корделия, но это жизнь. И Озирис это понимал. Хотя его здесь нет, он воспитал тебя, воспитал нас, и мы всегда будем его дикими детьми, учиняющими беспорядки, – добавила она, улыбнувшись при последних словах. Ей вспомнилось, как Озирис на празднике Зимнего Солнцестояния хотел отругать их за плохое поведение, но вместо этого был горд тем, что они защитили Зефира.

Корделия тоже слегка улыбнулась, её глаза всё ещё блестели от слёз. Ларкин видела, как в ней кипит гнев, но он мало-помалу угасал, и ветер вокруг них тоже затихал.

– Я не знаю, кто я без него, – призналась Корделия дрожащим шёпотом.

Ларкин сделала последний шаг к Корделии, обняла её и позволила подруге уткнуться лицом ей в плечо.

– Ты – Корделия, – ответила Ларкин, крепко обнимая её. – И ты сама выбираешь, какой тебе быть.

Когда ураганный ветер утих, Дэш и Зефир бросились к ним, обняв Ларкин и Корделию, и они вчетвером прижались друг к другу. Ларкин посмотрела на разрушенную крышу, на серое небо над головой и увидела, как сияющее золотое солнце пробивается сквозь облака.

31

Домик тёти Астрид ужасно пострадал от урагана. Половина крыши была сорвана, мебель перевёрнута, горшки с растениями расколоты, а проливной дождь промочил всё насквозь.

– Мне очень жаль, – извинилась Корделия, пока все они старались прибраться, хотя Корделии казалось, что наводить сейчас порядок в доме – всё равно что подметать грунтовую дорогу: толку от этого было мало. Она возилась на кухне с веником и совком, пока Ларкин расставляла на полках упавшие книги, а Дэш и Зефир двигали на место мебель. Тётя Астрид занялась своими растениями.

– Всё в порядке, – сказала ведьма Корделии с такой доброй улыбкой, что у девочки защемило сердце. Она всё ещё не могла поверить, что это она причинила столько вреда. А ведь они видели только дом! Кто знал, сколько бедствий Ураганная Корделия принесла остальной части Топей? Это казалось невозможным, но Корделия чувствовала это в себе, чувствовала, как растёт её гнев, как он питает ураган, а ураган, в свою очередь, питает её гнев. Она не понимала этого, но и отрицать не могла.

Корделия смотрела, как тётя Астрид вынимает одно из своих растений из разбитого горшка, ставит его на кухонную стойку и собирает осколки керамики. Когда она взяла разбитые части горшка в ладони, они начали собираться вместе, как кусочки головоломки, пока горшок снова не стал целым.

– Ты починила его, – потрясённо выдохнула Корделия.

Тётя Астрид улыбнулась, улыбка её была грустной.

– Подойди ближе, – сказала она, и Корделия повиновалась, оставив на мгновение веник и совок. Женщина передала горшок в руки Корделии, и когда девочка присмотрелась, её глаза расширились.

Горшок не был полностью починен. Места разломов всё ещё были видны, выделяясь на керамике толстыми чёрными линиями, извилистыми, как черви.

– Это мой дар, – объяснила тётя Астрид, забирая горшок у Корделии и указывая на папоротник, на котором она ранее демонстрировала свои способности. Когда Корделия присмотрелась к листьям, она увидела те же извилистые чёрные линии. – Я могу разрушать вещи, и да, я могу их чинить, но они никогда не будут прежними. С предметами или даже растениями эти изменения поверхностны, но там, где задействовано сердцебиение, они проявляются куда сильнее.

– Ты же сказала, что никогда не пробовала этот дар на человеке, – напомнила Корделия, нахмурившись.

Тётя Астрид прикусила губу.

– Не на человеке, нет, – сказала она со вздохом. – На кошке, которая была у меня в детстве. Её звали Травка. Она умерла вскоре после того, как я обрела свою силу. Она была стара, и её время пришло, но всё равно я ужасно горевала. Я думала, что смогу вернуть её, и мне это удалось. В каком-то смысле. Она очнулась, она ходила, она ела, спала, она была живой… но не совсем. Она не была собой. Её не интересовали игрушки и лакомства, которые она когда-то любила, не интересовала даже я. Она была оболочкой самой себя: дышащей и живой оболочкой, но не живущей по-настоящему. Возвращать её из мёртвых было нечестно. В первую очередь, по отношению к ней.

Корделия ничего не сказала, хотя поняла, что хотела сказать ей тётя Астрид. Она попыталась представить, как её отец вернулся бы вот так – его знакомое лицо без его улыбки, его знакомые руки без его тепла. Она пыталась представить, что с ней было бы, если бы её отец не узнал её, если бы посмотрел на неё – и его глаза оказались бы пустыми. Она не смогла сдержать дрожь.

– Я сожалею о твоей потере, Корделия, – произнесла тётя Астрид, положив руку ей на плечо.

Корделия слышала эти слова бесчисленное количество раз после смерти отца – так много раз, что начала их ненавидеть. Это были пустые слова, сказанные из чувства долга, повторяемые так часто, что они потеряли всякий смысл, который когда-то могли иметь. Но после событий этого дня – последних нескольких дней – и после того, как Корделия поняла, что кто-то действительно сожалеет, эти слова проникли ей в самую душу.

– Я тоже сожалею о твоей потере, – отозвалась Корделия, потому что тётя Астрид тоже любила её отца, и её-то никто не утешал, никто не знал, как она переживает эту потерю. – Мне жаль, что я сказала, будто ты его ненавидишь, – добавила она, вспомнив, как задели тётю Астрид эти слова.

Какое-то время женщина молчала, занявшись починкой другого расколотого горшка.

– Я не ненавидела твоего отца, – сказала она через минуту, тщательно подбирая слова. – Но мы часто расходились во мнениях.

– О чём? – спросила Корделия.

– Обо всём – о книгах, еде, музыке. Иногда мне казалось: если я скажу, будто небо голубое, он скажет, что оно зелёное. Он ничего не мог с этим поделать, да и я, наверное, тоже. Последняя наша ссора, самая большая ссора, произошла из-за Топей. Тогда мы пробыли здесь ещё слишком мало времени, и мир между людьми и местными существами казался зыбким. Я хотела, чтобы нас в Топях было только пятеро – твои родители, родители Ларкин и Зефира и я, – но Озирис не согласился. Он считал, что мы должны принимать всех, кто ищет новый дом, что мы должны создать общину.

Корделия подумала о своём отце, о том, как он вёл собрания совета и разрешал споры между соседями, как по выходным, когда они ходили на рынок, он заводил разговор с каждым, кто встречался ему на пути, выслушивая их рассказы о бедах и победах. Корделия считала это утомительным, но Озирис только улыбался и говорил, что это часть его долга как основателя Топей.

– Я была права, что уехала, – снова заговорила тётя Астрид. – Не думаю, что смогла бы быть счастливой в окружении стольких людей, к тому же я знаю, что от моей магии людям не по себе, и они, как ты, злятся, когда её оказывается недостаточно. – Корделия почувствовала укол стыда, но тётя Астрид продолжала: – Однако твой отец тоже был прав. Прав в том, что построил общину, которая принимает всех. В то время казалось, будто только один из нас может быть прав, и мы позволили этой ошибке вбить между нами клин, который так и не исчез. Вот о чём я сожалею.

Корделия подумала о Ларкин, о том, как часто они спорили по мелким и крупным поводам. Она пыталась представить себе ссору настолько серьёзную, что они никогда не смогут её преодолеть. Возможно, две недели назад Корделия сочла бы это невозможным, но сейчас? Сейчас она понимала, как это может произойти, как можно сказать такое, чего уже не вернуть. Она задавалась вопросом, не происходит ли это между ними уже некоторое время, не станет ли ещё хуже теперь, когда Ларкин открыла в себе магию? Что, если их жизням суждено идти в разных направлениях и однажды они могут разойтись навсегда? От этой мысли Корделии захотелось плакать.

Тётя Астрид мягко улыбнулась и сжала плечо Корделии, выводя её из задумчивости.

– Ты напоминаешь мне его, – сказала она. – Думаю, он бы очень гордился тобой – хотя, вероятно, и немного сердился бы на то, что ты сбежала в Топи, не сказав матери.

Корделия вздрогнула. Её мать, должно быть, очень волновалась. Внезапно девочке захотелось броситься в материнские объятия и остаться так на несколько часов.

Тётя Астрид, словно прочитав её мысли, рассмеялась.

– Я уверена, что твоя мама уже в пути, – промолвила она. – Даже твой страшный ураган вряд ли смог преградить ей путь к тебе и твоему брату.

Корделия кивнула, но что-то всё ещё беспокоило её.

– А как же Топи? – спросила она. – Ларкин сказала, что, по её мнению, они исцелились от проклятия или чем они там были больны, но я не могу избавиться от ощущения, будто это не так. Если они и исцелились, то не до конца.

Тётя Астрид прикусила нижнюю губу, но не стала сразу же успокаивать девочку, что послужило для Корделии лишним доказательством своей правоты. В последний раз окинув взглядом домик, тётя Астрид вздохнула.

– Идёмте, дети, – позвала она, хлопнув в ладоши, чтобы привлечь их внимание. – Я ценю ваши усилия, но уборка мало чем может помочь, учитывая, в каком здесь всё состоянии. И вдобавок я хочу вам кое-что показать.

Тётя Астрид вывела детей из дома и спустилась по ступенькам крыльца, прошла мимо пляжа, где всё ещё дремала Айва, которую, казалось, ничуть не побеспокоил шторм, и провела их к скалистому берегу, где в море уходил шаткий деревянный настил. Корделия удивилась, увидев, что он устоял перед ураганом – выглядел он настолько хрупким, что, казалось, мог сломаться, если бы она слишком сильно дохнула в его сторону.

На ходу тётя Астрид заговорила:

– Ваши матери поведали мне о проклятии, как вы его называете, но в этом не было необходимости – я сама видела его последствия, даже здесь. Рой комарикси пытался напасть на меня, а лепрекушка вломилась в домик и украла всё моё столовое серебро.

Тётя Астрид вышла на причал и жестом пригласила их следовать за ней.

Корделия обменялась взглядом с Ларкин, которая, похоже, так же сильно сомневалась в прочности настила, как и Корделия, но Дэш и Зефир без страха побежали вперёд, не оставив девочкам иного выбора, кроме как следовать за ними.

– Я пыталась использовать свой дар, чтобы исправить то, что в них было повреждено, но ничего хорошего из этого не вышло, – продолжала тётя Астрид, следуя вперёд. Когда они дошли до конца, где у конца причала плескалась чёрная вода, ведьма обернулась к ним и добавила: – А потом вспомнила, что есть Азиэль.

Все четверо детей переглянулись.

– Азиэль? – спросил Дэш. – Кто такой Азиэль?

От удивления тёмные брови тёти Астрид взлетели вверх, а рот округлился.

– Разве Озирис никогда не упоминал о нём? – спросила она. – Азиэль – это, конечно же, топилиск.

32

– То… топилиск? – переспросила Ларкин, хотя она прекрасно расслышала слова тёти Астрид. Топилисков не существует, это знали все дети старше пяти лет. Эти существа были сказкой, выдумкой, такой же, как потерянные принцессы, замки изо льда и говорящие животные – хотя в том, что касалось последнего, Ларкин пришлось пересмотреть своё мнение.

– Топилисков не существует, – спокойно заявил Зефир, хотя Ларкин заметила, что Корделия и Дэш обменялись взглядами, которые она не смогла истолковать.

– Думаю, Азиэль с этим не согласится, – возразила тётя Астрид. – Насколько я знаю, по крайней мере, один топилиск вполне существует, хотя я вряд ли видела все существа в Топях, не говоря уже обо всём мире. Там могут быть миллионы топилисков, так или иначе.

– Дальше ты скажешь, будто единороги тоже существуют? – спросила Корделия, и хотя она старалась говорить с сарказмом, Ларкин услышала в голосе подруги неподдельно вопросительные нотки.

Тётя Астрид улыбнулась.

– Если и так, то я ещё не видела ни одного, но ведь это ничего не значит, верно? – отозвалась она, прежде чем повернуться к Ларкин. – Обычно Азиэль приходит и уходит, когда ему вздумается, но, если мои догадки верны, ты можешь позвать его.

– Я? – спросила Ларкин, ошеломлённая. – Я разговаривал только с Айвой. Я не знаю, как говорить с… топилиском, – добавила она, чувствуя себя глупо уже от того, что произнесла само это слово.

– Я думаю, это примерно то же самое, – сказала тётя Астрид. – На самом деле ты ведь не говоришь на языке дракодилов, не так ли? Ты просто говоришь то, что хочешь сказать, и слова такие, какими они должны быть, чтобы они тебя поняли.

Ларкин заколебалась, но Корделия слегка подтолкнула её вперёд. Та сглотнула и шагнула вперёд, чтобы встать рядом с тётей Астрид у кромки воды. Девочка глубоко вздохнула и закрыла глаза, как бы успокаивая себя, но на самом деле ей было страшно. Каждый раз, когда она пыталась прибегнуть к магии, у неё ничего не получалось. Единственный раз, когда ей удалось это сделать, был полной неожиданностью. Что, если сейчас она снова потерпит неудачу? Что, если её единственный всплеск магии был не более чем случайностью?

Она сглотнула, чувствуя, как ожидания друзей тяжёлым грузом ложатся на её плечи. Когда она заставила себя открыть рот и произнести имя Азиэля, с её губ слетел лишь шёпот. Ничего не произошло.

– Скорее всего, он очень далеко, – обнадёжила её тётя Астрид. – Тебе придётся покричать.

Ларкин прикусила губу, прежде чем сделать то, что ей посоветовала тётя, и выкрикнула имя Азиэля так громко, как только могла. Так громко, что у неё заболело горло. Так громко, что цапли, гнездившиеся в мангровых зарослях, разлетелись, хлопая белыми крыльями и недовольно крича.

На море не было видно ничего, кроме самых обычных волн, и сердце Ларкин сжалось. Но, в отличие от дня Солнцестояния или многих, многих попыток, которые были до этого, ей не хотелось плакать или убегать. Ни стыд, ни смущение не проступили на её щеках румянцем.

Она попыталась, и у неё ничего не получилось, но она всё-таки попыталась.

– Я всё равно не хочу видеть глупого топилиска, – фыркнула Ларкин, повернувшись лицом к друзьям, но они отнюдь не выглядели разочарованными. Вместо этого они уставились на неё, разинув рты и широко распахнув глаза. – Что такое? – спросила она.

– Ларкин, ты… ты шипела, – сказала Корделия.

– Или, скорее, визжала, – добавил Дэш.

– Это было очень громко, – заверил её Зефир. – Не знаю, как он его не услышал.

Ларкин моргнула. У неё получилось? Ей казалось, что она кричала человеческими словами, но ведь, разговаривая с Айвой, она тоже думала, будто говорит, как обычно. Она повернулась к тёте Астрид, нахмурившись, и та положила руку ей на плечо.

– Как я уже сказала, Азиэль приходит и уходит, когда ему заблагорассудится. Может, ему не понравилось, что его призвали.

– Может, он как Корделия, – ухмыльнулся Дэш. – И не любит, когда его будят.

Корделия сердито сверкнула глазами на брата и ткнула его в плечо, но было видно, что в действительности она не злится. Она повернулась к Ларкин и открыла рот, чтобы заговорить, но не успела ничего сказать, её взгляд переместился на что-то над плечом Ларкин, и глаза расширились.

– Ларк… – проговорила она, и Ларкин повернулась, чтобы посмотреть, что же привлекло внимание подруги.

Море начало бурлить сильнее, волны пенились и разбивались о берег и причал, обдавая их брызгами. Вдалеке над волнами промелькнула золотистая полоска и исчезла. Мгновение спустя она вновь появилась, уже чуть ближе, и Ларкин на миг различила мерцание чешуи.

– А, вот и он, – промолвила тётя Астрид. – Я так и надеялась, что его любопытство победит.

Топилиск подплывал всё ближе и ближе, пока его золотистая голова наконец не вынырнула из воды прямо перед причалом, обдав Ларкин брызгами.

Когда Ларкин прежде слышала рассказы о топилиске, она всегда представляла себе огромную змею, но это оказалось не совсем верно. Это существо действительно было отчасти похоже на змею: длинное тело, едва заметное под водой, переходило в тонкий раздвоенный хвост, который торчал над волнами. Но голова его больше напоминала изображение какого-нибудь динозавра в её школьных учебниках: оскаленные острые зубы, большие чёрные глаза и ряд заострённых гребней, которые шли ото лба вдоль по спине. Издалека его чешуя казалась золотой, но теперь, когда он подплыл ближе, Ларкин увидела, что тело у топилиска разноцветное, оно переливается радугой и отражает свет.

Он смотрел на неё тёмными глазами, и у Ларкин возникло ощущение, будто он её оценивает. Она выпрямилась во весь рост, хотя рядом с ним всё равно чувствовала себя крошечной.

– Здравствуй, – сказала она, стараясь, чтобы в её голосе не прозвучал тот страх, который она испытывала. Она видела, что топилиск может без труда распахнуть пасть и проглотить её целиком. Вместо этого он склонил голову набок и продолжил рассматривать её.

– Что мне сказать? – прошептала она тёте Астрид, и та оглянулась на остальных, потом сказала:

– У Корделии был важный вопрос. Тебе стоит начать с него.

– У меня? – переспросила Корделия, нахмурившись. – Ах да! О проклятии. Я хотела узнать, действительно ли оно теперь снято.

Хотя Ларкин и говорила Корделии, что Топи исцеляются, в действительности она не знала этого наверняка. Но она спросила у Азиэля.

С минуту топилиск моргал, переводя взгляд тёмных глаз с Ларкина на остальных. Он заговорил без единого звука, даже не открывая рта, но Ларкин услышала его слова в своём сознании, отчётливо и ясно, и передала их остальным.

– Более десяти лет назад один человек пришёл сюда с холодного севера в поисках нового дома для себя и своих друзей, – перевела она и помолчала, потом добавила от себя: – Я думаю, он говорит об Озирисе.

Топилиск склонил голову – Ларкин показалось, что он кивнул, – после чего его слова снова возникли у неё в голове.

– Он отважился ступить на дикие земли, и выжил, несмотря на трюки мангровых корней, коварные песни болотниц, нападения диких дракодилов и многое другое. – Ларкин снова сделала паузу. – Азиэль говорит, что это он указывал Озирису путь.

– Как в папиной истории! – воскликнул Дэш. Корделия шикнула на него, но её глаза тоже ярко блестели. Ларкин не знала, о какой истории они говорят, но прежде чем она успела спросить, топилиск заговорил снова.

– Когда до него приходили другие люди, они стремились уничтожить этих существ, видя в них только опасность. Каждый их удар по земле и её обитателям воздавался десятикратно, а незваные гости неизменно обращались в бегство. Озирис был другим – он не боялся этой земли, даже когда она изо всех сил пыталась напугать его. Озирис научился любить эту землю, которую он назвал Топями, и земля и все её жители начали любить его в ответ, медленно, но верно.

Остальные замолчали, и сердце Ларкин забилось в такт рассказу топилиска.

– В конце концов, он привёл своих друзей, те привели своих друзей, те привели своих друзей, и люди поселились в Топях. Рождались дети, умирали старики, и воцарился мир между ними и теми существами, которые называли Топи своим домом ещё до того, как они получили это имя.

Ларкин знала, что будет дальше, чувствовала, как приближается это «но». Её горло сжалось. Она заставила себя продолжать переводить.

– Но однажды, много лет спустя, Озирис испустил последний вздох, внезапно и неожиданно. Люди горевали по нему, но горевали и другие существа, которые по-своему любили Озириса и по-своему оплакивали его, яростно и свирепо. Дикие обитатели Топей бесновались и стенали, стремясь при этом разрушить всё вокруг и самих себя, пока не появились четверо детей.

– Это мы! – воскликнул Зефир. Корделия зажала ему рот рукой, но её круглые, как листья кувшинки, глаза с неотрывным изумлением взирали на Ларкин.

– Дети тоже горевали, – продолжала Ларкин, пока Азиэль рассказывал свою историю. – Они не могли поверить, что Озирис умер насовсем. Они были рассержены этим, они были опечалены, и, как все существа Топей, временами они сами творили разрушения. Возможно, у Озириса не было достаточно времени, чтобы научить детей всему, чему он хотел, но он научил их быть умными, храбрыми и добрыми. Именно эти качества признали все живые существа, ибо именно их они так любили в Озирисе.

Ларкин почувствовала, как в горле у неё встал комок, когда она передавала эти слова, но топилиск ещё не закончил говорить. Его следующие слова скользнули по её спине, словно льдинка.

– И все же этого было недостаточно.

– Что это значит? – спросила Корделия, переводя взгляд с Ларкин на тётю Астрид, потом на топилиска и обратно.

Тётя Астрид нахмурилась, но ничего не ответила.

– Если Топи скорбят, как и мы, то они исцелятся, – сказала Ларкин топилиску. – Они уже исцеляются – как Лабиринтовое Дерево, болотницы и Айва.

Топилиск сверкнул на неё огромными тёмными глазами и без предупреждения прянул вперёд, высунув язык между зубами. Ларкин инстинктивно вскинула руки, но язык топилиска лишь лизнул её ладонь.

Перед глазами Ларкин вспыхнула радуга, и в её сознании замелькали образы. Она увидела болотниц в Соблазн-реке, собравшихся в стаю и снова поющих свою ужасную песню, их глаза были почти чёрными, несмотря на яркий полуденный свет. Она видела, как Айва пробуждается от сна с яростным рёвом, сотрясающим землю, как из её ноздрей вьётся дым, поднимаясь в небо. Она видела, как ветви Лабиринтового Дерева стелются, обвиваясь вокруг чьей-то руки, чьей-то ноги, как это случилось с ней, Корделией и Дэшем, только на этот раз Дерево схватило их родителей – мать и отца Ларкин, и тётю Талию, безуспешно боровшихся с корнями. Она чувствовала, как гниль, о которой Корделия говорила раньше, скрывается буквально везде.

– Мы должны им помочь! – пронзительно вскрикнула Ларкин, отпрянув от топилиска.

– Помочь кому? – спросила Корделия, тоже невольно повысив голос.

– Нашим родителям – Лабиринтовое Дерево схватило их. Должно быть, они попались по пути сюда.

– Это не… это не может быть правдой, – выдохнула Корделия и посмотрела на тётю Астрид, которая хмурила брови, глядя на топилиска.

– Азиэль видит многое, – объяснила она. – Прошлое, настоящее и будущее одновременно.

Крик дракодила – крик Айвы – сотряс воздух, как и в видении, которое показал Азиэль.

– Айва тоже разъярилась снова, – сказала Ларкин. – Как и болотницы – как и всё остальное, мне кажется.

– Значит, проклятие не снято, – заключила Корделия, глядя на Азиэля.

Ларкин начала переводить, но, похоже, Азиэль и так прекрасно понял Корделию и снова заговорил в сознании Ларкин.

– Сердце разбито скорбью, – перевела Ларкин, нахмурившись, когда произнесла эти слова. Она открыла рот, чтобы спросить, что это значит, но не успела – Азиэль снова нырнул под воду, и единственным признаком того, что он вообще был здесь, осталось мелькание золотистого хвоста над водой, исчезающее вдали.

– Сердце разбито скорбью, – повторила Корделия, глядя ему вслед и не в силах осознать случившееся, потом воскликнула: – И это всё, что ты можешь нам сказать?

– Мы должны добраться до наших родителей, – обратился Зефир к тёте Астрид. – Я исцелил Дерево однажды, и я могу исцелить его снова.

– Может быть, Ларкин может общаться и с Деревом тоже! – добавил Дэш. – Это же, в конце концов, живое существо.

– Сердце разбито скорбью, – снова произнесла Ларкин и посмотрела на тётю Астрид. – Озирис называл Лабиринтовое Дерево сердцем Топей. Если Дерево – это и есть сердце, то его можно исцелить, не так ли? Раньше нашей магии было недостаточно… но, может быть, твоей хватит.

– Я не уверена, – с сомнением отозвалась тётя Астрид. – Но я сделаю всё, что в моих силах.

– Мы все приложим силы, – заявила Корделия, повернувшись к ним, её глаза пылали огнём.

– Но как мы туда попадём? – спросила Ларкин. – Айва… ну, она сейчас не в себе.

– У меня есть лодка с винтом, – сказала тётя Астрид. – Пойдёмте, нельзя терять время.

33

Винтовая лодка тёти Астрид была достаточно велика, чтобы четверо детей могли разместиться на носу, пока тётя Астрид вела судёнышко вдоль берега, пробираясь между мангровыми островами и песчаными косами, которые возникали во время отлива. Большой винт за кормой, позади того места, где сидела тётя Астрид, жужжал слишком громко, чтобы можно было разговаривать, и быстро толкал лодку вперёд, хотя Корделии казалось, что недостаточно быстро. Ей хотелось бы оказаться у Лабиринтового Дерева по щелчку пальцев, но это было невозможно, и, рассуждая логически, она понимала, что винтовая лодка доставит их туда быстрее, чем любое другое возможное средство.

«Держись, мама», – подумала она, глядя вперёд, когда тётя Астрид повернула лодку налево, в устье Соблазн-реки. Мгновение спустя Корделия увидела слева остатки рощи Серебряных Пальм: почерневшие верхушки деревьев вздымались к небу, всё ещё затянутому дымом.

– Айва! – воскликнула Ларкин, едва слышно за шумом лодочного винта, но Корделия заметила, что подруга указывает на небо над рощей, где виднелась тень кружащей дракодилицы. Корделия затаила дыхание, ожидая, что теперь, когда Айва снова одичала, она выпустит огненную струю, но этого не произошло. Она просто кружила над рощей.

– Что она делает? – спросила Корделия у Ларкин, которая смотрела на Айву, сильно хмуря лоб.

– Ждёт, – ответила Ларкин через мгновение – ей пришлось кричать, чтобы её услышали. – Она хочет закончить то, что начала вчера, но в то же время не хочет. Она в смятении.

«Смятение лучше, чем ярость», – подумала Корделия. Она лишь надеялась, что это смятение продлится до тех пор, пока они не исцелят Лабиринтовое Дерево раз и навсегда.

«Как?» – спросил голос в её разуме, но Корделия отмахнулась от него. Тётя Астрид сказала, что не знает, подействует ли её целительная сила на такое большое дерево, но Корделия должна была верить, что подействует. Иной вариант невозможно было представить.

34

Удивительно, насколько быстрым показалось путешествие к Лабиринтовому Дереву на винтовой лодке. Путь, занявший у них два дня пешком, пролетел незаметно, и Ларкин только и видела, как мелькают мимо кипарисы, выстроившиеся вдоль Соблазн-реки. Она пыталась сосредоточиться на том, что ждёт её впереди, но какая-то часть её сознания возвращалась в рощу Серебряных Пальм, наблюдая за тем, как Айва кружит в небе, растерянная, злая и испуганная. И всё же Ларкин знала: лучшее, что она может сделать для Айвы – для всех существ Топей, – это исцелить Лабиринтовое Дерево.

Как только Ларкин увидела впереди первые отростки Лабиринтового Дерева с корнями, которые свисали с мшистых ветвей, у неё перехватило дыхание, и она сжала руку Корделии. Они были уже почти у цели.

Через секунду Корделия ответила ей крепким рукопожатием. Они так и не поговорили о том, как Корделия вызвала ураган, или о тех жестоких вещах, которые она наговорила подруге. Ларкин знала, что Корделия всё ещё, возможно, злится на неё где-то в глубине души. Ларкин не могла избавиться от ощущения, что их разделяет река, которая с каждым днём становится всё шире. Возможно, именно так чувствовала себя тётя Астрид, когда жизнь её друзей пошла в другом направлении, нежели её собственная.

Это была страшная мысль, но не менее страшная, чем маячившее впереди Лабиринтовое Дерево. Его свисающие корни извивались, словно колеблемые ветром, но листья были неподвижны – не было ни малейшего дуновения ветерка.

Ларкин сглотнула и взяла себя в руки.

– Мы должны найти сердцевинный ствол, – сказала Корделия, её голос прозвучал твёрдо и уверенно, и несмотря на громкий гул винта, проносящего их под пологом Лабиринтового Дерева, её услышали.

– Он был на правом берегу! – выкрикнул Дэш.

Тётя Астрид услышала его и кивнула, направляя винтовую лодку вправо и подводя её как можно ближе к берегу.

Ларкин, которая не раз помогала отцу швартовать его рыбацкую лодку, спрыгнула на берег и попросила тётю Астрид бросить ей верёвку, закрепив её на ближайшем стволе кипариса. После этого остальные четверо вылезли из лодки.

– Нам надо разделиться, – заявила Корделия, настороженно глядя на свисающие сверху корни. Они не пытались схватить их – пока нет, – но Ларкин всё ещё чувствовала их хватку на левой лодыжке. – Вы все умеете слушать сердцебиение?

Все кивнули – даже тётя Астрид, и Ларкин удивилась, хотя ничего странного в этом не было. Она подумала, не Озирис ли научил тётю Астрид слушать Дерево. «А может, – подумала девочка, – это она показала Озирису, как это делается. Ведь именно она владеет магией растений».

– А что потом? – неуверенно спросил Дэш.

Корделия открыла рот, чтобы ответить, потом снова закрыла его, прежде чем заставить себя говорить.

– Потом мы спасём наших родителей, – сказала она, как будто это было совсем просто. Дэш, похоже, понял, что лучше не допытываться подробностей.

– Будь осторожна с корнями, – сказала Ларкин тёте Астрид, которая хмуро поглядела вверх, следя, как они извиваются в неподвижном воздухе. – Они схватят тебя, если ты им позволишь.

– Сейчас они спокойны, – заметил Зефир. – Не так, как в тот раз.

«Ну, сейчас их никто не резал ножницами», – подумала Ларкин, хотя была слишком смущена, чтобы сказать это вслух. Корделия посмотрела на неё, и Ларкин покраснела, понимая, что подруга думает о том же самом.

– Это больше не повторится, – пообещала Корделия и ободряюще улыбнулась Ларкин. Через секунду Ларкин улыбнулась в ответ. – Идите как можно тише и не трогайте корни – только ствол, когда будете слушать сердцебиение, – добавила Корделия.

Все кивнули.

– Позовите, когда найдёте его, – завершила наставления Корделия, и они разошлись в разные стороны.

35

Корделия думала, что во второй раз найти сердцевинный ствол Лабиринтового Дерева будет легче, но она ошиблась. Среди переплетающихся стволов и свисающих корней не было видно никаких знакомых примет. Как и следовало из названия, это был лабиринт, и Корделия безнадёжно заблудилась. Она не могла доверять своей памяти и слишком боялась разбудить корни, а потому не рисковала приложить руку к какому-нибудь стволу, дабы прощупать пульс – ей приходилось доверять своим инстинктам.

Она остановилась и встала посреди рощи, потом закрыла глаза и прислушалась. Шелест ветвей над головой, звук шагов остальных её спутников по мягкой земле, крик цапли где-то вдалеке. И под всем этим слышалось слабое биение сердца. Корделия не столько услышала его, сколько почувствовала внутри себя – это сердце билось в такт её собственному.

Она открыла глаза, повернулась направо и ускорила шаг. Теперь, когда она услышала сердцебиение Дерева, она могла сосредоточиться на этом звуке даже на бегу, наблюдая, как он становится всё громче. Она пробиралась между многочисленными стволами Лабиринтового Дерева, пригибалась, чтобы не задеть длинные пучки свисающих корней.

Впереди она увидела ствол, который с виду не отличался от любого другого, но как только она увидела его, то не смогла отвести взгляд. Он привлёк её внимание так настойчиво, как будто взывал к ней вслух. Она знала, что это он – сердцевинный ствол.

Она уже собиралась позвать остальных, когда сверху спустился корень и попытался схватить её за руку. Корделия успела вовремя упасть наземь и перекатиться, но ударилась плечом, и тело пронзила тупая боль.

«О нет, – подумала она и увидела, как оживают корни Дерева. – Я подошла слишком близко, – поняла она. – Дерево не хочет, чтобы я добралась до его сердца. Что ж, это плохо».

Она снова вскочила на ноги.

– Я нашла его! – крикнула она так громко, как только могла, и тут же к ней метнулся ещё один корень. Но на этот раз она была готова и рванулась в сторону, чтобы уклониться от него, а затем побежала к сердцевинному стволу так быстро, как только могла.

– Корделия? – раздался чей-то голос, и сердце девочки дрогнуло. Она поняла, как сильно соскучилась по голосу матери, хотя прошло всего три дня. Она вгляделась в ветви дерева, но не увидела ничего, кроме теней.

– Я здесь! – позвала она. – Мы все здесь! Держись!

– Корделия, это опасно! – вступил голос тёти Талии. – Беги отсюда, пока оно не добралось и до тебя.

– Видели мы ещё и не такое, – пробормотала Корделия себе под нос, и тут ещё один корень схватил её за плечо. Она отмахнулась от него. Когда она добралась до сердцевинного ствола, то обвила его руками, крепко прижимаясь к нему, и стала ждать остальных. Её руки не смогли охватить весь толстый ствол, но она достаточно крепко держалась за него, чтобы корни не смогли сцапать её.

– Кор! – позвала сзади Ларкин, и Корделия сумела повернуть голову достаточно, чтобы увидеть, как Ларкин бежит к ней, уворачиваясь от корней, которые пытались обвить и её. Когда она была уже достаточно близко, Корделия схватила её и подтянула к стволу Дерева на последние несколько дюймов.

– Ты можешь с ним поговорить? – спросила Корделия. Это была дикая идея, но они не знали, насколько сильны способности Ларкин.

Ларкин нахмурилась, и Корделия поняла, что эта идея не приходила ей в голову.

– Попробуй, – убеждала её Корделия. – Если остальные не смогут подойти достаточно близко…

Ларкин кивнула, повернулась лицом к Дереву и закрыла глаза, прижавшись лбом к коре.

– Мы пытаемся помочь тебе, поверь, пожалуйста, – сказала Ларкин. В отличие от тех раз, когда она говорила с дракодилицей и топилиском, её слова были совершенно понятны Корделии. Но под словами подруги Корделия услышала пульс сердцевинного ствола, слегка замедлившийся при звуках голоса Ларкин, а затем снова участившийся.

– Не думаю, что это сработало, – вздохнула Ларкин, нахмурившись.

Корделия покачала головой, и тут на неё снизошло понимание.

– Я не думаю, что ему нужно это… Мне кажется, оно слышит нас и без твоей магии.

Ларкин широко раскрыла глаза.

Корделия слышала, как приближаются шаги других её спутников, но корни становились всё более неспокойными. Корделия почувствовала их отчаяние. Она повернулась к Дереву и прижалась щекой к шершавой коре.

– Пожалуйста, успокойся, – сказала она. – Мы пытаемся помочь тебе, если ты позволишь.

И снова сердцебиение Дерева отреагировало на её слова, слегка замедлившись – но недостаточно. Она поняла, что Дерево всё ещё испытывает беспокойство, грусть и… страх. Дерево боялось.

Она задавалась вопросом: что бы сделал её отец, если бы он был здесь? Но как только эта мысль возникла в голове Корделии, девочка уже нашла ответ. Она знала, как всегда поступал её отец, когда она боялась или огорчалась. Он рассказывал ей историю.

Корделия стала искать в памяти историю – любую историю, – но ни одна из тех, что рассказывал её отец, не казалась ей подходящей. Ей пришла в голову мысль, дикая и рискованная, но она поняла, какую историю она должна попытаться рассказать: их собственную. Она успокоительно вздохнула и сжала руку Ларкин, встретив растерянный взгляд подруги. Та ещё не понимала – но скоро должна была понять.

– Когда-то было на свете место под названием Топи – заболоченная равнина, где люди и иные создания жили бок о бок в гармонии, – начала она, и слова полились из её уст словно сами собой. – Там были свирепые дракодилы, озорные комарикси, хитрые болотницы и многие другие. А в центре всего этого стояло Лабиринтовое Дерево.

Она почувствовала, как сердцебиение Лабиринтового Дерева участилось, а затем стало замедляться, делаясь всё более ровным. Она посмотрела на Ларкин и увидела понимание в её орехово-зелёных глазах.

– И более десяти лет в Топях царил мир, – продолжила Корделия. – Но когда король Топей умер, земля погрузилась в хаос. Люди и другие существа скорбели, и эта скорбь стала всеобщим проклятием.

– Действует, – чуть слышно прошептала Ларкин. Поверх её плеча Корделия увидела Дэша и Зефира, мчащихся к ним, и, хотя корни ещё не обрели полную неподвижность, они не пытались схватить мальчиков, пробегающих мимо.

– Дэш! – позвала сверху мама Корделии.

– Зефир! – добавила тётушка Минерва.

Взгляды мальчиков метнулись вверх, к кроне Дерева, но оба лишь ускорили бег, спеша присоединиться к Корделии и Ларкин.

– Продолжай, – сказала Корделия, и Ларкин кивнула. Их братья присоединились к ним, тяжело дыша и отдуваясь, и тоже обхватили руками сердцевинный ствол.

– Но посреди всеобъемлющего хаоса четверо детей отправились в поход через все Топи в поисках ведьмы, которая могла бы вернуть короля к жизни, – проговорила Ларкин. – Они столкнулись со многими испытаниями и бедами, но в пути они поняли, что в их доме завелась гниль, которая сильнее всего поразила его сердце – Лабиринтовое Дерево в его центре.

Дерево вздрогнуло, осознав свою роль в этой истории. Корделия подхватила:

– Когда они наконец добрались до дома ведьмы, то обнаружили, что она всё-таки не может вернуть короля.

– Но это было не так уж страшно, – добавил Дэш, переводя взгляд с Корделии на Ларкин. – Это было не страшно, потому что сила, способная исцелить Топи, была внутри них.

С другой стороны – не с той, откуда примчались Дэш и Зефир, – появилась тётя Астрид, однако корни сейчас были неподвижны. Не просто неподвижны, показалось Корделии, а в восторге, как будто они тоже вслушивались в каждое слово истории, которую рассказывали дети.

– Ты можешь исцелить его? – спросила Ларкин у тёти Астрид, которая приложила руку к дереву. Та нахмурила брови, но через секунду быстро кивнула.

За время перерыва в рассказе корни снова зашевелились.

– Мы должны продолжать рассказывать эту историю, – сказала Корделия. – Что же было дальше?

Четверо детей обменялись взглядами, но Зефир заговорил первым.

– Дети многому научились у короля, – промолвил он, сделав паузу, чтобы шмыгнуть носом. – Как помогать тем, кто нуждается в помощи, как слушать, как верить в себя, и больше всего – как рассказывать истории.

– Зефир, мне нужна твоя помощь, – сказала тётя Астрид, взяв Зефира за руку и приложив его ладонь к стволу рядом со своей.

– Мне чихнуть? – спросил Зефир.

Тётя Астрид покачала головой.

– Теперь ты контролируешь свою силу даже без чихания, – пояснила она ему. – Просто сосредоточься на Дереве и гнили в нём и представь, что убираешь её.

Дерево затрепетало, словно восставая против магии, которой пытались воспользоваться тётя Астрид и Зефир. «Его нужно отвлечь», – подумала Корделия: так, бывало, отвлекали её, когда ей нужно было дать дозу противного лекарства.

– Они научились рассказывать истории, – произнесла Корделия, подхватив повествование на том месте, на котором остановился Зефир. – И все существа Топей любили слушать эти истории, но больше всех – Лабиринтовое Дерево.

– И вот они отправились вместе с ведьмой на поиски сердцевинного ствола Лабиринтового Дерева, которое похитило их родителей, – добавила Ларкин, вглядываясь в полог листвы, хотя он был таким густым, что они ничего не могли разглядеть. Их родители молчали, и Корделия задумалась, слышат ли они эту историю, понимают ли, что происходит, верят ли в то, что она и остальные смогут всё исправить.

– И когда они добрались до сердцевинного ствола, они почувствовали гниль внутри него, гниль, которая растеклась по всем Топям. Чтобы исцелить это, они должны были действовать сообща и рассказать историю, – сказала Корделия.

– Их историю, – добавил Дэш.

– Нашу историю, – поправила Ларкин, одарив Дэша лёгкой улыбкой. Она умолкла, широко распахнув глаза, когда взглянула на руки тёти Астрид и Зефира. Корделия проследила за её взглядом и увидела вокруг ствола тёплую золотистую ауру, но под этим свечением скрывалась липкая чернота. Пока они смотрели, золотой ореол окружал черноту, светясь всё ярче и ярче, пока чёрный цвет не исчез совсем, уничтоженный этим светом.

Тётя Астрид и Зефир опустили руки, и золотое сияние исчезло. Ветви Лабиринтового Дерева вокруг них сильно задрожали, и сверху упали несколько пучков корней, опустив на землю мать Корделии и обоих родителей Ларкин. Все трое выглядели растрёпанными, со спутанными волосами, в измятой одежде, хотя Корделия задавалась вопросом: что из этого следствие пребывания в плену у Дерева, а что – результат того, что взрослые целых три дня не знали покоя, волнуясь за Корделию и остальных. Было непривычно видеть дядюшку Верна, который почти всё время проводил в море на своей рыбацкой лодке, но когда он узрел Ларкин и Зефира, его обветренное загорелое лицо расплылось в улыбке от облегчения. Как только родители снова оказались на твёрдой земле, Корделия, Ларкин, Дэш и Зефир бросились к ним и крепко обняли. Мать Корделии гладила дочь рукой по спине, но та чувствовала, как дрожит эта рука, видела беспокойство, всё ещё таящееся в материнских глазах.

– Всё закончилось, – заверила Корделия, вспомнив слова тёти Астрид о том, как тревожилась мать. – Прости, что мы сбежали, прости, что мы заставили тебя волноваться, но теперь всё позади.

Мать крепче обняла её и Дэша, и Корделии понадобилось мгновение, чтобы понять, что материнское плечо намокло от слёз – от слёз Талии и самой Корделии.

– Я просто хотела, чтобы папа вернулся, – всхлипнула Корделия. – Я не знала… не знаю, что делать без него.

Мать отстранилась, её глаза были красными от слёз. Она провела рукой по щеке Корделии, вытирая солёные капли.

– Я тоже, – призналась она. – Но мы справимся с этим. Вместе.

– Это нечестно, – отозвалась Корделия.

– Нечестно, – согласилась её мать. – Я хотела бы, чтобы он увидел тебя сейчас – он бы гордился тобой. И я хотела бы, чтобы он увидел, как ты растёшь. Он так многому должен был тебя научить.

Дэш взял руку Корделии и сжал.

– Я могу научить тебя управлять лодкой с винтом, – сказал он ей и посмотрел на мать, которая так высоко вскинула брови, что они почти скрылись в волосах. – Ну, когда мне разрешат, конечно, – поспешно добавил он.

Корделия мягко улыбнулась.

– А я научу тебя разжигать костёр… по крайней мере, когда буду уверена, что ты не спалишь деревню. – Она посмотрела на свою мать. – Ты не знаешь, что за секретный ингредиент был в его красной рыбе?

Мать прикусила губу.

– Грейпфрутовая цедра, – ответила она слабым и ломким голосом. – Он добавлял цедру грейпфрута в маринад.

– Ты умеешь стрелять из лука? – с надеждой спросил Дэш.

Мать улыбнулась и протянула руку, чтобы взъерошить его волосы, но он смотрел не на неё, а на тётю Астрид, с неловким видом наблюдавшую за воссоединением.

– Тебе придётся спросить тётю Астрид – именно она научила твоего отца всему, что он знал о луке и стрелах. Может быть, если ты хорошо попросишь, она научит и тебя. Когда подрастёшь.

Между двумя женщинами промелькнуло что-то непонятное для Корделии, и тётя Астрид слабо кивнула.

– Когда ты подрастёшь, – повторила она. А потом мать Корделии обняла тётю Астрид и тётю Минерву тоже, а потом они обнялись все разом – одна большая группа. На секунду Корделии показалось, что её отец тоже оказался рядом и обнимал их всех.

– Пойдёмте домой, – сказала она.

36

Когда Корделия, Ларкин и их братья вернулись в деревню, матери посадили их под домашний арест на целый месяц, не разрешая ничего, кроме как ходить в школу и сразу по окончании уроков возвращаться домой. Корделия не стала протестовать против наказания – даже ей пришлось признать, что побег в дикие болота, полные опасных тварей, был серьёзным проступком, хотя она считала, что спасение матери, тёти Минервы и дяди Верна от разъярённого Лабиринтового Дерева должно было хоть немного компенсировать это.

Она знала, что отец гордился бы ею за снятие проклятия, но точно так же знала: он не стал бы гордиться ею за то, что она вынудила маму пережить несколько тяжёлых дней.

И всё же она не могла заставить себя сожалеть о путешествии, в которое отправилась вместе с друзьями, особенно когда стало ясно, что болото действительно исцелилось. Больше не было рассказов о стаях жалящих комарикси, о мангровых корнях, пытающихся утопить людей, о болотницах, поющих губительные песни. Даже Айва снова появилась в деревне на следующий день после исцеления Лабиринтового Дерева и, кажется, извинилась перед Ларкин за своё плохое поведение. Пока тётушка Минерва и дядюшка Верн пытались смириться с тем, что Ларкин держит дракодила в качестве домашнего животного, Айва устроилась на берегу реки, поблизости от дома Ларкин, и следовала за ней почти повсюду.

Тётя Астрид переехала к семье Ларкин на время ремонта её домика, хотя у Корделии было ощущение, что спешить с этим делом не стоит: Астрид, казалось, была совершенно счастлива снова оказаться в окружении близких людей, а Ларкин рассказала Корделии, что тётя помогает ей и Зефиру с уроками магии. Корделия подозревала, что напряжённость, которая вбила клин между Астрид и остальными, всё ещё никуда не делась, но когда она спросила об этом маму, та ответила, что теперь их проблемы кажутся менее значительными.

«Это ещё один результат смерти папы, – предположила Корделия. – Утрата и горе способны сближать людей». Она подумала, что её отец был бы рад это видеть.

Когда срок домашнего ареста наконец истёк, Ларкин и Зефир остались ночевать у Корделии и Дэша. После того как тётя Талия ушла спать, Ларкин и Корделия ещё долго не спали и разговаривали, лёжа в кроватях.

– Как ты думаешь, то, что случилось с тётей Астрид и нашими родителями, может случиться с нами? – шёпотом спросила Корделия в темноте ночи.

Ларкин повернулась к ней, опершись на локоть.

– Раньше я часто беспокоилась об этом, – призналась она.

– Раньше? – переспросила Корделия, нахмурившись.

– Сейчас, похоже, беспокоиться не о чем, – уточнила Ларкин. – Тётя Астрид живёт в нашем доме, она проводит почти все дни с моими родителями и твоей мамой. Думаю, можно сказать, что они снова стали друзьями.

– Только потому, что мой папа умер, – парировала Корделия.

Ларкин на мгновение задумалась над этим.

– Тогда мы будем учиться на их ошибках, – сказала она. – Мы примем решение остаться друзьями, несмотря ни на что. Даже когда ты будешь злиться и отталкивать меня, потому что не хочешь, чтобы кто-то видел, как тебе больно.

Корделия покачала головой, хотя она знала, что Ларкин права – ведь она именно так и вела себя всегда, и теперь ей придётся найти способ поступать по-другому.

– И даже когда ты так увлечена тем, чтобы стать лучшей в мире ведьмой, что забываешь обо мне, – тихо добавила она.

Ларкин замолчала.

– Ты так это видишь, да? – спросила она.

Корделия пожала плечами.

– Мне кажется, что мы движемся в разных направлениях, Ларк, – мягко сказала она.

– Мы разные люди, – согласилась Ларкин. – Но пока мы хотим быть друзьями, нас ничто не остановит. Это выбор. И я знаю, что всегда выберу быть твоей подругой.

Корделия потянулась к Ларкин, взяла её за руку и крепко сжала.

– А я всегда выберу быть твоей подругой.

Час спустя Корделия и Ларкин разбудили своих братьев и повели их на крышу, как это сделал Озирис после праздника Зимнего Солнцестояния. Они сидели под звёздами, накинув на плечи одеяла, и смотрели на бескрайнее небо над головой.

– Я загадала получить магию, – сказала Ларкин через некоторое время, нарушив тишину. Когда Корделия и их братья недоумённо нахмурились, она пояснила: – Во время звездопада. Когда Озирис сказал загадать желание, я загадала именно это. Оно сбылось.

– Ну а я загадал не иметь магии, – заявил Зефир. – И это определённо не сбылось.

– Но ты пожелал этого только потому, что не мог контролировать её, – заметила Корделия. – На самом деле ты хотел именно этого, верно?

Зефир обдумал её слова.

– Наверное, – согласился он через минуту. – Мне действительно нравятся мои волшебные сопли – теперь, когда я не беспокоюсь о том, что они могут причинить кому-то вред.

– И, к счастью, по словам тёти Астрид, скоро тебе не понадобится твоя магия.

– Но я всё ещё могу её использовать, – ухмыльнулся Зефир. – Когда захочу.

Корделия закатила глаза.

– А что загадал ты, Дэш? – спросила она брата.

– Конфеты, – ответил он, и все засмеялись. Дэш тоже засмеялся, хотя его щёки залились румянцем. – Я не знал, что это должно быть что-то серьёзное и важное, я просто хотел конфет.

– Ну, обычно ты всегда ухитряешься раздобыть больше конфет, чем все остальные, так что твоё желание тоже, можно сказать, исполнилось, – кивнул ему Зефир.

– А ты? – спросила Ларкин у Корделии. – Что ты загадала?

Корделия сглотнула, вспоминая ту ночь, когда присутствие отца согревало и успокаивало её, а мир был полон неограниченных возможностей – перспектива, которая одновременно восторгала и пугала её.

«Я бы хотела, чтобы всё оставалось именно так, всегда».

Её желание не сбылось. Многое изменилось с той ночи, но были и неизменные вещи: мир по-прежнему был большим, прекрасным и ужасным, и Корделия знала, что её по-прежнему любят – и мать, и Ларкин, и их братья, и тёти, и отец, даже если его больше нет рядом. Она всё ещё оставалась его дочерью; это не изменилось.

Даже смерть не могла этого отнять.

– Я загадала вот это, – произнесла она спустя минуту, и, какими расплывчатыми ни были эти слова, друзья не стали настаивать на большем.

Корделия закрыла глаза и стала слушать, как ветер шумит в траве, – шёпот мёртвых, как однажды сказал ей отец. Когда она прислушивалась во время церемонии поминовения, то ничего не услышала, но теперь она поняла, что на самом деле не умела слушать. Она не была готова к этому.

Теперь она была готова.

«Я люблю тебя, – услышала она в этом шелесте. – Я люблю тебя. Я люблю тебя».

Я люблю тебя.

Авторское примечание

Конечно, «Магия в сердце» – это художественное произведение, но некоторые его части вдохновлены моим детством, когда я росла во флоридском Редленде, недалеко от национального парка Эверглейдс. Ларкин, Корделия, Зефир и Дэш – вымышленные персонажи, хотя в них есть частички от меня, моего брата и двоих наших лучших друзей детства. Например, сопли моего брата Джерри не были волшебными, но его печальная репутация невероятного чихуна сохранилась за ним до взрослых лет, хотя он, как и Зефир, научился лучше это контролировать.

Озирис тоже вымышленный персонаж, но его реальным прототипом был Стив Левин, отец моей подруги детства, которого я знала столько, сколько себя помню, и который внезапно погиб в автокатастрофе, когда мне было одиннадцать лет. Я помню его как любящего отца, для которого важнее всего были его дети; как авантюриста, который заставлял нас всегда стремиться к невозможному, и как прекрасного рассказчика, который стал моим пропуском в царство фантастики. Спустя двадцать лет после его гибели его смерть всё ещё кажется мне глубоко несправедливой. Однако я верю, что он гордился бы тем, какими стали его дети, Мэдисон и Джейк, и что его гордость распространялась бы и на нас с братом, ведь он сыграл немалую роль в нашем воспитании.

Мы по сей день и навсегда остаёмся его дикими детьми, учиняющими беспорядки.

Примечания

1

Крещендо – музыкальный термин, обозначающий постепенное увеличение силы звука.

Content

Лора Себастьян
Магия в сердце

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Авторское примечание

Примечания