Шамиль Идиатуллин

Бояться поздно

Художник Елизавета Корсакова

© Идиатуллин Ш. Ш.

© ООО «Издательство АСТ»

* * *

Часть первая

ЗАЕЗД

1. Лети, ждем

Аля сделала все, чтобы не опоздать, поэтому опоздала почти безнадежно. Почти безнадежно, почти память, почти вставанием, ага.

Чтобы не опаздывать, надо рано встать, заранее собраться и вовремя выйти. Эти пункты Аля перевыполнила. В смысле вскочила задолго до отъезда родителей и брата, но час убила на взаимные наставления и прощальную суету, в смысле подготовила гораздо больше вещей, чем требовал выезд с одной ночевкой, и в смысле упаковалась настолько загодя, что какой-нибудь психиатр с дипломом по гиперответственности живо заинтересовался бы таким показательным случаем.

Пусть мамой интересуется. Это ведь она составила список вещей, включая безусловно необходимые на лесной базе зеркальце, плюшевую пижаму и мешок лекарств. И это ведь мама решила, куда их паковать. Кто сказал, что в лес на денек с чемоданами не ездят? Никто не додумался? Ну и всё. Рюкзаком все плечи оттянешь, а чемоданчик сам катится.

Чемодан сам не катился, «а вот оно стоял-то», как в дурацкой папиной песенке, в прихожей, незакрытый, чтобы можно было сунуть ноут, застегнуть и подхватить. Розовый, самолетный. Показательно собранный еще вчера.

«Будь умнее, не спорь», — этому мама научила Алю раньше, чем заплетать косички. Поэтому Аля сразу решила не спорить, а переложить вещи — самые нужные — в рюкзак уже после отъезда родителей. Ну и брата, как уж без него.

Для Амира каждая поездка к тетушке в Кукмор — бонусный Новый год. Там лес, Нурминка и Вятка, валенки, пряники, сразу два братана-ровесника, куча дружков того же дикого возраста, а также горные лыжи и другие способы выпускания пубертатного пара. Аля стадию дружков постановила считать исчерпанной как минимум до весны. Гормоны закипят — поищем, куда пар стравливать, а до того спасибо, не надо пока уже больше совсем никак никогда. А подружки Али разъехались по университетам и ко второму-третьему курсу разучились при первой возможности мчаться к маме. Могли себе позволить. Везет им.

Если по-честному, Аля не считала себя невезучей. Да, в двадцать два живет с родителями и мелким вредным братом. Да, круг друзей ограничивается, если всерьез, Алисой. Да, личная жизнь — ну нет ее. Надо ли переживать по этим поводам? Не-а. Во-первых, переживания ничего не меняют. Во-вторых, менять что-либо более деятельным способом Аля не хотела. Потому что, оно же в-третьих, ей и так привычно и спокойно: дом есть дом, Алиса одна заменяет любой круг, с перебором, в смысле идей, движа и живого веса — так, этого я не говорила и не думала, вычеркиваем, запрещаем себе впредь и шлепаем по губам. А от личной жизни все равно не увернуться, наползет так, что потом будешь тосковать по утраченному прозябанию, плавали — знаем. Наша задача — делать что положено, а остальное время лежать в произвольно выбранном направлении.

Родители так не считали. Мама разок открыто взрыднула насчет «лучшие годы уходят», а втихушку, наверное, убивалась на постоянной основе. Папа смотрел сочувственно, ладно хоть с советами не лез. Зато Амир, всосавший все ресурсы социализации и коммуникабельности, выделенные их семье мирозданием, то и дело напрыгивал с идеями знакомства со старшими братьями своих неисчислимых бро и подружаек. Аля отпинывалась. От Амира в буквальном смысле, а родителей пинать не полагалось. Приходилось терпеть — пока не доводили.

Доводили, надо отдать им должное, редко. Зато несмелый вопрос «А можно я не в Кукмор, а на базу с ребятами поеду, Алиса зовет?» вызвал такой восторг, будто Аля получила приглашение работать в штаб-квартире ООН или хотя бы приняла предложение руки и сердца первой ракетки мира.

Папа не утерпел, принялся допытываться, что за ребята, давно ли они известны Алисе и с какой конкретно стороны, — явно готовился разоблачить международный синдикат работорговцев. Но мама сразу цопнула его за руку и заглянула в лицо. Так заглянула, что папа запнулся, смутился и сказал: «Класс. Давай, если мама не возражает».

Мама, вот сюрприз, не возражала. Только всю неделю по пять раз на дню забегала к Але с явным намерением завести задушевный разговор с советами и рекомендациями, но вовремя спохватывалась и сбегала, для порядка осведомившись, не помочь ли чем. И с дороги позвонила трижды, будто мало было утренней накачки.

Из-за этого Аля и опоздала.

Не из-за этого. Из-за ноутбука. Он опять начал дурить и показывать неверное время.

Такое с ним случалось и успешно лечилось. Весной пришлось, правда, переустанавливать систему — Амир помог.

Он и в этот раз помог бы. Он, кстати, единственный отнесся к Алиному выезду как вменяемый человек: не хлопотал, не строил одобрительных рож и, вопреки ожиданиям, не лез с глумливыми советами. Амир немножко расспросил про игру, про чатик и про то, как Алю занесло в чатик, погуглил, сказал, что тема крутая и что сам он с удовольствием в такое вписался бы, и ускакал, а потом уехал.

Поэтому помочь с ноутбуком Амир не мог. Да и не было ни желания, ни сил, ни, главное, времени для воздействия на ноутбук, который, гад такой, показывал 08:31.

Пораньше-то Аля встала, чтобы сделать лабы на первую неделю семестра и вступить в выходные человеком, свободным от обязательств. Немножко не успела: то мама отвлекала, то опять мама. В последний раз Аля особенно ловко расправилась с мамиными расспросами, отложила телефон и на миг окаменела. На экранчике было 08:35.

Четыре минуты опоздания значили, что Аля не успевает на маршрутку в 08:45. С маршрутки надо было пересесть на трамвай до вокзала. Электричка отправлялась в 09:27, так что Аля предполагала оказаться на перроне с пятнадцатиминутным запасом. Маршрутка подъезжала каждые десять минут, трамвай важно оценивал интервал своего движения в шесть — тринадцать минут. Четырехминутное опоздание, стало быть, оборачивалось как минимум шестнадцатиминутным, то есть категорическим. И на такси надежды нет: все маршруты в центр пылали красным, на машине добираться пятьдесят пять минут — это Аля выясняла уже в полете из комнаты в комнату, вдеваясь в подготовленную одежду и перекидывая телефон из руки в руку.

Обещала и подвела. Стыд-то какой.

Она сунула в чемодан ноутбук с зарядкой, с трудом подавив желание долбануть гада об стенку. Нельзя: без него никак ни в поездке, ни вообще. Знает и пользуется, гад.

Аля взвизгнула молнией чемодана, грохнула дверью и загремела незастегнутыми сапогами по лестнице, даже не сказав традиционное «остаешься за старшего» Свену, неодобрительно наблюдавшему за суетой со шкафа.

Маршрутку она увидела издали: та издевательски медленно отчаливала от автобусной остановки через дорогу. Аля рванула по проезжей части, едва не теряя сапоги, вихляя чемоданом и не оглядываясь на гудки и страшный рокот. Резкое торможение на индевелом асфальте, только что посыпанном хрустящей смесью, звучало, как сабвуфер в разгар фильма катастроф.

Маршрутка отпрыгнула на полсотни метров и замерла на перекрестке, будто дразнясь. Догонять ее было бесполезно: водителям запрещено впускать пассажиров на проезжей части.

Аля моргала вслед маршрутке, пока та не скрылась за бесконечной пробкой, бодро миновав ее по выделенной полосе. Аля добрела до остановки, отвернулась от теток, наслаждавшихся ее марш-броском за прозрачными стенками павильона, и принялась застегиваться.

На этом можно было отправляться домой — повинившись перед Алисой. А то ждать же будет, перед электричкой ляжет, знаем мы ее: темперамент похлеще, чем у взвода Анн Аркадьевн с цистерной масла.

Аля, бурча черные слова, с трудом извлекла телефон из свежезастегнутой куртки — и тут к остановке подлетела, распахнув двери, маршрутка непривычного вида, бело-желтая, древняя и облупленная. Из дверей пыхнуло жаром. Динамик гаркнул:

— До «Речного техникума»!

Сунувшиеся было в дверь тетки разочарованно откатились. А Аля сделала шаг и замерла, соображая. Вернуться домой, разобрать вещи и спокойно доделать лабы, а потом полтора дня наслаждаться одиночеством и свежими стримами под свежие пироженки, которые можно купить по пути, — вот верное и умное решение. На вокзал-то всяко не успевает.

— Девушка, вы едете, нет? — раздраженно рявкнул динамик.

— Нет, — решительно сказала Аля и юркнула в салон.

А то стыдно будет, подумала она, плюхаясь на сиденье через проход от тощей кондукторши: маршрутка рванула, будто с пинка. Чемодан бросился в хвост салона, чуть не вывихнув Але плечо.

— За проезд передаем! — прорычал динамик.

Аля сидела сразу за водителем, других пассажиров не было. Можно и не орать, особенно когда летишь на такой скорости. Маршрутка проскочила на желтый свет ближайший, а потом и следующий перекресток, чуть сбавила скорость и принялась выть и подпрыгивать менее нервно. Молодец, подумала Аля. Она мазнула картой по терминалу, подставленному кондукторшей, и, подумав, все-таки написала Алисе: «лечу но кажется опоздаю прости прости». Еще вывалила кучку эмодзи, для убедительности придавив их извиняющимся стикером.

Ответ был краток: «лети ждем».

Аля уверилась, что все-таки успеет на электричку, — и разуверилась, едва выскочив на «Речном техникуме». Корма трамвая медленно удалялась в сторону Кировской дамбы вдоль мертвой пробки. До вокзала трамвай, если верить навигатору, шел семнадцать минут. До отхода электрички оставалось девятнадцать.

Вот и отдохнула, подумала Аля и все-таки принялась набирать извинение Алисе. И тут вдали забренчал следующий трамвай. Подходящий. Внеурочный.

Алиса ждала — так, что не отскочишь. Ждала у раскрытых ворот перрона, большая и яркая, поди не заметь.

— Аля, сюда! — заголосила Алиса, подпрыгивая и размахивая руками, едва Аля выволокла чемодан из салона и заозиралась, четко понимая, что не успеет: надо еще купить билет и миновать турникет, а электричка отходит через две минуты, при этом на каком она стоит пути и с какой стороны вокзала туда заходить, неизвестно.

Ну хорошо, известно, ожесточенно додумывала Аля, семеня под стрекот чемоданных колес по плитке к Алисе, кинувшейся навстречу. Все равно бежать минут пять. Особенно если через рельсы. Поцелуем корму электрички, в лучшем случае — съехавшиеся двери, и облом с поездкой выйдет не только у меня, которой всё это даром не сдалось, но и у Алисы, которая почти месяц мечтала об интеллектуальном мультиплее со славными ребятами и любименькой подружкой среди лесов, снегов и романтики. Не простит ведь.

— Привет… Алис… — пропыхтела Аля. — Эй… Я… сама…

Но Алиса уже чесала по перрону, держа чемодан на весу. Аля, подышав, припустила за ней. Из распахнутых дверей двух соседних вагонов махали незнакомые парни, один в черном, другой в яркой оранжевой куртке.

Электричка пронзительно вскрикнула, вагон страшно зашипел, из дверей неразборчиво вывалились куски гневного объявления.

Не успеем, поняла Аля и прибавила ходу. Оба парня уже не махали, а растопырились в проемах, удерживая двери ногами и спиной.

Двери зашипели сильнее. Аля перепрыгнула через ногу парня в черном. Алиса вместе с чемоданом влетела в соседний вагон.

Аля чуть не ударилась всем телом в противоположную дверь. Ее рывком удержали за плечи в последний момент, и тут же створки громко сошлись за спиной. Электричка опять заорала и тронулась.

— Спасибо, — пробормотала Аля сквозь тяжелое дыхание парню в черном, который снова спас ее от падения.

— Эх, проспорил, — сказал парень и засиял, не отрывая глаз от Али.

Началось, подумала Аля обреченно.

2. Али-экспресс

— Траблы? — осведомился Марк, остановившись так резко, что Аля без малого воткнулась носом в его тощую спину.

Аля осторожно выглянула из-за спины.

Электричка оказалась новехонькой и пахла китайской игрушкой только что из упаковки. Вместо привычных лавок, обращенных друг к другу попарно, выстроились по-автобусному сиденья с тканевой обивкой — три ряда справа, два слева.

Алиса уже уселась, сияя. Девушка у окна, худенькая и очень красивая, в серо-бежевом, залипла, конечно, в телефоне. На креслах перед ними высился курган сумок и рюкзаков. Парень в оранжевой куртке — очевидно, Карим — ловко подхватывал их и впихивал на багажную полку рядышком с Алиным чемоданом. Але он улыбнулся бегло, но хорошо.

— Расслабься, Лол, — сказал Карим без натуги, как будто не пристраивал в этот момент сразу две сумки. — Уже все порешали.

Он совершенно не обращал внимания на стоявшую в проходе пару средних лет, хотя та сверлила его глазами что есть мочи. Карим изучал щель между сумками на полке, небрежно держа в полусогнутой руке рюкзак почти с Алю величиной. Втолкнуть его в щель было невозможно, но Карим умудрился — двумя движениями, заставившими крякнуть и хрустнуть, кажется, не только сумки, но и всю полку со всем распределенным вдоль вагона содержимым.

— Я говорил, занято, подойдут сейчас, а вы: «Раскидали, раскидали», — весело сообщил он паре и повернулся к Але. — Садитесь, Аль, куда удобно: можно сюда, можно к девочкам.

Про «сюда» не могло быть речи. Але хватило позора с опозданием и забегом, вишенкой на котором стали обнимашки с Алисой, — Аля только в процессе осознала, что оставила на скуле дорогой подружки здоровенное мокрое пятно: пот лил, как из крана. Алиса своя, она поймет, даже вытираться не стала, но все равно стыдоба. А рядом с незнакомыми парнями такой Ниагарой присаживаться — это будет прям репутация на века.

Алиса тут же сдвинулась на среднее сиденье, чуть не впечатав красавицу в окно — та аж от телефона отвлеклась. Аля ойкнула и поспешно, пока подруга не подключила более явные намеки, скользнула мимо Марка и Карима. Карим, поняв ее намерение, сказал «ага» и плюхнулся к окошку. Аля подсела к Алисе, а Марк — к Кариму, на крайнее сиденье. Посередке не получилось бы при всем желании: Карим нависал почти над половиной сиденья. Он оказался реально огромным. В дверном проеме и в динамике это смотрелось не так пугающе.

Теперь все вывернули головы к возмущенной паре. Карим сообщил:

— О, одно место есть, оказывается. Сядете?

Он потянул себя за борт куртки, будто это могло сузить его вдвое.

Пара развернулась и удалилась к дальнему тамбуру, испуская лучи раздражения и ненависти, почти видимые невооруженным глазом.

— Вот и хорошо, — отметил Карим, снова вставая и принимаясь разоблачаться. — Дальше гоним без проблем, прыжков и ужимок.

Аля сказала:

— Ребят, я прошу прощения, у меня часы, оказывается, отстают, из-за этого на маршрутку опоздала, а там еще пересадка, а на такси вдвое дольше.

— Смени уже телефон, — проворчала Алиса.

Вот надо мне это? — подумала Аля. Чего поперлась, дура?

Настроение сразу упало и укатилось по затоптанному коридору.

Алиса была хорошая, большая, своя, седьмой год спасающая лучше всех и седьмой год достающая хуже всех. Вчера, например, мозги выносила: «Какой чемодан, зачем? А-а-а, ма-ама… Ну хоть водяры возьми. Вечно у вас ничего нету. А что возьмешь тогда? Женщина, после хорошей вечеринки пижама не нужна. Понятно. Панталоны с начесом не забудь». Но любые бурления оставались их внутренним делом. Шеймить Алю при посторонних Алиса раньше не пробовала. И что дальше? И чего теперь от посторонних ждать, раз они убедились, что с Алей так можно?

— Сама смени, — буркнула Аля. — Часы-то в ноуте.

— Ну ноут смени, — пробормотала Алиса, хихикнула и пихнула ее в бок так, что Аля сразу успокоилась и пихнула в ответ. — Его хоть не забыла?

Аля прекрасно помнила, что не забыла, а все равно замерла. И сказала, без особой уверенности глядя на торчащий угол чемодана:

— Упаковала вроде. Ну да.

— Без ноута играть непросто будет, — с кислым видом отметила красавица, не отрываясь от экранчика.

— Я свой могу отдать, — сказал Марк.

Он стоял коленями на сиденье лицом к девочкам.

— А сам как будешь? — уточнил Карим, воздвигаясь левее.

От него пахну́ло дезодорантом и шампунем — значит, вспотел все-таки. Не от переброса тяжестей, так от того, что трудился, не сняв куртки. Так, куртку не снимаю и прям сейчас бегу в туалет обтираться, вспомнила Аля, поведя мокрыми лопатками.

— С телефона.

— Айфон-барон, — сказал Карим уважительно.

— Нет-нет, не надо, Марк, спасибо, — торопливо сказала Аля.

— Представился уже, — отметила красавица. — Лол, значит, Марк.

— Молодец. Я Карим. В смысле Карим.

— Аля, — сказала Аля, осторожно пожимая огромную горячую ладонь. — Аль-Тын. Мне очень…

— Да вы издеваетесь, — отметила красотка, поднимая наконец глаза, серые и очень красивые. — Это прям имя такое или тоже Алиса?

— Алия́.

— Это я Алиса, — сказала Алиса, полыхнув зубами и помахав растопыренной ладошкой невдалеке от лица красотки.

— Исяммесез, мин сезнен апаен[1], — сказала красотка. — Я думала, это про одного человека речь. А чего тогда Безумным Шляпником подписываешься?

— А как надо, Кроликом или Герцогиней, мисс Ши-Вулф?

— Именно туда Герцогиня и придет, — сказала красотка. — Алиса, Алия, Алина. Будем знакомы.

Карим и Марк заржали, вполголоса завывая: «А-а-а». Алиса, скрестив руки, пожала соседкам ладошки и соединила их. Пальцы у Алины были тонкие и прохладные.

— Молодые люди, билетики приготовим, пожалуйста, — сказала крепкая кондукторша, незаметно возникшая в проходе.

Ой, подумала Аля, но Алиса уже протягивала кондукторше сложенную чековую ленту.

— Пять штук, за всех.

— Товарищ проводник, а вы знаете, что у вас тут Али-экспресс? — спросил Марк с очень серьезным видом.

Кондукторша развить искрометную шутку не позволила — к явному облегчению не одной только Али:

— Студенческие?

Все со вздохом полезли по карманам. Первой опять успела Алиса. Кондукторша, сканируя ее студенческий сквозь узкие очки, тихо, но строго уведомила пространство:

— На будущее: двери держать очень не советую. Штраф-то ладно. Руки-ноги поломает, а то и выбросит просто. Сейчас не царя Гороха вагоны, там силы до дури.

— А это не мы, правда-правда, — затараторил Марк, хлопая очень честными глазами. — Там сигма такой был, в шляпе и пальто, опасный с виду. Мы ему говорим: «Мужчина, прекратите, штраф-то ладно, руки-ноги поломает», а он не слушается. Потом бежать бросился…

Марк поводил поднятым пальцем, выбирая направление, потом решительно ткнул за спину кондукторши.

— Вон туда. Я стрелял ему вслед, но он уклоняется ловко, фрр-фрр…

— По ногам надо было, — брезгливо сказала Алина.

— Так он же подпрыгивал, ты не видела просто! Пальто такое во все стороны…

Кондукторша вернула Алисе студенческий билет, отмахнулась от остальных и потопала дальше. Марк победно улыбнулся. А Аля, пробормотав извинения, скользнула к тамбуру.

Туалет оказался незанятым, чистым и теплым. Аля быстро разоблачилась, развесила вещи — футболка под свитером оказалась не такой мокрой, как представлялось, — обтерлась сухими, потом влажными салфетками и замерла, без удовольствия рассматривая в зеркале бледную кожу, углы и округлости, распределенные без оглядок на гармонию, и нелепую прическу, сформированную шапкой и суматошным бегом.

Куда я такая поперлась, подумала она горестно. Зачем мне эти игрушки, снега, жесткий шашлык, волокна которого застрянут между зубов на весь вечер, пиво или водка, неизбежные и невкусные? Зачем мне эти незнакомые люди — не только мне незнакомые, а друг друга-то толком не знающие? Зачем эти чужие лица, непривычные запахи, натужные хохмы и высокомерные улыбки? Алиса, приставка ты приставучая, зачем ты меня с собой поволокла? И зачем я, дура, поволоклась? Сильная, самостоятельная женщина, студентка с повышенной стипендией и всё вот это — что вот это, кстати? — поволоклась непонятно с кем непонятно куда непонятно для чего.

То есть так-то все понятно. С кем: с группой виртуальных друзей по чатику интеллектуальных загадок. Куда: на базу отдыха «Тынлык» в полусотне верст от дома, модную и, говорят, страшно удобную. Для чего: для развиртуализации и укрепления знакомства в комфортной обстановке — на свежем воздухе, под вкусную еду и без забот, но с ЗБТ — закрытым бета-тестированием нового релиза и без того тайной и вполне культовой игры.

Осталось понять, зачем это Але. И зачем им Аля.

Алиса говорит, Алю звали, ждали, горели желанием. Как-то незаметно. Хотя двери держали, да. И Марк этот глазами уже сейчас ест, а что будет, когда на месте окажемся? А Карим наверняка на Алину нацелился, ну еще бы. А та все равно будет по привычке или на всякий случай стервочку включать. Ши-Вулф — это волчица ведь. Другое название бичвулф.

А ты как хотела, чтобы с порога в попу дули и коньячком поили? Так это плохо кончается. Потом дульщики-поильщики требуют ответного внимания и ласки. плавали — знаем, больше не желаем. Или просто лежачий камень паникует оттого, что вдруг покатился?

Аля вздрогнула и вцепилась в раковину, чтобы не покатиться. Кажется, она умудрилась задремать стоя. Чертовы лабы, чертов ноут, чертовы нервы. Она подышала, поплескала водой в лицо и сразу замерзла. Ужасно хотелось спать. Пить, кстати, тоже. Чайку, горячего, душистого. А нету. Не взяла Аля ни чаю, ни простой воды, а здесь ее поить явно не собираются.

Потерпим. Немножко.

Аля передернулась, растерла мурашки и принялась ожесточенно одеваться, почему-то распаляясь и обещая себе, что если придет, а они там ржут — над нею, сразу ускакавшей в туалет, или, наоборот, с кислыми рожами пялятся в телефоны или друг на друга, а на опоздавших ноль внимания, — то она попросит кого-нибудь из знакомцев, ту же Настю, например, прислать ей паническое сообщение, по этому поводу выскочит на ближайшей станции и отправится обратно, к пустой комнате, пироженкам и лабам. Чертовым, но более нужным и симпатичным, чем вот это все.

Накрутив себя, Аля подхватила куртку, как щит, и замаршировала к своему месту.

Оттуда разносились ржание поверх неторопливого говорка, а также запахи цитрусов, мяты и корицы. Марк, так и торчащий спиной к движению, немедленно замахал Але зажатыми в пальцах апельсинами, Алиса пробубнила сквозь жевание что-то про «давай скорее, а то сама сожру», а Алина осторожно подняла пластиковую кружку, источавшую одуряющие ароматы, и сказала:

— Пей скорей, пока горячий, восстанавливай баланс. Ты нам на пике формы нужна.

3. Нескучной будет дорога

Электричка, качаясь и постукивая, проскочила бесконечную слепящую равнину и нырнула в лес, в тень, во мрак, удивительно прохладный и категорически непроглядный. Наверное, по контрасту.

Нет. Аля поморгала, чтобы глаза привыкли поскорей, но глаза по-прежнему были будто залиты гуталином. Она повела перед собой ладонью и замерла, ткнувшись пальцами в длинную шерсть, холодную и жесткую. Под шерстью тут же вздулась бугром горячая мышца и заклокотал неслышный рык. Он поставил дыбом уже шерсть Али, о существовании которой та не подозревала. Коже на лопатках стало больно. В лицо дохнула жаркая вонь. Аля застыла, пытаясь и боясь вдохнуть.

Зверь, играясь, тронул плечо:

— Аль, подъем, подъезжаем.

Аля выдралась из сна, как из битумной лужи, с трудом удерживая себя от крика и испуганных озираний по сторонам. Было тепло и светло. За окном отползал не темный лес и не белоснежная равнина, а поблескивающие под солнцем холмы смутно знакомых форм. Будто мягкие игрушки, на которые накинули простыню, но голову слоника и туловище мишки поди замаскируй, подумала Аля, и холмы тут же сменились частыми столбами электропередачи на фоне бесконечного забора тоскливого цвета. Все было неправильно, не по-настоящему и как будто не в первый раз.

Поезд замедлил ход. Карим и Марк расставляли в проходе, примериваясь, уже выдернутый с полки багаж. Алиса с Алиной выжидающе глядели на Алю.

— Ага, бежим, — сипло сказала Аля и вскочила, тут же уцепившись за спинку сиденья: голову повело так, что накатила тошнота.

— Аль, ты нормально? — спросил Марк, подхватывая ее под локоток.

Это не выезд, а парад позора, подумала Аля с отчаянием, сглотнула и торопливо закивала, пытаясь ухватить чемодан. Марк не отдавал, навьюченный Карим уже шагал к тамбуру, чудом не цепляя пассажиров, в спину Алю подпихивала Алиса, а Алина наверняка смотрела с утомленной досадой. Аля отпустила чемодан, а Марк, обнаружив, что больше ему багажа не досталось, с возмущенными воплями устремился за Каримом — и чуть не врезался тому в спину, когда электричка затормозила.

На перрон они выскакивали, хохоча и вскрикивая, причем Карим умудрился подхватывать девчонок, не снимая ноши с плеч. Потом он ловко уворачивался от Марка и девочек, пытавшихся разжиться полезной нагрузкой, а когда электричка предупреждающе свистнула, пошел прочь по гудящим под снегом доскам настила, бросив через плечо:

— Да разница-то, это ж только до машины.

— Какой машины? — брюзгливо спросила Алина, с мрачным видом вцепившаяся в ремень ярко-желтого рюкзака.

Она явно вошла в раж.

Карим махнул рукой вперед. В ответ ему отсалютовали парень и девушка, очевидно, Дискард и сама Тинатин, дежурившие возле пожилого ярко-красного джипчика. Джипчик пыхтел, вздымая к солнышку толстый столб белого дыма, почти у деревянной лесенки, по которой надо было спускаться в обход замерзшего зданьица станции на небольшую площадь. Больше никого на площади не было.

Дискард, отрекомендовавшийся Володей, оказался полноватым, смуглым и улыбчивым, к тому же заметно старше остальных — под тридцать, если не за. Одет он был, как сказала бы мама, немарко, и был похож не на геймера, а на охранника в магазе. То ли поэтому, то ли потому, что вписался в чатик даже позднее Али, Володя предпочитал дела словам. Он сразу принялся упихивать в багажник и на задние сиденья снятые с Карима сумки с рюкзаками и лишь потом поздоровался с ребятами за руку, а девочкам кивнул, улыбнувшись чуть шире.

Тинатин, она же Тинатин, она же хозяйка, владычица и мать драконов, выглядела противоположностью своему пассажиру: малюсенькая, как пятиклассница, и суровая, как завуч. Аля увидела в этом еще один повод загрустить, но остальные вроде приняли легко — хотя для всех встреча была, как и для Али, первой. Но, обменявшись репликами про настроение, холодрыгу и готовность к вечеру, все как-то резко замолчали, поглядывая друг на друга.

Тинатин спросила:

— Так кто со мной?

Карим рассудительно ответил:

— Кошерненько, чтобы девчонки.

— Два места, — отрезала Тинатин, кивая на заваленное заднее сиденье. — Мне еще мясо грузить. Володь, ты же договорился, там замариновано все?

Володя степенно кивнул.

Он живет неподалеку, потому и базу предложил, и знает всё, вспомнила Аля и быстро сказала:

— Я пешком. Гулять так гулять.

Не хватало еще из-за этого ссориться с Алиной, которой езда всяко роднее пешего хода. Сапожки у нее были, как вся она, очень красивые, но никак не для прогулок по сугробам: куцые, на каблучке и из легко промокающей рыжей замши.

Аля вот точно ходу что угодно предпочитает, но сейчас об этом лучше забыть.

— Я тогда тоже, — заявила Алиса.

Карим обвел всех взглядом, но Тинатин его опередила:

— Это само собой. Мне мальчик нужен.

— А кому не нужен? — осведомилась Алина очень серьезно.

Ой, подумала Аля, а Тинатин свирепо спросила:

— Я одна с продуктами таскаться буду? Там мяса две бадьи, и из магазина еще кило двадцать.

— Да разница-то, это ж только до машины, — сказал Марк Каримовым голосом и принялся ржать тем радостней, чем прилежней Тинатин испепеляла его взглядом.

— Лол ты и есть Лол, — констатировала она и перевела взгляд на Карима.

Карим осмотрел себя, потом салон джипчика и пожал плечами.

— Володя договорился, Володя пусть и таскает, — доверительно сообщил Марк Але.

Аля смущенно зыркнула на Володю. Тот улыбался.

— Ну, значит, с тобой, — согласилась Тинатин. — Сидай. Хоть не заблудимся. Мы пока в столовку за мясом и в магазины, а вам прямо и через лес. До базы километра два. Я, в принципе, могу вернуться, как выгружусь. Дорога не очень для пеших-то.

— Да мы раньше дойдем, — отрезал Карим и зашагал по укатанной дороге.

Дорога втыкалась в недалекий лесок, выглядящий по-сказочному и неопасно.

Аля поежилась, обменялась взглядом с Алисой и двинулась следом.

Хлопнули двери. Джипчик, загудев, проскрипел за спиной и умчался в сторону тоскливого забора.

Зато полюбуемся красотами и насладимся тишиной, подумала Аля.

— Мемас про девушку в джипе знаете? — немедленно спросил Марк, всовываясь между нею и Алисой.

— Нескучной будет дорога-то, — отметила Алиса.

И оказалась права.

4. Декорация, приближенная к боевой

Карим, держа смартфон перед собой, шагнул в комнату и медленно пошел вдоль стен.

— Кэ Тарантино, — сказал Марк. — Дэ Вильнёв. Жэ Крыжовников.

Обращался он явно к Але. Та, как и остальные, предпочла пропустить реплику мимо ушей. Поняла уже, что так проще. На игнор Марк не обижается, зато от любого знака внимания выпрыгивает из штанов.

Аля поспешно откатила от стены свой чемодан, чтобы Карим не споткнулся, выстраивая панораму. Но он все равно споткнулся — уже за порогом — под возмущенный басовитый мяв. И спросил с досадой:

— Ты-то, зверюга, откуда взялась?

Народ немедленно высыпал изо всех комнат и принялся жалеть, ласкать и наглаживать кошку, белую, с почти черным хвостом и темным архипелагом на башке, округлую, очень пушистую и суровую. Кошка хмуро разглядывала девочек, а от ласк уклонялась, подрагивая хвостом всё с большим раздражением. Ломтик колбасы, подсунутый Алисой, она обнюхала с презрением и уселась, показывая, что готова подождать чего-то более съедобного.

Алина тут же метнулась на кухню, а Марк спросил:

— Так-то на фига?

— В смысле? — уточнила Алиса, переводя взгляд с него на ломтик колбасы в своих пальцах.

— Ну кто так колбасу режет? Надо же под углом, чтобы ломтики длинными были, а не такими вот кругляшками.

— А разница? — спросила Тинатин, тоже разглядывая ломтик. — Все равно через две минуты разжуем. Хоть кружок, хоть овал, хоть звездочку.

— Ну уродство же, — сказал Марк с напором.

Он, похоже, нервничал всерьез. Но Алиса этого не понимала — или не хотела понимать.

— Ты-ы уродство, — отрезала она в детсадовской своей манере. — Кабы палка целая была, я бы наискосок пошла. А там полпалки, и срезано поперек. Я дальше так и резала.

Она кинула ломтик в рот и сообщила, старательно жуя:

— М-м, удобно-то как, оказывается. Теперь всегда буду строго под девяносто градусов резать.

— Так, — сказал Марк, сдерживаясь. — Дальше я сам.

Он утопал на кухню, Алиса с гоготом перегнала его, восклицая:

— Мужикам здесь не место!

Алина, которая несла перед собой, как два факела, вяленую куриную ножку и некрабовую крабовую палочку, зашипев, увернулась от столкновения и присела перед кошкой с видом профессиональной жертвоприносительницы.

Кошка брезгливо обнюхала угощение, выругалась почти по-человечески и, каждым шагом демонстрируя неудовольствие, удалилась в сторону выхода. Почти сразу оттуда донеслось проклятие — очевидно, черно-белая злыдня снова сунулась Кариму под ноги.

На кухне бранились уже в голос. Алиса побеждала с явным преимуществом.

— Отсчет трупов стартует еще до начала игры, — отметила Алина, задумчиво поигрывая съестным, как маракасами.

Тинатин смотрела на выход. Там было тихо и покойно.

— Вот панораму собьет, сами хуже трупов будем: головами на плечо бегать и спотыкаться на каждом шагу, — отметила она, поводя складным ножом, и двинулась к кухне с видом отчаянного гнома-маньяка.

— Почему? — удивилась Аля.

Тинатин то ли не услышала, то ли не сочла нужным ответить. Аля сконфуженно посмотрела на Алину. Та, перехватывая отвергнутое кошкой угощение, выдернула из огромного тюка пакет с одноразовой посудой, отложила еду на одну из тарелок, а остальные принялась собирать в стопки. При этом она замысловато сгибала пальцы, чтобы не задействовать в процессе испачканные, и поясняла будто сама себе:

— Игра такая, в анонсах писали же. Есть дефолтные сеттинги, общие для всех. Но можно заморочиться и сделать так, чтобы действие происходило прямо у тебя дома ну или где ты там сейчас. Для этого надо загрузить интерьер через приложение, оно только сегодня появилось.

— Если успеешь, — вредным голосом вклинился Марк, поспешно являясь из кухни под неразборчивое, но явно насмешливое приговаривание Алисы.

My girl, одобрительно подумала Аля. Алина спокойно продолжила:

— Надо не позднее пяти вечера. Карим вроде успевает.

— Ого, — сказала Аля с чуть преувеличенным восторгом, относящимся скорее к отзывчивости Алины, чем к тонкостям игры.

А Марк сообщил:

— Ну и взвоем от жизы такой.

— В смысле? — кисло уточнила Алина все так же себе под нос.

— Не понимаешь как будто. Ты для чего играешь?

Алина и головой в его сторону не повела. Марка это, конечно, не смутило:

— Как и все — чтобы интересно было. То есть не так, как в жизни. Так на фига делать так, как в жизни?

— Фигня, — отрезала Алина. — Эскапизм в играх не главное — это раз. Второе — хочешь не как в жизни, играй в Mass Effect, Dishonored или Assassin’s Creed. Их полно. А тут как раз главный прикол в том, что самая тухлая жиза может раз — и повернуться, как в сказке, к лесу передом.

Марк заухмылялся. Чтобы упредить ненужную скабрезность, Аля поспешно ввернула:

— Дополненная реальность.

— Переполненная, — буркнула Алина, глянув на Алю неласково, но, быстро подумав, согласилась: — Ну или так. Это просто игра: взять и ввернуть как-нибудь наш тухляк. Или вывернуть. Была тупо база для воскресных пьянок, тут беседки и мангалы, там лесок и карьер со спусками для санок и лыж, а здесь еще каток…

— Незалитый, — напомнил вредный Марк.

— А в игре будет залитый. Причем, может, не льдом, а серебром или там лавой, круто же.

— Ладно, если каток, а если подвал?

— Тут есть подвал? — настороженно спросила Аля, которая видела слишком много хорроров.

— С привидениями! — радостно подтвердил Марк.

— Вы так говорите, как будто это что-то хорошее, — сказала Аля с максимально доступной ей невозмутимостью.

Откуда здесь подвал, подумала она, и, главное, зачем.

База оказалась небольшой. Три десятка одно- и двухэтажных домиков — а до недавних пор, похоже, и того меньше: улочки ближе к карьеру с обустроенным санным склоном выглядели отчаянно новенькими, как кусок модернового скандинавского поселка, выкроенного из норвежского ландшафта и каким-то чудом переброшенного в Поволжье. Центральные же домики несли неизгладимую печать советской заскорузлости, которую не исправили ремонт, окраска, пристройка красивых веранд и фэншуй стриженых кустарников и вычурных фонарей.

Ребятам такой и достался — двухэтажный, заскорузлый. Еще и с подвалом, значит, если верить Марку.

— Зато сигнала топчик, как дома, — отметил Марк, сверившись с телефоном.

— А вот это что-то хорошее, — вынуждена была согласиться Аля.

Хороший вайфай для игры важнее декораций, сеттинга, иногда даже геймплея и героев.

Впрочем, быть героями придется нам самим. Всю жизнь мечтала.

Не бурчи, велела себе Аля. Что тебе не нравится? Компания куда лучше, чем ожидалось, домик уютный, еда ожидается вкусная, снег чистый, воздух хороший, уже пахнет дымком, а недалекие незлобливые окрики с матерком не напрягают.

Соседние домики оккупировали веселые группы, шумные, но вроде неопасные. В одной, правда, угадывались гопники-переростки, сразу заголосившие: «О, девчонки, айда к нам!» Аля боялась не столько их, сколько того, что мальчишки примутся косплеить «Слово пацана» и нарвутся на неприятности. Марк сразу начал разворачиваться к живой оградке, выпятив челюсть. Но Карим подхватил его под мышку и внес в дом так быстро и легко, что тот и вякнуть не успел — а потом уже было поздно.

Все будет хорошо, настойчиво, будто заглушая убежденность в обратном, сказала себе Аля.

Стукнула дверь, сквозь комнату на кухню протрусила, не обращая ни на кого внимания, черно-белая кошка. Следом, расстегивая куртку, вошел Карим, не отрывавший взгляда от своего телефона. Он кивнул и сказал:

— Загрузилось православненько, модель строится. К ужину будет готова декорация, приближенная к боевой.

— А ужин когда? — осведомился Марк.

— Как аппетит нагуляем, — строго сказала Алина. — Ты про тюбинги договорился?

И Тинатин крикнула с кухни:

— Молодежь, тюбинги привезли. Вы готовы там?

5. А потом как получится

Шашлык был невероятный: мягкий, пахучий и сочный. И куриный, и бараний. Свиной, наверное, тоже — Алиса, ударявшая по нему, закатывала глаза и мычала так, что становилось неловко. Аля пробовать отказалась, поймала одобрительный взгляд Карима и немного смутилась.

Возможно, сказывались мороз, прыжки по горке и гипервентиляция, которые выжрали из мышц все питательные вещества, так что организм вопил, звенел и готов был усвоить и мгновенно переварить хоть дубовый брусок с гвоздями. Особенно в заиндевелой беседке на границе оттаивающего круга, медленно расползающегося от мангала.

А может, Тинатин и Володя просто были шашлычными гениями.

Кошка так и бродила под столом, бодаясь с разными коленями и отказываясь от любых угощений. Настойчивую руку Тинатин она даже оттолкнула, привстав на задние лапы, что привело народ в дикий восторг.

— Мусульманка, по ходу, — свинину, падаль и кровь не жрет, — объяснил Карим, посмеиваясь, ловко выкромсал из кубика баранины мягкое нутро и протянул кошке. Кошка обнюхала мясо издали, облизала нос и несильно цапнула Карима за запястье.

Карим ойкнул, отдергивая руку. Кошка неодобрительно заорала и пошла прочь.

— Зажралась, паразитка, — сказал Карим, засмеялся и добил кубик сам.

— Ну нельзя им человеческое, не кормите! — не в первый раз воззвал Володя, суя каждому в руку по шампуру из очередного букета, и опять утек к мангалу.

Аля с запоздалой благодарностью кивнула ему вслед и осоловело уставилась на шампур. Он манил и дразнил, но места в животе не осталось. Аля была сыта, довольна, в шапке и, кажется, счастлива.

Она съехала на тюбинге, ледянках и санках по длиннющим пологим склонам карьера кучу раз: сбилась со счета после двадцатого. Потом перебежала к отвесным и ухабистым, которые вышибают прямо в небо, ярко-синее и щекочущее глаза полыханием солнца, и тоже быстро потеряла счет. Стоя, лежа, спиной вперед и с закрытыми глазами. Ничего не сломала и не ушибла ни себе, ни кому еще, не отморозила палец, не врезалась в дерево и не провалилась под лед, не раздавила ребенка или старушку.

Детей и старушек не было. Было несколько компаний двадцати — сорока лет. Они не мешали, не приставали, не курили рядом и не торчали на трассе. Они катались, хохотали и не лезли.

Алиса, изнемогая от удовольствия, заставляла Алю съезжать то на брудершафт, то бутербродиком, Марк немножко преследовал, но границ не переходил, Карим и Володя помогали затащить санки в гору, и даже Алину и Тинатин вынудили скатиться втроем, затем всей толпой — и толпа долго расползалась из сугроба, обессилев от громкой радости.

Радость не улеглась ни по пути к домику, ни пока все переодевались, приводили себя в порядок и ждали первую порцию шашлыка, пожаренную Володей при участии Тинатин с изумительным проворством. А в беседке, куда народ ввалился после сурового клича Тинатин «Идите жрат, пажалусто!», радость, как в каком-нибудь учебнике метафизики, превратилась из душевной в телесную. Причем без особого участия увеселительной запивки, как бы там ни происходили друг от друга слова «спирт» и «спирит».

Водки, к общему облегчению, не было, от вискаря — «Заморского! — голосил Марк, заводясь от улыбочки смущенного Володи. — Контрабандного!», — от вина и тем более от пива Аля уклонилась и снова поймала благосклонный взгляд Карима. Стало приятно и тут же неприятно: чего это она ведется на чужие реприманды и поощрительные сигналы? У нас тут не махалля и не смотр девичьей чистоты. Вот хряпну ему и всем назло, подумала Аля и сделала огромный глоток морса.

Она понимала, что получится в первую очередь назло не ему и не всем, а себе. Ой назло-о. Так что надо не дурить, а оставаться умненькой-благоразумненькой. Вечером пригодится.

— Не думал, что веган так позитивно в шашлык умеет, — сообщил закосевший от пережора Марк, кивая Володе в такт словам.

Володя оторвался от краюхи с настеленными поверху слоями нарезанных овощей и улыбнулся набитым ртом.

— Запивай-запивай, — сказала Алиса, подсовывая ему стаканчик с вискарем.

Володя мотнул головой, помычал, прижав ладонь к груди, и показал на коробку с морсом.

Молодец, подумала Аля. И вкуснее, и не воняет. А Алиса восхитилась вслух:

— Еще и не пьет. Мечта хозяйки.

— Реально очень удачное мясо, — мрачно сказала Тинатин, покачивая шампуром с сиротливо одиноким куском. — И маринад исключительный. Заеду на обратном к тому мужику, рецепт спишу.

Она вздохнула и вцепилась в сиротинку зубами.

Карим махнул рукой, привлекая внимание разомлевшего народа, дождался, пока уймется Марк, втолковывавший Володе что-то про опасности веганства и умирания здоровеньким, и заявил, подняв над собой телефон:

— Всё, регистрация и статус у нас подтверждены, декорации построены, пошел обратный отсчет. Через полчаса общий старт. Добьем тут все и айда места поудобнее занимать.

Марк вскочил, засуетился над столом, быстро набирая на тарелку мясо с овощами, и под вопль «Чур, я у розетки, у меня акк дохлый!» скрипуче рванул к дому.

— Куда с едой, договаривались же! — запоздало крикнула ему вслед Тинатин. — Языком вытирать будешь, если насвинячишь!

— Даже если не насвинячит, будет, — мрачно сказала Алина.

Алиса прыснула, остальные захохотали чуть погодя.

— А ты шалунья, — отметила Тинатин все с тем же строгим видом.

— Да ну вас, — сказала Алина и тоже хихикнула. — О стратегии договариваться-то будем или как получится?

— Будем-будем, — заверил ее Карим. — Договоримся, согласуем. А потом как получится.

— Значит, как всегда, — сказала Алина, поднимаясь так изящно, будто не мела всё подряд наравне с остальными. — Но я по-любому в нападении.

Ее труп стал для Али первым.

Часть вторая

ПРИЕЗД

1. Преступление происходит только в игре

Прорисовка и детализация впрямь были замечательные. Аля некоторое время вертела мышкой и головой, сравнивая гостиную, в углу которой сидела, с гостиной, по которой бродил ее персонаж. Обшитые сосновой вагонкой стены, дощатые пол и потолок, тусклые, как бы кованые светильники, прибавляющие света только над раскоряченным бильярдом, багровые тяжелые портьеры на окнах, резной стол, темный приземистый диван и четыре кресла той же породы — разницы в интерьере не обнаруживалось. Она обнаруживалась только в населенности: комната на экране была безлюдна.

Подумав, Аля повела ноутбуком справа налево и обратно. На экране синхронно съездили в обе стороны стены комнаты, будто в объективе камеры на крышке ноута. Никакой камеры там, понятно, не было.

Интересно, а персонаж тоже полностью скопирован с игрока, и если да, то как это удалось, хотя нас никто не сканировал? — подумала Аля. Рост и скорость движений, во всяком случае, соответствовали привычным для Али. Одежда — джинсы и темный свитшот — тоже. Впрочем, это как раз не удивляло. В подобном интерьере и в этом сезоне схожим образом должно было одеваться большинство игроков. Для такого вывода не нужен мощный интеллект, неважно, искусственный или естественный. И нейросети не нужны.

Надо дойти до ванной или спальни и посмотреться в зеркало, мельком подумала Аля и огляделась.

Гостиная погрузилась в полумрак, теплый и практически неподвижный. Народ сосредоточенно пялился в ноутбуки, изредка помаргивая и поводя мышками, — в отсвете экранов различить это было непросто, а светляки за коваными забралами обеспечивали не столько яркость, сколько уют.

Марк, как и грозил, уселся возле розетки, между окнами. Сперва, конечно, на пол. После грозных окриков Тинатин и веской ремарки Карима он все-таки подтащил, ворча, стул, на котором расположился точно так же, как на полу: торча локтями и коленями во все стороны, будто схуднувшая и изрядно ощипанная модель коронавируса.

Тинатин утонула в кресле напротив Марка. Кресло не было великанским или слишком мягким. Аля знала, потому что сидела в таком же. Но Тинатин кресло будто заглотило. Только шерстяные носочки шевелились иногда, да из-за ноутбука поначалу постреливали острые взгляды, проверяющие, не сполз ли кто на пол, к окну, в так и не предъявленный общественности подвал или в иное небезопасное положение.

Алиса же, воспользовавшись тем, что Карим, Володя и Алина предпочли уто́пать на второй этаж или еще куда-то, вольготно распростерлась на диване, отпуская реплики про то, как круто и удобно устроилась. Но распростертому с пережору неудобно. Особенно играть. Так что Алиса быстро замолкла, подобралась и приняла привычное положение, в котором Аля в основном ее и видела, что дома, что в гостях: округлой кучкой в углу дивана.

Аля и сама устроилась примерно так же, пусть не круто, но удобно, расслабленной, хоть и куда более компактной кучкой в кресле за камином, бездействие которого компенсировал как мог радиатор. Получилась стандартная домашняя картинка «Алиса почти всегда дома», только как будто удвоенная. А если представить здание в разрезе, наверное, утроенная и мультиплицированная, будто цветные стеклышки в калейдоскопе. А если взять тысячи игроков, пристегнувшихся к экранам в эти минуты…

Аля чуть было не выступила на эту тему вслух, как дома, но вовремя спохватилась. Не стоило отвлекать народ, который, похоже, уже вступил в игру: глаза заметались, мышки задергались.

Так, подумала Аля, поправив наушники и сосредоточиваясь на экране. А у меня где все это вот?

Игра загрузилась легко, титры, стильные и легкие, мелькнули и тут же ушли, не позволив всмотреться, и персонаж Али сразу оказался на пороге нарисованной комнаты, ничем не отличающейся от той, в которой сидела сама Аля. Очевидно, это условие она приняла еще днем, когда регистрировалась и подтверждала, что играть будет в команде, вот в этой, выбравшей вот эту локацию. И теперь вся команда, похоже, наслаждалась игрой, а Аля торчала на пороге. За которым ничего не происходило.

Так нечестно.

Аля пустила персонажа в обход комнаты. Декорации намекали на детектив — значит, надо сразу изучить обстановку и запомнить детали. Некоторые из них окажутся ключом к разгадке. И неважно, что загадки пока нет. Появится, никуда не денется.

Что искать, Аля не представляла. Логичнее всего высматривать различия между настоящей и нарисованной комнатами. Преступление ведь происходит только в игре. И связанные с ним улики существуют только в игре. Нацелимся на них.

Аля и не задумалась, почему толчок игре должно дать именно преступление. Полно других завязок: загадка прошлого, тайник, клад, интриги любовные или политические, мистические проявления, привидения, в конце концов. Но собранный здесь народ угорал по детективным расследованиям, на этом он сошелся, в связи с этим Алиса подтянула Алю, и из этих соображений подбирался повод для выезда с одной ночевкой. Игра точно должна быть про преступление. Вроде про это и Карим с Марком говорили, смутно припомнила Аля, хотя и не представляла, как и когда могла услышать. Возможно, пока дрыхла в электричке.

Будем надеяться, что это взрослая игра, а не чушь для подростков, в которой пришлось бы лазить по стенам, приседать в знак унижения, собирать ачивки и тратиться на прочую морось, недостойную серьезного человека.

Искать различия стоило в темных участках: углах, оконных рамах, дверных проемах или за креслами и диваном. В идеале — сравнивая по квадратам нарисованный и натуральный фрагменты. Но для этого надо было встать и бродить по комнате, а Але не хотелось ни шевелиться, ни отвлекать заигравшихся товарищей. Ничего не хотелось — только валяться в истоме. Было ей тепло, уютно и покойно, хоть откладывай ноут и соскальзывай в сладкий сон на полчасика.

Не для того ехала, сурово напомнила себе Аля, пожмурилась и пошевелила ступнями, чтобы приободриться. Вперед, за ключами. Положение обязывает.

Посканирую поверхности невооруженной мышкой, решила Аля, а если глаз за что зацепится, встану и пойду сравнивать с оригиналом. И она погнала персонажа по затемнениям.

Оцифровка была все-таки обалденной. Даже в густых тенях, если приблизиться вплотную, можно было различить текстуру обивки и фактуру металла, неровность краски на досках или тонкий серпик пыли, не задетый уборщицей. Они не распадались на пиксели или мутные пятна и при максимальном увеличении, которое, к сожалению, было ограничено: а то, не исключено, можно было бы рассмотреть клеточную структуру и проникнуть в тайны атома. Игра получилась бы про другое, но перспективную идею надо запомнить, подумала Аля, с усилием выдергивая себя из разглядывания громадных пылинок под разными углами, отчего они чарующе меняли цвет.

За мебелью ничего не нашлось, под креслами и диваном тоже, только прямоугольники пыли, обозначенные, к счастью, схематично. В противном случае зацикленность создателей игры на малосущественных деталях просто пугала бы и обесценивала наблюдательность: если все обрисовано с одинаковой тщательностью, выделить важное не проще, чем в жизни. А ведь это просто игра, здесь так нельзя.

Отодвигалась мебель с трудом и с визгливым грохотом, который, реверберируя, раскатывался по всему дому. И озвучка прекрасная, отметила Аля, замерев.

Она ожидала появления не столько ребят, сколько тех, кто должен стать движком сюжета — скрывавшихся в подвале хозяев, бандитов или призраков. Никто не явился. Аля вернула кресло на место, на прочее махнула рукой и принялась осматривать окна.

Подоконники, карнизы и двойные рамы не таили ничего. Складки штор тоже, хоть и колебались, кажется, гораздо медленнее и торжественнее, чем в натуре, — только органной музыки не хватало. И по стеклу скользнула тень.

Аля вздрогнула и медленно рассмотрела декорации. Ничего в них не изменилось: пусто, сумрачно, покойно. А может, тень падала снаружи, сообразила Аля и принялась разглядывать дворик и видимые окрестности.

Снег был голубым, небо темно-синим, зубчатая кромка леса черной, а луна над ней белой с серыми пятнами. Следов на снегу не было, как будто Алиса не пыталась утопить Марка в сугробе. Все правильно, это было уже после того, как Карим залил съемку на сервер, так что в декорациях игры снежное одеяло вокруг тропинки осталось нетронутым.

Силуэты соседних домиков были нечеткими и глухо черными, хотя на самом деле там наверняка фестивалили на предельном градусе света, звука и всего остального. Тоже правильно: Карим снимал днем и только в домике. Наружу он не выходил, так что умная программа могла распознать объекты в окнах как здания и перевести их образ в ночной вариант, но не стала подсвечивать окошки и дворы, чтобы не отвлекать внимание игрока от значимого интерьера.

Только игроку поднадоело это все уже.

Ладно, знала, во что ввязываешься, в который раз напомнил себе игрок, вздохнул и повернулся спиной к окну.

Что-то изменилось.

Кресла и диван оставались чуть сдвинутыми. Светильники тлели бережно и бережливо. Комната была пустой, сумрачной и покойной. Особенно в дальнем углу, растянувшем густую тень замысловатым многоугольником вокруг выхода к лестнице на второй этаж.

В тени было только одно пятно посветлее. Небольшое, четких очертаний.

Перед лестницей кто-то лежал, чуть не дотягиваясь до порога каблучком куцего сапожка. Рыжего и легко промокающего.

2. Вы мертвы

Алину будто заморозили на бегу и уронили на бок: одна нога вытянута, колено другой почти достает до груди, придавив обе руки к животу.

Аля присела, всматриваясь. Это точно была Алина, вернее, срисованный с нее персонаж. Настоящая-то Алина так никогда не ляжет, подумала Аля, велела себе не каркать и продолжила изучение. Та же одежда, та же фигура, и лицо примерно то, пусть и странно перекошенное. А может, так только казалось. Только казалось, что рот искривлен страдальческой гримасой, а губы синие с бурыми пятнами, как, кстати, и щеки, и руки. Ручаться за это не стоило: свет из гостиной почти не доходил, тени были густыми, к тому же многое могло объясняться не искаженным от неожиданности восприятием, а криворукостью прорисовщиков. Да, они ловко отрендерили интерьеры, но это не гарантирует умелого отображения человеческого лица, пусть и с закрытыми глазами. Открытые, понятно, сразу позволили бы определить степень мастерства.

Аля вздрогнула от резкого звука. И поняла, что сейчас Алина распахнет глаза — и это окажется страшным.

Но нет, Алина так и лежала — покойно.

Звук не повторялся. Долетел он явно издалека — кажется, сверху.

Будь Аля в игре настоящей, она бы с испугу наверняка присела на копчик. Нарисованная так и рассматривала Алину в полуприседе. А чего тут высматривать-то?

Ну, наверное, следы. Детали. Улики.

Ведь это явно и есть движок сюжета. Неожиданный, кстати. Аля полагала, будет квиз, убийство неигрового персонажа, в крайнем случае расфуфыренная версия игры в мафию. Ачивочка вышла, как Алиса говорит. Авторам ачивочка.

Где Алиса, кстати? Сидит, небось, на своем экране ровно на месте экранной Али и так же разглядывает труп. Хотя нет, она человек решительный, может, уже замеряет гусиным шагом расстояние от тела до лестницы или там снимает отпечатки пальцев с шеи Алины. Хотя ей, может, игра подсунула другой труп. Али, например.

Аля передернула плечами.

Интересно, а Алине-то кого показывают в качестве жертвы? Тоже кого-то из компании? Или ее вышибли из игры? Тогда она в реале всех нас убьет. И начнется сиквел, «Удивительные приключения девочки с топором».

Ладно, дальше что делать? Ждать народ Але надоело — к тому же в ней крепло подозрение, что все давно набежали бы, коли правилами было такое предусмотрено. Значит, не предусмотрено. Похоже, надо расследовать в одно лицо. А как?

Как в обычной игре? Но где тут мерцающие подсказки, элементы пазла, записка, выглядывающая из кулака Алины?

Как в жизни? Это в смысле отволакивать Алину в морг и начинать вскрытие? Нетушки. Даже если в подвале оборудована прозекторская, Аля к этому не готова. Не собирается она вскрывать Алину. Вообще никого вскрывать не собирается. Трогать тоже.

Что-то коротко грохнуло, будто уронили мешок с картошкой. Определенно на втором этаже.

Аля встала, огляделась и пошла вверх по лестнице.

Упал, очевидно, Карим. Он неровной кучей громоздился на площадке второго этажа, почти свесив голову с верхней ступени. Чуб, весь день лежавший аккуратно, даже когда Карим летел с тюбинга кувырком, теряя шапку и ботинки, теперь свисал толстым хвостом. На отдельных волосках играл отсвет — очевидно, из окошка, в которое пялилась толстая луна. Отличная все-таки прорисовка, замороженно подумала Аля, приближая изображение тела.

Это правда был Карим, одетый точно так, как днем, в свитере с оленями, черных джинсах и высоких, но все равно слишком щегольских для горки коричневых ботинках. Он лежал ничком, но в остальном поза была такой же, как у Алины: руки и колено прижаты к туловищу, другая нога вытянута.

Рассмотреть лицо и тем более кисти было невозможно, но Аля не сомневалась, что цвет у них синюшный.

Их отравили, подумала она, медленно обходя Карима и приближаясь к Тинатин, лежавшей точно в такой же позе на пороге своей комнаты: голова в коридоре, остальное за дверью. Дверь покачнулась. Аля поспешно отступила, но тут покачнулся весь коридор.

Они долбанутые на всю голову, подумала Аля возмущенно. Мало того что перебили всех игроков до начала игры, так еще и землетрясение устроили.

Аля поспешно прошла к следующей двери и толкнула ее.

У Марка тоже одна нога была вытянута, другая согнута и прижата к животу вместе с руками, только он не лежал, а сидел у стены между кроватью и шкафом. В лунном свете лицо казалось почти черным. Марк наверняка отпустил бы по этому поводу неуместную шутку. А может, и отпускает сейчас в своей версии игры — по моему, например, поводу, подумала Аля и резко обернулась.

Тинатин и Карим не двигались. Больше в коридоре и на лестничной площадке не было никого.

Аля поправила наушники, пытаясь сообразить, не был ли донесшийся со спины шум просто глюком звуковой карты или мембран.

По потолку над лестницей мазнула смутная тень, и тут же коридор качнулся, а в ушах зашуршало. Шорох шел из-под ног. Аля попыталась оглядеться, но коридор взлетел, отвалился в сторону, шумно переворачиваясь, покачал темным дощатым потолком, занявшим место светлого дощатого пола, и замер.

Аля подергала мышкой. Картинка плавно сменилась, как будто оператор поднял камеру, лежавшую на полу объективом вверх, поднес ее к голове и умело развернул.

На полу в коридоре лежала Аля — точно такая же, как в жизни, только с синим в бурых пятнах лицом и точно в той же позе, что Алина: скорчившись, руки и колено у живота, левая нога вытянута. Она, видимо, съехала по стене, в которую так и упиралась плечом и боком.

— И дальше что? — возмущенно спросила Аля, отмахиваясь от неуместного острого запаха горелых спичек.

На экране набухли и лениво закачались, будто на волнах, красные буквы «Вы мертвы».

Сами вы, подумала Аля злобно и задохнулась от острой боли в животе и горле.

3. Ты прикалываешься?

Аля вздрогнула и отпрянула от экрана так, что ноутбук, хлопнув, съехал с колен и повис на проводе наушников. Она подхватила ноут и испуганно огляделась, сглатывая.

Режущая боль прошла сразу, будто нож выдернули — и следа не осталось. Секунду назад живот и горло раздирало так, что невозможно крикнуть, и — опа, кричать повода нет.

Ультразвук, может, какой-нибудь, подумала Аля, постепенно успокаиваясь. Никто не оглядывался на нее испуганно или гневно, не прижимал наушники, чтобы избавиться от помех, и вообще не шевелился. Сумрак будто придавил одеялом серой ваты гостиную, людей в ней и даже свет ламп, ставший тусклым и рассеянным. И пахло не горелыми спичками, а скорее шашлыком и загородным домом.

После боли в животе и горле осталась все-таки некоторая закостенелость, как от долгого напряжения. Засиделась в неудобной позе, поняла Аля и принялась подыскивать более удобную, неодобрительно поглядывая на экран. Там так и колыхалась дурная надпись. Иных надписей, подсказок и ключей не было.

Расчудесная игра, зашибись просто.

Ноги тоже затекли, между прочим. Попытка быть энергичной, но тихой чуть не свалила на пол ноутбук, следом саму Алю. Она ругнулась, повозилась и замерла.

В проеме двери, ведущей к лестнице, что-то шевельнулось.

Сердце взвизгнуло в режиме кофемолки на малых оборотах. Аля медленно, не поворачивая головы, повела глазами к светлому пятну. К иссиня-белому лицу, которое дернется сейчас в последний раз, чтобы замереть — и превратить дебильную игру в кошмар из жизни.

От невозможности терпеть это Аля поспешно вдохнула. Выдохнуть беззвучно на сей раз уже точно не получилось бы. И тут светлое пятно дернулось еще раз и неторопливо двинулось сквозь комнату, дергаясь снова и снова темными краешками. Хвостом и кончиками ушей.

— Гадина ты блондинистая, — проныла Аля довольно громко.

И задышала часто и не тише, чем ныла.

Никто на нее не обратил внимания. Алиса, Марк и Тинатин так и пялились в экраны, не отвлекаясь ни на посторонние звуки, ни на кошку, которая вплотную подошла к Марку и повела мордой, будто принюхиваясь.

На фигню отвлекаюсь, а народ, небось, уже на уровень босса вышел, подумала Аля сердито и ткнула кнопку Esc. Картинка на экране подпрыгнула и сменилась заставкой со знакомым уже уведомлением о служебном характере демонстрируемой программы. Кошка подпрыгнула, кажется, абсолютно одновременно с картинкой и направилась к Тинатин, поигрывая хвостом, как тигр из зоопарка. Аля, пытаясь вернуться в игру, краем глаза отметила, что и возле дальнего кресла кошка будто порисовала в воздухе носом и потопала к Алисе.

Везет тебе, что у Алисы аллергия на кошек, рассеянно подумала Аля. Хотя она может, как и со Свеном, наплевать на чихание и чесотку: заметит, схватит и примется душить в объятиях, как бы ни была занята игрой, решающими уликами и близостью к победе. Самой Але вернуться в игру не удавалось: заставка раз за разом сменялась анимированным пролетом камеры по неприятно знакомому коридору и тут же возвращалась.

— А, ты здесь, — неприветливо сказала Аля розовому носу, тем же манером качавшемуся уже рядом с ее креслом.

Алиса, значит, решила поберечься. Или игра такая интересная, что отвлечься невозможно. Везет же некоторым. А у нас теперь курсор залип.

— Да что ж такое, — пробормотала Аля, дернув мышкой.

И кошка метнулась в сторону двери, дробно простучав когтями. Должны ли кошки бояться компьютерных мышек, подумала Аля, невольно провожая ее глазами. На полпути глаза зацепились за другое движение.

Отвлекся все-таки, подумала Аля со странным неудовольствием, перетекающим в испуг. Марк, растопырившийся на стуле, нескладно собирался и избочивался, будто пытаясь всем телом поспеть за истеричной кошкой. Будто истеричная кошка была ездовым псом, а Марк — санями, тронувшимися по твердому насту.

Марк громко рухнул со стула и застыл, как упавшая статуя. Как неживой.

Аля вскочила, уронив все-таки ноутбук на пол и даже не подумав оценить степень ущерба. Она не могла оторвать глаз от Марка. Тот полулежал спиной в стену с подтянутой к животу ногой. В до жути знакомой позе лежал.

Ну да, ему же в игре ее показали на чьем-то примере, старательно подумала Аля и спросила:

— Марк, ты прикалываешься?

Хотела утомленно, а вышло тоненько и испуганно.

Марк не ответил.

Аля сделала шаг к нему и снова застыла. Поодаль захрипела в своем кресле Тинатин, медленно и мучительно ведя одно колено к подбородку, а другое в сторону.

— Тинатин… — то ли крикнула, то ли прошептала Аля.

Ноутбук Алисы с хлопком упал на пол. Алиса быстро выгнулась, будто пытаясь встать на мостик прямо из уютненькой позы, и тут же принялась скукоживаться, подхватывая себя обеими руками под колено, которое тянула к груди.

Светильник рядом с диваном как будто стал ярче, и Аля заметила, что глаза у Алисы закатились так, что между веками светится белая полоска, зато лицо, наоборот, неровно темное.

Синее с бурыми пятнами, наверное, догадалась Аля, пытаясь всмотреться как следует. Но всмотреться не получалось: перед глазами поехали, ускоряясь, близкие доски пола, далекие — стены и совсем плохо различимые — потолка. Запах горелых спичек шибанул в нос и почему-то в глаза, как с размаху, и боль в животе и горле взорвалась по-настоящему.

4. Это было

— Аль, подъем, подъезжаем.

Аля выдиралась из сна, как из битумной лужи, которая неохотно отпускала рукав только для того, чтобы ухватить колено. Хват был цепким и омерзительно теплым, и хуже него было только понимание: это уже было, много раз, и дальше будет только это: бесконечное спасение одной конечности ценой потери трех. Я не могу так больше, отчаянно подумала Аля, дергая прилипшим плечом. Но оно прилипло намертво и теперь втягивалось в твердый мрак, который чуть постукивал, издевательски подбадривая, что ли, как перед уколом.

— Аль, ну давай-давай, времени нет, — сказала Алиса и перешла от похлопывания к бережному потряхиванию.

Аля вскинулась, прижимаясь спиной к спинке кресла, прочной, прохладной и не слишком твердой, и несколько секунд слепо пялилась перед собой, чтобы продышаться и чтобы наверняка перейти сюда, в яркий день, в электричку, в круг живых людей — оттуда. Из сна. Из игры. Из… Короче, оттуда, куда она больше не вернется. Сны, к счастью, не повторяются — разве что по болезни. А Аля болела редко.

Она поспешно сказала, не поворачивая головы, чтобы не закружилась и чтобы не испугать Алису и остальных ребят наверняка все еще диким взглядом:

— Да-да, секунду. Разоспалась, сейчас уже оке.

Иногда достаточно сказать — и всё правда становится нормальным.

Поезд замедлил ход. Карим и Марк расставляли в проходе, примериваясь, выдернутый с полки багаж. Алиса с Алиной выжидающе глядели на Алю. Так уже было.

Хватит, рявкнула на себя Аля, вскочила и замерла, вцепившись в спинку переднего сиденья. Голову повело, к горлу подступило.

— Аль, ты нормально? — спросил Марк, подхватывая ее под локоток.

Это было, было, поняла Аля с отчаянием, удивившим ее саму, решительно вернула себе локоть, покачнулась и пошла к тамбуру, куда уже устремился Марк с ее чемоданом — вслед за навьюченным Каримом.

Марк боднул Карима в рюкзак, когда электричка затормозила, еще раз — когда выпрыгивал на перрон, а потом увлекся и принялся бодаться специально и без повода. Карим, увешанный вещами, легко уклонялся да еще успевал подхватывать девчонок. А Марк раз за разом грохался на покрытые утоптанным снегом доски перрона, впадая в уже истерическое веселье. Не к добру, подумала Аля, но тут электричка свистнула, и Карим за шиворот эвакуировал Марка подальше от рельсов и сказал:

— Айда пошел к машине.

— Какой машине? — спросила Алина брюзгливо.

Аля зажмурилась, но успела увидеть и ее рюкзачок, так и не возвращенный Каримом — ярко-желтый, и одинокий джип — ярко-красный, и Тинатин с Володей, одна в серо-оранжевом, другой в скучно-синем, махнувших Кариму в ответ.

Может, в жизни их не как во сне зовут, подумала Аля со звенящей какой-то надеждой, аж челюсти свело, и скрип снега на миг затих. Но тут они дошли до джипа — и Тинатин оказалась Тинатин, а Володя Володей.

Или я просто колдунья, подумала Аля мрачно. Как уж это по-нашему — сихерче? Нет, лучше тылсымчы, волшебница. Тылсымчы Алия: карты Таро, приворот от ворот, сны искусственного интеллекта, в глаз порчу. А что, нормальная карьера, если лабы не примут — и если не сожгут потом. Надо только вовремя проснуться и не спать на ходу.

— Не спим, трупак зовет! — пропел Марк, всунувшись между Алей и Алисой, которая ей, оказывается, что-то говорила. — Мемас про девушку в джипе знаете?

Аля поежилась и уставилась на Алису, моля про себя: «Хоть бы не сказала, хоть бы не сказала». Но она сказала:

— Нескучной будет дорога-то.

5. Хотя бы попытаться

— А что, нормальный сон, — заявила Алиса с откровенной завистью.

Аля разозлилась. Она с большим трудом заставила Марка отцепиться и уйти к Кариму, который плыл впереди атомным ледоколом. Она мучительно подбирала слова, способные убедить Алису, что все серьезно и пугающе. Она очень надеялась, что Алиса не испугается, конечно, но примет рассказ как задачу, требующую обдумывания и решения, — иногда это помогало: мыслила Алиса очень практично и здраво. Она побаивалась, что Алиса заподозрит попытку глупого розыгрыша или начнет высмеивать суеверность Али — бывало такое, и бесило здорово, особенно когда насмешки были обоснованными. Чего Аля не ожидала, так это спокойной одобрительной зависти, как если бы Алиса узнала, что подруга сдала все экзамены автоматом, выхватила инвайт на супервечеринку или получила камент инфлюэнсерки с миллионом подписчиков.

— Алиса, — сказала Аля, сдерживаясь, — он не нормальный. Он криповый, как, не знаю, влюбленный Марк с топором.

Марк, сеттером скакавший вокруг Карима, тут же оглянулся на девушек, махнул рукой и обозначил готовность дождаться и изо всех сил развлекать дальше.

Алиса пресекла эту готовность выразительными жестами и согласилась:

— Это достойно сочувствия.

— Блин, — сказала Аля, — Алис, мне не сочувствие нужно.

— А что?

— Блин! — повторила Аля отчаянно. — Я не знаю. Что делать-то?

— Идти. Прийти. Веселиться. В полном соответствии с планом.

— Да я уже шла, пришла и веселилась, это второй раз! — заорала Аля шепотом.

— Второй — фигня, — хладнокровно отрезала Алиса. — В «Дне сурка» Мюррей вон миллион раз одно и то же прожил и только лучше стал.

— Я не собираюсь миллион раз… — начала Аля и оборвала себя, чтобы свирепо напомнить: — Тут не «День сурка» и вообще не кино, а жизнь.

— Вот и живи. У тебя же конкурентное преимущество. Ты знаешь, что дальше будет.

— Ничего я не знаю.

— Ну как — ты же сама говорила: придем, потом горка и шашлык. Хотя я это тоже знаю, и все знают, программу хором согласовывали же. Зато ты в подробностях все изучила. Вот что сейчас будет?

— Не помню.

Аля помнила, что они просто шли по этой вот дороге и пришли к базе — поворот к ней вон за тем хвойным мыском, самая заметная сосна в котором как будто расколота. Но как это скажешь, чтобы звучало не предельно глупо?

— Ясно, — сказала Алиса.

— Что тебе ясно? — спросила Аля, мгновенно обозлившись.

Алиса посмотрела на нее и ускорила шаг, чтобы нагнать парней.

Аля остановилась. Вокруг был лес, холодный и мрачный даже под слепящим солнцем — особенно под слепящим солнцем. За спиной была дорога к вокзалу. Дорога была пустой и заснеженной, цепочки следов это только подчеркивали. Вокзал тоже был пустым и заснеженным. А чемодан был в джипе Тинатин. На это-то плевать, Алиса потом привезет, ну а не привезет — фиг с ним, будем считать, что потерялся. Мама смирится, папа с Амиром не заметят. И это уж точно не так тупо, как идти навстречу дурному предчувствию.

Марк и Карим оглянулись, прежде чем исчезнуть за поворотом. Марк, конечно, замахал и заорал. Слова заметались между деревьев и рассыпались, не донеся смысла, которого, скорее всего, и не было. Алиса прошагала мимо парней, не оглядываясь.

Ну и ладно. Ясно ей, понимаете ли.

А сбега́ть не тупо, да? — подумала Аля. Подумала еще и решила, что тупо. Подумала совсем основательно, уже ежась и переступая от холода, скользнувшего в сапоги и под шарф, обругала себя и поскрипела вперед по опустевшей дороге, к повороту на базу и к дурному предчувствию, которое умный взрослый человек должен не подтверждать и не оправдывать, а опровергать.

Хотя бы попытаться.

Часть третья

ОТЪЕЗД

1. Бойтесь своих желаний

Аля сделала шаг и тут же остановилась. Звук был как в качественном сериале про Средневековье: глубоким и бесконечно раскатистым. Явно не от шерстяного носка и не от зимнего ботинка. И явно не по куцему коридору, обитому вагонкой, катился этот звук, а по гулкой темной галерее, намекающей на залы размером с бальные впереди, на башенки вверху, снаружи гладенько заточенные, как карандаши, к длинным шпилям, а внутри заросшие паутиной и гнездами летучих мышей, и на подземелья, а то и пещеры внизу. И о том, что терпеливо ждет там, лучше не задумываться. И не проверять.

Зря, получается, Карим морочился с панорамой. Ну или Аля не все знает о домике, в котором остановилась.

Она осмотрела себя. Выпростать обувь из-под тяжелого подола не удалось — но, судя по острым носкам и высоким каблукам, сапожки имели фэнтезийный фасон: слишком брутальные для дворца, слишком гламурные для похода. Платье было соответствующим. Аля провела рукой по рукаву, потом от шеи к животу. Мультик Frozen, а то и сериал «Игра престолов». Декольте, обшитое жемчугами, а дальше, видимо, парча или что-то в этом духе, плотное, тяжелое и сплошь расшитое золотыми нитями, почти царапающими на складках. Кевлар дамский средневековый, кружавчики в ассортименте. В детстве Аля за такое отдала бы душу и коллекцию кукол в придачу.

Да и сейчас уцелевших кукол не пожалела бы — ну, кроме Муськи, пожалуй. Очень красивое платье, необходимо признать, вот только…

Аля прищурилась, и странный зеленый блик на предплечье исчез. Не было на рукаве ничего зеленого — золотые стебли и синие цветы на красном фоне. Красивые, молодец художник. А все равно жаль: Аля ведь усмотрела в зеленом пятне аллюзию на «Зеленые рукава», древнюю английскую песню, написанную якобы Генрихом Восьмым. С другой стороны, на фиг такие аллюзии: песенка-то про половые страдания, и зеленый цвет в ней трактуется как символ соответствующей вольности. Ну да ладно, не стоит требовать многослойности от пафосной, но, будем честны, одноразовой игрушки, которую все должны быстренько пройти и забыть.

И где эти все, спрашивается?

И где, кстати, я?

Аля напряглась и тут же расслабилась. Ей было вполне комфортно и легко. Не только потому, что темная галерея, в начале которой она стояла, не походила на коридор домика с умирающими ребятами, а значит, сон был просто сном, глупым и несбывающимся, смерть была необязательной и посторонней, жизнь — интересной и непредсказуемой, и игра тоже. Но и потому ей было легко, что вторым слоем понимания Аля, не видя и не ощущая, как-то мирилась, что ли, с тем, что сидит в уютном мягком кресле в теплом углу уютно темной гостиной и пялится в экран, где готовится нечто увлекательное. Которое вовлекает прямо сейчас, а дальше повлечет и уволочит в самое интересное место, не позволяя отвлекаться на ерунду.

Не отвлекаясь на ерунду, кромку экрана и всё, что за кромкой, Аля гулко зашагала по галерее.

Сперва она поглядывала по сторонам и через плечо — ну и прислушивалась тоже. Игра все-таки детективная. Судя по декорациям и платью, ретро-детективная. А в таких историях детали, подсказки и улики обычно играют важнейшую роль, так что есть смысл подмечать их сразу.

Подмечать оказалось нечего. Стены и пол были отрисованы со спокойным усердием, а скорее просто коллажированы до бесконечности из хорошо детализированных фоновых картинок. Аля быстро убедилась, что решетка плит и каменная кладка стен не меняют рисунка, а слышны только ее шаги, шелест платья и — она подышала и удовлетворенно хмыкнула — дыхание. Значит, загадка не рядом, а подальше и отгадка, соответственно, тоже.

Аля пошла быстрее, уже не опасаясь провалов, люков и преград, неживых, живых и мертвых. Тьма колыхалась впереди и сверху, чуть меняя очертания вместе с эхом шагов, которое неуловимо сокращалось и удлинялось. Справа мелькнуло неярко-зеленое. Аля застыла, сделала шаг назад и всмотрелась.

В стене было высокое узкое окно от пола, заостренное, насколько можно было понять, ближе к неразличимому потолку. Обычное, если не придираться к вычурной форме, окно, забранное стеклом. Не бойница и не витраж. За стеклом распахнулось ночное небо, безлунное, зато с яркими звездами. Галерея проходила довольно высоко от земли: та казалась далекой и занимала в лучшем случае нижнюю треть окна. Бесконечный темный луг уходил к черной зубастой черте на горизонте — лесу или горам. Летний луг. Поэтому всё за окном и показалось зеленым. Или не поэтому?

Аля придвинулась к стеклу, чтобы не мешало ее собственное отражение, потом отодвинулась, чтобы понять, что́ отражается-то, и всмотрелась в синеву, четко разложенную по оттенкам от серо-голубого до фиолетово-черного. Будто готическая радуга.

Зеленого на этом краю радуги не было. И следа не осталось. Но был же только что. Или это не след?

Аля даже повертелась, чтобы изучить платье со всех сторон. Оно осталось таким же, как и было, — жестким парчовым, золотые стебли и красные цветы на синем фоне. Или было как-то иначе?

От попытки вспомнить закружилась голова, знакомо и тревожно. Аля поняла, что сейчас очнется в вагоне электрички, напряглась, чтобы то ли ускорить это, то ли отсрочить, и снова отвлеклась на зеленый блик в окне. На уровне ее глаз, не зеленых, между прочим. На уровне головы, тоже не зеленой. Или?..

Аля осторожно провела ладонью по лицу, ожидая нащупать гладкую поверхность без носа и глазниц, прохладную и твердую. Нет, лицо было на месте. И, кажется, это ее, Али, лицо. Похвастаться опытом ощупывания чужих лиц Аля не могла, но, наверное, поняла бы сразу.

Интересно, а я в кресле сейчас тоже лицо ощупываю или это чисто самовнушение на тактильном уровне, подумала она, покосилась на окно, выдержанное теперь в безоговорочно холодных тонах, и зашагала вперед.

Хромакей это, сообразила она. Зеленый экран, который в кино используют как подложку для цифровых эффектов. И тутошние игроделы его используют. Странно, что на ходу, но дело хозяйское.

Хозяева строят впечатляющей длины галереи, соединяющие, надо полагать, башни замка колоссальных размеров, в которые могут вместиться десятки, если не сотни келий, камор, спален и залов — для аудиенций, торжественных ужинов, балов, тронных церемоний, да хоть для собачьих бегов. И все, скорее всего, тщательно продуманное, скрупулезно отрисованное и скрывающее сотни деталек, любая из которых может пригодиться что для преступления, что для его разгадки.

В командном режиме этим заниматься интересней, но Алю устроил бы уже любой — притомилась она шарахаться по темным коридорам без цели, смысла, товарищей и следов мало-мальского преступления.

Бойтесь своих желаний, особенно раздраженных.

Тьма впереди снова поменяла форму — незаметно, но стремительно. Она потеплела, продавилась болотными тенями, сложившимися в клубы оттенка бильярдного сукна. И тут же громко и тоскливо заныли «Зеленые рукава» — рожки́ под клавесин.

Аля стояла на пороге бального зала, огромного, как каток. Пол, выложенный золотисто-алым паркетом со сложным растительным орнаментом, блистал под невидимыми лампами или свечами, набиравшими яркость с каждым мигом. Зал был почти пуст, если не считать огромного ядовито-зеленого кургана у дальней стены. Рассмотреть эту стену, как и остальные, Але не удавалось. Да и не до стены было. Аля не отрывала взгляда от кургана. Весь курган составляли манекены, нет, человеческие тела — ярко-зеленые, будто киностатисты, от макушки до пят затянутые в зеленое подобие чулка. Ни лиц, ни особых примет, ни привычной одежды у них не было.

Если не считать рыжего сапожка на недвижной фигуре в самом верху пирамиды. Аля моргнула и разглядела такой же сапожок в середине склона и еще два в подножии кургана. Нет, три. Пять. И черные джинсы Тинатин. И красное худи Марка. И желтый свитер Алисы. Два свитера. Пять. И мертвые лица над свитером, под свитером, за свитером.

Аля моргнула еще раз, и теперь весь курган состоял из десятков тел ее друзей, сваленных в дальнем углу.

Мертвых тел.

2. Я тут, если что

Все было не так. Не так, как хотелось. Не так, как ожидалось. Не так, как начиналось. Не так, как в прошлый раз.

В прошлый раз улочки, по которым они проскрипели группой, и дома за заборами, что новенькие, что пожилые, были безлюдными и тихими. Снег ровно блестел, скрип подошв и толчки крови в висках казались оглушительными, а острая свежесть воздуха едва горчила нотками костра. Признаки жизни, сразу нездоровой, обнаружились только в соседнем коттедже, оккупированном подрощенной, но не повзрослевшей гопотой. А потом еще пришлось долго топтаться во дворе, дожидаясь администратора, звонить ему, не дождавшись, — Карим звонил по официальному номеру из соцсетевого аккаунта, Тинатин на другой номер, подсунутый Володей, который сам звонить, естественно, постеснялся, и Марк уже собрался бежать, находить и бить морду, когда администратор прибыл наконец и уладил всё со скоростью и всеохватностью урагана.

Теперь как будто невидимый режиссер скомандовал: «Нет, фигня выходит, всё делаем наоборот». Наоборотским стало реально всё. Половина ворот, мимо которых Аля брела по тусклому снегу, изрытому, утоптанному и исчерканному следами и колеями, была распахнута, открывая деятельную толкотню вокруг мангальных беседок, стоек с лыжами и ярко-разноцветных игровых площадок. Веселье шумно кипело и за прикрытыми воротами и калитками. Беседы во все горло и разнообразная музыка накрыли базу неровным, но плотным полотном, густо подбитым запахом дыма, смолы, жареного мяса и разнообразных приправ. Аля чихнула и вдруг развеселилась.

— Будьте здоровы, — бодро сказали почти над ухом.

Аля, вздрогнув, взяла равнение направо. В проеме ближайшего крыльца возле таблички «14» стоял молодой крепкий мужчина в банном халате, обрезанных валенках и с непокрытой головой. Небрежный запа́х открывал мускулистую, загорелую не по сезону грудь с фрагментом крупной татуировки — кажется, головы оскаленного волка или пса. От влажных темных волос шел парок, как и от кружки и термоса, которые мужчина держал в руках.

— Кофе будете? — спросил он, чуть качнув термосом. — Вкусны-ый.

Он хлебнул из кружки и аж замычал от удовольствия, не отрывая светлых улыбающихся глаз от Али.

Аля беззвучно сказала спасибо и поспешно зашагала дальше.

— Я тут, если что, — сказали ей вслед.

Ну-ну, подумала Аля. Как бы тут, если что, лишние детали опадать со звоном не начали.

В тон ее рассуждениям издалека еле слышно крикнули:

— Лексеич, хорош там бубенцами трясти, отстудишь себе все!

— Не хотелось бы, — признался Лексеич, отсалютовал оглянувшейся на миг Але кружкой и поскрипел вглубь двора — обратно в баню, очевидно.

— Аль, сюда! — крикнули уже из другого далёка.

Марк, конечно. Он ждал на ближайшем повороте, естественно, вприпрыжку и нетерпеливо намахивая во все стороны. Прирожденный чирлидер, подумала Аля. Как будто я не знаю, куда идти.

Марк-то не знает, что я знаю, напомнила Аля себе и опять приуныла.

Дальше тоже все пошло не так — не в смысле плохо или неправильно, а в прямом.

Вся толпа уже бродила по домику за администратором. Он как раз закончил в пулеметном режиме объяснять про баню, радиаторы и котел в душевой:

— Стоит полный автомат на розжиг газа и отсечку соответственно. Но на ночь лучше выключать, вот этот кран видите? Вниз смотрит — выключен, так — включен.

Он повернул кран, котел тут же зашумел. Марк спросил, дергая навесной замочек на малозаметной двери:

— А тут чего заперто?

— Кладовка в доме номер восемь, как я и предупреждал, заперта и опечатана, там имущество предыдущих жильцов на ответхранении.

— Мы вообще-то за весь домик платили, — напомнил Марк.

— Не за весь, — хором сказали администратор и Тинатин.

— Проблемы с этим? — спросил ее администратор.

— Никаких, — сказала Тинатин. — Марк, уймись, мы последний домик выхватили…

— Крайний, — поправил Марк.

Все, включая администратора, ухмыльнулись, только Алина пробормотала с омерзением:

— Не позорься, а, летчик.

Тинатин продолжила:

— Последний домик, и он с обременением, нас предупредили. Ночь без кладовки проживем. Других обременений нет?

— Только здравым смыслом, — радостно затарахтел администратор в прежнем темпе. — Газ есть газ: рядом не готовим, не курим, открытый огонь не разводим.

Аля пыталась сообразить, точно ли этого диалога не было в прошлый раз, или она просто не присутствовала — например, разбирала продукты. Сообразить не удалось.

— Это и есть как дома, значит, — сказала Алиса, явно цитируя предыдущие слова администратора. Их Аля как раз помнила.

— Дома без открытого огня не обходитесь? — уточнил администратор, умильно глядя на Алису.

Алиса открыла рот, придумывая ответ, но Алина издали ее опередила:

— Камин-то разжигать можно?

— Он декоративный, — отрезал администратор.

— Бильярд тоже декоративный? — ядовито уточнила Тинатин.

— Проверя-яем, — протянул администратор и прошел к столу.

Он провел ладонью по зеленому сукну с таким пронзительным шелестом, что по спине Али пробежало колючее насекомое.

— Насколько я понимаю, рабочий. Чтобы таким и оставался, рекомендую использовать бережно, рядом не курить, шарами не кидаться, киями не фехтоваться.

— А танцевать, самозабвенно размахивая лифчиками, можно? — спросил Марк.

— От размера зависит, — отрезал администратор. — У тебя какой?

Марк дернул глазами. А ведь он не знает, какие бывают размеры лифчиков-то, поняла Аля и, кажется, не сдержала снисходительной усмешки. Марк это заметил, схватил кий и нервно стукнул в шар, едва не выбросив его за борт.

— Сукно, фиксируем, целое, как и кии, — сказал администратор скучным голосом, рассматривая Марка. — Любое повреждение постояльцы компенсируют с учетом затрат на ремонт. Прейскурант на тумбочке, ознакомьтесь на досуге.

Марк, криво ухмыляясь, дошел до тумбочки и снисходительно взглянул на заламинированные листы. Лицо его изменилось. Марк очень аккуратно вернул кий на место и плюхнулся в кресло, явно сдерживая беспощадные реплики.

Даже смотреть не буду, решила Аля. И кий не трону. Надо будет, кстати, у Марка спросить, вдруг он Волобуев.

Ничего спрашивать она, конечно, не стала. Тинатин, закрыв дверь за админом, успела первой:

— Похож на убийцу?

Алина презрительно пфекнула. Тинатин ткнула в нее перстом:

— Обоснуй.

— Неглуп, остроумен, но поверхностно, рисуется в меру, обиды не сглатывает. Брит, ухожен, но без фанатизма, одет соответственно, хотя живет тут неделями без жены.

— Жены, может, и нет, — отметила Алиса. — Кольца точно нет.

— Муслим просто, — предположил Карим. — Мусульмане золото не носят.

«Да щас», — пробормотала, кажется, Алина, тут же показав, что молчит-молчит.

— Кого тут убивать, кстати? — спросил Марк, из последних сил удерживавший себя от атаки на бильярд, вкруг которого нарезал петли.

— Ха! — воскликнула Алиса. — Зима, холода, лес, база, полсотни домиков с незнакомцами — идеальный сеттинг для триллера. Только снегопада или лавины не хватает.

— Алиса, скажи погоду! — немедленно ввернул Марк.

Алиса взвилась уже без «ты-ы», привычно и яростно:

— Я тебе не погоду, а по веку схожу сейчас, по левому!

— Богатое обещание, — отметила Алина. — Вернемся, впрочем, к иным баранам. Сеттинг идеальный, но убийца, как всегда, одинокий администратор с чучелом мамы в кладовке.

Марк, забыв про Алису и бильярд, подскочил к запертой кладовке и стал принюхиваться.

Тинатин с сожалением возразила:

— Похож на благополучно женатого. Но знает ли жена, что он делает, когда на базу опускается ночь?

— Все знают, — сказал Марк. — Хоккей смотрит под пивко. Сегодня «Ак Барс» играет.

— Под чаек, скорее, халяльненько.

Карим был упорен. Алина уточнила с иронией:

— Mätrüşkä belän?[2]

— С баурсаками, курагой и черносливом, — отрезал Марк. — Жрать когда будем?

Аля старалась держаться подальше от этого пинг-понга и особенно от Марка. Он так и норовил приблизиться и составить компанию. Поэтому Аля села через стол, а на карьер вовсе не пошла. Хватит, покаталась уже. Сказала, что живот болит. Девчонки сразу поняли — точнее, решили, что поняли. Марк не понял, даже когда Тинатин и Алиса зашипели на него со всех сторон, но хотя бы смирился. При этом двор покидал, регулярно оглядываясь, так что чуть не сломал шею, кувыркнувшись через тюбинг.

— Мы же играть приехали, вот и поиграем, — успокоила его Аля напоследок.

Зря: Марк запомнил — и напомнил. Через два часа, бездарно разбазаренные Алей. Она разбирала вещи, кидала фоточки родителям и Амиру, которые не спешили их открыть, бродила по этажам, пялилась в окна и зависала в тягостных размышлениях, наконец взяла кий — тут в дверь и ворвался румяный счастливый Марк с воплем: «Даю три шара форы!» От бильярда удалось отмазаться, а вот от видеоигры уже нет. А ведь как удачно вышло бы. Погрызла бы шашлыка, такого же вкуснющего, как в первый раз, — но теперь хотя бы сумела не обожраться, — и отправилась бы баиньки с чистым сердцем и легким желудком.

А не сидела бы тупо перед экраном, выжидая момент, чтобы потихонечку свалить, не привлекая ничьего внимания.

Не сунулась бы, не вытерпев, в игру.

Не обнаружила бы, что игра изменилась — вся, от шрифта титров до тональности музыки, от выбираемых героев до навязанного сеттинга, от начала и, наверное, до конца, добраться до которого, похоже, так никому и не удастся, как не удастся понять смысл игры, чертовщину, которая ее окружает, и степень реальности то ли происходящего, то ли снящегося по неразмыкаемому кругу.

И не стояла бы теперь перед горой тел, страшной и нелепой, чувствуя, как запах горелых спичек забивает ей нос и, кажется, всю голову, дурманит и вдавливает кожу на лбу обивкой спинки переднего сиденья.

Аля вздрогнула и проснулась.

3. Дальше без меня

— Аль, не тормози, — нетерпеливо сказала Алиса, спасибо, хоть не подталкивая в плечико.

— Да-да, уже, — пробормотала Аля, вскакивая и отодвигаясь, и снова нажала вызов.

Амир не отвечал. И сообщения не видел.

— Аль, все нормально? — спросила Алиса.

Она стояла в проходе, неудобно повернувшись к Але. Остальные уже утопали в тамбур. Электричка замедляла ход.

— Да-да, идем, — сказала Аля, в отчаянии вызвала папу и правда пошла следом за Алисой.

К моменту, когда двери с ядовитым шипением раскрылись, Аля смирилась с тем, что папа, мама и Амир на вызов не ответят и не перезвонят — наверное, мчат через очередной лесок, где пропадает сигнал, — а больше никого подтянуть она не успеет. Но с необходимостью идти на третий круг Аля не смирилась и мириться не собиралась.

— Да, — сказала она, едва соскочив с подножки и поднеся молчащий телефон к уху. — Да, могу. А что такое?

Притворяться, врать и разыгрывать Аля ненавидела, но при необходимости могла. Сейчас необходимость была очевидной и крайней.

— А точно забыли? Понятно. И никто больше? Ну да, дауани[3] не надо. Ладно. Да без проблем, нормально все, мамуль. Отдыхайте спокойно, я все сделаю.

Она без промедления убрала телефон в карман, чтобы зоркая Алиса не разглядела на экране заставку вместо окошка завершенного вызова, и со вздохом сказала:

— Сорян, народ, дальше без меня. Домой срочно надо.

— Серьезное что-то? — сочувственно спросил Карим.

Аля поспешно мотнула головой — накаркать еще не хватало.

— Нет, просто воду забыли перекрыть, а у нас вентили слабые. Алиса вон знает. Затопим соседей опять и так далее.

Алиса смотрела на нее так, как будто забыла тот уродский случай. Или Аля про него не рассказывала?

— Ну и заодно, говорит, за… за котом присмотришь, а то изнервничается до завтра, — зачем-то добавила Аля, мимолетно удивившись тому, что запамятовала вдруг любимое имя, которое подбирала сама и повторяла на разные лады семь лет. — Он у нас не любит один ночевать. Алиса, может, ты со мной?

Аля сама испугалась, что сказала такое, но тут же поняла, что просто обязана вытащить подругу из дебильной петли. Ребята хорошие и милые, но она их не знала до сегодняшнего утра — или дня, или сколько там уже накрутилось. А Алиса все-таки лучший друг, надежная стена и больше, чем сестра, — толку и поддержки от нее уж точно больше, чем от родного брата.

Алиса испуганно улыбнулась и стрельнула глазами на ребят.

— А без меня никак? — спросила она умоляюще.

— Сейчас, — пообещала Аля остальным и оттащила Алису в сторону. — Алис, у нас же как раз новогодний киномарафон не получился, можем сейчас устроить. Кота запрем, мороженого возьмем, рафов наделаем, пицц пять штук разных закажем, родители прям велели, а то скидки сгорят.

— Аль, тебя Марк напугал, что ли? Да он нормальный, щень просто еще, зря загоняешься. Давай, может, скажем, что соседи все перекрыли, и пойдем с народом, а? Отдохнешь раз в жизни нормально. Классные ребята, классная игра, и ты нужна. Всё как сама хотела. Давай, а?

Алиса смотрела круглыми глазами, иногда помаргивая, честно пыталась, как всегда, найти вариант, который понравился бы всем, — а не было такого варианта. Потому что Алиса не понимала. Ни. Че. Го. И объяснять без толку.

— Как хочешь, — сказала Аля, осторожно снимая руку Алисы с локтя.

Алиса убрала руку и сообщила:

— Ну вот напрасно ты придумала.

— Что я придумала? — уточнила Аля, обидевшись всерьез. — Ладно, понятно все. Играйте и выигрывайте. — Она повернулась к терпеливо ждущим ребятам. — Простите. Мне самой…

Договорить про «жаль» сил не хватило, как и в третий раз знакомиться с Тинатин и Володей или просто провожать ребят до машины. Даже взглядом. Аля подхватила чемодан и пошла к кассе покупать обратный билет.

Окошечко кассы, смотревшее на улицу, оказалось мутным и неживым, как затянутый бельмом глаз. Аля ковырнула варежкой иней на раме и побрела к входу, рокоча колесиками чемодана по гулкому настилу, промерзшему, но почти убереженному от снега тянувшимся вокруг здания жестяным козырьком навеса.

Дверь растворилась со скрипом бесконечным и бесконечно повторенным эхом да так и заклинилась полуоткрытой. Здание было пустым, мерзлым и гулким. Свет неровно падал из окон, нечистых и заляпанных то ли снегом, то ли белилами, в любом случае выглядевшими изнутри совершенно небелыми кляксами. В неосвещенных местах пол казался неровным и местами перекрытым черными то ли проломами, то ли, наоборот, кучами неизвестного происхождения.

Пахло так, будто кто-то долго пытался развести костер да так и не преуспел. Горелыми спичками пахло.

Аля, переставляя чемодан перед собой, сделала несколько неуверенных шагов по скрипучей лестнице, ведущей на второй этаж, рассмотрела темень впереди и поняла, что не желает замерять ее глубину. И так очевидно, что нет ни на втором этаже, ни во всем здании никого очень давно. Никого живого, во всяком случае. А вот неживого…

Заткнись, велела себе Аля и, подхватив чемодан, поспешила к выходу, остро осознавая, что не успеет, что заклиненная вроде дверь сейчас оглушительно захлопнется, отрезав выход на свет и на волю, и оставит Алю в полутьме, наедине с проломами, запахом горелых спичек и всем неживым, что копилось в заброшенном здании месяцы и годы, если не десятилетия.

Грохоча чемоданом, Аля выскочила на ослепительный и удивительно теплый свет, и дверь в самом деле хлопнула резко и оглушительно, едва не ударив по задранным колесикам. Аля поспешно отошла к окошку кассы, отдышалась, передернула плечами, пытаясь избавиться от неприятных мурашек, неторопливо расползшихся от копчика до макушки, и с надеждой, удивившей ее саму, выглянула за угол. Площадь была пуста. Ни машины, ни ребят, ни кого-то еще.

Может, впрямь на трассу выйти и машину поймать, подумала Аля. Кто-нибудь непременно ведь поедет не в Казань, так в сторону Казани. Подбросит.

Ой на фиг. И так декорации хоррора выстраиваются сами собой. Не хватало еще добровольно идти от мест человеческого обитания, пусть и очень давнего, к заснеженной дороге посреди незнакомого леса и ловить там машину неизвестно с кем за рулем.

То есть известно с кем, плавали — знаем, кто обычно подбирает одиноких девиц на безлюдных дорогах. Вернее, не знаем и знать не хотим.

Аля вытащила телефон, открыла навигатор, рассмотрела дороги, идущие вдоль железнодорожного пути и вокруг базы «Тынлык», на всякий случай запросила стоимость такси до Казани, вздохнула и решила с автомобильным транспортом не связываться. Электричка на Казань, как подсказывало вызванное следом расписание, ожидалась через двадцать минут. Дождусь.

Аля, стараясь не коситься на вход в здание, смахнула снег с деревянной скамейки, которую жестяной навес не прикрывал, увы, ни от осадков, ни, ура, от солнца, и осторожно села на руки в варежках — чтобы не отморозить себе все, как вечно мама пугала.

Было совсем не холодно, наоборот, тепло, а когда испуганное бу́хание в горле и висках окончательно улеглось, стало спокойно до сонливости.

Реально пиццу закажу и заточу в одно лицо три штуки, подумала она. Пироженки — для слабаков. Ну ладно, две. Под рафы-то легко. Или коктейль молочный сделаю, мороженое вроде должно было остаться в морозильнике с Нового года. А эти пусть тратят время на идиотские игровые дебюты и раз за разом гибнут разнообразными способами, вместо того чтобы решать обещанные загадки. Издевательство это, а не игра. Готовы терпеть издевательства — пожалуйста.

А если электричка не придет? — лениво попробовала напугать себя Аля. И так же лениво возразила: Чего это не придет-то? Должна. По расписанию-то. Но по расписанию-то и игра должна быть один раз, а не три. Пофиг. Не придет и не придет. Тогда доплетусь до базы и сыграю в третий раз. Хотя чего глупости придумывать, как уж не придет электричка, скоро уже, вздремнуть-то не успею.

Солнце играло на сомкнутых ресницах, заливая глаза разноцветными пятнами. Ничего страшного, сонно подумала Аля. Все равно увижу и уж точно услышу. Рельсы задрожат и воздух над ними тоже, а потом она подлетит со свистом и затормозит, шипя и подаваясь впере-ед… И наза-ад.

Аля подалась вперед и проснулась оттого, что стукнулась лбом о спинку переднего кресла.

Электричка замедляла ход.

4. Пусть они появятся

— А-аль, — сказала Алиса, тормоша за плечо. — Подъем, подъезжаем.

— Сейчас, — ответила Аля, не открывая глаз и не отрывая лба от ненавистной тканевой обивки ненавистного переднего кресла ненавистной электрички. — Секунду.

Открывать глаза не было ни сил, ни смысла. Что она тут не видела?

Она выдохнула и встала, не жмурясь, но и не глядя на постылый вагон и на постылую деловитость Марка и Карима. Встала, глядя под ноги, и шагнула назад, не поднимая взгляда и выжидая — неизвестно чего. Вдруг что-нибудь изменится. Вдруг что-нибудь придумается. Вдруг случится что-то новое.

— Аль, все нормально?

Не случится ничего нового. Никогда.

Аля молча кивнула и побрела, так и упершись глазами в подсохший за время пути пол. Она мимолетно пожелала воткнуться во внезапное препятствие или улететь, кувыркаясь, в результате экстренного торможения электрички, ее дерганья, подпрыгивания, да хоть падения под откос — чего угодно, лишь бы небывалого еще. Но не случилось ни препятствия, ни подскока с обрушением. Ничего нового. Так и дошла Аля до тамбура вслепую, не сделав, кажется, ни одного движения, отличного от предыдущих дублей. Даже к стенке на последнем оттормаживании привалилась плечом точно так же.

И дальше будет так же. До самой игры, которая как раз окажется иной, но кончится все равно тем же — смертью либо другим способом вышибания духа и возвращением в электричку.

Как будто в ней дело.

Или именно в ней?

— Аль, не тормози, стоянка две минуты! — крикнула Алиса с перрона.

Все уже вышли и возились с вещами, одна Алиса тревожно смотрела на Алю. Сама, главное, не верит, а поди ж ты, тревожится. Хотя в этот раз про «не верит» говорить рано, я же ей еще ничего не пыталась рассказать. И пытаться не буду. Понятно, что без толку.

Аля, кивнув, сделала шаг вперед, подождала, пока Алиса, спросив еще что-то, отвлечется на схватку Марка и Карима, и сделала шаг назад. Двери перед лицом с шипением сомкнулись. За стеклами мелькнуло лицо Алисы — заметила все-таки, жаль, — которое почти прижалось к дверям, кривясь и искажаясь неслышным криком, — и уплыло из виду. Следом гораздо быстрее проскочила фаланга длинных зданий, и понеслись, покачиваясь, заснеженные сосны и ели.

Сейчас звонить будет, подумала Аля, напряженно подождала немного, но звонка так и не дождалась. А проверять мессенджер, считать возмущенные смайлики и восклицательные знаки и тем более глохнуть от яростных голосовых она не собиралась. И так совестно, аж пальцы поджимаются. Никогда она Алису не бросала. Да еще так резко и коварно. И никого не бросала. И не думала, что сможет.

Ладно. Потом объяснится. Как-нибудь. Если выйдет.

Если она выйдет наконец из этой мертвой петли.

Аля встряхнулась, отвела дверь и вошла в вагон. Никто не обратил на нее внимания. Кресла, покинутые компанией, оставались пустыми. Аля почему-то вообразила, что на них немедленно спикирует скандальная пожилая пара. Не было ее, вообще — видать, уползла в другой вагон. Да и мест свободных в вагоне оказалось полно, больше половины — надо полагать, публика повыходила, пока Аля дрыхла, не замечая предыдущих остановок.

Села она тем не менее в свое кресло, как будто такое предписано билетом, мельком подумала, что, если опять нападет кондукторша, придется платить штраф: билеты-то остались у Алисы, да и все равно они только до Аждахаева. Да я сколько угодно заплачу и куртку отдам, лишь бы дурь эта кончилась, подумала Аля и уставилась в окно, за которым так и мелькали заснеженные сосны и ели.

Докуда ехать, она не знала. До конечной, наверное, названия которой Аля тоже не знала. Куда доеду, туда доеду, решила она, а там состав наверняка отправят обратно в Казань — пусть не сразу, пусть после отстоя в каком-нибудь неромантическом депо, пропахшем тавотом и наполненном гудками, шипением и звонким стуком обходчиков, которые, наверное, будут бродить вдоль электрички, колотя молоточками по колесам, как в кино.

Аля улыбнулась и проводила взглядом огромную сосну с искривленной кроной причудливой формы, похожей на… Видимо, на звездолет или пикирующий истребитель — рассмотреть Аля не успела. Она наклонилась было ближе к окну, хотя толку в этом не было, сосна давно покинула поле зрения, и тут же выпрямилась. Мимо окна проскочила заснеженная крона, похожая на пикирующий истребитель, совершенно верно. Аля сглотнула. Хвойный истребитель в пике пролетел мимо еще раз.

Точно такой же.

Тот же.

Аля вскочила, озираясь, и побежала к тамбуру, зачем-то вглядываясь в каждый ряд кресел, как будто там можно было спрятаться. У двери она постояла, часто дыша и молясь про себя: «Пусть они появятся. Пусть они появятся. Пусть…»

И рывком, чтобы не передумать, повернулась.

Вагон был пуст. Абсолютно. Пустыми были кресла, пустыми были багажные полки и пустым, конечно, был проход к следующему тамбуру и следующему вагону. Следующий вагон был, наверное, тоже пустым. Как и остальные.

Надо проверить, подумала Аля, опускаясь в ближайшее кресло. Ноги не держали. Сейчас пойду и проверю, твердо решила она, вцепившись в сиденье и пытаясь представить, что делать, если пусты не только вагоны, но и кабина машиниста. Я же ее даже в кино не видела и знать не знаю, куда там жать и что дергать.

Она подышала, готовясь, и глянула в окно. В стекле бледно и размыто отражалось испуганное лицо, не очень похожее на Алино — видимо, из-за неровного света. За стеклом вместо залитого солнцем леса была теперь непонятная серость, на которой, как вышка сквозь метель, на очень короткое мгновение появлялась, чтобы тут же исчезнуть, какая-то пугающе четкая деталька сложной формы.

Аля потянулась к окну, чтобы разглядеть эту детальку, и ткнулась во что-то лбом. В тканую обивку спинки переднего кресла.

— Аль, подъем, подъезжаем, — сказала Алиса.

5. Простое и такое знакомое имя

Силы кончились внезапно и сразу.

При вязании важно не отвлекаться и не вдумываться, а просто позволять пальцам накидывать петли так, как надо. Как им надо, как спицам надо, как свитеру надо, но не тебе — ты только помешаешь. Поэтому Аля так и не научилась вязать. Она же не приложение к пальцам и не тупой станок на одну операцию, она вообще-то духовно богатая и постоянно развивающаяся личность, ей одно и то же движение пять тысяч раз подряд повторять неинтересно.

Мама и дауани смеялись, пытались показать и объяснить, потом махнули рукой.

А теперь и Аля махнула рукой. На себя.

Она не помнила, сколько петель успела накинуть. Пять, семь, может, больше. Она не помнила толком, на что убила эти петли: сразу бежала по дороге через карьер или, наоборот, углублялась в лес, продираясь сквозь сугробы, чащу, а потом сквозь серый кисель, в котором терялись пространства и направления, который быстро наливал тело свинцовой усталостью и который заставлял замирать, покачиваясь, пока не стукнешься лбом о спинку стоящего впереди кресла.

Еще она вроде бы обыскивала домик от крыльца до чердака — подвала все-таки не было, Марк мелкий свистун, — причем не только свой, но и соседские. Гопота растерянно гоготала, но не мешала, а древняя пара на соседней улочке участливо спрашивала, не вызвать ли девочке скорую. Девочка устало согласилась, приняла поданную термокружку с особым каким-то успокаивающим чаем, села ждать — и стукнулась лбом о спинку кресла.

Еще Аля пробовала смириться и получать удовольствие от дури, в которой застряла. Снег свежий, компания хорошая, шашлык вкусный: ешь-гуляй сколько влезет. А что не влезет, на следующем круге доберешь. Аля честно смаковала, грызла, жевала, пока челюсти не заболели, под весело-изумленные взгляды Алисы и всех остальных. Потом пресыщенно подумала, что можно удариться и в остальные удовольствия: похмелья-то не будет и репутация не пострадает, поскольку через несколько часов все обнулится. А за несколько часов можно многое успеть. В хорошей-то компании.

Это допущение буквально вывернуло Алю: она еле успела добежать до туалета. В туалете она мечтала о том, чтобы очнуться, тюкнувшись лбом о спинку переднего кресла, страстно мечтала, но нетушки: пришлось претерпеть все-все муки, слезы и горечь, связанные с выворачиванием наизнанку, так что сил едва хватило доплестись до кровати в спаленке, рухнуть — и вот тут только и очнуться в электричке. И мучиться полчаса от фантомного жжения в пищеводе и от помойки во рту. Больше она к шашлыку не притрагивалась. Ни разу.

Еще Аля скандалила с администратором, прятала ноутбуки, пока все катались с горки, и, наоборот, добивалась, чтобы никто кататься не шел, а все немедленно ударились в шашлыки и танцы или, если уж так неймется поиграть, не тратили времени на непонятно какой релиз непонятно чего, а сели бы кружком да ладком и подключились бы к PUBG, Call of Duty или старой доброй «Доте». Настойчивость срабатывала через раз, скандалы не дали ничего. Хотя остальным, не только Алисе, было за Алю жгуче стыдно, а Тинатин почти в каждом случае высказывалась по этому поводу развернуто и повторяясь только на ударных моментах. Никто ни разу не сказал: «Зря мы тебя позвали». Но думали об этом все. Выразительно и четко. А потом неизменно растекались прочь, Аля оставалась одна и, как ни пыталась держаться прямо, моргать пореже и не присаживаться, рано или поздно тюкалась лбом в спинку переднего сиденья.

Чего она не делала, так это не запускала игру. Хватит с нее.

Зря они ее позвали. Очень зря. Гады.

Хотя они-то в чем виноваты, подумала Аля уныло.

А я в чем виновата?

Она сухо всхлипнула и вскинула голову, проверяя, не услышал ли кто. Почему-то Аля готова была выглядеть скандалисткой, капризкой или тупой стервой, но плаксой — ни в коем случае.

Никто не услышал и не увидел. Народ старательно колбасился — как всегда между горкой и шашлыком, если Аля не пыталась все сорвать. На сей раз она не пыталась. Народ плясал, голосил, включал три трека одновременно, устраивая баттл, подпевал, и то и дело убегал проконтролировать дела мангальные, чтобы тут же вернуться с призывом не хомячить колбасу, потому что шашлык будет уже вот-вот.

Аля сидела в углу гостиной на короткой скамье, почти скрытой дверью к лестнице, месте самом малозаметном и труднодоступном для внезапного выпадения осадков в виде Марка, который все равно обрушивался с настырными предложениями потанцевать, поесть, попить или срочно обсудить гложущую ее грусть-печаль. Аля не отвечала, просто чуть мотала головой. Надоел Марк ей до мигрени, а с учетом предыдущих разов невыносимо. Аля боялась, что если попробует ответить, то на третьем слове безнадежная ее тоска хлынет истерикой, в процессе которой она будет трясти Марка за плечи, обзывать его и всех вокруг нехорошими словами и, не исключено, биться головой о стену, пуская пену изо рта. В общем, покажет себя плаксой.

Ни. В. Коем. Случае.

Поэтому она отмахивалась молча, стаканы с вином и соком принимала и тут же ставила на пол, бутерброды пристраивала сверху, так что получалась кладбищенская какая-то картинка, какой Аля в жизни и не видела — на татарских кладбищах так не принято.

С другой стороны, какая же это жизнь?

На похороны бабая Алю с Амиром не взяли. Они обрадовались этому и обиделись одновременно. Обрадовались, потому что боялись кладбищ, оркестров, гробов и крестов — а потом папа объяснил, что на татарских похоронах оркестров, гробов и крестов не бывает, так что обида стала еще сильнее, чем та, что была связана с родительской снисходительностью: с бабаем Аля и Амир виделись нечасто, но все равно любили, и он их любил и привозил всякие ништяки, и все равно он родной ведь был, бабай. Папа, наверное, это понял и свозил их на кладбище, когда они в последний раз вместе ездили в Кукмор. Крестов на кладбище не было, только полумесяцы, выбитые на стоящих плитах повыше имен.

Имя бабая было вырезано в граните красивыми буквами, имитирующими арабские, так что не сразу было понятно, что это просто…

Это простое и такое знакомое имя.

Как звали бабая?!

— Аль, ну ты чего? — спросила Алиса, приседая на корточки рядышком, и Аля вздрогнула.

Может, рассказать ей, подумала она, глядя в старательно сочувственные глаза Алисы. С румяным лицом, растрепанными волосами и общей лихостью облика сочувствие сочеталось плоховатенько.

Рассказывала уже раз пять, напомнила себе Аля раздраженно. Думала сплавить Алису, как и Марка, тихой моторикой, но ужас от того, что забыла пусть не главное, но принципиально незабываемое, оказался сильнее. К тому же это ведь не Марк, а Алиса. Лучшая и родная. То есть с ней равнодушно нельзя, но и наотмашь нельзя.

Надо подумавши.

— Да папа что-то смурной последнее время, беспокоюсь, — сказала Аля, подумавши, но явно недодумавши, это она сообразила, едва открыла рот, но теперь заднюю-то не дашь.

Была надежда, что Алиса подгонит разговор, упомянув папу, и, может, по имени-отчеству. Не получилось. Алиса сочувствовала в режиме старательного ожидания. Аля отчаянно продолжила врать:

— Видимо, на работе что-то. Он особо не говорит, просто обмолвился, что начали вдруг по имени-отчеству звать. А он этого не любит.

— Почему? — удивилась Алиса.

— Ты не помнишь, что ли, какое у него отчество? — спросила Аля с максимально доступной ей небрежной снисходительностью.

Алиса застыла. Аля уставилась на нее, стараясь не выдавать отчаяния. Тут Марк гаркнул из другого угла гостиной, что-то грохнуло об пол, кто-то захохотал, Тинатин принялась ругаться, а Аля вздрогнула, моргнув заслезившимися глазами. Поэтому она не была уверена, показалось ей в полумраке, или лицо Алисы вправду чуть поменялось, грубея и набухая, как видео при слабом сигнале.

Так, подумала Аля. Только этого и не хватало. То есть это тоже игра? И Алиса ее часть? И все вот это тоже? А если так, что Алиса подскажет-то? И что мне теперь…

— Садриевич, — сказала Алиса возмущенно. — Ты чё? Помню, конечно.

А имя как, чуть не спросила Аля и тут же сама вспомнила с облегчением: Рашид. Рашид же Садриевич же. И облегченно засмеялась, глядя на Алису, которая, невольно улыбаясь, пыталась уточнить:

— Так что там с отчеством, объясни!

— А, напридумывала просто, сейчас поняла, что глупости, забудь, — сказала Аля, любуясь Алисой.

Говорят же «живое лицо». У Алисы оно было живым в кубе и на стероидах. Вроде обычное, легко краснеющее — щеки, прямо скажем, толстоваты, хотя без них была бы уже не Алиса, — но очень живое, как и вся Алиса.

Лезет чепуха в голову, подумала Аля, понемногу успокаиваясь и на всякий случай перебирая имена всех родственников, которых могла навскидку вспомнить. Больше дырок в сознании вроде не было.

— Девчонки, ну что вы там встряли? Шашлык готов! — заорал Марк, стремительно выпадая в осадок к ногам Али уже по третьему разу. — Стынет, черствеет, всё вот это, айда скорей!

И Марк тоже настоящий, живой и душный. Игровой персонаж так не бесит.

Разве что очень проработанный персонаж в очень грамотно построенной игре.

А эта игра очень грамотная и старательно сделанная — Аля убедилась.

То есть, может, все это — тоже часть игры?

И, может, все это время я из нее ни разу не выходила, а так и слоняюсь по кругу на автосейве, меняются только уровни прохождения?

Хоть какое-то объяснение.

Если считать его рабочим, то что получается?

Получается, игра идет все это время.

Выход из нее и будет выходом из петли. Не факт, но очень возможно.

И, значит, ключи, улики и указания на суть преступления и его организаторов надо искать прямо сейчас. Прямо здесь.

— Айда, — сказала Аля, встала со скамьи, попутно помогая подняться Алисе и мешая подняться возликовавшему Марку. — Раз все готово, надо приступать.

И они пошли по месту будущего, прошлого и бесяче настоящего преступления.

Часть четвертая

ВЪЕЗД

1. Учимся высвобождать пространство

— Бери-бери, пока горячее. Бери, говорю!

— Не, спасибо, я барашка подожду, — сказала Аля.

— О! — обрадовался Марк и, роняя все вокруг, вчесал к мангалу.

Карим, подмигнув Але, тут же сдвинулся так, чтобы вернуться Марку было некуда. Аля благодарно кивнула.

Предыдущие — из прошлых не петель даже, а жизней — шашлыки до сих пор стояли пробкой в горле и жгли желудок. Пустота желудка никак этому обстоятельству не мешала.

Пожевать что-нибудь надо, а то не отстанут.

Аля схватила ломтик огурца и принялась грызть его, всматриваясь в компанию — впервые, кажется. Осмысленно уж точно впервые. Да и неосмысленно рассматривать она до сих пор стеснялась.

Поздно стесняться. Пора думать.

Сидят, жрут, хохочут. Вроде искренне, увлеченно и неподозрительно. А чего им подозревать, для них всё тут впервые, интересно и вкусно. Одна я, как тот Чебурашка из папиного анекдота, шоколадку в четвертый раз ем — да и не в четвертый уже, а в десятый, что ли. Или в двенадцатый? Неважно. Ближе к делу. Которое я расследую.

Суть преступления более-менее понятна: что-то, связанное с нашим застреванием. Само застревание на преступление явно не тянет, так? Так. Значит, тут схема, как в каком-нибудь древнем детективе, где всякая странность служит прикрытием чего-то преступного. На этом построена куча историй про Холмса, от «Союза рыжих» до «Собаки Баскервилей».

Застревание — штука странная, факт. И необъяснимая. Не бывает же инструментов, которые могут загнать человека в виртуальную реальность, прикнопив так, чтобы он бегал по кругу, не имея возможности вырваться.

В «Собаке Баскервилей» тоже была мистическая подкладка. Но Дойл, мама говорила, увлекался мистикой и спиритизмом, вот и нагонял туману в каждую историю, способную это стерпеть. В любом случае тут же у нас не история, а жизнь. И не викторианская туманная Англия, а современный снежный Татарстан.

И игровая вселенная, которую Аля толком так и не изучила. Сегодня же возьмется. Хм. Сегодня же — это прямо метко подумано. Как будто можно хоть что-то сделать не сегодня же.

Сосредоточимся на окружающих.

Еще бы я в людях разбиралась, подумала Аля сердито. С которыми встретилась только утром. Как в них разберешься, когда их так много и все такие разные?

Будем искать общее.

Ну возраст. И то не у всех — Володя явно постарше, Тинатин вроде тоже. Марк наоборот или просто инфантил.

Что еще нас объединяет? Эта база. Кринж или база, ха-ха. Оба варианта верны, ха-ха-два.

Почему мы все здесь? Из-за игры. Какой? Которая «это просто».

Конкретнее: что это за просто игра? Что мы про нее знаем?

А ничего. Вернее, так: мы твердо знаем, что не знаем про эту игру ничего, как и все остальные жители Земли. В этом ее суть, в этом же суть и причина выезда в неведомое с одной ночевкой.

Ладно. Пойдем непосредственно по подозреваемым.

Начнем с парней.

— Аль, держи! Карим, ну заканчивай, неудобно же! Аль, барашек! Седло!

— Со стременами, — сказал Карим, чуть отодвигаясь, чтобы Марк не лег ему на голову.

Марк, естественно, без малого рухнул на стол.

Карим подхватил его, беззлобно ругаясь.

Аля, поблагодарив, дотянулась до тарелочки с хрипловато шепчущими что-то кубиками баранины и задвинулась поглубже между Алисой и Тинатин, чтобы уберечься от новых волн Марковой услужливости.

А почему, кстати, начнем с парней? Потому что они парни? Есть в этом оголтелый сексизм.

Ну да.

Начнем.

— Марк, спа-си-бо, у меня больше рук нет, — сказала Аля, старательно засмеявшись, и Марк, засияв, вывалил протянутые овощи обратно в миску и принялся втискиваться рядом с Каримом.

Карим вскрикивал, будто от боли, и двигался то в одну, то в другую сторону, пытаясь не сильно беспокоить Тинатин, которая свирепела все заметнее.

Марк, пожалуй, самый неподозрительный, потому что дурак. Но это как раз может быть маской. Кроме того, кто сказал, что преступник обязательно умный? Он именно что дурак, потому что нарушает закон и попадается. И даже если не попадется, в любом случае будет, как папа говорит, гореть в аду. Аля в это особо не верила, к тому же папа говорил это не слишком всерьез. Но необязательно верить в ад, чтобы оказаться в нем, — сегодня убедилась, спасибо, можно я уже пойду?

— Ешь скорее, баранина быстро стынет, — посоветовал Карим вполголоса. — Или тебе запивать нечем? Сок есть, и этот рыцарь чай может сейчас организовать.

Аля не успела мотнуть головой — Марк уже выдрался из проковырянного такими трудами участка и убежал, видимо, организовывать чай.

— Учимся высвобождать пространство, — отметил Карим, чуть растекаясь по скамье.

Карим такой позитивный и добродушный, что просто напрашивается на подозрение. В фильмах самые примерные и оказываются маньяками и убийцами. С другой стороны, Карим же тоже эти фильмы смотрел, как и все. Раз не смущают его такие тонкости, значит, их нет. К тому же он — как это поэтичнее сформулировать? — ну, крупный очень. А Аля где-то читала, что толстяки не бывают злыми, им это физиологически противопоказано. Хотя в «Дюне», например… Так, хватит про фильмы и книги, здесь жизнь.

— Невкусно получилось, да?

Аня смутилась и поспешно заверила:

— Ой, ну что ты, Володь. Пахнет здорово, я вдыхаю пока.

— С вином вкуснее, — подсказал Володя, удивительно быстро и ловко просунув над столом бумажный стаканчик.

Аля замотала головой. Стаканчик придвинулся поближе.

— Володя, она не пьет, — уведомил Карим и добавил еще выразительнее: — И я тоже. Смирись.

— А, — сказал Володя и только потом как будто понял, сразу страшно огорчившись. — Ладно. Ну ешь тогда. Там второй заход куриных подошел, принести, пока горячие?

— Не-не.

Аля торопливо вгрызлась в новый огурчик и подхватила кусок мяса — впрямь уже не обжигающий. И сам диалог, и заступничество Карима ввергли ее в смущение. Довольно приятное.

Володя, к счастью, тут же успокоился и оттянулся обратно к мангалу. Аля осторожно положила мясо на тарелку.

Его подозревать вообще неинтересно. И ладно только подозревать. С Володей всё неинтересно: весь он какой-то бесцветный, тихий, левый какой-то, к тому же староватый все-таки. Неужели ему с нами интересно?

Шашлык зато делает обалденно. Может, его за это и взяли — и доплатили даже? Странно это, но всякое бывает. А может, он игрок от бога — и все в курсе, кроме Али.

Это она как раз здесь самая левая, между прочим. Остальные-то сто лет друг друга знают. И, кстати, могут действовать в сговоре.

Алина вот запросто может. Отличный подозреваемый — высокомерная и больно себе на уме. Хотя это банально.

Или возьмем Тинатин — сварливая, командует вечно. На нее приятнее всего косяки бросать.

Поддавки какие-то.

А если не поддавки, если у преступника на лбу не написано «преступник», то им может быть кто угодно. Хоть Тинатин в пару с Марком, хоть тишайший Володя, а хоть и Алиса.

Про нее я, кстати, и не думала.

— Курицу попробуй, ум отъешь, — велела Алиса, тыкая горячим кусочком чуть ли не в губы Але.

Аля отпихнула ее плечом, Алиса сказала:

— Ну и дурак, потом плакать будешь, просить — а н-нэту! — и немедленно сожрала кусочек сама.

Так, идите на фиг. Если Алиса злодейка, то я шпионка, мама моя Бэтвумен, папа инопланетянин, а Амир отличник примерного поведения. Если допустить, что Алиса злодейка, тогда можно допустить всё на свете. Воздух твердый, солнце черное, а снег зеленый и хорош с крепким чаем.

— Ас-старожно, горячий несу! — заорал Марк, возникая со стаканчиком, нацеленным явно на пятачок перед Алей.

— Нес-су, говорит, храбрец какой, — пробормотала Алина, и все расхохотались.

Ревнует ведь, поняла Аля с непонятным удовольствием и приняла стакан. Марк разулыбался, как будто получил платок дамы сердца после лютого поединка. Не ко мне ревнует, конечно, и не Марка тем более. Ревнует к вниманию, которое оказывается так демонстративно — и почему-то не ей. Бедная.

— А мне чаю? — спросила Алиса.

Марк замешкался, двинул головой, явно сглатывая хамский вариант ответа, покладисто кивнул и убежал.

— Будешь? — спросила Аля, поднимая стаканчик. — Я не хочу.

— Ты-ы будешь, — отрезала Алиса. — Мне свежачок поднесут.

С другой стороны, я ведь попала сюда из-за Алисы и через Алису. Она меня уговаривала и подпинывала. Постоянно. Последний раз — когда я с утра опаздывала из-за дурацких часов в ноуте. Блин, почему они на четыре минуты отстают, а не на десять? Тогда точно опоздала бы и не влипла во все это.

Хотя сама, можно сказать, напросилась. И сама должна найти гнилое звено в том, что нас связывает.

Стоп. Ерунда какая-то. Нас связывает не база. И не эта поездка. Я с ребятами чуть раньше связалась, а они друг с другом — сильно раньше.

И напросилась я не на базу, нужна она мне, а в чатик.

В группу «Отгадка рядом».

Аля глотнула чаю, чтобы не расхохотаться от неожиданности. Не расхохоталась, зато зашипела: чай оказался раскаленным.

Алиса сочувственно закудахтала, Тинатин сказала что-то назидательное, а Марк, если он уже вернулся с чаем для Алисы, наверняка уронил стакан и рванул лепить снежок или выковыривать ледышку постерильнее.

Неважно все это. Важна только отгадка. Которая рядом.

Которая — Аля почему-то теперь была в этом уверена — не рядом, а внутри. В группе.

2. Отгадка рядом

Группу «Отгадка рядом» два года назад создали Тинатин с подружкой, имя которой Аля если и знала, то давно забыла. Подкаст, в поддержку которого создавалась группа, Аля слушать и не собиралась: тема была далекой от ее интересов, что-то там про усложнение и упрощение реальности в искусстве. Вряд ли эти подкасты кто-нибудь слушал. Вышло всего два или три выпуска — чем не подтверждение? А группа осталась, но сильно изменилась — вместе с админами.

Алиса говорила, что тогдашняя Тинатин была мало похожа на нынешнюю. «У нее даже голос вроде другой стал, а уж манера говорить — точно, — пыхтела Алиса, пока они топали от станции до базы в первый раз, когда Але еще все было интересно и радостно. — То ли сердце отморозила, как в „Холодном сердце“ твоем, то ли просто прикидывалась зефирочкой поначалу, чтобы слушателей подманить».

План, каким бы он ни был, не сработал, а плана Б не нашлось. Подкаст утоп в донных отложениях, а группа, сбросив одного из капитанов вместе со звуковой надстройкой, отправилась в свободное — в той мере, в какой позволяла твердая, но размашистая рука Тинатин, — плавание.

Группа меняла тематику и специализацию, сосредоточиваясь то на латиноамериканских графических романах, то на тру-крайм реконструкциях или конвертации настолок в видеоигры, набирала и сбрасывала подписчиков, превращалась из открытой в закрытую и наоборот, пока не пришла к нынешнему виду.

Теперь группа «Отгадка рядом» занималась натурально заглавным делом. Три десятка, вряд ли больше, человек — треть из Казани, остальные, судя по всему, разбросаны не только по Татарстану и стране, но и миру — искали и находили интригующие странности вокруг себя. Везде. В нетривиальных итогах переписи населения отдельных регионов. Во внезапной смене интерфейса банковских приложений и введении трехфакторного подтверждения на муниципальных ресурсах. В настойчивом продвижении бесплатного вайфая, взломанных стримингов, новой криптовалюты или эмуляторов труднодоступных сервисов. В резкой смене стиля соцсетевых инфлюэнсеров. В необоснованных скачках цен и курсов. В монтажных склейках телерепортажей. В одинаковых объявлениях, опубликованных разными людьми в разных городах. В новости о скорой колонизации спутников Сатурна силами провинциального колледжа. В сдвижке сроков отключения горячей воды. В изменении метода подрезания городских деревьев и кустарников.

Странности вносились для рассмотрения в группу или, как называли ее завсегдатаи, чатик. Тот в ходе бурного обсуждения каждого случая постановлял считать вопрос достойной загадкой или случайной флюктуацией, не заслуживающей внимания. Последний вариант заносился в нерассматриваемые. А первый каждый из участников принимался разгадывать, накидывая собственные версии и громя чужие.

Обычно что в сети, что в жизни такие обсуждения ничем хорошим не заканчивались: в лучшем случае утыкались в тупик, в худшем доводили участников до ссор, скандалов и разрыва отношений. Но сила чатика была в схеме, которую Тинатин нащупала на заре проекта и превратила в железный формат то ли по случайному наитию, то ли мощным логико-эмпатическим усилием. Формат позволял быстро выколупывать и забирать в общую копилку здравые зерна из каждой версии, отшелушивая все остальное, наглядно демонстрировал динамику прогресса, цветом обозначая на схеме с вопросами, что уже непротиворечиво объяснено, а над чем необходимо помять извилины — и попутно делал бессмысленными споры и упрямство, которые держатся, как известно, на неправой уверенности. Схема не оставляла ей места. Интереснее было не цепляться за убежденность, а вместе со всеми наваливаться на прояснение темных пятен.

Чатик этим и занимался, добиваясь объяснений, либо доказанных документами и свидетельствами, либо, если добыть документы и свидетельства было невозможно, логически обоснованных и внутренне непротиворечивых. Разумеется, доказанные объяснения были редки — группа же не оперативно-разыскной деятельностью занималась, а натягивала сову на глобус, причем, как правило, сову непойманную на глобус, пропитый неизвестно кем на соседней планете. Так интереснее.

Да по-другому, наверное, и не установишь, что резкий рост отдельных групп населения позволяет властям регионов получать на мертвые души пенсии, пособия и субсидии. Что любые заметные изменения в работе, продвижении и внешнем виде приложений и сервисов объясняются, как правило, их взломом или подменой с целью вытащить из пользователей деньги или хотя бы данные. Что резкие скачки курсов, особенно на узких рынках, происходят обычно в интересах одного-двух игроков, уходящих в кэш. Что дерганые склейки в телерепортажах обусловлены сведением съемки телекамер и смартфонов. Что одинаковые объявления из разных городов связаны, скорее всего, со сбытом неучтенки сетью фабрик по сговору цехов, охраны и экспедиции. Что под крышей освоения Сатурна просто предполагается профинансировать левые затраты влиятельной госкомпании. Что в счета-фактуры зашит целевой взнос в общак мэрии, а перенос сроков ремонта позволяет управляющим компаниям не показывать прибыль по итогам финансового года. И что новое оборудование закупалось зеленхозом у китайского завода, поставлявшего инструмент и оснастку в африканские страны, поэтому теперь тополя приходится стричь, как пальмы.

Пусть каждое из объяснений представляло собой вздорную чушь, высосанную из пальца и не имеющую никаких связей с реальностью, — кто бы на это указал? Объяснение чатик удовлетворило, пределов чатика не покинуло — всё, привет Шрёдингеру: загадка считается решенной, пока эти условия сохраняются. То есть всегда.

Чатику можно было предлагать и менее очевидные загадки, условия которых невозможно верифицировать — типа: «Вот такую штуку рассказали, что думаете?» Такое не приветствовалось, дабы не поощрять коллективного высасывания из пальца заведомо нерешаемых головоломок, но некоторые эксклюзивы становились предметом изучения и источником общего удовольствия.

Родился новый формат и образ жизни группы сравнительно недавно, прошлой весной. И к концу лета чатик был что тот бойцовский клуб здорового человека без фингалов: почти никто про него не знал и почти все мечтали туда попасть. Во всяком случае, на потоке Али. Только Аля не мечтала. Она знала свою удачливость, не дававшую шансов приблизиться ко входу в клуб, плюс была на сто процентов уверена, что ее-то точно не возьмут. Ну просто потому, что таких не берут ни в космонавты, ни в интересные компании, ни в увлекательные поездки. Не бывает, точка.

А ведь стопроцентные чистота, результат — да любой показатель — в живой природе невозможны. И жалеть об этом поздно и без толку.

Процент угадывания в «Отгадке рядом» тоже, кстати, был далек от ста. Но за восемьдесят заходил.

Вернее, как заходил: из четырнадцати загадок, на памяти Али не забракованных с самого начала, три чатик постановил считать неинтересными и связанными с каким-то бумажным душниловом. Постановление было принято после долгих горячих обсуждений, но единогласно. И поделом: доводить до победного анализ идеи местного чиновника быстренько внедрить региональный блокчейн, да еще после того, как сам чиновник с темы съехал, значило тратить время без какого бы то ни было удовольствия.

Впрочем, еще одну откровенно высосанную из пальца задачу чатик решал долго и с удовольствием. Дискард пытался заверить, что описывает забытый латиноамериканский инцидент: как, спрашивал он, прикладывая несколько старательно отрисованных схем, десять человек, пусть и хорошо вооруженных и обученных, смогли не только войти в тщательно охраняемый офис местной жандармерии на центральной улице большого города и унести из ее хранилища гору денег, но и остаться незамеченными внутри и, главное, уйти с деньгами, почти никого не перебив по пути, кроме охраны и продавщицы магазина по соседству. Все сразу указали, что никак, а Ши-Вулф прямо спросила, не писатель ли или не сценарист ли дорогой товарищ Дискард, пытающийся ловко прокатиться на шее коллективного разума. Впрочем, коллективный разум уже завелся, долго вертел и обсасывал задачку, чтобы с сожалением констатировать: точно, никак. Если, конечно, из условия не удалены существенные подробности, среди которых минимум один сообщник в охране, минимум пятнадцать — двадцать трупов внутри и снаружи здания, а также волшебные бонусы вроде вертолета и мастер-ключа ко всем дверям здания. Дискард в ответ знай ставил грустные и восторженные смайлики.

А последнюю загадку удалось решить по-читерски, нахрапистым броском. Задача выглядела вполне классически: куча сервисных агрегаторов, явившихся без помпы и рекламы, собирала коммерческие предложения в самых разных областях, от такси и аптек до музеев и ресторанов, при этом каждый сайт выглядел как близнец остальных, был красив, удобен и бессмыслен, потому что не позволял приобрести ни товар, ни услугу — хотя деньги от всех желающих не только принимал, но и исправно возвращал. Увы, чатик даже не пытался отвлечься на задачу от подготовки к Новому году. На третий день истомившийся Марк, не пожалев полугодовых накоплений, сделал контрольную закупку чуть ли не в каждом агрегаторе. Тут и выяснилось, что да, купить ничего невозможно, но возвращаются деньги по очень кривой схеме на промежуточный бонусный счет. Который позволяет выводить деньги неограниченному количеству заявителей. То есть агрегаторы-клоны просто прикрывают приемом-возвратом массы мелких платежей отмывку криминальных денег и немножко обнал, но как именно это работает, Марк объяснить не смог. Главный айти-гуру чатика Слоусилвер, живший, кажется, в Аргентине, убил три дня на ковыряние в логах и проводках и сообщил, что вот-вот выйдет на владельца и основных потребителей. Но тут Тинатин приказала считать задачу решенной и не подлежащей дальнейшему изучению. «Мы не полиция и не налоговая», — напомнила она недовольным, и те облегченно вернулись к новогодним закупкам.

Среди неподдавшихся или забракованных загадок особенно милы сердцу Али были три: почему женские туалеты в общественных местах не делают обширнее мужских, за счет чего выживают газетные киоски и почему сразу четыре торговые сети одновременно и довольно безумно изменили схему выкладки продуктов? Группа решила на них не зацикливаться, а получать удовольствие от остальных, возвращаясь к загвоздкам, лишь если сверкнет какая удачная идея. На самом деле каждый возвращался к ним неоднократно и без особых идей: а вдруг повезет, как сказал бы папа, на шару. Не везло. Но было в этом свое удовольствие.

Аля поняла, какое это удовольствие, по перепевам неочевидцев и неучастников, и ринулась окучивать Алису, едва та проболталась, что включена в чатик. Изумления были достойны сразу несколько фактов: само по себе просачивание Алисы в группу — мало ли, что ходила на японский с Тинатин, — ее партизанское молчание в течение полутора месяцев, не поддающееся объяснению с учетом плотности коммуникации подруг и неумения Алисы молчать, скрывать и отказывать Але, — ну и чугунная стойкость под атаками Али. Осада продолжалась еще полтора месяца, а пала крепость внезапно, когда Аля уже смирилась с тем, что «если даже Алису взяли» — ни разу не фактор.

Вступительным взносом Али стала интересная загадка. Это было немножко нечестно: первые-то подписчики, в том числе наверняка Карим и, скорее всего, Алина с Марком, никаких взносов не изыскивали. Но жаловаться было некому, да и глупо: Але страшно хотелось поделиться загадкой про одинаковые объявления. Вероятное объяснение которой она нащупала и не сомневалась, что справится с разгадкой первой.

Примерно так и случилось — правда, отгадка оказалась другой, и натолкнула на нее Тинатин. Но это было не так обидно: Тинатин, считай, королева-мать. А итоговый ответ, с которым согласились все, первой дала Аля.

Благодаря ему она закрепилась в группе. И благодаря ему, получается, застряла навсегда.

3. Нескольких правильных отгадок не бывает

Книжным сыщикам хорошо: они умеют находить преступника, не общаясь с подозреваемыми. Просто составляют в голове картинку со множеством персонажей — не плоскую, а объемную, как детская мозаика, толстый пазл или дорожные шахматы, — и смотрят на нее с разных сторон, слегка покачивая. Кто выпадает из квадратика, в котором должен, по собственным словам и заверениям соседей, находиться, тот и есть преступник.

Так в книжках — и нигде больше. Методика не срабатывала даже в фильмах, сериалах и играх. Чего уж говорить про жизнь. В ней никогда не бывает заботливо припрятанных улик, логически непротиворечивых мотивов и злодеев, которых выдают бегающие глаза, заграничный акцент и загар не по сезону. Бывают люди, много людей, каждый из которых ничего не видел или видел, но забыл, перепутал, не хочет говорить — и не говорит или говорит ерунду. Необязательно, чтобы скрыть или запутать — иногда из вредности, от лишней старательности или из-за такого вот устройства памяти. И надо побеседовать с каждым, иногда по нескольку раз, чтобы выдернуть из месива постороннего, забытого, неувиденного и придуманного подлинные кусочки, которые можно сложить в понятную картину. Если повезет.

Настоящие сыщики, насколько знала Аля, только тем и занимаются, что бесконечно разговаривают с подозреваемыми, свидетелями и прочими незнакомыми людьми. Из этих бесед лепится картина. Но чтобы она имела смысл, не загромождаясь второстепенными деталями и штришками, узнавать надо не всё подряд. И не у всех подряд. Да, в старых детективах герои то и дело твердят, что важна каждая мелочь и что ключевую зацепку можно выловить в самом заброшенном источнике. Так то в старых. Там все долго и скучно, как будто и у персонажей, и у зрителей времени вагон.

А у Али не вагон. У нее целая электричка.

Аля решила сосредоточиться на поисках подозрительного. Подозрительным, если задуматься, было более-менее всё, но эти месяцы научили Алю, что нескольких правильных отгадок не бывает. У нормальной загадки отгадка одна — она же, скорее всего, и причина, завязавшая эту гадскую петлю. Ее и надо искать. Начав с узла, которым петля связала два главных предмета — группу и игру. Игра стала поводом для приезда группы. Понять бы еще, что из этого важнее — игра, группа, один из ее участников или, допустим, одна из загадок.

А это глупый вопрос, между прочим. Неважного не бывает. Ты бежишь на экзамен, он главное, а остальное, получается, неважно. Неважно, как ты одета и обута, во сколько вышла, что ела, выспалась ли, но любая из этих неважностей не позволит тебе сдать экзамен. И часы в ноуте неважны, и дурацкий чемодан, гремящий колесами, и то, что ты глаза не накрасила, отчего чувствуешь себя как с дыркой на видном месте. И Марк, давайте уж согласимся с этим, пока не поздно, точно неважен. Поздно.

Я не готова бесконечно расспрашивать всех подряд, подумала Аля с отчаянием, меня один Марк за пять минут до смерти заговорит, натурально, кровь хлынет из глаз и ушей.

— Скучаешь? — спросил Марк.

Он утомлял первым же словом, он умудрялся дергаться во все стороны, не сходя с места, сочетать просительное выражение лица с надменной улыбочкой и сверлить Алю глазами, одновременно косясь во все стороны, он был безнадежно мелким при росте, вдвое превосходившем Алин, и безнадежнейше глупым — при этом самым башковитым участником чатика.

— Без тебя — всегда, — сказала Аля и хлопнула по скамье. — Падай.

Марк немедленно плюхнулся рядом и спросил:

— Принципиально не танцуешь?

Общение с ним обрекало на трату времени, тупее которой был только отказ от общения.

Чтобы нарисовать ясную картину, нужно взять только тех людей, которые могут знать существенные подробности, и выдавить из них ответы на самые важные вопросы.

— Не за тем приехала, — ответила Аля, подумав.

Какие вопросы важные, она представляла себе смутно. Ей хотелось не формулировать вопросы и размышлять над ответами, а схватить всех, до кого дотянется, за ворот, прямо одной кучей, и трясти, нечленораздельно вопя, пока у них бошки не поотрываются — ну или пока кто-то из них, да хоть и все вместе, не признается, что это за фигня вокруг и как из нее выпрыгнуть. Но не было у Али для этого ни сил, ни подходящей глотки, ни рук необходимого размера — и не было, кстати, уверенности, что такие методы работают.

— Марк, помощь твоя нужна, — крикнула Тинатин, выглянув из кухни.

— Щас, — сказал Марк пылко, похоже, сочиняя, как бы продлить и без того рекордно растянувшееся общение с Алей.

— Ма-арк! — рявкнула Тинатин.

— Беги, я потом к тебе подойду, вопрос есть, — пообещала Аля.

Марк просиял, часто закивал и рванул на кухню.

Аля, поразмышляв, вздохнула и двинулась на охоту.

4. Пять проклятых вопросов

Игра, которая свела всех в «Тынлыке», была необычной для рынка и традиционной для производителя. Что это за производитель, чем зарабатывает и в какой стране находится, никто толком не знал. Слухов ходило множество: что это россияне или бывшие россияне, нет, украинцы, казахи или эстонцы, нет, бельгийцы, австралийцы или арабы — в общем, кто угодно и где угодно, но вроде не мейджор. Впрочем, отдельная группа версий стояла как раз на том, что без мейджоров здесь обойтись не могло, больно уж крутой выходила всякая «Это просто игра». Почти во всех составляющих. В каждой из них вне зависимости от жанра симпатичные герои находили непростой путь к победе в оригинальном, но очень узнаваемом и классно прорисованном мире. Над игрой явно трудилась толпа классных и высокооплачиваемых спецов, которые мало кому, кроме мейджоров, доступны.

— И дорогая, наверное? — уточнила Аля осторожно, потому что разговор про деньги с малознакомыми людьми может завести куда угодно. Особенно с такими, как Алина.

Та отреагировала удивительно спокойно — как и на сам подход Али.

— Не дорогая — бесценная. Тупо цены нет. Купить невозможно, в игре заработать или потратить деньги невозможно, рекламы нет. Вообще неясно, на чем разрабы деньги делают — и немалые, прошу заметить, деньги, затраты же, говорю, эпические. В разовом-то режиме.

— А как такое возможно?

— Вот в этом и весь вопрос. Вернее, все пять проклятых вопросов.

— Почему пять? — удивилась Аля. — Два же: «что делать?» и «кто виноват?».

— Это вопросы великой русской литературы. А я про вопросы великой мировой журналистики. Не знаешь, что ли, правило пяти дабл-ю?

Аля, повспоминав, пожала плечами. Алина снисходительно объяснила:

— Who, what, when, where, why, ну еще плюс одна эйч — how. Кто, что, когда, где, почему и как. На эти вопросы должна отвечать всякая нормальная статья или новость.

— Алин, ты журналист?

— Бери выше, — сказала Алина с непонятной печалью.

Проще надо, подумала Аля, без нажима. Хотя почему? Если собеседник насторожится — значит, есть повод. Нормальный человек насторожиться не должен. Я же маленькая и безобидная.

И она без нажима спросила:

— И ты здесь, чтобы все понять и написать статью?

Алина, наклонив голову, некоторое время рассматривала Алю, потом очень серьезно сказала:

— Этого вы от меня никогда не добьетесь, гр-ражданин Гад-дюкин.

Аля не успела обидеться, потому что Алина, улыбнувшись очень по-доброму, продолжила:

— Любой вменяемый человек с естественным любопытством не может не полезть разбираться, как такое возможно: раз за разом высаживать адскую прорву денег и человеко-часов на нулёвый проект, чтобы тут же беспощадно выкинуть предыдущий.

— В смысле — выкинуть? — не поняла Аля. — То есть вот этот вариант, в котором мы… будем участвовать, он сильно отличается от предыдущего?

— Сыграем — узнаем, — отрезал Марк. — В этом и мякотка.

Он, похоже, нарезал круги поблизости, как нервная акула, и сам напал на Алю, едва Алина, еще раз очень добро улыбнувшись, сбежала на зов Тинатин — та то ли проводила на кухне обряд инициации с каждым представителем чатика, то ли Марк поспешил разочаровать ее всеми возможными способами. Ему пришлось тормознуть и попереминаться, порывисто оглядываясь, еще минутку, пока Аля пыталась сперва отбиться от Володи, подступившего к ней с ведерком пунша, а после добиться от него — не ведерка, а Володи — членораздельного ответа хоть на один из вопросов 5W+H. Володя улыбался, подсовывал пунш и почти бессловно угрожал принести шашлычок или мезим, потом сбежал.

И на Алю немедленно спикировал Марк.

— «Это просто игра» существует до фига времени, — возбужденно вещал он. — Годы, может, десятилетия. Лежит на секретных серваках, которые постоянно апгрейдятся, чтобы всё летало и не лагало. Больше нигде — ни на «Стиме», ни на других площадках, ни в торрентах. Доступ по инвайтам, скачать и хакнуть невозможно, можно только играть и радоваться. Потому что это счастье геймера. Недолгое.

Имени Фрэнсиса Макомбера, добавила бы Аля, но сбивать Марка было опасно, поэтому она уточнила:

— Прямо счастье, для всех и даром?

И мельком подумала, что и сама такой вопрос могла бы не понять, а поняв, возможно, не упустила бы возможности подушнить на тему «Почему прямо?» и «Что спросить хотела-то?» или «А можно без цитат?». И еще подумала, что эту реакцию, значит, надо оценивать как нормальную, а вот другие следует отслеживать и запоминать как свидетельство того, что собеседник что-то знает и пытается скрыть.

Марк явно не собирался ни скрывать, ни душнить, а возможности блеснуть осведомленностью обрадовался куда больше, чем среднестатистический щенок радуется швырянию палки.

— Ты что! — забурлил он. — Во-первых, все по-честному всегда, вот правила — нарушить нельзя, а выполнить и победить можно. В жизни бы так.

О да, подумала Аля, а Марк клокотал дальше:

— Уровень всегда просто вау и на любой вкус! Даром и для всех. Хочешь, квест, бродилка даже, хочешь — эфпээс[4] или олдскульная стратегия. Индивидуальная, групповая, разок парная была. Любого другого, между прочим, захейтили бы за такое сразу, а тут только рады все. Ну, вроде как.

Марк запнулся. Аля поняла, что сам он в парную точно не играл и, может, не слышал о ней, а случайно придумал прямо сейчас. Но она и тут решила не душнить, а уточнила:

— Все так упарываются по детективу? Как из него эфпээс сделаешь?

— Ну, во-первых, легко, как в Condemned и так далее. Во-вторых, при чем тут детектив?

— Я думала, «Это просто игра» — всегда детектив, просто декорации разные, — сказала Аля озадаченно.

— С чего ты взяла? «Это просто игра» — все что угодно. Крайняя — космический сай-фай[5] такой, до того была стратегия про железнодорожные бизнес-войны, до того пиратщина какая-то, еще раньше про Чингисхана что-то и типа «Симс». И что сейчас, в бета-версии, будет, детектив, хоррор из жизни пчел или там «Игра престолов» на африканском материале, не знает никто.

— Хм.

— Прикинь. Каждый раз с нуля новая вселенная с новыми героями и все другое, от жанра и движка до графики и геймплея. Весь, короче, мир видеоигр, но, как в старом айфоне, не более одного приложения за раз.

— В смысле одно? Новая игра запускается, я поняла, а старая куда?

— Никуда. Стирается навсегда.

— Да ладно.

— Ну, где-то в архивах у них остается, стопудово, но в моменте существует только одна «Это просто игра». Плюс одна тайная бета-версия следующей игры, которая заменит текущую. После того как в нее наиграются счастливчики.

— Типа нас, — горько сказала Аля.

И Марк радостно подтвердил.

Он искренне считал себя и весь чатик счастливчиками. Болванчик.

Хотя ему-то что. Это же не он, как мотылек между рамами: во все стороны простор, а куда ни метнись, ткнешься в стекло.

То, что Карим выхватил где-то инвайт на группу, это ему повезло просто, дичайше, бухтел Марк, заглядывая Але в глаза, и мне повезло, что с собой взял, и тебе, что мы в Казани случились, а не разъехались и пьяными не валялись, как нормальные люди. Кабы не каникулы, тут у-у-у какая очередь была бы первыми в мире опробовать новый релиз. Карим дернул бы друзей, одногруппников или актив чатика. Мы бы с тобой точно без шансов.

Аля, поморщившись, уточнила:

— То есть это не потому, что чатик детективный?

— Вот ты прицепилась к детективу, — даже как-то изумился Карим. — Это на тебя обстановка так влияет?

Аля насторожилась:

— В смысле?

В обычных условиях Аля не решилась бы по собственной инициативе отлавливать и допрашивать Карима. Он не утомлял, как Марк, и не забалтывал, а иногда, наоборот, давил улыбкой явно готовый ответ и, помедлив, говорил что-то другое. Оттого Карим казался очень умным и если не коварным, то расчетливым — хотя расчетливый человек воздерживался бы от такой показательности.

К тому же Карим не скрывал интереса к Але — спокойного, даже сдержанного, но такого… мужского, что ли. Для того как будто не скрывал, чтобы Аля сама определилась, надо ли ей это, и сделала шаг навстречу или в сторону.

И коли она отловила Карима и принялась допрашивать, то направление шага получилось не менее показательным. Это не то что пугало, но напрягало заметно. Карим был, ко всем прочим преимуществам, симпатичным — если вы не против кингсайз-версии мужской пригожести. Не кинг, точнее, а хан, крупный, но не рыхлый, сила которого росла и зрела сама по себе и на естественном корме, а не на тренажерах и протеиновых коктейльчиках. Родители Али были бы не против, о да, наверняка, но пусть сами ханство и организуют — себе. А Аля разберется, и тоже сама. Как умеет.

Да уж видим мы, как ты умеешь.

— Ну, загородная база, куча приезжих, снег кругом — готичненько, — пояснил Карим. — Только обвала, чтобы от дороги отрезать, не хватает, а так идеальный сеттинг для герметичного детектива.

Чтобы не всхлипнуть от невыносимости повтора, Аля поспешно спросила:

— А эта игра, «просто» которая, реально такая секретная?

Карим улыбнулся и еще шире улыбнулся, когда Аля продолжила:

— А как ты инвайт раздобыл?

Сообразив, что ответа не дождется, Аля спросила:

— А меня почему? Ну, нас.

Голос ее предал, и Карим услышал. Он перестал улыбаться и нахмурился. Сейчас осведомится: «А тебя что-то не устраивает?» — и конец беседе, потому что это не вопрос, а начало конфликта, продуктивного развития у которого не бывает, Аля сто раз про такое читала — и на практике убеждалась куда чаще, чем хотела бы.

Но Карим, помедлив, спросил иначе:

— Аль, тебя что-то напрягает, да? Скажи, мы исправим.

Сказать бы ему, проорать бы, схватив за толстые плечи, и потрясая, насколько получится, и брызгая слюной, и топая ногами, чтобы понял, как Але все это надоело, весь этот цирк по кругу, роль статиста в дурацком закольцованном кино без сюжета, игра без выигрыша и правил, всё вот это вот. Нет. Не поймет. Алиса не поняла, и этот не поймет, ни за что и никогда.

Аля, опустив глаза, повторила:

— Почему ты нас позвал?

Карим, так и вглядываясь, наверное, Але в лицо, в лоб, точнее, сообщил:

— За тебя Алиса попросила, за Алису — Тинатин. Мне этого достаточно. А тебе?

— И что тебя удивляет? — спросила Тинатин, но для нее это был нормальный фрагмент делового разговора, а не выход в конфликтный режим. — Нужно было семь человек, предварительно подписались десять, половина слетела: семья, дела, простуды, перепой, собачка серпантин скушала — полный набор. Алиса давно ныла, просилась в активность. Как узнала, что вакансий две, запросила и за тебя. Ты вроде норм и не душная, вот и все. А что, проблемы?

— И игра только сегодня, поэтому так быстро собраться надо было? — догадалась Аля и, не дожидаясь кивка, продолжила: — А почему именно здесь?

— Аль, я спрашиваю, проблемы с этим какие-то? Ты увидела что-то, услышала или… Из-за соседей? Аль, ну кончай. Из-за них не парься, чушпанята, если что, мухом в порядок приведем.

Приведи, пожалуйста, подумала Аля умоляюще. Но говорить не стала. Мироздание не чушпанята, с ним даже Тинатин не справится.

— Чего грустим? — спросила Алиса, подхватывая Алю под локти и пытаясь закружить. — Пошли-пошли, там голосование, танцы устроить или в «Мафию», я за танцы, остальные дураки, айда их массой давить!

Алисе классические вопросы задавать было бессмысленно, она ответила на них заранее и многократно, спасибочки, слушать больше нет сил. На танцы и «Мафию» по третьему, что ли, разу их тем более не осталось. Но огорчать Алису не хотелось, как и привлекать неодобрительное внимание остальных. Понимать процесс лучше изнутри. Не будем выпадать из него, устало подумала Аля и поплелась за Алисой.

Ответы на шесть классических вопросов она получила. Понятней от этого не стало. Стало страшней.

5. Тут всё зря

Тьма была неровной и какой-то объемной, будто неосвещенный музейный зал, заставленный черными артефактами всех времен и народов, от обсидиановых ножей и вороных револьверов на угольном бархате до базальтовых истуканов и чучел Бэтмена в детстве, зрелости и старости.

Аля пощурилась, сделала шаг вперед и назад, хлопнула в ладоши, но светлее не стало. Фонарей, файрболов и светляков ее экипировка, на сей раз выдержанная в милитари-стиле времен Первой мировой войны, не предусматривала. Шарахаться во мраке не хотелось: и страшно, и велика опасность того, что могущественный болван, закольцевавший Алино существование, примет тьму в ее глазах за сон и немедленно стукнет Алю лбом о спинку переднего кресла.

Но и уходить не хотелось. Не в Алиных правилах было сдаваться, особенно если твердо что-то решила. А она твердо решила досконально изучить игру, ее сеттинг, правила, героев и движок, найти закономерность в изменениях от раза к разу и вывести из этих изменений логику не только игры, но, может, и собственного кружения.

Аля зашарила по стенам, прохладным и, кажется, оклеенным обоями, справа и слева от двери в поисках выключателя. На уровне пояса его не оказалось. Подумав, она повела пальцами по обоям, безусловно, бумажным и рыхловатым, на высоте плеча и сразу наткнулась на твердый клювик выключателя, старого советского, такие как раз высоко ставились — видимо, чтобы дети сильнее боялись темноты.

Свет не вспыхнул сразу, как в квартире, и не принялся разрастаться звенящими рывками, как в университетской лаборатории, которую Алю припахали готовить к семинару — что возмутительно, дважды за семестр. Свет разрастался плавно и разноцветно, будто сразу в нескольких случайно выбранных точках всходили маленькие солнышки. Густые длинные тени, расчертившие пространство, стремительно сжимались и таяли — и разобрать обстановку или хотя бы очертания комнаты было непросто.

Аля и не рассматривала. Она пыталась сообразить, как смогла на ощупь распознать нарисованной рукой обои, которые нарисованными-то назвать трудно. Аля провела рукой по обоям, древним и неказистым, бледненькие веточки на бледненьком фоне, но не поняла, ощущают ли пальцы видимую глазом шероховатость плотной бумаги. Закрыла глаза, повела по стене снова и совсем ничего не поняла, даже того, водит ли она пустой ладонью в воздухе или елозит по подлокотнику мышкой.

Аля с трудом оторвалась от экрана и огляделась.

В гостиной было тепло, тихо, сумрачно и, что особенно оскорбляло, уютно. Все пялились в экраны, Алиса и Тинатин практически неподвижно, если не считать малозаметных движений мышками, Марк — подергивая не только локтем, но плечами, корпусом и растопыренными коленями так, что того и гляди чебурахнется со стула. Подглядеть бы, что у него такое интересное происходит, пока я пустые пространства топчу, подумала Аля с завистливым неудовольствием и вернулась к своим новым воротам.

Теперь комната была освещена неярко, но умело — можно полюбоваться и обстановкой, и ее качественной прорисовкой. Это был, оказывается, кабинет столетней примерно давности, как в сериалах, внушительный, мрачный и загроможденный солидной старой мебелью: дубовые шкафы между окнами вдоль левой стены, забранной темными деревянными панелями метра на полтора от пола, справа грандиозный камин, напоминающий распахнутую пасть, перед ним кожаный диван и такие же кресла, все низкие и какие-то растопыренные, по углам тумбы с огромными вазами китайского вида (эпохи Мин, мелькнуло почему-то в голове Али), дурацкие обои почти не видны под плотно висящими картинами, на которые, похоже, и направлен свет бронзовой люстры, так что разглядеть сюжеты полотен мешают размашистые блики и сияющие золотые рамы.

Главным в кабинете был огромный стол с резным основанием и столешницей, заставленной так плотно, что обтягивавшее ее зеленое сукно почти не было заметно. Сидеть за столом полагалось в древнем кожаном кресле с высокой прямой спинкой, из-за которой выглядывал неуклюжий сейф болотного цвета. Справа от кресла высились напольные часы, маятник которых за узким окошком был неподвижен. Слева чуть наклонно торчало незнакомое Але знамя: тяжелое полотнище собралось вокруг древка неразборчивым бугром, но толстый бархат и искорки золотой вышивки прозрачно намекали на Средневековье.

Предметы, заставившие стол, намекали на все эпохи сразу. Затянутый паутиной подсвечник, вернее, канделябр с толстыми оплывшими свечами подпирала широким основанием похожая на гриб лампа с зеленым плафоном, на котором не было ни пылинки. С другой стороны к лампе была прислонена маска клоуна, малость пугающая, как и положено таким маскам за пределами цирка. Поверх стопки грампластинок в вытертых конвертах поблескивал медной отделкой старинный матово-черный телефон, под которым была уже не грампластинка, а что-то странно знакомое — точно, металлический диск «Здоровье», дауани спрятала такой на антресоли после того, как Аля улетела с него в угол, едва не разбив голову. На дне нечистой литровой банки в самой середке стола лежал кубик Рубика, а горловину, которая, кажется, была заметно у́же граней кубика, перекрывала стопка книжек, тетрадок и пластиковых квадратов разного вида, цвета и размера. В верхнем квадрате Аля узнала компьютерную дискету из древнего фильма про хакеров. Остальные, наверное, тоже были устройствами сохранения данных. Массивная чернильница с гусиным пером замыкала шеренгу резных слоников, выстроившихся от мелкого к крупному, а во главе шеренги торчала статуэтка «Оскар», окруженная пластиковыми пингвинчиками из древних, Аля откуда-то знала это, киндер-сюрпризов. Кипа серо-коричневых картонных папок с тесемочными завязками была уставлена разнокалиберной ерундой — бронзовой шкатулкой, тяжелой даже на глаз, и не менее тяжелым золотым жуком, треснувшей матрешкой, кожаным стаканчиком с игральными костями, песочными часами и трудноузнаваемой мелочью, — так что цифры в тонкой элегантной надписи на верхней папке «Дело №» разобрать было невозможно. Нижняя часть колбы часов была пуста, но песок из верхней почему-то не сыпался.

Аля почти рассмеялась: ну вот же подсказка, и, примерившись, начала осторожно, будто опасаясь испачкаться в нарисованной пыли, распределять предметы на столе по эпохам, предназначению, цветам, формам и степени запыленности. Для того ведь они и предназначены: чтобы игрок обнаружил ключ. В том, что объясняет смысл этой кучи, или выделяется из нее, или вопиюще отсутствует.

Книги оказались поддельными: просто переплетенные листы пожелтевшей бумаги без единой буковки. Тетради тоже: они были заполнены убористым почерком, причем небрежные ряды букв выглядели вполне узнаваемыми, несмотря на яти и твердые знаки, но при попытке вчитаться оборачивались значками то ли хираганы или санскрита, то ли эльфийского письма. Аля с досадой вернула на место пачку вкладышей жвачки с потешными картинками и с надписями «Love is…», «Peace is…», «Freedom is…». Пояснения она читать не стала — сама уж как-нибудь разберется, без посторонних маркетологов — и отложила тетради к прочему бумажному хламу и пластинкам. Надписи на их конвертах тоже оказались нечитаемыми.

Под банкой с кубиком Рубика — вытряхнуть его, кстати, впрямь было невозможно — оказалась сверкающая серебром крышка. Она накрывала такой же сверкающий поднос с вычурными ручками. Под крышкой стояла серебряная солонка и лежала бутылка темного стекла, заткнутая странной и очень неподходящей полосатой пробкой. Аля, взяв бутылку, осторожно потянула пробку — и вытянула узкий нож с рукоятью, набранной из разноцветных колечек. Вид у ножа был опасный.

С собой его взять, что ли, подумала Аля, рассматривая темное лезвие с полыхающей кромкой, отложила нож отдельно от остальных кучек и потрясла солонку. Внутри зашуршало погромче, чем следовало. Аля хотела вытряхнуть содержимое на ладонь, но передумала — и правильно сделала.

Вместо крупинок соли из отверстий выпали мелкие серебристые иглы, которые вонзились в зеленое сукно, будто дротики, брошенные со всей дури. Аля прижала спасенную ладонь к животу, представив, что могло произойти. Но, оказывается, все еще происходило. Иглы, покачавшись, сплющились, выбрасывая тончайшие суставчатые лапки, и деловито побежали в разные стороны. Аля торопливо поставила солонку на стол и сделала шаг назад. Но серебристые паучки не обратили на нее внимания. Они, размножаясь на ходу, выстроились в неровный круг. Нет, в рисунок оскаленной волчьей или собачьей морды.

Это подсказка, что ли? — неуверенно подумала Аля и вздрогнула от страшного скрипа и лязга.

Маятник за окошком часов мелко затрясся и как бы нехотя отклонился влево. Помедлил и махнул вправо. Влево. Вправо. Заторможенно, как в замедленной съемке или будто за окошком вместо воздуха был какой-нибудь глицерин, прозрачный и бесцветный, но густой.

Минутная стрелка на циферблате тоже затряслась и сдвинулась на одно деление. И маятник тут же обвис. Часы напоследок издали скрипучий шепот и застыли.

На часах было без трех восемь.

Игра в восемь началась, я в ней уже минут двадцать шарахаюсь, а у них все без трех, подумала Аля, протянула руку к дверце и тут же отдернула. Мало мне шуточек со временем, плавали — знаем. Механизм древний, капризный — и вдруг, кто знает, очень важный. Сдвину что-нибудь нечаянно и буду бесконечно дергаться от стола к часам в полуминутной петле. Спасибки, лучше я пойду потихонечку.

Она окинула прощальным взглядом стол, запоминая на всякий случай, где что лежит, и умудрилась заметить, что в нижней колбе песочных часов медленно оседают песчинки, посверкивающие, что те паучки. Не до них уже. И не до камина и сейфа, что могли таить много важного и интересного, но так и остались нетронутыми. Тронем как-нибудь попозже.

Аля направилась к двери и замерла не хуже маятника.

За правым косяком неторопливо скрылся темный кошачий хвост.

В этом не было ничего экстраординарного. Вот только секунду назад никакого хвоста там не было и из-за левого косяка никто не выходил.

Аля решительно выскочила в коридор и успела заметить, как хвост скрылся за углом — тем же манером. Она рванула вдогонку, бормоча что-то про летучих кошек, кролика и про то, что кто-то явно перепутал ее с Алисой, выскочила в ярко освещенную галерею и успела заметить, как хвост скрылся уже за далеким углом.

Правая стена галереи неприятно гнилостного цвета рыжела через равные промежутки железными дверями, вместо левой был бесконечный черный бархат, драпировавший проемы между угловатыми серыми колоннами. На некоторых колоннах висели картины в рамах. Промежутки были раздражающе неровными. Понять, те ли это картины, что украшали кабинет, было невозможно: полотна заливали жирные отсветы от полыхающих под потолком ламп вроде галогенных.

Аля хмыкнула. Кошка все-таки попала в панораму дома, которую делал Карим. Не вся попала, похоже, только кормовой частью. Которая и будет мелькать в самых неподходящих точках локации.

Не зря, получается, Карим старался.

Или зря?

Да тут все зря.

Ладно, не отвлекайся.

То есть декорации игры отражают реальность, причудливо ее искривляя. Что это нам дает? Как и всякие бесполезные знания — шиш да маленько. Хотя почему бесполезные? Теперь я знаю, что вот эта странная галерея, и тот кабинет, и широкая лестница с щербатыми каменными ступенями и гипсовыми шарами над стойками перил — это панорама нашей базы, небольшого уютного домика, просто пропущенная через какой-то конвертер. И дворец, тропическое бунгало, заводская администрация, древнегреческий храм и все-все-все сеттинги предыдущих и предстоящих, как это ни прискорбно, вхождений в игру тоже представляют собой — ну или себе — тот же домик, разукрашенный спецэффектами ловко придуманного фильтра.

Классная идея, кстати: нажимаешь кнопку «Сталинизация» или «Страдающее Средневековье», хоп — и твоя панельная трешка превращается в застенки НКВД, Колонный зал Дома Союзов, что бы это папино выражение ни значило, или донжон в ожидании драконов. Удобненько. Особенно если это происходит только на экране, а не в жизни. И не впадает в тошную бесконечность.

По дороге, указанной кошачьим хвостом, Аля пыталась наложить схему домика на окрестности. Получалось не очень, пока Аля не сообразила не цепляться за размеры, формы и детали, а искать общий смысл. Лестница может быть деревянной, каменной и веревочной, широкой и узкой, роскошной и гнилой, но, если это последовательность ступенек, позволяющих подняться или спуститься куда-нибудь, смысл у нее один и тот же. Лестничный.

Звук шагов был странным: то почти беззвучным, то оглушительным, эхо металось между стен и возвращалось глухим грохотом или пронзительными визгами. Аля настороженно останавливалась, ожидая подляны, потом пыталась выявить хоть какую-то закономерность изменений, но тщетно. К концу галереи, которая в реальности явно была коридорчиком вдоль комнат на втором этаже, звук стал дробным и заметно отстал: звонкий перестук раздавался почти через секунду после того, как тяжелый каблук касался пола. Аля опять остановилась, осмотрела берцы, камуфляжные штаны и бронежилет со странным значком на груди, попыталась вспомнить, каким был ее персонаж исходно, ощупала голову и тело, чтобы определить, что там с ее внешностью или хотя бы полом, ничего не поняла и двинулась дальше.

Перед поворотом она остановилась, всматриваясь в тень раздутого основания крайней колонны. Тень падала на пол неправильным образом, к тому же выглядела слишком темной и не слишком плоской. Проверять, что это — глюки, артефакты небрежного рендеринга или колодец, в слоистом мраке которого кто-то терпеливо ждет храбрецов в берцах и бронежилете, — не хотелось.

Уловив движение на периферии экрана, Аля резко повернулась к черному занавесу и успела заметить, как чопорная дама с горностаем поспешно выпрямляется и делает постное лицо.

Эка невидаль, опасливо подумала Аля, обошла тень стороной и свернула за угол, спиной чувствуя, как дамы, господа, солнечные детишки и пасторальные козочки высовываются из рам и смотрят ей вслед, глумливо улыбаясь.

В домике поворот в конце коридорчика представлял собой нишу с каким-то замыкающим радиатором. Здесь вместо ниши был машинный зал. Огромный, что определялось не сразу. За углом путь преграждала матовая стена в крупную клетку. Стена была стеклянной, клетки образовывали частые кованые рамы, а матовость обеспечивал пар, клубящийся за стеклом. Он оседал конденсатом, то и дело устремляясь к полу длинными извилистыми змейками, и сквозь прозрачные дорожки можно было разглядеть большое, как спортзал, пространство, уставленное здоровенными механизмами, очевидно, паровыми. Механизмы мелькали шатунами и толкателями, яростно вращали разномастными колесами, то и дело выпуская струи пара, и делали все это в абсолютной тишине, казавшейся почему-то жуткой.

Стекло звуконепроницаемое, подумала Аля и осторожно прижала ладонь к квадрату стекла. Она не ожидала ощутить обычную для стекла прохладу, она ничего не ожидала ощутить голой рукой, лежащей, вообще-то, на обычной мышке, — но вместо ничего и, кстати, прохлады она почувствовала легкую неравномерную вибрацию. Аля поводила ладонью, прижала вторую, потом прильнула ухом. Точно. Это были звуки, заставляющие стекло тонко вибрировать, очень громкие. Но они не совпадали с видными Але движениями машин и струй пара. Звуки, скорее, напоминали запись какого-нибудь банального шумового фона, уличного или квартирного, включенную на предельно замедленной скорости, при которой даже младенец рокочет басом, а звук шагов накатывает на нервы не хуже горного обвала.

Звуковой баг, подумала Аля и попыталась разглядеть за стеклом что-нибудь живое и, например, черно-белое. Но не было там никого. И кошки не было. И хвоста тоже.

Испарился, просочился сквозь стекло и теперь стекает на пол. А что, вполне вероятно.

Поверх Алиных рук очень медленно и в такт непонятным звукам поплыла прозрачная тень.

Не просочился, значит. Хотя кошка тут явно ни при чем: тень была крупной и многосоставной. Привидения, что ли, подумала Аля, быстро поворачиваясь.

Она бы не удивилась, застав за спиной толпу подкрадывающихся нарисованных персонажей, все-таки вылезших из рам.

За спиной никого не было. Ни горностаевых дам, ни носатых старцев, ни длинноволосых юношей с жестокими лицами — о, получается, кого-то Аля на картинах все-таки рассмотрела. Кошки и ее отдельно взятого хвоста тоже не было.

Может, это кто-то из ребят, неуверенно подумала Аля. Игра-то командная, а я все время одна скачу. Вдруг тут режим такой — все друг друга как тень видят. И общаться должны, как Гамлет с отцом. Прикольный концепт, жаль, никто нормально не объяснил.

Аля снова обратилась к стеклянной стене и, поизучав ее, сообразила, что тени напоминают пару человеческих силуэтов, медленно плывущих поперек поля зрения. Причем плывут они не по стеклянным квадратам, выгибаясь на переплетах рамы, а будто поверх них, равномерно и плоско распределившись по воздуху, стеклу, полу и, кажется, плечам Али.

Она с усилием расфокусировала взгляд и оторвалась от экрана. Сперва все стало понятно, а потом совсем непонятно.

На экране ноутбука виднелись две тени. Вернее, два темных силуэта. Они не относились к игре. Они отражались в стекле экрана. Они стояли за спиной Али.

Алиса подглядывает, что ли, негодующе подумала Аля и повела глазами. Алиса скорчилась на диване в неудобной, но тревожно знакомой позе. Тинатин замерла в кресле, запрокинув голову. Марк странно обмяк на стуле. Ноутбук висел у самого пола, удерживаемый проводами мыши и наушников.

Карим с Алиной дуркуют, поняла Аля, давя нахлынувший ужас, потому что силуэты были заметно мельче, чем Карим, и гораздо крупней, чем Алина, и резко обернулась. Вернее, попыталась.

Краем глаза она успела заметить, что силуэты выросли и затенили весь экран — очень быстро, гораздо быстрее, чем в игре, в жизни и где бы то ни было. Всё перевернулось и разъехалось, в горле стало неудобно. Что-то сильно ударило по плечу, резкая боль проткнула шею и тут же унялась, а в горле забулькало горячее препятствие, обдирающее нёбо и не дающее вдохнуть. Аля со свистом выдохнула, стало полегче, но тут же горячая жидкость, от которой всё садняще немело, натекла в рот и нос, а потом, быстро холодея, тронула щеку. Дышать не получалось, попытки вдохнуть сопровождались оглушительным подчавкивающим бульканьем, которое наверняка раздражало и смешило ребят.

Аля попробовала не дышать. Так было легче.

Перед глазами мелькнул темный пушистый хвост и тут же отдернулся. Кошка, подрагивая лапами, отошла неправильным образом — вверх и в сторону. Кошки ходят поперек, вспомнила Аля и сообразила, что это сама она приняла неправильный образ и лежит щекой в пол. А кошка просто отходит подальше от лужи, отряхивая лапы. Точно так же, как брезгливо дрыгает подушечками Свен — вот, помню же, обрадовалась Аля сквозь клекот в горле и ушах, — вляпавшись в павшую на пол каплю. Только белая кошка с темным хвостом стряхивала не воду, не чай и не варенье. Кровь она стряхивала.

Ее, Али, кровь.

Аля с сипением и бульканьем вдохнула последний раз и оторвала лоб от спинки переднего кресла.

Часть пятая

НАЕЗД

1. Безнадежно и страшно

Теперь она шарахалась от каждой тени. Не только в игре, но и в жизни. Хотя какая это жизнь, подумала Аля и не смогла вспомнить, когда и про что думала ровно такими же словами.

Она полагала, что давно привыкла умирать. Смерть — единственное, что гарантированно ждет каждого из нас. Ну да. Смерть всегда неожиданна. Пожалуй. Умираешь, как и живешь, лишь однажды, при этом семи смертям не бывать, а одной не миновать. А вот с этим в эпоху видеоигр поспорили бы многие. Но не Аля.

Смерти в игре и назойливые прерывания жизни наяву были досадными помехами. Смерть за пределами игры, непонятная, быстрая и почти безболезненная, к тому же мгновенно перескочившая в следующий виток жизни, должна была, по идее, восприниматься так же.

Она оказалась невыносимо жуткой, мерзкой и унизительной.

Она не должна была повториться.

Ни в коем случае.

После нее все было другим, хотя вроде бы осталось таким же, как прежде. Хрип, с которым Аля восстала от кошмара, услышала только Алиса, но она лишь задала пару вопросов, сочувственно приобняв Алю, и тут же принялась решительно выталкивать ее из кресла — подъезжаем же.

Аля покорно встала и оделась, покорно прошагала через вагон и сошла на перрон, покорно дошла до машины, покивала, растягивая резиновые губы, Тинатин и Володе и потом покорно брела по снежной дороге, снова кивая, снова растягивая губы и старательно обходя по снежным гребням исчеркавшие дорогу тени.

Было безнадежно и страшно. Безнадежно страшно, страшно безнадежно.

Она не смирилась, конечно, с бестолковым накидыванием петель «электричка — лес — база — игра — электричка», но привыкла — и к ним, и к тому, что переход одного витка в другой нельзя контролировать, зато можно быть к нему готовым. Захожу в игру — вылечу из нее в следующий виток через несколько минут, не захожу — вылечу, когда засну или попробую покинуть локацию. Называть локацией то, что Аля привыкла считать реальностью, не хотелось, но с фактами приходится считаться. Хочешь ты этого или не хочешь, но, если самая разреальная реальность ведет себя как то ли затянутый пролог видеоигры, то ли предварительный уровень для подготовки и прокачки необходимых навыков, и если, это самое главное, она умеет в автосейв, который и отличает игру от жизни, значит, это игра, а не жизнь.

В жизни автосейвов не бывает.

К неожиданной смене уже привычного правила, к бесцеремонному и грубому сбросу в точку автосейва посторонними руками, к тому, что ей перережут горло и оставят захлебываться кровью на полу, Аля готова не была. И не будет.

Она механически шагала, кивала, улыбалась, разок даже что-то ответила — вроде впопад, но больше никто ни о чем не спрашивал, только Алиса время от времени приближалась и заглядывала в лицо, однако, когда поняла, что Аля не намерена объясняться и норовит обойти ее так, чтобы не зацепить тень, поджала губы и отвалилась за пределы поля зрения.

Больше ее никто не дергал и не пытался расспросить или развлечь — даже Марк, предупрежденный, видимо, разобиженной Алисой. Остальным-то точно было все равно. А Але постепенно становилось не все равно. Обидно становилось. Что такое, в самом деле, привезли и бросили. Ладно я психую и подыхаю от безнадежного страха, а особенно от его нескончаемости, как моль в сплошной гирлянде: из одной колбочки вырвалась — в другую попала, точно такую же. Остальные-то живут этот день в первый раз и видят Алю впервые. Могли бы и позаботиться о скисшей компаньонке. Как уж это папа говорит: «Мы вам ита ущтё-ем».

А может, это и есть гирлянда — не бег по кругу, а переползание из одной бусины в другую, почти такую же, но чу-уть-чуть отличную? И, может, таких бусин какое-то конечное количество? И, может, я уже близка к последней?

Вряд ли, но что мешает так считать, пока этот вариант не опровергнут практикой — раз он, главное, ничем не хуже остальных? Он гораздо лучше, между прочим. Как там мама говорит: «Лучше ужасный конец, чем ужас без конца». Особого ужаса пока не было, но вот начался. И не факт, что кончится. Так что пусть лучше вместе с ним кончится всё — так или иначе.

И Аля пошла в игру.

Она честно попыталась ожить заранее, куснуть шашлыка и даже хряпнуть вина, но любой запах, взыскующий приема внутрь, заставлял клокотать в горле и носу медную кровь. Так что Аля поспешно отсела подальше от стола, с трудом отмахнулась от трех, кажется, наскоков озабоченного и вроде даже разобидевшегося Володи, соврала, что болеет, пережила новую атаку Володи, теперь уже с таблетками наперевес, потом Алисы и Тинатин с таблетками и понимающими расспросами, чудом удержалась от истерики, дотянула-таки до игры и вошла в нее. Всем на радость, себе, будем надеяться, во спасение.

Надо же разобраться. Спасение утопающих — дело их рук, особенно если остальные даже моря не видят.

Она включила игру по общей команде в чатике, но входить не стала — тем более что у нее заставка всякий раз чуть подтормаживала по сравнению с остальными ребятами, Аля давно это заметила. Выждав, пока все замрут, чуть поводя мышками, она осторожно встала и, держа ноутбук на весу, пошла по широкой дуге, на несколько мгновений замирая, чтобы рассмотреть, что творится у ребят на экранах. Тинатин бросила на нее быстрый колкий взгляд, Марк заулыбался, готовясь что-то сказать, но отвлекся, Алиса нахмурилась, показывая, очевидно, что предпочитает если не формальные извинения, то хотя бы любую демонстрацию деятельного раскаяния.

Это Алю вполне устраивало — и не препятствовало изучению экранов, пусть и беглому.

На экранах было одно и то же: просторный зал в серо-зеленых тонах с элегантной мебелью у боковых стен и матово-стеклянной дверью в дальней. К ней персонажи, взгляды которых давали картинку, и шли. Долго шли, сходясь так, что справа в кадр вдвинулось плечо соседа в сером пиджаке или жакете, а слева, кажется, мелькали ноги в серых же брюках. Марш занял все время, потребовавшееся Але для замыкания дуги у изголовья дивана. А когда группа почти дошла, за стеклом мелькнула тень кошачьего хвоста.

Аля передернулась, посмотрела вокруг, а потом и на свой экран. Кошки не было ни тут, ни там. Заставка наконец-то растворилась, обнаружив вместо серо-зеленого зала стального оттенка двери лифта. Аля, оглядев пустой холл того же стального цвета, нетерпеливо нажала кнопку, вошла в ярко освещенную кабину и зависла над кнопками «1» и «∞», соображая, что имеется в виду — выбор между одиночной и командной игрой или сроками, отводимыми игре.

Одна я уже поиграла, спасибо, а к бесконечности почти привыкла, решила Аля сердито и ткнула вторую кнопку. Свет мигнул, и стена с кнопками ушла в сторону, открывая серо-зеленый зал, уже пустой и какой-то даже заброшенный: части мебели не хватало, с половины зеленой стены будто сошла краска, удивительно ровно, обнаружив серое основание, гранитный пол был измазан мелом или известкой, к тому же свет мигал и дергался.

Что ж я вечно отстаю-то, подумала Аля с досадой и рванула к далекой стеклянной двери на полной скорости, так что эхо заметалось между серо-зелеными стенами, как на стройках и в неотделанных пространствах.

Надоело ей ходить на цырлах и осторожничать. Надо догнать ребят и попробовать хотя бы раз сыграть командой — если они не станут вредничать и припоминать Але дневную недружелюбность. Да и время обманывало так коварно, что упускать его было нельзя — а следовало, наоборот, наверстывать и опережать.

Догнать Аля никого не догнала. Но хотя бы поняла, что наверстывать и опережать нечего. Поняла, что ее время ушло насовсем.

Поняла, что она никогда не выберется отсюда.

2. Ты мне что-то сказать хочешь?

Это было как в кошмарном сне, который не позволяет ни двинуться, ни крикнуть, ни вдохнуть: кругом негустая тьма, нос и рот мокро запечатаны, руки и ноги будто связаны, а к затылку тянется ужас, на который даже оглянуться страшно. И на последнем издыхании ты просыпаешься, отрываешь лицо от влажной подушки и бешено дышишь сквозь колотящееся в горле сердце.

У Али не получалось ни проснуться, ни двинуться. Получалось только дышать всё с большим трудом сквозь грохот, распирающий голову, шею и грудь. И думать тоже не получалось, в том числе о том, что ее так ловко обездвижило. Просто вошла в дверь, прищурилась от слепящего света, и хоба — ни шагнуть, ни повернуться, лежишь и пялишься в неровно покрашенную стенку. А дыхание и сердце заходятся, видимо, за компанию, подумала Аля, я же как сидела в кресле, так и сижу. Или нет? Надо проверить, решила она, но не успела: вокруг все дернулось и понеслось, а в ушах зарокотало странно, но знакомо, будто Амир опять балуется со скремблером.

И впрямь Амир, что ли? Почему такой писклявый? И где он притаился? К дьяволу детали — сама Аля где?

Она, похоже, медленно плыла в воздухе посреди огромной странной комнаты с окнами, за которыми вместо улицы была другая комната. Э, вообще-то не я тут Алиса, подумала Аля возмущенно, чего опять устроили падение в кроличью нору, вид сбоку? Но Але и такого вида не досталось. Она по-прежнему не могла ни шевельнуться, ни толком посмотреть, куда, собственно, плывет или падает, ни просто взглянуть вправо или влево — пол-экрана сразу перегораживала светлая помеха. А впереди маячила огромная белая спина, из-за которой и доносилось пищание, почему-то опознаваемое как голос не Амира, а Алисы. И Марка. И Карима.

Спина перестала плавно перемещаться, развернулась, показав на миг плоскую тележку с продолговатыми свертками, и повезла эту тележку к дальней двери. Тут Аля догадалась, что свертки — это спеленутые младенцы, младенцы — это ее команда, и сама она тоже плотно замотанный в пеленки младенец, которого кто-то несет на руках, а светлая помеха — чепчик или как там называется эта штука, которая у Амира вечно сбивалась на глаз, заставляя раздраженно гукать и пинаться. Теперь такой чепчик сбивается на глаз Али — вернее, ее персонажа, хотя какая уже разница. И разбирает Аля младенческое агуканье — ну как разбирает, улавливает общий смысл: Марк всех подгоняет, Карим призывает искать ключи, а Алиса спрашивает, заметили ли они собачку, эдак в стилистике не Алисы даже — в смысле, совсем не Алисы Фомичевой и не совсем кэрролловской Алисы, — а соседки по книжной полке, как уж ее звали, господи, ничего в памяти не осталось. В стилистике Мэри Поппинс и младенцев, беседующих со скворцом и солнечным лучом. Кто там следующий на полке, значит? Винни Пух, Питер Пэн или Маугли?

О-ой! Похоже, что-то из Барто или Гайдара. По крайней мере, в древних книжках именно этим авторам полагались картинки с неповоротливыми карапузами в громоздких шубках, перехваченных твердыми кожаными ремнями, и окольцовывающих лицо меховых шапках, из которых приходится выглядывать, как из иллюминатора. У Али, кажется, никогда такого обмундирования не было, а вот маму на древних фотках она видела и сильно жалела.

Себя она теперь жалела сильнее. Аля переминалась в утоптанном снегу возле металлической горки для катания, помятой и облупленной. Мокрые варежки у нее пахли железом, толстые шерстяные штаны и валенки покрылись чешуей наста, голова горела от жара, а спина еще и от ушибов о ступеньку перехода горки в ледяной язык. Ничего этого Аля знать и чувствовать, конечно, не могла, но как-то знала и чувствовала. Одновременно она чувствовала острое желание снова и снова влезать на горку по бурой вертикальной лестнице, уныние в связи с тем, что не справится с упражнением без посторонней помощи, и досаду на ребят, которые помогать не собирались и вообще не обращали на Алю никакого внимания, толпясь галдящей стайкой таких же упакованных пингвинов между мрачного вида качелями и неопознаваемыми аттракционами из обледеневшего металла, напоминавшими высохших насекомых. Аттракционы покачивались с тоскливым скрипом.

Она толком не могла ни видеть, ни слышать ребят, но почему-то была уверена, что трех-пятилетки в древней зимней одежде — ее компания, по-прежнему обидно Алю игнорирующая. Аля попробовала приблизиться к ним, махнуть рукой или хотя бы крикнуть. Ничего не вышло. Каждое движение упирало ее лицом в изумительно прорисованный кривоватый борт горки. Оторваться от него стоило больших усилий, и всякий раз оказывалось, что группа отошла от Али еще дальше. И дальше. И уже не догнать.

Разозлившись, Аля рванула с места так, что чуть не вывихнула руки, — и оказалась в гостиной домика. Но не в кресле с ноутбуком на коленях, а средь шумного бала, то есть буйных танцулек, устроенных полтора часа и кто ж упомнит сколько витков назад. То есть не в кресле, а на диване восседала Аля-персонаж, снисходительно наблюдавшая за безобразием вокруг, а Аля-игрок по-прежнему восседала в кресле. И остальные, насколько позволил судить поверхностный огляд, хотя бы здесь не отбегали все дальше, а пялились в свои экраны на заранее и навсегда, похоже, отведенных позициях.

Неизвестно, что было на их экранах, а на Алином опять творилась ерунда. Аля, как, кажется, и на последних танцульках, спокойно посасывала горячий морс из термокружки, время от времени салютуя Алисе. Та отрывалась по полной под любимый кей-поп, то и дело обращая к Але мокрое восторженное лицо. Остальные отрывались не по полной, а в меру темперамента, но строго спинами к Але. Даже Марк не бегал собачкой от коллектива к ней и обратно, а изображал звезду танцпола, колбасясь примерно на одном месте. Вот только место это незаметно ползло к Але.

Спины и плечи, качавшиеся слева от дивана, вдруг оказались перед ним, и почти сразу — рядом с Алей. Это приглашением считается, холодно удивилась она, подумывая встать, но встать было уже невозможно: массовое подергивание под гремящий BTS происходило у самого носа — можно лишь любоваться текстурой свитеров и стежками джинсов, восхищаться тщательной прорисовкой и пытаться понять, что происходит.

Аля попробовала отстраниться от Каримового, судя по массивности, фрагмента, уперлась, видимо, в стенку и, разозлившись уже всерьез на игру, ребят и все на свете, готова была гаркнуть в полный голос: «Что творите, а?!» — но для начала с силой отпихнула фрагмент обеими руками.

И навалилась тишина.

Аля стояла посреди тускло освещенной комнаты, похожей на школьный музей. Вдоль стен тянулись низкие витрины, похожие на древние парты со стеклом вместо крышки, а над ними висели скучные фотографии, в основном любительские, банальные, из семейных альбомов и телефонных галерей.

В музейчике не было никого, кроме Али.

— Народ, вы где? — негромко спросила она и прислушалась.

И звуков никаких тут не было.

Она открыла мессенджер и повторила вопрос там. Подождала. Сообщение недвижно покоилось на дне пустого стакана: никто на него не отвечал и даже не видел.

Аля поискала дверь, пожала плечами и пошла изучать экспонаты.

В витринах ничего интересного не нашлось — примерно тот же набор, что был свален на столе черной комнаты с часами, только всякий предмет возлежал отдельно и с поясняющей надписью, неподходящей или откровенно дурацкой. Возле кубика Рубика, каждый квадратик которого, оказывается, украшала буква, цифра или какой-нибудь значок, лежала полоска бумаги, на которой от руки было написано «Криптошифрователь», диск «Здоровье» именовался «33 1/3», а телефонный аппарат — «Управление внешних связей».

Аля некоторое время пялилась на кубик, пытаясь сообразить, что было бы написано на красной, например, грани, будь она собрана полностью, запуталась и раздраженно повела взглядом вдоль снимков. И растерянно заулыбалась, зацепившись за Алису.

Алиса гордо улыбалась, развалившись за рулем маминой машины. Мама Алисы сидела рядом и улыбалась снисходительно. Снимок был осенним, видимо, — да, Алиса хвасталась, что учится водить, а мама только за. Левее висело еще несколько снимков: Алиса там была пощекастей, помельче, а на первом — грудная. Если это, конечно, была она — хотя кого еще могла держать на руках молодая Алисина мама?

Три снимка правее оказались менее интересными. Алисина мама там была одна или с мелкой полосатой кошкой. Выглядело это странно, учитывая Алисину аллергию на котов. Мама Алисы тоже выглядела странно, утомленно и старо — или просто снимки не удались. Зачем такие вешать?

Аля пошла вдоль стен, полюбовалась фотками Алины, умевшей, как выяснилось, широко и весело улыбаться, и Марка, который, как и ожидалось, с младенчества был дурак дураком, неспособным выстоять секунду перед объективом, не подмигнув, не скорчив рожу, не закрыв лицо растопыренными пятернями или не наставив рожки и без того смешному лысому бате. Тут фото тоже были выстроены по хронологии и в финальной части обходились без ребят.

А вот и она, Аля. Мелкая на руках у папы, в садике, с грудным еще Амиром, на море, у дауани, о, эта фотка свежая, новогодняя, из Алиного телефона — селфи под елочкой. И дальше папа, мама и Амир, мама с незнакомой прической, а Амир тощий, выше мамы и как будто небритый. Через нейросеть прогнали, что ли, подумала Аля, гоня от себя куда более логичное объяснение.

Объяснение не отгонялось.

Аля, повертев головой, громко сказала:

— Слушай, «Это просто игра», ты мне что-то сказать хочешь или так пугаешь, чисто поиздеваться? Я и без тебя поняла, что могу тут навсегда… Или я что-то неправильно делаю?

По витринам скользнула легкая тень, а комнату заполнил знакомый скрежет.

Аля вскинула руки, готовясь то ли сбросить наушники и драпать, то ли закрыть лицо, как Марк на детском фото. Но скрежет уже оборвался, а тень замерла. И была она не посторонней, а ее, Али, собственной. Узкий застекленный шкаф, неприметно стоявший в дальнем углу, оказался модернизированной версией напольных часов из черного кабинета. Скрежет, надо полагать, сопровождал очередное движение древнего механизма, не оказавшее заметного воздействия на минутную стрелку — она так и не дотягивала пары делений до верхней риски. Зато высокое стекло перед маятником теперь налилось молочным светом и было, кажется, заполнено строчками текста, словно десяток телефонных экранчиков поставили друг на друга и заставили работать в режиме почти бесконечной новостной ленты.

Аля осторожно подошла, всмотрелась в текст и подняла брови.

Это правда была лента, только не новостная, а их чатика с обсуждением нескольких загадок — про агрегаторы, пункт выдачи заказов и налет на жандармерию.

Либо я рехнулась и гуляю по чертогам собственного свихнувшегося разума, либо эта игра знает и видит до фига того, что ей не положено, подумала Аля с неожиданной злостью. Она скользнула пальцем по стеклу, чтобы оценить, насколько в историю их тихой забавы влезли чужие носы.

Дверца со скрипом отошла, открывая узкое темное нутро часов, которое вместо маятника занимала то ли старая швабра, то ли копье, нет, знамя, незнакомое, хотя вру, чем-то знакомое…

Разобрать подробности Аля не успела. Она вылетела из игры и, окоченев, жадно вбирала для запоздалого осмысления, для памяти и для будущего, если оно случится, конечно, сразу три слоя того, что придется считать ее реальностью до скончания дней, если оно случится, конечно: на первом, экранном, тускнеет свернутое полотнище с еле опознаваемым собачьим оскалом, на втором, светотеневом, гостиную пересекают, направляясь к лестнице, два черных силуэта, а на третьем, слое не столько уже жизни, сколько смерти, равнодушно стынут по местам запрокинувшие головы Алиса, Тинатин и Марк — и Аля изо всех сил пытается удержать на плечах голову, которая норовит запрокинуться таким же необратимым образом, будто наброшенная на лицо целлофановая пленка тянет затылок к лопаткам, к хребту, к поражению, а потом пленка растворяется, как от поднесенной спички, и Аля с силой бьется лбом о спинку переднего кресла.

3. Кто я и что мне надо

Самого страшного не бывает.

Нет такой беды, которая не окажется терпимой на фоне новой беды. И так до бесконечности. Всякий «ужас» еще не «ужас-ужас-ужас». Так что лучше обходиться не только без дурацкого «всё будет хорошо» — всё-то точно не будет, это логически невозможно, — но и без отчаянного «хуже не будет». Будет. Возможно, прямо сейчас.

Аля уже не помнила, как воспринимала фильмы вроде «Дня сурка», герои которых попадали во временную петлю и раз за разом проживали один и тот же день, или час, или жизнь. Таких фильмов куча ведь: «Исходный код», «Уровень босса», «Палм-Спрингс», даже наше «Зеркало для героя». Наверное, как все — и как сценаристы, которые почти в каждом таком фильме заставляли героев не только сетовать на невезение («угораздило застрять в этом дурацком дне, а не в медовом месяце на курорте»), но и прокачивать разнообразные скиллы, а в основном становиться человечным и эмпатичным.

Аля не считала себя самой эмпатичной во дворе, но и стервой не считала. Она сразу была настроена душевно к людям из чатика, а перед Тинатин почему-то благоговела. Личное знакомство не изменило или скорректировало, а немножко подвинуло, что ли, это отношение, как чуть сдвигается настоящая мебель по сравнению с тем, как ты прикидывала на схеме. А теперь она знала ребят как облупленных, не только их словечки и манеры, но и достоинства, недостатки, вкусы и желания, в том числе тайные. Они могли притворяться вредными, как Алина, немножко высокомерными, как Карим, или брутальными, как Марк, но все они были невиновными в том, что происходило, и по большому счету невинными. Особенно по сравнению с Алей. Статус прожженной грешницы ей даже не снился, но с ребятами она чувствовала себя мудрой бабкой рядом с детишками, которых требуется защитить. Только защитить их Аля не могла. Она себя-то не могла защитить.

Поэтому, наверное, Аля неосознанно исходила из того, что произошла, товарищ Сталин, страшная ошибка, которая вот-вот разрешится, потому что все так плохо, что хуже быть не может. Оказалось, может.

Гораздо хуже застревания в игре оказалась ставшая приложением к игре реальность. И куда худшим злом стало одиночество. Кругом полно народу, но он, включая Алису, часть, пусть очень живая и чересчур активная, временной декорации, которая ничего не поймет, а если поймет, не поверит, а если поверит, останется на этом витке, а в следующем я опять буду одна.

Но и с этим можно жить, пусть и как карусельная лошадка, — кабы не убийцы. Настоящие настолько, насколько это возможно в единственно доступной реальности.

Самым адским днищем стало постепенное размывание памяти.

Поначалу Аля списывала его на случайности, нервозность и утомление. У любого из головы может вылететь самое обычное и ежедневно повторяемое слово. Или дата. Или событие. День рождения дальней подружки, любимая песня мамы, рисунок на рюкзаке брата, имя кота или деда. Нет, не у любого. И не так, что на каждом витке твой безграничный массив памяти как будто немного стесывается или высыпается сквозь невидимые щели, а вместе с ним чуть меньше делается весь мир, который для каждого равен тому, что человек ощущает, знает и помнит.

Аля помнила все меньше, знала, что выхода нет, и ощущала глухое безнадежное отчаяние.

Всё забывалось. Всё не в смысле поголовно, а в смысле любое. Важное и незначительное, постоянное и редкое, нужное только для кроссвордов, вроде манильской пеньки из пяти букв, или для выживания, как в папином дурацком анекдоте: «Шел по лесу ежик, забыл, как дышать, и умер».

А если я забуду, подумала Аля мрачно и застыла от следующей мысли: а мне точно надо дышать, если я в игре?

Алиса, скрипевшая снегом за спиной, воткнулась Але в спину и возмущенно осведомилась, чего тормозим.

— Прости, — сказала Аля, отшагнула, уступая дорогу и попробовала усмирить дыхание.

— Аль, ты чего? — спросила Алиса, озабоченно вглядываясь Але в лицо. — Сердце колет, живот, что?

— Нормально, — со вздохом ответила Аля и зашагала вперед — к домику, игре, убийцам и выходу на очередной виток с потерей очередного кусочка памяти.

Сопротивляться Алисе было бесполезно, как и объяснять. Потом поэкспериментирую. Если не забуду.

Надо записывать.

Ага. Как и где, если всякий раз всё вокруг откатывается к исходному состоянию? Даже зарубать себе на носу или писать на лбу, как незабвенная Алена Вячеславовна советовала, смысла ноль — лоб и нос тоже откатываются. Такая, блин, вечная молодость, как поется в старой песенке. Зачем я ее помню, если слышала всего раз в жизни?

Затем, что песни для того и пишутся, чтобы их запоминали, поняла Аля, леденея от восторга. Даже всякая дурь без рифмы и смысла запоминается, если напеть нормально, а уж логичные фразы, вытекающие друг из друга или хотя бы подпирающие друг друга, тем более должны.

Знать бы еще, что сотрется из памяти, чтобы наверняка впихнуть это в песенку. Всё подряд не получится. С текущими-то событиями не справится никакой акын, даже если будет пропевать все, что видит, без перерывов на сон и еду: все равно видишь, слышишь и ощущаешь куда больше, чем успеваешь обдумать и сказать. А все, что уже загружено в память, заведомо останется непропетым.

Значит, надо выделить главное. А что у нас главное? То, о чем Алина говорила. Пять дабл-ю и эйч.

Можно и проще — кто я и что мне надо.

Я — это имя, внешность, мама, папа, брат, кот, дедушки и бабушки, друзья, любимые игры, книжки и сериалы и даже дурацкие лабы, будь они прокляты. Как последняя называлась? Да вы издеваетесь. «Цифровое отображение разработки». Нет, «Цифровая обработка изображений». Уф. Рифмуется с работкой и брожением, с нее и начнем.

Что мне надо — выбраться отсюда. Домой, к маме, папе, брату и коту, это уже есть, откуда — отсюда, это всегда будет, плак-плак. Запоминать в целом смысла нет, нужны частности: как я сюда попала, что делаю, сколько раз, что я поняла.

Да, видно, я еще мала, я нич-чего не поняла. Кроме одного факта — это не игра, это проигрыш. Предварительный. Хочешь, чтобы стал окончательным? А это от меня не зависит.

Как я могу понять что-то про игру, если не успеваю даже зайти в нее? Эта зараза держит меня на пороге, как Марк с Каримом стояли на пороге электрички и ждали, пока мы добежим, и мы с Алисой еле успели ворваться, а теперь все еще хуже…

Секундочку.

Алю снова бросило в жар.

— Аля, ты в порядке? — спросил Марк.

Ну кто еще-то и какими еще словами-то, как не из дурацких плохо переведенных фильмов.

Аля сделала неопределенный жест, едва не вывихнув руку, и прибавила шаг, чтобы не продолжать беседу, сбивающую с мысли.

Почему я чуть не опоздала на электричку? Потому что не успела на автобус. Нет, потому что часы в гадостном ноуте отстают на четыре минуты.

Они всю неделю так отстают и сегодня весь день так отстают. Весь этот бесконечный закольцованный день. Раньше это не мешало, а сегодня, может, вся фигня с моим отставанием этим и объясняется. Я оказываюсь в игре через четыре минуты после того, как там что-то произошло. Поэтому и одна. Поэтому и не вижу, что случилось с ребятами. Поэтому и не понимаю ни черта.

Поэтому и на новый виток выхожу раз за разом? Может быть. Пока не попробую это исправить, не узнаю. Знать бы еще, что исправлять.

Решено — сегодня сяду рядом с Алисой и буду пыриться в ее экран. Можно даже поменяться ноутами — хотя нет, Алису вряд ли уговоришь, она своим игровым гордится так, будто лично его разработала и выточила каждую деталь. Еще и по поводу соседства начнет капризничать — «сама играй, не подглядывай, так нечестно», — с нее станется.

Ладно, на Алисе свет клином не сошелся, есть среди нас люди, которые нам и ноут свой уступят, и последние штаны, и все, что под штанами. Э нет, спасибочки, пусть сами-сами. Существуют менее затратные способы изучить обстановку. Жаль, что я раньше до них не доперла. Но лучше поздно, чем никогда.

Аля остановилась у ворот базы и стала ждать Марка с самой очаровательной улыбкой из тех, на которые была способна.

4. Всего четыре минуты

— Смотри, везде кирпичная кладка одинаково идет, а тут сбивается, видишь? — спросил Марк. — Прям звездочка типа. О, еще и светится. Короче, если нажать, стопудово будет потайной ход или какая-то ачивка выпадет. Надо только нажа-ать… Щас. Ых. Не допрыгнуть. Ща стул или типа того найдем. О. Ты кто, прелестное дитя?

Из конца коридора на него странным дерганым шагом надвигался темный силуэт.

— Карим, ты, что ли? Поясни-кось за шмот, где взял такой? Карим, хорош дурковать, тут квиз, а не пэвэпэ[6].

Марк попятился. Силуэт замедлил перемещения от стены к стене, но разглядеть его все равно не получалось: взгляд почему-то не фокусировался на лице, закрытом балаклавой. Пытаешься рассмотреть хотя бы форму и цвет глаз — а пялишься, оказывается, на пустую стенку, потому что глаза вместе с головой и силуэтом уже проскочили дальше.

— Стой, — сказал Марк, и фигура замерла. — А, ты бот. Расскажи секреты этого места.

Глаза прищурились, распахнулись, оказавшись небесно-голубыми, и сделали что-то странное: радужка медленно поплыла вверх, исчезла, оставив пустые бельма, и через миг взошла на положенное место, будто глазное яблоко крутнулось вокруг оси, закрепленной между висками.

— Заглянул в основную память, типа? — спросил Марк. — Красава. Так что там с…

Силуэт вырос во весь мир, тут же отпрянул, и мир перевернулся.

— Воу-воу… — начал было Марк и тут же возмущенно заорал: — Ты что творишь, факин невменько! Ты ж меня грохнул!

Черный силуэт такими же неуловимыми перескоками покинул стоящий торчком коридор. В углу экрана проступили шесть светлых и непохожих на черный силуэтиков, пять ярких и один тусклый. Один из ярких потемнел, а тусклый начал потихонечку, толчками разгораться.

— Народ, меня слышит кто? Осторожней, тут, блин, гасят всех! Так, блин, и что дальше? Это что, блин, всё, что ли?!

Курсор метался по экрану, на котором поверх перевернутого коридора плавала опостылевшая багровая надпись: «Вы мертвы».

Мигавший силуэт набрал яркость ровно в тот миг, когда разом потемнели четыре остальных. Запись кончилась.

Аля огляделась — глазами персонажа, на сей раз пышно одетой ханум из сериала «Великолепный век», потом собственными. Персонаж так и торчал посреди загроможденных роскошным хламом покоев амира или султана, держа в руках раскрытую шкатулку с зеркальным нутром. Покои в этой итерации, очевидно, занимали экологическую нишу черного кабинета, а шкатулка была устройством памяти, на котором сохранился стрим Марка. Сама Аля сроду бы запись не обнаружила, если бы не ссылка, сброшенная Марком в директе и приведшая Алю к шкатулке кратчайшим путем.

Покои были именно что покойными и тихими.

Как ни странно, покойной и тихой была и гостиная. Все сидели и лежали по привычным местам, пялясь в ноуты. И почему-то Аля не слышала воплей Марка, которыми был богато оформлен стрим. Их могли отсечь наушники, вдруг решившие раз в жизни блеснуть шумоподавлением. Если так, то Марк владел искусством мгновенного успокоения на зависть любому тайфуну. Сейчас он безмятежно следил за чем-то на экране, лишь слегка поводя мышкой и иногда бормоча что-то в гарнитуру.

Игра все-таки впустила его еще раз, подумала Аля с грустной завистью. Подойти, может, глянуть, где он и как? Может, для него и сеттинг сменился? Вряд ли. Облик игры меняется на новом витке, потому что это как бы новый вариант истории, считай, альтернативная вселенная. Внутрь одного витка вряд ли возможно впихнуть больше одной вселенной.

Слишком смелые и быстрые выводы редко бывают правильными, напомнила себе Аля, но проверять, что там на экране у Марка, все-таки не пошла. И лень, и смысл-то торопиться, если через минутку она увидит все в шкатулке — судя по бормотанию Марка, подлость игры не заставила его забыть обещание писать стрим столько, сколько получится.

Шорох в наушниках заставил Алю вздрогнуть и оглянуться. За пушистым хвостом давно не гонялась, поддела она себя автоматически, как-то поняв за миг до того, как обернулась к двери, что в проеме мелькнет не кошка, а…

Да, в проеме очень быстро, странновато при этом дернувшись, будто лагал интернет, проскочил черный мужской силуэт. Разглядеть его толком Аля не успела, ни сложения, ни очертаний одежды, но контур был какой-то спецназовский — не костюм или там джинсы-свитер и не бурнус с шароварами, а что-то армейско-полицейское. «Теперь за солдатиками гоняться будешь?» — спросила себя Аля с испуганной иронией уже на пороге комнаты, всматриваясь в конец коридора, за которым скрылась темная фигура.

И тут Марк заорал.

Аля вздрогнула, вскинула глаза и чуть не сбросила на пол ноутбук, вскочив и как-то посторонне удивляясь, насколько неизобретателен в выражениях Марк. Потому что он провопил:

— Ты что творишь, факин невменько! Ты ж меня грохнул!

Он каждый раз это слово в слово будет повторять, подумала Аля, странно немея тем участком сознания, который уже постиг, что это не повтор. И Марк гаркнул:

— Народ, меня слышит кто? Осторожней, тут, блин, гасят всех!

Он буянил, не отрывая глаз от экрана, а Алиса и Тинатин, которые не могли его не слышать, реагировали как-то странно: хмурились и вперивались в экраны, чтобы тут же, обиженно распустив лица, приняться вяло поводить мышками в такт воплям Марка.

Но Аля смотрела уже не на них. Она смотрела на темный силуэт, который выскользнул из двери, ведущей к лестнице на второй этаж, и странным дерганым шагом двинулся к выходу. За ним проследовали еще два силуэта, быстрых, беззвучных и не позволяющих себя рассмотреть: глаз либо отставал, либо опережал фигуры, чуть-чуть, да промахиваясь с фокусировкой. Они не обратили внимания ни на Алю, застывшую в дурацком положении из поговорки «ни сесть ни встать», ни на ребят. А ребята не обратили внимания на посторонних в доме, будто герои мультика, зачарованные злым волшебником. Пялились в экраны, помаргивая и затухающе шевеля мышками.

Аля, дождавшись, пока дверь в прихожую, беззвучно открывшись перед первым силуэтом, так же беззвучно затворится за последним, осторожно поставила ноут в кресло, выпрямилась и сказала:

— Ребят! Алиса, Тинатин! Вы видели? Марк!

Ребята не отзывались. Тратить время на тормошение было бессмысленно.

Аля рванула к двери и выскочила на крыльцо, не одеваясь и не обуваясь.

Вокруг была ночь, подозрительно тихая и черная для популярной базы отдыха. Не горели окна соседних домиков, не полыхали мангалы, не разрывали небо петарды и фейерверки, не кричали дети, пьяные мужики, веселые женщины и подрощенная гопота, никто не пел, не матерился, не гонял фоном любимые песни и не прогревал машину. Не пахло ни шашлыком, ни дымком, ни хвойным лесом — лишь свежезажженной спичкой слегка.

Двор, уже присыпанный снежком, нападавшим, видимо, после ужина, был пуст, чист и избавлен от свежих следов. Никто его не пересекал — уж в последние минуты точно. Будто три силуэта Але пригрезились. Или были невесомыми. Или не покидали дома.

Аля резко повернулась и уставилась в темноту малюсенькой прихожей, которую только что пролетела. Никого там не было, но нашарить выключатель под куртками не получалось. Аля трясущейся рукой полезла за телефоном — и тут он зазвонил.

От неожиданности Аля дернулась так, что едва поймала скользкий аппарат, заплясавший в руках серебристой рыбкой. И снова чуть не уронила, увидев, что звонит мама.

Которой Аля за этот нескончаемый день звонила, писала и отправляла фотки и войсы раз двести — и, кажется, ни разу успешно. А теперь она сама звонит. Как раз вовремя.

Аля отчаянно нажала зеленую иконку и закричала в поднесенную к лицу трубку:

— Да, мама, здравствуй, я слушаю!

Телефон молчал. Звонок оборвался.

Аля трясущимся пальцем ткнула в контакт «Мама», вслушивалась в гудки, пока чужой голос не сообщил про несовпадение абонента с настоящим временем, сбросила, повторила вызов и слушала гудки снова, и снова, и снова, рыдая уже в голос и надеясь, что каким-то чудом самый нужный абонент все-таки совместится с этим поганым настоящим временем.

Наконец она вытерла леденеющие слезы с лица и с подергивающего изображением, очевидно, от мороза экранчика, подумала и открыла историю вызовов.

И обнаружила, что начала перезванивать маме в 20:07 и набрала ее номер пять раз. А входящий вызов от мамы поступил в 20:03. Аля никак не могла на него ответить. Когда часы в телефоне показывали 20:03, по часам в ноутбуке оставалась минута до 20:00. До запуска игры. Так что Аля всю эту минуту висела над клавиатурой, дожидаясь, пока ей позволят мчаться к захламленным покоям, зеркальной шкатулке и ссылке на стрим Марка.

Время, которое было настоящим для Али, оказалось недалеким прошлым для Марка, ребят, мамы, папы, Амира и всего-всего мира. Их разделяло всего четыре минуты. И перепрыгнуть эти четыре минуты было абсолютно невозможно.

— Мама, — сказала Аля. — Мамочка!

И, всхлипнув, ударила телефоном себе по лбу. Точнее, ударила лбом по сиденью переднего кресла.

5. У тебя все давно готово

Аля принялась звонить маме, как только пришла в себя. Вскочила, пошатываясь, выхватила с полки чемодан и одежду, чтобы больше не отвлекаться, и убежала в тамбур, игноря оклики Алисы и попытки Марка догнать и отобрать ношу.

Мама не отзывалась, папа и Амир тоже. Но Аля вызывала их по кругу, раз за разом. Пока не сообразила, что они ведь обнаружат эти звонки в пропущенных, испугаются, начнут перезванивать, не смогут — и вот тогда забеспокоятся по-настоящему.

Ну и ладно, подумала Аля. Может, хоть поднимут тревогу и придумают что-нибудь. Они же взрослые и умные — ну, мама и папа, не Амир же. А не придумают, так хоть подергаются немножко. Не мне же одной страдать, пока они там балиш с кыстыбыями[7] пожирают.

Алю немедленно накрыл горячий стыд — такой, что захотелось не просто по щекам себе надавать, но и нос разбить, что ли. Нос к следующему витку будет невредимым, мертвец — живым, а самое лютое беспокойство родителей — никогда не существовавшим. Они и не заподозрят, что не слишком ласковая, но добродушная вроде старшая может гальванизировать любимых родителей просто так, из желания размазать несправедливость на всех, до кого дотянется. Но Аля-то будет помнить. Даже если забудет все остальное, будет помнить, как старательно обращалась в гадину.

А допустим, я этого не переживу и останусь тут навсегда — родители-то как это переживут? Для них-то жизнь продолжится. Без меня.

Интересно, как это будет для них — что я погибла, исчезла? Или просто стерлась из памяти, как в фантастических сериалах?

Мне-то все равно.

Нет. Не все равно, четко поняла Аля. Родители меня любят, может, даже сильнее, чем я их, — хотя как это можно сравнивать? Мой уход, как бы он ни был оформлен, проделает в их жизни дыру в полмира величиной.

Он их просто раздавит.

Аля поспешно убрала телефон и закивала очередной реплике Тинатин, запоздало показывая, что слышит, соглашается и страшно рада очному знакомству.

Чудовищно глупо и несправедливо это все. Бесит, что невозможно понять ни смысла, ни правил. В жизни обычно так и бывает, если выйти за привычные рамки. Человек предпочитает существовать внутри четких и очевидных рамок — внутри квартир, школ, университетов, городов или деревень, улицы в которых расчерчены, а стены ровны, внутри семей, классов, учебных групп и рабочих коллективов, действующих по давно заведенному порядку. Но этот порядок старательно придумывался, складывался и обустраивался поколениями умных людей. Он искусственный. Даже лес, сквозь который мы идем, искусственный, он сильно вырубался, например, вдоль этой дороги, активно чистился, а местами высаживался и обновлялся.

В натуральной природе царит хаос, вызванный столкновениями разных порядков — ко всеобщему неудовольствию, между прочим. Жизнь не готовила мошку к размазыванию по лобовому стеклу, да и водителя это не радует. Но жизнь такова.

Какого черта такова игра? «Это просто игра. Тут все по-честному» — кто это сказал, Марк или Алина? Не помню уже, да и неважно. Важно, что это на самом деле так. Игра придумана людьми, к тому же она детективная, про логику. Любые неожиданности в ней должны подчиняться четким правилам, которые надо обнаружить, понять и вооружиться ими.

Как, блин, вооружаться, если правил просто нет?

Так нечестно.

Даже если правила есть, но они сводятся к тому, что я останусь здесь, никогда не увижу ни маму, ни папу, а они не увидят меня, — это что, честно?

А я их забуду просто через пару витков, да? Буду тупо смотреть на фотки в телефоне и гадать, что это за люди такие посторонние? Типа это часть игры?

На фиг такие игры. На фиг такую жизнь.

Аля выдернула телефон, поколебалась, закрыла меню звонилки и без особой надежды написала Амиру: «Срочно отпишись, звонить не надо, связь плохая».

Кабы только связь, подумала она, убирая телефон. Тут все плохое. Не мир, а плохая сказка. Только у самой плохой сказки есть конец, а я круги нарезаю, как шахтерский пони. Алиса бегала по Зазеркалью со всех ног, чтобы удержаться на месте. А тут хоть беги, хоть стой, хоть вой головой в сугроб — в итоге ткнешься лбом в спинку Маркова кресла, и всё сначала.

И почему только мне напасть такая? Могло же выпасть любому из компании. А может, и выпало, и каждый занимается кольцевыми гонками в своей вселенной, пока я страдаю тут?

Нас ведь даже зовут однотипно. Или, наоборот, всех зовут однотипно, потому что мы персонажи?

Мы — не люди, а персонажи игры?

Нет. Не может быть. Не хочу.

Аля замотала головой, как будто кто-то видел и мог это мотание оценить, учесть и крикнуть: «Гуля, у нас отмена, клиенту не нравится, возвращаем всё как было».

Не было рядом ни Гули, ни всемогущего владыки, ни ребят, которые ушагали далеко вперед, разочаровавшись в Але как в собеседнице и попутчице. В очередной раз. Не в последний, похоже. Особенно если все тут впрямь персонажи, только воображающие себя игроками, студентами, человеками.

Аля вцепилась пальцами себе в лицо. До боли.

До боли — это значит до, а не во время. Потому что боли не было.

Блин.

А раньше она была? Какая? Такая?

Аля ударила себя по щеке и, как и собиралась когда-то, уже сама не помня когда, врезала кулаком по носу.

Вот такая боль была, точно.

Глаза защипало, губе стало щекотно. Тяжелая капля метнулась к сугробу и сразу зарылась в узкую норку.

Заставь дуру сомневаться, она нос разобьет, подумала Аля с мрачной радостью, пришлепнула горсть снега к сразу занывшей переносице и дальше шагала, задрав лицо. С подбородка и скул закапало, теперь талой водой, а не кровью.

Интересно, это можно считать доказательством моей подлинности? Не факт. У персонажей тоже кровь течет, а про их боль мы ничего не знаем. И слава богу, кстати.

В общем, зря я загоняюсь. Могла бы сразу сообразить, что не всех же однообразно зовут, даже девочек. А парни в принципе из другого огорода. Вот если бы их звали, например, Алим и… ну, не знаю, Ален или Алесь, в таком духе. А так и на наши непохожи, и между собой…

Между собой.

Марк — почти что анаграмма Карима, Алия-Алина-Алиса тоже как будто игра в «Виселицу». Кого повесить-то хотят? Ладно хоть Володя и Тинатин выбиваются. Что это за имя, кстати? Грузинское, кажется. На грузинку Тинатин непохожа. Впрочем, много я знаю о грузинах, подумала Аля сердито. Все равно для шести человек многовато фонетических совпадений. Почему для шести, для семи же? Ну да. А почему в игре всего шесть силуэтиков изображалось? Потому что я не считалась.

Нет, я считалась, сообразила Аля: я — это фигурка, которая разгорелась, когда остальные погасли. Глюк какой-то, что ли, или кто-то в игру не вошел? И если не вошел, можно ли считать его злодеем? Что он сделать-то мог как злодей? Раздвоиться, растроиться и перерезать всех вокруг точно не мог. Или в игре были двое сообщников, а один пас снаружи? Зачем?

Надо этот момент проверить. Просто брать каждого за шкирятник и спрашивать: ты зачем меня убил, гад? Разве что Марка обойти, его на Алиных глазах убили. Но, может, для отвода как раз этих глаз. А смысл? Смысл, например, такой: раз все это происходит в голове Али, эту голову и надо морочить. Не выходя из головы. Ой бред какой тупущий.

И безвылазный. Если под подозрением каждый, да еще и вдвоем-втроем, и пространство закрытое, и никакой расследователь ни внутри шагу не ступит, ни наружу высунуться не сможет, чего дергаться-то тогда?

Надо дергаться. Значит, надо верить. Хоть кому-то. Тому, в ком уверена.

Алисе. Допустим, Марку. Скорее всего, Тинатин и Кариму.

А если они злодеи?

Господи, что я теряю? Обманусь в одном — в следующий раз к другому подойду.

От этой мысли Аля даже развеселилась и велела себе обязательно подумать об этом позже. Если не забуду, тут же помрачнев, напомнила она себе. Вот и первая строчка песенки — «Шесть вместо семи». Или вторая, а первая про доработку отображений была? Не суть.

Едем дальше. Возможен ведь и такой вариант: я существую, а всё вокруг — нет. Оно плод моего воображения, специальный или нечаянный. Как уж это называется, на сопли похоже, не помню. Это что теперь, все вокруг носа вертеться будет? Или не на сопли, а на соль? Солипсизм, точно. Тогда неважно, пять фигурок, шесть или сто миллионов. Все они существуют исключительно в моем воображении. Амир так в детстве пугал: «Сяш глаза закою, и ты нет!»

Так себе вариант: от себя-то я никуда не денусь. А глаза я давно боюсь закрывать надолго. Пора их открыть. И смотреть, куда надо, а не куда голова повернута.

Вопросы, которые перечисляла Алина, пять дабл-ю и эйч, относятся к рассказу о новостях. А здесь даже не так себе новости, а ни разу не новости. Если что-то повторяется, это не новость. Если что-то повторяется бесконечное количество раз и неизбежно, это, ну, не знаю, традиция. Особенность. Обстоятельства. Места и времени действия. Обстоятельства преступления.

При чем тут преступление, раздраженно подумала Аля и тут же ответила себе: а что еще-то? Нас тут убивают раз за разом, избежать этого невозможно, я заперта. Явно преступление. А смысл в нем какой?

Давай искать.

Давай искать ответ на более важный вопрос — не журналистики, а криминалистики. Папа про него говорил, любой юрист с этого и начинает, с единственного латинского выражения, которое помнила Аля: qui prodest? Студенты теперь даже Gaudeamus не учат, поэтому латынь знают только исследователи Античности, ну и медики немножко. Да и где эту латынь применять? Але точно негде. Теперь вот нашла и не сильно этому рада.

Кому выгодно?

Кому выгоден мой «День сурка»?

Тому, кому я помешала.

Чем я могла помешать?

— Точно не пойдешь? — спросила Алиса почти угрожающе. — Весело будет.

Аля ответила, не стараясь быть особо убедительной, но вроде само вышло:

— Болит, Алис. Вообще никак, прости.

— Не жрет, не веселится, чего ехала, — буркнула Алиса и пошла к Марку, переминавшемуся у дверей с облюбованной ледянкой в руках, как будто кто-то мог ее отобрать.

Он и в прошлые разы предпочитал слетать с горки строго на ней, расставаясь лишь ради групповых спусков на тюбинге. Алиса буркнула ему что-то еще более критическое, пресекла его поползновение метнуться к Але для настойчивых убеждений и вывела к остальным, бурлящим на пороге в ожидании веселых зимних забав.

Для них этот день только начинался и не сулил ничего плохого. Счастливчики.

Аля дождалась, пока затихнет всё, кроме звяканья и пошаркивания на кухоньке, а еще далекого, почти неузнаваемого хорового «Аллилуйя» — наверное, из какого-то рождественского фильма, — и вернулась к размышлениям.

Кому мешало мое обычное существование?

Никому. Амиру разве что, когда ему приходилось вместо меня бегать за картошкой. Но если меня не будет, Амиру придется заниматься этим всегда. Вердикт: невиновен.

Ребятам? Чем и как я могла помешать?

Ничем и никак, ну.

Возможно, мишень не я, а кто-то из ребят. Остальные — сопутствующие жертвы. Лист надо прятать в лесу, а труп — среди трупов, так чуть ли не в самом первом детективе говорили, кажется.

И тут, с одной стороны, полный тупик: все знают друг про друга только то, что успели рассказать и вычитали в соцсетях — а вычитать там что-нибудь полезное почти невозможно. У всех профили закрытые, кроме Тинатин, Марка и Володи, но и от этого особого толку нет. У Тинатин сплошные фото собак и даже год рождения не указан. Марк указал 1861-й и затер все учебные заведения — значит, точно школоло, что и по публикациям понятно, — исключительно прохождения разных игр. А у Володи снимков нет, лента состоит из перепостов разных лотерей и розыгрышей, причем последнее обновление датировано ноябрем.

С другой стороны, очевидно, что вредоносность и значимость каждого из ребят такая же, как у Али. Кому нужны их изоляция и страдания? Кому нужна смерть, пусть и виртуальная, семерки, не великолепной, но и не омерзительной, случайно собранных молодых людей? Неужто правда кому-то из чатика? Или в связи с чатиком?

Тогда возвращаемся к «все под подозрением». Кроме Али как раз: она недавно присоединилась. И, наверное, Дискарда, который при Але в обсуждениях почти не светился. Почему Аля и решила, что Володя левый повар, и дальше не стала думать про него. Про такого тихого, милого, старательного, каждому угождающего, кормящего и поящего всех с ладошки и следящего, чтобы ели и пили. Про такого отличающегося от остальных возрастом, манерами и привычками. Про такого, что возник в последний миг как часть обстоятельств, о которых Аля размышляет все это время.

— Не полегче?

Аля вздрогнула и вскинула глаза. Володя сочувственно разглядывал ее, медленно промокая полотенцем взопревший от кухонного жара загривок. Аля поискала ответ, не нашла и просто махнула рукой, на всякий случай слегка ссутулившись. Она уже не помнила, что именно соврала на сей раз: про переедание, отравление или временное недомогание.

— Это от голода может быть, — сказал Володя, вытирая испарину под челюстью и в распахе рубашки. — Бутер будешь? Или чайку крепкого сделать, самое то в таких случаях.

— Не-не, спасибо, — пробормотала Аля, поспешно отводя от его ключиц взгляд, который возвращался упорно, как намагниченный.

— Но-шпу или мезим тогда? А лучше уголь, у меня есть.

— Да ты ходячая аптека.

— Еле ходячая, — сказал Володя, засмеявшись, перехватил взгляд Али и неторопливо застегнул пару пуговиц, скрыв татуировку на неожиданно мускулистой для полноватого вроде парня загорелой груди.

И тут Аля всё поняла. Совершенно всё.

— Я лучше без таблеток, вместе со всеми, — сказала Аля, слыша себя как будто издалека.

Совсем издалека. От дома на соседней улице, где светил такой же татуировкой обходительный красавчик в банном халате. Или из игры, в укромных углах которой то и дело обнаруживался такой же собачий оскал, что был набит на смуглой коже Володи, красавчика — и, наверное, того, кто был для Али одним из трех темных силуэтов.

Так же издалека, словно через бесконечную цепочку экранов, по которым плыли черные тени, она услышала:

— Без таблеток, конечно, гораздо лучше.

Аля покивала, подбирая слова, и предложила:

— Давай, может, помогу?

— Да не, спасибо. Ты оклемывайся поскорей. У меня уже все готово.

— У тебя все давно готово, — согласилась Аля, и Володя, показав, что да, как иначе-то, вернулся на кухню.

А Аля смотрела ему вслед сквозь нарастающую муть и думала: ты хотела хоть что-нибудь понять. Ты все поняла. И как, легче стало?

Слезы горячо защекотали лицо и шею.

Легче не стало.

Раньше вокруг была черная закольцованная пустота. Теперь впереди была глухая стена с выбоинами пуль, а сзади — нацеленные стволы.

Зато какая-то определенность, подумала Аля. Слезы — это просто стравливание чувств, боли и самоуничижения. Вылились — и освободили место для более конструктивных реакций.

Она поморгала, чтобы слезы стряхнулись пошустрее, и беззвучно прошла в свою не прогревшуюся еще комнату на втором этаже. В прохладе думается лучше. А придумать предстояло очень много. Гораздо больше и, главное, гораздо лучше, чем когда-либо в Алиной жизни.

Аля была почти уверена, что не справится.

Аля не была уверена, что с таким вообще можно справиться.

Аля была уверена, что должна пытаться. До самой смерти. Окончательной, бесповоротной и настоящей.

Всем должна.

Часть шестая

СЪЕЗД

1. Ну хоть ты поверь

— Ребята, огромная просьба: как с электрички сойдем, задержимся на две минуты на перроне, не подходя к Тинатин и Володе.

— Кому-кому? — удивился Марк.

— Володю-то ты откуда знаешь? — удивился одновременно с ним Карим.

— У Тинатин красный Duster, номер два шесть ноль, они стоят на микропарковке, от перрона спуститься и чуть вправо, больше там никого. Пожалуйста, всего две минуты не идите. У меня чемодан распахнется, а вы типа поможете вещи со снега собрать, а сами меня слушайте, ладно?

Электричка сыграла туда-сюда, останавливаясь. Алиса, которую бросило на Алю, прошипела, украдкой поглядывая на остальных:

— Ты чего устроила? Это пранк какой-то?

— Пожалуйста, — умоляюще пробормотала Аля, глядя Алисе в глаза. — Алиса, ну хоть ты поверь. Пожалуйста.

— Выходим, быстро! — скомандовал Карим.

— Да чему поверить-то? — буркнула Алиса, отстраняясь, выскочила в белоснежное сияние и прищурилась, всматриваясь вдаль.

Аля выскочила следом и дернула заранее расстегнутым чемоданом. Свитера и футболки с готовностью вывалились на снег. Аля, ойкнув, присела и грянула чемодан плашмя так, чтобы увеличить площадь разлета вещей. Марк немедленно присел рядом и очень шустро, балбес длиннорукий, принялся все собирать. Остальные махали руками Тинатин, вглядываясь в сияющую для них перспективу.

— Так и есть, Duster два шесть ноль, — отметил Карим.

— Стопудово пранк, — сказала Алина, явно уловившая шипение Алисы. — С Тинатин сговорилась, да? Let’s play «Just the game» immediately?[8]

— Ребята, пожалуйста, — сказала Аля, и голос ее задрожал. — Сядьте рядом или просто послушайте.

Алиса, виновато оглядев всех, присела рядом с Алей и обняла ее за плечи. Карим и Алина удержались от новых вопросов или комментариев с явным трудом, однако показали, что обратились во внимание.

— Если очень коротко, мы прибыли в ловушку, — начала Аля речь подготовленную, выученную почти наизусть и даже положенную пусть не на музыку, а на четкий, хоть и не слишком явный ритм, чтобы не забылась на очередном витке, начала, тут же осознавая, как глупо, несерьезно и недостойно доверия звучит. — Это неслучайно, нас заманили, чтоб убить. Чтоб мы сегодня веселились, ели, пили, развлекались и в игру пошли, а утром были трупы.

— Алия, это очень неприятный пранк, — сказала Алина с отвращением.

— Погоди, давай дослушаем, — предложил Карим. — Интересно же.

— Неинтересно! — рявкнула Аля, и все вздрогнули. — Ни разу не интересно!

— Аль, ты чего? — обеспокоенно спросила Алиса, заглядывая ей в лицо. — Пойдем, может, там ждут уже?

— Дискард нас ждет, да? — уточнила Аля, вытаскивая телефон и роясь в поиске. — Володя Немаев он, да, Карим, ты же помнишь? Он с загадкой пришел осенью, поучаствовал, потом затих, а теперь вызвался помочь, потому что живет рядом, да? Это вот его аккаунт, он по нему в чатике регался?

Она выставила экран, чтобы Карим увидел. Тот посмотрел и пожал плечами.

— Дату последнего визита видишь? — спросила Аля. — Девятнадцатое ноября прошлого года. После этого не заходил. Странно, да? А теперь смотрим поиск по фамилии Немаев в этой же соцсети, вот прямо с девятнадцатого ноября, и что видим? Двадцать третьего ноября в Зотове похоронили Немаева Владимира Сергеевича, который геройски искупил ошибки молодости в составе ЧВК «Гендель», вернулся к любящей семье, но трагически погиб девятнадцатого ноября. Совпадение, да? И где мы, где Зотов, да?

— А других донов Немаевых в Бразилии нема? — осведомилась Алина без обычной уверенности.

— Как же он погиб, если вон там ждет? — спросила Алиса с искренним недоумением.

— Алия предполагает, что это не Володя Немаев, — пояснил Карим не так добродушно, как раньше.

— Ты у него паспорт видел? Вот проверь. Увидишь, какой он Немаев и какой Володя, — предложила Аля и вздрогнула от звука клаксона: задержка утомила Тинатин.

— И как этот прокачанный плеер-киллер нас убьет? — уточнила Алина, которая, прищурившись, разглядывала Володю, даже рядом с Тинатин выглядевшего невеликим и безобидным. — Зарэжет? Передушит? Защекочет до смерти?

— Отравит. Шашлык заряженный, вино и вискарь, на крайняк угарный газ из системы отопления.

— И зачем это всё? — не унималась Алина.

— Мы «Генделю» схему сломали. Вернее, вы.

— Какую схему?

— Последнюю задачку помните, про агрегаторы? Ну, одинакового вида и дизайна, где всё на свете можно заказать, но ничего не придет, потому что они просто бабло отмывают? Их заказчиков никто не знал, а сейчас они готовая мишень — потому что мы их вычислили. По заказу Володи, ну, Дискарда. И теперь мишеням готовят ваншот[9], Володю уже ваншотнули, чтобы утечки не было, ну и чтобы следов не осталось. А теперь нас надо.

— Ох-х, — сказала Алиса испуганно. — Аль, ты серьезно?

Карим скомандовал:

— Пошли. Тинатин уже заждалась. Марк, помоги Але собрать чемодан, и рванули, пока Тинатин нас без всякого Володи не задушила. Аль, мутку вечером обсудим, если хочешь без свидетелей, я Володю лично на мороз выпну.

— Карим, я тебе серьезно говорю…

— А я тебе еще серьезнее говорю, что таску[10] про агрегаторы не Володя принес, а я лично придумал еще летом. Тинатин ее засолила просто на случай безрыбья. И оно случилось. С тех пор, кстати, еще месяца не прошло. Думаешь, можно хоть что-нибудь серьезное, с групповым убийством, придумать и организовать за это время, еще и в пьяные каникулы? Это никакая рассуперская ЧВК не сможет.

Последние слова он говорил уже на ходу.

— То есть Володю приняли без загадки? — вредным голосом поинтересовалась, догоняя его, Алина.

— А Володя другую притащил, — сказал Карим, на мгновение обернувшись к Але, чтобы слышала. — Две. Штурм жандармерии из бразильского сериала и таинственный пункт доставки. Рамакришненько для «Генделя», нет?

Алиса и Марк переглянулись. Марк застегнул чемодан и протянул девочкам руки. Алиса, уцепившись, с кряхтеньем поднялась и сказала сочувственно:

— Пошли, Аль. По дороге расскажешь.

— Все равно не поверите, — безнадежно сказала Аля. — Третий раз уже.

— Что третий раз?

— Или четвертый, — пробормотала Аля, вставая. — Вот за что мне это, а?

2. Не трогай других людей без спросу

Это оказалось самым гнусным и тяжким — пофигизм остальных. Их убьют скоро, вот прямо сейчас, а им пофиг. Сперва это бесило, потом вымораживало, потом стало поводом для холодного злорадства: так вам и надо, вроде того. Затем Аля впала в тупое отчаяние. Вам и надо, но мне-то не надо. Ни в коем случае. А вам по фигу, в том числе на меня. И сделать с этим ничего невозможно, с какой стороны ни подползай. Аля пробовала с самых разных.

— У него татуировка «Генделя», собака скалится, и оборванная цепь петлей на шее, и такая же татуха у чела в соседнем доме, — устало повторяла Аля на очередном витке.

А эти идиоты резвились.

— Мало ли что татуха. У кого их нет сегодня.

— У тебя.

— Н-ну да, — согласился Карим. — Потому что харамненько. А ты через пару лет весь забитым будешь от макушки до лодыжек.

— Чего это через пару только, — сказал Марк уязвленно.

А Алиса спросила:

— А почему не до пяток?

— Потому что он щекотки боится и маму слушается, поэтому, — сказал Карим, оценил напор возмущения, раздувший Марка вдвое, и умело перебросил внимание на следующий объект. — У Алины вот стопудово есть — и давайте угадаем, где именно.

— Тебе не видать, — отрезала Алина.

— Вот видишь, — сказал Карим Але. — В смысле не видишь, раз Алина такая эгоистка, но понимаешь: не редкость это ни фига. И не улика.

На улики они реагировали немногим разумнее. Але удалось продавиться сквозь раздраженную реакцию Тинатин и нервозную — Володи, чтобы напроситься с ними за мясом. Она убедилась, что ничего Володя не покупал, а забрал уже готовые пакеты со снедью и вином на какой-то промзоне. А толку? Ну да, заранее заказал, чтобы время не тратить, а деньги мы ему заранее забросили, и твои в том числе. Ну да, никого на кухню и к мангалу не подпускает — потому что мастер шашлыка, такие посторонних не терпят. Ну да, сам ничего из привезенного не ест и не пьет — веган-трезвенник же, сразу предупредил.

По понятным причинам Аля не могла предъявить ребятам скриншот, на котором в некрасивых позах лежали их тела, обведенные мелом, а еще один контур был пустым. И под каждой фигурой были подписаны ФИО и даты жизни. У всех вторая дата была сегодняшней, а у Володи — прошлогодней. Девятнадцатого ноября. Даже игра перешла от туманных намеков к тыканью в глаза, но до ребят было не достучаться.

Да если бы Аля и могла предъявить скриншот, как она его объяснила бы? Она себе-то не могла его объяснить.

А предъявить очень хотелось. И скриншот, и вообще. Особенно когда остальные отмахивались от Али и, не глядя на нее, дурочку истеричную, принимались обсуждать будущее — натужно, потом увлекаясь. Как тут всех победят, покажут себя и станут постоянными бета-тестерами «Это просто игры». А нет, так найдут другие поводы, чтобы собраться, выехать и повеселиться. Очевидно, уже без кислой попутчицы, которая норовит испортить всем праздник — и у которой, ура-ура, не получается.

Это нечестно, думала кислая попутчица. Всё. Это. Нечестно. Нечестно, что меня считают кислой. Нечестно, что не хотят мне поверить. Нечестно, что следующего раза не будет. Что мы отсюда никуда не уедем. Никто из нас. Включая взрослую, мудрую и искушенную Тинатин.

Ее Аля отлавливала дважды, во дворе и в холодном закутке прихожей, где они свалили вещи и продукты за неимением — точнее, запертостью — штатной кладовки. И оба раза Тинатин не проявляла ни вдумчивости, ни охоты к внезапным загадкам, которые и сделали чатик культовым и легендарным, ни нормального беспокойства, каковое должен проявлять любой человек, подвергшийся испытанию безумным рассказом про угрозу жизни.

Тинатин не испугалась, а, наоборот, напугала Алю. Когда та принялась объяснять про шашлык, планы налета и символику «Генделя», Тинатин, нахмурившись, сказала:

— Погодь. Мы же с тобой об этом уже говорили.

Аля уставилась на нее, лихорадочно соображая, и уточнила:

— Когда?

— Ну, до отъезда, — сказала Тинатин и резко замолчала, поведя глазами вверх.

Сейчас радужка уедет под лоб, и она будет пялиться пустыми бельмами, в ужасе поняла Аля. Так я пойму, что всё вокруг игра, и все вокруг персонажи, и я вместе с ними, так что никуда я не выберусь из нарисованного мира, частью которого являюсь.

Но ничего кошмарного Тинатин ни глазами, ничем иным делать не стала, а сморгнула и сказала медленно:

— Блин. Мы ж с тобой до сегодня и не виделись. А что ж тогда…

— Это игра такая, — горячо начала Аля. — В этом и дело. Тебе не кажется, мы с тобой правда разговаривали…

За стенкой загрохотало, Марк торжественно заорал.

— Ясно, — отрезала Тинатин. — Ладно, давай перед игрой или сразу после перетрем. Надо народ срочно к порядку призвать, пока Марк тут не разнес все на фиг.

— Тинатин, ну минутку! — взмолилась Аля, хватая ее за руку. — У Марка просто мангал складной рассыпался, он сейчас сделает…

Тинатин, застыв, медленно сказала:

— Отпустила. Быстро.

Аля, вздрогнув, разжала пальцы. Тинатин, выдохнув, убрала руки за спину, вдохнула и мягко попросила:

— Никогда не трогай других людей без спросу. Просто совет. После игры продолжим.

И убежала.

А Аля сползла по стеночке на пол. Она и сама не была уверена, что говорила с Тинатин на прошлом витке, а не, допустим, четверть часа назад. Она не была уверена в том, какими аргументами уже пробовала подействовать на ребят, а какими только собиралась. Она не была даже уверена в том, что мир за пределами игры остается таким же. Менялась последовательность событий и действий, менялись манера поведения и настроения ребят, менялись их голоса и, кажется, даже лица. Карим вроде был чуть потолще, Марк чуть повыше, а нос Алины был заметно длиннее. Или Аля просто привыкла? Она уже сама не понимала.

Она понимала, что должна рассказать всем, что происходит, убедить, что это по правде, и заставить найти выход. Который Аля найти не могла. Для нее выход был один: лбом в спинку переднего сиденья, на втором десятке ударов, кажется, тоже ставшую чуть тусклее и гораздо жестче.

Пусть придумывают. У них навык и опыт слаженной работы в чате. И они все вместе — и до игры, и во время. Но придумать надо до. Иначе все кончится почти сразу: через четыре минуты после входа Али в игру.

Кое-что ей все-таки удавалось. Например, уговорить народ пользоваться мессенджером в игре. Всякий раз реплики Али хватало, чтобы все согласились и примерно одними и теми же фразами угомонили Марка, который почти всегда принимался орать, что будет админом, накидывающим варианты.

Вот только для самой Али толку в этом чуть. Пользоваться мессенджером до входа в игру она не могла, а когда входила и принималась читать и писать, лента переписки начинала дергаться, отматываясь далеко назад, так что осмысленно воспринимать ее становилось невозможно. Реплики Али возникали среди старых сообщений ребят, оставленных четырьмя минутами раньше.

Четыре минуты воспринимались очень по-разному. Иногда они тянулись часами, иногда схлопывались мгновенно. Но объективно всё сводилось к ним — и выводилась ими Аля безжалостно и безоговорочно.

А без них выводилось еще беспощадней. Однажды Аля все-таки уговорила Алису обменяться ноутбуками. И шарахнулась лбом о спинку сиденья, едва коснулась чужой клавиатуры.

Была еще одна тонкость, которая пугала, заставляя нервничать и спешить. Часы отставали на четыре минуты вне зависимости от попыток Али выставить правильное, спешащее или гринвичское время — да хоть полдень двадцать второго века. В любом случае игра в ноуте Али стартовала, когда часы внизу экрана показывали 20:00 — и ровно через четыре минуты после того, как в игру входили остальные ребята.

Но резиновое время внутри игры теперь растягивалось не между четырех делений на больших напольных часах из черного кабинета, и даже не трех, а двух. Минутная стрелка на сияющем медью циферблате успела сделать еще один шажок к двенадцати. И что-то жуткое стало на шажок ближе к Але. Оно готовилось войти — в игру, в домик, в жизнь Али — и прервать эту жизнь совсем навсегда. В момент, когда минутная стрелка укажет в зенит. В этот момент все кончится. Ничем хорошим.

Часики просто так не тикают — это Аля еще помнила. Хотя помнила все меньше.

Игра что-то хотела ей сказать. Она чего-то хотела от Али.

Осталось понять, того ли хочет от себя Аля и может ли она доверять игре.

Доверять было странно. Именно из-за игры Аля и вляпалась в эту нудную фантастику. Потом, почему игра такая бесконечно разная? Это ведь невозможно. То есть возможно, но страшно дорого. А в реальном мире куда чаще случается невозможное, чем неоправданно дорогое, при этом одноразовое.

Игра так и изумляла вычурной оригинальностью, на каждом витке представляя новую декорацию, явно подразумевавшую новый мир за ее пределами, новый лор[11] в ее предыстории и новый тип задания. До него Аля так ни разу и не дошла, но всякий раз с ходу понимала, что тут у нас приключенческий квиз, тут стратегия на ацтекском материале, тут FPS на тему какой-то ближневосточной войны, а тут постап-бродилка. И каждый из вариантов был старательно придуман, тщательно отрисован и налит желанием понравиться игроку остроумным переворачиванием штампов: если пиратская таверна, то с кофейными автоматами, если казарма, то с принтами Барби на покрывалах, если рубленая изба, то с икебаной по фэншую. Раздражало, что рассмотреть все это богатство было непросто: освещение всякий раз было аутентичным, но скудным и малоприятным. Возможно, из-за этого казалось, что стены украдкой ежатся и приседают.

Не хватало и музыки, но этот недостаток с лихвой искупал чистый объемный звук, порождаемый каждым шагом и прикосновением. Плюс время от времени наваливался — как будто не через наушники, а прямо на загривок — густой вязкий шум, то как от заплутавшего в вентиляционной шахте соседского скандала, то как от закольцованного рокота грома. Сперва Аля полагала, что это эхо, долетающее из временно́го пласта ребят, но быстро убедилась, что ее вход в игру происходил строго после того, как остальные лишались возможности производить хоть какой-то шум.

А других источников шума в игре не было — в любой из декораций. Кроме часов, которые оживали на миг один раз из десятка. И людей никаких не было — пока не появлялись тени убийц. Но они, как и положено теням, были бесшумны. Бесшумным, к счастью, был и зад кошки, так и мелькавший время от времени далеко впереди. Бесшумными были и ожившие изображения, временами выглядывавшие или вылезающие из картин, фотографий и витражей, либо притаившиеся под кроватями, в шкафах, затененных углах и оконных проемах. Аля перестала пугаться и обращать на них внимание после того, как убедилась, что они плоские, пустые, ни на кого из известных ей людей или персонажей не похожие и не несущие никакой информации, способной пригодиться.

Иногда они странно пахли — то сыром, то апельсинами или разрытой землей. Запахи, то и дело возникавшие по ходу игры, смущали. Хотя их как раз Аля, наверное, допридумывала под впечатлением сверхчеткой прорисовки. А может, ароматы долетали с улицы, случайно рифмуясь с изображением.

Или Аля просто рехнулась.

Это самый удобный и все объясняющий вариант: никакой игры нет, есть чокнутая Аля, которая неконтролируемо прокручивает в голове калейдоскоп вариантов. Но откуда у Али в голове столько ерунды?

Большую часть того, что накопилось в голове Али, можно без особой натяжки назвать ерундой, но это ерунда понятная, знакомая и любовно собранная — и идиотских черных кабинетов с телефонами и флагами синдиката убийц там точно не было. Как и желания, осознанного или подсознательного, что-нибудь про этих убийц узнать или понять. Они мне неинтересны, их подвиги и преступления меня не касаются, они не имеют отношения к моему миру.

А теперь получается, что вся игра сводится к тому, чтобы узнать про убийц, понять их план и противопоставить ему контрплан. А Аля на это не подписывалась. Правила нарушаются постоянно, везде и всеми, но делать такое в играх — полное бесстыдство.

Да ну вас в баню, думала Аля, утомленно бредя по очередному постылому коридору, опять незнакомому, высокому и в голографических узорах, переливающихся под лиловым светом, и опять понятному до тошноты: вон там будут восемь дверей, здесь поворот, а здесь черный кабинет с хламом и часами. Разные пространства сводились к единой сути, как пестрый слайд, который проецируется то на вылепленные из детского конструктора дюны, то на распушенную вату, то на растянутую складчатую ткань с блестками и все равно остается пестрым слайдом.

Черный кабинет мог быть белой каморкой, фракталом в фиолетовых тонах или грандиозным бесцветным аквариумом, но по сути оставался мрачной комнатой с хламом и часами. Часы всегда оставались одинаковыми. Хлам выглядел по-разному, но сохранял функциональную идентичность: два сосуда, три коробки с мелкими безделушками, одна головоломка, полдесятка носителей информации, один телефон, одна эмблема «Генделя», несколько пустых тайников и так далее.

На сей раз черный кабинет напоминал уютную детскую комнату, медово освещенную ночником. Хлам был довольно аккуратно рассован по шкафчикам и тумбочкам, часы и сейф стояли возле расправленной кровати, а на коврике рядом с кроватью лежала Алиса.

Она умирала.

Если не считать часов и сейфа, это и была комната Алисы — точная копия. И Алиса была своей точной копией, в точной копии любимой пижамы с мишкой Паддингтоном. Паддингтон был плохо различим, потому что грудь и живот Алисы черно лоснились от крови. Коврик пропитался черной кровью почти весь.

Аля упала прямо на это черное и попыталась погладить Алису по щеке, забыв, что это просто игра. Она погладила Алису по щеке. Щека у Алисы была мокрой и прохладной.

Аля взгромоздила голову Алисы себе на колени и попробовала не плакать.

В играх или сериалах жертвы что-то говорили герою напоследок и герой орал: «No-o!», обещал что-нибудь, вставал, сжав кулаки, и шел всех побеждать.

Алиса ничего не говорила. Она просто смотрела на Алю мокрыми глазами, судорожно сглатывая. На очередном глотке Алиса замерла и обмякла. Глаза закатились, полоска между веками белоснежно блестела.

Аля тоже ничего не говорила и не кричала. Побеждать ей было некого. Заставить других победить она не могла.

Она могла только плакать и покорно ждать.

Она должна была понять, что все бесполезно, и смириться.

Она хотела, чтобы всё кончилось наконец. Так или иначе.

Она подумала: «Не дождетесь, сволочи».

И сильно стукнулась лбом о спинку переднего сиденья.

3. Это, деточка, и называется дружбой

Букет Аля узнала сразу. Она сама подарила его Алисе. Той как раз исполнилось пятнадцать, Алины родители согласились, что полукруглая дата требует серьезного подарка, и обещали оплатить любой. Папа, конечно, немножко повыл, когда Аля купила пятнадцать роз и акулу из «Икеи», но папа выл довольно часто и, как правило, неискренне, а по привычке и удовольствия ради.

Алиса накануне усердно нагоняла мистического тумана, рассказывая, что днюха у нее будет особенной и неповторимо прекрасной, так что Аля была готова к самым диким вариантам: плавали — знаем, какие у любимой подруги представления об особенном и прекрасном.

Все оказалось не так страшно — просто два часа в детском кафе, и просто Алиса кроме Али и Насти с Камилой пригласила еще и Артема из «Б» класса. Он был невзрачный и неинтересный, как и все «бэшники», не блистал ни умом, ни красноречием, ни хотя бы пригожестью и хорошим сложением. Артем быстро сожрал всю нарезку, выразил явное разочарование отсутствием спиртного, а также тем, что девочки забраковали идею принести бутылочку и разлить ее под столом, поэтому начал откровенно томиться. Он ковырялся в зубах и затылке, невпопад кивал натужным шуткам Али и Насти, пытавшихся спасти вечер, и норовил приобнять Алису. А та неотвратимо переходила от радостного мления к раздраженному стыду и приобнимать себя позволяла все реже, предпочитая Артему акулу, которая вправду была приятней на взгляд, на запах и на ощупь при сопоставимом росте. Наконец Артем свалил, не озаботившись предлогом.

Девочки вздохнули, переглянулись и принялись развлекать именинницу, старательно обходя стороной темы обманутых ожиданий и противоположного пола. А Алиса остаток вечера провела носом в букет, вдыхая аромат и время от времени покрепче перехватывая обнятую акулу. А уже у подъезда, дождавшись, пока Камила и Настя, погладив Алису по спинке, убегут, неловко спросила:

— Аль, можно я маме скажу, что букет мне Артем подарил?

— Да, конечно, — чуть растерявшись, сказала Аля.

Она только сейчас сообразила, что Артем пришел без подарка. У ухажера даже мысли, наверное, не возникло принести что-нибудь на днюху, хотя бы чисто символически: прочитанную книжку, например. Впрочем, откуда у него книжки, да еще прочитанные.

Аля давно про тот случай забыла, как и про Артема, которого с тех пор, возможно, и не видела. Не обращала внимания, во всяком случае. А вот букет запомнился. И узнавался сразу, хотя стал крохотным и золотистым, да и давний день рождения подруги неочевидно сопрягался с мелкой игрушкой, какими набиты коробочки на столе черного кабинета.

Штука рядом с букетом была незнакомой: зелененький с разноцветными цветочками прямоугольник, похожий на сложенную закладку для детской книжки, нет, на чехольчик для пропуска. Так и есть, пластиковый чехол с пропуском на подготовительные курсы спортшколы художественной гимнастики. Пропуск был выписан на имя Алисы шестнадцать лет назад, и на фотке она была почти неузнаваемой, но очень серьезной и нескрываемо счастливой. Аля никогда не слышала о спортивном прошлом Алисы и не предполагала самой его возможности. Но жаркое ликование, которое наполнило Алису в миг получения пропуска и вздымалось хотя бы чуть-чуть при каждом его использовании — Аля почему-то это чувствовала, — служило железным доказательством того, что поводы для счастья бывают разными, что детские привязанности могут совершенно не влиять на взрослую жизнь, хотя и остаются непозабытыми, и что даже про лучшую подругу невозможно знать всего.

Красную обувную коробку Аля трогать не стала. Известно, что там. Аля не забыла ни Феоктиста, любимого Алисиного шиншилла, ни горя, связанного с его уходом пять лет назад. Да Але и незачем было всматриваться в особенные вещи, память о которых всегда носила с собой Алиса и на которые, очевидно, налипала и наматывалась, твердея и нарастая во все стороны, суть Алисы, ее разум и чувства, желания и привычки. Намотанное можно было отслоить, как тонкую морщинистую бумагу, из какой у бабушки с дедушкой склеена древняя новогодняя гирлянда, и каждый отслоенный лепесток, наверное, мог выдать куда более подробные и важные впечатления, чувства и уроки — но они ушли на подмотку, а сердцевинкой оказывался почти случайный кусочек детства.

Пусть Аля и не знала, оказывается, про Алису всего, но всё главное-то она знала. А самым главным было, что Алиса не подведет, не предаст и в любом случае… Точнее, в крайнем случае примет сторону Али.

— Ну да, — подтвердила Алиса с чуть возмущенным изумлением.

— Даже если не согласна? Даже если я, вот как сейчас, явно рехнулась, несу фигню да еще и пытаюсь всех в эту фигню вляпать поглубже?

— Ну почему фигню, — неискренне сказала Алиса и украдкой зыркнула на ребят, ушедших так далеко, что и скрипа снега не слышно. — Может, ты по правде…

— Я по правде, я рехнулась, вопрос не в этом, — перебила Аля. — Даже если я не по правде, а по вере, сама знаю, что говорю, и с этого не сойду, ты со мной?

— Ну да, — ответила Алиса, пожав плечами. — Это, деточка, и называется дружбой. Ты не знала, да?

Аля быстро обняла ее и замерла, зажмурившись. Постепенно получилось дышать. Алиса похлопала ее по спине, как хлопали саму Алису Настя и Камила сто лет назад, и осторожно спросила:

— Э, женщина, вы чего?

— Всё, главный вопрос решили, осталось договориться с Рокфеллером, — сказала Аля, отстраняясь и незаметно вытирая глаза.

— Кем-кем?

— Син-син, — отрезала Аля.

Алиса, поморгав, сообразила, что «кем» по-татарски — «кто», а «син» — «ты», и замахнулась на Алю со страшным рыком. Аля, послав воздушный поцелуйчик, продемонстрировала, что потом-потом, а пока страшно спешит, и рванула за остальными.

Важны были три момента.

Спрятанные тайны были костяком и фундаментом любого человека.

Игра эти тайны видела и умела показывать — по крайней мере, Але.

И Аля могла изучить самую основу каждого из своих попутчиков.

Не для того, чтобы управлять ими, конечно. Это ведь отдельное искусство — нажимать на болевые точки человека, чтобы заставить его что-то сделать. И существует это искусство только в кино или книжках, а в жизни попытка манипулировать человеком, тонко ли играя на струнах его души, грубо ли шарахая по ним твердым молоточком, кончается в лучшем случаем быстрым срывом, мордобоем и ссорой на всю жизнь.

Зато так Алю могли услышать. Почему-то собеседника с камнем или ножом в руке слушают внимательнее, чем собеседника с пустыми руками. А, даже поговорка ведь есть про то, что доброе слово и револьвер куда убедительнее, чем просто доброе слово. Она всегда Алю бесила. Но что делать, если такова природа человека и по-хорошему он не очень хочет?

Заряжать револьвер. А выяснять, кто и зачем его подкинул и не взорвется ли он в кулаке, будем потом.

Стоило взять сокровенный предмет в руки, происходило странное: Аля как будто за миг проскакивала на чудовищно быстрой перемотке длинный видеоролик, успевая, однако, разглядеть и прочувствовать все подробности.

Впервые она испытала это на красном мужском галстуке, увязанном в твердый клубок, и потом долго плакала, но так и не смогла выплакать из себя горький ужас, с которым Тинатин смотрела, как папа, машинально затягивая новые и новые узлы на галстуке, только что врученном ему на день рождения, нервно объясняет, почему должен уйти от мамы к другой женщине, а мама стоит в дверном проеме, закрыв рот обеими руками, и слушает, слушает, слушает.

Аля сразу, хоть и запоздало, поняла, что Тинатин не удалось выплакать эту горечь за годы и что сокровенные предметики красного цвета лучше не трогать, потому что они все такие. Хранилища счастливых воспоминаний были зеленоватыми, а золотистыми тонами обозначались вещи, которые помогли принять важное решение. Как светофор, сообразила Аля, стойте — ждите — идите. Отмахнулась от размышлений, какими игра увидела краеугольные камни ее, Али, фундамента, и сосредоточилась на исследовании зеленых чудес.

Вещи, отвечавшие за первое счастье, Аля исследовала с удовольствием: они были неожиданными, интересными и теплыми. В груди и за глазами от них становилось просторно и щекотно, и хотелось сидеть затылком к стене и растерянно улыбаться, мыча любимую когда-то мелодию, которая не вспоминалась с детства.

У Тинатин таким предметом был детский ксилофончик, на котором она научилась играть не шибко заурядную «Stille Nacht, heilige Nacht», и заставляла родителей, молодых и веселых, раз за разом вытанцовывать под нестройную мелодию, замирая в нелепых позах, когда Тинатин медлила с очередным ударом — потому что запуталась или отвлеклась на счастливый хохот.

— Такой у всех был, — сказала Тинатин, нахмурившись.

Ответ был ерундовым, у Али ксилофона точно не было, и у Алисы тоже, и вообще Аля видела такие только в кино и мемасиках про «настоящее детство», заполненных незнакомыми ей предметами. Говорить этого она не стала, наоборот, сжала губы и отвернулась, чтобы не сболтнуть про галстук, как в прошлый раз. Но Тинатин, похоже, сама его вспомнила. Она заморгала, хотела что-то сказать, показала рукой, что сейчас вернется, и ушла во двор, на ходу сунув ноги в ботинки и подхватив куртку с крючка. Аля подождала из чисто научного интереса пять минут, убедилась, что и на сей раз Тинатин не вернется, и пошла к Марку.

У Марка, вопреки ожиданиям, радостную сердцевину души занимала не пятая плойка или что-то в этом духе, а тоже музыкальный инструмент. Электрогитара — и миг ее обретения, сравнительно недавний, судя по всему. Родители вручали ее деньрожденным утром, когда решили, что Марк проснулся, и вдвинулись в комнату со здоровенным картонным футляром наперевес. Марк, конечно, проснулся давно и сидел в кровати, теребя кромку пододеяльника. Въехавший в комнату футляр вспыхнул в его глазах безумным салютом, который тут же будто стерла грязная тряпка. Картон украшала надпись Ibanez. Она, по мнению Али, значила что-то солидное и крутое, но Марка явно убила разочарованием. Он старательно изображал радость, разрезая скотч и раскрывая упаковку, чтобы уже искренне завопить сквозь новый фейерверк счастья: «Джексон!»

— Я об LTD мечтал, они для начинающих типа лучший инструмент делают, ну, по соотношению цена — качество. Намекнул папе, маме просто мозг вынес. Страшно боялся, что будет Ibanez. Он везде продавался и считался таким стандартом, качество норм, цена удобная, но знающий народ говорил: не брать, это для лохов. И такая коробка, и я, понял, весь на измене такой. А они Jackson купили. Это вышак, другая лига. Космос, блин.

Марк показал, как космически играет на «Джексоне» — ну или будет играть, когда научится.

Он и так, наверное, сделал бы примерно всё, что скажет Аля. Но выбор: или делаешь, или так и не вернешься к своему «Джексону» и не научишься играть, как показываешь, — упрощал процедуру.

У Алины центр любви приходился не на предмет, а на целый комплекс предметов, явлений, пространства и времени. Прядь коричневатой шерсти, сплетенная с высохшими травинками, перенесла Алю в летний дачный поселок, по песчаной дорожке которого она — вернее, Алина — медленно и торжественно катилась на детском велосипеде с установленной на руле проволочной квадратной корзиной. Из корзины квашней свисал огромный рыжий кот с брезгливо величественной мордой. Рядом с мордой был воткнут букетик полевых цветов и колосков, щекотавший нос и усы коту при каждом повороте колес. Кот не морщился и морду не убирал, показывая, что усугубить его разочарование миром невозможно.

— Корзину бабушка подарила, — неохотно сказала Алина. — Я в ней что только не возила: яблоки, ведерко из колодца, молоко от автолавки, грибы. А кот… Я собак люблю, коты мне как-то параллельно, я и не помню, если… — Она замолчала, пожевала губы и сказала другим голосом: — Надо же. Убедила. Что делаем?

— Идем к Кариму, — сказала Аля со вздохом.

Предмет счастья Карима Аля сперва приняла за пережившего авиакатастрофу пряничного человечка из «Шрека». Бежево-салатная фигурка выглядела неровно пропеченной, кривенькой и потрескавшейся. Это и был пряничный человечек, но в брутальной татарской версии — Камыр-батыр, сказочный Тесто-богатырь, которого половина татарских бабушек пекла внукам из остатков теста, пока внуки не вырастали, а бабушкам не надоедало.

Карим рос быстро, но бабушки у него не было с самого начала, и Камыр-батыра из теста, оставшегося от эчпочмаков, мама сделала всего разок. На пару с Каримом Камыр-батыр победил Зеленого Гоблина, Хозяина Огня, Соловья-разбойника и даже воспитательницу Зульфию Ахтямовну, окончил садик, школу, университет и училище волшебников, стал космическим десантником, спас Млечный Путь от скисания, а вот Вселенную спасти не успел, потому что развалился на третий день. Нового мама лепить отказалась наотрез, заявив, что тесто заведет только в выходные, что хлеб — это не игрушка и что, если Вселенная Карима не может обойтись без Камыр-батыра, пусть Карим сделает его сам.

И Карим сделал.

— Весь вечер возился, шесть или семь раз то муку подсыпал, то воду подливал, потом все сначала, — подтвердил Карим, мечтательно улыбаясь. — Земляничное варенье от волнения сожрал, пришлось из ревеня юзать, а я его тогда терпеть не мог. Вся кухня в муке, стол в тесте, я в слезах и соплях, мама тоже чуть не рыдает, говорит, давай уже помогу. А я такой: ни фига, сказала сам, значит, сам. И сделал.

— И он не рассыпался, а довел миссию спасения Вселенной до… как там — до триумфального торжества и с тех пор стоит на верхней полке между первым и вторым рядами книг.

Карим кивнул все с той же мечтательной улыбкой и спросил:

— Мама в чем была?

Аля, нахмурившись, вспомнила:

— Типа домашнего костюма что-то, желтое и с цыпленком на груди.

— М-дя, — сказал Карим, и улыбка его стала сочувственной. — Хреновастенько тебе пришлось, señlem[12]. Прошлое ты знаешь — считаем доказанным. Но это ведь не значит, что ты знаешь будущее, правильно?

4. Вы мне не верите?

— Типа мы тут нарисованные? — спросил Марк, упоенно разглядывая свои ладони и тут же — плечи и грудь товарищей.

Алина, оказавшаяся ближайшим товарищем, дотянулась до куртки, накинула ее и запахнулась поплотнее, на миг зависнув — явно для того, чтобы убедиться, что воспринимает плотность, вес и тепло одежды.

— Ну чем ты слушаешь? — простонала Аля. — Мы настоящие, просто по кругу…

— Погоди, — сказал Карим с бесящей рассудительностью, но хотя бы без улыбочки. — Откуда ты знаешь, что мы настоящие? Может, мы у тебя в воображении? Может, это только в твоем сознании действие бегает по кругу, а на самом деле мы сидим дома. Ну или валяемся холодненькие в той куче, о которой ты говорила.

— Разве я говорила? — Аля напряглась.

Карим вздохнул и осмотрел остальных.

Алиса обняла Алю и начала:

— Ох, Аль, ты чего-то совсем потекла…

— Совсем — не совсем, зато всё знает, — сухо заметила Тинатин, по-прежнему вглядываясь в Алю, будто пыталась вычленить если не пиксели, то скрытое под кожей объяснение.

— И поэтому мы должны сразу довериться? — уточнила Алина.

— А не должны, да? — спросила Аля. — То есть знание — это и не сила и ни разу не повод для доверия?

— А ты правда не понимаешь, чем еще можно объяснить, что ты всё про всех знаешь?

— Объясни, — попросила Аля, пытаясь не кипеть. Она правда не понимала.

И она правда была потрясена: и тем, что не понимала, и особенно тем, что остальные сразу поняли и так легко приняли эту версию.

Версия, согласно которой Аля не пыталась предупредить ребят о подготовленной кем-то западне, а сама была частью западни, действительно легко и просто объясняла всё. И осведомленность Али, и ее настойчивость, и то, что опасности, о которой она твердит, не замечает никто другой. И то, само собой, что всё в группе было хорошо и спокойно, пока к ней не присоединилась Аля.

— Ой ты черт, — с трудом проговорила Аля, будто сквозь жаркое колесо, накатившееся внутри головы на глаза и челюсти. — Вы ку-ку, что ли? Это же, блин, не игра в мафию! Это же по правде! Тут не надо друг на друга думать! И на меня не надо!

— А почему? — вкрадчиво спросила Алина.

— Вы что? Вы мне не верите?

Аля осмотрела ребят. Ребята смотрели на нее. Даже Алиса смотрела на нее — не так, как всегда. Не так, как смотрят на лучшую подругу, которую знают сто лет и наизусть.

Это было невыносимо.

То есть первым делом это было странно и нагловато — обижаться на недоверие после того, как сама пыталась не верить всем, после того, как ей поверили хоть в чем-то, поверили после очень-очень-очень долгого, досадливого и усмехающегося отшучивания и отпинывания. Но есть, оказывается, гигантская разница между тем, что тебя не принимают всерьез, и тем, что считают злодеем.

Настоящим таким. Подлым. Высокопрофессиональным. Который всё вынюхал, разузнал, подготовил — и теперь заталкивает в ловушку. Как козел из притчи, чуть ли не библейской, как уж его — козел отпущения? Нет, того, наоборот, за всех наказывают. Козлище, отделяемое от агнцев? Тоже вроде нет. Я и это тоже забыла или не знала никогда? Неважно, суть важна: козел, который раз за разом приводит доверяющих ему овец на бойню, а сам удаляется, спокойно блея, чтобы подружиться со следующим стадом.

Может, так и происходит? — онемело подумала Аля. — Всех каждый раз забивают, как на бойне, и только после этого я прихожу в себя. Да ну. Бред.

— Ладно, — сказала она, вытирая глаза и нос. — Как хотите. Пейте, гуляйте, жрите шашлыки, целуйтесь со своим Володенькой, катайтесь, валяйтесь, играйтесь…

Она махнула рукой и заревела, кажется, в голос, поэтому поспешно уткнулась в скомканный шарф. Алиса обняла ее. Аля стряхнула руку. Все, кажется, смотрели, но плевать. Алиса обняла жестче и свирепо приказала:

— Расплескалась синева, хорош уже.

— Я не могу-у больше, — проныла Аля в шарф. — Нет сил, поняла?

— Не можешь — заставим, — сунулся Марк и ойкнул под звучный хлопок. Кто-то явно выписал ему слэп по спине или плечу — скорее всего, Тинатин.

Бить и ругаться проще, чем поверить или сделать что-нибудь толковое. Я вот ни того, ни другого не могу. И не хочу уже.

— Аль, Аль, ну все хорошо, — увещала Алиса, подталкивая ее в такт словам. — День простоять, ночь продержаться, и все кончится.

— Для тебя кончится, — прошептала Аля с горечью. — Тебе везет.

— Да какое везет, — сказала Тинатин очень серьезно. — Это же ужас просто. Ты хоть осознанно через это круги нарезаешь, а мы как гипсовые лошадки на карусели.

Аля посмотрела на нее недоверчиво, но не стала уточнять, утешает ее Тинатин просто из сочувствия или правда готова если не принять предложенные вводные, то хотя бы учитывать их.

— Вот, кстати, вопрос, — сказал Марк. — Как такое возможно — тонна вариантов игры с разным сюжетом, сеттингом и, может, даже движком?

— Некстати, — отрезала Тинатин.

— В смысле? — возмутился Марк. — Ты представляешь себе, сколько стоит разработка?..

— Марк, забудь, — велела Тинатин. — Сколько стоит, как возможно, кто рисовал — это ни разу не наши проблемы. Давай сосредоточимся на наших.

Марк, подергавшись, показал, что смирился и сосредоточился. Остальные тоже.

— Тут еще момент есть, — помедлив, призналась Аля. — Говорят же, что лучше ужасный конец, чем ужас без конца? А я что-то не уверена и… — Она поежилась.

Алина деловито уточнила:

— Что-то знаешь про конец?

Алине отвечать хотелось меньше всего, но ответа ждали все. Молча и напряженно. Даже Марк не заржал.

— В игре есть часы. Они о-очень медленно, но идут. Типа по секунде за каждый виток. Или по две. Как, я не знаю, Земля вокруг Солнца, пока ты вертишься вокруг Земли, словно Луна.

— Куда идут? — спросил Карим.

«Куда-куда, вперед», — хотела буркнуть Аля. Нормальный разговор оживил ее удивительно проворно. Но и Карима с его улыбочками и взглядами баловать не хотелось.

Она сказала:

— Я на них не сразу внимание обратила, но исходно там, наверное, было без четырех восемь — у меня же на ноуте как раз на четыре минуты отставание. А сейчас до восьми минуты полторы осталась.

Все быстро посмотрели на циферблаты телефонов или часов.

— И что будет, когда дойдет? — спросила Алина.

Аля вздохнула.

— Новый год, — сказал Марк.

— Это Марк, великий интеллект и могучая десница, — неторопливо отметил Карим. — Умеет кушать, снимать шапку, играть «Как под горкой, под горой» на пианино, «Кузнечика» на гитаре, стоять на одной ноге и считать от пяти до одного, почти не сбиваясь.

Марк поклонился. Алина поинтересовалась:

— А ничего, что Новый год в полночь?

Марк радостно сообщил:

— Ничего!

— Щедрый мальчик. А с нами что будет?

— А мы останемся в старом, — сказал Марк, разом сняв улыбку с лица. — На темной стороне луны. В истории. В середине зимы. In the middle of nowhere[13].

— Это если все по правде так, как говорит… Аля, — отметила Алина, выговорив имя через силу.

Аля сжала зубы.

— Ты-ы не по правде, — пробубнила Алиса себе под нос. — Остальное-то соответствует.

— Ага, только даже формат игры назвать нельзя, потому что всегда разный, и casus belli[14] не бьется, — мягко напомнил Карим.

— Казус чего? — спросил Марк, но Карим ответить не успел.

— Стоп, — сказала Аля, медленно поднимаясь и шаря по карманам в поисках телефона. — Стоп. Я все поняла. Не агрегаторы сыграли. То есть и они тоже, но чисто бонусом. Значимы как минимум три таски. Первую, про штурм жандармерии, настоящий Володя принес, его за это и убили — не за то, что решение нашел, вернее, мы ему нашли, а за то, что спалил план. Намерение даже. Там не жандармерия, надо полагать, и не Латинская Америка, а что-то сильно ближе. Тут «Гендель» начал готовить нашу ликвидацию — ну, вашу, меня же позже взяли, и раз так, подкинул для обсуждения еще и маркетплейсы. Вдруг тоже придумаем, что это и как нахлобучить.

— Ты про пункт выдачи? — спросил Карим с улыбкой, смотревшейся страшновато, потому что она перетекла из сочувственной и снисходительной в раздраженную, следом потрясенную и тут же в просто гримасу, забытую на лице, когда все мысли снялись и рванули в другую сторону.

— Про пункты, — сказала Аля. — Их явно больше одного, сильно больше. И через каждый деньги идут либо что-то еще дороже. А агрегаторы твои им тоже явно понравились. Ты сложи задачки в удобной последовательности и прикинь, что это план. И вспомни еще про поддельные платежные терминалы в ресторанах и автосалонах.

— Это же Тинатин таска, — удивился Марк. — Тинатин, ты ведь ее задавала, правильно?

Тинатин, покивав, посмотрела на дверь домика и восхищенно протянула:

— А я думаю, чего он стесняется, сам в копилку не заносит, меня просит. А он… — Она прервалась, обвела всех взглядом и засмеялась: — О! Теперь уже не Аля, а я сообщница?

— Дура ты, — сказал Карим, но Тинатин уже завелась:

— Значит, Аль, приношу свои извинения, тут, похоже, впрямь расклад красивый и, как уж в криминальной хронике говорится, подготовленный по предварительному сговору организованной группой лиц. Группа налицо и сговор… Мне, значит, Володя тогда в личку прислал…

Она, почиркав сенсором перчатки по экрану, нетерпеливо стащила ее, отшвырнув в сторону, все стремительнее зачертила по экрану голым пальцем и, замерев, глухо не сказала даже, а прорычала:

— Где. Моя. Группа?

Все завозились в своих телефонах, чтобы мгновенно убедиться: от группы «Отгадка рядом» не осталось и следа. От чатика, личек и общих папок в облаке тоже.

— Фигасе, — пробормотал Марк. — Карим, ты бэкапы не сохранил? Я потёр, когда Atomic Heart ставил…

— Если и есть, то на домашнем выносном диске… — начал Карим.

Тинатин оттолкнула его и заскрипела к дому с такой скоростью, что скрежет снега слился в сплошную тоскливую мелодию. Эта тоска будто проделась сквозь грудную клетку, душу и хребет Али, лишив ее дара речи, так что просипела она еле слышно:

— Ты куда, нельзя!..

Но Тинатин уже рванула дверь и скрылась в домике. Карим бросился следом, остальные за ним — и Аля, прижимая шарф к будто и вправду проткнутой грудине, тоже.

Лучше бы она не успела.

Лучше бы она не видела, как это бывает не в игре, а вне игры, в жизни, на самом деле или где там она встряла столь стыло и ненужно.

Тинатин была уже на кухне и наскакивала на Володю, выкрикивая:

— Ты удалил, говори? Возвращай быстро! Нос на пятку натяну!

— Тинатин, ну ты чего, ну хорош уж, — говорил Володя, отступая и уворачиваясь вроде неловко, но так, что та не могла схватить его ни за грудки, ни за рукав, ни шлепнуть хотя бы по касательной. — Ребят, давайте я шашлык добью, а потом уже поиграем.

— Я тебя сама добью, Гендель штопаный! — рявкнула Тинатин и замерла, стиснутая вроде бы небрежным хватом Володи. — Отпустил быстро!

Володя застыл, повел глазами, в секунду, кажется, сканировав пространство, на которое у Карима ушло несколько минут, и сказал:

— Но если не голодные, можно и сразу поиграть.

Тинатин выгнулась, зашипев от боли, хотя Володя, кажется, даже не шевельнулся, и ребята, толпившиеся в двери, с криками рванули к нему.

«Не надо!» — попыталась, но не успела крикнуть Аля. Володя очень быстро и очень громко ударил Тинатин головой о столешницу и швырнул ее навстречу Марку. Тот повалился на пол, пытаясь перехватить Тинатин и уберечь ее в падении, а Карим, обогнув его, прыгнул к Володе, полностью скрыв того из вида, ударил без замаха, но, кажется, сильно, и застыл. Звука удара Аля не услышала, но услышала то ли хруст, то ли треск, с каким режут плотную ткань. Карим попятился и осел на пол.

Володя тряхнул кистью, из которой небрежно торчало небольшое, но пугающее даже на расстоянии зазубренное лезвие, и бросился к Алисе.

Алиса взвизгнула, Аля взвизгнула тоже, рванула ей навстречу и в дверях сшиблась лоб в лоб с выбегавшей из кухни Алиной. Удар, лишивший Алю зрения, дыхания и равновесия, ее даже слегка обрадовал. Мгновенную боль легко вытерпеть, особенно если знаешь, что сейчас оторвешь невредимый лоб от спинки переднего сиденья.

Только Аля не потеряла сознание. Дыхание и зрение вернулись к ней, пусть и ненадолго. Зато боль, когда подошел Володя, оказалась чересчур долгой. И совершенно нестерпимой.

5. То есть мы все уже мертвые

Есть такое предупреждение: «Не повторять, выполнено профессионалами». Имеется в виду, что у вас не получится, а у профессионала получилось. Потому что профессионал — он это умеет. Этим он зарабатывает на жизнь, в этом он натренирован, за это он уважаем.

Алю за постоянные умирания и оживания никто не уважал, да и не мог. Тренироваться в этой дисциплине она не желала, а зарабатывать не могла. Но кто в этом профессионал, кроме нее?

Только ведь «профессионал» не значит «самоубийца».

Аля очень не хотела нарываться. Очень не хотела переживать такую же боль. И очень не хотела подходить к Володе и тем более заводить с ним разговоры.

Но что оставалось-то? Как еще выдернуть кончик ниточки, потянув за который можно прийти к центру клубка, если не потеребив как следует единственный пригодный для этого кусок? Все остальные — игра, дом, электричка, лес, прошлое, чатик — оказались либо непригодными, либо недоступными. Они то ли есть, то ли нет, то ли небрежная имитация действительности, то ли слепленная из пикселей виртуальная реальность, а может, и просто битый или затертый кластер памяти.

А Володя — вот он. Настоящий. Застенчивый. Страшный.

Странно, что теребить его Аля сообразила только теперь, но лучше хоть когда-то, чем никогда. Часики-то тикали. Наверное. Точно Аля не знала — в игру войти она могла теперь лишь разок из пяти или шести, уже и сама не помнила. Остальные четыре или пять раз Володя ее убил. Дважды тихо и сразу, один раз опять вместе со всеми, и еще дольше и больнее, и еще один или два — а, нет, три, значит, всего семь было, — он просто засмеялся и вышел из кухни, из комнаты, со двора — да, Аля подкарауливала его с вопросами везде — и ни догнать его, ни дождаться, ни заметить, куда он делся, не получилось, а потом Аля проснулась лбом в спинку кресла. Так и не поняв, как и чем убита. Спасибо хоть безболезненно. Кем убита, гадать не приходилось.

Осторожные расспросы не срабатывали, наезды не срабатывали, попытки навалиться всей толпой, обездвижить и допросить как следует не срабатывали — Володя был как будто не человек, а робот или прибор, знающий всего два режима: добродушно-угодливый в любой нормальной ситуации либо истребительный — в любой ненормальной.

Из этого правила нашлось всего одно исключение — на седьмой, вот этот, раз.

Аля додумалась поменять условия. Не бегать по навсегда затверженному маршруту от вешки к вешке, пытаясь раскачать какую-нибудь из них, а попробовать убрать хотя бы одну из вешек. Ребята согласились соучаствовать удивительно быстро, даже Тинатин. Они вообще с каждым разом быстрее улавливали суть: то ли аргументы Али огранились и отшлифовались до уровня fatality, то ли падали, как на старые дрожжи, в следовые остатки прежних витков.

Ребята смогли заменить всё съестное и выпиваемое в пакетах мусором и поленьями, а продукты и напитки вынести под одеждой к карьеру. Аля и Тинатин сразу вернулись, чтобы понаблюдать из-за дальнего забора за тем, как Володя без куртки и с непокрытой головой мечется по двору, взрывает сугробы и заглядывает в кабину внедорожника, пытаясь разглядеть, не выпал ли эдак случайно и незаметно на пол салона пуд соли и прочих яств. Тинатин наблюдала, держа телефон наготове, чтобы не выдать себя сигналом, когда Володя догадается позвонить ей как начальнице. Але хотелось орать и плакать: сквозь нелепые метания Володи то и дело проступала чеканность движения, которая до сих пор оборачивалась болью и смертью. Больше ничем.

Володя не позвонил. Он вернулся в дом, вскоре вышел уже одетым, неторопливо повел подбородком от плеча к плечу, будто фиксируя панораму, — Аля и Тинатин с трудом удержались от того, чтобы присесть, хотя сразу ведь условились не двигаться, потому что в статике малозаметны, а движение он точно засечет, — вышел со двора и поскрипел к выезду с базы.

— Проследим? — вполголоса предложила Тинатин.

— Нет, — сказала Аля. — К сообщникам он точно не приведет, если и встретится с ними, то за воротами где-нибудь, вызвонит, чтобы подъехали. А нас заметит, с гарантией.

— Ну и заметит… — начала Тинатин, запнулась и деликатно продолжила: — Аль, больно.

Аля посмотрела на свои пальцы, стиснувшие запястье Тинатин, поспешно разжала хватку и извинилась.

— Ладно, — сказала Тинатин, растирая запястье. — По пути к карьеру деталей добавишь. А Володя, если такой имба[15], как ты рассказываешь, может, к нашему возвращению новый хавчик раздобудет, больше и лучше прежнего.

К возвращению ребят Володя ничего не раздобыл и сам не вернулся. Телефон его был выключен.

Тинатин прошла сквозь гостиную к кухне и обратно, позаглядывала в разные углы, неравномерно освещенные косыми пыльными лучами, и спросила:

— Растяжек, мин-лягушек, кассетных бомб надо опасаться?

Аля пожала плечами и предположила:

— Им естественность нужна. Утечка газа, пожар, отравление, в таком духе.

Карим потопал проверять газовый баллон и котел. Марк, пробормотав: «Снег можно растапливать, наберу сейчас», рванул было во двор, но Тинатин удержала его за рукав.

— Ща администратору звякну, чтобы новые баклажки привез. Скажем, эта вода стухла.

Спустившийся со второго этажа Карим доложил:

— Я не эксперт, но там вроде все штатно, подогнано, не болтается и без лишних элементов. По ходу буду еще посматривать.

— Дежурство ночью организуем, — сказал Марк.

— Так не будет ночи, — напомнила Алина глумливо-сочувственным тоном, заметила, что Алю аж перекосило, и примирительно добавила: — Ночью спать надо. А спящих людей сделать мертвыми без криминального следа непросто.

Доживем — увидим, подумала Аля и в который раз выглянула в окно, за которым всё это время очень ярко представляла себе то Володю, то троих в угольном камуфляже.

— Воду через пятнадцать минут привезут, — сказала Тинатин, убирая телефон. — А пока давайте отделять чистое от нечистого. Затаскивайте хавчик, смотрим упаковку. Если фабричная и нетронутая, можем жрать, если ручная работа — лучше не рисковать. Потом я еще в лавку сгоняю, подкупим, чего не хватило.

— Тормозной шланг проверь, — посоветовал Карим.

Безвредного хавчика оказалось немало — на легкий перекус точно хватит, а догнаться можно овощами и фруктами. Марк поныл, что шашлык тоже может быть безопасным и от одного шампурчика ничего не будет, а он готов лично пожарить и снять пробу, причем прям с сырого кусочка. Громче всех на него рявкнула, как ни странно, Алина, и Аля опять почувствовала неловкость от того, что так долго ее недолюбливала. Алина знать об этом не могла, но Аля должна помнить — и стыдиться.

— А как мы умирали? — спросила Алина, по третьему разу протирая и обнюхивая яблоки и груши, сполоснутые с «Фейри».

Аля, подумав, сказала:

— Спасибо хоть быстро и безболезненно.

— Странно, — сказала Тинатин. — Уснули, типа, и всё, глазки закрыли и уплыли?

Аля кивнула, передернулась и снова кивнула. Тинатин это не смутило.

— Очень странно. Даже от сильного яда последствия прям невооруженным глазом видны. А если они нас травили не цианидом или «Новичком» каким-нибудь, а пытались пищевое отравление разыграть, то мы, прости, ублеваться должны.

— Не факт, — возразила Алина.

— Погугли.

— А толку гуглить, если это ненастоящий гугл?

— В смысле? — спросил Марк.

— Мы согласились с объяснением Али, так? Аля ходит по кругу, ну или внутри стеклянного шарика — новогоднего такого, со снегом как раз, знаете, да? — в который замкнута ограниченная часть пространства, времени и персон. Выходит из него Аля через компьютерную игру.

— Не всегда, — сказала Аля.

— Как правило. Через игру, плюс-минус. Значит, входит она тоже в компьютерную игру, к которой тамбуром таким прицепилась часть сеттинга, имитирующего реальность. Лор такой.

— То есть мы, как это, NPC[16]? — уточнил Карим, одобрительно разглядывая Алину.

— Это в лучшем случае. Или тупо часть сеттинга.

— Ты-ы часть сеттинга, — сказала Алиса. — Не хочу тупо. Я живая, чувствую и всё такое.

Алина засмеялась.

— Ты еще скажи: «Ущипните меня».

— За любое место? — томно спросил Марк, шевеля пальцами.

Алиса отмахнулась было, но вдруг разозлилась и спросила:

— Марк, а ты ведь мелкий совсем, да? В школе еще, и не факт, что в одиннадцатом классе, да? Поэтому и студенческий не показал?

Марк пошел неровными, но очень четкими красными и белыми пятнами и начал набирать воздуха для предельно обидного ответа.

Это тоже игра? — напряженно подумала Аля и напомнила себе: — А что тут не игра?

— Разница-то, школьник, студент, если мы ненастоящие? — сказал Карим, дружески трепля Марка по плечам и шее так, чтобы тот сдулся до безобидных кондиций.

— Нефиг было так старательно сканировать все вокруг, — хладнокровно сказала Алина. — Нас в хайрезе[17] снял — вот и пыжимся теперь. Выдал бы по три пикселя на морду — проще было бы.

Аля представила, как ребята выглядели бы в этом случае, и нервно ухмыльнулась. Алина немедленно нацелилась на нее обвиняющим перстом.

— А ты, кстати, зря думаешь, что единственная настоящая тут. Чот до фига знаешь, на вопросы отвечаешь быстро, на каждый случай план есть. Настоящие люди так себя не ведут. Колись, кто такая — босс уровня, нейросеть на ножках или кто?

— Да я бы с удовольствием, — тоскливо сказала Аля. — Они ж типа бессмертные. Ну или максимум однажды смертные. Вы просто не представляете, как мне помирать надоело.

— Привычка дурная, — брякнул Марк. — Отвыкай.

— Я бы с радостью, но, блин, не от меня зависит. Причем, что обидно, вы хоть сыграть успеваете, а у меня как началось ни с того ни с сего, так дальше только хуже, а теперь еще Володя, гад, с ножом…

Она передернула плечами. Алиса обняла ее, а Алина спросила с неожиданной требовательностью:

— Ни с того ни с сего — это что значит?

— В смысле?

— В смысле «началось ни с того ни с сего, а дальше только хуже».

— Да я про Володю…

— Про Володю мы поняли, — перебила ее Алина. — Ты в первый раз вошла в игру, увидела нас мертвыми, сама умерла, и с этого начались повторы, так? Что ты делала в первый раз и не делала потом? Ну или наоборот?

— Да ничего, — сказала Аля. — Я же сперва радостная такая была, как все. С горки каталась, шашлык ела как не в себя, а в следующие разы уже…

Все смотрели на нее. Аля подумала и медленно сказала:

— А. Это я, значит, отравилась вместе с вами и вошла в игру.

«А потом попала в заколдованный круг», — хотела добавить она, но поняла, что это не так. «И больше из нее не выходила», — хотела добавить она, но поняла, что важнее другое.

Она обвела ребят отчаянными глазами.

Все уже всё поняли, но Тинатин обязательно надо было сказать вслух. Она нахмурилась и не спросила даже, а констатировала:

— То есть мы все уже мертвые.

Часть седьмая

ПРОЕЗД

1. Получается, так

— Частная военная компания «Гендель» была создана два года назад из сети региональных охранных фирмочек, нескольких карликовых полунацистских движений и чего-то там еще, а ликвидирована летом прошлого года, как и большинство других самостоятельных ЧВК. Каждая компания распускалась по-своему. Большую часть личного состава просто целиком переводили в официальные структуры, так что мало кто успевал ощутить разницу. Меньшая, строптивая, была уволена и разогнана. Самых строптивых и крикливых примерно наказали или хотя бы пригрозили — не сроком, а чем похуже. Кому-то просто сказали: «Свободен», а денег не заплатили.

— Так сплошь и рядом бывает.

— Да, но сплошь и рядом не бывает, во-первых, таких денег, как в ЧВК, — помните же, какие там зарплаты и доплаты были. Во-вторых, не бывает, чтобы все сотрудники были вооружены, хорошо, как это уж, обстреляны и сыграны…

— Прошли боевое слаживание.

— Именно. Ну и, в-третьих, отбиты на всю голову.

— Вот этих как раз полно.

— Невменько полно, а хладнокровных профессиональных убийц, готовых решать любые задачи любыми жертвами на любой территории, о-очень мало.

— Ты так говоришь, будто жалеешь об этом.

— О да. Только себя я еще больше жалею.

— Отвлеклись. Давай по делу.

— А по делу все понятно. Гендели решили взять то, что им недодали.

— А чего ж они с нас, а не с обидчиков решили взять, если такие боевые и слаженные? Вот и брали бы там, где потеряли, а не где светло.

— А они так и сделали. Помните «Пятую автоколонну»?

— Что-то знакомое.

— Время дорого. Напомни.

— Вы даже в чатике это крутили, но решили, что неинтересно. В конце лета или начале осени был инцидент с колонной грузовиков недалеко от границы.

— А, точно. Сперва сказали, что напали и сожгли, потом выяснилось, что просто авария. Но при чем тут «Гендель»?

— Ни при чем, ага. Помните, почему мы вообще за это зацепились?

— Ты можешь строить рассказ без наводящих вопросов и других инструментов вовлечения аудитории из популярных пособий?

— А ты как считаешь, могу?

— Поймала. Молчу. Продолжай.

— Значит, вы не помните, почему мы за это зацепились? Всё-всё, шучу. Зацепились мы за это потому, что там было очень интересное исправление и замазывание инфы на ходу. Падают сообщения о нападении вражеских диверсантов, причем хорошо организованном: такая тактически грамотная военная атака, с отвлекающими маневрами, глушением связи, взрывами и погоней. Потом появляются видосики. Потом — опа, всё отовсюду удаляется, про погони ни слова, никаких глушений не было, а было нарушение ПДД и всё, остальное — злостные фейки. Обсуждение быстро замяли, про инцидент забыли.

— Ага, мы тогда решили, что очень похоже на диверсантов, но от этой темы никто бы добровольно не отказался, такая благодать со всех сторон — можно врагов проклинать, можно клянчить финансирование и списывать затраты на борьбу с ними, можно пособников пачками ловить. А раз отказались, значит, вопрос в чем-то другом. Какие-то версии даже были, да?

— Да, две. Неудачное испытание оборонных приблуд либо стандартный наглеж водителя спецтранспорта: выехал на встречку, устроил мегааварию, но вину потребовалось свалить на другого.

— Это так не работает.

— Работает, если автотранспортное предприятие раньше принадлежало фирме «Согласие». Одной из пяти, что ли, из которых вырос «Гендель».

— Да ладно.

— Все-таки гуглишь? Ну-ну.

— Так если работает.

— Так если это не настоящая реальность, а игровая?

— А нам какая разница?

— Большая разница-а.

— О’кей, у нас выбор есть?

— Опять ты про политику…

— Не-не, я политикой не занимаюсь, я просто жить хочу.

— Позна.

— Нет чтобы хорошее чего сказать. Ладно, Аль, дальше-то что? Они, значит, хлопнули колонну, взяли там, видимо, деньги, а потом что — на нас перескочили? А зачем? Не хватило?

— Может, не хватило, сгорело или потерялось, пока драпали. Может, понравилось.

— Необязательно, кстати, сразу на нас переключились. Могли еще где-нибудь покуролесить, просто это в паблик не выскочило.

— Вполне. Или разделиться могли, их же, мягко говоря, не пять человек было.

— Кстати. В любом случае они поняли, что способны на многое — все вместе или разделившись на группы. Осталось это многое найти.

— И они пришли к нам.

— Не они. По ходу, настоящий Дискард. Он с таской про пункты выдачи как раз в сентябре — октябре нарисовался, правильно?

— Ща глянем.

— Тинатин. Ты не глянешь. Мы же это обговорили уже, прости.

— Да. Я забыла. Блин, какие же они твари.

— Вот, к октябрю он внедрился, и вы ему всё решили…

— Народ, а архивы как-то восстановить можно? В администрацию там написать, ментов подтащить — там же важные свидетельства, пусть восстановят.

— Тинатин…

— Сорямба. Все время забываю.

— Это я все время забываю. Знаешь, как трудно десять песенок одновременно напевать, и все равно фиг знает, правильно я запомнила или…

— Аль.

— Ну что Аль? Я тут как обдолбанная мошка в лампочке кручусь, ни черта не соображаю, уже ни нервов, ни черта, мне сейчас все вывалить надо и выдохнуть, пока не расколбасило в край, а вы пять минут спокойно не можете…

— Всё-всё-всё, никто никуда не идет. Отдыхай, дальше я сам.

— Что ты сам?

— Поясню, как дальше было, а ты поправишь, если что. Дискард же через меня заходил, умно так — языками зацепился где-то в каментах, потом накидал идей про задачки, потом про пункты выдачи выкатил. Я Тинатин показал, ей понравилось, Володю приняли, идею погрызли, дали аж два варианта — про обнал и наркотики.

— И он свалил?

— Не-а. Вывалил еще кучку задач — сам типа стесняется светиться, давайте уж от своего лица. Тинатин что-то отобрала, остальные, послабее, на потом оставили.

— А этот… Володя в смысле как отреагировал?

— Спокойно. Сказал — лан, потом так потом. А, там же еще ржомба была. Он, помимо прочего, бросил какой-то файл замороченный, говорит: а давайте угадаем, что это такое. Я ему говорю: пардон, дорогой друг, но мы тут не криптографическая лаборатория. Он сразу отвалил.

— И ты не спросила, откуда это и зачем?

— Спросила. Он опять пурги какой-то нагнал, как из бразильского сериала. Ну и шут с ним.

— И что за файл оказался?

— Алина, золотце, повторяю: мы не криптографическая…

— Я слышала. Файл-то ты все равно Слоусилверу показала, так?

— Умные все стали. Ну. Скорее всего, ключ для чего-то хитровывернутого, говорит. А для чего — не знаю, говорит, не моя специализация. Может, криптокошелька, может, системы безопасности или сети. А может, просто NFT[18] древний или там банальная фотка, ролик или пэдээфка после упоротого кодера или архиватора.

— Спросил бы кого знающего.

— А вот это Слоусилвер однозначно не рекомендовал. Особенно с учетом туманного происхождения файла.

— Что ж он, раз такой умный, про эту поездку нам ничего не рекомендовал?

— Мне отвечать?

— Прости. Куда файл-то дела?

— Ну, или на домашнем компе валяется, или нигде уже. Зар-раза.

— Понятно. Карим, а что из задач Дискарда отобрали-то в итоге?

— Ну, про пункты выдачи.

— Так это тоже его?!

— Прости, а я что сказал?

— Карим, не заедайся.

— Народ, времени мало, давайте без токса, риторических и выяснений.

— Как это тяжело, божечки.

— Давай я тогда. Короче, больше этот Володя — вернее, тот, надо полагать, а не этот — в обсуждениях не участвовал, не светился, не проявлялся. А в декабре я подтянула задачку про агрегаторы. И сломали мы ее, считай, под елочку.

— И «Гендель», у которого остался телефон покойного с доступом к чатику, увидел, что мы сломали их план.

— Не сломали.

— Ну, вычислили по всем граням.

— Не факт, что прямо вычислили, но явно вскрыли близко к тексту.

— И что в этом страшного?

— Испугались, что к ментам побежим или в паблик выкатим, когда появятся новости и мы заметим, как все бьется. Или, еще хуже, до того. На всякий случай, в видах общей тревожности.

— Когда мы так делали?

— Так им-то это откуда знать? Ну или просто соскучились по массовым убийствам.

— Блин.

— Что такое?

— Ты так легко об этом говоришь.

— Алис, поверь, это лучше, чем так легко жить, не думая об этом. В нашем случае, правда, не жить, а подыхать.

— Отвлекаемся. И вот тут объявился Володя?

— Не сразу.

— Но появился. И отдохнуть предложил он.

— Не факт. Но выезд с одной ночевкой — он.

— Чтобы легче было всех разом накрыть.

— И мы радостно побежали.

— А не побежали бы — нас по одному в городе перещелкали бы завтра-послезавтра.

— Как хорошо, что завтра не наступит, да?

— Марк, не смешно.

— Похоже, что я смеюсь?

— Похоже, разговор затягивается.

— А-а. Вот чего он бабосы налом отдал, а не бросил по номеру. Чтобы цифрового следа не оставлять.

— Натуральные зато оставил. Или он прям в пакетике и не снимая перчаток?

— Он с нас мертвых заберет потом, не забудет. Еще и при своих останется. Они же ради денег только и убивают. Тинатин, ты что?

— Так… Марк, помоги сдвинуть… Вот так. Короче, запоминаем — купюры от этой твари вот тут, под ковриком. Если все не так пойдет, но кто-то из нас… останется… Короче, пусть ментам скажет.

— По классике. Только коврик чуть сдвинь, чтобы менты заметили, даже если никто…

— А ничего, что сейчас всё опять обратно откатится и для нас день начнется по новой?

— Аль, напомни мне, чтобы всякий раз так делала.

— А ничего, что это просто игра?

— Ничего, блин! Алин, хорош, а?

— Хороша. Я девочка вообще-то. Молчу, молчу.

— Тинатин, Алина права. Мы в игре. Можем хоть весь дом спалить или в Эйфелеву башню перестроить, реальности это не изменит. Но про отпечатки на деньгах надо запомнить для следующего раза. Марк, подсочини мне в песенку строчку про бабки эти.

— Баб-ки! От Вол-лоди под ковер-р!

— Теперь все остальное забуду. Спасибо.

— Так и остальное тебе переделаю! Вов-ка! Чэвэкашный ка-зачок!

— Пожалуйста, давайте хотя бы песенками друг друга не изводить.

— Это вековая традиция. Мне бабуля все детство революционные рассказы читала, там пламенные борцы в тюрьмах только и делали, что пели.

— То в тюрьмах. А у нас тут красота, благодать, снег и шашлыки.

— Боюсь тебя расстроить, но у нас тут цифровая тюрьма.

— Зато она безразмерная — и по совместительству этот самый, Форт-Нокс и бункер.

— С этим самым?

— С ракетами. И знает эта тюрьма до фига. Даже то, что сам человек про себя не подозревает.

— Например?

— В смысле — например? Тут, по ходу, весь интернет, весь мир и всё наше прошлое забэкаплено.

— Не факт.

— Началось. Мистер Нефакт-Ю.

— Погодите. Карим прав. Всё, что я видела, — это цифра. И все эти сущностные элементы, которые я сочла главным, — тоже цифровые отпечатки.

— Ну да. Ты же их в игре видела, там все цифровое.

— Сейчас. Что-то важное вертится. Не могу поймать. А, вот. Она не про нас всё знает. Она всё знает про то, что мы записывали на электронные носители с выходом в интернет.

— Офигеть разница.

— Именно что офигеть. Смотри: игра не знает наших размеров, нашего роста и веса, наших воспоминаний, чувств и так далее. Она знает только ту часть, которую мы снимали или наговаривали на телефон. Насчет содержания бумажных фоток, записей на видеокассетах, на аудио тоже, конечно, или пометок в молескине, игра не в курсе — если мы сами не оцифровали это все и не загрузили в облако, комп или выносной диск с доступом к сети. А уж что мы там себе думаем, чувствуем или говорим вдали от телефона, для нее не существует.

— И что тебя изумляет? Это так и работает. Не с сырой жизнью, не с человеческой памятью или душой, не с аналоговыми фиксациями, а исключительно с цифровыми отпечатками. Поэтому ИИ и слабенький пока — он ничего не может придумать и ничего не может подтянуть из настоящего мира. Он может только быстро и ловко перебирать и перелепливать то, что в него положили. Это коллаж, а не рисование. Сборка, а не первичное производство.

— Сами говорят, что времени нет, а сами какие-то банальности несут.

— Погоди, я почти поймала. То есть мы вот здесь, в игре и вокруг нее, можем увидеть и узнать только то, что сюда уже положено.

— Естественно. Лежит в памяти, в облаке, на флешке. Ну или забэкаплено неважно по каким причинам.

— Ребят, может, все-таки ближе к делу?..

— Все. Аль, я понял.

— Боже. Ты-то что понял, дитятко?

— Если логика работает в одну сторону, то должна и в другую.

— Удивил ежа. Марк, тебе сие неведомо, но в одиннадцатом классе и в универе…

— Алина, погоди. Пусть объяснит.

— Так и так понятно.

— Видите, даже ему все понятно…

— Алина!

— Внемлите. Мы можем узнать или увидеть только то, что хранится в системе, — это раз. Система знает будущее и пытается нам его показать — это два. Будущее потенциально зависит от всех, кто живет в настоящем, — это три. Значит, система знает про всех, кто сейчас влияет или может повлиять на будущее, — это четыре. Следовательно…

— Следовательно, в системе есть все данные для прогноза — это пять.

— Йеп. Включая полную информацию обо всех, кто может на будущее повлиять. О нас, о гнидятах, об их планах.

— И о том, что может эти планы нарушить и изменить будущее, — это шесть.

— Будущее нельзя изменить.

— Если нельзя, но очень хочется…

— Секунду. Вы схему налета помните? Которого не было, но который будет?

— Неизвестно когда, и неизвестно, в каком городе.

— Да. Этого мы не знаем. Но знаем другое, хоть и оценочно. Сколько там трупов, он сказал?

— Ох ты, блин.

— То есть уже не только в нас дело. Мы уже умерли, ок.

— Ты-ы умер!

— Ага. А жертвы налета еще не умерли. И не умрут, если налет сорвется.

— Наконец-то дошло. И формально мы можем сделать это. Как часть системы, у которой есть доступ ко всем данным системы, — это семь.

— И нас семеро. Совпадение?

— Великолепная шестерка и стукач.

— То есть это что получается? Что у нас есть шанс?

— Получается, так.

2. Этого мало

Аля остановилась перед дверью, приоткрыла ее и сказала:

— Вот смотрите. Это просто кладовка, такая же, надо думать, как запертая на первом этаже: тут ведро, швабра, санитарные средства и все такое. А в игре здесь почему-то всегда центр дома. Карим, ну не надо уже ничего сканить.

— В мануале же было: чем тщательней и полней сделаете панораму, тем реалистичнее будет сеттинг, — напомнил Карим, плавно ведя камерой телефона слева направо.

— Тебе вот этой реалистичности мало? Мы уже в сеттинге. Ты сто раз все отснял и залил, больше не надо.

— И мы сейчас не в доме, а в декорациях, которые собраны по съемке Карима? — уточнила Алиса.

— В апсайд-дауне, как в «Очень странных делах», — влез Марк.

Аля дернула себя за волосы.

— Не знаю. У меня в голове вот так все кругом идет, когда я пытаюсь вдуматься. Но это и неважно. Важно, что в игре декорации каждый раз другие: то дворец, то заброшка, то торговый центр, но они всегда вот этот дом, иногда увеличенный в тыщу раз, перекрученный, вывернутый наизнанку. Но это всегда структурно и по сути наш домик: гостиная, банька, лестница, восемь комнаток вдоль коридора, котел, ноль подвалов и две кладовки. И вместо этой кладовки всегда черный кабинет.

Сбиваясь на песенку, чтобы поймать детали, которые ускользали с нарастающей игривостью, Аля рассказала про кабинет, заполняющий его живописный хлам, проступающую там или сям эмблему «Генделя» и часы, не столько идущие, сколько шагающие медленно, но неумолимо. Марк перебивал и изводил уточняющими вопросами, пока Карим, давно убравший телефон, не прихватил его за шею. Когда Аля смолкла, мучительно задумавшись о том, что особенно важное забыла сказать, Карим спросил:

— Всегда носители информации и никогда средства для их чтения или воспроизводства?

— Переведи.

— Дисководов, видеомагнитофонов, компов, медиаплееров и теликов не было ни разу, только кассеты, дискеты и флешки?

Аля кивнула сперва неуверенно, потом с размаху.

— И в других комнатах тоже? — спросила Алиса. — Может, задача в этом как раз.

— Точно не было, — отрезала Аля.

Марк, вывернувшись из толстых пальцев Карима, ввинтился в кладовочку и принялся разглядывать и трогать стены, бросив через плечо:

— А тут ты хорошо искала?

— Ну как-то искала. Два раза. Каждую досточку обстукала. Нет тут ничего.

— И не должно быть, — сказала Тинатин. — Дом же случайно выбран, могли любой другой дать. У него нет никакой отдельной функции, которую надо было готовить заранее.

— И на фига тогда раз за разом давать такие жирные намеки? — оскорбленно спросил Марк. — Вот кассеты, вот флешки, вот дискеты — чтобы что?

— Чтобы понять, — сказала Тинатин. — Намеки — они чтобы человек поймал и сделал вывод, а не чтобы взял его и сунул в считывающее устройство. Иначе больно жирно будет — и неинтересно.

— Горелым пахнет, нет? — спросила Алина, поводя носом.

Все дружно зашмыгали и засопели. Аля сказала:

— Не горелым, зажженными спичками. Тут часто так. Единственный четкий запах.

— Богатая какая игра, — отметил Карим. — Запахи у них тут. Вкусы. Буйство глаз и половодье чуйств.

— Если бывает дополненная реальность, почему не быть дополненной виртуальности? — сказала Алина, не снимая недоверчивости с лица.

Аля засмеялась.

— Что смешного? — уточнила Алина, явно приняв смех на свой счет.

Аля ткнула пальцем в сторону лестницы.

— Кошка. Сто лет ее морду не видела, только зад.

Кошка, свирепо зыркнув, немедленно обратилась к Але упомянутой частью и удалилась, подрагивая хвостом.

— Гада, — весело сказала Аля вслед. — Хоть бы раз дождалась или вывела в какое толковое место.

— Кот и толк — это наоборотские вещи, — с философским видом отметила Алиса.

— Шарады пошли, — пробормотала Алина.

— А что, если по-английски… — начал Марк, но Алина продолжила:

— Предлагаю на фигню не отвлекаться. Ни на шарады, ни на пустые разговоры, ни на поиски выхода из бестолкового места в толковое. Мы согласились, что оказались в замкнутом виртуальном мире, из которого обычным порядком, ножками, на паровозе, лошадке или драконе выбраться невозможно. Как говорится, вы находитесь здесь.

— На дне, — согласилась Алиса.

— В которое уже не постучат, — добавил Карим.

— Не на дне, а в дне, — поправила Алина. — И мы только стуки и слышим.

Карим удивился:

— Мы?

— Ну она.

Алина кивнула на Алю, и та утомленно подобралась.

— Вводные такие, — продолжила Алина. — Мы в темноте в незнакомом месте, в котором чутка́ ориентируется только она. И она говорит, что слышит стуки. Можно на них не обращать внимания, можно бояться и бежать от них в противоположную сторону, а можно идти как раз к ним, если верить, что только стуки и выведут. Соответственно, вопрос прост: верим ли мы? Это раз. И второй вопрос: верим ли мы ей? — Алина обвела всех свирепым взглядом.

Аля набрала воздуху в легкие, чтобы ответить резко, честно и, может быть, в последний раз, потому что надоело ей это хуже бесконечной смерти.

Но тут Алина заявила:

— Я — верю. Ей — верю. Вернее, в то, что она что-то знает. В то, что она сама верит в то, что говорит. И в то, что хочет спастись, ну и нас спасти заодно.

— Или хотя бы тот мирняк неизвестно где, — напомнил Марк.

— Вот спасибо-то за доверие такое, — пробормотала Аля.

Алиса обняла ее за плечи.

— А в стуки ты веришь? — поинтересовался Карим.

— Как в часть ее картины мира, — отрезала Алина. — Щ-щиба[19].

— Что опять?

— Мы ведь не знаем, в каком городе будет налет, который хотим сорвать.

— А какая разница? — удивился Марк.

— Мы даже не уверены, что это в России!

— А какая разница? — удивились хором уже все.

— Большая разница-а, — передразнила Алина. — Согласна. Но даже если мы уделаем этих троих, про которых она говорит, где гарантия, что еще сто генделей не доиграют эту свою симфонию?

— Нет такой гарантии и не будет, — признал Карим. — Есть принцип: «Делай что должен, и будь что будет». И ничего кроме у нас не осталось.

Алина вяло зааплодировала.

Тинатин сказала:

— Прекрасно. Минутку тимбилдинга закончили, предлагаю перейти к делу.

— А что за дела? — оживился Марк.

— Да все то же. Напоминаю, если запамятовал: нам бы спастись как-нибудь.

— Эх. Я думал, пожрать.

За разговором они обошли весь дом и теперь толклись в гостиной — то есть все спокойно сидели, а Марк метался туда-сюда, присосеживаясь то к одному, то к другому и тут же вскакивая, будто с булавки, на новый замысловатый маршрут.

— Отличная идея. Тащи-ка все упакованное, будем играть в съедобное-несъедобное.

— А зачем? — удивился Карим. — Мы ж и так жмуры. Можем жрать что угодно и вообще не ограничивать себя в любых проявлениях.

— Не надо, — испуганно сказала Алиса, а Аля прерывисто вздохнула.

Карим немедленно обратил невыносимую благожелательность на нее:

— Значит, мы вот сейчас с тобой беседуем, потом все начнется сначала, но помнить об этом будешь только ты, и так было уже типа сто раз?

Аля кивнула.

— Везуха, — мечтательно сказал Карим.

— О да, — горько согласилась Аля. — Хроника пикирующего сурка.

— Очень точно, кстати. Мы как мухи внутри стеклянной банки. А она ме-едленно так катится к краю стола.

— Не-а, — сказала Алиса. — Мухам-то пофиг, что банка хряпнется. Наоборот, свобода.

— Справедливо. Во, придумал. Мотогонки внутри сферы видели — мужик по стенкам гоняет и не падает? Вот у нас такая же фигня с одной оговоркой. Сферу сбросили с вертолета, и мы катаемся, пока не приземлились. И падения не замечаем. И не заметим, пока оно не кончится. И повлиять на него не можем.

— Жмуры Шредингера, — с мрачным удовольствием сказала Алина.

— О, кстати, кошку-то нести? — спросил Марк, водружая пакеты на стол.

— Зачем? — удивилась Алиса.

— Чтоб пробовала, отравленное или нет.

На него заорали, кажется, все, включая Карима, так что Марк даже не попытался объяснить, что рофлил[20], а шустро сдернул наливать воду.

Колбас, сыра и хлеба в фабричной упаковке оказалось достаточно для убедительного перекуса. Карим попытался расширить меню, объясняя, что раз отравление должно выглядеть натуральным, то и бояться следует только шашлыка и напитков — ими, если верить новостям, все в основном и травятся, точнее, техническими солями, метилом и палеными отдушками. Но ему велели взять упаковку бастурмы и успокоиться. Он повиновался — и, вгрызаясь в жесткий ломтик, продолжил допрос Тинатин ровно там, где прервался:

— А что ты имеешь в виду под спасением?

— Остаться в живых.

— В игре мы и так живые.

— О’кей, остаться в живых в жизни и выйти из игры.

— Этого мало.

— Хо, — сказала Тинатин с веселым возмущением. — Аппетит приходит вовремя. А чего еще тебе надобно, старче?

— Выжить.

— Блин, а я что сказала?

— Ты сказала — выйти из игры живыми. Ладушки, нам повезло, мы вышли из игры и выбрались из ловушки, в которую нас заманили свирепые убийцы. Дальше что?

— Нас добьют, — не то спросила, не то сказала Алиса полушепотом.

— Ага.

— И что теперь, самим в гробик ложиться? — возмущенно спросила Алина.

— У нас гробики не приняты, — хладнокровно ответил Карим.

— Рада за вас. Ты в этот, как его, в саван закутаешься?

— Тоже вариант, но зачем? Это и без меня сделают. А нам надо сделать что-нибудь поумнее. Именно что понять, подготовить и сделать.

— Что сделать-то? — спросила Алиса, потому что Алина отвлеклась на демонстрацию безмолвного возмущения.

— Сделать так, чтобы мы остались живы в обозримой перспективе.

— И какие у этой перспективы, э-э, реперные точки? — уточнила Тинатин.

— Рэперные! — вставил Марк, но заткнулся мгновенно и добровольно.

Карим вздохнул, отложил бастурму и перечислил по пальцам, как примитивную задачку настырному первоклашке:

— Мы выходим из этого апсайд-дауна сразу в руки квалифицированным медикам и уже решив вопрос с генделями.

— Всего-то, — отметила Тинатин. — И как же ты его решишь?

— Вот это мы и должны придумать. И не только это.

— Ой, слава богу, а то я уж испугалась, что от безделья выморозимся. А что-что-что еще уж?

Карим невозмутимо продолжил:

— Еще надо придумать, как побыстрее попасть в руки врачам и как выскочить из апсайд-дауна, собственно. Ну и нейтрализацию генделей тоже придумать надо, как минимум чтобы они мирняк не мочканули и нам не угрожали. Никогда. Как минимум этих троих, а в идеале еще и их подельников, в существовании которых мы не уверены.

Марк одобрительно взвыл и принялся показывать варианты нейтрализации. Аля вздохнула, и Алиса обняла ее, заглядывая в лицо с испугом и надеждой.

— Кари-им, — протянула Тинатин. — Ты вот сейчас что — издеваешься, гонишь или всерьез? Мы, мелочь необученная, должны не просто победить тактиков и убийц, профи в том и другом, а вот так, по щелчку, придумать план, который одолеет их операцию? Которую они не один месяц разрабатывали, я напомню на всякий случай.

— А что нам мешает? — спросила вдруг Алина.

— Э-э. Отсутствие времени, возможно?

— Ну, времени у нас как раз вагон. У нее, по крайней мере. — Алина кивнула на Алю.

Аля опять поморщилась от этого «у нее», ну что за хамство, в самом деле. Но просто сказала:

— Часики-то тикают.

— Ну и нефиг время терять, — отрезала Алина. — Раз они тикают в нашу пользу.

— С фига ли это? — удивился Марк.

— Если бы не эта петля, мы бы сдохли давно.

— А мы что сделали?

— В том-то и дело, что ничего пока. А маленькие часики смеются тик-так.

— Но ведь ничего страшного пока не произошло? — умоляюще спросила Алиса.

Аля нехотя напомнила, потому что остальные явно не собирались:

— Если не считать, что мы мертвы.

— А зачем так считать? — вдруг спросила Алина. — У каждого из нас, между прочим, абсолютная несовместимость со смертью.

— В смысле? — заинтересовался Марк.

— В прямом. Пока я есть, смерти нет. Как только смерть пришла, меня нет. Так что, если я живая и разговариваю, значит, смерть идет лесом.

— Молодец. Прислушивайся только.

— К чему?

— Ну она идет-идет лесом, а потом — а! Придет.

— Марк!

— Дурак, блин! Нельзя ж так пугать.

— Бессмертные не боятся, бессмертные наслаждаются, — заявил Марк.

Сам он явно наслаждался. Школоло безмозглое.

— Давайте к делу, а, — воззвала Тинатин. — Простой вопрос: зачем нас сюда сунули?

Карим удивился:

— На базу? В смысле «зачем»? Удобно же: всех сразу можно прибить, и столько вариантов: шашлыком отравились, водкой, угарным газом…

— Во дворе по пьяни замерзли, передрались между собой или с соседями. Это как раз понятно. Я про другое. Зачем гендели сунули нас в безвылазную игру, а Але еще и время закольцевали?

— Не понял. Ты думаешь, нас гендели сунули?

— А кто еще?

Карим, щелкнув пальцами, засмеялся и пояснил в ответ на общее недоумение:

— Дошло наконец. Всё вспомнить не мог, чем срастается Гендель и петля времени. Она же, блин, «петля Геделя» и называется, в честь немецкого физика. Он такую возможность придумал.

— И как выйти тоже? — спросила Алиса.

— Нё-ёуп. Даже как войти не придумал.

— «Н» упало, все пропало, — отметила Алина. — И при чем тут тогда Гедель. Я уж молчу, что он через «ё», скорее всего — Гёдель.

— Ни при чем, и «Гендель» точно ни при чем, — уверенно сказала Аля. — На фиг им это? Петля им как раз мешает, а нам типа шанс дает. Я уж молчу о том, какое это колдунство. Кабы гендели такое умели, стали бы они грабить, воевать и так далее? На играх миллиарды гребли бы.

— Вот и гребли бы куда подальше, гендели и гретели, — пропыхтела Алиса, страдальчески запивая чаем кусок хлеба, потому что сразу сожрала и свою, и Алину колбасу, опять со скандалом нарезанную против правил Марка. — Ребят, а там можно как-то обогрев убавить? Сварюсь сейчас.

— Мертвые не потеют, — пробормотала Тинатин и принялась рывками стягивать куртку. — Потом осторожно глянем, вдруг все-таки в котле ловушка или что-то такое. И к плите пока не подходите, кстати. Марк, ты в играх получше шаришь — в играх-то потеют?

— Если надо.

— Кому надо?

— Ну, создателям,

— Что за комиссия, создатель, — медленно сказала Тинатин. — Вот и объяснение вам.

— В смысле? — спросила Алина, выпрямляясь.

— В прямом. Нас не убили, все повторяется снова и снова, Але показывают разные варианты и наталкивают на варианты спасения — значит, кому-то это надо. Рулят здесь создатели. Не мира, так игры.

Карим неторопливо вопросил:

— Ты хочешь сказать, что Кодзима-гений, конкретный какой-то его вариант, который придумал эту игру, заодно придумал, как нас сюда всосать и дать нам время и возможности, чтобы спастись?

— Или сама игра это придумала, — сказала Алина.

— Ой ли, — протянул Карим.

— Ой, — протянула Аля.

3. Похоже на план

Алина еще раз обновила страницу игры, убедилась, что ничего там нет, кроме черной заставки с обратным отсчетом еще на четыре часа, захлопнула ноутбук, покачала ногой, закинутой на ногу, и спросила:

— А кто из нас умирает первым?

— По-разному, — сухо ответила Аля, стараясь не смотреть на замшевый сапожок — чистый, целый, не в крови и не обгоревший, как в последний раз, но все равно напоминающий о слишком многом.

Сухость Алину, естественно, не напугала.

— Но в итоге гибнут все?

— Кроме Володи. Его в игре вообще нет.

— Нет или ты не видишь? — уточнил Марк.

— Нет.

Марк явно хотел погрузиться в объяснения, но Алина перебила:

— А ты не пыталась менять порядок?

— В смысле?

— Ну, чтобы вместо кого-то умер другой или все сразу?

Аля смотрела на нее. Алина перестала качать сапожком, но взгляд не отвела.

Карим размеренно уточнил:

— Ты имеешь в виду, убивала ли Аля кого-нибудь из нас?

Алиса издала возглас возмущенный, но членораздельным стать не успевший. Алина спокойно сказала:

— Ну а чего? Это просто игра. Бей, жги, люби гусей — игры для того и нужны, чтобы на них безболезненно тренироваться или пар выпускать, а в жизни оставаться нормальным. Во, кстати: или трахнуться с кем-нибудь.

— Че-во? — спросила Алиса.

— Ни-че-во. «День сурка» не смотрела, что ли? В таких фильмах всегда важно сломать правила. Убить, убиться, покарнавалить. Сработает — ура, не сработает — ничего не потеряла. Неужто даже не попробовала?

Аля представила себе, как посреди бесконечного блуждания по замкнутому кругу, наждачкой снимающего с тебя силы, надежду и память, вдруг отвлекается не на романчик даже или обжимания, а хотя бы на заигрывания с Каримом или, не дай бог, Марком, — оба выглядели очень заинтригованными, придурки, — или с Тинатин, ага, — надулась гневом, поймала игриво издевательский взгляд Алины и обмякла. Они ничего не понимали. Для них это просто игра, в самом деле. Забавная, многоуровневая, а Аля просто пытается добавить интерактивности. Поверить они смогли, пусть и с трудом. Понять пробуют. А вот прочувствовать, каково это — дни, недели и, быть может, месяцы брести без сна и продыха к финишу, который оказывается стартом, — вряд ли. Объяснить такое невозможно. Они будут хихикать, пока не погибнут, чтобы тут же начать новый путь от хихиканья к гибели.

— Молодая ты еще, Алина батьковна, — с сочувствием и некоторой завистью сказала Тинатин, как-то особенно посмотрев на Алину. Та захлопнула распахнутый было рот, пожала плечами и снова открыла ноутбук, чтобы обновить стартовую страницу игры.

Марк поспешно, явно желая увести тему подальше, в том числе от своих фантазий, сообщил:

— В фильмах, кстати, про вот такой… выезд с одной ночевкой сюжеты типовые, под копирку. Первыми как раз погибают те, кто трахается, потом самые сильные.

Он покосился на Карима, и тот немедленно поддержал:

— А выживает девственник. Везет некоторым.

Опять всё в ржание утечет, подумала Аля, сникая. Сидевшая рядом Алиса приобняла ее и набрала воздуху, чтобы пресечь огорчающее подругу безобразие.

Тинатин опять успела раньше и заведомо толковей:

— Молодежь, резвиться и играть потом будем, когда и если выживем. Давайте по существу. Игра нам помогает, на этом остановились, правильно?

— Правильно, — согласилась Алина. — И что нам это дает? Толку все равно нет.

Все посмотрели на Алю. Але отвечать не очень хотелось, ей уже ничего не хотелось, но она собралась и сказала:

— Тот, кто нам помогает, считает, что есть.

— Кто? — спросил Карим. — Все-таки Кодзима? Нейросеть? Гомеостазис?

— Эти звуки что-то значат или ты сейчас их придумал? — осведомилась Алиса, кажется, усмотревшая в умничанье подкоп под Алю.

— Так, еще раз, — размеренно сказала Алина. — Если мы в игре и мертвы, то мы не только не можем ничего сделать в реале, но и выйти не можем. Умрем сразу.

— Зна-ачит?.. — протянул Карим, глядя на нее с неуместной дурашливостью.

Алина пожевала губами, свирепо глядя на него, но сдержалась. Вместо нее выступила Алиса:

— Значит, надо сделать так, чтобы выход был безопасным.

— Да-да, нейтрализовать злодеев навсегда и позвонить в реальность отсюда, как в «Матрице», по телефону-автомату, — сказала Тинатин.

— Как где? — не поняла Алиса, но Карим так же дурашливо пропел:

— Пра-авильно.

— Похоже на план, — поддержала Алина. — И он у тебя есть?

— Я задержу этого Фогга! — пробормотала Тинатин, тут же ответив на недоуменные взгляды извиняющимся жестом.

Карим же, сияя, помотал головой.

Алина, бегло обозначив утомленность окружающим цирком, отрезала:

— Нет плана — нет шоколадки. Сдохнем.

— Ну, у нас вся вечность впереди, — напомнил Марк весело и потер руки, чтобы скрыть дрожь. — Сто раз придумаем.

— Да вот уже не вечность, похоже, — сказала Аля. — Часики-то тикают.

— А если их остановить?

Але опять захотелось заплакать, но она уже научилась держаться.

— Марк, это не мультик «Пиксара». Тут такое не работает.

— А какое работает?

Если бы я знала, стала бы я на тебя время терять, зло подумала Аля, но этого говорить точно не следовало. Вместо нее выступил Карим:

— А фиг его знает. Но в любом случае засаду на нас устроили конкретные живые люди. И остановка часов, втыкание иголок в фигурки и прочее колдунство на них не подействует.

— А что на них подействует? — угрюмо спросила Алина.

Карим ответил в тон ей:

— Действие. Прямое. И желательно мощное и неотвратимое. Потому что ответного действия мы точно не перенесем. Умрем насмерть.

— Дед мой говорит: «Я бью два раза: один раз по башке, второй — по крышке гроба», — сказал Марк.

— Ну вот нам надо одним разом обойтись.

— А смысл? — уточнила, не теряя мрачности, Алина. — Если мы уже мертвы.

Карим смело заявил:

— Пока это выглядит обратимым. Значит…

— Слушайте, а я одна это вижу? — перебила его Аля, тыча пальцем в окно.

Все вскинули головы и всмотрелись. Марк спросил:

— Кошка, ну и что? В первый раз, что ли…

— Вот именно, — сказала Аля. — Дальше смотри.

Цепочка кошачьих следов, ведущая по снегу к углу, за которым только что скрылся пышный темный хвост, дрогнула, и пышный темный хвост снова неторопливо утянулся за угол.

— Откуда… — охнув, протянула Алиса, но Аля дернула ее за руку.

Мир снова как будто моргнул, и снова за углом скрылся пушистый хвост, которого мгновение назад в пределах видимости не существовало.

— Античеширская кошка, — пробормотала Алина. — Улыбается противоположной стороной.

Карим рванул к выходу, на ходу сдернув куртку с крючка. Остальные повалили за ним.

Они вспахали цепочку кошачьих следов и сгрудились на углу дома, за которым исчезал хвост. Ни хвоста, ни его обладательницы здесь уже не было. Хвост так же исчезал, едва явившись, за дальним углом соседского, десятого домика.

— Понятно, — сказала Аля, как-то разом обессилев.

— Что тебе понятно? — осведомилась Алина.

— Алина, — утомленно воззвала Тинатин.

— Что еще?

— Будем взаимно вежливы.

Давай-давай, подумала Аля, рискни выступить со смертельным номером «Учим невоспитанных девок хорошим манерам за полторы секунды». И тут же ее накрыло морозом, который крупно, до боли, вздыбил кожу между лопатками и придавил сердце к желудку. Она, сгорбившись, смотрела в сторону четырнадцатого домика, куда, очевидно, и вела их кошка — извилистым, но самым удобным для кошки путем.

— Человек видит забор, кошка видит щели, — пробормотала Алина, кажется, малость виновато.

— Рыба ищет, где глубже, а человек — где клево, смысл жизни и второй носок, — с недоброй готовностью откликнулась Алиса.

Хор вдали заголосил «А-а-аллилуйя!» и так же внезапно стих.

— Девчонки, вас зовут, — пробормотал Марк, хихикнув. — А-али, типа, вы где?

Шуткой пренебрегли.

— Айда глянем? — негромко спросил Карим, уставившийся, оказывается, туда же — на едва различимый отсюда кусок крыши, небо за которым как будто поигрывало цветами игровой заставки.

Аля могла спросить: «Куда?», могла спросить: «Зачем?», могла спросить: «А смысл?» или «Ты не офигел?», могла спросить: «Может, ты первый?» или «Ничего, что я девочка — как это выглядеть будет?» Много чего могла спросить, в общем. А могла просто кивнуть и пойти.

Аля кивнула и пошла.

4. Ой как удобно

— Белянка! — нерешительно, но громко позвала Аля и поморщилась от убогости имени и от собственной недогадливости.

Могла ведь сто нормальных кличек придумать по пути, да не сообразила, а в последний момент опять впала в усталую ярость от того, что так и не может вспомнить имя собственного кота. И выдала банальность, которую придется еще и повторять.

— Белянка! — рявкнула она злобно, толкнула калитку и прошагала к крыльцу чуть ли не по линеечке утоптанной тропкой, снег вокруг которой был нетронут. — Где ты, морда наглая?

Морды-то у нее в текущем моменте и нет. Годная, кстати, иллюстрация к мемасикам про Шредингера: кошка есть, а наглой черно-белой морды нет. Интересно, а если бы я умела видеть, что происходит за углом, как в байках про кривой прицел, кошка выглядела бы иначе?

Тут Аля поняла, что просто боится представить себе тех, кто, быть может, стоит за углом, выжидая удобного момента — удобного для них и удобного для чего-то, Але никаких удобств не обещающего. Она крутнула головой, поспешно поднялась на крыльцо, как в детстве у дауани прыгала с досок пола, наделявшихся функциями огнедышащей лавы, на ковер, игравший роль несгораемого моста, и вскричала сорвавшимся на писк голосом:

— Кис-кис-кис, кушать, Белянка, кушать!

А вдруг придет, как является мгновенно на волшебное слово «кушать» кот Али? Не простит же, обнаружив, что кушать особо-то нечего. Свен точно бы не простил.

«Свен! — возликовала Аля. — Точно же, Свен!»

И тут дверь домика беззвучно распахнулась, и голубоглазый красавчик Лексеич, теперь уже одетый, причем плотно и многослойно, спросил:

— Девушка, вам только Белянка подойдет? Светлый шатен никак не устроит?

Аля застыла, глядя на него и за него. Правдоподобия ради надо было, наверное, ойкнуть или что-нибудь смущенно вякнуть и начать кокетничать, но это как раз получилось бы крайне неправдоподобно — Аля себя знала.

Красавчик Лексеич был красив и в одежде даже более брутален, чем полунагишом. Одежда не имела признаков форменной, но, несомненно, держалась спортивно-милитаристских традиций. Лексеич тоже их держался: даже в небрежной позе была видна выучка и натасканность, как крупная распялка видна сквозь висящий костюмчик.

— Кошка сбежала, простите, — сказала Аля, стараясь не отводить взгляда от голубых глаз, которые только казались нахальными и бесстыжими, а на самом деле были просто глазами убийцы. — И следы сюда ведут. Вот.

— О как! — с уважением крякнул Лексеич. — Мадемуазель следопыт? Хотя да, затроплено знатно.

Он рассматривал через Алино плечо двор, чуть кивая, будто и впрямь видел кошачьи следы на нетронутом снегу. Издевается, поняла Аля, заставляя себя не всматриваться ответно в полумрак за спиной Лексеича — все равно ничего там не было видно и все равно четырнадцатый домик был точной копией восьмого, изученного Алей до миллиметра. Даже если гендели приволокли с собой что-то подсказывающее их жертвам выход или хотя бы серьезно компрометирующее, вряд ли они оставили это в прихожей или на входе в гостиную. Но вдруг удастся проверить.

А пока надо повернуться и снисходительно глянуть в сторону калитки — типа да, это следы. Повернуться, даже если это не издевательство, а ловушка, чтобы долбануть мне по башке. Он же знает, кто я такая. Я жертва. Давно подготовленная и беззащитная перед ним. Сама пришла — тем проще. Если проснусь сейчас лбом в сиденье электрички, значит, угадала.

А вдруг не проснусь — и этим все и кончится? Для меня — насовсем?

Аля, сжав зубы, повернулась к нетронутому снегу и заморгала, разом расслабив спину и затылок, сведенные ожиданием удара. Снег был тронутым — слегка, но заметно. Кошачьими следами.

Да тут все тронутые, сказала бы, наверное, Алина. С одной стороны — ну да, это просто игра такая. А с другой — такая, потому что чего-то добивается. Всеми силами, серверными, пиксельными и кошачьими. Чего? Доживем — увидим. Котикам нельзя доверять, но в них нельзя не верить.

— Реально, что ли, в дом заскочил, — пробормотал Лексеич, и Аля поспешно обратилась к нему лицом. — Как зовут?

— Белянка, — сказала Аля, кажется, не дрогнув. — Это она.

— Вот она, а вот она, где-то там намотана, — сообщил Лексеич, задумчиво ее разглядывая. — Тебя как зовут, я спрашиваю.

А вот теперь надо уходить, поняла Аля. Если даже она гарантированно проснется в электричке, минуты или, не дай бог, часы в компании Лексеича представлялись лишними и пугающими куда сильнее самых жутких страхов, рожденных игрой или предельно расторможенным Алиным воображением.

Аля кивнула и, неловко улыбаясь, сделала шаг назад, потом еще шаг. Спиной к Лексеичу она не поворачивалась. Просто не могла.

Лексеич ласково улыбнулся и переступил с ноги на ногу. Аля мгновенно и исчерпывающе поняла: сбежать не успеет. Даже пары шагов не успеет сделать. Крикнуть разве что.

— Нашла? — крикнул Карим, заходя в калитку. — Здрасьте. Не к вам забежала?

— Потом сама придет, — сказала Аля, потихоньку смещаясь в его сторону. — Если найдете, выкиньте ее за калитку, пожалуйста, дальше она дорогу сама найдет. Обидчивая.

— Ой как удобно, — с удовольствием протянул Лексеич.

Он изучал Алю, Карима, расстояние между ними и улочку за забором, будто собираясь перед прыжком.

Карим, замерев на миг, поспешно проскрипел к Але и, взяв ее за руку, встал так, чтобы заслонить. Как будто он мог быть заслоном. Как будто кто-то вообще мог быть заслоном, способным выстоять под ударом Лексеича.

А вот я, например, поняла Аля. Хотя бы попробую. Хотя бы морду красивусенькую ему расцарапаю.

— Народ, вы где? — донеслось вроде издали, но зычно. — Аля, Карим, Данила, Дипыч!

Глотка у Марка была все-таки луженая. Воображение примерно такое же. Дипыч, надо же придумать такое.

Лексеич явно задумался, и тут донеслось уже из-за его спины:

— Об чем базар-вокзал?

Лексеич, помедлив, чуть посторонился, давая дорогу невысокому дядьке средних лет, то ли лысому, то ли бритому наголо. Одет он был примерно как Лексеич, хотя сидело все на нем не так ладно и боевито — видимо, из-за тугого животика. Лысый, покачавшись с носка на пятку, растер лицо и лысину, тряхнул головой и только потом огляделся.

— Пионеры макулатуру собирают? — спросил лысый сонно, хотя сонным не выглядел.

— Кари-им! — Голос Марка ощутимо приблизился. — Нашли, нет?

— Кошку ищем, — сказал Карим, чуть ослабляя хватку и расслабляясь сам. — Белая такая, хвост темный. Следы сюда привели и вроде прямо в дом.

— Не видел, — отрезал лысый, подумал и добавил: — И не слышал. Найдем — занесем. Вы из какого домика?

— А то вы… — начала Аля, но Карим, снова сжав ей пальцы, пробормотал:

— Tawışlama.

Это значило «не шуми».

Он громко сказал:

— Спасибо огромное! Восьмой домик, это вон туда по улице и за углом. Вы просто оставьте во дворе или внутрь закиньте, мы дверь не запираем.

Лексеич быстро посмотрел на лысого, а тот ласково, в точности как красавчик минуту назад, разглядывал Карима и Алю. И это было почему-то еще страшнее, хотя лысый явно был не так быстр и силен, как Лексеич.

— До свидания, — сказал Карим, шагнув назад и чуть дернув Алю за руку, чтобы не тормозила. — Удачной охоты.

Лысый поднял бровь, Лексеич закивал, и их скрыла калитка.

— Айда-айда, не тормозим, — пробормотал Карим, ускоряясь.

Аля едва не упала от рывка, пробежала и сердито скомандовала:

— Tuqta[21], паровоз!

Марк с встревоженным лицом уже бежал им навстречу. Карим показал ему ждать, а сам не остановился, но чуть замедлил шаг до человеческого — ну, Алиного — темпа.

— Куда гонишь, всё ведь уже!

Карим проскрипел до Марка, убедился, что забор четырнадцатого домика исчез из виду, остановился и объяснил, старательно дыша:

— У лысого винтарь за спиной — не заметила, да? Ремень под курткой, не видно, но ствол сбоку слегка торчит. Тоненький такой, явно не огнестрел, а пневматика — для усыпляющих дротиков, например.

— А огнестрел есть? — жадно спросил Марк, но Карим отмахнулся.

— Прикольно, — медленно сказала Аля. — А про дверь ты им зачем сказал? Подманишь — и дальше что?

— Увидим. От балды, честно говоря, но вроде сработало.

— Как сработало? — снова влез Марк, начиная пританцовывать от нетерпения. — Блин, ну скажите уже, что было, сколько их там и все такое! Может, нам копья строгать…

— Tuqta, паровоз, — повторила Аля, и Марк действительно замер. На него татарский действовал чуть эффективней.

Аля кивнула ему с благодарностью и медленно проговорила:

— Ты мне вот что скажи. О’кей, мы в игре. Значит, можем видеть только то, что игра отсканила и сохранила. Грубо говоря, все, что есть в наших гаджетах, правильно?

Карим предложил:

— Вопрос давай.

— Вопрос напрашивается. Как мы можем видеть лысого, пневматику эту усыпляющую, то, что внутри их домика?

— А ты видела? — встрепенулся Марк. — Что там?

Аля мотнула головой. Карим объяснил:

— Ну, во-первых, он типовой, такой же, как у нас.

— Я заметила.

— Игра тоже. Во-вторых и в-главных, тут как раз доказательство от противного. Игра нам показывает этот домик, лысого, усыплялку — значит, ей все это знакомо. Значит, она это видела. Значит, кто-то из этого домика тоже был в игре.

— Или Володя заходил в этот домик.

— Или то и другое.

Аля кивнула и двинулась вперед.

— Чуть-чуть немножечко до фига допущений, не находишь?

— Находчивость — его второе имя, — влез Марк. — Карим Находчивость Фиркатович Насыбуллин.

Аля уже научилась не отвлекаться:

— Если они были в игре, и если мы прямо сейчас в игре, и если игра нам подыгрывает, и если ты своим вопросом реально заманил их по-взрослому, то мы можем это использовать.

— Как в «Один дома»? — с надеждой уточнил Марк.

Карим одобрительно похлопал его по плечу.

— А если не успеем или не сработает? — спросила Аля.

— А если не получится — попробуем опять, — сказал Карим безмятежно. — Второй раз проще, а в пятый так вообще.

— Бесполезно, — сказала Аля. — Не успеем. Просто времени не хватит. Придумываем засаду, она не срабатывает, придумываем другую, так сто раз подряд, и на всё — минута.

— Апории Зенона? — спросил Карим.

— Дома умничать будешь, — отрезал Марк.

Аля, махнув рукой, бессильно повторила:

— Просто не хватит времени. Ни в жисть.

— Tawışlama, — строго сказал Карим.

— Тебе же хватило, — напомнил Марк.

— Не хватило. Не хватает. Не хватит.

— Не волнуйся, — сказал Карим. — Хватит. Должно хватить.

Время никому ничего не должно, это ему все должны, утомленно подумала Аля. Вслух она этого не сказала. Пафосных глупостей везде и всегда перебор, по умолчанию. Умолчим же.

5. Попробуем сыграть по-нашему

Вопрос, волновавший Алю более всего, — как узнать, что гендели купились и вошли в игру, — оказался самым несущественным. На экране Карима, в который она встревоженно пялилась, зажегся силуэтик игрока, подписанный «Вв».

Алю это почему-то не обрадовало, а возмутило: левый бандос без спросу пристегивается к команде, в которую она напрашивалась чуть ли не полгода. Володя, неважно который, успел, значит, запастись инвайтом, которые раздавала лично Тинатин. И долго ждать не стал, вошел в игру, едва она открылась, вместе со всеми — ну, кроме Али.

Все на сей раз собрались в гостиной: Алина на диване рядом с подобравшейся по такому случаю Алисой, а Карим рядом с Алей, на стопке брошенных на пол одеял.

— Видите? — уточнила Аля вполголоса.

— Äye-e[22], — подтвердил Карим не столько по-татарски, сколько по-рэперски. — Попробуем сыграть по-нашему.

Аля кивнула. Гендели, как и любые мальчики, добровольно влезшие в беготню с оружием по чужой земле, поиграть любили — представление, устроенное Володей, да и весь их гадский план это доказывали. Что совершенно не означало интереса к видеоиграм — кроме змейки и танчиков. Посмотрим, может ли быть польза с того, что Вв сунулся в игру.

А заодно посмотрим хоть, как выглядит игра в нормальном режиме и с самого начала, а не с послетитровой изнанки. Если не вышибет опять, конечно.

Чтобы не вышибло, Аля поглядывала на экран Карима почти украдкой, то и дело переводя глаза на собственный дисплей и на остальных ребят. На собственном дисплее обратный отсчет подходил к предпоследней минуте. Ребята, как и Карим, похоже, условленно быстрым шагом проходили сквозь гостиную и коридор к черному кабинету — надо полагать, к очень восточной его версии.

— А раньше-то Япония была? — спросил Марк, не отрывая глаз от экрана.

— Это Корея, грамотей, — поправила Алина с презрением.

Действие происходило во дворце сегуна или хвандже, и Аля мельком пожалела, что игры не будет — в таком сеттинге и лоре она покопалась бы с удовольствием. Хотя, может, и будет, хотя бы краешком — кто-то ведь в предыдущие разы поражал всех персонажей. Вдруг все-таки в этом и состоит суть игры: не позволить себя поразить, а если не удалось, позволить за себя отомстить. Как минимум найти убийц.

— Народ, сейчас может замес начаться, — пробормотала Аля в микрофон гарнитуры в такт вбиванию этой же фразы во внешний чат, новый, который все договорились держать активным: внутриигровой, естественно, у Али еще не запустился.

Карим кивнул. Остальные, похоже, не услышали и не увидели: отправленная в общий диалог строка, дернувшись, просто исчезла. Появится она только после того, как чат заполнится свежими сообщениями ребят — и появится выше этих сообщений, самым первым. А пока письменное предупреждение Али просто исчезло.

Куда, интересно?

Этот вопрос был, наверное, самым незначительным из множества — и ни на один не было достоверного ответа. И задавать их не было ни времени, ни смысла. Время и смысл ушли в быстренький, через запятую, повтор того, кто что должен делать. Все угукали и подтверждали, что все понятно, а Марк убедительности ради даже бросил в чат гифку с парой разноцветных котиков, незлобиво грызущихся в позиции инь и ян. Настоящий котик — надо ей имя нормальное придумать, не Белянкой же звать, в самом деле, — кстати, так и не вернулся.

И уже обновляя раз за разом сайт, Тинатин вдруг задумчиво молвила:

— То есть игра завирусила всё, чего коснулась, и втащила в себя.

— Причем через единственные ворота, — добавила Алина.

Аля уточнила:

— Какие?

— Через тебя, собственно, — помедлив, назидательно сказала Алина.

Марк удержался от ремарки с явным трудом. Зато не удержалась Алиса — от того самого проклятого вопроса, который все боялись задать:

— Ребята, ладно, допустим, мы их заманиваем, побеждаем, запираем и все такое. Что нам это даст, если мы сейчас не в настоящем мире? Мы же ненастоящих генделей заманим. А настоящие останутся. И бошки нам скрутят.

Але стало дурно, как всегда становилось от таких вопросов. Она почувствовала, что голову уводит влево и назад, и замерла, боясь, что, если пошевелится, ткнется лбом в спинку переднего кресла и первая результативная попытка сгорит в полушаге от достижения результата.

— Ты ненастоящая сейчас? — резко спросила Алина.

Алиса, нахмурившись явно в ответ на тон, а не на слова, буркнула:

— Ты-ы ненастоящая.

— Я вот настоящая как раз. Ощущаю себя так, по крайней мере. Вот и всё.

— Это называется солипсизм, — поведал Карим.

— Не начинай, — сказал Марк и продолжил изумительно размеренно и рассудочно: — Слушайте, народ. Мы говорим, шевелимся и строим планы только потому, что игра нам позволила, так? И всю нужную инфу нашли, так? Поисковики работают, хотя раз мы внутри стеклянного шарика, то должны иметь доступ только к инфе, которая осталась внутри шарика. Короче, поздно бояться, что это бесполезняк, ловушка или тупо уровень игры. Всё, что нужно для спасения, игра нам покажет или обеспечит, если правильно спросим или сделаем.

— Не всё, что нужно нам, а всё, что нужно ей, — поправила Тинатин.

— Нам-то ни разницы, ни выбора, — напомнил Карим.

Алина вредным голосом сказала:

— Что-то как-то мне не нравится исполнение чужой воли, а уж машинной…

— Не нравится — не ешь, — рявкнула Алиса, вставляя наушники. — Другие варианты есть? Других вариантов нет. Играем тем, что дали. Всё, заставка пошла.

Заставка, естественно, пошла у всех, кроме Али. Поэтому она и упросила Карима пристроиться по соседству, чтобы хотя бы разок хотя бы одним глазком увидеть, как начинается игра для простых смертных. Алиса ожидаемо обиделась, но вняла заверениям в том, что опыт объединения подружеских усилий накоплен колоссальный, разнообразный и прискорбный. Но и через могучее плечо Карима Аля мало что углядела.

Карим пробормотал что-то в гарнитуру, и его персонаж, проскочив коридор, рванул вперед и вниз по бесконечной лестнице между бесконечных же белесых панелей, видимо, бумажных на бамбуковом каркасе. Наушники вылетели, что ли, с досадой подумала Аля, поспешно поправляя их, и напомнила:

— Печатать не забывай.

Карим помедлил, точно понял не сразу, но кивнул и быстро набил в чате несколько строк, которые для Али даже с метрового расстояния были неотличимы от мелькавших выше и левее бамбуковых реек. Голова Али слегка закружилась, и она, быстро пожмурившись, повела взглядом по комнате.

Подсвеченные экранами голубоватые лица как будто висели в полумраке. Почти неподвижно. Лишь иногда шевеля губами или еле заметно качнувшись в такт пальцам, набивающим сообщение.

До Али сообщения не доходили. В наушниках стыла тишина, в чате кусались задравшие хвосты котики, на основном экране истекали последние секунды обратного отсчета.

— Народ, вы Вв видите? — нервно спросила она напоследок голосом и текстом. — Свистите, если не, а то в реале нападение пропустим.

Карим охнул. Аля метнулась глазами к его экрану и тут же вернулась к своему. На экране Карима очень медленно ползла влево раздвижная дверь, открывая лаково блестящие черные панели, в которых отражались отсветы углей из стоящей посреди комнаты жаровни. В комнате не было ни Вв, ни кого-либо еще. На экране Али лента мессенджера металась вверх-вниз, срезая котиков так, что оставался один только хвост, верхний или нижний. Основное поле, украшенное нулями, на миг застыло, чтобы уступить адскому полыханию. В ушах заревело, и лицо, кажется, обдало жаром.

Задумываться и сравнивать показания экранов было некогда. Аля набрала полные легкие воздуха и прыгнула в огонь.

И спустя бесконечность ударилась лбом в спинку кресла.

Звук вышел громким, так что рядом хихикнули — и не Алина, кажется, — но куда громче Аля втянула воздух, чтобы тут же шумно выдохнуть и вдохнуть еще и еще.

— Душитель приснился? — спросила Алиса со смешком.

Аля дышала, глядя в скучный узор на ткани.

— Аль, подъем, подъезжаем. Подъё-ем. Аль, ну успеешь… Аль. Аль! Ребята, что с ней?!

— Что такое?

— Слушайте, айда потом, времени…

— Смотрите, что с ней? На глаза посмотри!

— Блин!

— Карим, ты признаки инсульта знаешь?

— Ох ты. А так ведь не было?

— Народ, айда спокойней. Сейчас…

— Бесполезно, — сказала Аля.

— Что бесполезно? Аль, у тебя болит что-то? Мы сейчас выйдем, там наверняка аптека есть.

Аптеки там не было. Аля могла перечислить, что там есть, планомерно описывая метр за метром, но толку-то.

— Аль, ты не волнуйся, ты скажи, что болит. Голова?

Аля медленно повернулась к Алисе и повторила:

— Бесполезно. У нас две секунды.

Часть восьмая

РАЗЪЕЗД

1. Пренебречь страхами, вальсируем

— У нас две секунды, — устало повторила Аля в очередной, но всяко не в последний раз.

Ей, кажется, уже верили, но все еще ни фига не понимали.

— Мы поняли, — нетерпеливо сказала Алиса. — Ты говорила, что с самого начала было мало времени. Пять минут, да?

— Четыре.

— А много ты уже сделала попыток? — спросил Карим.

Аля напряглась, вспоминая, поморщилась и отрезала:

— Много.

— Вот. И там время идет по-другому. Ты за четыре минуты мильон попыток сделала. А за две секунды тыщу сделаешь.

Аля закрыла глаза, утомленно соображая, как сказать, чтобы до них дошло. Во тьме сразу сгустилось и с ревом раскинуло крылья всепожирающее черное пламя. Аля поспешно открыла глаза, качнувшись, отвела заботливую руку Алисы и медленно объяснила:

— Время идет по-другому и по-разному. Обычно одна попытка — это секунда, иногда чуть меньше. Иногда больше. Значит, у нас остались две попытки, максимум три. А скорее, одна, последняя.

— Значит, надо, чтобы она была успешной, — бодро сказал Марк.

— До сих пор не получалось.

Они сидели, как обычно уже, вокруг стола в гостиной, освещенной только вечерним солнцем. Солнце стояло чуть выше, чем в прошлый раз. Аля наловчилась объяснять и в рекордно сжатые сроки принуждать ребят к вниманию, сосредоточенности, отстегиванию Володи и опробованию нового варианта заманивания и обезвреживания генделей. Только сроки как раз мало что решали.

Ничего они уже не решали.

Карим не унимался:

— И с нашим участием? В смысле осознанным?

— С вашим меньше, — неохотно признала Аля. — Я даже поверила, что успеем.

— И чё, не вышло? — спросила Алина издевательским тоном, какое-то время выдерживала общий, ну, почти, и очень укоризненный взгляд, фыркнула и отвернулась.

— Нет, — сказала Аля, которая на Алину как раз не смотрела. — Часы пошли, и нас сожгло. В дым.

Она передернулась и сильно растерла нос и глаза, но кожу все равно сводил леденящий зной, который налетел черными клубами и просто убрал Алю из существования, едва она тронула корпус часов, на сей раз укомплектованных секундной стрелкой. Стрелка дернулась, и Аля стерлась быстро и бесследно, как влажный след чашки под взмахом бумажной салфетки.

— А раньше по-другому сжигало? — спросила Алиса.

— Раньше вообще не сжигало, — раздраженно сказала Аля. — Я же говорю: раньше вы заходили, а я не могла. Меня игра пускала только через четыре минуты. И к этому моменту игра уже кончалась: я шла по пустым декорациям, находила вас мертвыми, потом меня накрывала смерть по той же причине, что и вас, — четыре минуты спустя, получается, хотя они могли и на час растянуться.

— А причина какая? — деловито уточнила Тинатин.

— Обычно убийцы, военные, одетые под эпоху: если Средневековье, то в камзолах и колготках, и маски итальянские такие, если Древняя Греция, то хитоны, а в более-менее современном сеттинге — камуфляж и эти, как их, балаклавы. А, ну да: в самый первый раз отравление было, так я и догадалась — ну, с вашей помощью.

— Какой помощью? — радостно спросил Марк, но Тинатин и Аля остановили его одинаковым жестом и одинаково не произнесенным, но артикулированным словом: «Потом».

Марк засмеялся и замолчал, переводя глаза с Тинатин на Алю. Тинатин, нахмурившись, поинтересовалась:

— Ты всех нас наизусть выучила, каждую трещинку и так далее?

Аля сказала:

— Прости. Это не специально. И уж точно не по приколу. Особенно мне.

— Поняли уж, — сказала Алиса, опять приобнимая Алю, и та на сей раз решила не вырываться, а терпеть. Надоест — сама выпустит.

Карим рассудительно сообщил:

— С тем, что до игры происходит, понятно. Мы приехали, нас траванули, мы попали в петлю, порвать ее нельзя, откатить отравление тоже, остальное как договоримся. В любом случае все кончается игрой, где нас убивают и петля замыкается. Если мы не играем, что происходит?

Аля поежилась, стараясь не вспоминать подробностей, и неохотно призналась:

— Ничего хорошего. Все застывают, как куклы, в тех позах, в которых всегда сидели за ноутами, и ни на что не реагируют.

— А если разговаривать при этом? — ввернула Алина, которая, как всегда, будто решала абстрактную задачу, спокойно так и с мрачноватым удовольствием.

— Если разговаривать, если с горки кататься, если в бане сидеть, если мерзнуть во дворе, держась за руки. Стоим-стоим, говорим-говорим, по склону лезем, а потом раз — и каждый себе в колени пялится и не двигается.

— Как на любой вечеринке, в общем, — отметила Алина.

Карим хмыкнул и продолжил так же рассудительно:

— А в игре, значит, так: мы входим, а тебя не пускают четыре минуты. Потом ты входишь, мы уже мертвые, и ты через четыре минуты тоже типа умираешь.

— Не всегда, иногда просто вылетаю.

— И способ убийства не всегда такой, как у нас.

Аля поморщилась и неохотно кивнула.

— А почему?.. — влез было Марк, но Карим остановил его жестом и артикуляцией Тинатин.

Тинатин закатила глаза, Марк хохотнул, Карим невозмутимо закончил:

— Вот это надо подумать, интересно очень. Но пока интереснее другое: что будет, когда стрелка дойдет до двенадцати?

— Все кончится, — тихо, но уверенно сказала Аля.

— Чем? — нервно спросила Алиса. — Может, нас выбросит наконец из петли.

— Дохленьких, — напомнил Марк. — А гендели пойдут гасить мирняк.

Карим, переждав общее бурление, спокойно попросил:

— Аль, твое мнение.

— Мы останемся в игре, — помолчав, сказала Аля. — Мне это как бы показали, когда я попробовала часы перевести. Зашла и просто зависла, как, не знаю, обои. Навечно. А потом бац, снова электричка. И вот тогда я в первый раз капитально все забыла. А это демоверсия была. В боевой мы, скорее всего, просто размажемся по игре. Слоем незаметных пикселей. Ну или будем, не знаю, очередными картинами на стене, а то и ботами безмозглыми.

— Это наши, э, цифровые копии. А настоящие мы?

— А настоящие мы останутся валяться дохленькими в настоящей версии этого домика, — отрезала Тинатин, поводя рукой. — Как, собственно, сейчас и валяются, пока мы тут время тратим, что непонятного?

Аля благодарно кивнула.

— Мы не тратим, мы получаем исчерпывающие вводные, без которых невозможны конструктивные и, главное, продуктивные действия, — невозмутимо объяснил Карим.

— Какие, щ-щиба, тут продуктивные! — воскликнула Алина. — Она стопиццот попыток предприняла, если не врет, ничего не меняется!

Не обращая внимания на ремарку про «врет» — Алина же это не со зла, а по дурной и вредящей в первую очередь ей самой привычке, — Аля сообщила:

— До фига всего меняется. И в игре, и до нее. Раньше вы даже слушать не хотели, а теперь вон сразу настраиваетесь на продуктивные действия.

— Толку-то, — буркнула Алиса.

Карим сказал:

— Толк — это не фэншуйненько. Мы сюда зачем ехали? За интеллектуальным удовольствием. Мозгами поскрипеть как следоват. Так вот же повод, самый законный и веский из возможных.

— Басню про лягушек в молоке слышал? — резко спросила Тинатин. — Пренебречь страхами, вальсируем.

— И толк, кстати, может быть, — добавила Аля. — Марк вон в один из последних разов сразу в черном кабинете полез тайники искать и вроде нашел что-то.

— Что нашел? — живо всколыхнулись все, включая Марка, вразнобой. — Какие тайники? Каком кабинете?

— Про кабинет потом, а нашел он… — пробормотала Аля гаснущим голосом и вжала кулаки в виски, с ужасом понимая, что не успеет ухватить воспоминание за кончик прозрачного хвоста и оно навсегда ускользнет из скудеющей и сжимающейся памяти, залепленной обрывками песенок Марка.

Все, к счастью, помалкивали, но сверлили Алю взглядами, что только нагоняло паники в кровь и сумбура в мысли. Аля зажмурилась, чтобы не видеть их, и отчаянно отчеканила:

— Да что. Же это. Такое! А. Нору. — Она открыла глаза и сказала на облегченном выдохе: — Нору.

Хор набросился опять:

— Какую нору? Чью? Где нашел? Как выглядит?

Аля быстро, но размеренно, чтобы не потерять зыбкое воспоминание, принялась чеканить из него слова:

— Не знаю какую, не видела. Марк в мессенджере написал: «Нашел нору, может, успею влезть к V». «Ви» английское почему-то. К победе, что ли?

— К Володе, — удовлетворенно сказала Алина так, что Аля, и не думавшая об этом, сразу согласилась и быстро пояснила:

— Да, игра же всех, кто зарегался, полностью срисовала, полные цифровые отпечатки: все заходы в сеть, все переписки и облачные хранилища, все содержимое всех подключенных девайсов. Я же говорила.

— Не говорила, — пробурчала Алина.

А Марк, прижав ладонь к карману — с телефоном, очевидно, — пробормотал:

— Ничоси.

Карим, с явным трудом удержавшись от того, чтобы поднять уровень тревожности в юном товарище, спросил Алю:

— Раньше про нору речь шла? Или вообще про поиск выхода на устройства упырей?

— Н-нет, — сказала Аля, впадая в ужас: а вдруг она неправильно запомнила и теперь все побежали по ложному следу. — Я поэтому и не поняла… Потом, там же из-за рассинхрона ответы гораздо раньше вопросов и могут рассекаться другими репликами, фиг поймешь. Может, всё не так на самом деле.

Карим, подняв палец, хотел что-то сказать, но Алина успела первой:

— Всё так. Там есть люки — ну, норы, можно сказать, — между уровнями. Кто их найдет, может спидранить[23] от старта к финишу за несколько секунд. Читерство, конечно, зато красиво. Есть еще затягивалки, такие типа адские штуки, которые игрока просто засасывают в игру и не выпускают. Он в реале лежит в бессознанке или в коме даже, а сознание — ну или душа, если хотите, — по игре лазит и вылезти не может.

— Не хотим, — отрезала Алиса.

Тинатин спросила:

— То есть нас вот так затянуло и без шансов?

Марк авторитетно вмешался:

— Нет. Там по-другому работает, с музыкой и специальным рисунком — светящаяся звезда такая.

Алина, взглянув на него с досадой, сказала:

— Нет, но не поэтому. Мы тут резвимся, собеседуем и прыгаем туда-сюда именно потому, что не затянуты. Иначе остались бы залипшими раз и навсегда внутри игрового сеттинга. А у нас тут какой-то промежуточный вариант, лимб.

— Откуда ты знаешь? — спросила Алиса.

— Книжки надо читать, — отрезала Алина. — Там все написано.

— Вот и ладушки, — бодро сказал Марк. — Значит, ща составляем план, заходим в игру, дожидаемся генделей и устраиваем им Сталинград и Армагеддец.

Аля обмякла. Она поняла, что ровно до этой фразы наполнялась надеждой и уже начала верить, что чатик может если не победить, если не выбраться из дебильной ловушки, то хотя бы сделать подножку злодеям и не позволить им убить кого-то еще. Слова Марка будто сорвали зажимы, удерживавшие безнадегу на расстоянии. Теперь она упала, накрыла и задушила.

— Марк, ни фига мы не устраиваем, — сказала Аля. — Их трое минимум. Может, больше. А мы вшестером даже одного не одолеем. Столько раз пробовали — без толку. Они убийцы, профи и упыри, как… Как Чужой или Хищник из древнего кино. Если тупо драться, ноль шансов, если стрелять, тем более — я уж не говорю, что не из чего. А подготовить засады и веселые ловушки из смолы и гвоздей, как в «Один дома», мы просто не успеем. Никакое читерство не поможет, никакие норы. За раз точно не успеем, а второй даже если будет, то забудем всё. Я забуду. Я уже и половину этих дурацких песенок вспомнить не могу.

— Каких песенок? — спросил Марк.

Твоих, хотела сказать Аля, но только вздохнула. Остальные молчали, неловко отводя глаза. Только Тинатин, прикидывавшая что-то буквально на пальцах, поворочала головой и с досадой пробормотала:

— Еще рассинхрон этот.

— Прыгающий к тому же, — уныло подхватила Аля. — Ответы то появляются раньше вопросов, то исчезают, я даже дочитать не успеваю. Невозможно общаться. Бесполезно.

— Наоборот, — сказал вдруг Карим.

Все посмотрели на него. Тинатин знаком предложила продолжать, раз уж начал. Но Карим не торопился. Он будто считал что-то в уме и заговорил словно изнутри продолжающихся расчетов:

— У нас есть не четыре минуты, а три на четыре в какой-то степени.

Все переглянулись. Алиса не выдержала первой:

— В какой?

— Это в какой повезет.

— Слушай, не тяни уже кота, — скомандовала Тинатин, и даже кошка, подслушивавшая где-то у подножия лестницы, требовательно мявкнула.

Карим, еще помедлив, сказал:

— Смотри, мы входим одновременно с тобой — но у тебя тупо не грузится четыре минуты, правильно? Ты входишь, на твоих часах двадцать ноль ноль, на наших двадцать ноль четыре, мы уже трупы. Так?

Аля кивнула. Карим, загнув мизинец, продолжил:

— Ты говоришь, что пробовала заходить с наших компов — и тебя выбрасывает сразу, так?

Аля, кивнув снова, не выдержала:

— И при чем тут…

— А пробовала ли ты, — перебил Карим, медленно загибая и безымянный, и средний пальцы, — входить первой, пока мы еще не вошли? Чтобы ты была в нашем сегменте игры одна — а мы бы входили не в двадцать ноль ноль, а в двадцать ноль четыре? Ну или в двадцать один ноль ноль?

— Нельзя же, — напомнила Аля.

Тинатин подтвердила:

— Пункт третий: все игроки команды стартуют одновременно.

— Вот именно, — хладнокровно сказал Карим. — И мы этот пункт до сих пор нарушали.

Он поднял руку, пальцы которой сложились, оказывается, пистолетиком, и подытожил, хотя и так все всё уже поняли:

— Игроки нашей команды стартовали не одновременно. Надо это исправить.

Аля, нахмурившись, спросила:

— То есть теперь я буду не отставать, а опережать вас на четыре минуты?

— Это во-первых, — сказал Карим и выжидающе уставился на нее.

— При чем тут во-первых, если я просто… А. Еще я синхронизируюсь с вами, раз вы четырьмя минутами позже подключитесь?

— Это во-вторых, — с удовольствием согласился Карим.

Он явно ждал чего-то еще. Аля помотала головой.

— Не мучай девочку, — сказала Алина неожиданно мягко. — А в-третьих, Аль, твой комп по-прежнему будет отставать от наших на четыре минуты.

— Значит, я… — медленно сказала Аля, — буду одновременно в настоящем, будущем и прошлом?

— Относительно нас, — быстро уточнил Марк.

Карим нехорошо улыбнулся и добавил:

— И относительно генделей.

— Это если они окажутся в игре, — сварливо напомнила Алина.

— Во-от, — сказал Карим, откинувшись на спинку стула так, что та крякнула.

А кошка, слушавшая уже рядом, почти с таким же кряканьем потерлась головой о голень Карима.

2. Я нашла выход

Мы как эскадрилья в «Звездных войнах», подумала Аля, быстро оглядевшись. Она сидела у подножия дивана на полу, вернее, на сложенном одеяле, подсунутом заботливой Алисой. Сама Алиса шумно дышала справа на таком же одеяле, слева зыбко качался на всегдашнем стуле Марк, а остальные втиснулись на диван — да, даже Карим. И все держали на коленях ноутбуки, но только у Али он был распахнут и включен.

— Марк! — рявкнула Тинатин над ухом.

Аля вздрогнула, а Марк чуть не свалился со стула и поспешно захлопнул ноутбук, в который намеревался потихоньку заглянуть.

Аля даже смотреть на него не стала. Она смотрела на вольно крутящийся по экрану обратный отсчет времени.

Осталось десять секунд. Это по ее часам. А по часам всех остальных игра уже продолжалась четыре минуты. В это время все уже были убиты.

Живое окружение — это странно, непривычно, но и здорово ведь.

Осталось не опозориться, подумала Аля, — впервые ведь показательно так выступаю.

Она растерла руки, чтобы поменьше тряслись и мерзли, и положила левую на клавиатуру, а правую на мышку, сдвинутую с одеяла на пол, чтобы не тонула в шерсти и не цеплялась ни за что.

— Я сейчас петь буду, — предупредила она. — Плохо. Не ржать, ясно?

Секунду все молчали — надо полагать, кивали. Потом Марк буркнул: «Алга»[24], а Карим, кажется, пробормотал: «Бисмилля»[25]. А Аля беззвучно заорала: «Е-е-е!», без чего никак не выходило начало песни, и щелкнула по кнопке «Да» под всегдашним нудным уведомлением о служебном характере демонстрируемой программы, которая не обещает ничего ни одному из потребителей и настойчиво рекомендует удалиться каждому попавшему на этот сервер без приглашения.

Экран распахнулся сразу, и не в обычный тамбур, предбанник или скучный вестибюль, а в огромный зал, расчерченный широкими полосами, которые пульсировали то фиолетовой, то зеленоватой подсветкой. В дальнем конце зала в другом ритме вспыхивала синеватая арка. Аля бросилась к ней и тут же пригнулась, охнув: над головой с шипением скользнули голубоватые лучи — лазерные, судя по всему. Зря про «Звездные войны» подумала, отметила она поверх бухтения: «И в че-ерный кабинет бежим-м поверху хо-ором, прове-ерить чтоб часы и обнаружить но-оры». Какие норы, что за бред, Марк, за что ты со мной так.

Марк разочарованно спросил:

— Ничего нет, что ли?

— Как нет? — сказала Аля, с трудом отвлекаясь от пения и марш-броска, по ходу которого приходилось еще и перепрыгивать через светящиеся полосы, вскипавшие дымной пеной от прикосновения. — Погоди. Ты что видишь?

— А что тут видеть? Серый экран, погас просто.

— Я как раз спросить хотела, чего ты мышкой-то дергаешь, если вырубилось всё, — виновато призналась Алиса.

Аля кивнула, влетая через арку в синий колодец восьмигранного сечения, из стен которого торчали на разной высоте толстенные штыри замысловатой формы, запрыгнула на первый из них, качнулась и прыгнула на второй, третий и так далее, и все выше и между прыжками спросила:

— Тинатин, Карим, вам тоже не кажет ничего?

Диван сзади закряхтел: оба, похоже, подались вперед, аккуратно заглядывая Але через плечо.

— По нулям, — отрезала Тинатин.

Алина пробормотала:

— Мое мнение, естественно, никого не интересует.

Аля пожала плечом, на лету выбирая новую ступеньку вместо той, что быстро втянулась в стену. Карим сказал:

— Ну, так же. А на самом деле?

В наушниках раскатисто загрохотало, колодец принялся проворно скручиваться и сжиматься, но Аля успела выскочить наружу, в серую темень, границы которой обозначались длинными острыми бликами.

— Тут типа звездного крейсера или космической верфи, — с досадой отчиталась Аля. — Наша гостиная — вроде холла, в кино в таких вечно штурмовиков пачками фигачат, а второй этаж — ангар, как в Mass Effect и так далее, длиннющий. Зар-раза.

Тинатин, кажется, пнула Марка, бурлящего на тему: «Блин, хочу-хочу, входим уже, я оба „Масс эффекта“ три раза прошел и почти не плакал», — и спросила:

— Что такое?

— Не успею ни фига, — объяснила Аля с досадой. — Тут на истребителе надо, а не… А, есть.

Край глаза зацепил пышный кошкин хвост, мелькнувший и сгинувший поодаль. Аля промаршировала в его направлении и без раздумий ухнула в еле заметный колодец. Он и должен был, если Аля правильно понимала пропорции этого сеттинга, вести к черному кабинету. Можно было оглядеться, подыскать ступени или хотя бы посветить вниз, но время утекало почти слышно и одуряюще, как кровь из распоротой вены. К тому же Аля помнила, что уже сигала вот так вот вниз — кажется, помнила, или это было в другой игре, в кино или книжке? — пусть и не помнила, чем там кончилось.

Вот этим. Она удивительно легко приземлилась на то ли ледяной, то ли зеркальный пол, немедленно вспыхнувший лиловым, и быстро зашагала вперед. Там мелькнул пышный хвост — на фоне черного пятна неопределенной и вроде бы постоянно меняющейся формы. Дверь черного кабинета, по всему.

Перед самой дверью Аля застыла, приглядываясь, и с досадой уточнила:

— Вы так ничего и не видите?

— Вот нет, блин, — с чувством ответствовала Алина. — И ты ни фига не докладываешь.

Пассивным агрессорам постоянно не докладывают, сказала бы Аля в другой ситуации, но времени оставалось все меньше, так что она пояснила, вглядываясь то в пятно, то во все стороны коридора, тонущие во тьме:

— Я к черному кабинету подошла, он тоже такой… киберпанковский — и вот не пойму… Ай-й.

— Что такое? — всполошилась Алиса, неловко хватая ее за плечо.

Аля дернулась, освобождая руку, и напряженно сказала:

— Щас. Секунду. Да что такое…

Мучительно хотелось не просто бросить мышь, а скинуть ноутбук с колен и зажмуриться. Значит, делать этого нельзя.

Дверь оставалась черным участком неуловимой формы и размеров, глухим и непроницаемым, — но одновременно Аля видела новую версию черного кабинета, распростершегося за дверью в той же бесконечной манере на десятки, если не сотни метров. И Аля не просто видела его сквозь дверь, она будто в упор разглядывала каждую из раскиданных подробностей. И фантастического вида приборы, разложенные на столе: он теперь выглядел как гигантский кристалл, пронизанный серебристой паутиной, на стыках которой в сложном порядке вспыхивали колючие разноцветные огоньки. И ровный круг в полу, упиравший в потолок столб янтарного света, и там замысловато изворачивались спирали, похожие на модель ДНК, — наверное, тумбочка или кресло, но не приведи господь туда присесть. И плоские сияющие многогранники, вделанные в стены на разных уровнях под разными углами, — видимо, картины, гравюры и зеркала. И изогнутый запутанной лентой Мебиуса клубок тускло искрящихся лент бронзового оттенка, в котором почему-то узнавались часы. И еще какие-то диковинные мелочи, очень четкие, выпуклые и сразу выскальзывающие из памяти.

Потому что гораздо важнее этих мелочей были не очень заметные человеческие фигуры. Несколько затемненных — в дальнем конце коридора — и одна, видимая слишком хорошо, небывало подробно, со всех сторон и разных точек, в комнате. Ее, Али, фигура, одетая не в космическое, викторианское или средневековое, а точно, как она, сидящая здесь и сейчас на полу, вернее, на одеяле у дивана, в джинсы, худи и толстые шерстяные носки.

А незаметными фигурами были ребята: Карим и Алиса узнавались сразу, остальные, впрочем, тоже без особого труда, потому что Аля видела их, несмотря на коридорный полумрак, ничуть не хуже, чем себя кабинетную, тоже вплотную и с разных сторон.

И это еще полбеды. Хуже, что Аля одновременно видела и слышала и как ребята стоят на месте, пялясь на детали коридора, плохо различимые непривычными к тьме глазами, и как они идут к черному кабинету, и как они входят в его дверь, не замечая Али кабинетной, которая, в свою очередь, не замечает их, но в единый миг тянет руку к бронзовым сплетениям часов, пытается раскрыть мудреный гаджет, наполовину утопленный в кристалле, и пристально смотрит на Алю настоящую, нос в нос, еще и поводя растопыренными пальцами перед ее глазами.

Существование сразу в нескольких точках и минутах распирало и раздирало так, что хотелось то ли вдавить виски поглубже в голову, то ли выковырнуть кусок из головы либо грудины, чтобы стравить невыносимое давление.

Аля встряхнулась, надеясь, что напряг сползет, словно весенний снег с покатой крыши, и обнаружила, что не переминается перед закрытой дверью и даже не сидит на сложенном одеяле в подножии дивана, а стоит возле извернутого часового механизма, отсчитывающего последние полторы секунды ее существования. И не просто стоит — а торчит бесконечно долго, не в силах отвести взгляд от голубоватого сияния в изогнутой щели основания. И последнее время вытекает сквозь эту щель с тихим тоскливым свистом. Нет, мелодией.

Аля протянула руку к щели, и мир дернулся, мелодия стала еле слышной, а сама она опять стояла у черной запертой двери — нет, сидела на полу, упершись лопатками в сидушки дивана. Нет, ловко прыгала вверх по торчащим из стенок колодца обрубкам рельсов, а, вот что это, разглядела наконец. Ощущение не раздвоенности уже, а расчетверенности стало невыносимым. Аля зажмурилась и, кажется, выкрикнула что-то невнятное, не выпуская мышь. Выпускать нельзя — сорвешься, убьешься, заблудишься, отстанешь.

— Что такое, Аль? — взволнованно спросила Алиса, дергая ее за руку, и остальные, кажется, тоже принялись кричать, дергать, тыкать и окликать Алю со всех сторон, сбоку и со спины, и в наушниках, и даже отдельно в некоторых костях черепа — височной и челюстной точно.

Аля стиснула зубы, но от этого звук сплющился и стал таким пронзительным, что вставал пластиной от уха до уха, если не рассекая, то перекрывая горло: ни вздохнуть, ни глотнуть. Она, замычав, открыла глаза и застыла. Перед ней опять был экран ноутбука, были оба колодца, сквозь которые Аля только что проскочила, была дверь, был черный кабинет за дверью и черный коридор по сторонам от нее, и в обоих концах его неслись в разные стороны, не в силах двинуться с места, неразборчивые черные силуэты, каждая черточка которых при этом была видна и знакома.

Экран ноутбука чуть елозил на трясущихся от напряжения коленях, но при этом неподвижно висел за спиной, далеко и высоко, где-то на уровне окошка лестничной площадки второго этажа — а может, и был этим окошком. Тускло бликующие обрубки рельсов то ли отражались в окошке, то ли мелькали под ногами, твердо ударяя в ступни, и было понятно, что если поскользнешься, то расшибешься всмятку прямо сейчас — ну, через несколько бесконечно долгих и жутких секунд. Дверь одновременно и плыла усыпляющей чернотой, и плавно убиралась во все стороны, открывая черный кабинет. Кабинет был глухо безлюдным, хотя Аля стояла в углу, одновременно разглядывая сияющую щель в основании часов всё ближе и ближе: с порога ее видно не было, поэтому приходилось и бежать к часам, и склоняться над ними.

Я сейчас лоб себе расшибу, подумала Аля и застыла на месте, додумывая: оба лба.

— Что происходит, блин? — сказала она вслух и, кажется, весьма раздраженно.

По-другому не получалось: множественность миров, сознаний и тел, впихнутых в одну Алю, будто расслаивала ее на тонкие, типа луковых, слои, порождая звенящую зубную боль уже не только в костях, но и во всех мышцах, нервах и клеточках всех живых еще тканей и нарисованных пикселей. Если и у нарисованных так болит, виртуальное существование нас не манит, даже не уговаривайте.

— Объясни, — деловито потребовал Карим.

Да как такое объяснишь, с тоской подумала Аля, но попробовала, нарезая круги по черному кабинету в поисках нор, переходов и люков — в четыре ноги и на встречном ходу нарезая, но почему-то не сталкиваясь сама с собой. Карим ее объяснения удивительно быстро понял.

— Получилось, — сказал он. — Ты своими сдвинутыми часами создала сразу три слоя игры, так что находишься в настоящем, прошлом и будущем.

— Это как? — угрюмо спросила Алина.

— Относительно нас Аля формально в прошлом, раз ее часы от наших отстают, но поскольку мы еще не вошли, а она уже в игре, она нас опережает, при этом если мы войдем ровно через четыре минуты после нее, то будет синхронизация — ну или еще какая-то фигня. Мы же говорили.

— Мы не говорили, — отрезала Алина.

Карим хмыкнул, а Аля замерла, пытаясь сообразить, говорили ли они о фокусах времени и если да, то на этом ли витке петли. Но Тинатин одернула коллектив:

— Сейчас зато договоримся, время входа прощелкаем, и все по тазику пойдет.

— Не прощелкаем, — успокоил ее Карим. — Аля нас видит, значит, мы в ее будущем и вообще в игре есть.

— Дурдом, — пробормотала Алиса и тут же громко и деловито добавила, распахивая ноутбук: — Полминуты.

— А мне ждать стоять, что ли? — расстроенно спросила Аля. — Нет тут никаких ходов, Марк, ни малюсенькой зацепки, даже кошка делась куда-то, хвост в смысле. Только щель эта… О, а может, она?..

— Какая щель? — спросили хором, но Аля почти не услышала: глушила музыка, все это время, оказывается, потихонечку набиравшая громкость.

— Точно она, — пробормотала Аля, приглядываясь. — Нора не нора, человек тут не пролезет, но если потянуть… О, а ты откуда взялась? Э, кусаться-то зачем?!

— Входим, — скомандовала Тинатин. — Кошка оборотнем оказалась?

— Не пойму, играет, что ли… — сказала Аля, отпинывась от кошки, которая косплеила не оборотня, а, скорее, обезумевшую аквариумную рыбу, шустро выписывая восьмерки между Алей и щелью. — Не дает мне эту щель раскрыть.

Алина уточнила:

— Хвостом кусает?

А правда, как, подумала Аля, но это было уже неважно.

— Нас погодь, мы идем уже и с оборотнями разберемся, — пообещала Алиса. — Тут из колодца как выбираться-то?

Аля с трудом разобрала ее слова за стоном музыки в наушниках, звучным, тоскливым, но на удивление приятным.

— По ступенькам, из стены торчат, — громко сказала она. — Сейчас я пинка ей…

— Чего орешь-то? — крикнула в ответ Алиса.

— Да звук не убирается… — рявкнула Аля, елозя мышкой и барабаня по клавишам. — И ярко так…

Марк что-то спросил, но было не до него. Впервые за все это время Аля и поняла, и поверила, что все будет хорошо — причем прямо сейчас. Потому что она нашла выход. Он сиял перед Алей ласковыми переливами и манил вечной музыкой.

— Я уже, — сказала Аля, щурясь от света и чувствуя, как тоска, застывшая от горла до живота, плавно и сладко выворачивается неотвратимо счастливой теплой стороной. — Скорей сюда, я нашла выход!

— Назад! — крикнул Марк прямо в ухо Але, а кошка, ощерясь — мордой, получается? — чуть не цапнула ее за нос.

Но она лишь отмахнулась и, ухватившись обеими руками, вытянула из часов замысловато сложенную бронзовую полосу. Полоса проворно разложилась и пересобралась в здоровенный круг, составленный из множества тонких лепестков, поверх которых горела размашистая голубая пентаграмма.

— Звезда, — сказала Аля, расплываясь в улыбке, и ойкнула.

Дважды.

В первый раз — когда Марк со всей дури врезал по ее ноутбуку, захлопывая крышку так, что мог раздавить Але пальцы и расколотить экран. А второй — от удара лбом в спинку стоящего впереди кресла электрички.

Но куда хуже ударов было ощущение украденного теплого счастья, горечь неожиданного предательства — и понимание: теперь они точно ничего не успеют.

3. С убийцами нельзя договариваться

— Вот зачем ты это сделал? — безнадежно спросила Аля.

— Чего опять-то? — похлопав глазами, почти выкрикнул Марк с возмущением, которое сменялось растерянностью по мере того, как Аля объясняла, чего опять, то есть не опять, а вдруг.

Впрочем, такая реакция была одной на всех — почти на всех. Все, как ни странно, слушали внимательно, все почти сразу поверили, все не очень понимали, чего Аля так убивается, но искренне ей сочувствовали. Все, кроме, пожалуй, Карима. Тот искренне потешался, гад такой, что над самой ситуацией, что над формулировками, в которых Аля запутывалась с каждой секундой все туже.

— Изумительной силы и глубины вопрос, — отметил он в итоге. — Объясни, Марк, зачем ты сделал непонятно что непонятно с чем да еще под музыку?

Музыка-то тут при чем, хотела сказать Аля, но не сказала и даже рукой не махнула, а обвисла на стуле тряпочкой. Не было у нее ни слов, ни сил. Ни времени. И выхода больше не было.

Ни у кого из них не было.

А Марк, наоборот, воспрял. Молодой, глупый.

— А, — сказал он, внезапно успокаиваясь. — Если музыка и сияние, то фигня вопрос. Я тебя просто спас, вот и все. Потому что я кросавчег.

Аля и смотреть на него не стала, просто вздохнула. Остальные отреагировали тоже на удивление спокойно.

— Это по умолчанию, — согласилась Тинатин, катая стянутый с бильярдного стола шар. — Но, может, обоснуешь данный конкретный случай?

— Слушайте, вы в натуре никогда ничего про «Это просто игру» не слышали? — вроде искренне и без высокомерия изумился Марк. — Музыка играет…

— Барабаны бьют… — добавил Карим задумчиво.

А Аля стала медленно выпрямляться, открывая рот. На краю сознания вертелось, не давая себя зацепить, простое важное объяснение, сто раз, кажется, повторенное и от того лишенное формы и смысла. Сказать ей опять не дали. Резко ожила Алина:

— Слушай, а ты эту музыку запомнила? Напеть, допустим, ну или сыграть на чем-нибудь сможешь?

— На чем? — снисходительно уточнила было Алиса, но Марк неожиданно серьезно и даже свирепо велел:

— Не вздумай. Вообще. Никогда. И если эту музычку услышишь еще — уши зажимай и драпай со всей дури. Можешь еще орать, чтобы не слышать. И все так, поняли?

— Слушаюсс, ипташ[26] нащальник, — сказала Тинатин. — Хорош уже интриговать, объясняй.

— Объясняю, — запальчиво начал Марк. — Про асатов слышали?

Кошка рявкнула, прыгнула Марку на колени и принялась бодать его под подбородок. Марк, застыв с разведенными руками, нервно пробормотал:

— Слушайте, мне неудобно, но у меня аллергия на кошек, вы не могли бы, пожалуйста, убрать…

Кошка оглядела всех с нагловатым изумлением, как бы говоря: «Видали дебила?» — зарокотала и свернулась клубком, башкой Марку в живот. Алиса, дотянувшись, принялась ее гладить, объясняя:

— Ты-ы аллергия. Нет у тебя никакой аллергии. И у меня нет, хотя на самом деле есть. Только мы не на самом деле, Аля же сказала: мы в игре, нарисованные. Ты как реагируешь: чихаешь, раздуваешься? Цифровое раздувание и чих тебя не убьют. Рассказывай давай.

И Марк, сперва нерешительно, а потом будто наверстывая упущенное за все свои невеликие годы, принялся наглаживать да почесывать одобрительно бурчащую кошку и рассказывать про асатов — полумифических участников игры, которые когда-то были обычными геймерами, но потом остались в игре навсегда. Довольно могучими, почти всесильными персонажами, веселыми, умелыми и красивыми. Предельно не похожими на себя настоящих — жирных или тощих, слишком длинных или слишком мелких, прыщавых, носатых, щекастых, в общем, совершенно нормальных подростков, совершенно нормально и совершенно глупо ненавидящих свою жизнь, свою неумелость, свою внешность и свое тело. Которое теперь лежало на больничной койке. В бессознательном состоянии. В коме. А рассталось это тело с сознанием, разумом или, если хотите, душой, как раз в момент встречи с таинственной пентаграммой, полыхающей голубым светом под чарующую музыку. И вот это тело, труп, считай, лежит, покрываясь пролежнями и потихонечку отмирая со всех сторон, в коечке под капельницей. И не всегда, как в американском кино, в милой байковой рубашечке в мелкий цветочек, в отдельной палате и в окружении красивых хайтековских приборов. Обычно все-таки в общей палате на десять таких же овощей восемьдесят плюс. В убитой больничке, за которую родителям приходится вываливать ползарплаты, если не больше. Пока сыночек или, реже, дочка, радостно прыгает по нарисованным декорациям и радуется интересной беззаботной жизни, созданной не им и не для него.

— Изучал вопрос? — спросила Алина, кажется, с завистью.

Марк зарылся лицом в загривок кошки, которая снисходительно прибавила громкости, и сказал со счастливым изумлением:

— Ни капли не колбасит! В реале сдох бы давно!

— При чем тут «бы», — пробормотала Алина.

Тинатин, кажется, метнула в нее укоряющий взгляд. А Карим спросил:

— Так игра же перезапускается постоянно. Что они, эти… азат хатыннар[27], в каждом сеттинге перерождаются?

— Вот это вопрос, — сказал Марк со вздохом. — Если бы ответ был, причем такой… положительный, то куча народу перебежала бы в виртуал.

— Ну да, счастье же: лежишь, гниешь помаленьку, ни о чем не заботишься, зато ты царь горы, и пофиг, что на самом деле ее не существует, — желчно согласилась Тинатин.

— Большинство с этим без всяких игр справляется, — отметила Алина.

— Ну началось, — сказала Тинатин.

А Алиса спросила с внезапным раздражением:

— Ну и где эти асаты? Нам бы, блин, помогли хоть раз, коли больше заняться нечем.

— Так мы же и не начинаем играть толком-то, — напомнил Марк. — Аля же сказала. Потом, это ж бета-версия, только запускаемая, кто бы успел перескочить. Кстати, о сиянии, Аль. На будущее: такая себе перспектива застрять в игре, которая даже стартовать не успевает.

А то я не знаю, зло подумала Аля, а Алиса будто ей в рифму боевито спросила Марка:

— А откуда ты знаешь, что игра не начинается? Это, может, для нас только, а нормальные люди все играют, только в путь.

— Мы не играем, значит, никто не играет, — отрезала Алина. — И вообще, до начала игры еще пять часов.

Аля горестно вздохнула, и Алиса обняла ее, как будто и впрямь понимала, как все это тягостно и тупо. Как будто она могла понять. Или хоть кто-то мог понять.

— Это как в знаменитом вопросе про зеркало, — задумчиво сказал Карим и неохотно пояснил в ответ на понукающие жесты Алисы: — Отражает ли что-нибудь зеркало, когда в него никто не смотрит?

«Нет», «Да», «Конечно», — прилетело со всех сторон. Аля помолчала, впадая в задумчивость. Зеркало — это просто стекло с тонюсенькой подкладкой амальгамы. А экран — это просто стекло с тонюсенькой подкладкой матрицы. И мы все тут за стеклом, как в аквариуме, только не в воде, а в этом тонюсеньком слое, который считаем бездонным и бескрайним, хотя тут максимум пятнадцать дюймов по диагонали и доля миллиметра в глубину. Мы елозим между слоем стекла и слоем жидких кристаллов или газовых ячеек, который и считаем жизнью. Настоящей. Той, которую мы воспринимаем, видим, придумываем и творим. И в чем, как говорится, мы неправы? В том, что верить всерьез в такое глупо? Но не верить-то грустно — и даже подло. Вдруг у нас хоть что-то получится. Вдруг хотя бы одного человека убережем. Далекого, незнакомого, может, некрасивого и даже не очень хорошего. Должны попытаться.

А если этот слой, по которому мы елозим, не матрица, а амальгама? И если никто в это черное зеркало не смотрит?

Аля разозлилась на себя и на всех, тряхнула головой и почти крикнула:

— Народ, давайте потом про зеркало, а! Времени нет! Вот в буквальном смысле: его — нет! Было чуть-чуть, а теперь кончилось, совсем!

Все замолчали, переглядываясь и показывая Але, что уже всё, уже нормально, уже не надо так волноваться. Как с больной. Сами они больные.

— Действительно, сконцентрируемся, — согласилась Тинатин.

— Ну вот, только до чего-то по-настоящему интересного добрались, — огорчилась зараза Алина. — Когда бы мы еще Марка философствовать заставили.

Карим еще раз показал Але, что вот-вот перейдет к основной программе, но сообщил с той же бесячей раздумчивостью:

— Хороший, кстати, вопрос, что главное: делать что-то, что не очень умеешь, или вот так трындеть — вроде впустую, зато понимая что-то важное, пусть и отвлеченное.

— Важно, блин, — сказала Аля, еле сдерживаясь, — людей спасти. Если можешь. А если не можешь, блин, то попытаться. А понять и приятно потрындеть — это потом. Если живы будем.

Тинатин кивнула.

— Аля права. Давайте попытаемся.

— Давайте, — согласилась Алина. — А как?

И требовательно уставилась на Алю. И все уставились на нее. И Аля, стараясь не отводить глаз и не реветь, сказала:

— Я не знаю как. Времени не осталось, и всё переменилось. Я раньше даже в игру войти не могла, а теперь вот, здрасьте, вошла, и всё запустилось. Как раз когда мне не до игр.

— А ты пройди, — посоветовал, конечно, Марк.

— Как будто это так просто! — воскликнула Алиса.

Марк невозмутимо ответил:

— Просто, непросто — неважно. Надо — это важно.

— Да как? — опять почти крикнула Аля. — Там бред вместо игры! Все времена сбились в омлет какой-то, я в один миг и тут, и там, и сейчас, и тогда, и потом. И вы тоже, и не только вы, видимо. И как отличить то, что было, от того, что будет?

— Зачем отличать? — удивилась Алиса.

— Потому что то, что было, уже не изменишь, а то, что будет, изменить необходимо, — снисходительно пояснила Алина. — А для этого надо, наверное, отличить настоящих от ненастоящих.

Опять философия, подумала, сжав зубы, Аля, но Тинатин сказала:

— Тут как раз элементарно. Ненастоящие исполняют функцию: что им прописали, то и делают. И те, кто из прошлого, такие же. Их не изменить, их можно только обойти или уничтожить.

— А настоящие? — спросил Карим с подлинным, кажется, интересом.

— А настоящие чего-то хотят и пытаются этого добиться. Чтобы жить дальше и по-своему. Потому что они живые. И с ними надо договариваться.

— То есть будем с генделями договариваться? — недобро спросила Алиса.

— С убийцами нельзя договариваться, — отрезал Карим. — Убийцам надо не давать убивать.

— Особенно ненастоящим, — добавил Марк. — Тинатин сказала: что им прописали, то они и делают. По программе то есть. Стало быть, надо обойти программу или уничтожить их. Только обойти уже не удастся.

— Это называется «расчеловечивание противника», — пробормотала Алина.

— Они первыми начали, — отрезала Алиса.

Тинатин напористо сказала:

— Договариваться бесполезно — мы для них, если я Алю правильно поняла, просто мишень, а мишени не разговаривают, и с мишенями не разговаривают, если стрелок окончательно кукухой не поехал. Но на самом-то деле мы не мишень, правильно? Поэтому можем менять уравнение и свое место в нем.

— О, математика, — оживился Марк. — Ненавижу. И как-как-как менять?

— Математическая лингвистика, скорее. Менять смысл, пользуясь своей сильной позицией, как у Али.

— Ш-шта? — изумилась Аля.

— Ты в сильной позиции, — невозмутимо повторила Тинатин. — Ты единственная сечешь всю поляну, можешь изучить каждую деталь прошлого и раз за разом менять будущее, действуя в настоящем.

— Э, вы что? Я не умею!

— Научишься. Тебе надо пройти игру с одного раза, выиграть, дождаться, пока придут гендели, заякорить их там и выскочить.

— Звучит как план, — констатировала Алина.

— Звучит как бред, — уныло сказала Аля. — Я не успею. Там последняя секунда пошла.

Алиса встала, нагнулась к ней, чуть не стукнувшись носами, и бодро сказала:

— Вот и не будем ее разбазаривать.

— Именно, — подтвердила Тинатин и, скривившись, уточнила: — Вариант помягче никак не проходит?

— Нет, — отрезала Алина.

— И убивать можно? — оживился Марк.

— Можно, но нельзя, — сказал Карим.

— Они ж ненастоящие.

— Они как мы. И если они ненастоящие, то и мы тоже.

— Нас-то убили, — напомнила Алина.

— Нас они и убили, — указала Алиса. — Если мы убьем, чем мы лучше их?

— Мы не лучше, — пробурчал Марк. — Мы жить хотим.

Алина пожала плечами.

— Все хотят, не все умеют.

Карим деликатно сказал:

— Ладушки. Аль, погибать-то можно, если без этого никак? Не сильно тебя подведем?

— Справлюсь, — выдавила Аля, поежившись. — Но это в последний раз.

— Крайний, — поправил, ухмыльнувшись, Марк, и все гоготнули.

— О, веселье, — воскликнул Володя, втаскивая баклажки с водой. — Тюбинги уже принесли, кстати.

— Ну ладно, — бодро сказала Алиса. — Последний, так последний.

— Все готовы, — утвердительно произнесла Тинатин и махнула, подзывая Володю.

Он подошел, на ходу снимая куртку и лицом показывая, что готов веселиться со всеми.

Тинатин улыбнулась ему в ответ, поудобнее перехватывая бильярдный шар, и без замаха, но со страшной силой ударила Володю в висок.

4. Музыка подскажет

Сутулясь, чтобы не выставить даже кончика носа под тусклый свет фонаря, а также не палить рост, сложение и походку перед случайным наблюдателем или неучтенной камерой, Лексус обошел самой разъезженной колеей дороги поворот со съездом к карьеру и очень медленно дошагал по цепочке следов до разоренного сугроба, за которым выстроилась шеренга разноразмерных снеговиков, охранявших детскую площадку. Площадка была заснежена, тиха, темна и безлюдна — будто назло домикам за спиной. Те полыхали окнами, мангалами, фейерверками и искрами из банных труб так самозабвенно, что можно было и не увлекаться конспирацией и маскировкой: вряд ли кто-нибудь из гостей базы «Тынлык» заметил бы даже чеканный марш полкового оркестра с развернутыми знаменами. Но нарушать собственные правила негоже. Особенно под приглядом Патрона.

Лексус остановился у крайнего снеговика, кривого и недолепленного, и негромко спросил:

— Ну?

Если не всматриваться, да еще не знать, что он там, Кредит был практически неразличим. Не зря считался лучшим разведчиком роты. Но Лексус вроде высмотрел его локоть в длинной тени, отбрасываемой горкой.

— Тут я, — сказал Кредит и двинул рукой.

Стоял он, оказывается, между самыми рослыми снеговиками. А локоть в тени горки был не локтем, а частью тени горки.

— Вижу уж, — буркнул Лексус, не показав, кажется, раздражения. — Что за зихер? Договаривались же. Засечет кто — и вся операция стухла.

— Кто? — пренебрежительно спросил Кредит, почти бесшумно огибая снеговиков. — Все гужбанят, а камеры тут только на дорогу смотрят.

Лексус с уважением выпятил губу. Кредит, вероятно, вспомнил, что Лексус и зарисовал схему видеонаблюдения по итогам ознакомительного визита, и сказал примирительно:

— Посоветоваться срочно надо.

Лексус кивнул, но уточнил, дабы указать, что не Кредит определяет порядок важности и срочности:

— Твои-то гужбанят еще?

— Уже засыпают, думаю.

— Поздно думать, надо знать.

— Умный, — неодобрительно отметил Кредит. — Раз такой умный, скажи, вам цифровой ключ сильно нужен?

— В смысле? — спросил Лексус, вроде не дернувшись, но похолодев.

Про ключ знал только Патрон, потому что допрашивал Дизеля последним. Лексус при допросе не присутствовал, поэтому мог лишь догадываться по обрывочным намекам, что Дизель заполучил некий цифровой ключ, который при правильном использовании мог здорово облегчить и проведение решающей операции, и в целом будущее псов. Надо было только разобраться, как его правильно использовать. Дизель разобраться не смог, а потом ключ то ли потерял, то ли спрятал так, что найти его не удалось, несмотря на довольно лютые усилия.

Кредит про ключ не должен был знать ничего.

Он, конечно, заметил и оценил реакцию Лексуса — несмотря на самообладание боевого товарища, а также холод, темень и слои одежды. Чуйка, как у хорька.

Кредит вынул смартфон, покопался в нем и протянул Лексусу со словами:

— Гля, что пишут.

Лексус глянул, нахмурился, прогнал, сняв перчатку, лог беседы вверх и тем же движением вниз, будто меняя температуру в теле от замерзания до кипения, и спросил с предельно доступным ему спокойствием:

— Это что?

— Это чатик, куда вы меня вместо Дизеля сунули.

«„Вы“, надо же!» — возмутился Лексус про себя. Кредит наезжал всегда, с запасом и перехлестом, норовя повесить на собеседника обидки малые, чужие и придуманные. Пресекать такое следовало немедленно, иначе поклеп типа признавался истиной, на которой Кредит построил бы новый этаж наезда. Но сейчас было не до того.

— Когда это написано? А, полчаса назад. И фигли ты не сообщил сразу, а отвечать принялся? У тебя какой приказ был?

Кредит, вопреки ожиданиям, не завелся и не стал оправдываться. Он тоже погонял ленту по экрану через хват Лексуса и задумчиво сказал:

— Ты знаешь, Лексеич, а я ни хренасеньки не отвечал. Ни разу. Ни сегодня, ни вообще.

Он на миг застыл, разглядывая диалог:

Аль-Тын. Дискард, у тебя особое задание. Цифровой ключ спрятан в черном кабинете.

Дискард. Какой ключ, в каком кабинете?

Аль-Тын. Твой, тот самый. Мы разобрались, там инструкция рядом, все будет просто.

Дискард. Нормально объясни.

Аль-Тын. Музыка подскажет. Извини, что прямо не отдаем — это просто игра.

— И в 20:01, когда я типа ответ писал, я сюда потихоньку чапал, как приказано, чтобы ждать до верного, а потом вернуться и все чатики выстегнуть. Напоследок глянул, вдруг что интересное написали или меня хватились — а там такое.

— А телефон где был?

— В кармане. Всегда. Не выкладывал. Точно, — твердо сказал Кредит, раз за разом упреждая вопросы Лексуса.

— А других Дискардов у них в чатике нет?

— Во-первых, вроде нет. Во-вторых, какая разница, если это с моего устройства отправлено?

— А есть другое устройство, кроме телефона? Ноут или что?

— Это вам лучше знать, — пробурчал Кредит, пытаясь забрать леденеющий смартфон, но Лексус увел подмерзшую уже руку. — У Дизеля, может, и было, я как бы не в курсе.

Лексус кивнул, припоминая, забрали ли они у Дизеля какие-то девайсы после зачистки и если да, то куда потом дели, ничего не вспомнил и сказал, уже отдавая смартфон и поспешно надевая перчатку:

— А Алтын — это кто?

— Просто бабуська. Мелкая, новенькая, особо и поучаствовать не успела вроде.

— Симпотная? — деловито спросил Лексус.

— Вот ты извращенец. На прохладненькое потянуло? Ну иди оцени.

— По ходу, реально придется.

Кредит улыбнулся, показывая, что оценил шутку, но быстро понял, что это не шутка, и сухо сказал:

— Один схожу.

— Жди, — велел Лексус.

Одного Кредита отпускать точно не стоило. Молодец, что предупредил, а не сам подорвался искать. Вот пусть и не подрывается без приказа.

Текст Аль-Тын стопудово не имел никакого отношения к действительности и выглядел то ли бредом, то ли осколком постороннего разговора, вклеенным в беседу по ошибке. Но сам факт такого разговора и даже упоминание цифрового ключа левой бабуськой, пусть мелкой и уже, в принципе, мертвой, сильно настораживал и требовал немедленной проверки.

Кредит получил позывной не зря. За ленточку он пошел из-за бабок — ну, насколько знал Лексус. Кредит был из другой тройки — и выжил из этой тройки единственный, что ничего не доказывало, но о многом говорило. Неумно отпускать такого одного в тему бабок. Огромных бабок. Он и без того погрузился довольно глубоко.

Позывной значим не всегда. Лексус стал Лексеичем по ходу первых же боевых переговоров, так и закрепилось. Он и не возражал. Мало ли, как тебя называют другие. Важно, как ты себя называешь и оцениваешь. Хоть Лексеичем, хоть горшком, лишь бы не в печь. Батю, если верить документам, звали Вадимом, но вряд ли он обидится. Любящий, хоть и невиданный сынишка подкинет ему куда более существенных поводов для обид, если найдет когда-нибудь.

А Патрон получил позывной, очевидно, из-за лысины — ну и из-за какого-то фильма из французской жизни, где так называли полицейского начальника. Хотя Патрон не просто не имел никакого отношения к полиции, он всяких ментов ненавидел холодно, люто и, скорее всего, на веских основаниях. На это намекало и его пристрастие к эсэсовской символике и вермахтовым прибамбасам, которое не могло нравиться правоохранителям. И не только им. Лексусу, например, тоже. Но Лексус давно научился начальство не осуждать и не обсуждать, а выполнять приказы — пока они обеспечивают выживание и сытое существование.

Жив и сыт пока что — чего ж выпендриваться. Докладывать надо. А дальше посмотрим.

Он открыл самый зашифрованный из мессенджеров и набрал Патрона. Тот сразу понял все и так же сразу, несколькими фразами, поставил задачу.

— Веди давай, — сказал Лексус, убрав телефон. — Глянем, что там где спрятано.

Домики справа и слева от восьмого шумели и светились, но без фанатизма — даже шестой, заселенный гопотой, на которую Патрон возлагал некоторые надежды, уже впал в стадию вялого угара.

Восьмой эту стадию явно миновал. Двор и беседка были пусты, окна светились тускло, и взрывы гогота, музыка либо голоса, громкие или задушевные, через них не просачивались. Однако никакой настороженности это не вызывало. Вызывало какое-то другое чувство, у Лексуса, во всяком случае. Раздражающее, как легкая чесотка в недоступном месте, воспоминание, что все это уже было и закончилось как-то неудачно. Удивляться этому не следовало: Лексус вправду не раз и не два входил в тускло освещенные дома, и это кончалось как-то неудачно — для их обитателей, а не для Лексуса, естественно. Вот и не будем удивляться, тревожиться, чесаться и отвлекаться, решил Лексус и, оглядев пустынные окрестности в последний раз, вошел в сумрачное тепло прихожей.

Некоторое время они ждали, прислушиваясь и принюхиваясь сквозь приоткрытую дверь в гостиную. Пахло сосновой смолой, шерстью, шашлыком, духами и немножко чистеньким молодняком. Было тихо. Лексус вспомнил слово «покойно» и развеселился было, тут же насильно усмирив себя.

Вид через щель позволял понять, что домик представляет собой точную копию снятого Лексусом — на чужой паспорт, конечно. Чужих паспортов у них было полчемодана.

Лексус хотел уже поинтересоваться, сколько будем стоять, когда Кредит толкнул дверь и деловито прошел в гостиную. Лексус ругнулся и последовал за ним, на всякий случай вынув ствол. Впрочем, он почти сразу убрал оружие и расслабился. Никакой угрозы не было и быть не могло. Кредит отработал чисто и исчерпывающе.

В гостиной стыли четверо, каждый прижимал ноутбук коленом подтянутой к животу ноги. Пухлая дамочка скрючилась на диване, девица стандартных габаритов — в кресле за камином, еще одна, помельче, но заметно старше, в другом кресле, у противоположной стены, и рядом с нею вплелся в стул в очень неустойчивой позе тощий парень, совсем, похоже, шибзд. Лексус поморщился и знаком спросил у Кредита, где остальные.

— Наверху, — ответил тот почти в полный голос.

Лексус свирепо уставился на него. Кредит шагнул к бильярду и с силой катнул ближайший шар. Шар с рокотом пробежал по сукну, гулко врезался в борт и поскакал обратно. Звук разносился и играл, как в тестовой аудиопрограмме. Больше никаких звуков и движений в доме не существовало.

Молодежь не шелохнулась.

Лексус повел ладонью над носом пухлой. Она, кажется, дышала, но очень слабо и неровно.

— Пара часов еще, — деловито сказал Кредит и продолжил другим тоном, тихим и досадливым: — Ах ты ж бедолага.

Он торопливо прошел к лестничному пролету и прикрыл дверь. Между дверью и стенкой лежал, оказывается, кошак. Здоровенный, белый с черными элементами и вроде как безнадежно дохлый.

— Угостили все-таки кошака шашлычком, — сказал Кредит с досадой. — Просил же их по-человечески.

Он присел над кошаком, протянул ладонь, замер и потом медленно погладил. Лексус брезгливо скривился. Кредит не снял перчаток, но это только усугубляло стремноту. Кредит сказал с изумлением:

— Дышит. Давай-ка, пацанчик, мы с тобой…

— Что такое? — спросил Лексус резко и со значением.

Кредит это уловил. Он, не вставая и не отпуская кошака, повернулся к Лексусу.

— С собой возьму, — объяснил он. — Гляну, как промывание сделать, может, откачаю.

— Отставить. Пусть здесь лежит. Это их кот. Заинтересуются, куда девался, поймут, что унесли или сам ушел, начнут спрашивать куда.

— Да он местный вроде. Здесь шарахался с самого начала.

— Тем более, — неумолимо сказал Лексус.

Возражать он начал больше из вредности и неприязни к тому, что животное Кредиту роднее человека — хотя это как раз считалось нормальным и было распространено среди псов и вообще служивых. Но пока говорил, сам понял, что прав. Кредит тоже это понял.

Он аккуратно вернул кошака на место и сказал, поднимаясь:

— Ну прости, братан. Я пытался.

Лексус, по-прежнему не сходя с места — он не боялся наследить, просто привык не мельтешить на чужой территории, — спросил:

— Который тут черный кабинет? Сортир или кладовка? О. Ты глянь.

Кредит, на ходу отряхивая руки в перчатках, двинулся к двери кладовки, нагло украшенной навесным замочком. Он дернул ручку, убедился, что закрыта, собрался и одним рывком распахнул дверь, выдернув ушко вместе с куском косяка, — Лексус только рукой махнул. Кредит сунулся внутрь и принялся шарить не шумно, но активно. Потом длинно выругался.

— Что там? — спросил Лексус.

— Ни хрена, — сказал Кредит и вышел, не прикрыв дверь.

Лексус подошел и посветил фонариком в темный проем. Кладовка была забита хозяйственными причиндалами: порошками и пастами, растворителями, освежителями воздуха, незамерзайкой, жидким мылом, тряпками-швабрами и так далее, уставившими узкий стеллаж и почти все остальное пространство. Судя по слоям пыли и ее же взвеси, сверкавшей в конусе луча, все это не трогалось неделями. На косяке и кромке двери таились странные уплотнители, подозрительно смахивающие на контакты беспроводной сигнализации, в занюханной кладовке неуместные. Но они тоже были пыльными и явно нерабочими, так что вряд ли могли считаться достойными опасений.

— Кажися, не этот имелся в виду, — сказал Лексус.

— И не сортир, — отозвался Кредит из туалета. — А что тогда?

— «Музыка подскажет».

— Ключ как выглядит? Размер там, форма.

Он вернулся в гостиную и сканировал ее глазами.

Лексус, подумав, пожал плечами.

— Да как угодно. Исходно файл был, наверное, или защищенная флешка, а эти хоть куда могли скопировать. На другую флешку, в телефон, в облако…

Он замолчал. Кредит, пялясь в ноут на животе пухлой девицы, продолжил:

— В игру.

— Объясни, — потребовал Лексус, но тут же поправился: — Понял. В которую они сыграть и приехали. Там музыка, ага. А черный кабинет?

— Да я, кроме танчиков, и не знаю ни фига.

— Точно, — сказал Лексус. — Пацаны в учебке говорили, у одного в школе или в шараге момент стремный был, на криминале прихватили. Надо было, чтобы остальные дали показания в его пользу, а договориться об этом никак: общаться запретили, телефон и комп отобрали. А приставку не отрубили почему-то. Так они в игре сошлись, перетерли и выскочили.

— Перетерли — это да, а вот спрятать что-то, и если игра незнакомая… — сказал Кредит с сомнением, но подошел все-таки к пухлой, выдернул ноут, открыл пошире и повернул к себе. Ну и к Лексусу, получается.

Картинка на экране была неподвижной и малопонятной: вроде комната, здоровенная и плохо освещенная. Кредит мазнул пальцем в перчатке по тачпаду, потянулся к завалившейся в щель мышке, походя мазнув пальцами и по пухлой.

Лексус вспомнил, какая у Кредита репутация, и хмыкнул так, чтобы было слышно. Репутация, в принципе, есть у всех, да и сам Лексус не святой и не небесный воин. Он пес. Но Кредиту разок пришлось даже официально менять имя и переводиться из далекой части — после показательного расстрела перед строем.

Кредит повернулся к Лексусу с мышью в руке. Лицо его выражало сдержанное неудовольствие. Обоснованное. В этой операции и на этой земле на Кредита падала основная нагрузка — значит, и позволить себе он мог больше, а предъявы сносить не нанимался.

— Алтын? — спросил Лексус деловито.

Кредит, подумав, кивнул и сказал:

— Логично. С нее и начнем. Вон та.

Он показал мышкой на стандартную девку в кресле за камином. Лексус качнулся к ней, но Кредит кротко возразил:

— Я сам.

Лексус привалился лопатками к стене, готовясь наблюдать и не вмешиваться.

Кредит обошел кресло по кругу, вроде даже напевая и старательно не глядя в сторону Лексуса. Провоцировал, что ли. Нашел кого и чем. Наконец замер за спинкой кресла, склонился над неподвижным телом, пощупал, не удержавшись, в паре мест и довольно пробурчал что-то вроде: «Не такая уж и мелкая». Лексус кашлянул, а Патрон сказал от порога:

— Ты опять?

Кредит, неслышно ругнувшись, выпрямился и встал, уронив руки.

Спокойный и собранный Патрон перекрывал дверной проем.

Когда я его слышать или чуять хотя бы научусь, подумал Лексус безнадежно и напомнил, стараясь быть легким и обходительным:

— Ты ж сказал, чтобы сами.

— Притомился ждать, — ответил Патрон.

Это было не странно даже, а диковинно. Ждать Патрон умел прекрасно, получше, чем Кредит. Видать, и его упахали крайние полгода и особенно крайние недели.

— Давай-давай, лезь куда собирался, — сказал он Кредиту так добродушно, что тот на миг завис, явно соображая, не пора ли попробовать свалить или, наоборот, повалиться на колени, вымаливая пощаду.

Не выбрав, Кредит подчеркнуто аккуратно переставил ноутбук на широкий мягкий подлокотник кресла, а сам сел на пол рядом и стукнул мышкой по доске. Лексус, поймав знак Патрона, неспешно подошел и встал за спиной Кредита, наблюдая за экраном.

Наблюдать оказалось непросто: на экране быстро мелькала пестрая чехарда, из которой трудно было вычленить понятные очертания. Лексус с трудом разглядел в апельсиновом мелькании черно-серую спину, но тут она вбежала в графитовый сумрак, и экран превратился в картину Малевича «Черно-серый прямоугольник».

Кредит, кажется, испытывал затруднения иного рода. Он ругнулся, бесцеремонно выдернул из ушей девицы наушники и неловко, не снимая перчаток, закупорил ими собственные слуховые проходы. Мародер, подумал Лексус презрительно, хотя опять же — чья бы корова мычала.

— Куда ты поперся, не видно же ни хрена, давай я, — не выдержал он, опускаясь на корты и протягивая руку.

— Бери свободный ноут и вперед, — предложил Кредит, не отрываясь от экрана.

Уступать мышку он не собирался.

«Ты не офигел, дружок?» — хотел сказать Лексус, не привыкший к таким ответам. А то и не сказать, а сразу сделать что-нибудь адекватное. Сдержало его присутствие Патрона, а потом и мысль о том, что Кредит, пожалуй, прав: он ведущий на этом этапе операции, и в этот ноут он влез первый, а ноутов вокруг реально полно.

Не обнаружив препятствий или недовольства со стороны Патрона, Лексус прошел к дивану, взял ноут с мышью с пуза пухлой и расположился в ее ногах: диван был просторным, места хватило бы на многое.

Игра ожила сразу, будто заждалась Лексуса, при этом выглядела абсолютно не так, как в экране Кредита — точнее, стандартной девки. Удивительно знакомой игра выглядела, как хорошо освоенный периметр, хотя в этом периметре Лексус точно не бывал. Соображая, где видел этот длинный узкий холл с охраной, интроскопами и рамками досмотра на входе и выходе, серо-голубыми стенами и узкими горизонтальными окнами под потолком, ронявшими решетчатую тень на крапчатый бетонный пол, он заморосил так откровенно, что Патрон решительно направился к нему, но на последних шагах сменил направление, присел на подлокотник второго кресла и забрал ноут у тетки постарше, а следом сдернул с ее головы и аудиогарнитуру, пристроив ее поверх своей вязаной шапки.

Лексус, коли так, тоже позаимствовал наушники у толстухи — к сожалению, не накладные, как у Патрона, но, к счастью, и не канальные затычки, как у Кредита, а «капельки», которые можно без особого ущерба для брезгливости зацепить за межкозелковую вырезку.

— Не пишется там? — спросил Патрон, зажав перчаткой микрофон гарнитуры.

Лексус быстро проверил настройки.

— Норм, работаем.

Звук его голоса раскатился по холлу и вернулся гулким и искаженным — и почему-то именно от этого Лексус сразу узнал помещение, в котором не был никогда. Не был, да видел, пусть и с других углов — на паре нечетких кадров и на плохо перефотканных чертежах.

И на одном из тех кадров как будто засветился даже перец в городском камуфляже, вертевший головой на краю экрана.

— Патрон, узнаешь? — спросил он, не то чтобы не веря себе, но перекладывая все стадии решения на старшего.

Перец с экрана, похожий больше на раскачанный вариант мелкой тетки, чем на Патрона, уставился прямо на Лексуса, и голос Патрона в наушниках спросил в ответ:

— Уверен?

Что было на него непохоже. Узнал, стало быть. Лексус, приободрившись, продолжил:

— Так бывает вообще? Или совпадение?

— Ни думою.

Лексус не подозревал, что Патрон в принципе знает, что такое мемы, а уж их цитирование было предпоследним, чего он от Патрона ждал. Или даже последним, потому что вприсядку Патрон как раз прошелся бы легко.

— Что такое? — спросил Кредит, у которого микрофон, похоже, не работал.

Патрон и Лексус переглянулись. В финальной стадии операции Кредита предполагалось задействовать как заведомо расходный материал, поэтому во все подробности его не посвящали, но здание управления он должен был узнать, если не законченный дебил. Патрон, помедлив, двинул бровью, и Лексус спросил, вынув наушник, чтобы лучше слышать:

— А ты где? Мы с Патроном тебя не видим.

— Еще бы я… — начал Кредит и воскликнул: — О! А у вас подсказки есть?

Три ответных реплики прозвучали одновременно:

— Какие? — спросил Лексус.

Патрон с отвращением пробормотал:

— Детсад.

И девичий голос сказал нежно, но напористо:

— Идите на зов, ищите под звездой и слушайте музыку.

Лексус, сморщившись, вдавил наушники вглубь ушей, но никакой музыки не было. Только Патрон оглушительно уточнил:

— Кредит про эту подсказку говорил?

Кредит загрохотал мышкой об пол. Он явно не слышал начальства и вроде даже позабыл о нем: смотрел на экран, яростно улыбаясь, и явно пытался сладить с чем-то непослушным. Через секунду он, впрочем, опомнился, но поднял не глаза, а обе руки с растопыренными пятернями, которые выглядели из-за перчаток просто громадными, и сказал, так и пялясь на экран с болезненным удовольствием:

— Смотри, что делает, а. Наглухо не слушается, прикинь, само бежит и пофиг разница.

— Лексеич, он нам машет, что ли? — спросил Патрон.

Лексус тряхнул головой, которая попыталась расколоться из-за быстрого перехода в многозадачный режим, и сказал, вглядываясь в камуфляжную фигурку у дальнего выхода, и впрямь изо всех махавшую руками:

— Так точно. Это и есть зов, я так понимаю.

Убедившись, что ее заметили, фигурка быстро выскочила в двустворчатую дверь. Лексус пустил своего персонажа в сторону двери — камера как будто чуть сместилась, показав черно-серую спину, как и на экране Кредита, — с удовлетворением отметив, что персонаж Патрона бежит рядом, и раздраженно объяснил Кредиту:

— Тебе, по ходу, деморежим включили, как самому тупому. Сейчас покажут и расскажут, что как делать. А ты запоминай.

Кредит на подначку не отреагировал: так и пялился в экран с каким-то даже недоверием на лице.

— Что там у тебя? — спросил Лексус, перехватывая ноут, чтобы подойти к Кредиту и на пальцах все объяснить тупарю, пока тот не погряз в унынии.

Но тут подал голос Патрон:

— Дальше куда?

Вставший было Лексус почувствовал, что малость дуреет от необходимости разрываться между Патроном, Кредитом и экраном, тряхнул головой, энергично проморгался и сказал:

— Разветвлений нет, подсказок тоже, значит, вперед и дальше по лестнице.

— Херней маемся, — пробормотал Патрон.

— К черному кабинету если выйдем, оно того стоит. Кредит, ты где, блин? У тебя другая локация, что ли? Не управление?

— Блин, откуда у них это? — очень отчетливо спросил Кредит и вдруг дословно повторил Патрона: — Так бывает вообще?

— Что там? — резко осведомился Патрон. — Кредит, докладывай.

— Нет-нет, фигня, виноват, — поспешно сказал Кредит, так и не отрывая глаз от экрана. — Не по нашим делам, просто странно…

Он умолк и как-то бережно, почти ласково покрутил мышкой по полу.

— Черный кабинет нашел? — спросил Лексус, двигаясь за камуфляжной спиной Патрона, вернее, присвоенного им персонажа, бойко скакавшего по решетчатой галерее, на которую вывела сваренная из арматурин лестница — на схемах управления ни того, ни другого, кстати, не было.

— Да какой… — умильно и еле слышно за дребезжащим грохотом шагов в наушниках сказал Кредит и будто спохватился: — А, нет. Сейчас. Вы где там?

— Выскочили с галереи из прутьев в такой… типа машинного зала, с окнами, спускаемся на грузовом подъемнике.

— Ничего похожего, — сообщил Кредит. — Тут детская была, как… обычная, в квартире. Уже по крыше пристройки бегу, вроде магазина, и ни фига… А, вижу галерею. Но до нее фиг дойдешь.

— Угуляла твоя Алтын, значит. Или демка тебя увела. Подсказок рядом нет? Никто рукой не махал? Или надписи там, войсы могут включаться, смотри внимательней. О, у нас дверь.

— Лексеич, тут точно без оружия надо? — осведомился Патрон.

Его персонаж деловито, почти как настоящий Патрон, осматривал солидного вида бронедверь с колесом вместо ручки.

Как ты и велел, хотел съязвить Лексус, но мудро воздержался.

— Нет, тут не стрелялка, а бродилка или квест. Чисто искать отгадки.

— Похоже, нашли, — констатировал Патрон, берясь за колесо типа штурвала.

— Ты думаешь, это и есть черный кабинет, в который мелкие всё спрятали? — уточнил Лексус, сам не зная почему. — А музыка где?

Что-то ему в этой версии казалось странным и нелогичным.

— Вот и послушаем, — сказал Патрон под ритмичное поскрипывание маховика.

— А когда бы они успели? — спросил, скорее, сам себя Лексус и сам же себе и ответил: — Или тут можно не только искать, но и прятать?

— Вот и посмотрим, — тем же тоном сказал Патрон, бойко и экономно поводя кистью с мышкой.

Учился он изумительно быстро.

Посмотрим, подумал Лексус. Но если прятанье — часть игры, зачем сразу палиться? Зачем писать, где что спрятал, причем там, где увидят все игроки? Тут же командная игра, нарисованных и левых участников не предполагается. Хотя мы же без предположений и приглашений явились.

— Дверь какая из себя? — спросил Кредит.

Чего ж мы рядом-то не сели, подосадовал Лексус. И зачем полезли разом, да еще поодиночке. Не наигрались, по ходу, или просто пар выпускаем. Напряг все равно сильный. Совесть, то-сё. Осталось что-то, получается. Кошака жалко. Этих тоже — детишки ведь, хоть и такие… Весьма половозрелые. Кроме сопляка разве что.

— Типа морской, с колесом таким.

— Маховиком кремальеры, — сказал Патрон. — Ты справа, я слева.

Лексус поспешно перевел взгляд с замершего в нескладной позе сопляка на экран. За мягко отошедшей дверью открылся типичный кабинет начальника, допустим, отдела: не слишком просторный, с полированным столом буквой «т», здоровенными напольными часами, показывавшими почти восемь, у дальней стены, застекленными шкафами вдоль правой и заставленными мелкой фигурной дрянью вертикальными витринами слева, по сторонам от зашторенного толстыми гардинами окна. Только панели, гардины, стол, витрины и остальное были нетипично черными.

Нашли, значит.

Лексус на ходу попытался вспомнить, о чем только что думал, но отвлекся на прочесывание шкафов.

Кредит воскликнул:

— О, есть дверь, но открытая.

— Так входи, мы тут, — с веселым раздражением сказал Патрон, до пояса скрытый в недрах витрины. — Кладбище забытых вещей, блин. Лексеич, у тебя есть что?

— Ни фига. Знать бы еще, что искать.

— Тебе ж сказали: звезду, музыку.

— Музыка, кстати, есть, — сообщил Кредит. — А вас нет. Если только это не вы под столом валяетесь. Ну, за столом.

— Ты у меня сейчас валяться будешь, — пробурчал Лексус, но на всякий случай заглянул под стол. Никого там не валялось. — Если тут куча одинаковых кабинетов, до теплого прокопаемся.

— Слова песенки внимательно слушай, там подсказки, — пробормотал Патрон и, ругнувшись, обрушил на пол вторую витрину, брызнувшую во все стороны оглушительно и звонко. — И звезду ищи. Доложи, где ты, сейчас подойдем.

— Да нет там слов, просто музыка, — сказал Кредит и даже на пару секунд вынул из уха наушник и направил его на Патрона чтобы тот сам послушал, — через всю комнату, значит. — А где — да кто ж его… Типа кабинет какой-то разбомбленный, осколки кругом, двухсотые валяются в городском камуфляже.

— «Урбан камо», — естественно, поправил Патрон.

А Лексус пояснил:

— Боты, по ходу. Нарисованные, из игры. Тут все в «урбане», мы тоже. Звезду ищи.

— Какую?.. А, вот она. Блин, точно. В часах.

— Ты где? — нетерпеливо переспросил Патрон. — Лексус, подойди к этому тормозу, сам глянь и сориентируй, время теряем.

— Секунду, — сказал Лексус. — Патрон, вот часы.

Он пнул хозяйское кресло, звучно впечатавшееся в стенку, рванул стеклянную дверцу с недвижно висящим маятником — и не только оттуда, отовсюду сразу полилась тихая печальная мелодия, под которую из основания часов медленно, как факс из древнего аппарата, пополз то ли ящик, то ли брус, затянутый сверху чем-то вроде черного бархата с трудноразличимым вдавленным рисунком. В его глубине, впрочем, тут же занялось синеватое пламя.

— Звезда? — спросил Патрон, персонаж которого уже стоял рядом с персонажем Лексуса.

Лексус молча кивнул, наблюдая, как светящиеся голубые линии все очевиднее дорисовывают пентаграмму. Вмиг все двинулось — и тут же застыло: голова как будто опять чуть отъехала в сторону, в стекле открытой дверцы мелькнуло и пропало что-то похожее на пышный кошачий хвост, за ним словно потянулся диск маятника, решительно качнувшийся с протяжным лязгом и так же решительно и звучно вернувшийся в исходное покойное положение, а толстуха на диване вдруг дрыгнула ногой, небольно и не исключено, что в агонии, но все равно зря пнув Лексуса в бедро.

Надо было шарахнуть ей в ответ со всей дури. Надо было проверить, чего там мычит и почему елозит ногами Кредит. Надо было спросить его, где и как лежали два тела в камуфляже — не так ли, как оседали сейчас персонажи Лексуса и Патрона. Надо было вслушаться в звук приближающихся шагов и крикнуть Кредиту, чтобы не заходил, потому что звезда и музыка непохожи на подсказку, которая позволит им найти ключ и выпотрошить жуликов и управление.

Но не было больше ни сил, ни желания, ни умения слушать, кричать, проверять, шарахать, делать, думать, дышать, терпеть, смотреть. Не было больше ничего. Только звезда и музыка.

Потом не стало и их.

5. Тут дети умирают

Аля с размаху ударилась головой.

И застыла в оцепенении.

Глаза открывать не хотелось. Двигаться не хотелось. Ничего не хотелось.

Ничего и не будет.

Вот и все, подумала она. Не успела. Все было зря.

Зря она терзалась сомнениями, зря ломала голову над расчетами, зря раз за разом убалтывала всех, подсовывая забытые секреты, зря пыталась сама не забыть эти секреты и все расчеты, верные или неверные, напевая дурацкие песенки, которые к последнему витку насчитывали уже сколько там, тридцать? — нет, сорок почти строк, одна другой тупее. И совсем уж зря умирала столько раз и так больно. Нападения устраивала тоже зря — ну, не убивала, конечно, никогда и никого, и никто не убивал, и никто, кажется, не убился, или Аля про это милосердно забыла. Но вот последнее нападение и все сложно придуманное, тщательно отрепетированное, старательно и местами даже гладко исполненное многосоставное действие оказалось напрасным.

Зря Тинатин приголубила Володю тяжелым шаром, зря Володю вязали и оттаскивали в ту самую кладовку, подлинный вариант которой должны были взломать гендели, чтобы незаметно для себя поднять тревогу.

Зря до этого весь чатик два часа подряд срисовывал пароль Володи, раз за разом пытаясь подгадать с сообщением ему так, чтобы экран и вводимые на нем цифры или раскодирующий рисунок в этот миг отразились в зеркале или темном окне, которое фоткали исподтишка со всех сторон.

Зря Аля по графику, высчитанному Марком, писала фразы, здорово придуманные Алиной и Каримом, в конфискованном у Володи телефоне, бормоча: «Бисмилля», как Карим и как папа, и почти не надеясь, что между этими фразами, набитыми от лица Володи, появятся ее собственные реплики.

Зря тряслась от радости и жути, когда эти реплики появились.

Зря пыталась отозвать народ с подстраховывающей операции.

Зря Марк с Алисой под самым диким предлогом, итоговый вариант которого никто уже не узнает, выманивали генделей из четырнадцатого домика, пока остальная троица готовилась вломиться туда, чтобы найти улики и подсказки, а заодно оставить резервное послание про цифровой ключ — еще одну замануху для гадов на случай, если у Али не получится: судя по тому, что не вернулся ни один, только у Али и получилось.

Зря она рыдала, глядела в окна и ждала сначала возвращения ребят, потом прихода генделей для окончательной зачистки, а потом истечения последних секунд отсчета.

Зря мчалась к черному кабинету, не слишком веря, что успеет, что найдет там нору, что сможет опознать игровую копию своего телефона, сунуться в эту нору и набить, не запутавшись и не опечатавшись, ровно те реплики, которые появились в чатике тремя часами раньше, когда все еще были живы хотя бы в этой полужизни.

Зря поверила в чудо, причем несколько раз: когда добежала, когда нашла во всегдашней третьей коробке телефон, выглядевший теперь как детские счеты с буквами на костяшках, когда собрала нужные фразы, когда, пнув по основанию стола, сдвинула его, открыв черный прохладный провал, когда сунула в него руки со счетами и смахнула костяшки вправо, отчего счеты дернулись, точно как телефон от вибросигнала.

Зря мчалась обратно, чтобы встретить генделей и заманить их в черный кабинет, подыхая от одуряющего напряжения каждым из трех тел и сознаний, на которые опять распалась, и сводя сквозь это одурение прошлое, настоящее и будущее в цельную линию, упирающуюся в тайник с голубой звездой, обязанной погубить злодеев и спасти мирняк — ну и сам чатик заодно.

Никого не спасли, сами не спаслись, не выскочили ни из ловушки Генделя, ни из петли Геделя, домой не вернемся, мам не увидим. Никого не увидим, не услышим, не обнимем. Никогда.

Все было зря. И все болело — у самой Али. Было ей не только муторно и безнадежно, но еще и погано — физически. Тупо, но сильно болели голова, живот, горло и отдельно почему-то нога — приступами, острыми такими, в отличие от тупого остального. Даже дышать было больно, то есть не больно, а трудно и противно, будто воздух стал водой. Ногу опять закусила боль, самую пятку, резкая, острая и какая-то знакомая. Точно, Свен, разыгравшись, любил атаковать пятку или ладонь Али либо Амира и тут же подло сбегать, что спасало его от справедливого возмездия почти в половине случаев: Амир был ленив.

Может, я дома, подумала Аля с отчаянной надеждой, и эта зараза правда меня кусает, а бесконечный бег по кругу, как и выезд этот дебильный с одной ночевкой, был лишь сном — затяжным, многослойным, как матрешка, тягучим и выматывающим, но бывают же такие сны, — и теперь я не сижу лбом в постылое кресло постылой электрички, а валяюсь в своей кровати или на диванчике, а Свен меня будит от избытка, как мама говорит, жовиальности или просто из вредности.

Ведь ни голосов ребят, ни звуков электрички, внутренних или наружных, не слышно: люди не болтают, колеса не стучат, тормоза не скрипят. Тишина, но не гулкая транспортная, а плоская домашняя — только телефон бренчит на разные лады, кто-то колотит то ли в стенку, то ли по батарее, и недалекая дверь как будто открывается медленно и почти беззвучно. Если это не воображение шалит: оно, говорят, всегда стремится заполнить пустоту старыми и просто случайными филлерами.

Аля попыталась открыть глаза, но не смогла: веки ощущались не склеенными даже, а единым целым, как в фильме ужасов. Губы, кстати, тоже. Лицо ныло и горело, но как будто в метре от головы, не дотянешься. Еще и потому не дотянешься, что руки не шевелятся. С остальным и того хуже: ладно бы Аля не могла понять, упирается она лбом в спинку кресла или нет — она не понимала даже сидит, лежит, стоит, например, навытяжку или висит на крюке, как марионетка. Может, от этого так больно.

Опять куснуло пятку, на сей раз определенно не изнутри, а снаружи, что-то живое и повадками схожее со Свеном. Если что-то наглеет, как кошка, и кусает, как кошка, значит, это кошка. Аля попыталась пнуть нахального зверя в нос, но опять не поняла, смогла ли шевельнуться. Тогда она крикнула и сама испугалась бессильного шелестения, толкнувшего нёбо и тут же сгинувшего. Она зажмурилась, чтобы разжмуриться, увидела сквозь слепленные ресницы что-то однотонно темное, поняла, что это все-таки обивка кресла, и закричала уже изо всех сил.

То ли крик, то ли дурацкая мелодия звучала где-то очень далеко, отплывая в сторону и искривляясь при любой попытке вслушаться. Напряжение заныло в висках Тинатин, а потом от висков и носа снаружи спустилась ледяная дрожь, а внутри — прохладная дурнота, тут же попробовавшая вернуться отскоком. Тинатин с трудом сдержалась, для чего пришлось на долгий миг замереть без движения и дыхания, как мышь, пытающаяся стать незаметной посреди вырастающей тени орла. Вроде удалось — тень ушла, вернее, растворилась в мягком сумраке, заменившем мир, дурнота собралась за диафрагмой жестким и болезненным, но хотя бы не прыгающим комом, а незнакомая музыка, распавшись на отдельные звяканья, превратилась в почти потерявший актуальность на очередные полсотни недель «Stille Nacht». Тинатин всю жизнь эту музычку недолюбливала, как ни были почему-то убеждены в обратном родители, но сейчас пафосный рождественский гимн успокаивал и возвращал уму хотя бы некоторую ясность.

Ее все равно категорически не хватало даже для банального ориентирования на местности. Тинатин не понимала, ни где она, ни с кем, ни даже когда. Старт она помнила четко и с некоторой досадой: связался черт с младенцами, горшком по рогам и получит. Расставание с Федором травмировало Тинатин куда сильнее, чем она ожидала. Ни предновогодние хлопоты, ни празднование, традиционно затянувшееся до полного и утомительного недоразумения, не помогли, поэтому Тинатин и не отменила этот дурацкий выезд с одной ночевкой и с досадно молодой частью чатика. Хотела ведь. Потому что повод был странным и непрофильным для чатика, потому что решение за Тинатин принял кто-то другой и всю подготовку провел он же, потому что ее по всем пунктам поставили перед фактом: подобрали людей и точку, составили меню, нашли наилучший магазин и скомпоновали увеселительную программу — осталось только утвердить и собрать деньги. Тинатин не желала собирать деньги или хоть как-то включать чатик в их оборот — и терпеть не могла, когда ее ставили перед фактом. Ей такой радости и на любимой работе хватало.

Спасло мероприятие в основном нежелание Тинатин выглядеть законченной стервой. Обычно подобные соображения ее не трогали, но не хотелось признавать правоту Федора хоть какое-то время. Плюс манила диковатая надежда не выглядеть, а по правде ощутить себя нормальной молодой женщиной на отдыхе в кругу друзей и единомышленников. Так сказать, помолодеть душой рядом с подрастающей сменой. Раз уже все почти готово, спасибо малознакомому, но такому старательному другу Володе.

А дожала ее укатайка с именами. Володя, естественно, не имел доступа к регистрационной базе, в которой указывались настоящие имена и телефоны участников чатика. Никто его не имел, кроме Тинатин. Соответственно, только Тинатин до поры и знала, что волею случая на выезд приглашены сплошные тезки — ну почти тезки, или как еще можно назвать Алину, Алису и Алию. Провести денек в такой компании, ничем не показав, что тебя саму зовут Алевтиной, представлялось отдельным удовольствием.

Так оно и вышло, хотя статус опытной мэтрессы среди беззаботного цыплятника не столько освежал, сколько непрерывно натягивал нервы беспокойством за сопляков. Вели они себя довольно осмысленно и ответственно, но Тинатин неплохо помнила, что была в таком возрасте ходячей бутылью с нитроглицерином: прозрачная, лучики отражает, а толкни посильнее — разнесет в брызги. Теперь вокруг полдюжины бутылей, за ними необходимо следить, а я дрыхну, не помня даже, когда и где вырубилась, раздраженно подумала Тинатин и попыталась проснуться. Организм отозвался на эту попытку разнообразной болью от лодыжек до висков. Тинатин снова скорчилась мышью, выжидая и набираясь сил для следующей попытки.

Патрон пришел в себя практически сразу: сладкий ступор, дурнота, безболезненный удар, чувств нет, далекий хор завыл Генделя, появилось чувство опасности, Патрон открыл глаза и начал разведку. Уже позднее он понял, что никаких «сразу» здесь не бывает, а вскоре обнаружил, что нет смысла в словах «Гендель», «позднее», «вскоре» и «смысл». Есть только черно-серая пустота, в которой Патрон пришел в себя, и есть сам Патрон. Но даже с определением и описанием этих «только» возникали растущие сложности. Патрон мог идти, бежать или ползти в любом направлении, не натыкаясь на препятствия, не отбивая ног и не обдирая ладоней и коленей, но не мог понять материал и структуру поверхности, по которой он передвигался, не мог определить ее протяженность и площадь и не мог исключить, что бегает по кругу либо по огромной сфере или что вообще никакой поверхности нет, что незаметно для себя он поворачивает не влево, а вверх или внутрь и что твердая основа под подошвой, локтем или ладонью возникает ровно в момент соприкосновения — только для того, чтобы Патрон не расстраивался. Поводов для расстройства хватало и без этого. Он очень торопился зачистить помехи и к восьмому января прибыть в точку сбора, где всё должно быть готово, — но всякий раз, задумавшись, обнаруживал, что все меньше помнит о признаках готовности, о сути боевой задачи, о своем прошлом, своем имени и о том, что такое январь и что такое Патрон. Поэтому он перестал задумываться и искать понятия: хватало образов и чувств. Он не расстраивался. Он продолжал бежать, круто поворачивать, прыгать и ползти в поисках выхода или хотя бы врага. Того ли, кто заманил его в эту ловушку, того, победа над которым завершит испытание, или любого другого. Он бежал, поворачивал, прыгал, шел и полз, наливаясь спокойной ненавистью. И вскоре ничего, кроме спокойной ненависти, не осталось ни вокруг, ни внутри.

Марк так и не понял логики игры: только что он выискивал тайник в стене гостиной, которая на экране была точно такой же, как в натуре, за экраном, и вдруг обнаружил себя скорченным на незнакомой колченогой табуретке, но зато обнимающим любимую гитару. Обнимал он ее вхолостую, без попытки сыграть или хотя бы подключить к усилку. Да и играть было не для кого, табуретка будто висела в середке огромного бурого облака и легким покачиванием давала понять, что перевернется от малейшего движения. Марк и не собирался шевелиться: внутри живота скрючилась незнакомая жирная боль, высвобождать которую он не собирался. Но надо же было как-то продолжать игру, ради которой Марк формально и оказался здесь, ради которой долго врал родителям про ночевку у Турана, а родители даже не попытались позвонить родителям Турана за уточнениями, потому что — сейчас это стало кристально ясно — и так понимали, что любимый сын врет, но решили отпустить его туда, куда любимый сын так рвется. Одна ночевка никого не погубит.

В словах «выезд с одной ночевкой» Марка, разумеется, пленяла ночевка. Одна — так больше и не надо. Настоящему чуду достаточно одного шанса.

Стало быть, ненастоящему тоже — и не только чуду.

Никогда больше не буду врать, пообещал себе Марк. Ни родителям, ни друзьям, ни в сети. Тем более когда это необязательно. Родители и так отпустили бы, и друзья по чатику все равно сразу вскрыли его как мелкое школоло, и вряд ли девчонки отнеслись бы к нему хуже, если бы он не врал и лез поменьше. Особенно Алина, у которой лицо просто тряслось от презрительного смешка, стоило Марку подъехать со старательно придуманным и далеко направленным разговором. Аля реагировала не так остро, но тоже не сильно ободряюще. Может, не во мне проблема, а в девочках наших, подумал он безнадежно, пытаясь отогнать бьющуюся в голове бессмысленную строку про бег хором в черный кабинет, которая была совершенно незнакомой, при этом казалась знакомой до судорог, будто Марк сам ее и придумал.

Нет уж, подумал Марк. Я придумаю что-нибудь получше. Например, как отсюда выйти.

Он покрепче обхватил гитару и притворился, что думает, а сам просто ждал, пока пройдет боль.

Боль не проходила. Алина попыталась отодвинуть ее в сторону, чтобы не отвлекала от воспаленных размышлений, и чуть не задохнулась. Сердце заколотилось быстро и громко, как движок древнего трактора, в горле шевелился гнусный холодный спазм, а перед глазами суетливо мелькала неразличимо четкая белесая муть, будто после взгляда на сварку. Какие уж тут размышления. Алина даже не понимала, где она, одна или в компании, во что одета и одета ли, играет или спит, выставила руки перед собой или спрятала в карманы, и не могла ни ущипнуть себя, ни надавить на глаз, ни проделать иную штуку, позволяющую понять, дрыхнешь ты или бодрствуешь. Очень странное ощущение. Неприятное. Небывалое.

Того ты и добивалась, жестко напомнила себе Алина. Получить новый опыт, влезть в небывалое, наковырять эксклюзив. Вот тебе небывалый эксклюзив. Разбирайся, отписывайся, показывай Ильшату Габитовичу, публикуй, получай восторги и лайки игроманов и солидных читателей, которые счастливы ведь будут узнать подробности о геймплее, сеттинге и лоре еще не вышедшей игры, о тонкостях ее обкатки бета-геймерами, о формировании круга избранных и о прочих правилах бойцовского клуба. Но о чем отписываться, если ничего не произошло?

Невелик эксклюзив — вырубиться на самом интересном месте и не то что не помнить подробности происходившего, а вообще не представлять, где ты, что и зачем. Хуже пьяной, ей-богу. Самое обидное, что не пила ведь, не курила, была собранной, аккуратной, страшно боялась спалиться и знай тряслась в ожидании игры. А дождалась только мутного начала — и букета дурацких болезненных непоняток, совсем не игровых.

Это аппендицит, может, или ковид какой-нибудь очередной? Тогда почему всем вокруг пофиг — никто не суетится, не спасает Алину, не спрашивает хотя бы, что не так? Или ее не одну срубило? Или это просто игра, подкрепленная психосоматикой, которую Алина сама на себя и нагоняет?

Лексус часто натыкался на мемы про стадии принятия, но так и не запомнил ни порядка этих стадий, ни того, в связи с чем они возникают. Первое время он вяло соображал, не поможет ли ему это знание, поэтому пытался напрячь память. Быстро выяснилось, что ни память, ни организм напрягаться не желают, что первое время ничем не отличается от второго и последнего — времени просто нет — и что Лексусу, получается, ничего не поможет. Поэтому он смирно лежал среди графитовой пустоты, которая, кажется, потихоньку кружилась и заворачивалась сама в себя, лежал, представляя, как бы мог выглядеть путь к выходу, если бы путь и выход существовали, как бы мог выглядеть сам Лексус, способный такой выход найти, и каким бы он хотел обнаружить мир по ту сторону выхода. Иногда Лексус вскакивал и бездумно шел замысловатым или случайным маршрутом, резко меняя направление, приседая, подпрыгивая и изредка натыкаясь на невидимые препятствия, которые, возможно, сам и придумывал, чтобы не было так скучно. Шел он бесконечно долго, потому что усталости, голода, жажды, любых потребностей больше не было, шел, пока не обнаруживал, что лежит посреди плавно кружащегося графитового пространства, не чувствуя неудобств или удобств, и в голове у него такое же графитовое сползание в сонный покой. Изредка оно упиралось в странные клочки мыслей вроде «Не бери чужой наушник», «Один должен прикрывать» или «Меня-то за что?», но смысла в этих клочках обнаружить не удавалось, и они навсегда растворялись тьмой. Растворялись и понятия, на которых вроде бы держалась личность Лексуса: «Лексус», «воин», «мужчина», «человек». Дольше других продержалось убеждение «Надо было их сразу убить», не потому, что тот, кто когда-то был Лексусом, помнил, кого «их» и почему «сразу», а потому, что «убить» было решением — всегда и всего на свете. Но тут не было света, не было всего, не было никого. Некого было. И это убеждение растворилось тоже.

Ничего, успел подумать Лексус, — и ничего не стало.

Алиса злилась во сне. Это было нормально и привычно. Наяву Алиса старалась быть доброй и конструктивной — мама посмеивалась над этим и советовала меньше вестись на раздутых инфлюэнсерш и подбритых гуру, но мама сама слушалась советов куда более кринжовых персонажей, так что нечего править дурную наследственность на лету.

Алиса старательно держалась на позитиве, пока себя контролировала. А ночью рептильный мозг выползал и вгрызался во все, до чего дотянется. Во сне Алиса была злобной мегастервой, кидавшейся на все вокруг. С особым остервенением она пробегала по событиям и встречам минувшего дня, норовя устроить склоку, а то и драку по их поводу. С кем именно, удавалось понять не всегда, но настоящая Алиса с удовольствием надавала бы по щам Алисе-из-сна, не поступившись при этом гуманистическими принципами. Добро должно быть не только морально, но и физически сильнее зла. Иначе оно позволит злу победить, а значит, само послужит победе зла, перестав, таким образом, быть добром.

Жаль, что больше одной Алисы сон не вмещал, поэтому Алисе доброй, позитивной и сильной оставалось наблюдать за ночными приключениями Алисы злобной, а утром мучиться от стыда — пару минут, пока сон не испарялся. Во сне она не мучилась, а серчала и мрачно ликовала. В нынешнем сне особенно. Так и поводов было достаточно.

Во сне Алиса не очень твердо помнила, как прошел день — в целом вроде неплохо: собрались, выехали, потрындели, покатались, шашлык поели, даже балда Аля умудрилась не опоздать, несмотря на все старания. Но планы-то были другими. Хотелось сойтись с девочками и сблизиться с мальчиками. Хотелось отрыва. Хотелось счастья. Хотелось игр и удовольствий. И вот с этим, кажется, вышел полный облом. Его параметры из сна были неразличимы, но сближения, счастья, отрыва и игр, каких бы то ни было, точно не случилось. Даже в дурацкую компьютерную сыграть не успели — во всяком случае, Алиса ничего про это не помнила. И потому она — в ядовитой ночной ипостаси — бродила по комнатам и коридорам милого, но почему-то опостылевшего домика, внезапно продолжавшегося казенными залами и ангарами, шарахалась от мрачных черных фигур и злобно ругалась то с Алей, то с Марком, то почему-то с давно позабытым Артемом, которого норовила хлестнуть давно забытым Алиным букетом, то даже с мамой, отказывавшейся уступить место за рулем, пока Алиса не снимет пижаму с мишкой Паддингтоном, хотя они уже страшно опаздывали в школу художественной гимнастики, в основную группу которой Алису, между прочим, так и не взяли, вспомнила она, отчего сердцу и вискам снова стало больно и мутно.

А ведь я не проснусь, внезапно, но как-то безоговорочно поняла Алиса, когда мутная боль растеклась, перекрывая нос, горло и легкие. Она покатала эту мысль в мысленных же ладошках, обжигаясь и горюя непонятно по какому поводу больше — оттого ли, что ничего не успела, оттого ли, что напоследок вообразила плохой и вредной маму, которая всегда рвалась ради дочери на ленты, оттого ли, что последней Алисой, явленной миру, останется злобная крикливая гадина.

Так нельзя, решила Алиса. Надо проснуться. Она злобно засмеялась и побежала искать выход, пусть даже его и не существует. Неважно. Алиса-то пока существует. Не найдет, так пробьет. Она упорная.

На курсовую точно не потянет, думал Карим отстраненно — вернее, остраненно, как Шкловский учил, то есть со стороны и не стесняясь быть странным. Если выберусь отсюда, придется считать эксперимент неудавшимся, а мое участие в нем вопиюще явным, а потому искажающим ход и результаты. Наблюдатель всегда значим, и даже в естественно-научном опыте нельзя игнорировать роль лакмуса или луча света, падающего через окуляр. Но перед Булатом Рустамовичем я этим точно не оправдаюсь. Посмотрит с жалостью, скажет: «Практическая антропология — не НЛП и не искусство овладения массами. Насыбуллин, я почти четыре года учил вас быть ученым, а не участником или, упаси бог, манипулятором. Плохой я учитель, значит». И ладно, если отправит после этого замаливать грехи в библиотеку или лабораторию, где ждут гигабайты неразобранных материалов. Может ведь объявить курсовую несостоятельной и отказаться от бестолкового студента, пообещавшего выполнить полевое описание самоорганизующейся творческой интеллектуальной группы на редком примере зарождения ритуального коллективного действия, в которое наблюдатель не должен активно вмешиваться, — а в итоге влипшего в бессмысленный сабантуйчик с подвижными играми, банальным перееданием и невнятным финалом. Бездарно растратившего инвайт на бета-тестинг игры, случайно раздобытый кафедрой. Его могли отдать любому другому старшекурснику или аспиранту, способному распорядиться шансом куда более рачительно, толково и эффективно. Хорош занятый молодежью социальный антрополог, который, попав в юную компанию, не провел ни одного собеседования, не зафиксировал ни одного поведенческого паттерна что на личном, что на коллективном уровне, зато радостно влез в цифровую симуляцию с нулевым содержанием антропологического материала и теперь висит посреди нее, страдая от безделья, стыда и пережора, — при том что старался не столько есть или пить, сколько наблюдать. Наблюдать стало не за кем — Карим честно ждал, пока в игру вступят остальные ребята, но дождался только странного исчезновения декораций, а потом и реальности. Их заменила сумеречная взвесь непонятных свойств и природы. Невозможно было ни понять, что это — особенности игры, шутки помраченного сознания или результат стороннего воздействия на организм, — ни поменять сложившихся условий. Карим даже двинуться не мог без острого приступа тошноты. А она была неуместной — как эстетически, так и с точки зрения выживания: если Карим действительно спал или потерял сознание, рвота могла привести к асфиксии и смерти. Умирать, не сдав курсовую и даже не набрав необходимого материала для нее, было стыдно.

Карим, пробормотав: «Бисмилля», покрутил глазами и медленно потянулся туда, где, кажется, было чуть светлее.

Кредит искал кошака и угол. Учитывая обстоятельства, занятие казалось тупым. Но, возможно, только казалось. Если вдуматься, вся жизнь Кредита и состояла из тупых занятий: тупил дома, в садике, в школе и в секции, тупил в армии и в магазине, в который устроился охранником, тупил, набирая кредиты, тупил, приворовывая на складе, чтобы поскорее погасить кредиты, тупил, сначала пытаясь откупиться от спалившего его начальника, потому залезая в еще большие кредиты, а потом, решив травануть начальника, тупил при расчетах дозы клофелина и его покупке через интернет, тупил на следствии, в СИЗО, на суде и в колонии и при вербовке «Генделем» тоже поначалу тупил. Но, во-первых, он так учился. По-другому было бы легче и здоровей, но по-другому у Кредита не получилось: необходимо со всей дури наступить на каждые грабли, чтобы, очухавшись, запомнить: ага, это тоже грабли, в следующий раз наступим на что-нибудь другое. Во-вторых и в-главных, Кредит выживал. Несмотря на тупость, а может, благодаря ей — пока остальные, остря и прикалываясь, забуривалась туда, где уже не выжить. Их грабельки Кредит запоминал тоже.

Поэтому он и согласился сыграть придурка Дизеля, чтобы заманить и зачистить болтливых сопляков. Ну и потому еще, что неисполнение приказа Патрона было суперграблей, быстрой и беспощадной. Играть-то несложно — знай улыбайся, кивай и следи, чтобы все приняли свою дозу. С парой девах возникли затруднения: кобенились и уклонялись от солевого причастия, так что Кредит готов был влить или сыпануть им чистой отравы в пасть насильно, сразу или ближе к отбою.

Отбой случился согласно расписанию, вливать и сыпать не пришлось, хотя болван Лексеич и заставил тратить время на повторный заход, да еще и кошаком расстроил. В итоге время истратилось, а с кошаком вышло мутно. Сквозь дурацкую музыку Кредит явственно слышал мяуканье, не жалобное, победно-наглое, а когда гостиная домика сменилась серо-бурой хмарью, впереди мелькнул белый кошачий зад с торжественно задранным темным хвостом. Кредит рванул следом, но не обнаружил ни хвоста, ни угла, ничего. Но куда-то же они делись. Значит, надо искать.

Кредит слышал, что кошки избегают плохих людей, но сам себя плохим не считал, а главное — ничего плохого кошкам специально старался не делать, а прошлогодний случай пробовал отмолить как мог и почти убедил себя, что тот вопль в горящем доме был не кошачьим. К тому же он честно пытался уберечь кошака от отравы, а потом так же честно собирался взять его с собой и спасти.

Может, кошак это оценил и сам взял меня с собой, типа спас, подумал Кредит с неудовольствием, но решительно отшвырнул от себя эту мысль, как отшвыривал остальные странные мысли и образы, в которых, например, он деловито резал болтливых сопляков или, наоборот, старшая из сопляков со всей дури засандаливала ему в голову чем-то тяжелым, а затем, пока толстый сопляк вязал гаснущему Кредиту руки, еще одна соплячка деловито копалась в его телефоне. Это никак не сочеталось с реальностью, при том что резать Кредит был готов всегда, а подставляться под удар и отдавать телефон — никогда. Значит, следовало сосредоточиться на том, что с реальностью сочеталось.

Кредит не знал, что сделает, если все-таки настигнет кошака и найдет угол, но даже от столь странной, зато внятной задачи не стоило отвлекаться ради того, чего не было и, скорее всего, не будет. Упремся — разберемся, решил Кредит и продолжил бесконечный путь, уводящий его все дальше от тех, кому он мог и хотел вредить.

Азат послушал вопли некоторое время, отодвинул трубку от уха и принялся ждать, пока собеседник проорется. Потом спокойно признался, что да, он дежурный администратор базы «Тынлык», и да, он знает, что в восьмом домике находится спецхранилище под сигнализацией, да, на новогоднем корпоративе одни ваши доблестные коллеги оставили в спецхранилище спецпосылку для других ваших доблестных коллег, но те по ряду причин, останавливаться на которых нам не позволяет инстинкт самосохранения, эту посылку не забрали ни сразу, ни в течение следующей недели, и да, в этот домик с сегодняшнего полудня до завтрашнего заселены гости, да, так гласит инструкция для случаев, если других свободных домиков не осталось, да, у нас именно такой случай, и да, гостей специально предупредили не соваться в хранилище, не тревожить сигнализацию и даже не трогать дверь. И нет, он, дежурный администратор, никакой сигнализации либо шума не слышит и никакого беспорядка в районе восьмого домика не наблюдает. И нет, он знать не знает, какую ценность представляет то, что хранится в восьмом домике, и не собирается компенсировать эту ценность в случае кражи или порчи. И нет, у него нет инструкций, полномочий и возможностей пресекать беспорядки, проверять сигнализацию или бегать по ночам по приказу незнакомых людей.

Он снова отодвинул трубку от уха и подождал еще немного, тоскливо глядя на термос чая с душицей и экран, на котором «Ак Барс» рвался отыграть глупую шайбу, пропущенную в начале периода. Первый тихий вечер безумной новогодней недели обламывался с диким хрустом.

Азат пообещал вопящему собеседнику сделать все, что возможно, оборвал связь, нашел телефон А. Литвиной, снимавшей и оплачивавшей восьмой домик, глянул на часы, вздохнул и набрал номер, готовясь на ходу смешивать извинения за беспокойство с требованиями немедленно навести порядок в районе кладовки и намеками на гигантский штраф и прочие неприятности. Подготовленная смесь не пригодилась: трубку никто не брал. Да если бы и взял, толку-то, запоздало сообразил Азат: сами-то сигналку гости вырубить не смогут, даже если найдут.

Он как мог коротко и кротко ответил на очередной вызов крикуна, протяжно вздохнул, выключил телевизор и пошел одеваться, попутно подсыпав корм в и без того нетронутую миску: коза так и шлялась где-то с самого утра.

Восьмой домик был тих, двор пуст, но хотя бы окна слабо подсвечены. Молодежь вместо впадания в угар и дебош пырится в экранчики — понимаем и осуждаем. Как они сигнализацию-то дернуть умудрились, подумал Азат, осерчав, сбросил новый звонок и требовательно постучал в дверь.

Ответа он не ждал: вариант выхода А. Литвиной либо детишек из ее компании с борзым вопросом «Чего отдыхать мешаете?» заведомо выглядел маловероятным. Азат исходил из того, что гости набухались и вырубились. Но не исключал и возможностей эксцесса — детишки по синьке бывают непредсказуемо буйными, в том числе ботаны. Потому Азат взял с собой и связку ключей, и электрошокер. Ключ не понадобился: от стука дверь плавно отошла.

— Тук-тук-тук! — громко сказал Азат, на всякий случай кладя пальцы на шокер в кармане куртки. — Это администратор, Азат Рашидович. Все одеты?

Никто не откликнулся. Азат решительно шагнул в гостиную, ритуально повторив предупреждение, и замер.

Отвечать оказалось просто некому, хотя народу было что в загадке про огурец. В гостиной стоял полумрак и не самый типичный для загородного отдыха запах: не перегара, не алкоголя и не каких бы то ни было курений, а свежей зимы, еды, дыма — и самую малость хороших духов. Гости, плотно одетые, лежали. На диване, по креслам, а кое-кто и на полу. Неподвижно и беззвучно. Это Азату не понравилось, но, в конце концов, методы досуга и отхода ко сну, избранные гостями, специально заплатившими за это, администрацию базы не касались. Еще меньше ему понравилось, что дверь в кладовку не заперта, а приоткрыта.

Азат быстро прошел через гостиную, едва не наступив на руку странно одетого мужика, распростертого на полу за креслом. Включив фонарик, он сразу сунулся за стеллаж, отодвинул фальшивую панель из вагонки и облегченно вздохнул. Несгораемый шкаф покоился на месте и, судя по пыли, видной в ярком косом свете, был нетронут.

Азат тоже не стал его трогать — дурной он, что ли, лезть в чужое режимное хранилище, да еще с какими-то секретнейшими цифровыми ключами внутри, о которых ему, пока гремел корпоратив, по огромному секрету рассказали три пьянющих спецсотрудника. Сняв лицевую панель выключателя, он отжал кнопку сигнализации, выскочившую из гнезда при вторжении. Снова взводить сигнализацию при выбитой двери было глуповато, но Азат таки взвел, приладил косяк и затворил дверь. Будет не защитой, но средством оповещения — например, о том, что гости снова проснулись и буянят. Сам Азат никого будить не собирался. Утром пообщается и взыщет ущерб согласно приложенному тарифному плану. Спасибо хоть бильярд не ухайдакали.

Он направился к бильярдному столу проверить, так ли это, и опять чуть не отдавил руку мужику в черной униформе, ладной и вроде дорогой. Мужик раскинулся на полу лицом в основание кресла, а рука, которую Азат с трудом миновал второй раз подряд, неловко возлежала на красненьком ноутбуке. Никак этому мужику не подходящем. Подходящем, скорее, девице, тоже уткнувшейся лицом в кресло, только уже в его спинку.

Девица была вроде из компании, снявшей домик, а вот мужик знакомым не казался. Еще двое, разбросанные по полу чуть подальше, у дивана и другого кресла, вроде были из четырнадцатого. Надо же, познакомиться успели и в гости напросились. Или так пришли?

Азат покатал в голове эту мысль, но тихая обстановка и, главное, ноутбуки рядом с каждым из форменных мужиков гасили беспокойство, хоть и выглядели странновато.

Что я знаю про ролевые игры и их завершение, сказал себе Азат и двинулся дальше — но тут девица в кресле захрипела. Он остановился, глядя на нее с брезгливым сочувствием, и тут же отвлекся: показалось, что из-за кресла высунулся и тут же исчез пушистый хвост.

— Алька? — позвал Азат вполголоса.

Девица неловко дернула ногой, свешенной через подлокотник, и захрипела снова. Отчаянно. Будто хотела что-то сказать сквозь кошмар и скарлатину.

— Ты чего? — нерешительно спросил Азат. — Тебе дурно, что ли?

Девица снова дернула ногой и, скрипуче застонав, повернула лицо к Азату. Азат охнул. Полумрак не скрывал, что лицо было синеватым с бурыми пятнами, а губы и правая щека дергаются очень быстро, как бабочка под абажуром.

Попил mätrüşkä salınğan çäy[28] под хоккей, с тоской подумал Азат, не теряя времени на проверку остальных гостей, потому что и так все было понятно — наконец-то, но вроде бы не слишком поздно. Он вызвал скорую, которая отозвалась мгновенно и обещала прибыть через двадцать минут.

Крикун позвонил немедленно — отследив, очевидно, вызов скорой по своей системе. Теперь он был вдвое громче и решительнее.

Азат послушал, убедился, что ничего существенного не дождется, и сказал:

— Да пофиг мне ваши ключи, безопасность и прочее. Тут дети умирают.

Он сбросил сигнал и метнулся в ванную, на ходу припоминая, что там положено делать с человеком при тяжелом отравлении.

Когда сирены приблизились и стали невыносимо гнусными, Кормитель поспешно выскочил из комнаты. Сирены почти сразу смолкли. Молодец, подумала Аляска, вылезая из-под кресла и осматриваясь.

Опасные по-прежнему валялись на полу и больше не были опасными, а Веселые, которые опасными не были никогда, теперь, кажется, скорчились чуть сильнее, и от лиц их пахло еще неприятней. Так пахло бы, наверное, и от морды Аляски, если бы она куснула еду из руки Большого, а не его самого.

Веселые пытались накормить Аляску, развлекали ее, перепрыгивая с задорными воплями, понарошку пытались задавить и сделали так, что теперь она могла в любой момент юркнуть в другой мир, странно плоский и всего с одним запахом, тревожным и неприятным, зато яркий и целиком состоящий из радости. Там были коробки и ящики, в которые можно было прятаться, там были гардины и покрывала, по которым можно было забираться к высоченному потолку, там были уставленные смешно падающими предметами столы, перекатывающиеся шарики, щели, подвалы, чердаки, кустарники, леса, поля, а в них незнакомые, но интересные животные, иногда с топотом играющие в догонялки и ржанием сбивающие с веток листья и невообразимых птиц, — и всегда было чарующее ощущение, будто тебя вот-вот кто-то догонит, но никто никогда не догонял.

Аляска еще раз цапанула когтем пятку в шерстяном носке, убеждаясь, что пятка дергается и что ее хозяйка дождется помощи, которая уже хлопает входной дверью и сейчас устроит здесь долгую суету и гомон. Этого Аляска не любила.

Успокоитесь — вернусь, подумала она. Наверное.

Аляска презрительно чихнула и пошла навстречу радости.

Выходные данные

Литературно-художественное издание

Идиатуллин Шамиль Шаукатович

БОЯТЬСЯ ПОЗДНО

Роман

Главный редактор Елена Шубина

Ведущий редактор Дана Сергеева

Литературный редактор Анна Воздвиженская

Корректоры Ирина Волохова, Лариса Волкова

Компьютерная верстка Елены Илюшиной

Подписано в печать 11.04.2024.

Общероссийский классификатор продукции

ОК-034-2014 (КПЕС 2008); 58.11.1 — книги, брошюры печатные

Произведено в Российской Федерации.

Изготовлено в 2024 г.

Изготовитель: ООО «Издательство АСТ»

129085, Российская Федерация, г. Москва,

Звездный бульвар, д. 21, стр. 1, комн. 705, пом. I, этаж 7

Наш электронный адрес: www.ast.ru · Е-mail: ask@ast.ru.

Интернет-магазин: book24.ru

Өндіруші: ЖШҚ «АСТ баспасы»

129085, Мəскеу қ., Звёздный бульвары, 21-үй, 1-құрылыс, 705-бөлме, I жай, 7-қабат

Біздің электрондық мекенжайымыз: www.ast.ru · Е-mail: ask@ast.ru.

Интернет-магазин: www.book24.kz Интернет-дүкен: www.book24.kz

Импортер в Республику Казахстан ТОО «РДЦ-Алматы».

Қазақстан Республикасындағы импорттаушы «РДЦ-Алматы» ЖШС.

Дистрибьютор и представитель по приему претензий на продукцию

в республике Казахстан: ТОО «РДЦ-Алматы»

Қазақстан Республикасында дистрибьютор

жəне өнім бойынша арыз-талаптарды қабылдаушының

өкілі «РДЦ-Алматы» ЖШС, Алматы қ., Домбровский көш., 3 «а»,

литер Б, офис 1.

Тел.: 8 (727) 2 51 59 89,90,91,92. Факс: 8 (727) 251 58 12, вн. 107;

E-mail: RDC-Almaty@eksmo.kz

Тауар белгici: «АСТ» Өндiрiлген жылы: 2022

Өнімнің жарамдылық мерзімі шектелмеген.

Өндірген мемлекет: Ресей

Примечания

1

Здравствуйте, я ваша тетя (искаж. тат.). (Здесь и далее примеч. авт.)

2

С душицей? (тат.)

3

Däw äni — бабушка (тат.).

4

FPS (first-person shooter) — игра-стрелялка от первого лица (англ.).

5

Sci-fi (от science fiction) — научная фантастика (англ.).

6

PvP (player versus player) — поединок между игроками.

7

Балиш — большой пирог с мясом и картошкой, кыстыбый — тонкая обжаренная лепешка с начинкой, как правило, из картофельного пюре.

8

Давайте сыграем в «Просто игру» немедленно? (англ.)

9

От one shot — убийство одним выстрелом или ударом (англ., комп. сленг).

10

От task — задача (англ.).

11

От lore — знания (англ.); фоновая информация о мире игры или другого художественного произведения.

12

Сестренка (тат.).

13

В середине ничего (англ.).

14

Повод для войны (лат.).

15

От imbalanced — мощный, крутой (англ.); персонаж или предмет в игре, которому трудно противостоять.

16

NPC (non-player character) — неигровой персонаж (англ.); служебный или декоративный персонаж, не управляемый игроком.

17

От high resolution — высокое разрешение (англ.).

18

NFT (non-fungible token) — невзаимозаменяемый токен (англ.); криптографический сертификат, подтверждающий факт владения цифровыми активами. Тема NFT пережила недолгий бум на рубеже 2010–2020-х гг.

19

Так героиня произносит ругательство «щибаль» (искаж. кор. 씨발), популярное у любителей дорам и K-Pop.

20

Шутил — от ROFL (rolling on floor laughing) — кататься по полу от смеха (англ.).

21

Стой (тат.).

22

Да-а (тат.).

23

От speedrunning — скоростное прохождение игры (англ.).

24

Вперед (тат.).

25

Во имя Господа (араб.).

26

Товарищ (искаж. тат).

27

Освобожденные женщины (тат.). «Азат хатын» — прежнее название старейшего татарского журнала «Сююмбике».

28

Чай с душицей (тат.).

Content

Шамиль Идиатуллин
Бояться поздно

Часть первая ЗАЕЗД

1. Лети, ждем

2. Али-экспресс

3. Нескучной будет дорога

4. Декорация, приближенная к боевой

5. А потом как получится

Часть вторая ПРИЕЗД

1. Преступление происходит только в игре

2. Вы мертвы

3. Ты прикалываешься?

4. Это было

5. Хотя бы попытаться

Часть третья ОТЪЕЗД

1. Бойтесь своих желаний

2. Я тут, если что

3. Дальше без меня

4. Пусть они появятся

5. Простое и такое знакомое имя

Часть четвертая ВЪЕЗД

1. Учимся высвобождать пространство

2. Отгадка рядом

3. Нескольких правильных отгадок не бывает

4. Пять проклятых вопросов

5. Тут всё зря

Часть пятая НАЕЗД

1. Безнадежно и страшно

2. Ты мне что-то сказать хочешь?

3. Кто я и что мне надо

4. Всего четыре минуты

5. У тебя все давно готово

Часть шестая СЪЕЗД

1. Ну хоть ты поверь

2. Не трогай других людей без спросу

3. Это, деточка, и называется дружбой

4. Вы мне не верите?

5. То есть мы все уже мертвые

Часть седьмая ПРОЕЗД

1. Получается, так

2. Этого мало

3. Похоже на план

4. Ой как удобно

5. Попробуем сыграть по-нашему

Часть восьмая РАЗЪЕЗД

1. Пренебречь страхами, вальсируем

2. Я нашла выход

3. С убийцами нельзя договариваться

4. Музыка подскажет

5. Тут дети умирают

Выходные данные

Примечания