Кэтрин Ласки

Дочери моря: Встреча

Печатается с разрешения издательства Scholastic Inc. и литературного агентства Andrew Nurnberg.

Оригинальное издание опубликовано на английском языке под названием DAUGHTERS OF THE SEA: THE CROSSING

Все права защищены.

Copyright © 2015 by Kathryn Lasky. All rights reserved.

Published by arrangement with Scholastic Inc.

557 Brodway, New York, NY 10012, usa

© ООО «Издательство АСТ», 2016

* * *

Люблю вас, посему нарисовал приливы и отливы на руке и начертал своё желание на небе.

Т. Э. Лоуренс

Пролог

– Подсудимая, встаньте, пожалуйста.

Люси встала, приподняв подбородок.

Сердце отчаянно колотилось, но девушке казалось, что она слышит и биение сердца Фина Хинсслера, сидящего в конце зала. Ей хотелось дотянуться до него, сжать его руку и дать знать – она не боится. Как странно – ощущать, будто вырвалась из тела. Будто паришь под самым потолком и глядишь вниз: подобные ощущения Люси испытывала, плавая и наблюдая что-нибудь интересное на морском дне. Теперь она наблюдала саму себя, стоящую в зале суда Томастона в штате Мэн. Она находилась менее чем в миле от моря и всё же никогда не чувствовала себя более далёкой от него.

Казалось странным, что, обращаясь к Люси, бейлиф сказал «пожалуйста», словно – несмотря на суровый голос – предлагал ей сесть за стол и выпить чашечку чая, презрев происходящее. Судья ударил молоточком, и в зале воцарилась тишина – густая, хоть ножом режь. Все присутствующие, казалось, разом задержали дыхание. Люси же чувствовала, как нежным потоком её проносит над всем этим: над людьми, забившими скамейки; над Фином, измождённым и отчаявшимся; над её сестрой Мэй, скрытой густой вуалью, стоящей рядом со своим отцом, Гаром, вцепившись в его руку в поисках поддержки, – оба они дрожали. Люси молилась, чтобы никто не узнал в Мэй её сестру. Девушка утешалась тем, что Ханна, вторая её сестра, сейчас в Бостоне и не может видеть этого… этого… можно ли назвать происходящее спектаклем? В зал набились не только зеваки и десяток репортёров со всех уголков Новой Англии и Нью-Йорка – за стенами здания собрались торговцы снедью с тележками сладостей и яблок, а яблочный сидр в этот чрезвычайно тёплый день предлагали из чана на колёсах по три цента за кружку.

Судьёй был сухопарый мужчина с лицом, изборождённым глубокими морщинами. Улыбнулся ли он хоть раз в своей жизни? Уши, большие и красные, просвечивали за тонкими серыми, расширяющимися книзу бакенбардами. Но в нём была серость, проникавшая глубже его усов. Он был серым, до самой сердцевины, словно гранит. Его голос грохотал, проникая через слои горных пород:

– Именем закона штата Мэн, суд присяжных признал вас виновной в убийстве первой степени. Решением суда, вы, Люси Сноу, приговорены к повешению за шею до смерти в первый день декабря лета 1900 от Рождества Христова. Таков приговор закона. – Он остановился и перегнулся через высокую скамью, с которой председательствовал. – Выйдите вперёд, моя дорогая.

Люси вздрогнула. «Моя дорогая! Какая нелепость». Только что приговорил её к смертной казни и называет дорогой. Бессмыслица и глупость. Любопытно, что занимало её разум в эти мгновения: странные мысли вертелись у девушки в голове, словно обломки в морских волнах.

Внезапно Люси вспомнила о гребне из ракушки, которую Мэй с Ханной, – у сестёр уже были такие, – помогли ей найти: это была единственная вещь, обладание которой её волновало. Гребешок отобрали после ареста. Очевидно, посчитав, что с его помощью она каким-то образом сможет выбраться из тюрьмы. Узнать бы, куда констебль его положил. И что с ним станет, когда её не будет?

Девушка живо вспомнила ночь, когда они с сёстрами приплыли к мысу Саймона, морское дно близ которого усеяно раковинами. Было из чего выбрать. Что Ханна с Мэй будут делать, когда она умрёт? Выйдут ли в море? Устроят ли какую-то церемонию в память о ней – похороны? Отправятся ли к «Решительному» – навестить резную фигуру, похожую на их мать? Хотя, конечно, странно, что они находили её воплощение в дереве столь утешительным. Но для них оно было подтверждением их истинной сущности. Они всё ещё угадывали свои черты в контурах деревянного лица, изборождённого шрамами за долгие годы пребывания под водой.

Время от времени они плавали до отмели Нантакет к тому кораблю, застывшему, как призрачное видение, на дне морском, и всегда, очертя голову, устремлялись к бушприту и льнули к единственному изображению матери, которое знали. Люси задумалась: прошепчут ли ей Мэй с Ханной, что одна из её дочерей погибла – была повешена. Что суд признал её виновной в убийстве.

«А моё тело? Что станет с моим телом? С моим телом со сломанной шеей. Закопают на кладбище для нищих…» – предположила Люси.

«Почему я обо всём этом размышляю?» – вдруг подумала она, продолжая глядеть сверху вниз на свою телесную оболочку, шагающую к скамье судьи. Девушка начала говорить, с трудом узнавая свой голос. Но речь была чистой и твёрдой.

– Ваша честь, вы говорили, что меня будут судить судом равных.

– Да, действительно, вас судили двенадцать достойных доверия горожан, – подтвердил он.

Люси медленно повернулась к присяжным заседателям:

– Но они не равны мне.

– Вы имеете в виду, что среди них нет ни одной женщины? Но суд присяжных всегда состоит из мужчин.

– Нет, я не это имею в виду.

– Тогда что же? – голос его стал резким.

«Как объяснить, что ты не совсем человек?» – подумала Люси. Ни судья, ни суд присяжных из двенадцати людей не поверят, что она – русалка.

– Вам никогда не понять.

На шее судьи выступили красные пятна. Лицо его внезапно побагровело:

– Не дерзите, мисс.

Мисс – слово будто пощёчина хлестнуло девушку по лицу. В задней части зала послышался всхлип. Мэй.

Люси вздрогнула, почувствовав остроту боли Мэй. Как будто двух сестёр соединяла артерия. Они потратили почти всю жизнь, чтобы найти друг друга, без малого восемнадцать лет, а теперь придётся разлучиться навсегда. Девушка представила, что видит горизонт. Мэй и Ханна скрывались за ним, исчезали. Руки сестёр простирались к ней, но им не за что было схватиться. Она превратилась в синеватый туман, ничтожный, нереальный, синеватый туман. Смерть не была чёрной. Она была синей.

– Порядок! Порядок в суде! – судья постучал своим молоточком. – Бейлиф! – крупный мужчина шагнул вперёд. Люси больше никуда не плыла. Её тело и разум снова слились воедино. Судья кивнул. Девушка почувствовала, как на её запястьях смыкаются тяжёлые оковы. Стукнул молоточек, потом снова и снова. «Суд окончен».

1. Свадьба сезона

«Бостон-Ивнинг-Транскрипт»: Свадьба мисс Матильды Форбс, дочери мистера и миссис Пинчон Форбс из Бостона и Бар-Харбора, штата Мэн, и лорда Томаса Лайфорда, графа Лайфорда, единственного сына последнего графа Лайфорда и его супруги Клариссы, вдовствующей графини Лайфорд, состоится в Королевской часовне. Новобрачную будут сопровождать четыре подружки невесты: Маргарита Триллинг, Элизабет Кэбот, Беттина Перкинс и Эдит Тэйер. В качестве друга жениха будет выступать виконт Луи Дюваль, его кузен. Шаферами будут Элдон Астор, Сэмюэль Велд, Джонатан Перкинс и Стэнниш Уитман Уилер, светский художник, намедни завершивший портрет невесты. Приём состоится в клубе «Сомерсет».

Ханна положила газету на круглый столик рядом с цветами, только что принесёнными Стэннишем, – он арендовал ей небольшую квартирку на Бриммер-стрит рядом со своей собственной, – и снова пробежала глазами свадебное объявление. Почему Стэнниш согласился стать шафером? Он едва знал жениха, но утверждал, что это крайне важно для дела. Единственная причина, по которой она согласилась пойти, заключалась в том, что среди приглашённых нет Хоули. Они поплывут в Европу, как и всегда в октябре. Так что у неё не будет ни единого шанса столкнуться с Этти – её любимицей в доме Хоули, где она раньше прислуживала. Любимицей, встречи с которой, однако, было нужно любой ценой избежать. Этти знала секрет Ханны: что они с сёстрами – дочери моря. Но как бы Этти ни была умна, она бы никогда не поняла, почему Стэнниш так привлекает Ханну. Ханна уже давно поняла, что Этти попросту ненавидела художника.

В первый год, когда Ханна поступила в услужение к Хоули, Стэнниш рисовал портрет хозяйских дочерей. Тогда они впервые встретились и полюбили друг друга. И всё же Этти не знала, что когда-то Стэнниш и сам был сыном моря, но, слишком надолго разлучившись со своей стихией, уже не мог вернуться – он бы утонул. Таковы Законы Соли. Как бы то ни было, не по летам развитая и восприимчивая девочка почему-то не доверяла Стэннишу. Однажды она заявила, что он такой же «елейный, как и его картины».

Ханна вздрогнула, когда Этти сказала елейный. Это казалось жестоким, особенно из уст одиннадцатилетней девочки, больно ранило. И, кроме того, было неправильно и неуместно. Стэнниш – мастер своего дела. Великий художник.

«Хочешь сказать, неискренний?» – уточнила Ханна.

«Не совсем. Просто поверхностный и несерьёзный», – ответила Этти.

Это вывело Ханну из себя:

«Этти, критик Марлоу Осгуд назвал картины Стэнниша Уитмена Уилера достоверными. Достоверность не елейна. Она правдива, истинна. Именно поэтому все хвалят его картины. Потому что он – мастер света».

«В этом-то и беда, – усмехнулась Этти. – Человек в реальной жизни не может обладать теми же достоинствами, что и рисунок на холсте. Он поверхностен, – как лак».

Больше Ханна никогда не спорила с Этти. А теперь, когда была помолвлена со Стэннишем, ей казалось, что это даже хорошо: Этти далеко, и у них нет ни единого шанса встретиться. Но что, если она столкнётся с Матильдой, или Маффи, как все называли невесту? Та узнает её – в конце концов, Люси должна была выступать в роли подружки невесты. У Стэнниша и на это нашёлся ответ.

И от него стало так холодно, как никогда, – даже в самой холодной воде на самой глубине океана. Он обвил девушку руками и, расплетая её волосы, проговорил:

– Ханна, дорогая, я уже подумал о твоей внешности.

– А что не так с моей внешностью? – нахмурившись, она отшатнулась от Стэнниша.

– Строго говоря, ничего. Ты – самая красивая девушка в мире.

«Но, – подумала она, – проблема в том, что есть ещё две такие же, похожие на меня, и одна из них заключена в тюрьму за убийство».

Он не произнёс этого вслух, а продолжил мягким, как бархат, голосом:

– Если мы собираемся жить обычной жизнью, то встаём перед необходимостью кое-что в тебе поменять. В том числе цвет волос. Помнишь, я ездил в Филадельфию писать портрет Этель Бэйнбридж? Она выглядела совсем не привлекательной. Но её волосы были великолепны: переливались глубоким янтарным цветом, словно очень хороший коньяк.

То был первый шаг на пути преобразования Ханны. Второй – совершенно новая причёска.

– Ты ведь больше не судомойка.

Густая краска залила её щёки:

– Последний год я не была судомойкой. Меня повысили до горничной. Я работала наверху!

– Всё это уже позади. Теперь у тебя собственная служанка.

Это было правдой. Горничная Стэнниша, жилистая ирландская девушка, приходила дважды в неделю – прибираться и готовить. Так Стэнниш и Ханна договорились на первое время, до свадьбы, которая могла состояться только поздней осенью, когда они поплывут в Англию. Стэнниш хотел сыграть свадьбу за границей, считая, что это полезно для дела. Ханна не понимала, как это может помочь делу, но с расспросами не лезла. Он был таким пылким, как же она могла сомневаться в его намерениях? Но то страшное слово, брошенное Этти, елейный, нет-нет, да и всплывало в мыслях Ханны.

Но они поженятся, и всё будет так, как обещал Стэнниш. Они поедут в Италию, где к Стэннишу уже выстроилась очередь клиентов из Флоренции и Рима. А весной отправятся в Швейцарию и побывают в горах.

– Мы увидим самые вдохновляющие пейзажи, – объяснял Стэнниш. – Напоённые энергией. Кровь забурлит в твоих жилах! Вообрази заснеженные горы, Альпы! И просторы пестрящих дикими цветами лугов – в одной раме! – он сложил руки, словно демонстрировал портрет очередному клиенту.

Но гулять – совсем не то, что плавать. Альпы, луга – ничто не выдерживало сравнения с подводными океанскими красотами. Но Ханна не должна была плавать; ей следовало отлучить себя от моря, как это сделал Стэнниш. Он предупредил девушку, что сначала будет тяжело. Но он прошёл через это, и теперь должна пройти и она. Если они хотели быть мужем и женой, то должны стать в этом равными. А потом Стэнниш прочитал сонет Шекспира:

Мешать соединенью двух сердец

Я не намерен. Может ли измена

Любви безмерной положить конец?

Любовь не знает убыли и тлена.

Любовь – над бурей поднятый маяк,

Не меркнущий во мраке и тумане.

Любовь – звезда, которою моряк

Определяет место в океане.

Любовь – не кукла жалкая в руках

У времени, стирающего розы

На пламенных устах и на щеках,

И не страшны ей времени угрозы.

А если я не прав и лжёт мой стих,

То нет любви – и нет стихов моих![1]

Ритм и слова были прекрасны: стихотворение, казалось, обволакивало девушку, прямо как море. Оно было душераздирающе красиво: воплощение любви, как путеводной звезды для блуждающего судёнышка; любви, что никогда не переменится, даже у гробовой доски. Именно такую любовь Ханна себе воображала. Облагораживающую любовь. В ней чувствовалось неотразимое величие.

* * *

Но сейчас, сидя на скамье в Королевской часовне в Бостоне, она внезапно ощутила ужасное волнение. «Почему он хочет изменить меня? Почему я должна измениться? Не противны ли подобные мысли любви? Зачем менять, если по-настоящему любишь?» Стэнниш ведь полюбил её такую, какая она есть. Почему же сейчас он хочет что-то изменить? Она-то ведь не хочет изменить его. Ей нравилось, как Стэнниш видит мир. Как рисует его. Он видел цвета так, как она не могла увидеть. Мог поймать любой проблеск света кисточкой и красками. Он был художником. Его воображение казалось безграничным. И это благодаря Стэннишу Ханна столь многое увидела.

Ей вспомнилось, как туманной ночью они шли вниз по Чарльз-стрит: он остановил её рядом с фонарём, висевшим в дымке огромной светящейся жемчужиной. Стэнниш сказал, что хочет запомнить этот свет и мягкие блики, упавшие ей на щёки. Ханна замерла, ощущая, как его глаза путешествуют по её лицу: его взгляд будто накладывал мазки.

Любовь к Стэннишу открыла перед глазами девушки насыщенный, полный жизни мир – не только она смогла увидеть цвет, но и цвет, казалось, проник в неё и осветил изнутри.

Размышления над этим новым миром помогли ей осознать, как много она открыла для себя за последние полтора года. Она встретила не только будущего мужа, но и сестёр и… море. Раньше Ханна и представить себе не могла, что существует столько видов любви, и что она может их все испытать. Девушка обнаружила миры, о существовании которых даже не подозревала. Её жизнь чётко разграничилась на до и после. До – это одиночество, опустошённость, беспомощность качаемой на волнах лодки потерявшей руль и вёсла. После она уже никогда не чувствовала себя одинокой и отчуждённой.

Сама мысль о том, что Стэнниш хочет изменить её, теперь казалась угрозой всему тому, что она обрела и так высоко ценила.

* * *

Королевская часовня была величественной старой каменной церковью, стоявшей на вершине самого высокого холма Бостона. Серая суровость фасада контрастировала с внутренним убранством – белым, с грандиозными коринфскими колоннами. Но что удивило Ханну больше всего, так это расположение скамей, поставленных в форме коробок – почти как стойла для животных – так что прихожане оказывались лицом к лицу. Это было немного странно и вызывало лёгкую клаустрофобию. На её скамье уже сидели три пожилые пары. Никого из них, служа горничной у Хоули – ни в Бостоне, ни в Бар-Харборе, Ханна не видела. Все женщины, как и она, носили шляпки с вуалью.

Ханна оделась довольно скромно, и одна из дам одобрительно ей полуулыбнулась – на следующей скамье сидела молодая матрона в невероятно яркой шляпке, украшенной перьями.

Зазвучала мелодия свадебного марша. По проходу, усмиряя суматоху, пошла первая подружка невесты в платье персикового шёлка, украшенного кружевными фестонами. Последняя из подружек, фрейлина, была толстенькой и неуклюжей, и персиковый наряд только подчёркивал цвет её лица, пестревшего упрямо проступавшими через слои пудры конопушками. «На её месте должна была быть Люси», – подумала Ханна. Ведь именно Люси Матильда выбрала своей фрейлиной. Но девушка, осуждённая за убийство, никак не могла выступать в этой роли. Ханна плотно зажмурилась – думать о сестре было почти невыносимо. Перед её внутренним взором предстал яркий образ петли. Голова Люси свисала набок, шея была сломана. Ханна попыталась вытеснить видение другим. Какой будет её собственная свадьба? Воображать это казалось неправильным. Но она стояла на грани безумия. Ей требовалась хоть какая-то связь с тем, что она любила, связь, которая не собиралась исчезать.

Они со Стэннишем придерживались одного мнения: им хочется чего-то простого.

Это будет маленькая часовенка, вроде тех, что он часто писал в Тоскане, – с видом на оливковые рощи. И он уже сделал набросок её свадебного платья. Милое платье в греческом стиле, струящееся с плеч мягкими волнами. Стэнниш говорил, Ханна будет выглядеть богиней, будто бы «только что сошедшей с фриза Парфенона – и никакой чарльзуортовской мишуры».

Мэй, Фин и Хью, кавалер Мэй, перепробовали всё возможное, чтобы помочь Люси. Хью нашёл адвоката, который согласился взяться за дело за символическую плату, внесённую им. Финеас Хинсслер, потерявший голову от любви и отчаяния, лихорадочно готовил её побёг, проводя не одну бессонную ночь за чертёжной доской на верфи Хинсслеров, моделируя не яхты для миллионеров, но план побега из тюрьмы Томастона. Используя свои фотографии неприступной гранитной крепости, парень кропотливо вычертил фасад здания: каждое окно, дверь и дымоход. Снаружи оно казалось непроницаемым, и его ещё ни разу не пропустили внутрь – навестить Люси, каждый раз заворачивая назад. Тогда он выходил наружу и, обходя здание, пытался определить, за какой из глухих стен каменной крепости находилась девушка. А Ханна, казалось, ничего не могла сделать. Она говорила, что даже не могла обсудить этого со Стэннишем. А Мэй? Мэй пыталась, но что сёстры в действительности могли сделать? И к тому же для них это было слишком опасно. В конце концов, они были тройняшками: выглядели очень похожими и могли быть приняты за тайных сообщниц убийцы.

Музыка заиграла громче, возвещая о скором появлении невесты.

Все присутствующие обернулись. Ханна прищурилась. Девушка, вся в кружевах и вуалях, стояла в конце прохода, опираясь на руку отца, готовая сделать первый шаг к замужеству. Кружева, казалось, поглотили её, будто растворив в туманном небытии. Зато голову, покрытую фатой, венчала ослепительная бриллиантовая тиара.

Пожилая леди, сидящая напротив Ханны, тихонечко вздохнула. Её глаза, как и глаза всех остальных, были прикованы к тиаре. «Они, конечно, не жалеют лошадей!» – шепнула пожилая леди мужу, хмыкнув с явным неодобрением. Супруг бросил на неё резкий взгляд. Бледные губы дамы вытянулись в тонкую линию, как будто она боялась сболтнуть ещё чего-нибудь.

Ханна продолжала следить за невестой, идущей к ожидающему её жениху. Лицо его сияло от предвкушения, глаза были прикованы и тиаре. Возможно, он прикидывал, что одни только эти бриллианты смогут содержать всю его недвижимость, по меньшей мере, лет сто. Но им никогда не придётся продавать их, ведь есть наличные, ждущие в Королевском Банке Англии в Лондоне, где последний взнос, идущий в счёт приданого, зачисляется в этот самый момент. Люси знала все подробности их обручения, которое, как замечала сама Маффи, больше напоминало сделку, чем помолвку, и делилась ими с сёстрами. Она сама окунулась в эти подробности, когда была выбрана фрейлиной невесты. Это, конечно, произошло до убийства. Когда Мэй спросила Люси, по-настоящему ли невеста любит графа Лайфорда, та ответила, что Маффи называет его «Близким человеком. Истинным джентльменом… но не предметом страсти». Затем добавила, что Маффи чувствует к графу совсем не то, что она чувствует к Финеасу. Не то, что чувствует Мэй к Хью, а Ханна – к Стэннишу.

Шёки Ханны вспыхнули румянцем при воспоминании, как близки они бывают со Стэннишем. Девушка посмотрела на него, стоящего с другими шаферами. Он был самым красивым: выше всех остальных мужчин, широкоплечий, широкогрудый. Его густые чёрные волосы блестели в свете, падающем через окна под потолком церкви. Время от времени она пыталась вообразить, каким он был, когда… когда… Мысли девушки спутались, как случалось каждый раз, когда она думала о Стэннише как о сыне моря. Он был таким же, как она, и как Люси с Мэй. Но отказался от моря, уступив своей истинной страсти – живописи.

Ханна встретила Стэнниша ещё до того, как проявилась, как узнала, что она – дочь моря. А он, казалось, сразу догадался – с первого взгляда. И предупредил её, что настанет время, когда ей придётся выбрать. Слова художника всплыли в памяти девушки:

Послушай меня, Ханна! Сейчас ты можешь ходить между двух миров, туда и обратно. Только так будет не всегда. Самое большее через год тебе придётся сделать выбор. Выбрать один или другой мир.

Когда жених с невестой начали повторять клятвы, Ханна слушала лишь вполуха.

– Я беру тебя, Матильда, в законные жёны, чтобы быть с тобою и оберегать тебя с этого дня и впредь, в благополучии и в невзгодах, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, чтобы любить и лелеять тебя, пока смерть не разлучит нас, согласно святому таинству Божьему; я даю тебе своё обещание.

Затем клятву произнесла Маффи. Голос её дрожал и был едва слышен:

– Я, Матильда, беру тебя, Томас, в законные мужья, чтобы быть с тобою и оберегать тебя с этого дня и впредь, в благополучии и в невзгодах, в богатстве и в бедности, в болезни и в здравии, чтобы любить, лелеять и повиноваться тебе, пока смерть не разлучит нас, согласно святому таинству Божьему; я даю тебе своё обещание.

Теперь вуаль была отдёрнута для поцелуя. Бриллианты тиары полудюжиной призм преломляли свет, струившийся из высоких окон, и, когда пара повернулась, чтобы, рука в руке, идти по проходу обратно, казалось, на них набросили сетку. «Как будто поймали неводом», – подумала Ханна.

Невод для ловли макрели был худшей опасностью, с которой могло столкнуться морское существо, – хуже, чем акулы или косатки. Сёстры всегда были настороже и помогли спастись множеству тюленей. Ханна не раз слышала пронзительные, скорбные причитания тюлених над своими детёнышами, опутанными верёвками.

Дыхание Ханны стало прерывистым, сердце забилось. Стоящие друг напротив друга скамьи теперь казались не стойлом, но гробом. Ей захотелось сбежать. Но она не могла покинуть церковь раньше молодожёнов. Сначала – жених и невеста, потом подружки невесты – каждую поддерживает под локоток шафер. Стэнниш как раз шёл по проходу. Проходя мимо скамьи, где она сидела, он подмигнул девушке.

– Вижу, у вас есть поклонник, – к Ханне, коснувшись её руки своей, затянутой в кружевную лавандовую перчатку, наклонилась пожилая леди. – Я любуюсь вашей шляпкой – премиленькая, даже без перьев! – она скользнула взглядом по шляпе женщины на соседней скамье: зелёной, украшенной замысловатыми шёлковыми цветам и маленькой птичкой, с крыльями, распростёртыми, будто для полёта. – Цветы – подделка, – прошипела она. – И, можете быть уверены, румянец на лице Дениз Лэттимор – такая же подделка, а вот птичка – настоящая, мертвее мёртвого.

– Не переутомитесь, моя дорогая, – посоветовал её муж.

Ханна видела множество таких шляп в шкафу своей хозяйки, когда работала у Хоули. Целые стаи мёртвых птиц гнездились на шляпках Эдвины Хоули, хранящихся в специальном шкафу для головных уборов и обуви. Ханна наклонила голову:

– Это пеночка?

– Да, к сожалению, редко встречающаяся в наши дни. Оранжевоголовый пеночковый певун. Гнездится, главным образом, в Канаде. Зимует в южных штатах, предельно близко к Мексике. Улетает на юг ранней осенью. Однако попался в сети миссис Лэттимор, – леди издала презрительный горловой звук. – Что ж, думаю, пришло время выдвигаться. – Она подхватила свой плащ и поднялась со скамьи. – Боже милостивый, вы только посмотрите – миссис Гарднер, должно быть, нацепила крылья белой цапли! Ей, конечно, виднее! Иметь столько денег и по-прежнему спускать их на убиение птичек. Лучше бы ограничилась коллекционированием предметов искусства. Она строит так называемый дворец близ Фенуэя. Я хочу сказать, просто ограничься этим, Белль, и прекрати убивать птиц.

– Элизабет, я сомневаюсь, что она действительно стреляет по птицам, – заметил муж, прерывая тираду супруги.

– Роберт, а какое это имеет значение? Она поддерживает убийство птиц, покупая эти чёртовы шляпы.

– Дорогая, мы же в церкви.

– Да, и Бог смотрит вниз, на свой растоптанный дар, на своё убитое создание.

Минуту или две спустя Ханна уже стояла на ступеньках церкви. Пожилая пара ушла, заметив каких-то друзей. Ханна же высматривала в толпе Стэнниша, надеясь, что тот не будет настаивать на посещении приёма. У неё ужасно болела голова. И всё из-за свадьбы. Её собственная – в маленькой часовенке в Тоскане – будет гораздо лучше. Никакого приёма. Тело свободно от тюлево-атласного плена. Рисуя платье, он оставил ей плечи открытыми. Она хочет чувствовать себя так, словно плывёт! Ханна тут же почувствовала себя виноватой за глупые мысли.

Но эта свадьба казалась бесконечной, и в ней будто бы нарастала приливная волна страха. «Это не моя свадьба, – повторяла себе девушка снова и снова. – Моя будет совсем другой». Она честно думала, что потеряет сознание в тот момент, когда бриллианты блеснули в свете, льющемся из-под потолка.

Ханна знала, как унять боль – спуститься в гавань, как только стемнеет, и скользнуть в воду.

– Ханна! – зов ударил её, словно молния. Она застыла, глядя на Этти, взлетающую к ней по ступенькам. Казалось, девочка выросла на целый фут. Ей уже исполнилось двенадцать, и её тёмно-каштановые волосы были уложены в изящную причёску. В обычно серьёзных серых глазах читалось смятение, когда Этти поняла, что перед нею действительно Ханна:

– Что с тобой случилось?

Ханна попыталась рассмеяться, переведя вопрос в шутку:

– Я могла бы спросить у тебя то же самое. Ты вытянулась по меньшей мере на фут, а твои волосы…

– Да, и твои волосы! – Этти окинула её строгим взглядом. Этти единственная из Хоули знала правду о Ханне: что она дочь моря и ушла со службы, потому что влюбилась в Стэнниша Уитмана Уилера. – Кто это удумал? – резко спросила она, кивая на Ханнину голову. Ханна вздохнула. Этти никогда не ходила кругами: она была самым прямолинейным человеком на свете.

Всегда была – в том, как смотрела на мир, – старше своих двенадцати лет, или девяти, когда Ханна впервые встретила её, устроившись служанкой к Хоули.

– Почему ты не в Европе? Ты должна была отплыть ещё неделю назад, – спросила Ханна, пытаясь сменить тему.

– Пришлось отложить, – Этти внимательно следила за нею. – Возникли некоторые дела, – сказала она растерянным голосом, а потом шагнула ближе и набросилась на неё: – Ты не ответила на мой вопрос – что с тобой случилось? Ты такая другая. И это не только из-за волос, верно? Нет, не только. – Эттины глаза ощупывали её. Было почти больно, когда на тебя так смотрят. – В тебе что-то изменилось. Ты… ты выглядишь лакированной!

Слово повисло в воздухе. На Ханнины гла-за навернулись слёзы. Затем Этти встала прямо перед Ханной и впилась в подругу взглядом:

– А как же Люси? Ты бросила бороться за неё?

Ханна отпрянула. Как только Этти могла подумать, что она забыла Люси? Как там говорят? Кровь – не водица? В данном случае кровь как раз была водой. Морской. Лишь Стэнниш больше не был сыном моря. В его крови больше не было соли. Она почувствовала давяще отчаянье:

– О, Этти! Как жестоко!

Девочка явно немного устыдилась:

– Зайдём за угол. Позади церкви есть аллейка – там мы сможем спокойно поговорить. Я не хочу, чтобы меня увидели родители, и ты, полагаю, не хочешь, чтобы тебя узнал кто-нибудь ещё. Боже мой, твои волосы! – она схватила Ханну за руку. – Сюда.

Две минуты спустя они ступили в полумрак кладбища Королевской часовни, старейшего места захоронений в Бостоне. Надгробия были такими старыми, что с некоторых почти стёрлись надписи. Многие наклонились под странным углом, как будто беспокойные мертвецы толкали их снизу, пытаясь снова попасть в мир живых. Тёмные тени надгробий лежали на земле, словно доски. Этти по-прежнему держала Ханну за руку.

– А теперь расскажи мне обо всём. – Она наклонилась вперёд и подцепила локон, забившийся под Ханнин воротник.

– Это Стэнниш придумал. – Глаза Этти ожесточились, губы сложились в неодобрительную гримасу. – Этти, согласись: я выгляжу точно так же, как моя осуждённая за убийство сестра. Как иначе я смогла бы появляться на публике? Это повлекло бы за собой слишком много вопросов. Вот почему мы со Стэннишем планируем уехать за границу, когда поженимся: в Англию, и проводить время в Европе. У него там много клиентов.

– Но как же другая часть твоей жизни, Ханна? – в серых глазах замаячила печаль.

– Когда находишь любовь, Этти, часто приходится отказываться от других вещей. Ты поймёшь это, когда повзрослеешь. – Слова прозвучали жёстко и пусто, будто произнесённые другим голосом. Как будто пришли из странного потаённого места внутри неё, о котором она раньше не знала. Это были покровительственные, «лакированные» слова, сказанные, чтобы предать истинные чувства и оправдывающие такое предательство. Произнеся их, Ханна возненавидела свой собственный голос. Этти одарила ей испепеляющим взглядом, как будто говоря: «Ты лицемерная дура».

– Нет, не пойму. – Она топнула ногой, из глаз её как будто летели искры. Этот жест маленькой упрямой девочки Ханна хорошо знала. Не по годам развитый интеллект прекрасно уживался в Этти со своенравным озорным сорванцом.

– Я привыкну к этому. Стэнниш сказал, дальше станет легче. «И потом, – подумала она, – это же будет брак двух сердец, как в сонете». – Он сделал это. Он знает.

– Но, может, он недостаточно знает тебя, Ханна. В любом случае, что это за цвет волос такой?

– Это… это… он говорит, это коньяк.

– Коньяк, как тот, что папа пьёт после обеда в библиотеке с джентльменами, когда они курят свои вонючие сигары! Коньяк. Это неимоверно глупо. Они коричневые, и ничуть не лучше, чем твои прежние рыжие волосы. Ничуть. – Её голос надломился. Ханне показалось, что Этти сейчас заплачет. – Только посмотри, он даже брови тебе покрасил. – Этти говорила так, будто Ханна стала жертвой нападения. Она не решилась сказать Этти, что Стэнниш называет её Анной. «Ханна, – сказал он, – звучит как имя ирландской судомойки, зато Анна – весьма элегантно и очень по-европейски». Да ведь он только что получил заказ на портрет принцессы Анны Люксембургской, которая, как говорили, была самой красивой женщиной в Европе. Но Ханна знала, в чём была истинная причина: стереть любой намёк на то, кем она была, и, конечно, это было просто, ведь «Анна» звучало почти как «Ханна».

Если он вдруг оговорится, забывшись, никто не обратит внимания, а вот если бы он изменил её имя на Барбару или Эмили, оговорку было бы трудно не заметить. Но Стэнниш никогда не забывался. Он переименовал её с лёгкостью. «Имя подошло!» – заявил он, отступая от неё, будто оценивая очередной портрет.

Этти шагнула ближе. Она так выросла, что её глаза оказались почти на одном уровне с Ханниными. Девочка устало покачала головой:

– Я просто не понимаю.

Она всматривалась в лицо Ханны, словно что-то в нём ища.

– Этти, – мягко проговорила Ханна, беря ту за руку, – это по-прежнему я.

– Нет. Не ты. Ты теперь просто холст, на котором он рисует.

Вдалеке послышались выкрики продавца «Бостон-Ивнинг-Транскрипт»:

– Нью-Йоркская убийца приговорена к смерти! Читайте всё!

Ханна с Этти в ужасе повернулись друг к другу и, не сговариваясь, ринулись с кладбища – к газетчику.

2. Хорошее лицо

– Пора идти! – рявкнула Марджори Сноу, войдя в бывшую спальню дочери и увидев мужа, уставившегося на большой кукольный домик. – Я пошлю записку в сиротский приют, чтобы его забрали.

Преподобный Стивен Сноу медленно повернулся к жене. Глаза его горели ледяным пламенем. Он по-прежнему сжимал «Нью-Йорк Таймс» со страшным заголовком: СМЕРТНАЯ КАЗНЬ ДЛЯ ДОЧЕРИ СВЯЩЕННИКА.

– Ты не сделаешь ничего подобного, – сказал он. Его тон был ровным, лишённым всякого выражения.

Марджори почувствовала, как по спине пробежал холодок. Что случилось со Стивеном? Разве она не пыталась изо всех сил держать хорошее лицо? Им предстояло поменять этот очаровательный дом, жилище приходского священника епископальной церкви святого Луки в Нью-Йорке, на никчёмную маленькую церквушку в Индиане. Она даже не знала, есть ли в этой Индиане епископальная церковь. Ей казалось, что там обитают только индейцы да неотёсанные пионеры, наверняка селящиеся в срубах и землянках. Просто ужасно. Но из двух зол выбирают меньшее. По крайней мере, они отправлялись туда, где нет крупных газет, а значит можно сбросить со счетов ужасные события, недавно произошедшие в их жизни.

– Не понимаю, о чём ты, дорогой. Но хандра уж точно не поможет, – заметила Марджори.

– Поможет? Поможет чему? – плечи его опустились, как будто он начал исчезать под одеждой, съёживаться под кожей.

– Нашему переезду в Индианаполис. Я понимаю, это не самый подходящий приход.

– Единственный человек, которому я хочу помочь, – наша дочь.

– Ты с ума сошёл?

Преподобный склонил голову набок, внимательно посмотрев на жену, прежде чем заговорить. В глазах, угрожая пролиться, стояли слёзы. Но вдруг он встал прямее, пытаясь расправить поникшие плечи:

– Нет, Марджори, я не сошёл с ума. Я хочу помочь нашей дочери Люси.

– Но она не наша дочь. Мы просто взяли её. Из того же приюта, куда отправим этот кукольный домик.

– Какая разница! – его наполненные слезами глаза блестели гневом, которого Марджори никогда не видела. Она шагнула ближе, удивлённая неожиданной реакцией своего обычно спокойного мужа. Между ними оставалось всего несколько дюймов.

– Ты не понимаешь, Стивен, – сказала она.

– Чего я не понимаю, Марджори?

– Она ненормальная. Она… она не человек… она подменыш.

Стивен Сноу моргнул. В его глазах отразилось замешательство. Марджори расслабилась. Сейчас он тоже придёт в себя. Но Стивен посмотрел на жену с чистой ненавистью:

– Думаю, что понимаю, – голос его ожесточился.

– Ч-что… ты хочешь сказать…? – её охватил страх. Он же не мог ничего знать.

– Яд.

– Какой яд? – переспросила Марджори.

– Крысиный. Ты положила яд в сумочку Люси, когда полицейские пришли её арестовать. Это… это… – он пытался справиться со сбившимся дыханием. – Ты подбросила орудие убийства, чтобы во всём обвинили Люси. Но это ты отравила герцога, верно? Ты убила его и переложила вину на собственную дочь. – Он отпрянул он неё, как если бы вглядывался в гадючью яму.

– Но… Стивен… другого выбора не было.

– Не было выбора, – прогремел он. Вдруг преподобный Сноу схватился за грудь и побелел, как полотно. Он шатнулся к жене, подняв одну руку, словно собирался ударить. В тот же момент его глаза закатились, и он рухнул на пол.

Марджори Сноу стояла над ним, как вкопанная. Она прижала руки ко рту, не веря в то, что увидела. Как до этого могло дойти? Что если кто-то слышал Стивена? Возможно, горничная, убирающаяся в соседней комнате, услышала, как он обвинил её в убийстве? Холодный страх охватил Марджори. Она посмотрела вниз, на мужа: язык высунут изо рта, словно он ещё не всё сказал. Уже не скажет. Не сможет. Слова медленно крутились в мозгу. Мой муж умер… мой муж знал… но я в безопасности.

Перед Марджори Сноу, казалось, открылся новый мир: вдова безвестного епископального священника. В безвестности были свои преимущества – особенно для убийцы. «Хотя это было не совсем убийство», – подумала она. Во всяком случае, у неё будет аннуитет. Она может куда-нибудь переехать, возможно, за границу. Может начать всё сначала.

Она посмотрела вниз, на Стивена. Лицо умершего исказила ужасная гримаса. Как полагается сообщать о смерти? Нет, не сообщать. Лучше она пойдёт и позовёт горничную, сказав, что преподобный вдруг просто упал. «Сердечный приступ», – подумала она, глядя вниз, на своего мужа. Его рука по-прежнему покоилась на груди, словно пытаясь удержать взбунтовавшееся сердце. Вторая рука безвольно лежала на полу.

Возможно, она должна положить вторую руку так, чтобы казалось, будто он пытался унять расшалившиеся лёгкие. Марджори нагнулась, аккуратно приподняла руку, а потом положила так, чтобы одна лежала поверх другой.

– Вот так! – чуть слышно выдохнула она.

Такой же тихий вздох частенько издавала её мать, вытаскивая идеально удавшийся пирог из духовки.

3. Мы плаваем по ночам

Финеас Хинсслер сидел, ссутулившись, на полу парусной мастерской, уставившись в пространство перед собой и чувствуя себя парализованным. С ним никогда не случалось такого, чтобы он не мог чего-то исправить. Если лодка, которую он построил, давала течь, её всегда можно было залатать. Если парус был неверно скроен, его можно было перекроить. Если руль был плохо сбалансирован, его можно было переставить. Но это: приговор к смертной казни через повешение – было неисправимо. Фин чувствовал, как тонет в горе и разочаровании.

Рядом лежала брошенная им газета со страшным заголовком и фотографией Люси, выводимой из здания суда. Её подбородок был приподнят, она смотрела прямо перед собой.

Как будто дерзила фотографам, словно говорила: «Посмотрите на меня!». Фин думал о том, как жизнь изменилась после откровения Мэй, признавшейся, что они с сёстрами «не совсем люди», как та боялась его отвращения.

Но, глядя на Люси, он чувствовал только гордость. Не совсем человек! Она была самым человечным созданием, которое он когда-либо встречал. Как вообще можно измерить человечность?

«Не совсем люди», Мэй прямо так и сказала, придя на верфь в тот страшный день, когда Люси арестовали. Фин не мог вспомнить, что сказал в ответ.

У парня почти что закружилась голова: рассказанное Мэй Плам, стоящей перед ним, сбивало с толку. Как он умудрился ни разу не заметить сходства между Люси и Мэй? Мэй, конечно, жила на Эгг-Роке с отцом, хранителем маяка Гаром Пламом, и его странной женой, Хепсибой. Семья вела затворнический образ жизни и не только из-за естественной изоляции. Так что случаев, когда пути Фина и Мэй могли бы пересечься, было не так уж много. К тому же Мэй с Люси не были точными копиями друг друга. Мэй, стоящая перед ним в тот день, больше походила на немного размытое изображение Люси. Пока Фин пытался осознать услышанное, Мэй заявила, что есть ещё и третья сестра – Ханна, работающая прислугой в Глэдроке. Это тоже оказалось для него новостью.

– И каждая из вас… не совсем человек? – переспросил он. Мэй молча кивнула. – Но что это значит?

– Мы – дочери моря.

Фин вспомнил, как зашевелил губами, пытаясь повторить эти слова, словно вернулся в начальную школу и учился читать, разбирая буквы в азбуке.

– Русалки, – пояснила она. – Из моря.

– Н-но, что это значит? Ты сейчас здесь. И живёшь на Эгг-Роке – не в море. – Он выглядел озадаченным. А Фин не привык быть озадаченным. Дни напролёт он проектировал яхты: вычислял силу ветра и предельную скорость; водоизмещение и формулы ватерлинии.

Но не было ни одной формулы, что подошла бы к тому, что Мэй так спокойно объясняла:

– Мы плаваем по ночам.

– Многие люди плавают.

– Не как мы. – Произнеся эти три простых слова, она как будто засветилась. А потом пустилась объяснять, как меняются их тела. Как ноги сливаются в длинные мерцающие хвосты. Как они плавают на огромные расстояния.

– Отсюда и до отмели Нантакет за одну ночь? – пробормотал Фин себе под нос, а потом посмотрел на девушку: – С какой скоростью?

– Быстрее, чем «Прути».

«Элизабет М. Прути» – прибрежный пароход, плавающий из Бостона в Бар-Харбор и дальше.

– Этого не может быть. «Элизабет М. Прути» даёт восемнадцать-девятнадцать узлов.

– Мы можем сорок против течения.

У Фина отвисла челюсть. Парень пытался соотнести образ девушки, стоящей перед ним, одетой в простое муслиновое платье, явно не раз перелицованное, и выцветшую шаль, с тем образом, что она только что описала. На ней были стёртые ботинки, левый прохудился на пятке. Он силился вообразить мощный хвост, рассекающий бурное море. Такое же таинственное превращение произошло и с Люси, и с их сестрой Ханной. Мэй же говорила про плавание за сто семьдесят миль на отмель Нантакет так, будто рассказывала о прогулке по парку. Затем девушка сказала кое-что ещё:

– Люси умрёт не от петли палача.

– Что ты имеешь в виду? – переспросил Фин.

– Она умрёт, потому что не плавает, – решительно ответила Мэй.

– Я… я… н-не понимаю, – он покачал головой, и Мэй пришлось отвести взгляд. Боль, отразившаяся на его лице, была невыносимой.

– Это трудно объяснить, но чем старше мы становимся, тем нам физически тяжелее находиться вдали от моря. Сейчас я и сама это чувствую. Настанет время, когда Люси, я и Ханна должны будем выбрать между сушей и морем.

– А иначе? – он наклонился вперёд, изо всех сил стараясь постичь то, что она говорила.

– Мы утонем, если попытаемся вернуться назад, когда будет уже слишком поздно.

– Н-н-но, – он запнулся, сделал глубокий вдох и начал снова. – Вы могли бы жить на земле. Могли бы? – казалось, он её умолял.

– Да, но больше никогда не поддаваться искушению моря. Для нас это будет не жизнь, а каторга. – Она почти что сказала «для некоторых». Но как она объяснит, что Ханнин жених, Стэнниш Уитман Уилер, процветает на суше: разбогател, став самым известным портретистом по обе стороны океана?

Но Финеас ничего толком не знал об Уилере, кроме того, что тот был любимцем высшего общества, иногда приезжающим в Бар-Харбор.

Фин вспоминал, что Мэй рассказала ему почти месяц назад, когда вдруг на лестнице раздался скрип. Парень знал, кто это, ещё до того, как поднял глаза. Мэй. Она подошла к нему и положила почти невесомую руку на плечо. Её глаза были красноречивее всяких слов: произошло худшее. Фин плотно зажмурился.

– Не время для слёз, – проговорила Мэй. – Мы должны вытащить её оттуда!

Он сглотнул и зажмурился ещё сильнее. Шестерёнки его разума, казалось, заскрежетали. Гранитные стены тюрьмы достигали в толщину около трёх футов. Динамит? Возможно. Заложить заряд? Пожалуй. Не время паниковать. Время действовать. Вычислять. Перекроить неверно скроенный парус. То, что Люси дочь моря – не беда. Она та, кто она есть. Это её природа. Её суть. Лучшая её часть. Она всегда была равна самой себе, как простое число. Другое дело тюрьма…

* * *

Тени, отбрасываемые светом, проникающим через зарешёченное окно в это время дня, порождали иллюзию, словно сам воздух заключён в тюрьму. Финеас сидел на маленьком стуле. Отис Гринлоу, констебль, притулился в углу, внимательно наблюдая за ними, пытаясь расслышать, о чём они шепчутся. Заключённым и посетителям было запрещено касаться друг друга. Взгляд Финеаса упёрся в руки Люси, держащиеся за решётку. Кладка была прочной. Камни идеально обточены. Каждый огромный гранитный блок весил, наверное, сотни фунтов. Одно крошечное окошко почти под самым потолком пускало внутрь осколок света и тоже было зарешёчено. «Взорвать не получится», – подумал он. На камни оказалось смотреть легче, чем на Люси. Смотреть на камни – это почти как проводить расчёт, вычисляя возможную скорость суда с заданной ватерлинией и парусностью. Но то были камни. И Люси, в известном смысле, выглядела такой же, как они. Её лицо было невозмутимым, почти безмятежным, как будто девушка покорилась судьбе. И это – её невозмутимость – убивало.

– Посмотри на меня, Финеас, – прошептала Люси. Она настолько уродлива? Неужели она так изменилась? Девушка знала, что её кожа стала другой. Каждое утро она убирала странные маленькие каплевидные кристаллы, обсыпающиеся с неё ночью. Ханна с Мэй рассказали, что с ним было то же самое, прежде чем они проявились и поняли свою истинную природу. Это прекратилось, как только они начали регулярно плавать. Они не сказали, но Люси и сама поняла: так отмирает морская душа.

Тем временем, вся духота земли, казалась, сосредоточилась в тюремной камере. Воздух был тяжёлым и плотным; маленькая миска воды, из которой она умывалась, – грязной, и девушка чувствовала, будто покрывается коркой земли, земли и того, что называлось обществом или цивилизацией. Внезапно она осознала, что не обязательно быть заключённой под стражу, чтобы чувствовать себя угнетённой. Прежде она никогда не видела так ясно, какой жестокой и ограниченной была земная жизнь. Её физическое существование может закончиться на конце верёвки, но сейчас она умирает другой смертью: увядает её духовная сущность.

Это был первый раз, когда Фин и Люси могли поговорить. В суд он приходил каждый день, но там разговаривать запрещалось. А теперь, когда им выпал шанс перекинуться парой слов, пусть и через решётку, даже не смотрел на неё! Наверное, Мэй рассказала ему о дочерях моря, предположила девушка. Это показалось ему отвратительным? Люси опустила взгляд на свои и его руки, обвивающие металлические прутья, и увидела застрявший в одном из них маленький блестящий кристалл. Она подняла глаза. Взгляд Фина блуждал по стенам и потолку. Точно так же он рассматривал чертежи яхт или масштабные модели, или сами яхты, когда вычислял давление ветра на квадратный метр паруса или предельную скорость или любые переменные, которые следовало учитывать при проектировке корабля. «Он хочет меня освободить!»

«Но это не яхта! – хотелось прокричать ей. – Это тюрьма. Стены гранитные. Решётка – железная. Окна ужасно маленькие – даже ребёнку не пролезть».

– Посмотри на меня, Фин. Послушай меня. – Она продела пальцы сквозь решётку и взяла его за руку. Парень повернулся к ней. Его глаза осветились мягким внутренним светом. Люси поднесла его руку к губам и поцеловала. – Я знаю, о чём ты думаешь. Но это невозможно. Она взглянула на констебля. Маленькие поросячьи глазки, бесцветно поглядывавшие с одутловатого красного лица, казалось, закатились. Он почти спал и не видел, как Люси поцеловала руку Фина. Тучное тело едва помещалось на маленьком стуле.

Теперь его глаза закрылись и больше не пялились на них, словно говоря: «Даже не думайте!» Только храп раздавался.

Сначала Отис Гринлоу находил захватывающим держать убийцу, «отравительницу», как он её называл, в тюрьме.

Прошло уже более тридцати лет с того дня, как последний настоящий уголовник, приговорённый к повешению, содержался в здешней камере. Это было ещё во времена его отца, он читал об этом. Сайлас Бентам, перерезавший горло собственной жене. Ужасное, жестокое преступление. Отис обратил внимание, что газетчики упоминали его отца, Отиса Старшего, не как охранника маленькой тюрьмы, но как «констебля». Посему он начал настаивать, чтобы все репортёры обращались к нему как к констеблю, а во всех газетных сообщениях величали его констеблем Гринлоу. Но шумиха скоро улеглась. Люси Сноу не была монстром вроде Сайласа Бентама. Она оказалась просто тихой, невзрачной девчонкой. Всё это стало довольно скучным. Когда Отис пожаловался жене, та ответила: «Не позволяй ей одурачить себя, От. В тихом омуте черти водятся. Яд, ведьминское варево и всё такое». Она окинула его мрачным взглядом – даже мурашки по спине побежали. Их вешали в Салеме, а сейчас – здесь. Его жена была права. В этой девушке таилась тьма.

Он догадался, кем был её приятель. Бедняга. Что она сделала с парнем? Тот выглядел болезненно влюблённым. Наверное, околдовала. Чем раньше они вздёрнут эту девчонку, тем лучше.

Однако ходил слух, что кое-кто может обогнать Люси Сноу на виселице. Некая Эдна Барлоу, убившая своего собственного ребёнка и подозревавшаяся в смерти ещё одного. Сейчас она содержалась в Миллинокетской тюрьме, но у них там не было виселицы. Значит, на повешение её отправят в Томастон. Констебль Гринлоу будет готов. Он уже приготовил камеру в другом коридоре – не хотелось сажать эту Барлоу рядом с Люси Сноу. Две убийцы бок о бок – не самая хорошая идея!

Супруга чуть сама не повесила Отиса, когда узнала, что тот водил их внука посмотреть на убийцу. Но это, казалось, никак не повредило парню. Более того, он сделал школьный доклад и получил пятёрку с плюсом. Первую пятёрку с плюсом в их семье, и сказал, что хочет стать репортёром. Только подумайте – крошка Джо, восьми лет отроду, уже говорит о том, что станет репортёром!

Констебль выдернул себя из лёгкой дремоты. Они говорили на пониженных тонах, Отис едва мог их расслышать. Он немного наклонился вперёд и поймал несколько слов.

– Значит, это не беспокоит тебя, Фин?

«Не беспокоит то, что она осуждена за убийство и вот-вот умрёт?» – предположил констебль.

– Нет, а должно?

«Должно! – хотелось прокричать констеблю Гринлоу. – Что она с тобой сотворила? Заколдовала?»

Люси опустила голос ещё ниже. Сейчас он совсем их не слышал. Голос Люси был хриплым:

– Не знаю, получилось ли бы у нас. Я имею в виду, пожениться и всё остальное, даже если бы я была свободна.

– У твоей мамы как-то получилось, – ответил Фин. Мэй рассказала ему о крушении «Решительного». – Она вышла за моряка, капитана корабля на службе Её Величества. Я не капитан, но кораблестроитель. Я живу морем. А ты сможешь плавать.

Люси просунула руки обратно за решётку и прижала к глазам. Она мечтала о такой жизни, но теперь это было невозможно. И какой смысл говорить о том, чему не суждено сбыться?

– Время вышло! – они услышали, как скрипнул стул, когда констебль Гринлоу встал. – Поторапливайся, парень.

Фин протянул руку и пробежал длинными пальцами по волосам Люси. Она коснулась ладонью его щеки.

– Хватит там! Никаких фокусов. Не в моё дежурство, – рявкнул констебль и грубо схватил парня за локоть.

Фин вырвал руку и обернулся через плечо. По лицу Люси струились слёзы. Она дотронулась до щеки, которой его рука касалась мгновение назад, а потом – к волосам. Неужели это их последнее прикосновение? Могут ли два эти прикосновения выдержать то короткое время, что осталось от её жизни? Сможет ли она унести их в вечность?

4. Нарушенное обещание

Стэнниша пригласили писать портрет в Нью-Йорк, что стало для Ханны большим облегчением. Это произошло через неделю после свадебной церемонии – время поговорить об ужасной участи Люси они так и не выкроили, а те несколько слов, которыми успели обменяться, были поверхностны.

– Моя дорогая, я знаю, как это, наверное, трудно для тебя. Мне так жаль. – Он взял её руку и прижал к губам. Но часть слов осталась невысказанными: она читала их в его глазах. Стэнниш явно находил успокаивающим, что в мире станет одной девушкой, столь похожей на его невесту, меньше. Его чуть удар не хватил тем днём прошлого лета, когда он случайно столкнулся с Мэй.

– Что ж, по крайней мере, она живёт в открытом море на маяке, – фыркнул тогда художник. Люси гораздо больше походила на Мэй, чем на Ханну, и теперь, когда он настоял, чтобы Ханна покрасила волосы, сходство стало ещё менее заметным. Кроме того, Стэнниш заставил её пообещать, что она больше не будет плавать.

– Ты излечишься к весне. Обещаю.

Излечишься – какое странное слово! От чего ей предстояло излечиться – от своей природы? Стэнниш называл это пристрастием. Но это же её суть, её неотъемлемое качество! Она – дочь моря, именно такой её создал Господь. Стэнниш сказал, что она привыкнет жить вдали от воды, и кристаллические чешуйки перестанут сыпаться с её ног. Даже дал ей мазь, облегчающую раздражение.

Ханна нарушила обещание, данное Стэннишу, спустя две ночи, как тот отбыл в Нью-Йорк, и впервые за последние шесть недель плавала. Стоило девушке только зайти в воду, как она снова почувствовала себя самой собой, даже тёмная краска, казалось, вымывалась из волос с каждой новой волной. Что-то глубоко внутри неё вновь обретало цельность, она как будто выздоравливала… Если Стэнниш любит её так сильно, как говорит, разве не именно это он полюбил? Её суть – то, что делало её Ханной. Девушку преследовали слова, сказанные Этти на ступенях церкви. Они как будто кружили над её головой назойливыми мухами: елейный, поверхностный, лакированный. Последнее – самое ужасное. Она действительно полюбила кого-то поверхностного и ненаполненного? Но он же был выдающимся художником. Самым известным в Бостоне, Нью-Йорке, Лондоне, Париже. Он черпал вдохновение из чего-то, находящегося глубоко внутри него. Из чего-то, от чего она приходила в восторг. Художник величины Стэнниша Уитмана Уилера не мог быть ненаполненным. Его искусство оставалось для неё загадкой, оно делало его тем, кем он был. И она гордилась этим, любила его за это, чтила и ничего не хотела в нём изменить. Почему же он не чувствовал того же по отношению к ней? Она прикоснулась к голове. Волосы становились более упругими и мягкими: ночные купания потихоньку вымывали краску.

В шумной Бостонской бухте было одно уединённое место: тихий канал Форт-Пойнт. Заброшенный буксир, уткнувшийся в пирс, если никто не спохватится, за год-другой опустится на илистое дно. Идеальное место, чтобы спрятать одежду и скользнуть в воду – только она и водяные крысы, не обращающие на неё никакого внимания.

Той ночью, впервые опустившись в воду, она испытала настоящее потрясение. Прошла целая вечность, пока ноги превратились в длинный сильный хвост. Ей пришлось грести руками, чего раньше никогда не случалось. Ноги били по воде, пока Ханна, наконец, не остановилась, испугавшись, что поднимает слишком много брызг и привлекает внимание с берега. Тогда девушка нырнула, но обнаружила, что не может задерживать дыхание с былой лёгкостью. Она едва доплыла до канала, когда ей пришлось всплыть, чтобы глотнуть воздуха. Повсюду были масляные пятна и мусор оживлённой городской бухты. Она повернула направо, нырнула поглубже и поплыла прямо в бухту, стараясь не попадать в сполохи света Бостонского маяка, когда её ноги наконец-то слились воедино. В первую ночь у неё не было сил, чтобы уплыть далеко. Но во вторую она чувствовала себя уверенней и взяла курс на юго-юго-восток к отмели Стеллваген. Ханна уклонилась от стаи дельфинов. Обычно она проплывала с ними по нескольку миль – те любили поиграть с ней, особенно когда у них появлялись детёныши. Девушка частенько помогала с дельфинятами: подгоняла вперёд, чтобы держались поближе к матерям и подальше от акул, или просто кувыркалась с ними в струях течения. Но этой ночью она не чувствовала себя готовой к общению.

По крайней мере, у неё был шанс снова встретиться с Этти. Девочка собиралась попробовать связаться с Мэй и её возлюбленным Хью. Молодой учёный – выпускник Гарварда, – Хью, как только началось судебное разбирательство, сказал, что они могут подать апелляцию, если Люси признают виновной. Ханна с Этти немногое понимали в законах. Мэй написала Ханне и Этти с Эгг-Рока, маяка у берегов Бар-Харбора, где жила со своим отчимом, Гаром Пламом, и его болезненной женой Хепсибой. Мэй тревожилась – уже несколько недель от Хью не было никаких новостей. Ханна знала, как это тяжело. Но была уверена: Хью не оставит Мэй. Она и сама часто беспокоилась, когда Стэнниш уезжал, как, например, сейчас, получив новый заказ в Нью-Йорке, знала тот блистательный мир, частью которого он был: мир эффектных женщин и экстравагантных вечеринок. Там было совсем не так, как в Бостоне. Он вернётся с рассказами о гранд-дамах города и последней моде. Стэнниш всегда возвращался и, обнимая Ханну, говорил, что никто не мог сравниться с её красотой. То были замечательные мгновения. Она хранила их, как драгоценные камни, нанизывая вместе, словно жемчужины ожерелья, подтверждающие истинность их любви.

Когда она приплыла обратно, занимался рассвет и накрапывал небольшой дождь. Башня старой таможни суровым наставником возвышалась над старым портовым городом, стрелки восточных часов показывали пять. Ханна решила, что должна отправиться повидать Мэй. Хью должен был нанять нового необыкновенного адвоката, во всяком случае, она так думала. И Этти – она встречалась с нею дважды после свадьбы. Ханна не знала, как Этти удалось выскользнуть из дома на Луисбург-Сквер и ускользнуть от зоркого глаза своей гувернантки, мисс Адмор, но она это сделала.

Этти отправляла Мэй в Бар-Харбор письма и телеграммы, сумела, перейдя реку Чарльз, разыскать в стенах Гарварда Хью, которого пыталась подвигнуть сделать что-нибудь ещё. Девочка рассказала, что бедный Хью делает всё возможное, одновременно заканчивая диссертацию по астрономии. Когда Ханна случайно назвала астрономию астрологией, Этти почти взорвалась:

– Астрономия! Ханна! Астрология – это лженаука. Нет, тут явная путаница в терминах, я думаю. Астрология основана на суевериях. Это, в лучшем случае, искусственная дисциплина, и самая недисциплинированная. – Она на мгновение остановилась, переводя дух. – Для недисциплинированных шарлатанов.

Тяжело спорить с кем-то вроде Этти – младше тебя почти на семь лет и уже умнее многих взрослых. Во второй раз, когда Ханна виделась с девочкой, та рассказывала о своих любимых дядюшках, Годфри и Баркли Эпплтонах, или Годе и Барки, как она их называла. Эти холостые джентльмены среднего возраста отличались тем, что единственные из всей семьи принимали Этти всерьёз и поощряли её образование сверх того, что они величали «гувернантским». Братья бурно обсуждали планы Этти поступать в Рэдклифф: женский колледж через реку от Гарварда.

Этти обладала несокрушимой силой духа, и было невозможно угадать, как далеко она зайдёт, спасая Люси.

Когда Ханна работала прислугой у Хоули, они с Этти неожиданно стали подругами. Чудно, как всё обернулось. В то время Ханна ещё не проявилась, понятия не имела о своей истинной природе и не подозревала, что вскоре обретёт двух сестёр. Этти же, две сестры которой жили с нею в одном доме, чувствовала себя чужой в своей семье. Они с Ханной притянулись друг к другу, как две заблудившиеся в бесконечном космосе звёзды, стремящиеся образовать свою собственную маленькую галактику.

5. «Самое важное»

Лёгкая морось в Бостоне обернулась барабанящим ливнем в Мэне. Мэй, обрезав фитиль в лампе, спускалась с маяка. Что там ещё было делать? Она заводила часовой механизм и смазывала шестерни дважды в неделю – чаще, чем нужно, но время тяжким грузом лежало на её плечах. Нет, не так. Тяжкий груз лежал на её сердце. Бремя, страх? Страх за Люси, но и иная невыносимая боль. После обвинительного приговора Хью не писал ни разу. Она понимала: у него много хлопот с диссертацией, но всё равно было больно, что он не рядом, когда так ей нужен.

Хью знал, что она дочь моря, и любил её за это ещё сильнее. Тайна Мэй спасла ему жизнь летом, когда они познакомились. Но сейчас, когда юноша вернулся в Гарвард, Мэй задавалась вопросом, стала бы его жизнь легче с нормальной девушкой, полностью человеческой. Могла ли она винить его, если он испугался?

Если он, возможно, «взял перерыв»?

«Взял перерыв»! Так Кора Банкер, одноклассница Мэй, сказала, когда её кавалер, Келвин Итон, перевёлся на траулер в Ньюфаунленде. Перерыв! Келвин больше не показывался. Даже на похороны матери не приехал. А что если Хью никогда не вернётся? Что если его страсть к астрономии увлечёт его в другой Кембридж, тот, что в Англии? Мэй выглянула наружу сквозь стёкла служебной комнаты маяка, затуманенные текущей по ним водой. Всё было размыто. Мир как будто растворился у неё перед глазами, пейзаж расплавился: скалы, море, береговая линия смешались в единую серую массу. Люси в тюрьме, Хью молчит – казалось, мир начал отдаляться от неё. Отдалялась не только Люси. Мэй получила от Этти тревожное письмо о Ханне – та сильно изменилась. Стэнниш, по словам девочки, «командовал Ханной» и даже заставил её покрасить волосы. «Она перестала быть собой», – с горечью писала Этти.

«Если Люси умрёт, а Ханна растворится в великосветском обществе Стэнниша, а Хью… а Хью…» – Мэй не смогла закончить мысль. Одиночество сокрушало. Её мир стал таким прекрасным, таким многообещающим, но теперь она чувствовала, как будто попала в вакуум, лишённая любви, родства, всего того, что стало для неё важнее всего.

Мысль о повешенной Люси была непостижима; мозг Мэй отказывался воспринимать нечто столь ужасное. Она знала, что почувствует её смерть всем своим естеством. Для Люси смерть станет концом, но для неё с Ханной – нескончаемым ужасом: они будут ощущать смертные муки сестры каждый миг до конца дней своих. Будут видеть казнь ночами и думать о ней каждое утро, проснувшись. А когда выйдут в море, на месте Люси зазияет пустота. Люси будет свободна, но они – никогда.

Хью, конечно, не почувствует этого так, как она и Ханна. Даже Фин не будет чувствовать ничего подобного. Он будет скорбеть, конечно, но со временем найдёт какую-нибудь девушку с острова, которая быстро нарожает ему троих-четверых детей. И Фин забудет Люси, потому что дом его наполнится звенящим детским смехом. Ходили слухи, что до Люси он был влюблён в Рози Кобб. Может, вернётся к ней.

До Мэй донёсся голос. Казалось, кто-то кричал у неё в голове. Странно – он звучал так, как Сиба, когда чего-нибудь требовала. Но это, конечно, не Сибин голос, а её собственный, теперь уже и звучащий не как голос мачехи. «Хватит ныть и страдать! Соберись и сделай!» Кто сказал ей это много лет назад? Конечно, миссис Бресслер! Её любимая учительница в пятом классе! Как часто она повторяла это школьникам, когда кто-то жаловался, что не сделал уроки, потому что помогал отцу расставлять сети или матери – сидеть с младшими сёстрами и братьями. «Думайте о делении в столбик, занимаясь сетями. Повторяйте таблицу умножения, присматривая за грудничками. Им ведь всё равно. Учите таблице умножения тех, кто постарше. Придумайте песенку из столбика умножения на четыре. Так много слов рифмуются с “четыре”».

Именно это Мэй необходимо предпринять. Собраться и сделать!

Она посмотрела в окно. Дождь перестал, и сквозь облака слабо пробивалось солнце. Девушка мысленно вернулась к судебному разбирательству.

Адвокат Люси был задавлен обвинением. Доказательства, во всяком случае, так видела Мэй, казались надуманными. И сомнения были более чем обоснованны. Отказ Люси выйти за муж за Перси Вилгрю ещё не означал, что вместо этого она его убила. Всё дело было подано как-то не так. Мэй не могла взять в толк, что именно, но чувствовала, что они что-то упустили.

Ей пришли на ум другие слова – принадлежащие величайшему вымышленному детективу всех времён: Шерлоку Холмсу. Когда Мэй училась в восьмом классе, она так увлеклась Шерлоком Холмсом, что мисс Лоу из Бар-Харборской библиотеки разрешила ей забрать домой старенькую потрёпанную книжку о его приключениях, когда ту заменили новой.

Мэй подошла к своей скромной книжной полке. Её любимая повесть называлась «Этюд в багровых тонах». Девушка открыла страницу, на которой в своё время подчеркнула несколько строк карандашом, где Шерлок объясняет доктору Ватсону, в чём залог успеха раскрытия преступления:

Решая подобные задачи, самое важное – уметь рассуждать ретроспективно. Это чрезвычайно ценная способность, и её нетрудно развить, но теперь почему-то мало этим занимаются. В повседневной жизни гораздо полезнее думать наперёд, поэтому рассуждения обратным ходом сейчас не в почёте. Из пятидесяти человек лишь один умеет рассуждать аналитически, остальные же мыслят только синтетически.

«Самое важное». Вот именно! Она должна рассуждать ретроспективно. Перси Вилгрю, герцог Кромптон, умер от отравления в клубе «Абенаки». У каждого члена клуба, включая самых высокопоставленных «летних», были именные деревянные вазочки для варенья. Яд подсыпали в ту, что носила имя герцога Кромптона. Как же убийца умудрился проникнуть в клуб незамеченным и совершить это отвратительное преступление, о котором никто, казалось, не подозревал? И кто направил полицию: почему они пришли в скромный коттедж на берегу Выдриного ручья и арестовали Люси? Из всех людей выбрали Люси! Потом, конечно, они нашли крысиный яд у неё в сумочке. Очень удобно. Но откуда они вообще узнали, куда идти? Вопрос состоял уже не в том, кто был убийцей, а в том, кто пытался переложить вину на Люси. Мэй встала со стула у окна, на который присела перечитать отрывок из Шерлока Холмса. Она должна взять ялик до Бар-Харбора. Жизненно необходимо поговорить с Невиллом Хаскеллом, бессменным управляющем клуба «Абенаки». Официально клуб на зиму закрывался, но в последний раз, когда Мэй была в городе, она приметила, что там затеяли серьёзный ремонт, и Невилл командовал какими-то людьми, кроющими гонтом южную сторону здания.

Ветер был слабым, и сплавать до Бар-Харбора и обратно не заняло бы много времени. Гар никогда не возражал. Он знал, что дочь прекрасно управляется с яликом. Так же он знал, что даже если ялик пойдёт ко дну, она прекрасно справится и без него. Гар знал тайну Мэй, знал, что она – дочь моря.

* * *

Час спустя Мэй уже сидела в кабинете Невилла Хаскелла – добродушного мужчины с серыми бакенбардами и тщательно натёртыми воском усами.

– Да, мисс Мэй, нечасто вас здесь увидишь в эти дни.

– Я и в другие дни здесь нечасто бываю, сэр. Я ведь не член клуба, и здесь нет вазочки для варенья с моим именем. – Девушке казалось, она мастерски направила разговор в нужно русло.

– Чем же я могу вам помочь?

– У меня есть вопрос, мистер Хаскелл, на которой, мне кажется, вы могли бы ответить, он о вазочках для варенья, точнее, об одной вазочке.

– Приехали с орехами, – он вздохнул и сцепил пальцы, уложив руки на внушительном животе.

– Убийство герцога Кромптона.

– А-гм, – кивнул он, нахмурившись. Мистер Хаскелл явно не собирался облегчать ей задачу.

– Как полиция догадалась, что идти нужно в дом Сноу?

– Хотите узнать, не я ли их надоумил?

– Просто любопытно, – ровным тоном ответила Мэй, изо всех сил сдерживая эмоции.

– Почему это вызывает у вас любопытство? – мрачно поинтересовался он. – Хотите развлечься детективчиком?

– Так это были вы? – девушка поддалась и немного опустила подбородок, пытаясь сыграть скромность. Возможно, она поторопилась со своими вопросами.

– Нет, я не г’рил им идти в дом Сноу.

Мэй слышала, что Невилл Хаскелл – отличный шахматист, вот и их разговор всё больше напоминал шахматную партию. Он глубоко вздохнул, встал со стула и потянулся. – Я получил записку через день или два после убийства.

– Ту, которую упоминали в суде: о том, что Люси была отвергнута?

– В записке было просто сказано «юная леди». Без имени. Но трудно не прислушиваться к сплетням, когда ты – управляющий клуба. Все судачили о девчонке Сноу и герцоге. Но я не один из сплетников – и строго запретил своим повторять, всё, что услышат. Под страхом увольнения. Я за железные порядки. Но это вопрос закона: преступление свершилось в этих стенах. Поэтому я позвонил Маунт-Дезертскому констеблю, констеблю Бандльзу, и рассказал ему и о записке, и о сплетнях, которые слышал… Вот и… вся история.

– Да, – кивнула Мэй. – История, основанная на сплетне.

– П’слушьте-ка! П’слушьте-ка, Мэй Плам! Я достаточно вас поразвлекал. Этот вопрос вас не касается, к тому же он гораздо сложнее, чем в состоянии понять юная девушка.

Мэй наклонилась вперёд, пронзая его острым взглядом:

– Мистер Хаскелл, при всём уважении – вам не хватает важной части истории.

Невилл Хаскелл был ошеломлён смелым выпадом девушки. Взгляд Мэй посуровел, челюсть выпятилась совершено неподобающим образом, как если бы она осмелилась читать ему нотации, чем, кажется, и намеривалась заняться. Он был чертовски хорошим шахматистом: не стал отвечать на вызов, но в деланно спокойной манере с помощью всего лишь намёка на неуважение заманил её, немного встряхнув:

– И что же это может быть, юная леди?

Мэй ненавидела, когда люди произносили слова «юная леди» с интонацией Невилла Хаскелла.

За ними, казалось, скрывалось: «А достаточно ли ты умна, чтобы знать всё на свете? Ты ведь всего-навсего девчонка». Но Мэй не позволила себя отвлечь:

– Как эта записка тут оказалась? Пришла по почте? – спросила она.

– Нет. Она лежала здесь, когда я пришёл на следующий день или, скорее всего, два дня спустя.

– Её просто подбросили?

– Более-менее.

Мэй склонила голову, внимательно на него посмотрев, будто вопрошая: «Так более или менее?»

– Её обнаружила мисс Гудфеллоу, моя секретарша, пришедшая утром первой. Она всегда приходит довольно рано. Записка была подсунута под дверь, мисс Гудфеллоу подняла её и положила на мой стол.

– Сейчас её здесь нет?

– Нет, к’нешно, зима на дворе. Чего ей торчать здесь круглый год – секретарша нужна только в сезон. Она работает на полставки бухгалтером на сардиночной фабрике дальше по улице.

6. Мисс Гудфеллоу

Сардиночная фабрика располагалась на набережной, в самом конце Атлантик-стрит, на пристани, куда прибывали сейнеры с сардинами. Ветер разносил запашок на добрые четверть мили вокруг. Солнечные лучи лениво пробивались из-за облаков, лодки покачивались у причала, на подъёмниках сушились тёмные сети. Мэй почувствовала, как по спине пробежали мурашки. Она не могла забыть отчаянные крики тюлених-матерей, чьи детёныши попадались в эти путы. Сети покачивались на ветру, подобно лохмотьям призраков, летящих в ночи. Хотя была только половина четвёртого пополудни, в это время года на самом севере штата Мэн темнело рано, и на фабрике уже зажгли масляные лампы.

Мэй вошла через главный вход и спросила у портье, может ли она поговорить с мисс Гуд-феллоу. Не поднимая головы, он махнул дальше по коридору. На его руке было только три пальца. Профессиональная травма рабочих сардиночной фабрики. Потрошение и обезглавливание маленьких рыбок требовали сноровки. Одно неточное движение ножа, – и пальца, а то и двух, как не бывало. Мэй двинулась тёмным коридором. Вскоре она увидела дверь матового стекла с надписью «Бухгалтер», нанесённой чёрной краской по трафарету. Мэй тихонько постучала.

– Войдите, – голос был слабый и тонкий.

Мисс Гудфеллоу выглядывала поверх высокой конторки. Всё в ней казалось миниатюрным: она примостилась на табуретке, и её ноги болтались в футе, а то и больше, над полом. Острые нос и подбородок напомнили Мэй мышку.

– Чем могу быть полезна?

– Я Мэй Плам.

– Это я знаю, – ответила женщина, едва шевельнув тонкими, бесцветными губами. Глаза её были очень бледными – настолько, что казались почти прозрачными.

– Хотела задать вам несколько вопросов.

– Касательно бухгалтерского учёта?

– Нет, нет… с чего вы взяли?

– Потому что в это время года мне задают именно такие вопросы. Бухгалтерские вопросы. Зимние вопросы. Сардиночные вопросы. Пальцеотрубательные вопросы. Врачебные консультации, – хотя я всегда отправляю их к доктору Холмсу. Летом мне задают летние вопросы. Вопросы о резервировании, о рассадке, – она сделала паузу, – о вазочках для варенья.

Мэй не теряла времени даром:

– У меня вопрос о вазочках для варенья.

– Об отравлении, полагаю.

– Как вы догадались?

– Это не догадка. Думаю, вы бы не стали спрашивать о вазочке с вашим именем.

– Да, вряд ли, – Мэй рассмеялась. – А если бы спросила, то была бы первой островитянкой, сделавшей это. Такой славы мне не надо.

Мисс Гудфеллоу отложила перо. Возможно, это было хорошим знаком. Во всяком случае, показывало готовность немного поговорить. Мэй поняла, что ум мисс Гудфеллоу организован так же аккуратно, как и её книги. Если это так, она может оказаться весьма полезной.

– Так какой вопрос?

– Он скорее не про вазочку, а про записку.

– Ах, записка! – воскликнула мисс Гудфеллоу, подняв палец с недостающим кончиком. – Та, в которой обвинили девочку.

– Именно эта, мэм.

Глаза мисс Гудфеллоу как будто заискрились:

– Не желаете ли чашечку чая, мисс Плам?

Ни один человек на всём острове никогда не называл Мэй мисс Плам.

– Да, было бы замечательно.

Мисс Гудфеллоу скатилась с высокой табуретки и подошла к самой маленькой чугунной печке, которую Мэй когда-либо видела.

– Так это вы нашли записку? – без промедления спросила Люси.

– Несомненно! – глаза мисс Гудфеллоу расширились. – Кто-то подсунул её под дверь клуба.

– А вы её прочитали? – казалось, мисс Гудфеллоу была совсем не прочь поговорить об этом.

– Ах, конечно. Это был не запечатанный конверт, а просто сложенный листок бумаги. Будто ждал, когда его прочитают.

– Ждал, когда его прочитают? Любопытно… – Мэй запнулась и слегка почесала затылок. – И что вы подумали?

– Я подумала, что подчерк какой-то странный.

– Как это – странный? – Мэй задрожала от волнения.

Если кто и разбирался в подчерках, так это мисс Гудфеллоу, проводившая кучу времени над гроссбухами и счётными книгами.

– Он выглядел неестественным.

– Неестественным? Как? Каким образом?

– Видите ли, мисс Плам, мне, как бухгалтеру, платят за расшифровку подчерков. На добыче сардин стоят двадцать капитанов. Каждый раз, придя из моря, они записывают вес своего улова. Я легко отличаю руку капитана Итона от руки капитана Банкера и так далее, и так далее. Ещё есть надсмотрщики. Они следят за цехом, под ними ходят десять бригад резчиков и упаковщиков. Каждый надсмотрщик и начальник резчиков и упаковщиков заполняют графики. И, как вы можете видеть, – она подняла руку, – много лет тому назад я сама была резчицей и, как и многие другие, понесла некоторые потери. – Она коротко и напряжённо поморщилась, словно снова испытала боль. – Здесь это обычное дело. Если они теряют слишком много пальцев, их переводят на работу, где нож не требуется. Я решила, что не желаю потерять все свои пальцы, дожидаясь перехода на другую работу.

– И что же вы сделали?

– Прошла заочный курс ведения бухгалтерских книг и учёта. Овладела не только цифрами, но и научилась как свои пять пальцев, простите за каламбур, распознавать, кто что пишет. Я могу отличить почерк человека, лишившегося большого пальца, от почерка того, кто потерял лишь кончик любого другого пальца. Всего по паре слов: главным образом, цифрам и именам. Всему можно научиться, подмечая маленькие странности.

– Что было странного в записке, которую вы нашли?

– Две вещи, на самом деле. Во-первых, писавший старался изменить свой естественный почерк. Для этого было затрачено много физических усилий.

– Как вы это определили?

– Когда здесь кто-то теряет пальцы, они думают, что могут продолжать заполнять графики, как обычно. Не могут. Им приходится прикладывать дополнительные усилия, пока они не привыкнут обходиться без утерянных пальцев. Это заметно. На бумаге остаются следы. Постепенно, по мере привыкания к увечью, они ослабевают – усилия, я имею в виду. И на бумаге больше не остаётся следов. – мисс Гудфеллоу остановилась. – Кроме того, это была хорошая бумага. Дорогая тряпичная бумага, а не обычная, которой мы здесь пользуемся. Не из конторы, а из бювара значительного лица. Кого-то из «летних».

– А вторая вещь?

– Запах. Приятный, немного древесный аромат с ноткой трубочного табака и, возможно, капелькой одеколона.

Озадаченная Мэй уставилась на собеседницу:

– Как вы определили?

Мисс Гудфеллоу широко улыбнулась:

– Опыт, моя дорогая, опыт. Когда работаешь весь день в месте вроде этого, со всей его вонью, то хоть чёрта лысого унюхаешь. – Глаза Мэй широко распахнулись. Она бы никогда не подумала, что эта женщина-мышка умеет ругаться. – Так что я взяла за правило тренировать нос. Особенно летом – хожу в лес, нахожу каждый дикий цветок, что распускается в своё время. И веду дневник ароматов. Никто этого не понимают, но сладкий аромат источают не только розы. Мхи тоже пахнут по-разному. Есть так называемый дубовый мох. Я могу описать его запах как резкий, древесно-зелёный, с ноткой корицы. Вот какой запах исходил от записки, которой вы заинтересовались.

– Хотите сказать, автор записки посыпал её мхом?

– Не намеренно. Возможно, он или она курил трубку, пока писал. Но записка была написана там, где сплелись все эти ароматы. Где-то в лесу.

– А вы рассказали об этом полиции.

– Нет.

– Почему?

– Никто меня не спросил. Все хотели знать, где я её нашла. Я и сказала: под дверью на коврике. Они бы тоже могли почувствовать запах.

– Но не кажется ли вам, что всё-таки надо было что-нибудь сказать?

– Нет, – она сжимала рот, пока её губы не стали просто тонкой бледной линией.

– Но почему нет?

Мисс Гудфеллоу одарила Мэй испепеляющим взглядом.

– Когда мужчины слушали женщин? Особенно таких, как я: старых дев. После определённого возраста мы делаемся для них просто прозрачными.

Мэй уставилась на неё. Она была права. Мужчины редко слушали женщин – за исключением Хью, – а мисс Гудфеллоу и так была самым прозрачным человеком, которого она когда-либо встречала.

Когда Мэй возвращалась на Эгг-Рок, уже взошла луна. Ночь была приятная – как раз для плавания. Едва взглянув на звёзды, девушка подумала о Хью. А как же иначе? Для неё он был звёздами. Но он ускользнул от неё, прямо как звёзды, скатывающиеся под утро в западную часть неба, чтобы раствориться в новом дне. Как долго ей придётся ждать письма? Если бы Хью был сыном моря, чувствовала бы она подобную разобщённость во время его отъездов? Или соль, струящаяся по венам, объединяла бы их, как бы далеко друг от друга они ни находились? Когда Мэй с сёстрами разделялись и плавали в море далеко друг от друга, они всё равно чувствовали глубокую внутреннюю связь. Конечно, пока они не воссоединились, Мэй, проявившаяся первой, плавая, чувствовала пустоту по обе стороны от себя. Она не знала о существовании двух сестёр, но в воде как будто образовывались карманы воздуха, жаждущие быть заполненными. Она повернула голову в сторону созвездия Охотника, сияющего на востоке, и через пелену застилающих глаза слёз разглядела пояс Ориона. На тёмном пурпуре вечернего неба неимоверно ярко разгорались звёзды Большой Медведицы, напоминавшие искры, разлетающиеся от наковальни кузнеца. Там была Дубхе – по-арабски «медведь» – одна из двух самых ярких звёзд Большой Медведицы. Почти что золотого цвета и, по словам Хью, удалённая на сто двадцать световых лет. За сто двадцать лет её свет – далёкая вспышка во вселенской ночи – достигал Земли. Хью бросил всё это к её ногам, словно богатства из чуждого королевства. Тёмная чаша ночи пролилась драгоценными камнями, которые она всегда видела, но никогда по-настоящему не знала. Во всяком случае, не так, как знала сейчас.

Она задумалась – довелось ли мисс Гудфеллоу побывать в объятиях любящего мужчины. Целовали ли мужские губы её маленькое лицо, сжимала ли мужская рука её маленькие руки с отрезанным пальцем? Вдыхал ли кто-нибудь её слегка отдающий маслянистыми сардинами запах, должно быть, въевшийся ей в одежду и кожу? Заваривала ли она полевые цветы, что находила, – древесные мхи, лепестки роз, – и купалась в них каждый вечер, смывая усталость дня? Пока девушка размышляла об этих ароматах, ветер переменился и донёс до неё запах дубового мха. Он манил и, как железные опилки притягиваются к магниту, ялик, казалось, сам потянулся к берегу. Мэй едва ли осознавала, что поворачивает румпель. Но она повернула, установила паруса к ветру, и ялик, слегка накренившись, заскользил по направлению к бухте Выдриного ручья и пещере, где она и её сёстры часто встречались, пряча секретные сокровища, найденные на морском дне. Запах дубового мха был силён и, казалось, исходил от потолка пещеры. Прилив сходил на убыль. Мэй бросила якорь. Девушка могла бы и подождать немного, но ей хотелось плавать. Она сбросила одежду и скользнула в воду, но вместо того, чтобы заплыть в пещеру, направилась к берегу.

Коттедж семьи Сноу – дом приезжающего на лето приходского священника маленькой Часовни у моря – стоял на крутом утёсе, возвышающимся над берегом. Мэй уже почти достигла берега, когда решила вернуться и поплыла обратно. Ей захотелось узнать, могла ли она действительно увидеть коттедж за ширмой сосен и елей. С трудом. Она поплыла обратно к берегу и села на песок, ожидая, когда хвост исчезнет, и на его месте снова появятся ноги. Как только это произошло, девушка поспешила на вершину скалы. Луна проложила по воде серебристую дорожку прямо к берегу.

Мэй никогда не объяснила бы, как это произошло, но она вдруг почувствовала, что стоит там же, где однажды стояла мать Люси, наблюдая за дочерью, которую считала человеком, возвращающейся из моря. Девушка попыталась вообразить себя на месте Марджори Сноу, наблюдающей, как Люси приближается вплавь прямо к берегу. Её хвост переливался бы в лунном свете. Она бы выбралась на берег и сидела, наверное, с минуту или больше, ожидая, пока хвост начнёт обсыхать, и чешуя, потускнев, превратится в кожу. Возможно, Люси сняла сорочку и, нагая, отжала её, чтобы не накапать в коттедже. Похожие на веер лопасти хвостового плавника обернулись бы ногами, но, пока бы не начался прилив, на песке оставался бы след от хвоста. Яркой лунной ночью Марджори Сноу могла ясно увидеть этот чёткий отпечаток. Это было неопровержимой истиной: её дочь оказалась чудовищем, вышедшим из моря. И в ту же ночь, когда Марджори Сноу совершила убийство, защищая честь дочери, она решила убить и её саму – подбросила яд, которым отравила Перси Вилгрю, герцога Кромптона, в сумочку Люси. Миссис Сноу предпочла прослыть матерью убийцы, чем матерью подменыша. Чудовища.

– Она увидела её! – произнесла Мэй вслух и в тот же миг душистый вечер, напоённый дубовым мхом, подул ей в лицо. – Это она написала записку. Она убила Перси Вилгрю, герцога Кромптона, – прошептала Мэй в зияющую темноту. – И переложила вину на Люси.

7. Телеграмма!

Следующим утром дождь лил пуще прежнего. Мэй слишком переволновалась, чтобы спать. Она сжимала в руке полученное неделей ранее письмо от Этти, отправленное сразу после вынесения приговора. Сейчас девушка вытащила его из сумки для книг и перечитывала, замечая близкий к истерическому тон.

Дорогая Мэй,

Что же нам делать? Думаю, пора навестить дядюшек Года и Барка. Кроме того, что-то неладное творится с Ханной. Ты когда-нибудь читала «Трилби»?

Он о мужчине, который учил молодую женщину пению и управлял ею с помощью гипноза. Кажется, этот противный Стэнниш Уитман Уилер занимается чем-то подобным. Он заставил её покрасить волосы, и, честно говоря, мне кажется, она пребывает в каком-то трансе! В спасении Люси она совершенно бесполезна.

Собственно говоря, теперь нам предстоит спасать их обеих – и Люси, и Ханну!

Пожалуйста, приезжай в Бостон. Мне нужна твоя помощь!

С любовью,

Этти

Как бы Этти поступила с тем, что обнаружила Мэй? Не только с тем, что мисс Гудфеллоу рассказала ей про почерк, но и с тем, как она воссоздала мысли Марджори Сноу, увидевшую дочь, выходящую из моря. Мисс Гудфеллоу заявила, что записка была написана кем-то, кто хотел изменить почерк. Кроме того, пахла табаком и была написана на дорогой бумаге. Преподобный Сноу курил трубку и, Мэй была уверена, писал на хорошей бумаге. Однако она сомневалась, что это преподобный. Девушка была почти убеждена, что записку написала мать Люси, отчаянно карабкающаяся вверх по социальной лестнице, мечтающая, чтобы её дочь вышла замуж за барона или герцога, как многие молодые американки, происходящие из очень богатых семей. И хотя семья Сноу богатством не отличалась, Люси обладала неземной красотой, и мать возлагала на это большие надежды. Но все надежды обратились в прах, если Марджори Сноу обнаружила истинную природу Люси – то, что она русалка.

Однако, прежде чем Марджори сделала это открытие, она обнаружила, что Люси влюблена в Фина. Перси Вилгрю сам видел Фина и Люси, обнимающихся в лесу, и угрожал Марджори и Люси рассказать об этом свидании в клубе «Куодди».

Вот что превратило Марджори Сноу из простой выскочки в убийцу.

Внезапно Мэй услышала громкий стук в дверь. Посетитель! Невероятно. Сегодня даже почтовой лодки не должно быть.

– Мэй! Мэй! Спустись-ка, а-гм, – раздался голос отца. – Это доктор Холмс.

Мэй понятия не имела, что доктор тут делал. Он, конечно, не мог приехать к Хепсибе, её приёмной матери. Доктор Холмс приезжал проведать её два дня назад, хотя ничем толком не мог помочь женщине, перенёсшей инсульт.

Мэй не могла думать о Хепсибе Плам, как о матери: та постоянно была озлобленна и не терпела присутствия Мэй с того дня, как Гар принёс её на маяк младенцем. Сиба пребывала в постоянных приступах – припадках, недугах, заболеваниях, – не хватало слов для разрушительных состояний, которыми она упивалась: ничто не делало Сибу такой счастливой, как болезнь. Она обожала волнение и внимание. Она была хитрой старой лисой, жаждущей попасть в курятник заболеваний и преследующей их с таким нетерпением, будто они питали её исковерканную психику. На младенца у неё времени не было.

Однако больше Сиба не была хитрой лисой. Она наконец-то добралась до большой жирной курицы, серьёзной болезни – обширного инсульта, сделавшего её безмолвной, беспомощной, как младенец; глаза её безучастно смотрели из небытия в небытие.

Мэй сбежала по лестнице встретить доктора.

– Сиба в порядке, – сказала она, глядя на мокрые волосы доктора. – Просто отлично, но посмотрите-ка на себя, доктор Холмс. Вам следовало бы переждать непогоду.

– Не мог. Вам телеграмма. Пришла на мой адрес. От Хью Фицсиммонса.

Телеграмма! На Эгг-Рок никогда не приходили телеграммы. Почему сейчас? Почему Хью отправил ей телеграмму после такого длительного молчания?

– О… о, нет! С ним что-то случилось!

– Нет, ничего подобного. Он хотел сообщить о времени, когда свяжется с вами по телефону.

– Он позвонит мне по телефону?

– Да, на тот, что у меня в кабинете, сегодня в три часа дня.

В Бар-Харборе насчитывалось, наверное, не больше тридцати телефонов, добрая половина из которых принадлежала «летним» и не работала остальную часть года.

– Хью хочет поговорить со мной по телефону? – девушка почувствовала, как глаза наполняются слезами облегчения.

– Да, пойдёмте. Захватите сумку: на тот случай, если придётся переночевать у нас с миссис Холмс.

Мэй бросилась в комнату, схватила какую-то одежду и туалетные принадлежности и сунула их в холщёвую сумку. Огляделась вокруг почти с отчаяньем. Девушка жила здесь с того самого дня, как Гар нашёл её, брошенную на произвол судьбы. Она мечтала, что когда-нибудь уйдёт к Хью. А вдруг он решил разбить все её мечты? Она вообразила телефонные провода, тянущиеся от Бостона до Бар-Харбора. С летящими по ним маленькими искрами, как он объяснял. Представила их разговор. Чёткий, разумный голос, которым он рассказывал о падении звёзд или экваториальной системе координат. «Посмотри, Мэй, на самом деле это довольно просто». Такой фразой он частенько предвосхищал дальнейшие математические объяснения. Но теперь Хью не будет говорить о математике и астрономии. Он будет говорить о них. «Итак, посмотри, Мэй, на самом деле это довольно просто. Мы не можем пожениться. Мы не можем жить вместе из-за твоей своеобразной сути…» Он назовёт её ошибкой природы? Нелепым созданием? Нет, он никогда не поступит так жестоко. Собирая вещи, девушка чувствовала, как к горлу подступают рыдания. И, возможно, это действительно было довольно просто: потерять либо море, либо любовь.

Мэй беспокоилась всю дорогу: пока они плыли на маленьком катере по бухте и заливу в Бар-Харбор. Что Хью хочет ей сказать? Зачем он позвонит? Что-то случилось с Люси? Или, может быть, он хочет сообщить, что всё это чересчур для него. Он сделает всё возможное, чтобы помочь Люси, но им следует прийти в себя и осознать, что они никогда не смогут жить вместе. Это стало бы слишком большой жертвой и для них, и для их детей – как бы им было тяжело. Да, он, должно быть, звонит, чтобы «взять перерыв».

Она вошла, капая, на кухню миссис Холмс и сняла клеёнчатую шапку. Миссис Холмс усадила её напротив старенькой дровяной печки с кружкой чая, чтобы согреться. Мэй нервно коснулась ободка кружки, осматриваясь по сторонам.

– Телефон прямо здесь, на кухне?

– Да, если ночью потребуется неотложная медицинская помощь, доктор Холмс не услышит телефон из кабинета. Но мы спим в комнатке прямо рядом с кухней.

Мэй уставилась на телефон, потом – на часы. Оставалось пять минут. Две минуты. Одна. Мэй пригладила волосы и села прямее. «Как будто он меня увидит. Как глупо». Миссис Холмс незаметно вышла из комнаты. Теперь часовая стрелка указывала точно вверх. Прошло уже тридцать секунд, но никакого звонка не было. Мэй почувствовала нарастающую панику. Прошла полная минута. Потом две. Она уже собиралась идти на поиски миссис Холмс – уточнить, правильное ли время показывают часы, когда раздалась пронзительная телефонная трель. Девушка соскочила со стула и схватила трубку.

– Мэй? Это Мэй?

– Да! Хью? – она готова была упасть в обморок. Он начал очень быстро говорить о чём-то, что нашёл в библиотеке. Нечто в книге или, возможно, в журнальной статье могло помочь Люси, и Мэй должна была приехать в Кембридж.

– Стой! Стой! Слишком быстро. Дай я возьму бумажку и всё запишу. – Единственная бумага, которую она приметила, оказалась сплюснутым коричневым пакетом. Она принялась строчить, как сумасшедшая. Её охватили волнение и облегчение. Хью звонил не для того, чтобы распрощаться, – он нашёл нечто, что может спасти её сестру. Она чувствовала себя виноватой, что сомневалась в нём, и хотела бы дотянуться через телефонный провод, чтобы погладить его щёку, как в ту первую ночь, когда он взял её посмотреть на звёзды.

Хью нашёл статью профессора Лоуренса, – имя неизвестно, – приводившего научные доказательства существования «мифических морских существ».

– Лоуренс, – хрипло повторила Мэй. – Так звали моего отца, капитана «Решительного», корабля королевских военно-морских сил.

– Знаю, – ответил Хью. – Я не совсем уверен, что это значит, но совпадений слишком много, чтобы они ничего не значили. Думаю, у тебя должны быть какие-то родственники – дядя, кузен или кто-то ещё. Кто-то влиятельный, кто мог бы помочь. Думаю, тебе стоит приехать ко мне в Кембридж. Сможешь завтра сесть на «Прути»?

– Да, только скажи, где мне тебя найти.

– Я встречу тебя на пристани.

– Спасибо, – с долгим вздохом проговорила Мэй. – Не верится, что ты делаешь всё это для Люси. И для меня.

Повисла пауза, и на мгновение Мэй подумала, что связь прервалась. Но потом раздался его голос, твёрдый и ясный:

– Я сделаю для тебя всё, что угодно, Мэй.

8. Год и барк

«Высунь-ка свой маленький язычок, и я отрежу его в счёт оплаты», – потребовала морская ведьма у русалочки в обмен на зелье, которое бы заставило принца в неё влюбиться. Этти вздрогнула. Девочка ненавидела «Русалочку», но с момента ареста Люси её неумолимо тянуло перечитывать эту сказку. В детстве она была у Этти любимой. Когда девочка читала её несколько лет назад – до встречи с Ханной, Мэй и Люси, – сказка Андерсена казалась ей романтичной и прекрасной. Но теперь, узнав трёх настоящих русалок, Этти поняла, как неправ был Андерсен, описывая подводный мир. Теперь она знала, каков он на самом деле, – ей рассказали о нём три настоящие дочери моря. Мир, описанный Андерсеном, стал походить на чрезмерно украшенный именинный торт. Больше всего Этти возненавидела часть о «душе». В особенности старую глупую бабку-русалку, шамкавшую о том, что у детей моря нет бессмертных душ, как у людей на земле.

Теперь же её привлёк ужас, заключённый в «Русалочке». Ханна, Мэй и Люси, может, и были морскими созданиями, но также и девушками из плоти и крови. И самыми близкими подругами Этти. Даже родные сёстры, Кларисса и Лайла, оказались ей не так близки. Особенно Лайла, признанная «психически неуравновешенной». Какой эвфемизм. Она была просто невменяемой и откровенно подлой. Ещё была Кларисса, милая, но весьма скучная, внезапно блеснувшая обещанием неземной красоты и охотно превратившаяся в маленькую куколку, которую так нравилось наряжать их матери. Это, конечно, было горчайшей иронией. Её собственные сёстры росли настолько непохожими на неё, насколько это вообще возможно, зато Ханна, Мэй и Люси казались настоящей роднёй. Она завидовала не только их дикой природе, позволявшей им беспрепятственно бороздить море, но была в восторге и от их живого ума. Каждой были дарованы ум и талант, находившие отклик в душе Этти. Ханна играла на арфе прекраснее любой заслуженной арфистки, когда-либо слышанной Этти, извлекая из инструмента неземную музыку, казалось, нашёптанную связью девушки с морем. У Мэй был острый ум. Она быстро научилась у Хью брать производные, то есть «залезла» уже даже в матанализ. Она справлялась с угловыми коэффициентами и тангенсами, тогда как Эттино математическое образование резко прервалось, когда она поняла, что её гувернантка, миссис Адмор, даже квадратный корень не могла вычислить. Люси была прекрасной художницей, по мнению Этти, значительно превосходящей Стэнниша Уитмана Уилера. Люси часто писала акварельными красками абстрактные беспредметные картины, вызывающие глубокие чувства. Рассматривая их, девочка чувствовала шум моря или глубокую тишину лунной ночи.

Этти начала перечитывать сказку с тех пор, как Люси вынесли приговор, словно таким образом готовя себя к её смерти. Но беспокоилась не только из-за Люси. Ханна тоже переживала своего рода смерть при жизни. Стэнниш Уитман Уилер словно бы тоже отрезал её маленький язычок. Тогда Этти впервые открыла, что в мире мужчин девушкам, будь они людьми или русалками, приходится многим жертвовать.

– Тошнотворно! – пробормотала Этти, захлопывая книгу. Завтра она поедет к дядюшке Баркли и дядюшке Годфри – добиваться помощи Люси. До казни остаётся всего месяц. А сегодня она собиралась отправиться в Кембридж и встретиться с Мэй – впервые с лета.

Этти всё ловчее убегала незамеченной из дома на площади Луисбург. Сегодня она незаметно выскользнула через чёрный ход и пошла по площади Боудойн – взять электрокар до Кембриджа. Они с Мэй договорились встретиться на парковой скамейке близ реки.

Девочка подбежала к Мэй и обняла её.

– Только посмотри на себя, Этти! – воскликнула Мэй. – Как ты вытянулась. Клянусь, ты выросла дюйма на два с тех пор, как мы виделись.

– Не слишком-то быстро, – заметила Этти, рассмешив Мэй. – Ты здесь спускаешься в воду, когда плаваешь по ночам?

– Нет, конечно, нет. Здесь меня всякий может увидеть. Я отхожу немного подальше. – Она указала на восток. – Там есть мост – очень удобно, под ним – как под крышей.

– Я бы приехала раньше, но мне не просто уходить. Приходится перешиваться, знаешь ли.

– Перешиваться?

– Да, модные платья для путешествий. Видишь ли, я совершенно неожиданно выросла на два дюйма. Поэтому одежда, на которую рассчитывала мама, мне больше не подходит: вызвали швею, которая в срочном порядке должна состряпать на меня пять новых платьев. И то не хватит на каждый вечер плавания.

– Ты должна переодеваться каждый проведённый в море вечер?

– Да.

– Странно.

– По мне, так глупо, – буркнула Этти. – А что ты хотела мне рассказать? Не томи!

– Ну, – медленно начала Мэй. – Думаю, самое главное, что я обнаружила, так это мотив убийства Перси Вилгрю.

– И, исходя из этого, убийцу?

– Конечно. Мотивом был стыд. А убийцей – мать Люси, Марджори Сноу.

– Я знала! – Этти стукнула себя по коленке. – Я всегда знала это.

Мэй рассказала Этти о записке и своей уверенности, что её написала Марджори Сноу, чтобы возложить вину за убийство герцога на Люси. Этти тут же согласилась, что это самая правдоподобная версия. Теперь надо было донести свои догадки до дядюшек. Молча сидя на скамейке рядом с Мэй, Этти смотрела, как мимо идут две девушки в серых платьях. Они шли, вчитываясь в открытые книги, и время от времени останавливались, склоняясь друг к другу и разговаривая.

– Студентки Рэдклиффа? – спросила Этти. В её голосе кипело волнение, словно она была на сафари и только что заметила редких экзотических животных.

– Думаю, да. Видишь их сумки для книг? – ответила Мэй.

– Я бы всё бросила, чтобы оказаться одной из них. Ходить по берегу реки с книгой в руке и думать о всевозможных вопросах… и… и…

– И что, Этти? – спросила Мэй, склоняя к девочке голову.

– И, я не знаю, училась бы считать производные. Погрузилась бы в матанализ, – со вздохом проговорила она. Мэй мягко улыбнулась. Ханна всегда говорила, что Этти – особенная. Вот бы в мире было побольше людей, похожих на Этти.

* * *

Пока все были поглощены сборами в традиционную, но немного задерживающуюся поездку в Европу, выскользнуть из дома не представляло особого труда.

Этти не нужно было садиться на электрокар, чтобы навестить дядюшек, – до них она могла добраться пешком, просто пройдя на Бикон-стрит прямо по Бикон-Хиллу, потом – через Городской сад и выйдя к началу Коммонуэлс-авеню. Её целью был дом номер 45, где проживали дядюшки Год и Барк. Среди краснокирпичных домов элегантный таунхаус с фасадом из серого известняка и небольшими коваными балконами смотрелся скорее по-парижски, чем по-бостонски. Этти взошла вверх по лестнице, молясь, чтобы дядюшки оказались дома. Они принадлежали к многочисленным художественным и учёным обществам и постоянно отсутствовали, находясь то на одной встрече, то на другой. Девочка приподняла латунный дверной молоточек в форме ананаса и постучала три раза: Флорен, их дворецкий, был глуховат. Как бы ей хотелось, чтобы это относилось и к мистеру Марстону, дворецкому Хоули. Мэй испытывала сильнейшее искушение проникнуть в его кабинет и воспользоваться телефоном, одним из трёх в доме, пока он был в винном погребе. Но у того был сверхъестественно острый слух, и это, вместе с пресловутым третьим глазом на затылке, создавало множество препятствий. И всё же она ускользнула из дома, хотя было бы лучше сначала позвонить дядюшкам – убедиться, что они на месте. Минуту спустя девочка услышала скрежет поворачиваемого замка.

– C’est moi, Monsieur Florin.[2]

– Mais bien sur, ma petite! Et a quoi devons-nous le plaisir de votre visite?[3]

– Moi![4] Вы обязаны всего лишь мне, – проговорила Этти на ужасной смеси французского и английского. – А сейчас, давайте arreter[5] французский… это чрезвычайная ситуация, и мы должны fermer наши bouches[6]. Дядюшки дома? Ни un mot никому, s’il vous plaît[7].

– Certainment.[8] Я хочу сказать, несомненно, они дома и будут рады вас видеть.

Она последовала за мистером Флореном в библиотеку. Дядюшки сидели там, склонившись над одной из последних гравюр, которую их художественный агент приобрёл у лондонского перекупщика. Они оба одновременно подняли головы и издали радостный мягкий взвизг.

– Генриетта! Наша дорогая девочка! – воскликнул дядюшка Барк.

– Вот это да: как лучик солнца в этот отменно пасмурный день! – с восторгом выдохнул Годфри.

Баркли Эпплтон был высоким и худым, с сероватой, – что соответствовало фасаду дома, в котором он жил, – бледностью на лице и редкими волосами. Его брат был немного выше и гораздо крупнее. Жилет плотно обтягивал его обширный живот, щёки немного колыхались, когда он говорил. Он обладал румяным лицом и экстравагантными бакенбардами, подстриженными по последней моде: они завивались вниз по бокам лица, переходя в пенистые волны. Годфри Эпплтон был почти лыс, но прикладывал большие усилия, чтобы скрыть ярко-розовую голову, тщательно зачёсывая имеющиеся волосы на макушку, наподобие ламбрекена. Его волосы были почти белоснежными, а ламбрекены напоминали Этти накатывающие волны бурного моря.

– Что привело тебя сюда? – спросил дядюшка Барк.

Этти вздохнула. Её плечи опустились:

– На душе у меня также пасмурно, как на улице.

– Ты чем-то удручена?

– Глубоко удручена! – слёзы неудержимо потекли из её глаз.

Стройная история подходила к концу:

– И, наконец…

Этти замолчала и глубоко вздохнула. Девочка чувствовала себя измотанной, как после марафона, но должна была рассказать про записку. Этти надеялась, что дядюшки не спросят, откуда она об этом узнала, потому что ей не хотелось рассказывать о Мэй.

– Видите ли, эта записка, которую подбросили, чтобы обвинить Люси, она, – Этти запнулась, – она сомнительна.

– Что значит – сомнительна? – поинтересовался дядюшка Барк.

– Я полагаю, это касается подлинности подчерка. Вполне возможно, что тот, кто писал записку, хотел переложить вину на Люси.

– Он хотел снять вину с себя.

– Или она. – Вставила Этти, и брови обоих дядюшек взметнулись вверх.

– Интересно. Если доказательства ошибочны, это может послужить основанием для судебного процесса, – сказал дядя Барк, почесав подбородок.

– Убийство – да, мы читали об этом, когда покинули Бар-Харбор, но как ты связана с этой Люси Сноу? – поинтересовался дядюшка Год.

– Я хочу сказать, она ведь намного старше тебя, дорогая? – заметил дядюшка Барк, усаживаясь в огромное мягкое кресло, дядюшка же Год втиснулся в маленькое креселко. Этти всегда находила это довольно странным – дядюшки постоянно выбирали такие разные и неподходящие под телосложение кресла. Дядюшка Баркли совершенно по-особому размещал своё худощавое тело в огромном мягком кресле. Он пригвождал локти к бокам и складывал длинные тонкие руки, соединяя кончики пальцев, потом перекрещивал ноги один или два раза, пока не находил удобную позу. Он казался Этти кузнечиком, складывающим и перекладывающим свои членики, подбирая подходящую позицию.

– Да, но, вы знаете, церковь… – как только слова сорвались с её губ, девочке тут же захотелось взять их обратно. Дядюшка Год и дядюшка Барк обменялись подозрительными взглядами.

Они оба знали, как Этти ненавидит церковь: даже учинила большой скандал в одно из воскресений, заявив, что не верит в Бога[9] – в того, что на небе, а верит только в того, что живёт на Коммонуэлс-авеню. То, что она сдружилась с кем-то на почве церкви, было весьма маловероятным. Но они были совсем нестрогими дядюшками, после этого скандала дядюшка Годфри пришёл к ней и сказал: «Дорогая племянница, я тоже, несмотря на сокращение моего имени, – при этих словах он закатил глаза, – неоднократно имел сомнения. Небольшие кризисы веры. Но самое главное – пытаться придерживаться правил, как и в обществе».

«Ты имеешь в виду Десять заповедей?»

«Да, – согласился дядюшка Барк. – Большая десятка. Соблюдай их, и в жизни у тебя всё будет хорошо».

«Но ведь, чтобы делать это, необязательно ходить в церковь, правда?»

«Нет, не обязательно, но “чтить отца своего и мать свою”, я считаю, стоит», – сказал Барк.

Сейчас дядюшка Барк заложил большие пальцы рук за жилет чуть ниже цепочки для часов и взметнулся вверх с маленького креселка, скрипнувшего, казалось, с облегчением. Он подошёл к Этти и легко положил руку ей на голову.

– Этти, ты что-то от нас утаиваешь?

Библиотека, казалось, завертелась. Полки с томами в прекрасных кожаных переплётах пустились в медленную джигу. Картины и фарфор полетели по кругу, стукаясь о стены. «Слишком многое», – подумала она. Но с чего начать? Она поняла, как только задала себе этот вопрос, что не сможет начать. Никогда. Дядюшки подумают, что она всё выдумала. «Читаешь слишком много сказок?» – наверняка спросят они и решат, что племянница сошла с ума. Мужчинам так удобно думать о женщинах, о молодых женщинах, что те не в себе. В конце концов, в её семье это был бы не первый случай: Лайла была по-настоящему сумасшедшей. Но дядюшки не были похожи на остальных мужчин. Они уважали женщин. Более того, уважали и её и считали, что Этти должна получить образование. Девочка слышала, как Год и Барк втолковывали её отцу, что она переросла интеллектуальный потенциал своей гувернантки, мисс Адмор. Дядюшки предчувствовали, что через несколько лет она станет, как они выразились, «Рэдклиффским кадром». Но, даже зная всё это, Этти не могла рассказать им, что скрывала.

– Да, – это был скорее выдох, дуновение в неподвижном воздухе библиотеки, чем слово. – Да, есть что-то, что я не могу вам рассказать. Но это не имеет никакого отношения к преступлению.

– Но Этти, дорогая…

– Это связано с… с её природой. Вот всё, что я могу вам рассказать. У всех нас есть вещи, являющиеся, возможно, частью нашей сущности, которые мы хотели бы сохранить в тайне. О чём мы, возможно, не хотим, чтобы узнали другие. – Двое мужчин переглянулись. Их лица смягчились. – Я не могу предать чужое доверие, – твёрдо заявила Этти, уверенно мотнув головой.

Дядюшка Барк шагнул вперёд:

– Ты храбрая девочка, Этти. И мы должны уважать твоё непоколебимое решение хранить секрет.

Этти знала, что они поймут.

– Спасибо, спасибо вам обоим, и, пожалуйста, поверьте мне – Люси не убивала герцога. – Она замолчала и порывисто вдохнула. – Я уверена. Поверьте мне, дядюшка Барк, дядюшка Год. Она этого не делала. – Девочка снова остановилась. – Дядюшки смотрели на неё с любовью и участием. – И никто не заботится о Люси, кроме… меня.

Это была единственная ложь, которую позволила себе Генриетта Хоули. Всё остальное было чистой правдой.

* * *

– Так, во-первых, ей нужен достойный адвокат, – сказал Год. – Утром я позвоню Сэму Оглетри.

– Лучше его партнёру. Тому еврею, – возразил Барк.

Этти ощутила прилив острого волнения. Дяди действительно отнеслись к ней серьёзно. Конечно, они всегда относились в ней серьёзно – гораздо серьёзней, чем кто-либо из семьи, – но то, что она просила сейчас, было колоссально.

– Эли Берг! Конечно! Мы должны поймать его прежде, чем он уйдёт в Верховный суд. Первый еврей в Верховном суде, как говорят.

– Итак, в чём заключается твоя версия? – спросил Год, глядя на Этти.

Этти помолчала, прежде чем ответить. Она не хотела показаться чересчур импульсивной.

– Это не версия. Она его не убивала.

– Дорогая девочка, мистеру Бергу понадобится больше, чем твоё заявление, что она этого не делала. Есть ли что-нибудь ещё? – спросил Год. Он смотрел на племянницу почти умоляюще. Они оба. Дядюшки хотели помочь ей, как могли.

– Хорошо… Я знаю, что она думала о герцоге…

– Ты хочешь сказать, о жертве. Герцоге Кромптоне.

– Да, она считала, что он был по-настоящему омерзительным типом. – Как только Этти произнесла слово «омерзительный», она поняла, что делать этого не следовало. Оно звучало даже не импульсивно – скорее по-детски.

Дядюшки посмотрели друг на друга, потом перевели прожигающие взгляды на Этти.

– Дорогое дитя, – начал дядюшка Барк. – Я не уверен, что ты подразумеваешь под «омерзительным». Надеюсь, ты имеешь в виду убийство жертвы. Но не то, что омерзительным был убитый, ведь не важно, насколько неприятным он был: это не является поводом для оправдательного договора.

– Ага, добро пожаловать в правовое государство! – вставил дядюшка Год.

– Хорошо. Я поняла, – ответила Этти.

– А она быстро учится! – заметил Год. – Так у тебя есть предположение, кто на самом деле виновен?

– Её мать.

Дядюшки переглянулись. Дядюшка Барк шагнул вперёд:

– Теперь хоть что-то, моя дорогая. Поделишься своими размышлениями?

– Конечно, – вздохнула Этти. Вот за что она любила своих дядюшек. Они знали, что племянница способна размышлять. И девочка принялась перечислять свои доводы – весьма похожие на доводы Мэй, спрашивая себя, почему сама не задумывалась об этом раньше? Любопытно, были ли в истории женщины-адвокаты? Принимали ли в Гарвардскую правовую школу женщин? Она полагала, что сперва должна поступить в Рэдклифф. Скука! Этти была нетерпеливым ребёнком и любила добиваться своего быстро, а образование, предлагаемое молодым женщинам, часто представлялось ей бессмысленной полосой препятствий.

9. Чертоги разума

Последние осенние листья облетали на землю; Мэй шла по улицам Кембриджа. Она никогда в жизни не воображала такого идеального маленького городка – хотя, было ли это местечко городом? Конечно, она слышала, как Ханна рассказывала о Бостоне: на другой стороне реки Чарльз, менее чем в миле отсюда, с огромными домами и проспектами и крошечными извилистыми улочками Бикон-Хилла, где она работала в доме Хоули на фешенебельной площади Луисбург. Но в Кембридже не было ничего по-настоящему фешенебельного, там не было широких бульваров. Улицы казались девушке привычного размера, несколько более узких убегали к Гарвардской площади. Зато там было много деревьев. Мэй не ожидала этого в городе, но всё же он больше напоминал ей деревню. В центре располагался Гарвардский колледж с большими, прекрасными краснокирпичными зданиями, что стояли на Гарвардском дворе, как гордые часовые знаний. Там было не менее десятка разных библиотек, и Хью нашёл ей жильё в районе Нортонского леса – в нескольких минутах ходьбы от библиотеки и Музея сравнительной зоологии; до обсерватории, куда она ходила якобы помогать Хью с диссертацией, было немного дольше. До сих пор девушка провела там не слишком много времени. Однако она была представлена Вил-лиэмине Флеминг, заведовавшей так называемыми «женскими счётами».

Последние десять лет в обсерваторию нанимали женщин, чтобы выполнять математические классификации звёзд на основе фотопластинок. Хью рассказал Мэй об этом в первое лето, когда приехал в Бар-Харбор работать над своим проектом. Мэй была взбудоражена одним тем, что такое явление, как женщина-учёный, вообще существовало в природе. Но Хью рассказал ей о шотландском астрономе докторе Флеминг, которая разрабатывала общее обозначение системы звёзд и до сих пор не только каталогизировала тысячи из них, но и обнаружила туманность под названием Конская голова, тёмное облако в созвездии Ориона, которое Хью показал ей через самый мощный телескоп, который привёз в Мен. Но когда Мэй пришла в Гарвардскую обсерваторию через несколько дней после прибытия, фотопластинки, которые ей показала доктор Флеминг, впечатлили её ещё больше.

Мэй делала большую часть работы в обсерватории ночью. А когда близился рассвет и звёзды тускнели, Хью провожал её к берегу Чарльза, и она погружалась в воду. У семьи Гилбертов, где она квартировала, не возникало никаких подозрений: объяснение казалось идеальным – астроном Хью нуждался в помощи в обсерватории по ночам, когда становились видны звёзды. Он провожал Мэй в обсерваторию и из неё: очень приятный во всех отношениях ритуал.

Хью нашёл ей жильё на Дивинити-авеню в довольно мрачном сером трёхэтажном дощатом доме, населённом в противовес самой радостной и беззаботной семьёй, Гилбертами. Джедайя Гильберт работал профессором физиологии в Гарвардской медицинской школе. Его жена Алиса была крепкой женщиной со Среднего Запада, управляющейся с целым выводком детей: тремя девочками и двумя мальчиками – с весёлой беззаботностью. Дети, казалось, брезговали пользоваться лестницами и вместо этого со свистом проносились вниз по перилам. В день, когда приехала Мэй, у Гилбертов было торжество в честь одной из дочерей, Мариетты, которая освоила перила в солидном возрасте двух с половиной лет. Мэй напугалась, увидев пухлую малышку, визжащую от восторга, со свистом катящуюся вниз по перилам красного дерева и приземляющуюся у ног матери, чья конторка стояла у ступенек на первом этаже.

– Браво! – воскликнула мать. – Удивительно, что все мои дети вообще научились ходить в такой-то семейке.

Алиса Гилберт была женщиной безграничной энергии: в перерывах между уходом за детьми и управлением домашним хозяйством она находила время писать статьи по избирательному праву и рассказы в журналы, а также активно участвовала во внутренней политике Кембриджа. У её детей не было гувернанток, и учились они не в частной школе, куда ходили многие дети преподавателей, а в местной государственной. За два коротких дня, что Мэй провела там, она обнаружила, что Алиса Гилберт имела мнение относительно всего на свете. И слушала с той же готовностью, что и говорила. Она была, отметила девушка, непревзойдённой слушательницей. Мэй никогда не видела в Бар-Харборе, чтобы матери слушали своих детей с такой внимательностью и считались с их мнению на семейных советах. Возраст и пол, казалось, не имели для Алисы Гилберт никакого значения.

Домашнее хозяйство не было сильной стороной миссис Гилберт. По всему дому царил приятный беспорядок. Игрушки вываливались из шкафов и часто были разбросаны по всему коридору, который казался любимым детским местом для игр. А ещё везде лежали книги. Казалось, на книжных полках для них уже не хватало места, и они громоздились стопками на каждом столе, даже на дальнем конце длинного обеденного стола.

В своё первое утро в этом доме Мэй нашла миссис Гилберт не особо внимательно водящей по ковру щёткой и читающей книгу. Когда Мэй спустилась по лестнице, она подняла глаза и бодро объявила:

– Я прибираюсь перед уборщицей. Знаете, мы такие разгильдяи. Мне немного стыдно перед нею и, что и говорить, стыдно за нас.

Профессор Гилберт был тихим человеком, всегда носящим на лице немного ошеломлённое выражение и, как казалось, восхищающимся всеми достижениями своих детей, были ли это кувырки или сданные на отлично контрольные. Он называл Алису «тыковкой» и постоянно повторял: «Тыковка, что ты об этом думаешь?» или «Тыковка, ты не будешь возражать, если я приглашу этого нового студента из Индианы к нам на ужин? Он кажется немного потерянным. Думаю, он оценит твой среднезападный шарм».

Это была счастливая семейная жизнь, и Мэй пыталась представить себя, живущей подобной жизнью, замужем за профессором. Если бы дом стоял на реке Чарльз, было бы чудесно: ведь она текла прямо в море.

В своё третье плаванье в Кембридже она встретила Ханну. Они почувствовали друг друга в воде. Мэй ощутила, что Ханна как будто бы пытается её избежать. Она мельком увидела, как сестра плывёт с закрытыми глазами, словно погрузившись в волшебный сон или, возможно, плача. Хвостовой плавник появился и завис, а потом медленно наклонился, словно смакуя каждый завиток течения. Ужасная мысль пронзила Мэй. Ханна, что, прощается с морем? Неужели она решилась? Мэй нагнала Ханну, и они обе вскарабкались на риф, известный как Халф-Тайд-Рок, на внешней кромке Бостонской гавани. С тех пор, как они последний раз виделись, прошло почти два месяца. И Этти сетовала, что та теперь сама не своя. В действительности всё оказалось ещё хуже. Ханна склонила голову, будто избегая смотреть Мэй в глаза, и не давала прямых ответов ни на один из вопросов сестры.

– Этти сказала, вы обручились со Стэннишем.

– Ну… эм… да.

– И когда вы поженитесь?

– В Италии.

– Я же спросила когда, а не где.

– Эм… У него множество заказов в Лондоне и, знаешь…

– Нет, не знаю, Ханна. Я ничего не знаю, кроме того, что Стэнниш не хотел, чтобы ты плавала, а вот теперь ты плаваешь. – Она не стала дожидаться ответа. – Он знает об этом? Или ты лжёшь?

– Не совсем лгу.

– Как это – не совсем?

– Думаю, я нарушаю правила.

– Ханна, не может быть никаких правил. Он должен уважать то, какая ты есть. И… и что случилось с твоими волосами? Они выглядят по-другому.

– Это… краска.

– Зачем ты красишь волосы? Нет, не говори мне. Это Стэнниш придумал, – со вздохом сказала Мэй. Ей было больно видеть сестру такой.

Они договорились встретиться снова. Мэй полагала, что после первой встречи они обе поняли, что худшее позади, и что теперь смогут сосредоточиться не на Стэннише или Ханнином цвете волос, но на Люси. Вернувшись к Гилбертам, Мэй была рада обнаружить записку от Хью, сообщающую, что он сделал ей читательский билет в библиотеку Музея сравнительной зоологии.

Это была особая библиотека, одна из тех, что не выдаёт книг на дом, сугубо исследовательская. И Мэй занялась исследованием, хоть и с тяжёлой душой. Она чувствовала себя виноватой за каждый час, проведённый в библиотеке, потому что не помогала Люси. Однако, если тот родственник действительно существует, лучший способ найти его – через библиотеку, и тогда он поможет Люси. Она рассказала Хью о записке. Парень уже посетил, по крайней мере, трёх новых юристов, каждый из которых сомневался, что решение суда может быть признано неправильным, и отказывался вести дело. Они хотели вознаграждение, но у Хью не хватало денег. Мэй надеялась, однако, что Этти больше повезёт с её дядюшками. Эттины дядюшки слыли очень богатыми, как и все остальные члены её семьи.

Зоологическая библиотека была удобной, потому что располагалась гораздо ближе к дому Гилбертов, но далеко не такой красивой, как библиотека Гора. Мэй начала своё собственное исследование докладов о мифических морских существах в библиотеке Гора – красивом здании в готическом стиле на Гарвардской площади. Говорили, что оно было копией Капеллы королевского колледжа английского Кембриджского университета пятнадцатого века. Статью о человеке по имени Лоуренс и его исследованиях фантастических морских существ, о которой рассказывал ей Хью, он нашёл именно там.

Библиотека Гора казалась почти волшебным местом. Там были забитые книгами галереи и ниши. Казалось, сам воздух был напоён ароматом старых переплётов. Мэй прочитала найденную Хью статью так много раз, что, казалось, та выгравировалась в её памяти. Это была весьма короткая заметка, говорящая о «безумной» научной теории, заявлявшей об обнаружении ископаемых свидетельств существования «мифологических морских существ, обладающих человеческими характеристиками». Не сумев подкрепить теорию убедительными доказательствами, учёный по фамилии Лоуренс (имя не приводилось) был исключён из научного сообщества. Но имя Лоуренса пронзило Мэй, как электрический разряд. Капитана «Решительного» звали Уолтер Лоуренс. Имел ли он отношение к «безумному» учёному?

Доказательства признали «подложными», но подробности были фрагментарными, и природа его доказательств не указывалась, не приводилось и название учреждения, где он работал. Первый раз прочитав эти слова – безумный и подложные – Мэй с отвращением шлёпнула журнальный столик.

Теперь, прочитав их бесчисленное количество раз, она лишь пробормотала себе под нос: «Я вам покажу “подложные”». Как бы ей хотелось вплыть прямо в их дурацкие лаборатории или где они там занимались своими так называемыми научными изысканиями, и отправить на тот свет мощным хвостом. Но, несмотря на испытываемое презрение, девушка была рада. Ведь где-то там был кто-то, кто верил в неё. Верил в Мэй и её сестёр.

Мэй никак не могла оторваться от других сокровищ библиотеки Гора, которые будто бы светились в ореолах янтарного света, что заливал комнаты. Библиотекари были очень услужливыми, особенно усатый джентльмен, который подсказал, что стоит попытать удачу в Зоологической библиотеке.

Там не оказалось ни деревянной обшивки, ни уютных ниш. Библиотека находилась в подвале музея, там же располагалось множество витрин с чучелами животных, либо подготавливаемых для показа на верху, либо, возможно, навсегда убранных из выставочных залов. Полы были бетонными, освещение – резким. Уютных уголков или отсеков для индивидуальной работы, предусмотренных в библиотеке Гора, не наблюдалось. Мэй почувствовала себя уязвлённой, прочитав статью, в которой академики нещадно набрасывались на «мнимого учёного»:

Доктор Лоуренс утверждает, что слизистая оболочка кишечника этих мнимых русалок воздействует на секрецию просвета канальцев, способствуя передаче натрия, что обеспечивает реабсорбцию глюкозы и калия и поддержание их концентрации на нужном уровне.

Они не сильно отличаются, как он утверждает, от дельфинов или морских свиней, или других млекопитающих обитателей глубин, таких как киты и тюлени.

Мэй попросила у библиотекаря медицинский словарь и смогла хотя бы начать переводить всё то, что казалось, с одной стороны, тарабарщиной, но, с другой, – таинственным образом находило отклик в глубинах её души. Профессор Гилберт был физиологом, и мог бы помочь ей многое понять, но, опять же, как объяснить свою заинтересованность к этой теме?

Тем вечером, когда все дети были уложены по кроватям, девушка робко постучала в дверь профессорского кабинета.

– Заходите! Заходите, моя дорогая. Что я могу для вас сделать?

– Я надеялась, что вы могли бы ответить на некоторые мои вопросы. – Лицо Мэй вспыхнула, и она начала путаться в словах.

– Ох, моя дорогая. Вас что-то беспокоит? Вы тоскуете по дому? Я понимаю, здесь всё не так, как вы привыкли. Дети очарованы вашими рассказами о жизни на маяке.

– О, я не сильно скучаю по дому. Мне здесь нравится. Миссис Гилберт так очаровательна, а дети – столь прекрасны. И здесь так много книг! В вашем доме, в библиотеках, везде!

– Мне кажется, сегодня я видел вас, выходящей из библиотеки МСЗ.

– Да, это как раз то, о чём я пришла вас спросить.

Всё вдруг стало так легко. Она должна была догадаться, что в этом гарвардском университетском городке никто никогда не заподозрит любознательную молодую девушку, задающую вопросы. Она стала рассказывать о прочитанной статье.

– Ах, да. Вы, должно быть, прочитали статью Алтона Ингрэма о клинической нефрологии.

– Да, это имя её автора. Он жестоко нападал на другого учёного. Кого-то по имени… – сказала она, замирая. В её воображении это имя так тесно сплелось с её секретной историей, что она не решалась произнести его вслух.

– На Лоуренса? – спросил профессор Гилберт, глядя на её сердечным и пытливым взглядом.

– Да, правильно. На Лоуренса.

– Ах, Н.В. Лоуренс – «чёрная овца» учёного сообщества. Изгнан из научных кругов. У него были кой-какие дикие идеи.

– Какие же? – спросила Мэй так мягко, что вопрос больше походил на пёрышко, парящее в воздухе над грудами книг на столе профессора Гилберта. Профессор почесал в затылке, вытащил трубку изо рта и начал тыкать в неё небольшим медным ёршиком, что держал в столе.

– Он был белой вороной, этот Натаниэль.

– Его звали Натаниэлем?

– Да, Натаниэлем. А почему вы спрашиваете?

– Ах, мне просто интересно… М-м, есть человек, которого я…я… – она запнулась. – Человека, с которым я немного знакома, зовут Уолтер Лоуренс. А вы знали Натаниэля?

– Нет. Он старше и исчез из научных кругов прежде, чем я начал преподавать в Гарварде. Не принадлежал к преподавательскому составу. Кажется, преподавал в другом Кембридже, в Англии, но был сослан в Йель или, возможно, Колумбию. Они изгнали его, а Кембридж, видимо, не принял обратно. Мне думается, они были с ним слишком уж строги.

– Хотите сказать, вы верите в его теории о… о…

– О реальности мифических морских существ? Не уверен, что верю в них. Всё, что я знаю, так это то, что я – физиолог. Я изучаю, как функционируют живые системы: химические реакции, происходящие в органах, клетках. Натаниэль Лоуренс работал в области нефрологии, и его исследования работы почек всегда были блестящими. Понятные, чёткие, убедительные, и он действительно продвинулся в лечении ряда заболеваний, связанных с функционированием почек. Он много работал с рыбами. Они интересуют нефрологов из-за загадки: как они выводят избыток соли. Загвоздка в том, что он не предлагал достаточно доказательств, кроме, скажем, акул, одних из самых распространённых лабораторных животных. Здесь, в Гарварде, мы постоянно их препарируем. Они полезны для исследования хрящевых рыб и служат идеальными лабораторными существами для изучения сравнительной анатомии позвоночных. Просто незаменимы.

Мэй почувствовала, как дрожь проползла вверх по позвоночнику, когда она услышала слова «идеальные лабораторные существа». «Конечно, – подумала Мэй. – он не “предлагал доказательств”». Возможно, окажись он рядом, когда умерла их мама, он мог бы забрать её тело и притащить в какую-нибудь лабораторию, как в Гарварде, где работал профессор Гилберт. От одной мысли её начало подташнивать.

– Мэй, с вами всё в порядке? Боже мой, вы побледнели, как полотно.

Она сглотнула и плотно зажмурилась.

– Нет! Всё в порядке! Просто немного устала, вот и всё. – Она поспешно улыбнулась, изо все сил желая, чтобы щекам вернулся прежний оттенок. – Всё это так интересно.

– Я так понимаю, что вы немного помогаете вашему другу Хью Фицсиммонсу с его дипломные проектом в обсерватории. С «женскими счётами», как говорят Вильямина и её женская команда.

– Да, это не имеет совершенно никакого отношения к статье, о которой я вам рассказала. Но никогда в моей жизни вокруг не было столько книг, и я немного отвлеклась. Если я случайно нахожу что-то интересное, то пытаюсь разузнать об этом как можно больше. Мне следует стать более дисциплинированной.

– Нет. Конечно, нет. Вы получаете широкое образование. Что может быть важнее? И, я уверен, образовательные возможности, а точнее, академические, а так же библиотеки, несколько ограничены на острове.

– Да, это так. Здесь, в Кембридже, я чувствую себя как на празднике.

– Что ж, возможно, вам стоит задуматься о Рэдклиффе. Я был бы более чем счастлив написать вам рекомендации.

– Были бы? – Мэй села прямее, как будто бы разряд тока прошёл через её тело.

– Не смотрите так удивлённо, моя дорогая. Нам нужно больше образованных женщин. Избирательное право – не просто предмет моей жены, Алисы. Оно предназначено для всех людей. Мы все только выиграем, если женщины получат право голоса и начнут работать на государственной службе. – Он остановился. – Ох, я вспомнил кое-что об этом Лоуренсе. Он был опытным художником, а также физиологом. Его рисунки различных органов часто использовались в учебниках по анатомии, и, я уверен, если вы вернётесь в библиотеку Гора, то найдёте гравюру или, возможно, рисунок тушью, на котором он изобразил одно из этих мифических подводных созданий. Должно быть, он хранится в коллекции редких книг. Вам стоит проконсультироваться с хранителем, Елеазаром Уиншипом. Спросите его. Он немного странный малый. Кроме того, что он хранитель, Елеазар – знаток санскрита, он перевёл ряд священных текстов о Будде.

– Я так и сделаю. А сейчас пойду в обсерваторию, – сказала Мэй, чувствуя себя немного виноватой, что солгала.

– Удачно понаблюдать за звёздами, – пожелал профессор Гилберт, возвращаясь к чтению.

Мэй не была уверена, чем или кем был Будда, но решила, что лучше это выяснить.

Однако Будда мог подождать: она хотела встретиться с Хью на берегу реки Чарльз.

* * *

Выскользнуть из дома Гилбертов было довольно легко, а Хью ждал её под аркой Гарвардского моста, перекинувшегося через реку Чарльз. Она всегда останавливалась на мгновение, прежде чем броситься к нему. Ей хотелось просто погладить его взглядом. Его худощавое тело, немного лохматые волосы, то, как он наклоняет голову – она всегда так по нему скучала. Девушка долго просто не могла в это поверить. То, что они с Хью нашли друг друга посреди бесконечной Вселенной, казалось настоящим чудом. Было что-то почти восхитительно болезненное в этом отсроченном состоянии тоски – боль от ещё не угасшего желания.

Как долго она сможет это испытывать? Мэй вырвалась из тени дерева и впорхнула в его объятия.

Каждый раз, обнимаясь, они как будто навёрстывали упущенное: почти два месяца, проведённые врозь. Губы Хью коснулись её, и Мэй почувствовала, как будто через тело прошёл электрический разряд. Она задрожала, и Хью обнял девушку ещё крепче.

– Замёрзла? – спросил он.

– Все хорошо, – Мэй улыбнулась и провела рукой по его щеке. – Люблю, когда ты не бреешься.

– Ничего, что колется?

– Ничего, – она рассмеялась и немного отстранилась.

– Ты захватила купальный костюм?

– Имеешь в виду мою земную одежду, не так ли?

Она отступила и приподняла небольшую, размером с книжку, сумочку, в которой всегда носила сухую нижнюю юбку. Девушка улыбнулась и начала расстёгивать плащ. Даже в самые холодные вечера она одевалась довольно легко, потому что не чувствовала холода, как все остальные. Затем сбросила платье и осталась стоять в нижней юбке и высоких ботинках на пуговицах. Присев на одну из опор моста, начала расшнуровывать ботинки.

– Мне кажется, кто-нибудь просто обязан придумать более удобную повседневную обувь для женщин. Только подумай, сколько времени тратится впустую на возню с этими пуговицами. И это в первый год нового века. Ноги не должны приносить женщинам неудобств, даже если они не русалки.

– Действительно. Я над этим поразмыслю. «С новыми ботинками в новый век». Что ты думаешь об этом девизе?

– У меня есть даже лучше: «Новые ботинки новой женщине нового века».

– Отлично. Лучше не придумаешь, – улыбнулся Хью.

– Даже не пробуй. Ты должен сосредоточиться на звёздах, – сказала она, стягивая второй ботинок.

Хью смотрел на неё. Он никогда не видел никого красивее. Для него Мэй была подобна луне, он любил в ней поистине всё, и не было ничего более волшебного, чем наблюдать за её превращением, когда девушка скользила в воду. Сначала она стеснялась превращаться у него на глазах. Но потом стала непринуждённей и позволяла ему сидеть рядом с нею на бетонных опорах моста, пока болтала ногами в воде. Обычно она сразу окуналась, а потом, спустя несколько взмахов, её ноги сливались и превращались в хвост, мерцающий под водой. Теперешний способ занимал гораздо больше времени, но ему доставляло такое удовольствие наблюдать, как её ноги срастаются, и плавник, переливаясь фиолетовым и золотым, начинает поблёскивать в воде. Потом, за считанные секунды, она исчезала, уносясь, словно пламя, разгоревшееся под речной рябью.

Она могла проплыть двадцать ярдов и даже больше, и только потом прорывалась на поверхность. Её голова, с прилизанными теперь волосами, поворачивалась к нему, и дочь моря весело махала юноше рукой. Обычно она плыла на восток, в сторону моря и гавани, но иногда – по реке на запад. Скорость её была феноменальной. Она всё время возвращалась задолго до рассвета – на рассвете на мосту закипала жизнь. Ехали телеги и извозчики с овощами и фруктами или свежим мясом, только что со скотобоен Брайтона – в университетский город вторгался мир коммерции. Ни студенты, ни преподаватели не смогли бы прожить только интеллектуальной жизнью.

– А теперь отвернись, – хихикнула Мэй, когда вместо хвоста появились ноги и она встала.

– Куда ты плавала сегодня?

– В гавань. Надеялась снова встретиться с Ханной. Но не видела её, – вздохнула она.

– Уилер, наверное, – нахмурился Хью.

– Наверное, – кивнула Мэй.

– Почему он такой эгоист? – пробормотал Хью. – Если кто и должен понять, так это он. Он был сыном моря. Но отрицать её истинную природу – подло. Просить кого-либо предать себя – это предательство самой любви.

– Нет никакого объяснения. Он заботится только о своём собственном счастье.

– Но нет и не может быть настоящего счастья, если ты препятствуешь счастью того, кого якобы любишь. Счастье должно быть общим, а не скрытным.

– Ты не скрытный, Хью Фицсиммонс, – проговорила Мэй, промокая волосы полотенцем и присаживаясь. – Теперь можешь повернуться. – Она уже натянула сухую одежду.

– Когда любишь кого-то, то любишь такой, какая она есть. За всё, что она есть, – он остановился, – во всех проявлениях.

Хью смотрел на Мэй с тем же выражением осознания чуда, что появлялось на его лице всякий раз, когда ему удавалось разглядеть далёкую звезду на безоблачном ночном небе. Стеснительность Мэй рассеялась, и, позабыв о мокрых волосах и измятой одежде, она потянулась к нему.

– Я люблю тебя, – прошептала она и, прежде чем он успел ответить, коснулась губами его губ и растворилась в поцелуе.

10. О чём она и не ведала

«Во всех проявлениях». Слова эти вертелись у Мэй в голове, когда следующим утром она вошла в библиотеку. Здесь, в Кембридже, её жизнь стала почти идеальной. Была бы идеальной, если бы удалось спасти Люси и Ханну… О, Ханна! Как вышло, что ей, Мэй, так повезло по сравнению с сёстрами? На этот вопрос не могло быть ответа.

Библиотечные газовые люстры бросали короны янтарного света на склонённые головы студентов в кабинках, где те трудились над непростыми переводами или, возможно, загадочными философскими спорами. С высоты сводчатого потолка, через витражные окна, осколками падал свет. Мэй была поражена: каждый раз, заходя в библиотеку Гора, она вспоминала о свете, что пробивался сквозь толщу морских вод, когда она плавала в ясные дни или лунные ночи. Свет струился по колоннам, глубокое сверкающее сияние переплеталось с тенью, а вода становилась похожа на жидкий драгоценный камень со многими гранями. Конечно, здесь была не вода, а воздух. Дежурная библиотекарша, которую девушка знала по прошлым визитам, на этот раз направила её в частную коллекцию редких книг, хранящуюся на третьем этаже.

– У нас есть лифт. Однако боюсь, он предназначен исключительно для профессора Уиншипа из-за его… уф… недуга. Просто пройдите сюда, – попросила она, указывая на массивную дверь резного дуба. – А потом поднимитесь на третий этаж. Он будет там или в задней кабинке, или где-то… порхать.

«Порхать? Что же это за недуг у профессора?» – терялась в догадках Мэй.

Но, по крайней мере, она была отчасти подготовлена. Теперь девушка знала, кто такой Будда. Найдя несколько книг по восточным религиям у Гилбертов, она выяснила, что Будда был древним мудрецом, основавшим одну из величайших мировых религий. И слово «Будда» на самом деле означало «пробудившийся» или «просветлённый». Мэй подумала, что могла бы всю жизнь прожить, не узнав этого, и почувствовала себя просветлённой. Алиса Гилберт с радостью рассказала и про Будду, и про восточные религии, когда увидела Мэй, читающую книгу. «Замечательная религия! – воскликнула она. – Я агностик, но духовно, думаю, склоняюсь как раз к буддизму».

Хотя Мэй была не совсем уверена, кто такие «агностики», она догадалась, что они не принадлежат ни к христианству, ни к любой другой религии, о которой она когда-либо слышала. Девушка заключила, что «агностицизм» подразумевал, что Алиса Гилберт не склонна к организованным религиям. Позже она посмотрела значение в одном из многочисленных словарей, которых, казалось, в доме Гилбертов было даже больше, чем неистребимых хлопьев пыли. «Человек, убеждённый, что о существовании и природе Бога не может быть известно ничего за пределами известных материальных явлений; человек, который не утверждает ни веры, ни неверия». «Здорово!» – подумала Мэй, открывая обитую кожей дверь. Она услышала скрип, а потом завывание высоко над ней, похожее на скрежет движущегося механизма. Щуплая бесплотная фигура проплыла сквозь свет, льющийся через витраж, и приземлилась на крышку стола. Карлик! Опутанный сложной системой ремней, он прижимал к груди книгу.

– Нужна помощь? – спина его была ужасно деформирована, но голос звучал весело.

– М-м-м… да… если вы не возражаете.

– Ты из Рэдклиффа, полагаю.

– О, нет. Но у меня есть временный читательский билет. Я просто помогаю одному учёному в исследовании.

– Что же, я здесь, чтобы помогать таким помощникам, – с улыбкой сказал он. – Что именно ты ищешь?

– Гравюру Н.Б. Лоуренса.

– Ох, хо-хо! Н.Б. Лоуренс, впавший в немилость, обесчещенный физиолог, вышвырнутый из райских садов академии, а я так хотел посоветоваться с ним о моих бедных нефронах.

«Я знаю о нефронах», – подумала Мэй почти торжествующе: на самом деле, слово упоминалось в статье – ещё одно, которое ей пришлось посмотреть в словаре. Оказалось, это часть почек.

– Можешь вообразить себе, что происходит с органами в теле, таком скрученном и деформированном, как моё… ну, как бы это сказать? Это трудная задача. Но нет, они вышвырнули его из Йеля, прежде чем я смог попасть в Нью-Хейвен на консультацию. – Он остановился. – Ты хотела бы посмотреть его гравюры, верно? Он был столь же талантливым гравёром, как и физиологом, пока – прости за каламбур – не погрузился с головой в свой подводный мир.

– Да. Я нашла ссылку на одну из гравюр в статье, которую читала.

– Думаю, что знаю, о чём ты говоришь. – Он постучал себя по голове и закатил глаза – обнажив белки. – Дай-ка поразмыслить. Полагаю, она на третьем уровне, под номером эдак 56.11. Несомненно. Встретимся наверху. Можешь воспользоваться спиральной лестницей в углу. – И он потянул несколько ремней на своей упряжи. Снова застонал механизм наверху, и карлик начал медленно всплывать в перекрещивающихся лучах разноцветного света, лившегося из большого круглого окна-розетки на северной стене секции редких книг.

Елеазар встретил её у стены, заставленной узкими ящичками: не более трёх-четырёх дюймов глубиной, и вытянул один:

– Лично я считаю, ничто не может сравниться с горизонтальным хранением гравюр. Всё зависит, конечно, от качества бумаги. Я как-то непроизвольно предполагаю, что со времён эпохи Возрождения качество ухудшалось, несмотря на технический прогресс. Ах, не могла бы ты мне помочь убрать две эти папки сверху. Да, вот так. А вот и он. Конверт, который мы искали! – он вынул папку, перевязанную чёрной лентой. – Давай откроем его вон там, на столе. – И он протанцевал по воздуху к круглому столу прямо под окном-розеткой. – Окажешь мне честь?

– О… о, конечно…

Елеазар заметил, как дрожат её руки. Когда девушка начала развязывать ленту, он изучал её, склонив голову.

– Думаю, я оставлю тебя здесь, если не возражаешь. На нижнем уровне есть дела, требующие моего присутствия.

– Хорошо, – прошептала Мэй, не поднимая взгляда, и снова услышала скрип механизмов – Елеазар спустился уровнем ниже.

Мэй закрыла глаза и сидела так несколько секунд, прежде чем открыть папку.

Ахнув, она прижала руку к губам. Лицо, так похожее на её собственное, смотрело на девушку с листа пожелтевшей бумаги. На глаза навернулись слёзы.

– Мама, – прошептала она. Сходство, она знала, было невероятное. Гораздо сильнее, чем у резного лика матери на носу «Решительного», покоящегося на дне моря. Гравюра показывала её плечи, широкие, как и у самой Мэй. На ней была свободная кофта, а волосы выглядели мокрыми, как будто она только что вышла из воды. Но ниже её талии не было никакого намёка на хвост или что-либо подобное. Никто бы не догадался, что эта прекрасная женщина – дочь моря, кроме Мэй, Ханны и Люси. Подлинность казалась неоспоримой. Эта женщина – их мама. На подбородке красовалась ямочка. Высокие, округлые щёки; большая нижняя губа и почти изящная – верхняя. Глаза смотрели вперёд, на неё. Чуть разомкнутые губы, казалось, вот-вот зашевелятся. Мэй склонилась ниже, как будто бы могла почувствовать солёный бриз, мокрую мамину кофту.

Послышался звук приближающихся шагов, и на плечо ей легла нежная рука. Мэй обернулась и увидела улыбающееся родное лицо.

– Хью! Что ты здесь делаешь?

– То же самое я могу спросить и у тебя. Что-то нашла?

– Закрой глаза.

– Хорошо, – кивнул он, зажмуриваясь.

Мэй встала. Взяв его за плечи, усадила парня на стул, который только что занимала сама.

– Не открывай, пока не скажу.

– Что это? Сюрприз?

– Возможно. Открывай.

– Не сюрприз, – едва различимым шёпотом произнёс Хью, склонившись над рисунком. – Это ты.

– Это моя мама.

– Твоя мама! Конечно, – он поднёс кончики пальцев к лицу Мэй и провёл по подбородку, упираясь указательным пальцем в ямочку. – А где это она сидит?

– В заднем салоне капитанской каюты «Решительного».

Женщина опиралась локтем на навигационную таблицу. Мэй отодвинула гравюру в сторону. Они с Хью резко выдохнули, увидев следующую. На ней её мама сидела на скале, вокруг плескалось море, а на заднем плане виднелись крутые скалы. Хвост женщины опускался в воду. Сердце Мэй забилось ещё сильнее, когда она заметила ещё одну голову, видневшуюся сквозь буруны. К скале плыла другая русалка! Мэй отодвинула и эту гравюру. На третьей обнаружился двойной портрет – на скале сидели две дочери моря, почти одинаковые, но вторая выглядела немного не так, как Мэй или её сёстры. «У моей мамы тоже была сестра!»

– Твоя тётя, – мягко сказал Хью.

– У меня есть тётя. У Ханны, Люси и меня есть тётя. Мы не одни!

Хью взял её руку и сжал.

– Мэй, ты никогда не будешь одна, пока я жив. Никогда.

Хью нежно обнял девушку.

Она почувствовала, как её волосы оплели его пальцы, и аккуратно собранный пучок каскадом рассыпался по плечам. Хью тихо вздохнул, а потом другой звук переплёлся с его дыханием. Скрип механизма Елеазара. Тень пересекла свет, льющийся сквозь витражное окно.

Мэй с Хью отскочили друг от друга, но не раньше, чем парень улыбнулся возлюбленной лукавой улыбкой, и девушке показалось, что она почти слышит: «продолжение следует», мелькнувшее в его игривом выражении.

* * *

В другой заставленной книгами комнате, маленькой домашней библиотеке в приморском домике Джеймстауна, деревеньки на побережье Род-Айленда, Нат Лоуренс уселся в своё кресло с подголовником, чтобы пролистать накопившиеся газеты. У него было мало времени на газеты – он предпочитал научные издания, монографии и статьи, анонимно участвуя в написании нового учебника для медиков по солевому и газовому обмену в дыхательной системе акул. Натаниель взял выпуск «Нью-Йорк-Таймс» двухнедельной давности и, когда увидел представшее перед ним лицо, у него задрожали руки. Он знал это лицо – ямочка на подбородке, губы – всё такое знакомое. Они выжили? Но как это могло произойти? И эта девушка, эта… как её зовут? Люси Сноу. Обвиняемая в убийстве. Приговорённая к смерти.

– О, мой Бог! – почувствовав, что сердце пускается вскачь, он отложил газету. Надо срочно что-то делать. Неужели частичка, кровинка его дорогого брата Уолтера и его жены, Лаурении, всё ещё жива… Он вздохнул. Он должен найти это дитя. Должен – ради своего брата. Ради Лаурентии. Теперь Нат был стариком, но не будет ему покоя, пока он не спасёт это дитя. Тень омрачила его лицо. Он был изгнан из научных кругов, но если действительно найдёт эту девочку, эту Люси Сноу, как её величают, он не должен допустить, чтобы его имя связали с нею. Она стала бы лабораторным животным. Начиная своё исследование, Натаниэль никогда не мечтал, что три новорождённые дочери моря спаслись. Он бы никогда не начал такую работу. Нат думал, они мертвы. Все мертвы. Могли ли другие две тоже выжить?

11. Из тени

Этти сжимала записку в глубоком кармане платья. Она не могла поверить, что это происходит на самом деле.

– Возвращаются раньше! Не может быть! – обеспокоенно сказала она, когда мистер Марстон объявил, что родители и Лайла сели на утренний поезд и прибудут в течение часа, а не на следующий день.

– Как это, не может быть? – спросила Кларисса, средняя дочь Хоули.

– Просто не может, – пробормотала девочка и снова коснулась записки, пришедшей прошлым вечером от Мэй: «Сможешь приехать в Кембридж? Жди нас в кофейне у библиотеки в два часа. Я обнаружила гравюры – портреты нашей мамы.

Мэй».

Под нами, Этти знала, Мэй подразумевала себя, Ханну и Хью. Девочка почувствовала нарастающую ярость.

Все были вольны приходить и уходить, когда им заблагорассудится, кроме Этти, и всё потому, что она – двенадцатилетняя девочка из богатой семьи. Богатые девочки её возраста или лучше девочки её «высокого положения, её статуса» не могли просто «шататься повсюду», как любила говорить мама. Положение, статус. Она ненавидела эти слова, но какая ирония в них заключалась. Она в самом деле чувствовала себя в положении статуи, поставленной на высокий пьедестал, мимо которого проезжают поезда и экипажи, и ни один не остановится, чтобы подобрать её.

Такие девочки должны или сидеть дома, или отправляться куда-либо с сопровождением. Родись она бедной, без «положений» и «статусов», она бы не знала границ. До бедных девочек никому нет дела – они вольны приходить и уходить, когда и куда хотят. Она всё время слышала их – играющих в общественном саду или катящих обручи по Чарльз-стрит. Её тюрьма немногим отличалась от тюрьмы Люси. Этти была на грани припадка или, как говорила мама, «взрыва».

– Но я не хочу здесь торчать.

– Ты не хочешь поприветствовать свою сестру Лайлу? – в комнату вошла мисс Адмор. – Вы же так давно не виделись!

– Недостаточно давно! – топнула ногой Этти.

Миссис Хортон, домоправительница, осторожно шагнула в комнату. Этти была в смятении. Она заметила Дэйзи, Флорри и Сьюзи, высовывавшихся из-за угла. Прислуга собиралась. Что ж, она покажет им свой взрыв.

– Признайте, никто из вас не хочет, чтобы Лайла возвращалась. Мы ненавидим, когда она где-то поблизости. Все мы ходим на цыпочках в смертном страхе перед её гневом и истериками, – сказала девочка. Конечно, Этти понимала, что устраивает сейчас нечто похожее, но она была трусливым любителем по части истерик в сравнении с Лайлой – сумасшедшей, вруньей, плутовкой и демоном в женском обличье, если таковые существовали.

– Этти права, – кивнула горничная миссис Хоули Розанна, вплывая в комнату, как полностью вооруженное судно. Дородная женщина с румяным, почти лихорадочным цветом лица занималась гардеробом и всеми личными вопросами леди. Розанна не носила передника, что указывало на то, что она – прислуга высшего ранга. В домашнем хозяйстве Хоули было лишь три служанки, не носивших передника: миссис Хортон, мисс Адмор и Розанна Элвуд.

– Мисс Этти попала в самую точку. Вы же знаете: все мы боимся возвращения Лайлы. Она излечилась от лунатизма, и скоро вернётся к своему обычному поведению. Да, они как следует накачали её лекарствами. Но это не навечно.

– Миссис Элвуд, я вынужден попросить вас попридержать свой язык, – заявил мистер Марстон, входя в комнату.

– Я говорю правду. Я предана миссис Хоули, и вам это хорошо известно. – Женщина шагнула к дворецкому, и лицо её побелело. – Но, мистер Марстон, – теперь она говорила тихо, – вы знаете, с её возвращением наша жизнь станет адом. Она сумасшедшая!

В эту самую секунду прозвенел дверной колокольчик.

– Боже милостивый, это они! – выдохнул мистер Марстон. – Вы все – по местам, – рявкнул он. Слуги бросились в холл и выстроились в две линии, в порядке, установленном для встречи хозяев дома.

– Давай, Этти. Не теряй присутствия духа, – сказала Кларисса, взяла сестру за руку, и потащила к парадной двери, так что, когда та отворилась, они были первыми, кто поприветствовал родителей и Лайлу, проведшую на лечении более года.

Лицо её осунулось и побледнело.

Она стояла очень тихо, не произнося ни единого слова, пробегая глазами по людям, собравшимся её встретить. Вена на её виске пульсировала, словно жирный червь.

Мистер Марстон шагнул к девушке:

– Добро пожаловать домой, мисс Лайла. Мы так рады снова вас увидеть.

Она не посмотрела на него, зато повернула голову и одарила спокойным взглядом Этти.

– А ты…? – спросила она еле слышным голосом.

Медсестра, стоявшая подле Лайлы, улыбнулась и, повернувшись к своей подопечной, сказала:

– Ты не представишь меня своим сёстрам, дорогая?

Нервная улыбка расколола Лайлино лицо:

– Это мисс Дойл. Моя сиделка. – Улыбка, казалось, никогда не достигала её глаз, смотревших ничего не выражающим взглядом, лишённым какого-либо света. – Мамочка с папочкой наказали ей не надевать форму. Она просто моя «подруга», правильно, мисс Дойл? – было что-то пугающее в том, как Лайла произнесла слово «подруга». – Однако она по-прежнему выглядит довольно скованной, не правда ли? Униформа так и просматривается.

– Я и есть твоя подруга, дорогая, – заметила мисс Дойл.

– И ваша дружба со мной оплачивается… – Лайла приостановилась. – Довольно щедро, я думаю. Возможно, даже больше, чем служба мистера Марстона.

– Лайла, – выдохнул отец.

– Ой, я забыла. Говорить о деньгах – вульгарно. Не скажу больше ни словечка.

Этти крепко сжала руку Клариссы и почувствовала, как тьма накрывает её, словно приливная волна. Она отвела глаза, не в силах спокойно смотреть на сестру. Безумие уже проступало. Девочка чувствовала, как оно просачивается в дом. Ей хотелось убежать, скрыться. Лайлины глаза передёрнулись болью, она пошла к двум огромным вазам, – почти шесть футов высотой, – стоявшим на лестничной площадке.

Это были вазы Кираяси, которые всегда сопровождали Хоули во всех их домах – в Глэдроке, поместье в Бар-Харборе; в парижских апартаментах; и в доме номер восемнадцать по Луисбург-Сквер в Бостоне. Семнадцать раз эти вазы пересекали Атлантику. Перед одной из них дочери Хоули позировали Стэннишу Уитману Уилеру для портрета. Как раз во время написания этого портрета с Лайлой случился первый приступ. Её тогда отослали в санаторий, как они говорили, откуда она вернулась спустя два месяца.

Когда Лайла уехала, портрет ещё не был закончен, и, чтобы завершить его, Уилер писал старшую дочь Хоули с Ханны, поставив ту в самую густую тень рядом с одной из ваз, куда ранее определил Лайлу.

Он объяснил это тем, что передний план, где стояли Этти и Кларисса, был завершён, и задний – почти завершён, но художник нуждался в стоящей вместо Лайлы фигуре, чтобы правильно положить тени.

Когда Лайла вернулась, и картина была представлена в Глэдроке, она, казалось, почувствовала, что её заменили.

Глубокие тени не помешали ей обнаружить призрак Ханны, к которой Лайла ужасно ревновала. Той ночью после вечеринки, на которой портрет открыли публике, девушка пробралась вниз с кухонным ножом и уничтожила картину, располосовав её. Затем попыталась напасть на Ханну, но та бросилась бежать – добежала до самого моря и кинулась в него. Именно в ту ночь Ханна и проявилась. Хоули, как и многие другие семьи, чьи родственники страдали психологическими расстройствами, держали состояние старшей дочери в тайне. Часто использовались разнообразные эвфемизмы, вроде «нервной усталости» или «эмоциональной хрупкости». Однако никто не мог понять, насколько неистовой и жестокой была Лайла – какой угодно, но только не хрупкой.

И только Этти знала о Ханнином превращении. Было кое-что ещё, что произошло в ночь нападения Лайлы. Этти бросила камнем в Яшму, демоническую кошку Лайлы, бывшую её лучшим другом. Глаза их были одинакового цвета – яшмовые – в честь камня кошка и была названа. Кошка прыгнула на Ханну, и её когти глубоко вонзились той в лицо, а потом они – Лайла и Яшма, как два демонических духа, преследовали её в ночи. Этти поспешила за ними и, подняв камень, метнула его в голову кошки и прикончила ту как раз в тот миг, когда Ханна бросилась в море, проявившись к новой жизни. Одна потеряла жизнь, а другая – получила. По крайней мере, так считала Этти. Помнит ли сестра, что Яшма умерла? Врезалось ли воспоминание о безжизненно лежащей на пляже Глед-Рока кошке в её лихорадочную память?

Родители заверили Этти, что, по утверждению доктора, Лайла не помнит ничего из той ужасной ночи.

Ханна вернулась и работала в доме Хоули почти целый год, а потом уволилась. Это случилось, однако, в ту ночь, когда Лайла набросилась на картину, а потом – на Ханну: ваза необъяснимым образом разбилась. На самом деле, она раскололась в тот момент, когда Ханна нырнула с лавандового камня в море.

Лайла двинулась в сторону ваз, задержав взгляд на правой: той, что была восстановлена. Девушка замерла перед вазой дольше, чем на минуту. В воздухе повисло напряжение. Можно было бы услышать падение булавки. Лайла резко обернулась.

– Она расколота, – объявила девушка.

Этти поймала выражение маминого лица. Эдвина Хоули выглядела так, будто сама сейчас расколется. Этти ощутила прилив любви к матери. Как Лайла может это делать? Она отпустила руку Клариссы и подошла к старшей сестре, молча остановившись перед нею на несколько секунд, прежде чем заговорить.

– Лайла, в ночь, когда ты заболела, ваза разбилась. – Этти услышала, как мама порывисто вздохнула. Девочка хотела сказать «напала», но, когда услышала этот короткий мамин вздох, обрадовалась, что не сказала. – Мы не знаем, что случилось. Та ночь была очень беспокойной.

– Ох, да, очень беспокойной… – Лайла запнулась и заозиралась – пометавшись по гостиной, её пристальный взгляд остановился на слугах. – Как же её звали – эту девочку-судомойку – Ханна? Да, точно. Она больше не здесь?

– Нет, – миссис Хоули шагнула вперёд. – Она ушла.

Голос её дрожал.

Лайла немного подняла подбородок и фыркнула:

– Уволена, я полагаю.

– Нет! – громко сказала Этти. – Она не была уволена – она уехала. И, когда она ушла, она была уже не судомойкой, а работала наверху.

– Что ж, разве мы не рады, что она больше не наверху? – сказала Лайла тихо-тихо, обращаясь только к Этти, что остальные вообще не могли её услышать.

– Мы? – шёпотом переспросила Этти и просто покачала головой. Когда Лайла говорила «мы», это не предвещало ничего хорошего. «Мы» заставило воздух затрепетать. Этти пробила дрожь, как будто кто-то поднялся из могилы. Жестокость вошла в тихий и упорядоченный дом Хоули, и пути назад не было.

* * *

Вернувшись из Нью-Йорка двумя часами ранее Стэнниш пришёл к Ханне с прекрасным подарком.

– Кое-что для твоего приданого, – объявил он.

Он внимательно смотрел на девушку, пока та снимала крышку с коробки и разворачивала папиросную бумагу, открывая красивейшую шёлковую шаль, украшенную орнаментом пейсли.

– Ой, какая красивая, Стэнниш.

– Я подбирал под новый цвет твоих волос… – он запнулся, заметив, как она надула губы. – О, Боже, ты плавала, моя дорогая, не так ли? – он подскочил к ней, ухватив завиток волос. – Краска смылась, и цвет теперь… теперь как… как ржавчина, – с отвращением заявил он.

– Только раз или два, – ответила Ханна дрожащим голосом.

– Мы не должны лгать друг другу, – заявил Стэнниш тоном, каким мог бы обратиться к ребёнку.

На мгновение Ханна закрыла глаза. Она почувствовала, как всё внутри сжалось.

– Ты прав. Мы не должны лгать друг другу, – её речь была удивительно спокойной, и она смотрела прямо Стэннишу в глаза.

– Вот! Ты поняла! – воскликнул он, почти торжествующе, хватая её за руки. – Значит, ты больше не будешь лгать.

– Нет, я буду говорить правду. Каждый раз, отправляясь плавать, я буду сообщать тебе.

Он бросил её руки с такой силой, что девушка даже пошатнулась. А он силён.

Силён, как сын моря, плывущий против течения, хотя не заходил в море уже много лет. Казалось, в нём ещё остался запас той силы.

– Мне больно, Стэнниш! – впервые за время их знакомства художник напугал её. Не только физической силой, но и тем, что заставил почувствовать, будто вокруг смыкаются стены.

– Это ты делаешь мне больно. Я готов бросить к твоим ногам великолепную жизнь…

Она прервала его.

– Но почему только мне приходится постоянно от чего-то отказываться?

– Я художник. И мне пришлось отказаться ото всего, чтобы стать художником, чтобы следовать своей страсти.

– Но разве не я – твоя страсть?

– Конечно, ты. Но ты не можешь выбрать оба пути, Ханна.

– Послушай меня, Стэнниш. Мне кажется, мы могли бы. Ты говорил, что хочешь писать больше пейзажей, не только портретов…

Он оборвал её:

– Ты действительно настолько глупа? – выплюнул он.

– Как ты посмел назвать меня глупой! – её голос упал, смертельная холодность сквозила в каждом слове. – Я не глупа. Я та, кто я есть, – дочь моря. И думаю, что смогу жить и на море, и на земле. Моя мама могла.

– Но она погибла. В кораблекрушении. Утонула.

– Полагаю, что она не утонула. Я размышляла об этом, Стэнниш. И думаю…

– Не думай, Ханна! – прогремел он. – Девушки попадают в беду, когда начинают думать.

Его последняя фраза отняла у Ханны возможность дышать. «В кого я превратилась?» И тут в ней что-то окрепло. Она покажет ему. Покажет, что можно жить в обоих мирах. Прежде, чем откажется от него, и прежде, чем откажется от моря, она докажет ему, даже если это станет последним, что она сделает. Да, Стэнниш будет следить за нею, как ястреб, с этого мгновения и до самого отплытия. Теперь Ханне придётся на время распрощаться с морем. Она справится. Девушка не сомневалась, что сможет осуществить задуманное, только, возможно, придётся подождать, пока они доберутся до Континента. Она осуществит свой план, как только они доберутся до Англии, до Сомерсета, что на юго-западном побережье, где Стэнниш будет писать портрет новой баронессы Пинт. Сказочная жизнь, придуманная Ханной для них двоих, увядала, вытесняемая гораздо более мрачной реальностью. Но у девушки не оставалось выбора.

12. Настоящее «Я»

Думая о Кембридже, Этти представляла звонящие колокола: на башне Мемориального зала, готического здания, построенного в память о жертвах Гражданской войны, – отбивающие полчаса, когда она приехала, и колокола Святого Павла, недалеко от Гарвард-ярда, на Боу-стрит, которые скоро прогремят час. Были и другие, более далёкие, безымянные колокола, время от времени звонившие в течение дня, совершенно вразнобой. Этти подумала, что городок буквально бил в набат, умоляя учредить новую должность: хранителя курантов. Того, кто бы упорядочил время боя колоколов, созывающих на обедню или вечерню, сообщающих, что одна лекция закончилась и скоро начнётся другая. Добавьте к этому неумолкаемый звон бубенцов ломовых извозчиков, направлявшихся в Восточный Кембридж и нагруженных клетками с кудахчущими курами, и книжных тележек, заваленных томами, перевозимыми в одну из полудюжины, или даже больше, гарвардских библиотек. Как и обычно, тем туманным утром по улице разливалась настоящая симфония шума и звона. Этти казалось – она идёт сквозь лес курантов. Выскользнуть из дома через два дня после возвращения Лайлы оказалось совсем не тяжело. Возвращение болезненной сестры несло с собой благословение: все домашние ходили на цыпочках, полностью поглощённые тем, как бы не расстроить её, и Этти была последним, что занимало их мысли.

Для девочки Кембридж был завораживающей чащобой, столь разительно отличающейся от её упорядоченного мира на другом берегу реки, – густым лесом без торных троп, в котором можно было, заблудившись, оказаться на ступенях жутковатого Гарвардского музея с чучелами экзотических животных и ископаемыми костями, сохранившимися с невообразимо древних времён, или обнаружить себя в окружении густого, дымного воздуха Кембриджских кофеен, где рэдклиффские девочки, держа под сложными углами сигареты, пили кофе вместе с гарвардскими мальчиками. Этти чувствовала себя чужестранкой. Она была слишком юна, слишком мала ростом и слишком хорошо одета – хотя и старалась выглядеть немного потёртой, или ей так только казалось. Девочка нашла старую, требующую починки шаль, до которой ещё не добралась Флорри, и как только покинула дом, сняла шляпку – рэдклиффские девочки не носили головных уборов!

«А Ханна носит», – подумала Этти, разглядывая её, забившуюся вместе с Мэй в угол кофейни.

Ханна подняла глаза, когда Этти подошла к столику:

– Этти, всё хорошо?

Этти вздохнула, падая на стул, и коротко рассказала, на что стал похож дом Хоули с тех пор, как вернулась Лайла.

– Как тебе вообще удалось вырваться? – спросила Ханна.

– Без труда. Все так трясутся над Лайлой, что у них не хватает времени думать обо мне. Я позвонила дядюшкам и попросила их сказать, будто бы я пошла с ними в художественный музей.

– И они согласились? – удивилась Ханна.

– Конечно, согласились. Я же говорила тебе: они очень стараются помочь Люси… – она приостановилась, а потом продолжила. – Но не волнуйтесь, ни о ком из вас они не знают. Хорошие новости: они привлекли превосходного адвоката. Мэй, а что ты нашла в библиотеке Гора? – поинтересовалась Этти.

Она перевела взгляд на ближний к ним столик: за ним сидела молодая женщина с книгой и цветастым шёлковым шарфом на голове. Это выглядело очень утончённо, а благодаря крошечным фиолетовым очкам она напомнила Этти какое-то экзотическое создание, вроде причудливого насекомого. Возможно, того амазонского жука из коллекции дядюшки Барка. Не то что бы жуки носили очки, но они тоже были такими блестящими и разноцветными. Последние пять минут Этти пыталась разглядеть заголовок книги, которую читала молодая женщина. Наконец, та закрыла её, чтобы сделать глоток кофе и погасить сигарету. «”Дифференциальное исчисление одной переменной: начала трансцендентных функций”. Боже, – подумала Этти. – Это математика или философия?» Она слышала о трансценденталистах – всех этих людях, вроде Эмерсона[10], жившего в Конкорде. Что если эта девушка изучала и то, и другое?! А потом подошёл молодой человек и поцеловал её перед всеми прямо в губы. «Я должна пойти в Рэдклифф!» – подумала Этти.

– Этти, – внезапно позвала Мэй. – Ты слушаешь?

– Ч-что?

– Я просто говорю: тому, что я нашла в библиотеке Гора, можно верить.

– Да, – кивнула Ханна, и в её глазах внезапно заблестели слёзы.

– Рисунки с вашей мамой? Я хочу увидеть их, – решительно заявила Этти.

– И с нашей тётей, я думаю, – добавила Мэй.

– Хорошо, пойдёмте, – нетерпеливо ответила Этти.

Мэй с Ханной начали вставать.

– Всего одну секунду, – попросила Этти, хватая Ханну за руку.

– Что такое?

– Ханна, ты всё ещё планируешь выйти замуж за Стэнниша Уилера?

Ханна посуровела и отвела взгляд от Этти:

– Не прямо сейчас, Этти. Сейчас самое главное – спасти Люси.

Мэй согласно кивнула.

– Но выйдешь? – настаивала Этти.

Ханна и Мэй обменялись взглядами. Иногда Этти вела себя как собака с костью в зубах. Они знали, что не сдвинут её с места, пока Ханна не ответит.

– Я не буду принимать решение, пока мы не доберёмся до Англии.

– Когда вы поплывёте?

– Через две недели.

– На «Леониде»?

– Да, а что?

– Мы тоже поплывём. Тем же кораблём. Сначала он прибывает в Англию, а потом через Ла-Манш во Францию.

Ханна наклонилась вперёд:

– Не переживай. Наши пути никогда не пересекутся.

– Почему нет? Мы же будем на одном корабле, Ханна. Это не то, что находиться в одном городе.

– Стэнниш поплывёт первым классом.

– А ты? – одновременно переспросили Мэй и Этти.

– Мы не женаты, поэтому не можем делить одну каюту. Правда! – покраснела она.

– Так где твоя каюта? – спросила Этти.

– В третьем классе, – наклонив голову, тихо ответила Ханна.

– Значит он плывёт высшим классом, а ты низшим. Как галантно! – фыркнула Этти.

– Послушайте, для меня это не имеет никакого значения. Деньги даются нелегко. Некоторые заказы ещё не оплачены, – Этти почувствовала, как Мэй толкнула её под столом. Сообщение было однозначным: Оставим это!

– Ладно, пойдёмте, – сказала Этти, вставая. Но, не успев выйти за дверь, кинулась обратно к молодой женщине за столиком.

– Мне понравилась ваша повязка на волосы. Такая красивая ткань. Где вы её купили?

Молодая женщина посмотрела на неё через фиолетовые очки:

– В Смирне.

«В Смирне», – подумала Этти. Она сказала это, как другой сказал бы «Манчестер», или «Кейп-Код», или «Бруклин», батюшки. Как она произнесла бы название ближайшего пригорода.

* * *

Двадцать минут спустя на третьем этаже библиотеки Гора Этти подняла глаза от гравюр и вгляделась в лица Ханны и Мэй.

– Сходство очевидно! Это… это удивительно. У вас есть мама и тётя, – обе девушки кивнули. – Как вы думаете, что это за место? – она указала на скалу, где сидели две дочери моря. На заднем плане виднелись утёсы.

– Это не похоже ни на одно из мест на побережье, что я знаю, – сказала Мэй.

– И я, – согласилась Ханна.

– Думаете, это на других берегах?

– Да, по другую сторону Атлантики. Это всё объясняет, – проговорила Мэй. – «Решительный» был британским кораблём. Теперь остаётся только узнать, где найти этого Н.Б. Лоуренса.

– Но если он живёт в Англии… – со вздохом сказала Этти.

– Мы так не думаем. Он много лет работал и здесь, и за границей. Но последнее место, где он работал, было в Нью-Хейвене, в Йеле. Это всё, что мы знаем, – поделилась Мэй. – Хью нанял детектива из «Пинкертона», чтобы разыскать его.

– Детектива из Пинкертона! – восхищённо повторила Этти. – Вот это да! В тайне ото всех я всегда хотела быть детективом из «Пинкертона» – или детектившей!

Этти давно была очарована Аланом Пинкертоном, десятилетие назад основавшим детективное агентство. Девочка с трудом поверила, узнав, что её дядюшки с ним знакомы. С человеком, который, как говорили Барк с Годом, развил «современные детективные технологии» и во время Гражданской войны работал на разведку Союза. А задолго до войны – на аболиционистское движение. Он был частично шпионом, частично учёным и настоящим патриотом, хотя и родился в Шотландии. Какая жизнь!

– В тайне ото всех? – улыбнувшись, переспросила Ханна. – Я-то думала, мы с Мэй – единственные обладательницы тайны ото всех.

Лицо Этти тут же посерьёзнело. Она как будто бы внезапно повзрослела. Мягкие черты, казалось, немедленно заострились. Серые глаза, мгновение назад ярко блестевшие, неожиданно потемнели.

– У вас только одна тайна. Вы не представляете, сколько их у меня.

В этот миг зазвонил колокол на часовой башне библиотеки, и в комнате замерцали пятна разноцветного света – от ударов курантов завибрировало окно-розетка.

13. «Так вы нашли нас»

Прошло уже более пятнадцати лет с того дня, когда Нат Лоуренс последний раз поднимался по гранитным ступеням здания Службы таможенных судов на Катер-Стэйшн-авеню в Ньюпорте, что в Род-Айленде. Его терзали сомнения: по-прежнему ли ответственным за архив оставался лейтенант Рэмси? Но кто бы ни занимал эту должность, он обязан пересмотреть все бумаги и документацию о крушении «Решительного». В живых не осталось никого. Это было бы чудом, если бы три младенца, тройняшки Уолтера и Лаурентии, спаслись. Лаурентия была русалкой, но могла утонуть. Особенно, если долгое время не плавала, или, возможно, потому что совсем недавно родила. На корабле она должна была скрывать свою истинную природу. Матросам не следовало знать, что их капитан женился на русалке. После определённого возраста переходы между землёй и морем становились всё труднее. Так рассказывали сами Лаурентия и Авалония. Авалонии, живущей в пещере на Барра-Хэде, на Внешних Гебридских островах, было легко не разучиться плавать. В том малонаселённом крае люди привыкли к морскому народу и обращали на них не больше внимания, чем на тюленей, приплывавших к берегу погреться под ласковым солнцем на скалах. В основном русалки жили сами по себе, но иногда приходили в город – купить одежду, содовый хлеб или сладкие пироги. Забавно, как русалки любили человеческие пироги.

Время от времени островитяне: юноши и девушки – влюблялись в русалок. Случалось это не так уж редко – не раз и не два за несколько лет. Если русалка и островитянин вступали в брак, обычно они оставались на Гебридах. Так что эти русалки не знали печали и никогда не страдали от болезней, поражавших тех, кто уезжал далеко от моря и полностью лишался возможности плавать.

На Барра-Хэде и других островах никому не приходилось принимать этого ужасного решения, подходя к возрасту, когда, отказавшись от своей стихии, дети моря могли утонуть. Лаурентия была уверена, что и у неё всё будет хорошо: она вышла замуж за капитана, и жизнь шла прекрасно до того ужасного шторма.

– Я могу помочь вам, сэр? – спросил клерк подошедшего к высокому столу Натаниеля Лоуренса.

– Да, я бы хотел поговорить с ответственным за архив, если возможно. С тех пор, как я последний раз приходил сюда, прошло много лет. Полагаю, лейтенант Рэмси больше не занимает эту должность.

– О, нет, сэр. Вот уже пять лет как он умер. Теперь регистратор у нас лейтенант Филиппс – через эту дверь и до конца.

– Спасибо, – кивнул Натаниель Лоуренс и пошёл к двери из толстого стекла в конце длинного коридора. Сколько же раз он приходил сюда в первые годы после кораблекрушения, прочёсывая записи в поисках любой зацепки, дающей надежду на то, что брат и его жена живы. Хотя и был уверен, что все усилия тщетны.

– Лейтенант Филиппс, полагаю.

– Да, сэр.

– Я пришёл спросить о кораблекрушении, произошедшем некоторое время назад.

– Как называлось судно?

– Корабль королевских военно-морских сил «Решительный», затонувший…

– А-а, у отмели Нантакет в 1883 году! Как странно. Представляете, согласно нашему журналу, первый запрос был сделан около семнадцати лет назад, вскоре после того, как судно пошло ко дну. Смотритель маяка с побережья штата Мэн по имени Эдгар Плам направил письмо, потом было ещё несколько – от заинтересованных родственников, а потом – ничего, до этого месяца, когда пришло целых три запроса. Один – от Мэй Плам, предположительно родственницы Эдгара Плама, второй – от детектива из агентства Пинкертона. Вы, конечно, оттуда?

– О, нет. Но мой брат был капитаном «Решительного». Так вы говорите, что только в этом месяце получили три запроса?

– Да, сэр.

– И утверждаете, что Эдгар Плам – смотритель маяка?

– Эгг-Рокского маяка в Бар-Харборе, в заливе Френчмен.

– И у него есть родственница по имени Мэй?

– Да. Не могу вспомнить, что именно, но что-то заставило меня думать, будто она – его дочь.

– Дочь, – прошептал Нат Лоуренс.

Почему «предполагаемая родственница», дочь смотрителя маяка, сделала запрос о крушении «Решительного» спустя столько лет? Какая может быть связь? Кроме того, что эта Мэй Плам могла оказаться одной из тройняшек. Возможно ли, что две другие тоже живы?! Лоуренс едва сдерживался.

– Спасибо! Огромное спасибо! – он повернулся уходить.

– Вы не хотите, чтобы я принял ваш запрос? Ведь это моя работа – помогать людям.

– О, вы помогли! Невероятно помогли. Очень, но я должен успеть на пароход, пока не стало слишком поздно.

– Если поторопитесь, успеете на «Лаконию». Она довольно убога, но доставит вас до Бостона как раз вовремя, чтобы пересесть на «Прути», плывущую в Мэн.

14. Начало конца?

Люси слышала толпу, беснующуюся у тюрьмы.

– Детоубийца! Детоубийца!

Свист людей, приехавших из далёкого Кеннебанка, чтобы увидеть повешение Эдны Барлоу, прорезал холодный ноябрьский воздух. Палача прислали из Портленда. Люси ни разу не видела Эдны Барлоу с тех пор, как её привезли в Томастонскую тюрьму десятью днями ранее. Приговорённую держали в изолированной камере в другом коридоре. Но по ночам девушка слышала её разглагольствования и бред. Удивительно, как та ещё не сорвала связки. Люси почти завидовала ей. Для Эдны Барлоу всё скоро закончится, она сведёт счёты с этим миром. Несчастная ещё в камере, но скоро её заберут – казнь назначена на восемь утра. Люди стекались к зданию тюрьмы вот уже несколько часов.

Она слышала голос Отиса Гринлоу, раздающийся из её коридора.

– Люси Сноу! Люси Сноу! – резко выкрикивал он.

Нет! Нет! Не сейчас, я не готова. Беру свои слова обратно.

Они решили и её казнить прямо сейчас? Чтобы палачу не ездить лишний раз в Портленд и обратно? Люси свернулась на койке и обхватила руками колени.

– Вставай, девчонка! Вставай. – Она не пошевелилась. – Что с тобой? Я должен представить тебя новому охраннику. Временному – пока я буду на этом повешении. Понимаешь, как констебль я должен быть там и дать знак коронеру, когда её вздёрнут. Так что не добавляй мне проблем. Как эта сумасшедшая. Будь милой. Встань и поприветствуй Сайласа Гиббонса. Давай, ми’чка.

«Милочка», он назвал меня «милочкой». Судья назвал меня «милочкой» через минуту, как приговорил к смерти. Да что такое с этим миром?

Люси поднялась и нетвёрдо подошла к решётке.

– Сайлас, вот это мисс Люси Сноу.

– А-гм, – Сайлас был беззубым стариком со слезящимися глазами.

– Раньше Сайлас здесь работал. Давным-давно – ещё с моим стариком.

– А-гм.

– Сайлас, я хочу, чтоб ты знал – мисс Люси примерная заключённая. Не то, что эта вторая.

– Она была блудницей, та другая, блудницей-детоубийцей. – У Сайласа под мышкой была зажата Библия. Открыв её, он начал читать. Несмотря на то, что взгляд его, казалось, ни разу не упал на страницу, слова всё слетали с его языка:

– «Во времена, когда царь Иосия управлял народами Иудеи, Господь говорил со мною. Господь сказал: “Иеремия, ты видел всё плохое, что сделала дочь Моя Израиль? Ты видел её неверность. Она Мне изменяла с идолами на каждом холме и под каждым зелёным древом”». – Он потряс Библией и объявил. – Иеремия!

– Сайлас любит свою Библию.

Также Сайлас любил своих блудниц, по крайней мере, пассажи о них. Вслед за книгой пророка Иеремии он прочитал строки из «Левита»:

– «Не оскверняй дочери твоей, допуская её до блуда, чтобы не блудодействовала земля и не наполнилась земля развратом». – Глаза его при этом опасно заискрились.

Люси попятилась, повернулась к своей койке, забралась под тонкое одеяло и натянула его на голову.

Среди шума глумящейся толпы и помешательства старика, извергающего свою желчь, ей казалось, будто она очутилась в тёмном волчьем лесу, и её вот-вот разорвут бешеные звери. Вскоре бедлам достиг апогея, а потом обрушилась тишина. Девушке не нужно было видеть, чтоб понять, что произошло: палач, в своём капюшоне, накинул верёвку на шею Эдны Барлоу и, секунду спустя, в наступившей тишине лязгнул люк, проваливаясь у неё под ногами. Разразился оглушительный рёв. Но Люси его уже не услышала – она потеряла сознание.

* * *

Натаниелю Лоуренсу потребовалось почти что два дня, чтобы добраться до Эгг-Рока на побережье Бар-Харбора. Но теперь, неласковым утром, сгибаясь под пронизывающим северо-восточным ветром, он пробирался вверх по тропинке к маяку.

Нат громко, стараясь заглушить ветер, постучал в дверь. Прошло почти пять минут, прежде чем он услышал звук отпираемого замка. Дверь открыл седовласый человек.

– Что привело вас на эту скалу в такую скверную погоду?

Натаниель Лоуренс застыл в дверном проёме маяка, с полей его зюйдвестки и плаща текла вода.

– Мэй? Мэй Плам? Я её ищу.

– Она в Кембридже.

– В Кембридже! – недоумённо выдохнул Натаниель.

– А-гм. Недели три назад уехала.

– Н-н-но я проехал всё… – его голос сорвался.

– Завёртывайте сюда, чего стоять под дождём-то? – акцент хранителя маяка был густым, как клубящийся в шторм туман. – Плесну вам супу. Вы приплыли на утренней «Прути»?

– Да.

Гар Плам проводил гостя на кухню.

– Можете привесить свои вещички на крючок рядом с моими. В этом ноябре норд-ост несёт больше дождей, чем ветров. Тяжело, должно быть, пришлось старушке «Прути».

– Что правда, то правда. А потом я пересел на почтовую лодку. Было мокро. Вот, кстати, ваша почта. Я взял её, если вы, конечно, Эдгар Плам. Я Натаниель Лоуренс.

– Лоуренс? – Гар остановился, как вкопанный, медленно повернулся и не спускал глаз с человека, стаскивающего резиновый плащ.

– Да, сэр, Лоуренс – Натаниель Лоуренс.

Плечи Гара поникли:

– Значит, нашли нас.

– Я…я… я не совсем понимаю, что вы имеете в виду.

– Вы приехали поглядеть на племянницу.

Натаниель Лоуренс, казалось, немного колебался.

– Верно.

Гар наклонился и, крепко схватив Натаниеля Лоуренса за локоть, потащил его к стулу за кухонным столом.

– Значит, Мэй Плам – не ваша дочь?

– Думаю, вы и сами знаете, – сказал Гар, ставя перед гостем тарелку дымящегося рыбного супа. Из смежной с кухней комнаты раздался стон.

– Ох, это моя старуха Сиба. Ей не очень хорошо. Вернусь через секунду. Пора давать ей снадобье.

Гар ушёл, и Натаниель заозирался вокруг, оглядывая скромное жилище. Оно было чистеньким и аккуратным. Керосиновые лампы ярко сияли кристально-чистыми стёклами и отполированными до ослепительного блеска медными баками. Чугун дровяной печи с «Принцессы Атлантики» блестел, натёртый маслом, разливая густое тепло. Снаружи поднялся вихрь, и через два крохотные окна Натаниель различал всполохи света с вершины башни. Он посчитал: после паузы в десять секунд с пятисекундным интервалом загорались две вспышки. У каждого маяка вдоль побережья Новой Англии была своя собственная характерная последовательность, или «подпись». Подпись маяка у отмели Нантакет складывалась из двух вспышек с интервалом в две секунды и восьмисекундным перерывом. Он упёрся подбородком в руку, в тысячный раз представляя, как его брат следил за этой вспышкой. Но кто же знает, что там произошло. Сломалась ли мачта или штурвал – так или иначе, корабль потерял управление, и отмель превратилась в поджидающее их кладбище.

Гар вернулся. Под мышкой у него торчала газета, которую он аккуратно положил на стол.

– Нет, Мэй не моя дочь – и Люси Сноу тоже.

В газете была та же фотография, которую Натаниель видел в «Нью-Йорк-таймс».

– Вы знаете, есть ещё и третья.

– Третья!

– А-гм. Ханна её зовут.

Натаниель Лоуренс был совершенно озадачен.

– Но как? Как они выжили? Как вы их нашли?

Гар мягко засмеялся, словно снова переживая замечательный момент, а потом опять посерьёзнел.

– Я нашёл только одну. Не путайте. Только Мэй. На отмели Саймона. Плыла в рыбацком сундуке, я как раз там рыбачил.

И Эдгар Плам пустился в объяснения, как нашёл Мэй в тот судьбоносный день, почти восемнадцать лет назад. Когда он закончил, из соседней комнаты снова раздался стон. Гар поднял голову.

– Не волнуйтесь за неё. Она будет в порядке. Я просто не могу дать ей ещё опия, только не этим вечером.

Натаниель Лоуренс посмотрел в сторону задней комнаты. Всё это казалось настолько причудливым. Он пытался соединить вместе части головоломки – седовласый мужчина, больная стонущая женщина в задней комнате, и дитя моря по имени Мэй, которая в действительности была уже не ребёнком, но молодой женщиной.

– Значит, вы с женой вырастили Мэй.

– Я вырастил Мэй, – сказал Гар с ударением, озаботившим Натаниеля. Он выгнул бровь, но ничего не сказал, хотя Гар, казалось, знал, о чём тот хочет спросить. – Сиба не приняла её. – Натаниель был поражён тоном Эдгара Плама.

– Что вы хотите сказать?

– Ровно то, что сказал. – Гар пожал плечами. – Я пришёл сюда с этой прелестной девочкой с кудрями цвета летнего заката – ярко красно-золотыми – и она назвала её «преградой».

– Преградой? Я не понимаю.

– Недоразумением, мешающим её хворям. Сибиным любимым занятием были болезни. – Он резко рассмеялся. – Теперь она по-настоящему больна. Несколько месяцев назад её хватил удар. Но Мэй ей никогда не нравилась. – Гар остановился и потёр глаза. – Мэй – самое милое создание в мире. Она для меня – весь мир, но я обнаружил, что, вы знаете, что она… она другая. Она и её сёстры – другие.

– Она – дочь моря, как и её мать, – тихо проговорил Натаниель. – Вы давно знаете? С тех пор, как она была ребёнком?

– На самом деле, не совсем. Я пытался удерживать её вдали от воды. Чувствовал что-то… не хотел, чтоб она уплыла. Но наверняка узнал только год или около того назад. Мэй по-прежнему пыталась скрыть это от меня. Но, когда с Люси произошло несчастье, тут уж всё выплыло наружу.

– Однако мне бы хотелось узнать, как всё-таки эти три девушки нашли друг друга? Если вы подобрали только Мэй.

– Они нашли друг друга здесь, в Бар-Харборе. Это судьба их объединила. Другого объяснения у меня нет.

«Есть, – подумал Натаниель, – Законы Соли».

– Как нам помочь им, доктор Лоуренс? Они решительно настроены спасти Люси. Бедняга виновата в убийстве герцога так же, как человек с Луны. Эти девочки… всё, что дала им жизнь, так это друг друга, вот что. Хотя у Мэй есть кавалер, и у Люси тоже. И у другой, у Ханны, тоже имеется. Но эти ребята – простые смертные, уж по крайней мере Хью и Фин. Кто знает, сможет ли любовь выдержать такое испытание. Они нуждаются друг в друге. И, если Люси повесят, я… я… – голос его задрожал. – Я не знаю, что тогда будет.

15. Умереть до виселицы

Люси не шевелилась с того времени, как повесили Эдну Барлоу. Девушка тихо лежала на койке, ей казалось, будто кожа её растрескалась. Она была слишком слаба, чтобы оторвать голову от подушки и выпить кружку воды, поставленную на маленький столик Отисом Гринлоу. Люси слабела, но не испытывала боли, лишь чувствовала, как её тело затихает, медленно и непреклонно. И хотя её внутренние органы, казалось, отказывали, сознание работало с удвоенной силой. Она понимала, что умирает, но это её совсем не заботило. Она чувствовала умиротворение, как будто плыла по морю, испытывая те же эмоции, что и в тот первый раз, в ночь своего проявления, когда, сидя на наклонном рифе Выдриной пещеры на берегу бухты Оттер-Крик, почувствовала воду, омывающую колени. «Это просто другое проявление», – подумала девушка, снова и снова прокручивая в памяти воспоминание о том вечере, когда впервые поплыла: нижняя юбка плескалась вокруг, словно лепестки цветка, и она отважилась отпустить себя… просто отпустить… просто отпустить… и почувствовала завихрения и тягу прилива, мягкий шум набегающей воды.

– Деда, а что ты будешь делать, если она умрёт раньше, чем её повесят? – Джои, внук Отиса Гинлоу, стоял рядом с ним, глядя через прутья. В руках он сжимал карандаши и лист бумаги: собирался написать ещё один школьный доклад о заключённой. Учитель мальчика сказал, что тот мог бы стать репортёром, когда вырастет. Джои хотел написать конец этой истории, но если заключённая просто умрёт, получится скучно.

– Может, и надо бы вызвать доктора, – сказал Отис. – Но счета лягут на округ, а тратить такие деньги на убийцу… Я хочу сказать, спасать того, кому всё равно умирать, как-то расточительно… – он замолчал и поглядел через решётку на Люси. – Скажу тебе одну вещь: я бы побежал отсюда сломя голову, чтобы привести доктора к детоубийце Эдне Барлоу. Если кто и заслужил почувствовать каждую нитку петли палача, врезающейся в горло, так это Эдна Барлоу.

– А-гм, – ответил Джои и кивнул, словно умудрённый старик.

* * *

В Восточном Бостоне, на пирсе номер 5, далеко от томастонской тюрьмы, где в беспамятстве лежала Люси Сноу, семья Хоули готовилась подняться на борт «Леонида» с двадцатью двумя сундуками и пятью слугами. За годы брака Хорас и Эдвина Хоули совершили путешествие из Бостона на Континент более двенадцати раз. Это всегда был упорядоченный переезд, которым мистер Марстон руководил так же чётко, как генерал на полевых учениях. Небеса были чистыми, вода в гавани едва трепетала от лёгкого бриза. «Но, – подумала Этти, – не затишье ли это перед бурей?» Она внимательно наблюдала за Лайлой, когда семья поднималась на палубу первого класса. Этим мрачным ноябрьским утром на трап сияющего роскошью океанского лайнера, казалось, присела отдохнуть стайка разноцветных птиц.

«Здесь больше перьев, – подумала Этти, окидывая взглядом множество модных шляп, – чем на всех птицах Бостона».

– Отвратительно! – пробормотала она себе под нос.

– Что? – переспросила Кларисса.

– Ничего, – хмуро отозвалась Этти, глядя на Лайлу, стоящую рядом со своей сиделкой, мисс Дойл, сжимая её руку. Лайла была образцовой пациенткой после освобождения из психиатрической больницы, которую Хоули упорно называли санаторием. Однако они настояли, чтобы мисс Дойл отправилась в путешествие вместе с ними. О том, как представлять мисс Дойл, спорили не один час. «Медсестра» даже не обсуждалась; в итоге остановились на «компаньонке» и утверждении, что к Лайле присоединилась её бывшая гувернантка из санатория, которая также посещала его, чтобы поправить здоровье.

Этти в обсуждении не участвовала. У неё в голове роились другие, более важные вопросы. Люси! Ей удалось достигнуть определённого прогресса. Дядюшки поверили, что происхождение и подлинность записки весьма сомнительны и в тот же день отправились в Томастон с их адвокатом Эли Бергом, одним из лучших криминальных адвокатов Бостона. Берг сказал, что считает, что есть слабая надежда объявить судебное разбирательство ошибочным или, по крайней мере, убедить губернатора штата Мэн предоставить отсрочку исполнения постановления. Самое же удивительное заключалось в том, что удалось найти Н. Б. Лоуренса. Точнее, не совсем найти. Хью зря потратил деньги на агентство Пинкертона, потому что Лоуренс сам появился на Эгг-Роке, прежде чем детективы приступили к его поискам. Конечно, Этти была разъярена, что пришлось уехать, когда дело шло полным ходом. «Но ведь и Ханна тоже уезжает. Хотя должна была остаться!» – вскипела в Эттином мозгу мысль.

Они все просили Ханну остаться, но та отказалась, пообещав лишь не принимать скоропалительных решений и не выходить замуж за Стэнниша. У Ханны был план, который она хотела осуществить, прибыв на юго-западное побережье Англии, куда Стэнниш был приглашён писать портрет новой юной баронессы Пинт. Им предстояло остановиться в коттедже примерно в миле от главного дома, недалеко от моря, там Ханна сможет убегать, чтобы поплавать. Они планировали пробыть там целых два месяца. Для неё это было возможностью доказать Стэннишу, что она действительно может по-прежнему сохранять небольшую частичку морской жизни. Девушка будет сдержанной и всегда осторожной, и к тому времени, когда она докажет ему свою правоту, они уже будут женаты. «Всё, на самом деле, очень легко», – беспечно заявила Ханна. В её голосе звучала режущая ухо нарочитая весёлость, словно она пыталась убедить не столько Мэй и Этти, сколько саму себя.

Этти скользила взглядом по людям, поднимающимся по другому трапу, для тех, кто плыл не первым классом, но не обнаруживала никаких признаков Ханны. Но вот на трапе первого класса она углядела Стэнниша Уитмана Уилера – тот как раз обернулся. Этти терпеть его не могла! И не только за предательство своего – морского – народа, но и за надменность и властность. Как он поведёт себя, когда обнаружит, что плывёт на одном корабле с Хоули? Он ненавидел их с тех пор, как Лайла уничтожила картину. Этти молилась, чтобы Лайла ненароком не увидела Ханну. Конечно, Ханна теперь выглядела совсем по-другому, особенно с недавно перекрашенными – ужасно, по мнению Этти, – волосами. Но если Лайла увидит Ханну – или Уилера, если уж на то пошло, – покою придёт конец, и, кто знает, какой вслед за этим разразится шторм. Вспоротый портрет кисти Стэнниша Уитмана Уилера стоял перед Эттиным мысленным взором также ясно, как и в ночь, когда всё произошло. Это был холст, просто холст. И хотя краска едва высохла, кровью он не истекал.

* * *

Мэй пришла в неописуемый восторг, получив телеграмму от Гара, сообщающую, что Н.Б. Лоуренс появился на маяке на Эгг-Роке. Он существовал! Человек, веривший в их существование, жив! Сразу же, как только смогла, Мэй передала новость Этти, которая в свою очередь связалась с дядюшками. Так три джентльмена встретились друг с другом и с адвокатом Эли Бергом в небольшом салоне томастонского отеля «Моннтроуз».

Эли Берг потёр подбородок и принялся объяснять тонкости подачи чрезвычайного обращения:

– Годфри, Баркли, вы должны понять, что это будет сложно. Судья отклонил наше ходатайство о повторном слушании дела. Теперь мы можем обратиться в апелляционный суд и подать чрезвычайное обращение. – На несколько секунд он погрузился в созерцание своих ухоженных ногтей. – Апелляционный суд Мэна – как бы вам сказать? – не расположен признавать допущение нарушений, после того, как судьи первой инстанции отклонили ходатайство. За последние десять лет они не признали ни одного нарушения. Наша единственная надежда – правило исключения из доказательств.

– Да, – кивнул Баркли. – По-другому никак. Курам на смех, как они собирали те доказательства. Не исключено, что было нарушено каждое правило сбора доказательств. Эти улики недопустимы, особенно записка. Не было никакого ордера на обыск, когда они её забирали.

– Беда в том, что никто не удосужился собрать яд, – заметил Эли Берг. – И то, что он был найден – не что иное, как чистая случайность. И обнаружил его не офицер, производивший арест, но её отец, который хотел помочь дочери с накидкой. Как сообщалось, именно он первым взял маленькую дамскую сумочку, висевшую на том же крючке, что и накидка. Из сумочки и просыпался порошок, позже идентифицированный как крысиный яд.

– Но это была ловушка. Генриетта сказала, что уверена в этом! – Годфри стукнул кулаком по столу. – И записка! Записка!

– Генриетта – двенадцатилетняя девочка, и её там даже не было, – спокойно возразил Эли Берг.

– Но Люси Сноу сказала, что ничего об этом не знала. Понятия не имела, как он туда попал, – настаивал Баркли.

– Это может быть и правдой, но дело в том, что сбор этой улики не был целенаправленно незаконным. Так что гарантии, что правило об исключении из доказательств сработает, нет, но я попробую.

– Полагаю, мы можем только надеяться. – Годфри обхватил руками свою весьма внушительную талию.

«Надеяться… Надеяться недостаточно», – подумал Натаниель Лоуренс. Он должен сделать что-то, – что угодно, – чтобы спасти эту девочку, даже если это означало рискнуть… рискнуть чем? Он потерял всё – брата, его дорогую жену, репутацию, карьеру. Он не хотел потерять и эту девочку. Тем более так – на виселице.

– Вы ничего не сказали, доктор Лоуренс. Каково ваше мнение?

Натаниель смущался говорить слишком много. Он объяснил своё присутствие здесь тем, что он очень дальний родственник девочки, и, судя по тому, что родители её оставили – отец скоропостижно скончался в Нью-Йорке, а мать, жена преподобного, просто исчезла, – единственный, кто остался у Люси. Но идея начала выкристаллизовываться у него в голове.

– Интересно, могу ли я её навестить. Понимаю, она очень больна, но я врач и почти родственник, думаю, они позволят.

– Разумеется, – кивнул Эли Берг. – Это будет квалифицироваться как визит милосердия. Не думаю, чтобы вам отказали.

– Хорошо. Можете организовать его как можно скорее?

– Безусловно.

Натаниель Бертон Лоуренс ни разу в жизни не нарушал закон. Но теперь собирался. Он почти что слышал, как щёлкают шестерёнки в его мозгу, разрабатывая план по спасению Люси Сноу. Она не могла весить слишком много. Лаурентия едва ли весила более ста десяти фунтов. Конечно, когда становилась русалкой, – больше. Хвосты морского народа были тяжелы, тяжелы и мощны. Но не в случае Люси Сноу. Страдая от ужасного обезвоживания, она стала легка и слаба. Сможет ли она плавать, когда он её вытащит?

16. «Это ваш век!»

«Леонид» считался крупнейшим и роскошнейшим океанским лайнером на сегодняшний день: с большой лестницей красного дерева, ведущей в салон первого класса, обставленной по последнему слову техники больницей, крытым плавательным бассейном. Лайнер состоял из пяти основных палуб, а из кают первого класса был выход на прогулочную.

Жизнь Хоули на борту «Леонида» вошла в привычное русло. Они слыли ветеранами трансатлантических путешествий, и это было их пятое плавание на «Леониде». Относились к ним по-королевски и часто приглашали обедать за капитанским столом. Этти Хоули отправилась в свой первый трансатлантический вояж, когда ей минуло всего шесть месяцев. В два она впервые сыграла в кольца – популярную на кораблях игру – на прогулочной палубе, бросая на колышки облегчённые детские кольца. В пять – выиграла свой первый чемпионат в категории «до восьми лет». К десяти соревновалась со взрослыми и стала чемпионом рейса. Но теперь, в двенадцать, девочка отринула все эти «детские забавы», как она о них отзывалась, и сосредоточилась на более важных вещах.

Этти, в отличие от других богатых и привилегированных детей, не впитала стандартного отношения к слугам, прививавшееся представителям правящих классов с самого раннего возраста. Допустимым отношением к тем, кто находился в служении, являлось вежливое игнорирование. Редкие выражения благодарности ограничивались маленькими материальными поощрениями не домашних слуг, вроде носильщиков, официантов и проводников, в конце путешествия. Глаза богатых пассажиров первого класса, как и глаза их детей, стекленели, если мимо по коридору случайно проходила корабельная прачка, выносящая бельё, или проводник нёс чай на прогулочную палубу. Но не Этти. Она улыбалась и здоровалась. Если корабль немного качался, она могла сделать комплимент, как ловко кому-нибудь из них удалось устоять с подносом. Родители неоднократно её предупреждали, что подобное поведение граничит с неподобающим и даже возмутительным. Но их увещевания не имели эффекта, и к нынешнему – двадцать четвёртому – путешествию Этти они просто сдались. Кроме того, они были полностью поглощены Лайлой, которая в любую минуту могла «сойти с рельсов» или «с фарватера», если прибегнуть к морским терминам. Однако «компаньонка» мисс Дойл казалась бдительной, и им удавалось поддерживать Лайлу в состоянии «лёгкого полусна».

Этти никогда не наслаждалась такой свободой, как сейчас, и задалась целью выучить имена как можно большего числа членов команды, с которыми соприкасалась. Она улыбалась, кивала, спрашивала, откуда они родом, на каких кораблях служили до этого, приключались ли с ними страшные истории на море. Девочка потратила много часов, строя сложные схемы, записывая членов экипажа и их обязанности. Вероятно, чаще любого другого пассажира её приглашали на экскурсию по капитанскому мостику, с которого командир корабля и его помощники руководили судном. Особенно Этти заинтересовала комната Маркони, где два радиста обменивались телеграммами с другими кораблями. Предыдущим летом она за неделю освоила азбуку Морзе – всё ради своей мечты стать одним из детективов Пинкертона.

Девочка была полна решимости подружиться с радистами; в первый же вечер за столом капитана ей удалось вытянуть их имена прямо у капитана: мистер Лайонел Маккёрди и мистер Соломон Минц.

Пока Этти изучала свой список судовой команды и помощников капитана, её родители, если не занимались Лайлой, проводили время, просматривая список пассажиров первого класса. Там значились два Астора, один Рокфеллер и один Вандербильт. Марстон, дворецкий Хоули, всегда путешествовал с ними, выполняя на борту обязанности камердинера хозяйки. Во время этой поездки он сообщил официантам из столовой, что, если бы семью Хоули посадили за один стол со Стэннишем Уитманом Уилером, вышла бы неловкая ситуация. Таким образом, «бедствие на море» было предотвращено, и Уилера всегда сажали в противоположной части столовой.

В то утро, как и во многие другие, они ждали ланч в каюту.

– Ни одного Беллами, дорогой, – объявила Эдвина Хоули. Гораций Хоули посмотрел на жену, склонившуюся над кремовым буклетом, поверх газеты. – Ни Беллами, ни Форбсов. Какая-то ньюпортская толпа, – продолжила она, поправляя выбившуюся прядь. – Гораций, – медленно проговорила она, что всегда означало – она над чем-то глубоко задумалась.

– Да? – он сложил газету.

– Гораций, как ты считаешь, Кларисса ещё слишком юна, чтобы носить волосы по новой французской моде?

– О, ради бога, не знаю, Эдвина. Я едва ли разбираюсь в подобных вещах. Тебе виднее.

– Она не слишком юна, – спокойно сказала Этти, поднимая голову от одной из своих бесчисленных диаграмм. – Мне вы позволили сделать такую ещё до помолвки Форбсов. А Клариссе четырнадцать.

– Так, не дерзи, Этти, – вставая со стула, сказал отец.

– Ты ещё слишком юна, чтобы иметь своё мнение, – заявила мать.

Этти ответила мрачным взглядом.

– Но когда мне исполнится сорок, как тебе, мамочка, я смогу иметь своё мнение о волосах, верно?

– Этти! Мой возраст здесь совершенно ни при чём.

– А я и не говорю о возрасте; я говорю о мозгах.

– Так-так, дамы!

Этти поняла, что отец, хотя и казался спокойным, был взволнован. Каждый раз, когда он говорил: «Так-так, дамы», это было не только сигналом успокоиться, но и признаком его волнения. Гораций Хоули просто ненавидел подобные вспышки. Лайле, конечно, это сходило с рук из-за её болезни, что вызывало возмущение Этти «несправедливостью». Однако Этти была спокойна и уравновешенна. Отец часто называл её Спокойной Этти. Ужасное бремя, с её точки зрения. Но она должна была признать, что, возможно, именно её уравновешенность заставила отца прислушаться к призывам дядюшек подумать об отправке Этти в Рэдклифф. Однако мама была категорически против: «Они зубрилы! Вот как все называют этих рэдклиффских девочек. И они никогда не выходят замуж».

– Генриетта, дорогая, – продолжила мать с натянутой улыбкой. – Понимаешь, иметь слишком много мозгов – непривлекательно.

– К сожалению, мама, я не могу от них избавиться, – она встала и вышла из гостиной.

– Этти, на прогулочной палубе играют в шаффлборд, – сообщил отец вдогонку, но Этти уже спешила по коридору. Она хотела навестить Ханну. В глубоком кармане девочка несла свою верную зубную щётку, оказавшуюся незаменимой при открывании решётки между первым и нижним классами. Конечно, пройти из первого во второй или третий не было проблемой, но вот вернуться – совсем другое дело. Фокус со щёткой она придумала во время предыдущего путешествия на «Леониде». Рычажки в решёточных замках были довольно незамысловаты. А показал ей это бортпроводник Антонио, по которому она скучала, потому что в этот раз его на корабле не было. На борту судна расслоение общества шло горизонтально, а заодно и вертикально. Здесь были курительные, в которые не допускались женщины, прямо как в тавернах на берегу, куда они не осмеливались зайти. Ещё были дамские салоны и музыкальные залы, где доминировали женщины, и редкий посетитель-мужчина напрашивался на обмен озадаченными взглядами. Было, конечно, несколько других залов, где смешивались люди разных полов, вроде бального зала и французского кафе, обставленных как парижские уличные бистро.

Зазвонил колокольчик, возвестивший о прибытии тележки, заставленной подносами с завтраком, – появился мистер Марстон.

– Мадам желает, чтобы накрыли в маленькой гостиной? Или, возможно, на прогулочной палубе? Погода чудесная.

– О, это было бы чудесно, – сказала Эдвина. – Там мило и солнечно. Надену свою меховую накидку. Этого должно быть достаточно.

– Великолепно, – сказал мистер Марстон. – Велю Гастону помочь нам выкатить тележку наружу.

Гастон был стюардом кают, расположенных по правому борту.

– Чудесно! Чудесно! – восторженно воскликнула Эдвина. – Кушанья на этом корабле просто восхитительные. И, Марстон, найдите Этти. Мы заказали её любимые тосты с сыром. Только вообразите – заказывать тосты с сыром, когда можно выбрать фазаньи отбивные. Но Этти есть Этти. И где этот ребёнок?

Этти пришла несколькими минутами позже. В попытке загладить вину перед младшей дочерью Эдвина наклонилась и погладила её по голове.

– Посмотри, Этти, твои любимые тосты с сыром.

– Но мне нравятся нарезанные треугольничками, – сварливо заметила она, не заботясь, что ведёт себя, как капризный ребёнок. Если родители хотели обращаться с ней, как с безмозглой кретинкой, она не должна переживать, что ведёт себя именно так.

– В таком случае, мы можем вернуть их на кухню, мисс Этти, – предложил Марстон.

– Нет, тогда они остынут. Я могу сделать это сама, но только не ножом для масла.

– Вот, Этти, возьми мой, – сказал отец, опуская взгляд на свои столовые приборы. – Подумать только, у меня самого неполный комплект. Нет ножа для фазана. Марстон, передадите Гастону, что нам недостаёт двух ножей?

Марстон наморщил лоб:

– Странно, не правда ли. Должно быть, соскользнули с тележки. Тогда я пойду, сэр. – Он поклонился и отправился искать Гастона.

Хоули, как и многие состоятельные люди, путешествовали с небольшой свитой слуг. Кроме мистера Марстона, хозяев сопровождали Розанна и миссис Блетчли, их повариха. Эти слуги также с комфортом размещались в первом классе, но ели в столовой для горничных и камердинеров. Как только нож был доставлен, Этти быстро поела и попросилась выйти, сославшись на то, что её немного «мутит».

– Неудивительно. Проглотила всё, как удав, Этти, – нахмурившись, сказала мама. – И, должна заметить, слишком громко чавкала.

Этти отвернулась от матери, чтобы та не заметила, как дочь закатила глаза. «“Мутит”! Почему я сказала “мутит”? Надо было “укачивает”!» – и она почти рассмеялась собственной глупости. Дядюшка Барк и дядюшка Год посмеялись бы вместе с нею. И почему их только нет на борту? Вместе с ними всё всегда было гораздо веселее.

Она ещё раз извинилась и теперь лавировала в круговерти слуг, несущих завтраки господам, направляясь к лестнице, ведущей вниз, на палубу «Д», к каюте Ханны. Этти навещала Ханну каждый день, чего, к сожалению, нельзя было сказать о Стэннише. Вчера Ханна призналась, что, хотя шёл уже третий день плавания, Стэнниш ещё ни разу её не навестил. Ханна старалась найти оправдание поведению жениха, утверждая, что пассажиру первого класса непросто объяснить посещение палубы третьего класса, если он путешествует без слуг, и что Стэнниш просто не хочет вызывать подозрений, но боль в глазах ей скрыть не удавалось. Этти могла только надеяться, что он объявился этим утром.

Две горничные как раз выходили из столовой для слуг, хихикая, повернувшись друг к другу. Этти уловила несколько слов.

– Художник добивается её расположения… Конечно, она не из тех, кто станет сопротивляться.

Поражённая Этти остановилась. Возможно ли, чтобы они говорили о Стэннише? Он был единственным художником на борту, но, разумеется, даже он не сделал бы ничего настолько скандального.

– Она, должно быть, лет на десять его старше, Марси!

– Миссис Дайер это не останавливает.

«Миссис Дайер!» – слова взорвались у Этти в голове. Миссис Дайер была скандальной нью-йоркской леди – разведённой и чрезвычайно богатой. Ханна упоминала, что Стэнниш писал её портрет, когда прошлым летом ездил в Нью-порт. «Но как же он может добиваться её?» Так он поэтому не спускается навестить Ханну? Она должна была это выяснить. А пока ничего не говорить Ханне. Она просто хотела проведать подругу. Три минуты спустя Этти уже стучала в дверь её каюты.

– Да?

– Ханна, это я.

Ханна распахнула дверь, сияя.

– О, Этти, он приходил ко мне прошлой ночью, посмотри, что он мне подарил! – она коснулась жемчужной капли, висящей на шее. – Я знаю, это не обручальное кольцо, («Слава Богу», – подумала Этти), но когда мы доберёмся до Парижа, то пойдём к его знакомому ювелиру, и он сказал, что купит мне изумруд – под цвет глаз.

Сейчас эти самые изумрудные глаза искрились от счастья, но, зоркие во всём остальном, они никак не давали Ханне увидеть Стэнниша таким, каким он был: лживой, карабкающейся по социальной лестнице крысой. «Почему?» – задумалась Этти. Но воздержалась от высказывания любой из мыслей, гудящих у неё в голове, как назойливые насекомые. Она была просто рада, что Ханна счастлива – по крайней мере сейчас. Но что за игру вёл Стэнниш? Это беспокоило девочку, хотя она и решила ни за что не выдавать своих сомнений. Во всяком случае, не сейчас. Нужны доказательства посильней, чем болтовня двух глупых девиц.

– Очень красиво, Ханна, – сказала Этти, приложив все усилия, чтобы симулировать интерес к ожерелью. – Я рада, что он наконец-то спустился, чтобы тебя повидать.

– Он был очень занят – говорил с разными людьми о работе. За эти три дня он договорился ещё о двух портретах. Если он сможет находить по одному клиенту каждый день, я думаю, его денежным проблемам придёт конец. Я сказала ему, что он должен настаивать на двух третях предоплаты вместо обычной половины. И мне кажется, он ко мне прислушался!

Этти понизила голос:

– А ты… – она кивнула в сторону плещущейся за бортом воды.

– Нет… слишком опасно. Матросы всё время стоят на вахте на мостике и прогулочных палубах. Но до прибытия – Стэнниш сказал, ветра благоприятные, – осталось всего четыре дня. И у меня есть лосьон, который, кажется, помогает.

Этти заметила несколько кристалликов на покрывале. В каюте было ещё четыре койки, но у Ханны была всего одна соседка: девушка-голландка, почти не говорившая по-английски.

– Что ж, береги себя, Ханна, – сказала Этти. Но что-то в её голосе, должно быть, выдало беспокойство. Ханна схватила её за руку и сжала её.

– Не волнуйся, Этти. Я действительно думаю, что всё будет прекрасно. Просто прекрасно. Поверь мне. Он любит меня больше, чем когда-либо. И даже говорил, что у нас будет маленький приморский коттедж в Корнуолле. Я хочу сказать, есть квартира в Лондоне, которую, как говорит одна клиентка, он может занять. Миссис Дайер – она очень богатая. Как бы то ни было, у неё есть большой дом, и она никогда не пользуется квартирой, и он сказал, это идеальный вариант для занятий делами в городе, но ему нужно место, чтобы отдыхать со мной.

«Почему, – задумалась Этти, – её лицо всегда как будто сияющей эмалью покрывается, когда она об этом говорит, словно может растрескаться».

– Думаешь, он не будет возражать, если ты захочешь плавать? Ты это хотела сказать?

– Не совсем, но, я считаю, со временем он должен понять. Он любит меня!

В её голосе слышалось напряжение, а глаза, казалось, пристально уставились в пространство, будто ища подтверждение словам. Этти было совершено очевидно, что Ханна обманывала саму себя. «Так вот что любовь делает с людьми?» – подумала Этти. Если так, то она любой ценой будет держаться от романтики подальше. Неужели ради любви нужно жертвовать собственными мозгами? В таком случае она бы предпочла остаться старой девой.

Этти ничего не сказала, но задумалась, почему Стэнниш пообещал Ханне домик у моря, если настаивает, чтобы она не плавала? Это жестоко. И тут её осенило. Может, он хочет жить двойной жизнью – одну жизнь с миссис Дайер, богачкой, которая сможет обеспечивать его клиентами, а вторую – со своей настоящей любовью, Ханной. Разделить их, как и сейчас, на корабле, чтобы они никогда не встречались. По сути, у него получится две «жены».

– Просто будь осторожна, Ханна. Будь осторожна.

– Ох, Этти, ты так это говоришь, что страшно становится, – поддразнила Ханна.

– Послушай, сейчас я должна идти. Мне нужно кое-что сделать.

Ханна улыбнулась:

– И чем же ты сейчас занимаешься, Этти? Играешь в шаффлборд или кольца? Я слышала, на верхней палубе много всякого такого и, разумеется, танцы. Временами музыка из танцевального зала доносится даже сюда. Скажи, у них есть арфа?

– Да, но нет арфистки. Она заболела накануне отплытия, и её не успели никем заменить. – Этти заметила, как зашевелились пальцы Ханны – будто перебирали струны. Одна из сокровенных тайн Ханны заключалась в том, что она обладала необъяснимой способностью играть на арфе. Она даже никогда не слышала арфы, пока не начала служить у Хоули, а когда однажды услышала, девушку неудержимо к ней потянуло. Наконец, однажды вечером в Бар-Харборе, что в Глэдроке, когда ни остальных слуг, ни других членов семьи не было, она поиграла для Этти. Мистер Марстон тоже оказался там и был весьма очарован. Ханна заверила, что её научили этому в приюте, где она провела первые годы своей жизни. Марстон попытался уговорить её поиграть для Хоули, часто нанимающих музыкантов на свои вечеринки, но Ханна умоляла не выдавать её.

– Значит нет арфистки. Жалко, – вздохнула Ханна.

Десять минут спустя Этти постучала в дверь каюты Маркони.

– Войдите! – отозвался мистер Минц.

– Ах! Это ты, Генриетта! – воскликнул Соломон Минц. Мистер Маккёрди не услышал её, потому что принимал сообщение с плывущего на запад корабля. – Хочешь послушать? – и мистер Минц предложил Этти свои наушники, она надела их и начала отмечать точки и тире.

– Что у тебя? – просил мистер Маккёрди, наблюдая, как она внимательно прислушивается и ставит точки и тире на карте.

– Волны у берегов Ирландии – три-четыре фута, но в Соленте, у Фастнета и в Бискайском заливе намечается буря.

– Подумать только, ты действительно освоила код!

– Я бы хотела стать оператором, – Этти наблюдала, как мистер Маккёрди набивал код, подтверждая, что получил сообщение. При каждом ударе с латунных головок отлетали маленькие искры.

– Знаешь, ещё в Крымскую войну… – начал мистер Маккёрди.

– О, я знаю всё о Крымской войне, – перебив его, нетерпеливо сказала Этти. – Флоренс Найтингейл, леди с лампой.

– Да, верно. А ты знаешь, что она была не просто медсестрой, но и статистиком?

– Статистиком? – переспросила Этти.

– Несомненно. Фактически именно она изобрела доказательную медицину. Найтингейл хранила данные и всю информацию, которая помогала в лечении заболеваний.

– Это просто удивительно, – изумлённо выдохнула Этти. – А вы знаете, что в Гарвардском университете в Кембридже, в Массачусетсе, есть шотландская женщина-астроном?

– Неужели!

– Да, мой друг работает в Гарвардской обсерватории и всё мне о ней рассказал. Её зовут Вильямина Флеминг, она изобрела систему обозначения звёзд и открыла туманность Конская голова.

– А что это такое, мисс Генриетта? – спросил мистер Маккёрди.

– Вы не знаете? О, это очень красиво. Это небольшое полукруглое облако пыли и газа в созвездии Орион. Оно немного похоже на лошадиную голову, если немного повернуть шею. Его, конечно, не видно невооружённым взглядом, но я видела фотопластинку, и мой друг Хью обещал привезти очень мощный телескоп в наш летний дом в Мэне в следующем году и показать мне.

– И вы утверждаете, будто бы эта шотландка его обнаружила?

– Она действительно сделала это!

– Вот видите, мисс Генриетта, женщина может стать кем угодно, а ведь мы прожили в двадцатом веке всего один год. Так что не вижу никаких препятствий, чтобы вы стали радисткой. Это ваш век!

17. Противостояние

«Мой век», – печально думала Этти. Она сидела на одном из стульев, расставленных по периметру бального зала в честь банкета. Обе её сестры танцевали. Их волосы были искусно уложены в высокие причёски с несколькими скромными локонами, мягко подпрыгивающими на уровне ушей, когда они кружились по комнате, ведомые партнёрами.

Эдвина Хоули сжимала руку мужа.

– Посмотри на Лайлу. Разве она не прекрасна? Я так ею горжусь. Она чудесно ведёт себя в этой поездке, правда, Гораций?

Эдвина и Гораций Хоули были особенно довольны поведением дочери во время этого путешествия. Она была не просто послушной, но и приветливой. Этим днём во французском кафе были чай и танцы, и несколько джентльменов пригласили её потанцевать. Лайла вела вежливую беседу и почти оживлённо рассказала о представлении, которое хотела посетить в парижском Оперном театре. Она даже со знанием дела говорила об архитекторе театра, Гарнье, и великолепной росписи потолка Поля Бодри, изображающей историю музыки.

Этти зевнула, и мама тут же повернулась к ней:

– Этти, прошу тебя. Это так грубо.

Девочка скрестила руки и плюхнулась на свой стул:

– Мне скучно.

– И почему же тебе скучно?

– Во-первых, я не танцую. Мои волосы не зачёсаны наверх, и я одета, как пятилетняя.

– Этти, тебе всего двенадцать.

– Я потанцую с тобой, дорогая, – сказал мистер Хоули, наклоняясь к дочери.

– Папа! Да я от стыда сгорю. – Вскочив, она пошла к столику с напитками, где разговаривали две женщины.

– Дора, вы не видели миссис Дайер?

– Она, разумеется, не здесь. Как и художник, – ответила вторая женщина с понимающей улыбкой, заставившей Эттин желудок сжаться.

«Хм, – подумала Этти. – Значит, об этом знает не только горничная миссис Дайер». Она забыла о пунше и решила побродить по комнате и послушать, обсуждает ли кто-нибудь ещё миссис Дайер и её художника. «Хороший детектив из агентства Пинкертона поступил бы так же», – отметила она. Но, прослонявшись по залу ещё минут десять, девочка так ничего и не услышала и вернулась к родителям.

– Пожалуйста, можно мне пойти в свою каюту? Я на середине такого чудесного романа.

– Ох, Этти, ты читаешь слишком много романов. И только не говори мне, что взялась за одну из этих тягостных диккенсовских историй о бедняках.

– Нет, мама, это Джейн Остин. Там все очень воспитанны, понимаешь? Люди, в основном, богаты, а если и не богаты, то не отчаянно бедны и не болеют, как у Диккенса. Беднейшие люди обычно викарии и что-то в этом роде. Никаких уличных оборванцев.

– Тогда, я думаю, всё в порядке, дорогая, – Эдвина затрясла пальцами, словно пытаясь рассеять неприятные образы, только что нарисованные дочерью.

По правде говоря, Этти лгала: узнай мама, что на самом деле читает её дочь, она бы закатила истерику или скандал. За это путешествие девочка уже дважды прочитала книгу Остин, а дядюшки Год и Барк дали ей «Приключения Гекльберри Финна», которые она так любила. Как же она жалела, что плывёт не на плоту по Миссисипи, а на этом дурацком корабле. Она только что прочитала ещё один чудесный отрывок о том, как прекрасна была жизнь на плоту. Этти повторила его.

Мы говорили, что нет дома лучше, чем плот. Везде кажется тесно и душно, но не на плоту. На плоту чувствуешь себя свободно, легко и удобно.

Да, вот что она чувствовала на борту «Леонида» – тесноту и духоту – и изводила себя вопросом, будет ли ей когда-нибудь по-настоящему свободно и легко. Час спустя она всё ещё читала, когда кто-то мягко постучал в дверь.

– Войдите.

Это была Лайла. Дрожащая улыбка играла на её лице, а когда сестра улыбалась, Этти всегда начинала нервничать, не уверенная, что сулит эта улыбка. Что пугало в Лайле, так это её предательская натура. Её улыбка никогда не была искренней, а, скорее, прикрытием двуличности.

– Чего ты хочешь? – тут же насторожившись, спросила Этти.

– Что ты читаешь? – спросила Лайла.

Этти крепче сжала свою книгу:

– Ничего особенного.

– О, действительно? То, как ты в неё вцепилась, наводит на мысль, что ты рассматриваешь грязные французские картинки – обнажённых девушек.

– Что? Ты с ума сошла?

– Поговаривают, что да, – она издала высокий, электрический смешок. И Этти показалась, что с её губ сейчас сорвутся искры, как в комнате Маркони при передаче сообщений.

– Если желаешь знать, я читаю Марка Твена.

– Никогда о нём не слышала, – наигранно зевнула Лайла.

Этти испугалась. Лайла была способна на что угодно, тем более это Этти бросила камень, убивший Яшму. Но, с момента возвращения старшей дочери Хоули, о кошках не было сказано ни слова. Однако теперь в глазах Лайлы закипала ярость. Она вспомнила? Они были одни. Клариса всё ещё танцевала. Родители тоже, а где сиделка – компаньонка – Лайлы, мисс Дойл? Разве она не должна везде с ней ходить?

Этти встала с кровати:

– Где мисс Дойл?

– Для этого мне мисс Дойл не нужна.

– Для чего?

Лайла стояла, перегородив дверь, глаза её расширились. В нефритовых омутах разгорелось яркое пламя, и Этти могла поклясться, что увидела вертикальную чёрточку – кошачий зрачок.

– Просто хочу задать тебе маленький вопросик, – голос Лайлы сочился с отвратительной сладостью. Словно марципан. Этти тут же подумала, как она ненавидит марципан.

– Спрашивай, – выкрикнула Этти.

– Мистер Уилер, ненароком, не на этом корабле?

«Ненароком?» – уши Этти почти вздрогнули. Где сестра научилась всем этим причудливым витиеватостям? Речь её была столь же обманчива, как и разум.

– Да. И что?

– Как бы выразиться поизящнее? – Лайла возвела глаза к потолку, будто размышляя над этим монументальным вопросом.

– Выкладывай уже, Лайла, – не стала деликатничать Этти.

– Что ж… Это правда, что говорят о нём и миссис Дайер?

– Откуда мне знать? Кто вообще такая эта миссис Дайер?

– Этти, дорогая, ты ответила неправильно, если ожидала, что я тебе поверю. Когда лжёшь, следует быть более собранной.

– Не понимаю, о чём ты говоришь.

– А я думаю, понимаешь. Преподам-ка тебе урок вранья. В конце концов, я – законченная лгунья.

– Я хочу спать, Лайла.

– Но не во время же моего урока! Итак, хочешь узнать, как надо было мне ответить?

– Хорошо. Что я должна была тебе ответить?

– Ты должна была сказать в таком порядке: «Кто вообще такая миссис Дайер?», а потом «Откуда мне знать?» Видишь, так гораздо убедительнее. Если бы ты сперва спросила, кто такая миссис Дайер, тогда следующий за этим вопрос «Откуда мне знать?» прозвучал бы более правдоподобно.

– Хорошо. Кто вообще такая миссис Дайер? Откуда мне знать?

– Вот, теперь правильно.

– Отлично. Теперь я могу пойти спать?

– Не-е-ет… – старшая сестра покачала головой, словно предостерегая маленького ребёнка. – Видишь ли, ты всё ещё не ответила на мой вопрос. Мистер Уилер крутит любовь с миссис Дайер?

– Я не знаю!

– Я не знаю, – повторила Лайла, передразнивая сестру. – А я думаю – знаешь. И, если ты действительно знаешь, как ты думаешь…? – она прижала ладонь к губам – задушить смешок. Нос её сморщился, будто она была маленькой девочкой, нарушившей правила. – Как ты думаешь, что скажет Ханна?

– Ханна? Какое отношение к этому имеет Ханна?

– О, я думаю, что они – любовники. – Тут Лайла запнулась, глаза её охладели. – Я знаю, что они любовники.

«Как она обо всём этом узнала?» – подумала Этти, почувствовав вспышку ярости. Действительно ли её безумная сестра была лучшим детективом, чем она сама?

– Но, конечно, они же из разных социальных классов, и эта миссис Дайер – тоже. Разведённая и служанка. А он, знаешь ли, из знатной семьи.

«Осторожно… осторожно, Этти, – предостерегала саму себя девочка. – Она знает не так много, как думает, и, самое главное, понятия не имеет, что Ханна тоже плывёт этим кораблём!»

– Но, – продолжила Лайла, – у миссис Дайер, определённо, есть деньги, и, я думаю, они ему и нужны. Возможно, я тоже могла бы ему их предложить.

Этти кивнула. И тут в дверь снова постучали.

– Войдите! – с облегчением почти провизжала она.

На пороге стояла мисс Дойл, выглядящая, как говорила Лайла, «накрахмаленно» даже в своём подобающем случаю розовом вечернем платье.

– Лайла, дорогая. Твои родители волнуются. Ты исчезла, ничего никому не сказав.

– Ни к чему волноваться. Болтаю со своей любимой сестрой, – она сладко улыбнулась Этти. – Она мне так помогла. – Лайла подошла к девочке. – Спокойной ночи, сестричка, – сказала она, наклонилась, чтобы поцеловать девочку, и прошептала ей на ухо. – И кстати, дорогая сестричка, я знаю, кто убил Яшму. И никогда не забуду. Никогда!

18. Она – моя семья

Натаниэль Лоуренс держал запястье Люси, следя за секундной стрелкой своих карманных часов, – пульс неравномерный. Он отложил часы и опустил руку девушки на одеяло, слегка её похлопав. Кожа была сухой, на подушечках образовались кристаллики. Он склонился над ней и мягко отвёл веко, наблюдая расширение зрачка. Это было так странно, впервые увидеть свою племянницу, племянницу, которая, как он думал, наверняка погибла под обломками «Решительного». Она была так больна, что походила на тусклое отражение своей прекрасной яркой матери Лаурентии.

– Шо скажете, док? – спросил Отис Гриноу, нервно пританцовывающий снаружи камеры.

– Очень больна, но можно вылечить.

«Только зачем? – подумал он. – Чтобы её смогли повесить?» Адвокат признавался, что надежда на пересмотр приговора в апелляционном суде была ничтожно мала. Когда Натаниэль шёл в тюрьму, то подозревал, что девушка страдает от той же болезни, от которой он однажды лечил Лаурентию: от соляной анемии, возникающей у русалок, если они долго не плавают.

Именно тот случай натолкнул его на исследования физиологии солевого обмена и общего обмена веществ у русалок. Лоуренс заподозрил тот же недуг, ещё не осматривая Люси, и захватил с собой соляной раствор. Когда он сделал инъекцию в вену на её руке, подозрения подтвердились: на щеках девушки начал проступать здоровый румянец. Сработало, но что, если он лишь на время облегчил её страдания, а потом ей снова станет хуже? Сможет ли он одурачить констебля? Он не казался особенно умным и проявлял уважение, которое необразованные и недалёкие люди часто выказывают докторам или законникам. Доверие, граничащее с легковерием. Сможет ли он убедить тюремщика Люси Сноу, что та умерла? Проблема заключалась в том, что «умереть» она должна была достаточно здоровой, чтобы ей хватило сил уплыть с Мэй… далеко, далеко, туда, где их встретит Авалония.

Покидая гостиницу после разговора с Эли Бергом, Натаниэль Лоуренс имел смутное представление, как перевезти Люси в больницу, а потом помочь ей исчезнуть. Вокруг больницы крутилось слишком много людей. Здесь же был всего один человек, констебль, но, если Люси «умрёт», ему придётся позвать коронера.

* * *

Хью, Мэй и Фин ждали Натаниэля на верфи на берегу реки Джордж, что вела в гавань. Они не осмеливались встречаться в людных местах. Подходя, он увидел с десяток кораблей на разных этапах строительства, горы брёвен и строящееся, хорошо оснащённое грузовое судно. Рёбра его незаконченного корпуса тянулись вверх, царапая небо, словно кости какого-то огромного существа, сохранившиеся с первобытных времён. Снег начал падать большими хлопьями, и на мгновение показалось, будто скелеты недостроенных кораблей начали двигаться. Как призраки, ищущие тело, это были корабли без моря, без мачт и парусов, что могли бы поймать ветер, и всё же самую малость они шевелились за тонкой завесой падающего снега. Натаниэль увидел трёх молодых людей, стоящих в тени прибрежного судна, вытащенного на конопачение.

– Как она? – спросил Фин. Парня трясло, его руки дрожали так сильно, что было почти невозможно представить, как он ещё мог строить те прекрасные корабли, что окружали их.

– Не очень. Но…

– Но что? – страдание исказило лицо Фина.

– Я могу помочь ей, – доктор сделал паузу, – и, думаю, справлюсь лучше адвоката.

– Что вы хотите сказать? – спросил Хью.

– Прошлым вечером я встретился в гостинице с адвокатом и двумя дядями Этти. Эли Берг сказал, что апелляционный суд вряд ли признает вынесенный вердикт ошибочным.

– Тогда её повесят, – выдохнул Фин. – Этого не может произойти. – Он качнулся назад, и Хью успокаивающе положил руку Фину на плечо.

– Этого не произойдёт, – спокойно ответил Натаниэль Лоуренс.

– Как? – едва слышно спросила Мэй.

– Ваша мать однажды страдала от похожего недуга. Он проявляется, когда русалка пытается оставить море, но на каждого влияет по-своему. Если русалка осознано отказывается от моря в пользу земли, привыкание проходит легче. Со временем физиология просто меняется. Для остальных всё гораздо сложнее.

– Это объясняет случай Стэнниша Уилера, – с раздражением заметила Мэй. – Ему было просто. У него был сильный стимул бросить море – живопись.

– Это парень, в которого влюблена ваша сестра Ханна?

– Да, вот почему он не хочет бросать землю.

– Я уверен, что прежде, чем вы проявились, вы трое испытали какие-то из этих симптомов, но они не так остры, по крайней мере, до определённого возраста. Я должен сказать откровенно… – Натаниэль приостановился, и его глаза обратились к Фину и Хью, когда он снова заговорил. – Эти девушки должны самостоятельно решить, прислушавшись к сердцам и разуму, жить ли им только на земле, или вы предоставите им возможность без помех выходить в море.

– Как это, «без помех»? – спросил Хью.

– Есть место под названием Барра-Хэд в самой западной части Внешних Гебридских островов, что в Шотландии. Люди, живущие там, знают о морском народе. Они принимают их, хотя русалки и склонны к уединённой жизни. Тем не менее, на протяжении веков там заключаются браки между людьми и детьми моря. Не часто, но бывает. Такие браки там допускаются.

– Допускаются? – выныривая из глубокой задумчивости, приглушённым голосом спросила Мэй. – Интересно, – тихо прошептала она, изучая лица Хью и Фина. «Интересно, – подумала она, – есть ли на том небе звёзды, которые Хью хотел бы найти? И сможет ли Фин строить свои лодки там, на другом краю океана?» Вслух она этого не сказала. Не осмелилась. А потом подумала о Гаре: «Есть ли там маяк, за которым он смог бы присматривать?» В это мгновение Хью потянулся к её руке и сжал её, как будто прочитав её мысли и отвечая: «Да, мы могли бы жить под теми звёздами».

Но по щекам Фина, смешиваясь со снежинками, которые таяли, соприкасаясь с кожей, потекли слёзы.

– Но всё это бессмысленно, если Люси казнят.

Натаниэль протянул руку и сжал плечо Фина:

– Люси не умрёт. Послушайте-ка мой план. Я могу сделать ей соляные инъекции для восстановления сил – сейчас состояние близко к коме, но в моих силах вернуть её к жизни. Потом я объясню Люси, что ей нужно симулировать смерть.

– Но если вы вернёте её к жизни, разве тюремщик не заметит?

– Он не отличается сообразительностью. Я собираюсь попроситься остаться с ней остаток сегодняшнего дня и ночь. Я скажу, что, хотя она, кажется, дышит ровнее, пульс нестабилен, и меня беспокоит, что это может привести к сердечной недостаточности. Затем у неё случится «сердечная недостаточность», и она «умрёт».

– Вы хотите сказать… вы хотите сказать, она просто притворится? – страх и отчаянье сделали Мэй похожей на ребёнка.

– Да, моя дорогая, просто притворится.

– Но как же вы вытащите её из тюрьмы?

– Тюремщику придётся позвать коронера. Поверь мне. Вот тут-то я её и заберу. А вы будете ждать её прямо здесь. – Он повернулся к Мэй. – Мэй, ты должна будешь помочь ей плыть. Потребуется некоторое время, чтобы к ней вернулись силы.

– Короче говоря, вы вытащите её из тюрьмы, – подытожил Фин.

– Да, никто не заподозрит, что полумёртвая девочка, сбежавшая из тюрьмы, прыгнула в реку Джордж и уплыла прямо в море.

– Это… это… – начала Мэй.

– Это блестяще, – закончил Хью, широко улыбаясь.

– Она будет жить! – полупрокричал, полузадохнулся Фин, согнувшись пополам, хватаясь за колени, чтобы удержать равновесие.

– Она – моя семья, – прошептал Натаниэль. – Она – моя семья.

19. Он любит ваши деньги, мадам

«Вот видите, мисс Генриетта, женщина может стать кем угодно… Это – ваш век!» – слова мистера Маккёрди эхом отозвались в Эттиной голове, когда она шла по коридору к лифту первого класса. Она вышла на палубу «А», ища по левому борту каюту миссис Дайер, номер 138, судя по списку пассажиров. Между 136 и 138 располагался бельевой шкаф, как и по правому борту, где находилась каюта Хоули. Впереди открылась дверь, и Этти вскочила в него. Она узнала голос. Стэнниш Уитман Уилер. Девочка приоткрыла дверцу и, выглянув в щёлочку, разглядела женскую руку с бриллиантовом браслетом на запястье. Она увидела, как Уилер прижал руку женщины к щеке, потом – к губам.

– Вы восхитительны! – проговорил художник.

Этти почувствовала, как скрутило живот, и, борясь с подступившей тошнотой, опустилась на пол. Ей нужно подумать, не поддаваясь панике. «Соображай… соображай, Этти», – приказала она себе.

Так или иначе, она вернулась к каюте семьи Хоули и сразу же отправилась в салон, который делила с Кларисой, сейчас, к счастью, отсутствующей. Успокоившись, девочка подошла к столу, села и вытащила листок бумаги. Окунув перо в чернила, Этти написала аккуратным почерком наверху страницы слово «Варианты». А под ним набросала короткий список:

1. Рассказать Х.

2. Поговорить со СУУ

3.

Девочка принялась пожёвывать кончик пера. Пункт 3 не придумывался. Она попыталась вообразить, как идёт к Ханне и рассказывает ужасную правду о женихе. Поверила бы ей Ханна? Или слепая любовь к Уилеру заставила бы её взглянуть на Этти, как на ребёнка с разыгравшимся воображением?

Тогда она попробовала вообразить себя, идущей к Уилеру. Стал бы он разговаривать с нею после той неприглядной истории с семейством Хоули? Возможно, лучше всего поговорить с миссис Дайер и объяснить, что Стэнниш помолвлен с другой? Это могло стать пунктом номер 3.

Но должна ли она делать это? Чего она добьётся? Действительно ли она хочет, чтобы Ханна вышла замуж за Стэнниша? Нет, но девочка не могла просто смотреть, как художник опять причиняет боль её лучшей подруге. А если Ханна выйдет за Уилера и обнаружит его неверность, что тогда она будет делать? Этти снова почувствовала, что разрывается. Возможно, если поговорить с миссис Дайер, это ускорит события, и, возможно, Стэнниш вообще перестанет видеться с Ханной. Если, конечно, ускорит. Ей придётся призвать всё своё мужество, но она это сделает. Этти взяла ручку, начисто вытерла перо и поставила его обратно в держатель. Она поговорит с миссис Дайер. Женщины часто ужинали в кафе, значит можно отправить записку через Гастона, стюарда, обслуживающего их каюту. Этти снова взяла перо и написала:

Дорогая мадам Дайер,

У меня возник сложный вопрос, который я бы хотела обсудить с Вами. Умоляю Вас согласиться поговорить со мной. Думаю, лучше всего сделать это в Вашей каюте – вопрос довольно деликатный. Пока мы не встретимся, я бы предпочла держать своё имя в секрете.

Она закончила писать. Не отпугнёт ли миссис Дайер анонимное письмо? Возможно, ей следует, не раскрывая имени, написать немного яснее, кто она. Этти снова взялась за перо: «Уверяю, у Вас нет ни одной причины меня бояться. Я не адвокат, не детектив и не мужчина, если на то пошло…» Девочка снова остановилась. Осмелится ли она это написать? Перо, казалось, зацарапало громче, когда она вывела: «Я – ребёнок. Но, – она задумалась, – скоро я буду женщиной двадцатого века. Вот!»

Пятнадцать минут спустя Гастон вернулся с ответом и отдал девочке надушенную записку. Она вдохнула аромат. Немного чересчур. Бостонские леди не пользовались душистой канцелярской бумагой. Девочка развернула записку. В ней было всего два слова. «Я заинтригована». Этти поглядела на Гастона.

– Мне следует пойти сейчас?

Он кивнул:

– Да, мисс, сейчас.

– Гастон, пожалуйста, никому не рассказывайте.

– Мисс Генриетта, я рассказал хоть что-нибудь о том, как вы орудуете зубной щёткой, чтобы попасть на палубу третьего класса?

– Нет, конечно, не рассказали, – ответила ему Этти, улыбаясь самой сладкой улыбкой, почти заставив его покраснеть. Никто и никогда не улыбался ему так. Богатые дети, кроме этой девочки, все казались одинаковыми: просто уменьшенными копиями своих родителей. Самодовольство капало с них, словно жир с жареной утки. Но не Генриетта. Антонио рассказывал ему о Генриетте Хоули.

* * *

– Но, моя дорогая, – миссис Дайер, сидящая в роскошном красном бархатном кресле, наклонилась вперёд. – Боюсь, я вас разочарую. Сожалею, если вы ожидали, что я буду рыдать и рвать на себе волосы. – Она почти печально покачала головой и поцокала языком. – Но я не из таких женщин…

Она начала поглаживать огромный алмаз, висящий на шее, служивший, казалось, лишь для того, чтобы приковывать взгляд к груди. Но Эттины глаза не отрывались от её лица. Женщина оказалась старше, чем она воображала. Красивое лицо уже подёрнулось морщинами, а большие голубые как будто застилал мягкий глубокий туман. Туман, однако, едва прикрывал жёсткий блеск, таившийся в глубине. Этти не была разочарована, она была потрясена.

– Эта девочка, как её зовут? Кажется, Хелен?

– Ханна, – мрачно поправила Этти.

– Точно. Так вот, я, конечно, знаю всё об этой Ханне. А Стэнниш знает, что от меня лучше не делать секретов.

– И это вас не тревожит? Что у него две возлюбленные?

– А должно?

– Но они помолвлены.

– Раньше меня никогда не тревожило подобное. Не тревожит и сейчас.

Этти уставилась не собеседницу в безмолвном ужасе. Она считала себя гораздо менее наивной, чем другие благовоспитанные девочки её возраста, но даже она не могла скрыть потрясение, вызванное словами миссис Дайер.

– Послушайте, дорогая, – с улыбкой сказала женщина, явно позабавленная Эттиной реакцией. – Мы со Стэннишем заключили неплохое соглашение. У меня есть квартира в Лондоне и поместье в пригороде. Я помогаю ему находить клиентов. Я сама – одна из его клиенток. Мой портрет его кисти признан в Парижском салоне, самой выдающейся художественной выставке на Континенте. Я помогла это устроить. Это повлечёт за собой множество заказов, и у Стэнниша появится возможность просить более высокую плату. Он поднимется до уровня Джона Сингера Сарджента, будучи почти вдвое его моложе. А это, действительно, многого стоит. А после салона он сможет отправиться в Корнуолл, когда захочет, и поиграть в семью со своей жёнушкой. Или приехать с супружницей в мой загородный дом, когда закончит портрет баронессы… – Этти вздрогнула, услышав слово «супружница», – и навестить меня в Лондоне, когда пожелает. Я весьма гостеприимна. И умею делиться.

Этти встала. Она была в ужасе. Чайная чашка дрожала на блюдце в её руках.

– Но Ханна не знает об этом соглашении. Это кажется Вам справедливым?

– О, знаете поговорку: «В любви и на войне все средства хороши».

Этти закрыла глаза и простояла так несколько секунд:

– Но, миссис Дайер, вы ведь даже его не любите.

Миссис Дайер это, казалось, немного задело. Жёсткий блеск прорвался сквозь туман.

– Это не важное. Главное, он любит меня.

– Он любит ваши деньги, мадам.

Этти поставила чашку и устремилась прочь из каюты. И только тогда, когда девочка поворачивала дверную ручку, мисси Дайер подошла к ней и мягко коснулась её руки.

– Что такое? – спросила Этти.

– Ты ещё научишься, Генриетта. Ещё научишься.

– Чему я научусь, миссис Дайер?

– Что означает быть женщиной в новом веке, в двадцатом веке.

– Вы хотите сказать, помешанной на деньгах девкой? – девочка выскочила из комнаты.

Этти дрожала от гнева, идя по коридору от каюты миссис Дайер. Она не могла поверить, что сказала это слово: девка. Оно, казалось, ошпарило её рот, но девочка произнесла его и была этим довольна. Она бы повторила его тысячу раз. Этти чувствовала, что её щёки горели, но не от смущения, а от гнева. Нет, не это знаменовало новый век! Ничуть!

– Мисс Генриетта, что-то случилось? – Гастон вывернул из-за угла в конце коридора.

– Нет… нет… – Этти приостановилась. – Хотя, на самом деле, да, Гастон. Случилось нечто ужасное.

– Ох, мисс Генриетта, – казалось, стюард разнервничался, увидев её в таком состоянии. Он огляделся по сторонам. – Пойдёмте со мной.

Этти последовала за ним в маленькую комнатку, увешанную скатертями на стойках, и всё ему начистоту рассказала.

– Теперь вы знаете, что Ханна – моя лучшая подруга, и она хочет выйти замуж за Стэнниша Уитмана Уилера, и… и…

– Он обманывает её с этой богатой леди.

– Да.

– И вы не знаете, должны ли ей рассказать?

– Нет. Не думаю, что она мне поверит. Я и сама в это почти не верю. Хотя, нет, не так, я не верю в это… в это соглашение, о котором говорила миссис Дайер. Ей просто всё равно. А Ханне было бы не всё равно. – Этти не могла вообразить, каково это: быть такой… такой – она пыталась найти слово – бездушной! Да, такой бездушной, как миссис Дайер или Стэнниш. А ведь, если верить «Русалочке», этой гадкой сказке, именно люди обладали душой в отличие от бездушного морского народца. Русалки же были изгнаны с небес и обречены на то, чтобы их косточки сгнили в море. А люди просто возносились вверх, прямиком в райские кущи. Что там говорила глупая бабка-русалка?

Мы не обладаем бессмертной душой, и никогда не будем жить другой жизнью… Люди же имеют душу, живущую вечно, даже после того как их тела обратятся в прах. Они летят вверх, по кристальному воздуху, пока не достигают сияющих звёзд.

«Чушь! – подумала Этти. – Если кто и не заслуживает другой жизни, так это миссис Дайер!»

– Возможно, Ханна узнает об этом сама.

– Но как? Начать с того, что Ханна плывёт третьим классом, и, даже услышь она что-нибудь, как бы мы доказали ей, что это правда?

– Мисс Генриетта, вы, как никто другой, должны знать, что пробраться из первого класса в третий и обратно – не проблема, если есть зубная щётка.

– Да, – девочка слегка наклонила голову. – Но как предоставить доказательства Ханне?

– Смотрите, все – по крайней мере все горничные и коридорные на этой стороне корабля – знают об интрижке между известным художником и богатой разведённой американкой.

– Но не Ханна.

– Потому что не видит, как он входит и выходит из её каюты. Не видит, как время от времени они обнимаются или даже как танцуют на балконе миссис Дайер.

– А вы видели, Гастон?

– Я – нет, горничные.

– Как горничные умудрились подсмотреть, что они танцуют?

– Стелла – горничная миссис Дайер, её камеристка. Она каждый вечер прибирается в хозяйской каюте. Мистер Уилер и миссис Дайер часто пьют бренди и курят на прогулочной палубе, прежде чем миссис Дайер удаляется. Иллюминаторы открывают Стелле обзор на эту палубу, когда они там находятся, и…

– И если бы я смогла устроить так, чтобы Ханна пришла в нужное время, она увидит всё, о чём вы рассказали?

– Вот именно! – кивнул Гастон.

«Но не будет ли это слишком жестоким?» – подумала Этти. Плавание подходило к концу. Осталось три, возможно, четыре дня, прежде чем они прибудут в Саутгемптон. Но она не могла вынести мысли о том, что Ханна достигнет другой стороны Атлантики в полном неведении о предательстве своего жениха. Она не могла вынести мысли о том, что подруга вступит в ложный брак, отказываясь ради него от части себя, от своей истинной сущности.

20. «Я готова умереть! Готова уплыть!»

– Послушай меня, Люси!

«Кто это шепчет мне?» Над её головой нависало лицо.

– Слушай внимательно, – Натаниэль Лоуренс стянул марлевую повязку, которую носил последние два дня как прикрытие своего плана. Он сказал констеблю, что Люси страдает от инфекционного заболевания, и даже посоветовал соблюдать дистанцию и надевать маску, приближаясь к камере менее чем на десять футов.

– Кто вы? – она моргнула. Девушка чувствовала, как будто очнулась от долгого, глубокого сна, но в то же время сознавала, что этот человек всё время находился рядом.

– Я – твой дядя, а ещё врач. Но они этого не знают, – объяснил он, кивая в сторону коридора. Он должен был говорить очень быстро, потому что констебль мог вернуться в любой момент.

– Мой дядя? – ошеломлённо переспросила Люси. «У меня есть дядя?» Она попыталась присесть, чтобы лучше рассмотреть лицо мужчины, но обнаружила, что не хватает сил. Он сын моря? Брат матери или… Он правда не выглядел, как сын моря, но и Стэнниш Уитман Уилер тоже не выглядел. Как давно он отказался от моря?

Натаниэль взял Люси за руку и сжал её:

– Я брат твоего отца. Мэй, твоя сестра, ждёт тебя снаружи, и я собираюсь вытащить тебя отсюда. Но ты должна быть храброй. Нам предстоит притвориться, что ты умерла.

– Умерла? – повторила Люси, в голове клубились путаные мысли. Возможно, она уже умерла. Возможно, это происходит всегда, когда кто-то умирает: воссоединение с семьёй, но тогда не должно быть никакой Мэй. Никакой Ханны, ведь они живы. Она покинула бы их.

– Мы просто притворимся, но у нас не так-то много времени. Констеблю придётся уйти, чтобы привести коронера. В этот момент я должен буду тебя отсюда вытащить. Мэй и Фин ждут у реки.

– Фин! – вдруг встревожилась она.

– Да. Кажется, твой кавалер не спал с тех пор, как тебя арестовали. Он испытает огромное облегчение.

– Он отправится со мной и Мэй?

– Нет, не теперь: сейчас тебе придётся уплыть. Сперва это будет нелегко, потому что ты долгое время находилась вдали от моря. Но Мэй тебе поможет.

– Я действительно поплыву? – в её голосе послышалось волнение, тронувшее Натаниэля до глубины души.

– Да, вы поплывете через море к родным берегам, к своей земле. И встретитесь там с Авалонией, сестрой своей матери.

Люси закрыла глаза и глубоко вздохнула:

– Я готова.

– Хорошо. Сейчас я прикрою тебе рот маской, а потом заверну тебя в саван.

«Игра начинается, – подумал он. – На кону – жизнь».

– Констебль! Констебль! – закричал он, натягивая маску.

– Да, сэр? Что такое?

– Боюсь, она умерла. – Он вынул карманные часы и посмотрел на них. – Ровно минуту назад. Теперь вы должны привести коронера и принять все меры предосторожности при выносе тела. Коронер должен одеться, как я. Любому, кто будет касаться тела, следует надеть маску. После перевозки тела, все каталки необходимо обработать.

– Обработать?

– Да, дезинфицирующим раствором. Это стандартная процедура для инфекционных заболеваний. Он поймёт, что я имею в виду.

– Это займёт некоторое время.

– Ничего.

– С вами будет всё в порядке, доктор Лоуренс? Я хочу сказать, вы ведь несколько дней её лечили.

– Я принял несколько таблеток хинина. Тех же, что я предложил вам, когда только заподозрил болезнь. Уверен, вы тоже будете в порядке. Разумеется, эта камера должна быть так же полностью продезинфицирована после выноса тела.

«Тело», – подумала Люси. Как странно это звучит, как причудливо. Как будто она разделилась надвое. Но одновременно она, наконец-то, чувствовала себя цельной от захватывавшего её дикого восторга.

Натаниелю Лоуренсу потребовалось меньше минуты, чтобы завернуть девушку в саван. Констебль оставил дверь камеры открытой, не считая необходимым запирать мёртвую арестантку. Лоуренс тщательно изучил план этой части тюрьмы – женской секции – ещё в свой первый приход. Люси оказалась единственной заключённой. Неподалёку был чёрный ход, через который доставляли всё необходимое. Он давал кратчайший и наименее приметный маршрут к верфи на реке Джордж. Стояла суббота, и никаких рабочих не ожидалось.

Люси почувствовала, как дядя поднял её. Для старика он двигался довольно быстро, а он действительно казался старым – по крайней мере, за шестьдесят. Что если они попадутся? Сможет ли он победить в схватке с констеблем? Какие только мысли ни кружились в её голове. Дядя сказал, что её ждёт Мэй, а ещё Фин! Милый Фин… Но как же Ханна? Девушка услышала скрип двери, а потом почувствовала дуновение холодного воздуха. Лоуренс знал, что воздух покажется ей холодней, чем вода – такова была странная физиология морских существ. Мэй ждала точно там, где и должна была. Они сбросили саван. Солнце только вставало, окрашивая воду на востоке в нежно-розовый цвет – они поплывут в обрамлении утренней зари.

– О, Люси! – Мэй обняла сестру, поразившись, как та исхудала. Финеас зашёл в воду, чтобы помочь поддержать Люси, Хью стоял рядом с Мэй.

– С ней всё будет хорошо, Мэй, – заверил доктор. – Просто придерживай её по началу. Она обретёт силы, как только восстановится солевой баланс в крови. Чем дольше вы будете плыть по реке, тем сильнее она будет становиться. До моря менее полумили. – Он глубоко вздохнул. – А теперь – марш отсюда.

Люси повернулась к Фину, обвившему руками её талию и смотрящему на неё изумлённо и недоверчиво.

– Ты жива, – выдохнул он, улыбаясь сквозь слёзы. – Ты будешь жить, и никакой океан нас не разделит, я обещаю. Я найду тебя.

Хью прошептал Мэй на ухо:

– Звёзды выведут меня, Мэй. Они будут моим окном в твой новый день, и я приду.

Люси и поддерживающая её Мэй вступили в солоноватые воды реки. Мэй понимала, что сестра ужасно слаба: обвив руку вокруг груди Люси, она потащила её за собой. Не прошло и секунды, как ноги Мэй слились в великолепный хвост, но она по-прежнему чувствовала, что Люси пытается плыть, слабо отталкиваясь от воды ногами. Река углубилась и стала чуть более солёной. Мэй видела, как ноги Люси силятся соединиться. Но это требовало времени. Вдруг сёстры почувствовали змейку прилива, утягивающего их в залив. Морская вода окутала их, и Мэй почувствовала новый завиток течения, остающийся за нею – за ними! Этот завиток мог возникнуть только от одного: ноги Люси наконец-то слились, и плавники хвоста заработали в полную силу, подстраиваясь под её собственный ритм. Мэй ощутила силу Люси, рассекающей воду с радостным воплем:

– Я смогла, Мэй. Смогла. Я вернулась!

* * *

Морским созданиям не нужны карты и компасы. Не нужны секстанты и хронометры. Они «чувствуют север» в голове, как перелётные птицы. Чувствуют притяжение течений и глубокие подводные потоки, пронизывающие моря, и могут читать их, как штурманы читают звёзды. Всю свою жизнь Люси и Мэй, несомненно, были связаны с домом, хотя никогда его и не видели. Вскоре они почувствуют первые струйки течения Авалар, которое в конечном итоге вольётся в Водоворот Корри Ведьминой Головы, считающийся источником, колыбелью морского народа. С каждой минутой Люси чувствовала, что становится сильнее. И в головах Люси и её сестры начала одновременно расцветать одна и та же мысль. Где Ханна? Они обе чувствовали это странное пространство между ними, воздушный карман, пустоту в воде – потерю. Они все – Люси, Мэй и Ханна – чувствовали эту пустоту, когда впервые проявились, и теперь Люси с Мэй снова её ощутили. Значит ли это, что Ханна окончательно стала человеком? Что покинула море полностью и навсегда?

21. Там что-то есть

Стюард Гастон нашёл Ханне форму камеристки или, попросту говоря, горничной. Эти женщины помогали слугам пассажиров и были обучены поддерживать страдающих от морской болезни. Основная часть их работы заключалась в подготовке кают для сна: они разбирали постель, чистили уборную, приносили вазы со свежими цветами из холодных камер цветочника. Стелла, горничная госпожи Дайер, принимала живое участие в приготовлениях – она не очень-то любила свою хозяйку и была до глубины души тронута рассказом Гастона о бедной Ханне. Сама Ханна выслушала Этти со смесью недоумения и недоверия. Оставаясь внешне спокойной, она лишь проговорила:

– Я должна в этом убедиться.

Получив форму, Ханна смогла с лёгкостью попасть из третьего класса в гедонистический мир первого. Погода весь день была особенно тёплой, а море – спокойным. Пассажиры прохаживались по общей прогулочной палубе, те, у кого были личные, вышли на них. Некоторые, вроде миссис Дайер, наняли развлечь себя музыкантов из судового оркестра; войдя в каюту, Ханна услышала звуки вальса, наигрываемого на скрипке. По воздуху струился аромат любимых духов миссис Дайер – «Звезда любви». Стелла получила распоряжение распылять их над свежезастланной постелью каждый вечер. Ханна помогала ей. Слегка отодвинув шёлковую занавеску, Стелла поманила девушку к иллюминатору. Ханна широко распахнула глаза. Ей не верилось в реальность сцены, разворачивающейся на личной прогулочной палубе, которую она видела через окно каюты 138, но ошибки быть не могло. За стеклом скользили две фигуры. Вот танец закончился, и Стэнниш нежно обхватил голову миссис Дайер своими большими руками с длинными красивыми пальцами. Силуэты всё сближались и сближались, и через мгновение Ханна оцепенело наблюдала, как они слились в страстном поцелуе. Этти оказалась права. Девушка приготовилась к натиску боли и горя. Но, к своему удивлению, не почувствовала ничего подобного. Ханна не могла разобраться, кто вызывал в ней больший гнев: Стэнниш или она сама? Он поступил подло, но и она позволила себя обмануть.

Наконец Ханна оторвала взгляд от любовников и как в тумане пошла обратно в свою каюту третьего класса. Девушка сняла и повесила форму – вдруг пригодится, правда она не была уверена для чего. Как будто полученных доказательств было мало. Неужели она действительно захочет вернуться и снова себя мучить? Не в состоянии заснуть, Ханна несколько часов пролежала с открытыми глазами. Было уже далеко за полночь, когда она услышала знакомое постукивание в дверь. Девушка замерла, скованная холодом. Стэнниш! Как он осмелился посетить и её, и свою любовницу в один вечер? Но Ханна была уверена, что это он. Художник всегда тихо и быстро стучал три раза подряд, а потом – ещё два.

Она встала с постели и открыла дверь, стоя совершенно неподвижно в своей закрытой муслиновой ночной рубашке. Он заполнил собою дверной проём, перекрывая свет из коридора.

– Дорогая девочка, ты – словно ангел.

Девушка почувствовала исходящий от него запах духов, окутывающих каюту миссис Дайер, – «Звезда любви». Ханна закрыла глаза, когда он её поцеловал. Запах был столь подавляющим, что ей казалось – она сейчас задохнётся.

– Накинь шаль, дорогая, – довольно тепло. Пойдём на заднюю палубу, как прежде. У меня есть для тебя ещё один подарок.

Когда после первого натиска боли она вернулась из каюты миссис Дайер, слёзы Ханны затвердели в мелкие хрусталики ярости. Теперь же она чувствовала наводнившее её необъяснимое спокойствие. Может быть, подобная невозмутимость была обратной стороной ярости? Девушка не была уверена. Она позволила художнику взять её за руку и отвести вверх по лестнице к проходу, ведущему на корму палубы второго класса на уровне «С». Стэнниш снова её поцеловал.

– Ханна, ты в порядке? – спросил он.

– Что это за запах?

– Какой запах?

– Странные духи.

– О, сегодня вечером я сидел за столом с какими-то женщинами. Знаешь, как эти леди переусердствуют с парфюмом.

Она смотрела на него, не отрываясь.

– Это объясняет… – тихо сказала она. Лаконичный ответ его, казалось, немного расстроил.

– Что объясняет?

– Объясняет, почему ты так пахнешь.

– Ханна, сегодня ты сама на себя не похожа.

Девушка посмотрела на море, внезапно осознав: Стэнниш даже не подозревает, насколько он прав. Там что-то было. Прижав руки к груди, дочь моря отшатнулась от художника. Она что-то почувствовала. Пустоту, обрамляющую её до встречи с сёстрами. Они были там… где-то там, где-то. Она развернулась и побежала вверх по другой лестнице.

– Ханна, ты куда?

– Мне нужно немного побыть одной, Стэнниш. Позволь мне поразмышлять.

Он нахмурился:

– Ханна, только не натвори чего-нибудь, чего-нибудь… – художник запнулся. – Чего-нибудь глупого.

– Поверь, я не сделаю ничего глупого. – И, хотя голос девушки сквозил холодом, которого он раньше никогда не слышал, Стэнниш повернулся и ушёл.

Рассвет только занимался. Ханна почувствовала, как внутри неё клубится и вспенивается вихрь. Она взобралась на верхнюю палубу. Море было таким спокойным. По неподвижной воде, словно яркая серебряная лента, вился лунный свет, и девушка почувствовала притяжение неведомой силы. Ханна не сомневалась – там были её сёстры.

Девушка свернулась возле швартовной тумбы, обвитой швартовочными верёвками, и проспала до тех пор, пока не отпылал рассвет.

* * *

Этти поднялась ни свет ни заря. В последние два дня она взяла за привычку сразу же отправляться в комнату Маркони, обнаружив, что самые интересные сообщения приходят рано утром. В особенности ей нравилось наблюдать за пальцами радистов, когда те выстукивали сообщения. Из-под клавиш вылетали искорки – мужчины передавали сведения о погоде и местоположении судна. Время от времени ей позволяли выстукивать простые сообщения, и она становилась всё более искусной. Девочка и пяти минут там не провела, когда заметила, как брови мистера Маккёрди поползли вверх.

– Вот те на, – пробормотал он, прочитав, должно быть, нечто волнующее. Этти скосилась на череду точек и тире, которые он записывал. Значки начали собираться в осмысленные куски – новость оказалась ошеломляющей. «Осуждённая убийца сбежала из тюрьмы. Люси…» Дальше она не дочитала, пронзительно вскрикнув. Оба радиста встревожено обернулись.

– Нет, не останавливайтесь. Извините. Продолжайте. Продолжайте.

Мистер Маккёрди и мистер Минц вернулись к своим аппаратам. Когда мужчины застучали по клавишам, в воздух снова брызнули искорки. Их глаза и уши в наушниках были сосредоточены на принимающих устройствах: магнитных детекторах, любовно называемых «Мэгги», вместе с настройщиком Маркони преобразовывавших принимаемые радиоволны в электрические сигналы.

Искры так и летали. Мистер Минц вручил Этти дополнительный комплект наушников. Она схватила блокнот с карандашом и принялась записывать морзянку.

«Люси Сноу, осуждённая убийца, приговорённая к повешению, незадолго до казни сбежала из тюремной камеры в Томастоне, Мэн. Находясь в заключении, мисс Сноу тяжело заболела и наблюдалась у врача, чьё имя на момент публикации не было доступно. Как сообщает тюремный констебль, ему было объявлено, что заключённая умерла от считавшегося заразным заболевания. Разыскивая коронера, констебль покинул тюрьму. Вернувшись, он обнаружил, что тело, как и сам врач, пропало. Поиски доктора и девушки были начаты немедленно».

– Генриетта! Генриетта! – мистер Минц потряс Этти за плечо. – Вы в порядке?

По лицу девочки бежали слёзы:

– Я в порядке. В порядке. – Она начала стаскивать наушники. Девочка никогда не чувствовала себя счастливей, но понимала, что не должна показывать восторга. Ей надо добраться до Ханны. Надо сказать Ханне. Её сестра спасена. Люси спасена!

22. Смертельный ущерб

«Пипетки так удобны», – думала Лайла. Удобны и эффективны – всегда можно отмерить как раз столько, сколько требуется, не привлекая внимания. А ей нужно было правильное количество: не слишком много и не слишком мало, иначе кто-нибудь мог что-нибудь заподозрить. Как хорошо, что мисс Дойл оказалась никудышной морской путешественницей. Её начало мутить, едва она ступила на борт «Леонида». Судовой врач прописал ей настойку имбиря с мятным маслом. Лайле было достаточно просто добавлять в неё по две капли собственного опия. Концентрированная мята и имбирный аромат надёжно скрывали горечь опиумной настойки, и, ничего не подозревая, мисс Дойл погружалась в глубокий сон. Даже когда не спала, она становилась вялой и уступала всему, чего бы Лайла ни просила или ни требовала. А самое замечательное – никто, казалось, не замечал никаких перемен в поведении мисс Дойл. А если и замечал, то списывал всё на морскую болезнь.

Лайла готовила ночную дозу, пока мисс Дойл купалась в роскошной ванне. Мисс Дойл никогда не пользовалась подобными благами цивилизации, и сибаритская ванна с маленькой подушечкой, позволяющей полулежа почитать, была ей в новинку. Конечно, мисс Дойл могла в любой момент утонуть. Однажды ночью она заснула, и Лайла совершила то, что считала благородным спасением. Правда книга, грошовый ужастик – «Рубиновая нить» или что-то в этом роде – упала в воду и пришла почти в полную в негодность. Лайла, однако, расположила к себе мисс Дойл, зайдя в судовую библиотеку, чтобы добыть ещё одну книгу равных литературных достоинств. Когда таковой не нашлось, Лайла спросила горничную, нет ли у неё подобных книг, и та вернулась с двумя. Мисс Дойл была впечатлена и глубоко благодарна. Она даже сообщила об этом добром деле родителям девушки, разумеется, забыв упомянуть о содержании книги. Это до крайности взволновало Эдвину и Горацию Хоули – раньше их дочь никогда не отличалась состраданием.

А теперь глаза их «сострадающей» дочери искрились блеском, что так часто сопровождает безумие, пока она орудовала пипеткой, готовя вечернее зелье мисс Дойл.

– Эни, мини, майни, ти, – нашёптывала она самой себе. – Кому первому уйти? Миссис Дайер или Этти? Кто шагнёт навстречу смерти…? – она замолкла, а потом со смешком выпалила. – Навеки!

Этти думала, что она такая умная, шастая по кораблю и шпионя за людьми. У Лайлы были свои методы. Их отец выделил каждой дочери столько денег на мелкие расходы, что они могли бы скупить все магазины океанского лайнера. Посещение магазинов стало новым развлечением на роскошных лайнерах, и точно так же, как знаменитые рестораны и гостиницы предлагали жильё и еду, некоторые лондонские и парижские изысканные магазины открыли филиалы на борту «Леонида». Пассажиры могли платить за покупки наличными или же записать их на счёт каюты. На борту был чудесный шляпный магазин, а также ещё один по соседству, специализирующийся на довольно модных турецких шалях и итальянских шёлковых платках из Комо. Лайла купила несколько и обнаружила, что ими удобно расплачиваться с горничными. Соблюдая осторожность, она никогда не подкупала собственных слуг. Девушка по опыту знала, что Розанна и мистер Марстон настолько болезненно верны хозяевам, что никогда не продадутся, и предполагала, что прислуга других путешествующих была такой же. Другое дело судовые горничные. Их не связывала личная преданность, кроме того, Лайла не просила их о чём-либо недопустимом, вроде кражи. На что ей драгоценности миссис Дайер? Девушке нужны были лишь сведения, и, сегодня вечером, – доступ к каюте. Лайла сказала горничной, что она родственница миссис Дайер и хочет отнести ей подарок.

– У неё день рождения, вы знаете? – миссис Лимсоул, горничная палубы «А» по левому борту, резко вдохнула. Было непривычно, что кто-то, особенно не из её коридора, знает её имя. – О, и миссис Лимсоул, мне было так жаль услышать о смерти вашего супруга в прошлом году.

– Но как же вы об этом услышали?

– О, я уверена, он сопровождал мою крёстную, миссис Дайер, во многих плаваниях, и она так хорошо о нём отзывалась. Так прекрасно, что «Леонид» продолжает традицию службы Лимсоул с вами, его вдовой.

– О, спасибо дорогая. А я и понятия не имела, что вы крестница миссис Дайер и что у неё сегодня день рождения.

– Как и многим женщинам, ей не нравится говорить о своём дне рождения. Она не празднует, но я купила ей маленький подарок в ювелирном магазине. Конечно, это украшение не такое сказочное, как её собственные драгоценности. Это медальон, но зато с гравировкой, и я добавила к нему книгу стихов. Крёстная любит поэзию. И я хотела бы лично вручить ей подарок.

– О да, конечно.

– Когда лучше всего это сделать?

– После ужина она обычно возвращается в каюту, чтобы отдохнуть и освежиться. У неё часть бывает гость.

– О, мистер Уилер, да. Крёстная говорила, он рисует её портрет.

Болезненно бледные щёки миссис Лимсоул тронул слабый румянец.

– Думаю, лучше всего было бы, если бы вы пришли сразу после ужина.

– А если я приду немного пораньше, вы меня впустите? Хочу сделать ей сюрприз и оставить подарок на чайном столике.

– Конечно, я могу это устроить. Если хотите, принесу птифуров. Я имею ввиду, не именинный пирог или что-то такое, хотя можно организовать и это.

– О, как прекрасно! Птифуры были бы великолепны.

– И шампанское?

– Почему бы и нет? Почему бы не сделать всё грандиозным… только бы не слишком. Как я уже говорила, она болезненно переживает день рождения… – И про себя добавила: «Больше ей не придётся ни о чём переживать – она перестанет стареть».

Лайла посмотрела на часы, встроенные в прикроватный столик. Ужин начнётся не ранее, чем в восемь. У неё ещё почти пять часов. Мисс Дойл всегда отказывалась от десерта – судовой врач не рекомендовал ей жирной пищи – и принимала лекарство ровно за десять минут до ужина. К тому времени, как «компаньонка» выходила из-за стола, веки её тяжелели, и Лайла часто сопровождала её в каюту. Лайла завернула крышечку лекарства от морской болезни, положила его в небольшой кожаный чехол, где хранились другие туалетные принадлежности мисс Дойл, и выглянула в иллюминатор. С неба ещё струился слабый свет, но дни становились всё короче. К пяти уже сгустится кромешная тьма, а потом до ужина останется три часа.

Лайла была до крайности взволнована и даже с усмешкой подумала, что чувствует себя словно в собственный день рождения. В некоторой степени так оно и было. Девушка наблюдала за этими двумя с тех пор, как поползли слухи. Смотрела, как они танцевали на капитанском балу. Следовала за ними на прогулочную палубу первого класса, а потом – к маленькой уединённой кормовой палубе, где частенько встречались тайные любовники. Видела, как они обнимаются. Как художник целует миссис Дайер в шею. И почувствовала пробежавшую по телу странную дрожь. Она заставит его стать своим. Да, заставит! И он снова её нарисует. А она объяснит, почему должна была уничтожить картину, на которой он изобразил её с сёстрами. В её голове созрело отличное объяснение.

Вот, что она теперь будет делать. Она отрепетирует. Она начала ходить взад и вперёд по каюте, шепча:

– Видите, дорогой Стэнниш, на самом деле всё довольно просто. Подумайте сами, как бы вы себя почувствовали, если бы с вами произошло нечто подобное? Если бы такой великий портретист, как вы, решил бы заменить вас на портрете, поставив вместо вас другого человека, в данном случае – служанку. О, вы говорите, что почти закончили картину, что это была действительно моя фигура, и я располагалась на заднем плане, в то время как мои сёстры – на переднем, и там повсюду были тени. Так, а теперь честно: вам пришлось добавить тени, чтобы скрыть, что та девушка не была мною. И, возможно, вы правы. Возможно, никто бы не заметил. Но я заметила… – Лайла замолчала. Она знала, как собирается это сказать – низким и немного дрожащим голосом. Девушка хотела звучать не сердитой или оскорблённой, а обиженной, раненой – расстроенной. Ровно так она себя тогда и чувствовала. – По правде говоря, Стэнниш… когда вы так с кем-нибудь поступаете, то крадёте его душу. Мою душу – да, вы украли её и заменили другой. Это своего рода смертельный ущерб. Умышленный. Так что я, конечно же, должна была разрезать холст.

Теперь же в её кармане лежал другой нож, который она тайком прихватила с подноса, доставленного в каюту родителей в самом начале плавания. В то время девушка ещё не была уверена, что будет с ним делать. Но нож так ярко мерцал на тележке, вкатывающейся в родительское купе, что она просто не удержалась и опустила его в карман. Теперь Лайла знала, зачем он ей – уже не для разрезания холстов.

* * *

Этти провела весь день в поисках Ханны. Её не было ни в каюте, ни во вместительной столовой третьего класса, неприятно пахнущей жирным рагу и варёной капустой. От Ханниной соседки было мало толку: та едва говорила по-английски и лишь пожала плечами, воздевая ладони к потолку, словно говоря: «Одному Богу известно». К ужину Этти почти обезумела. Когда мать ворвалась в её каюту, она обнаружила Этти, грызущей ногти, чего та не делала с тех пор, как ей минуло семь.

– Где ты была, Этти? Мы должны прибыть к ужину через четверть часа! – миссис Хоули помолчала: – И, Этти, почему ты грызёшь ногти?

– М-м… я не знаю, мама, – тихо ответила она. – Ты чудесно выглядишь, – добавила девочка, пытаясь сменить тему.

Эдвина Хули была окутана облаком гофрированного тёмно-синего шифонового платья. Атласный лиф был расшит звёздами, на шее ослепительно сиял сапфировый кулон.

– Ой, мамочка, у меня болит голова. Можно я пропущу ужин? – янтарные глаза Эдвины сузились.

– Ты страдала головной болью вчера вечером, Этти. Нет, ты не можешь пропустить этот ужин. Мы снова приглашены за капитанский стол. Немногих зовут отобедать с капитаном дважды. Это большая честь.

– Я отказываюсь от своего места – пусть кто-нибудь другой отобедывает. По-моему, вполне демократично.

Эдвина широко открыла рот.

– Демократично! Где ты нахваталась таких слов? – миссис Хоули с недоверием покачала головой.

В каюту вошла Кларисса и теперь наблюдала за словесной перепалкой младшей сестры и матери, словно смотрела теннисный матч, крутя головой из стороны в сторону.

– Мы живём в демократии. Точнее, в республике, – заметила Этти. – Строго говоря, Соединённые Штаты – республика, потому что это форма правления, при которой власть находится в руках народа и его избранных представителей.

– Генриетта Грейс Хоули, где ты набралась этих идей?

– Мама, это не идеи. Это факты. Это форма правления нашей страны.

Плечи Эдвины опали. Огорчённое выражение медленно заволокло её лицо:

– Этти… что мне с тобой делать? – девочка не была уверена, как ответить на этот вопрос. – Просто пообещай мне одну вещь.

– Какую, мама?

– Ты… ты… собираешься стать одной из этих… из этих… суф… суф…

– Суфражисток! – в каюту вошла Лайла.

– Ах, ты просто очаровательна! – воскликнула Эдвина, обращаясь к старшей дочери. На Лайле было тёмно-красное шёлковое платье с серебристой отделкой, косу украшал чёрный стеклярус.

«Очаровательна?» – подумала Этти. В облике сестры было что-то беспокойное. Этти что, единственная это заметила? Глаза Лайлы лихорадочно поблёскивали, шея была напряжена – она казалась почти наэлектризованной.

– Да, суфражисток.

– Я… я… – Этти не могла отвести взгляда от Лайлы. – Когда-нибудь я бы хотела голосовать, мама. Но не волнуйся. Не думаю, что это произойдёт. Не при моей жизни.

Лайла склонила голову набок:

– Определённо не при твоей жизни, Этти.

Этти почувствовала, как на неё накатывается холодная и тёмная лавина.

– Я готова отправиться на ужин, мама, немедленно.

– О, дорогая. А почему бы тебе не надеть серый бархат? Он чудесно сочетается с твоими глазами.

– Да, мама.

– Я пришлю Розанну заняться твоими волосами. Думаю, синие банты подойдут идеально.

– Да, синие – идеально. – Рассеянно согласилась Этти, всё не отводя взгляда от Лайлы, которая теперь поигрывала с рюшами на своём декольте.

Места за столом были тщательно распределены. Узнай Этти, что мама попросила стюарда капитанского стола посадить Клариссу рядом с молодым Сэмюэлем Эймсом из Добывающей компании Эймсов, она бы не удивилась. Тот объяснял ей «архитектуру» их последнего экскаватора. Этти никогда не думала, что экскаваторы – архитектура, скорее, что они помогают строителям создавать архитектуру. Для Эймсов же экскаваторы добывали золото. Со своими экскаваторами те стали богаче любых других горнодобытчиков, во всяком случае так говорил Гораций Хоули. Экскаваторы Эймсов прокладывали железные дороги поездам, начавшим пересекать материк почти полвека назад.

Лайлу усадили между капитаном и первым офицером. Она казалась немного рассеянной, но время от времени поворачивалась то к капитану Бисли, то к офицеру Коллинзу и что-нибудь спрашивала. Однако она по-прежнему бросала взгляды в сторону стола в дальнем углу, за которым сидела миссис Дайер с друзьями. Стэнниша Уитмана Уилера за тем столом не было. Казалось, его всегда усаживали на несколько столов дальше.

Тем временем унесли бульонные чашки и принесли второе – крохотулишные, на взгляд Этти, бараньи отбивные с заключённой в маленькое бумажное жабо костью.

– Этти, не играй с едой, дорогая, – склонившись к дочери, прошептала миссис Хоули.

– Когда на бараньей отбивной надеты штаны, она напрашивается на то, чтобы с нею поиграли, – пробормотала Этти.

– Скажите, мисс Генриетта, а вы ходите в школу мисс Гудоу для юных леди, как ваша сестра Кларисса? – спросил Сэмюэль Эймс.

Этти подняла взгляд и улыбнулась. Было мило с его стороны вовлечь в разговор и её.

– Ещё нет. У меня гувернантка. Но в следующем году. Так, папочка?

– Да, думаю, так. Генриетта очень яркая девочка. Думаю, там она расцветёт.

– А потом я надеюсь расцвести в Рэдклиффе, – добавила Этти.

– Бог ты мой! – воскликнул Сэмюэль Эймс.

– Я того же мнения, мистер Эймс, – с ловким вздохом ввернула Эдвина.

Краем глаза Этти увидела, как Лайла встала, извинившись перед капитаном и первым офицером, и, обогнув стол, подошла к матери.

– Мама, прошу разрешения уйти. Я чувствую приближение ужасной головной боли.

– Конечно, дорогая. Хочешь, чтобы Кларисса или Этти тебя проводили?

– Со мной всё будет хорошо. Если мне что-нибудь понадобиться, есть мисс Дойл.

Эттины губы сложились в мрачную линию, и девочка уставилась на штаны бараньей отбивной. «Почему это Лайле разрешается страдать от головной боли, а мне нет?» Теперь она никуда не сможет уйти, хотя придумала ещё несколько мест, где могла бы поискать Ханну. Но две больные головы за одним столом были недопустимы.

Разговор повернулся к беглой убийце.

– О, вы ещё не слышали? – спросил капитан Бисли. – Новость принёс Маркони сегодня утром. Да, девушка, отравившая герцога Кромптона, сбежала два дня назад.

– Что? – задохнулся Гораций Хоули. – Эта девушка – дочь бар-харборского преподобного Стивена Сноу, летнего священника. Он должен был стать епископом епископальной епархии Нью-Йорка. Как её звали?

– Люси Сноу, – сказала Этти.

– Ужасно… ужасно… – проговорил джентльмен, сидящий с другой стороны от её отца. – Её должны были повесить.

Этти осмотрела сидящих за столом. Они что, выглядели разочарованными? Не совсем. Дело было в другом: они выглядели явно довольными «жареной» темой разговора.

– Говорят, герцог узнал о ней что-то скандальное и был готов предать это огласке. Вот почему она его убила, – предположил Сэмюэль Эймс.

– Не знаю, – проговорил джентльмен. – Но это неподходящая тема для ужина.

Вот теперь все действительно выглядели разочарованными. Им предстояло дождаться конца ужина, когда мужчины пойдут в курительную пить бренди, а женщины отправятся в дамскую комнату, чтобы на собственной территории начать обсасывать сплетни, порождённые убийством.

К тому времени, когда официант принёс десерт – лебедей из безе с шариками мороженого, – Этти была готова взорваться. Она должна была найти Ханну – если кто и должен знать, что Люси сбежала из тюрьмы, так это Ханна.

– Что теперь, Этти? – спросила мама. – Кажется, ты готова убить этого лебедя, но никак не съесть.

– Не люблю необычную еду. Не люблю ягнятину в штанах и лебедей из безе, не люблю, когда вещи выглядят не тем, чем являются. – Хотя, конечно, она не была уверена, как должно выглядеть безе. – Когда я буду вести свой дом, еда в нём будет выглядеть так, как она есть.

– Если ты поступишь в Рэдклифф и превратишься в одну из этих зубрилок, то никогда не выйдешь замуж, и у тебя не будет своего дома, который можно было бы вести. – Материнский шёпот перешёл в шипение.

– Отлично. Буду питаться в простых ресторанах. Буду есть тушёные бобы с треской. И моллюсков. Обожаю моллюсков.

– Ох, Этти! – миссис Хоули нежно сжала плечо дочери, и Этти посмотрела в прекрасные глаза матери. Какая-то часть девочки хотела, чтобы она могла быть такой, какой хотела бы мама.

– Извини, мамочка, – тихо пробормотала она.

– Хочешь пойти спать?

– Да, мамочка, – ответила Этти, скрестив пальцы на коленях.

23. Возвращение домой

За морем, в Барра-Хэде, Авалония сжала осколок окаменелости, который хранила все эти годы. Перьевидный отпечаток морской лилии, выписанный эонами[11] времени. В памяти всплыли слова матери. Авалония открыла ладонь и посмотрела на осколок. Слюдяные вкрапления, столь же яркие, что и в тот день, когда она его нашла, сверкали, словно таинственные письмена с далёкого края времени. «Их называют морскими лилиями. Они очень древние – со времени до начала времён», – женщина вспомнила слова матери, сказанные в тот день, когда Авалония и её сестра Лаурентия обнаружили, вопреки всему, два осколка окаменелости на одном и том же берегу. Ещё удивительней, что, когда девочки сложили кусочки вместе, изгибы на них оказались идентичны направлению течения Авалар, в честь которого они были названы. Авалар был смертельно опасен для всех, кроме дочерей и сыновей моря. Для русалок он был главным источником силы. Даровал жизнь и связывал морской народ с загадочными нитями их происхождения и судьбами. Он был их кровью, через которую таинственные Законы Соли просачивались в их вены.

Авалония и Лаурентия были связаны этой мистической окаменелостью всю свою жизнь. Со смертью Лаурентии связь прервалась. Осколок, принадлежащий сестре, был потерян. Теперь, однако, держа свой фрагмент в руке, Авалония почувствовала, что близится знаменательное событие, грядёт великое объединение. Несколько месяцев назад она ощутила, что дочери Лаурентии нашлись. Она взяла свою арфу и, перебирая струны, запела:

Домой, домой, плывите домой – в тихий приют Барра-Хэд.

Здесь ждёт вас пещера – она ваш маяк.

Сёстры, плывите домой.

Она пела эту песню долгие месяцы, но до сегодняшнего дня ничего не происходило, женщина даже усомнилась в собственных ощущениях и вере, что три девочки – её племянницы – по-прежнему живы. Но теперь Авалония знала: они живы и возвращаются домой – плывут в Барра-Хэд.

* * *

Люси не просто набиралась сил, пока плыла, она чувствовала почти магическое покалывание, зародившееся в хвостовых чешуйках и бегущее вверх по коже. Девушка как будто бы сбрасывала мёртвые слои жизни, которыми обросла на суше, корку притворных социальных порядков, которые управляли её собственной жизнью и настолько подчинили жизнь её земной семьи, что мать подбросила яд в сумочку падчерицы.

Люси взрезала воду мощным хвостом и обогнала сестру. Девушка не знала, где сейчас Марджори Сноу, и её это не заботило. Она была такой свободной, какой её мачехе никогда не стать. Да, Марджори Сноу безнаказанно убила, но Люси собиралась безнаказанно жить. Настанет день, и Фин приплывёт к ней на Барра-Хэд, остров, как сказал дядя Натаниэль, где они появились на свет, и где их ждёт тётя. Сейчас же Люси упивалась открытым океаном. Она как будто родилась заново, словно была водяной бабочкой, собирающейся расправить крылышки. Кокон был соткан из самых шелковистых и эфемерных нитей – свиста и шёпота воды, шипения морской пены, каденции напирающих волн. Искрящееся бурление скорости, звука и натиска.

Вынырнув перед Мэй, Люси заметила след, оставленный китом. Не было ничего веселей, чем ловить волну такой громадины. След обладал любопытным эффектом увеличивать скорость пловца, если тому удавалось оседлать волну, порождённую огромным хвостовым плавником. Вскоре к ней присоединилась и Мэй. Они неслись, время от времени вырываясь на поверхность, чтобы поскользить по гребням упругих отвесных волн, поддерживаемые плавниками собственных сильных хвостов. Когда сёстры приподнялись, опираясь на хвосты, морской туман начал подниматься от океана к звёздам. Люси казалось, будто она попала на границу пересекающихся миров – миров воды и воздуха, света и сгущающейся тьмы, безмолвия неба над головой и всплесков неуёмно шуршащего океана. Она балансировала на хвосте, чувствуя напор пузырящегося потока, оставленного плывущим сквозь ночь китом.

Мэй откинула голову назад, её губы полуоткрылись, глаза расширились от ощущения чуда, когда она увидела звёзды, так много значившие для неё теперь. Люси обратила внимание, что поза сестры была полной противоположностью обычной позе молящегося, обращающегося к своему Богу, склонив голову. Вместо того, чтобы молиться в церкви, Мэй изучала самую душу ночи, боготворя каждую новую звезду, появлявшуюся в новорождённых созвездиях, мерцающих в густой тьме. По лицу Мэй скользнула улыбка:

– Люси, ты это видишь?

– Что?

– Посмотри налево. Вон там! Гляди, восходит Орион. Его легко найти по поясу из трёх ярких звёзд.

– Да… да, я вижу.

– Теперь посмотри к югу от пояса. Строго говоря, позади него… это туманность Конская голова.

– Расплывчатая, но пылающая.

– Да, это она… Хью говорит, это обломки скопления звёзд или, может, части галактики, сгоревшей на заре времён.

– Сгоревшей… хочешь сказать, уничтоженной…

– Или, возможно, что-то зарождается, даруя жизнь новым звёздам. Туманности могут становиться колыбелями новых звёзд, новых галактик.

– Звёзды взрываются и сгорают?

– Постоянно… непрерывно, – с томлением в голосе проговорила Мэй.

Ночь прояснялась, освещаясь звёздами. Морская дымка рассеялась, и океан стал зеркалом небес. Сёстры то плыли за китом, то усаживались кататься на разгоняемые им упругие волны. Очутившись между небом и подводным миром, они чувствовали, словно плывут через мерцающую шкатулку с драгоценностями Вселенной. Скопления звёзд венчали ночь, будто короны. Ветер и вода разорвали и унесли большую часть одежды сестёр, и они остались почти что нагими: лишь клочья юбок влажно цеплялись за тела, но девушки никогда ещё не чувствовали себя такими нарядными.

Какое-то время они катились на китовых вонах, потом, на рассвете нового дня, поймали первую струйку Водоворота Кори. Инстинкт говорил продолжать плыть на север, но внутри разгорался и другой зов, противоположный. Сперва они обе молча боролись с ним, но влечение только росло, и, наконец, Люси поняла, что больше не может сдерживаться:

– Надо взять южнее, Мэй. Мы обе это знаем. Она там. Я её чувствую.

– Я тоже, – проговорила Мэй полным благоговения и удивления голосом. Ещё никогда Законы Соли не были столь сильны, и, хотя Мэй знала, что должна бояться отрываться от указывающего направление течения, в её крови не чувствовалось ни капли страха.

Две сестры – две дочери моря – развернулись и устремились прочь от кита. Тот сверкнул огромным глазом, словно говоря: «Был рад вашей компании».

24. Кровь и соль

– Прекрасно, миссис Лимсоул, – сказала Лайла, повернувшись к бортпроводнице. – А эти очаровательные птифуры. Выглядят словно драгоценные камни. – Рука девушки скользнула в карман. – Хотела бы вознаградить вас за ваши старания. – Она вытащила чек на внушительную сумму.

– Ой, что вы, мэм, я не могу это принять.

– Вы должны. Я знаю, как здесь заведено. Женщинам не платят наравне с мужчинами. Я нахожу это очень неправильным.

– Что ж, если вы настаиваете, дорогая. Так мило, что вы делаете для миссис Дайер. Она вернётся с минуты на минуту.

– Я буду готова.

Как только миссис Лимсоул ушла, Лайла осмотрела комнату, быстро запоминая обстановку. В центре стоял стол. Светильники приглушены – хорошо. В углу ширма. Идеально! Оставалось всего несколько приготовлений. Лайла придвинула стул к столу так, чтобы миссис Дайер сразу же села. Поставила тщательно завёрнутую коробочку возле тарелки с птифурами. Шампанское уже было открыто и налито в бокал, словно ожидая почётного гостя, единственного гостя. Потребуется всего один шаг, самое большее – два, чтобы Лайла добралась до спинки стула оттуда, где она спрячется. Девушка очень надеялась, что миссис Дайер быстро сядет. Так всё будет намного проще – её голова окажется как раз на нужном уровне. К тому же, если она сядет, ей будет тяжелее вырваться. Когда всё было готово, Лайла встала за ширму и достала из кармана нож.

Девушка понятия не имела, сколько прождала, но одно знала наверняка: те минуты были самыми спокойными, самыми радостными мгновениями в её жизни. Она никогда не чувствовала такого покоя, такой безмятежности. «Такой… такой… цельности», – подумала она, слыша, как поворачивается дверная ручка.

– Ох-ох, что за приятный сюрприз? – воскликнула миссис Дайер, стягивая атласные перчатки и подходя к ширме. Лайла замерла. Она не ожидала, что женщина окажется в плаще. Миссис Дайер перебросила его через ширму и отвернулась – Лайле это показалось маленьким чудом. Теперь Лайла слушала, как отодвигается стул и шелестит платье. «Не склоняй голову!» – мысленно приказала Лайла, когда миссис Дайер потянулась за конвертом, лежащим возле коробочки. Движения Лайлы были стремительны. Один шаг, и вот уже девушка оказалась позади соперницы, выворачивая её голову с почти сверхъестественной силой. В тёмном стекле бутылки блеснул нож. Всего один взмах, не оставляющий времени даже для вскрика. Хлынула кровь. Лайла попала прямо в вену, она слышала о ней. Так убили сына одной старухи из психиатрической больницы – та всё говорила о вене, называя её ярёмной. Какое забавное слово. «Конечно забавное! Как Фома и Ярёма».

На тёмно-красном платье крови не было видно. А вот руки запачкались. Просто для смеха Лайла вылила шампанское из бокала на руки и смыла кровь. Глубоко вздохнула, чувствуя безмерное удовлетворение. Девушку окутало удивительное спокойствие.

– Эй, подвинься! – Лайла, бросив сердитый взгляд на тело, пихнула его на пол, села, налила себе ещё бокал и отхлебнула.

* * *

Этти наконец-то нашла Ханну – на палубе «С», на маленьком юте, нависшем над водой. Та неотрывно глядела на остающийся после корабля завихряющийся след. Девочка сразу поняла, что с подругой что-то не так, хотя она сидела к ней спиной.

– Ханна, я разыскивала тебя весь день!

Ханна медленно обернулась. Её лицо сияло. Как будто перед Этти стоял совсем другой человек.

– Они там. Я их чувствую.

– Да! Они должны быть. Люси сбежала, – сказала девочка и, бросившись к подруге, крепко её обняла, и они обе заплакали.

– Я знала это. Почувствовала. Ощутила.

– Я не чувствовала, но прочитала. Сообщение пришло по телеграфу. Она сбежала – ей помог какой-то доктор. – Этти остановилась. – Они плывут за тобой, Ханна. Что ты собираешься делать?

– Да, что ты собираешься делать, Анна? – на юте внезапно появился Стэнниш Уитман Уилер. – Что ты собираешься делать? – на лице художника застыло спокойное любопытство, но глаза метали угрожающие вспышки. Имя – Анна – резануло уши.

«Всё это неправильно. Очень неправильно». Ложь, как и его поцелуи.

– Меня зовут Ханна! – девушке казалось, что она кричала, но её голос заглушил более громкий звук. Оглушительный свисток – сигнал тревоги, но не «человек за бортом». Возможно, пожар. Ханна шагнула ближе к Стэннишу. Девушка чувствовала себя предельно спокойной, но удивительным образом вымотанной. Она от него устала. Почему бы так просто и не сообщить об этом?

– Стэнниш, я устала от тебя. Устала от твоей лжи. Ты заслуживаешь своей несчастной миссис Дайер. – Её зелёные глаза отчаянно сверкали.

– Анна! – оборвал он со скучающим вздохом. – Так всё из-за этого? Боже мой, какая же ты глупышка. Ничего не было. Ничего, Анна. Я не люблю её. Она – просто средство.

– Средство к достижению цели? Ты это пытаешься сказать?

– Более или менее.

– А та цель – я?

Он улыбнулся почти застенчиво:

– Если и не та самая цель, дорогая Анна, то очень важная.

– Значит, я права. Ты заслуживаешь миссис Дайер. Но я не заслуживаю тебя. – Она медленно покачала головой, казалось, с сожалением улыбаясь самой себе. – Недостаточно хороша.

– Что значит «недостаточно хороша»? Я давал тебе всё…

Но Ханна его оборвала:

– Ты не давал мне ничего. Только брал – даже моё собственное имя.

Стэнниш не заметил, а вот Этти увидела – яркое свечение в воде. Внезапно Ханна прыгнула к перилам. Она остановилась всего на долю секунды, повернулась к девочке, улыбнувшись на прощанье:

– До свидания, Этти, – и погрузилась в море.

– Ханна, нет! – закричал Стэнниш, схватившись за поручень, который она только что перешагнула. – Нет!

Вода обхватила Ханну, словно заключая в приветственные объятия, воскрешая, как дождь после долгой засухи. Она издала радостный вопль, подпрыгнула высоко-высоко над гребнем волны и снова нырнула.

Этти свесилась через перила:

– Один… два… три… – тихо пересчитала она вздымающиеся над водой хвосты. Девочка наблюдала за дочерьми моря сквозь пелену слёз. Ветер затаил дыхание, звёзды остановили свой бег по ночному небу, или это только казалось? Море успокоилось, открыв своё сердце, приветствуя самоё себя. Хвосты сестёр мерцали в непроглядной ночной тьме, стремясь к горизонту, к сиянию нового рассвета.

* * *

Этти не обращала внимания на Стэнниша, но свист сигнала тревоги становился всё оглушительней.

– Что это, во имя Всевышнего? – пробормотал он.

– Я! – голос царапнул воздух.

– Лайла! – Этти резко обернулась. Дьявольская фигура стояла в нескольких футах от неё. На девушке всё ещё было вечернее платье, по лицу размазалась кровь, в руке она сжимала нож.

– Сюрприз! – воскликнула она, растягивая губы улыбкой.

– Лайла! – недоверчиво проговорил Стэнниш. – Ч-что вы здесь делаете?

– То же самое я могла бы спросить и у вас – что вы здесь делаете? Без вашей возлюбленной леди? Она… м-м… Этти, как там говорил мистер Марстон – «сейчас не принимает». – Девушка замолчала. – Да, не принимает сейчас и навсегда, смею добавить.

– Лайла, опустите нож, – дрожащим голосом велел Стэнниш.

– О, я опущу, хорошо. Я опущу этот нож… – Её глаза скользнули к Этти, сузившись до хищного прищура.

«Она хочет крови, больше крови!» – поняла девочка. Палуба была слишком мала, чтобы убежать. Лайла перегораживала узкий проход к лестнице. Этти задумалась, не прыгнуть ли ей в воду, надеясь, что Ханна ещё достаточно близко, чтобы спасти её.

– Итак, последний раз, когда я опускала нож… О, нет, извините… второй. Был ещё холст. Да… знаю… я искромсала тот портрет. На то были причины, а теперь вы должны послушать. Пришло время моей речи.

– Какой речи? – спросила Этти, отступая к перилам, через которые несколько минут назад перемахнула Ханна.

– А ты заткнись. Ты омерзительна мне, Этти, после того, что сделала с Яшмой.

– Лайла, послушайте меня, – умолял Стэнниш.

– Нет, это вы послушайте меня, вы… вы – каннибал. Да. Вот, кто вы… о, Боже, я всё перепутала – я не должна была говорить этого до самого конца. Но вы поняли, о чём я…

– Я понятия не имею, о чём вы, Лайла.

– Вы вставили её.

– Её?

– Эту девчонку Ханну, эту судомойку. Когда вы делаете нечто подобное, то крадёте душу человека. Мою душу. Сжираете её.

– Но, Лайла, – попыталась возразить Этти.

– Ещё раз собьёшь меня и закончишь, как миссис Дайер.

– Что? – Этти и Стэнниш задохнулись. Этти увидела крадущуюся по палубе тень. Она дёрнула головой. В это мгновение Стэнниш сделал выпад к Лайле и вывернул ей руку. Раздался крик боли, потом – звон металла, и нож упал на палубу. Кто-то выскочил из-за швартовной тумбы и швырнул Лайлу на доски. Весь мир, казалось, покачнулся. Лайла истерично рассмеялась! Из глубокого пореза над глазом Стэнниша сочилась кровь. Откуда ни возьмись материализовалось ещё несколько матросов.

– Всё хорошо. Всё хорошо, – твердил Стэнниш. – Порез – да и только. Как девочка?

– Я… я в порядке… – Этти смотрела на сестру. – Лайла, зачем ты всё это…

Лайла снова рассмеялась:

– Если бы я только могла добраться до тебя! – Дыхание сбилось – девушка почти задыхалась, но по-прежнему пыталась что-то сказать. – Если… если бы я только могла добраться до тебя, Этти. Какой бы спокойной я стала. Яшма мне обещала.

– Яшма умерла, Лайла. Помнишь? Я убила её. – Эттин голос окреп.

– О, нет. Не умерла. Она в моей голове. – Девушка попыталась коснуться головы, но руки её уже были связаны. – Прямо здесь. Она никогда меня не покидала. А вот когда я доберусь до тебя, ты умрёшь… умрёшь… умрёшь…

Пронзительные слова огласили ночь.

25. Конец и вновь начало

Баркли и Годфри Эпплтоны сидели в своей библиотеке. Баркли надиктовывал секретарю письмо в финансовый комитет Бостонского Музея изящных искусств касательно «ограничений дарения по завещанию» маленького Джотто, приобретённого во Флоренции прошлым летом.

– Обязательно скажи им, Барк, что картина передаётся им на два года, а затем будет висеть здесь до смерти последнего из нас, – сказал Годфри, открывая «Бостон-Ивнинг-Транскрипт». Он моргнул, поднёс газету ближе к глазам, вскрикнул, сдёрнул монокль и снова вскрикнул. Брат и его секретарь, мистер Виден, уставились на него.

– Что-то не так, старина? – осведомился брат.

Годфри поднял глаза:

– Мы в газетах, Барк!

На лице Баркли появилось озадаченное выражение:

– В газетах? Что ты имеешь в виду? За что?

– За убийство.

– Что?

– Послушай-ка это, Баркли.

Баркли Эпплтон шагнул к любимому креслу и уложил в него своё долговязое тело. Слушая брата, он соединил кончики пальцев и скрестил ноги по крайней мере трижды.

– «Мисс Лайла Хоули, дочь Горация Хоули и Эдвины Эпплтон-Хоули из Бостона, арестована по прибытии в Саутгемптон на борту парохода “Леонид” по обвинению в убийстве миссис Джулии Дайер, разведённой жены Фентона Дайера. Убийство имело место на борту судна незадолго до его прибытия к месту назначения. Мисс Хоули принадлежит к одной из наиболее выдающихся бостонских семей. Гораций Хоули – прямой потомок Эфраима Хоули, основавшего в 1805 году Бостонский Торговый банк. В 1880 году мистер Хоули сочетался браком с Эдвиной Эпплтон, тем самым объединив два крупных состояния Содружества. Фабрика Эпплтонов в Лоуэлле, Массачусетс, более столетия оставалась крупнейшей промышленной компанией Новой Англии». – Годфри опустил газету.

– Чудовище! Она чудовище! – выплюнул Баркли и плотно скрестил руки на впалой груди, словно пытался не забрызгать библиотеку ядовитой яростью.

* * *

Фин услышал скрип на лестнице, ведущей в парусную мастерскую. Он знал, что это Хью. Не только потому, что они договорились встретиться в этот час, – он узнал целеустремлённую походку юноши.

Хью вошёл, не потрудившись постучать. Он был одет в костюм, как и все студенты Кембриджа, но на его лице не было и тени превосходства, увидеть которое мог бы ожидать Фин. Может, Хью и походил на модника, но он был хорошим парнем, достойным сестры Люси.

– Как думаешь, они уже там? – с тревогой спросил Хью. – Уже ведь три дня прошло? Я потерял счёт времени. Кажется, я схожу с ума, думая, как они там – в бескрайнем океане.

– Уверен, они уже там. Когда захотят, они могут плыть быстрее сорока узлов, если предположить, что к Люси вернулись силы. – Фин улыбнулся, представив любимую грациозно и быстро плывущей по морю.

– О, уверен, что вернулись, Фин. Мы же видели, как она набирала скорость, пока река не впала в море.

– А-гм, тут ты прав. – Он прислонился к стене и покачал головой, думая о событиях прошлой недели. – До сих пор не верится, что доктору Лоуренсу удалось уехать.

– Мы обязаны ему всем, – ответил Хью.

Финн кивнул, и его взгляд стал отстранённым.

Хью поскрёб голову. С Фином порой бывало трудно. Он казался типичным жителем Новой Англии – слова лишнего не вытянешь. Будто прочитав мысли Хью, Финн заговорил:

– Думаю, доктор Лоуренс понимал, что ему лучше исчезнуть. Не удивлюсь, если он отправился в Канаду.

Хью, всё ещё почёсывая затылок, прошёлся по мастерской.

– Что это? – поинтересовался он, опустив взгляд на нечто, кажущееся линиями корпуса нового судна. – Очередная большущая модная яхта, а?

– Достаточно большая, – ответил Фин.

Хью поднял голову, осознавая, что в действительности корабль был маленьким по сравнению с яхтами богачей, обычно строившихся на верфи Хинсслера.

– Достаточно большая для чего, Фин?

– Чтобы перейти.

– Перейти? Через Атлантику?

– В Барра-Хэд. – Фин улыбнулся. – Ни одной каюты первого класса или чего-нибудь в этом роде. Вообще никаких классов. Только такелаж.

– Фин, ты предлагаешь нам плыть?

– А-гм. Ты знаешь звёзды. Я – корабли.

– Но, Фин, эта лодка не больше сорока футов в длину.

– Тридцать девять. Джошуа Слокум обошёл вокруг света на тридцатишестифутовой яхте. – Фин поднял взгляд. Широкая улыбка расколола его закалённое непогодой лицо.

– Поплыли? Обещаю чертовски хорошее путешествие.

* * *

Когда солнце поднялось над горизонтом, и мир окрасился бледно-лавандовым, скалы залива Барра выросли из моря. Тёмный гранит мягчал на нежном утреннем свету, а скалы были коронованы зелёным, зеленейшим зелёным, что девушкам доводилось видеть. Вода казалась спокойной, но впереди они увидели движение, не имеющее отношения к косяку рыб, тюленям или дельфинам. Рисунок ряби был знаком и вызвать его могло лишь одно создание. Серебристая голова прорвалась на поверхность и сверкающий хвост отбросил искорки света, как если бы указывал им дорогу… дорогу домой.

* * *

Этти сидела в библиотеке роскошных апартаментов Хоули на улице Монтар рядом с Парижской Оперой, обдумывая отличия семьи в трауре от семьи опозоренной. Во-первых, одежда. Конечно, никто ничего не говорил об этом вслух, но должны ли они одеваться в чёрное? Фактически они потеряли дочь, но может ли убийца удостаиваться той же чести, что и его жертва? Было очевидно, что никто из членов семьи не должен был появляться в общественных местах. Они оказались фактически отрезаны от любого рода социальных отношений. Отец часами просиживал наедине с адвокатами и врачами. Оставалось надеяться только на прошении о признании подсудимой невменяемой и на судью, который бы признал, что Лайла не в состоянии предстать перед судом. Мать не только надеялась на подобный исход, но и усердно молилась о нём, иногда дважды на дню посещая часовню на Левом Берегу, где не было опасности встретить кого-нибудь из друзей.

Если бы Лайлу признали неспособной предстать пред судом, её бы упекли, на этот раз навсегда, в сумасшедший дом. Больше никаких «санаториев». Но лечебница – не тюрьма. Однако и пятно преступления она не смоет – семья опозорена на долгие годы.

Однако в этом была и доля иронии – для Этти это пятно могло стать символом свободы. Кому теперь какое дело до её поступков, пока они не преступны? Ни один член «достойного семейства» не захочет жениться на ней после такого скандала. С чего же теперь запрещать ей поступить в Редклифф? Девочка не могла дождаться, когда приедут дядюшка Барк и дядюшка Год – они должны были прибыть с минуты на минуту.

Этти услышала шаги близ библиотеки, и через секунду её любимые дядюшки уже сжимали её в своих объятиях.

– Папа в адвокатской конторе в посольстве, мама – в церкви, – Этти со вздохом закатила глаза. – Такова теперь наша жизнь. Но я здесь.

– Ты здесь! – воскликнул дядюшка Годфри и шагнул к ней, чтобы снова обнять.

– Господа, – в комнату зашёл мистер Марстон. – Я отнесу багаж в ваши комнаты. Наполнить вам ванны?

– Всенепременнейше! – возопил Баркли и повернулся к Этти. – Мы вернёмся в мгновение ока.

Когда дядюшки ушли, Этти заметила оставленную ими газету. С момента трагедии газеты в доме Хоули были под запретом – особенно английские. Девочка подобрала эту – лондонскую «Таймс» – и принялась пролистывать. В ней не было ничего об убийстве миссис Дайер, но внизу восьмой страницы оказалась маленькая статья, попавшаяся девочке на глаза.

АМЕРИКАНСКИЙ ПОРТРЕТИСТ НАЙДЕН МЁРТВЫМ

Тело Стэнниша Уитмана Уилера, одного из самых выдающихся портретистов Америки, было найдено выброшенным на берег на юго-восточном побережье Англии, близ деревеньки Пинтмор. Тело мистера Уилера, писавшего портреты выдающихся людей по обе стороны Атлантики, в настоящее время находится в Пинтсдэйле – в сомерсетском поместье баронета Пинтсдэйла, – где он писал портрет супруги баронета, Леноры Дрексель, принадлежащей семье американских банкиров.

Этти выронила газету. Она была ошеломлена. Стэнниш, что, попытался поплыть за Ханной и утонул? Или совершил самоубийство? Девочка силилась вспомнить выражение лица художника, когда Ханна спрыгнула с корабля. Была ли то зависть? Боль утраты? Любовь? Узнает ли Ханна о его смерти? Она надеялась – нет. Где же теперь три дочери моря? Нашли ли они свою тётю, сестру их матери? Девочка аккуратно сложила газету. Она была многим обязана Стэннишу Уилеру. Обязана своей жизнью. Если бы он не перехватил тот нож, Лайла вонзила бы его сестре в сердце. У неё была жизнь. Её жизнь. Не чья-то ещё. И теперь Этти предстояло решить, как же ею распорядиться. В конце концов, на дворе стоял первый год нового века, двадцатого века. Впервые за долгое время она почувствовала дрожь радости.

Примечания

1

Сонет 116. Перевод С. Я. Маршака

2

Это я, мистер Флорен. (фр.)

3

Ну конечно, моя маленькая! Чем мы обязаны вашему визиту? (фр.)

4

Мне! (фр.)

5

оставим (фр.)

6

закрыть… рты (фр.)

7

слова… пожалуйста (фр.)

8

Несомненно. (фр.)

9

God – Бог (англ.), сокращение от Годфри (Godfrey) – Год (God).

10

мериканский философ, основоположник направления трансцендентализма – учения, вопреки предположению Этти, не связанного с математическим анализом и трансцендентными числами.

11

Эон – единица геологического времени, объединяющая несколько эр. В исходном значении (по-гречески) «век, эпоха».

Content

Кэтрин Ласки
Дочери моря: Встреча

Пролог

1. Свадьба сезона

2. Хорошее лицо

3. Мы плаваем по ночам

4. Нарушенное обещание

5. «Самое важное»

6. Мисс Гудфеллоу

7. Телеграмма!

8. Год и барк

9. Чертоги разума

10. О чём она и не ведала

11. Из тени

12. Настоящее «Я»

13. «Так вы нашли нас»

14. Начало конца?

15. Умереть до виселицы

16. «Это ваш век!»

17. Противостояние

18. Она – моя семья

19. Он любит ваши деньги, мадам

20. «Я готова умереть! Готова уплыть!»

21. Там что-то есть

22. Смертельный ущерб

23. Возвращение домой

24. Кровь и соль

25. Конец и вновь начало

Примечания