Константин Шох

А «Скорая» уже едет

© ООО «Издательство АСТ», 2016

История одного дежурства

Светлой памяти гениального писателя, врача и человека, Михаила Афанасьевича Булгакова, посвящается…

Сразу хочу оговориться, что к работе службы скорой медицинской помощи я никогда никакого отношения не имел. И к медицине тоже не имел. Хотя, волей родителей, и закончил медицинское училище, но совершенно без стремления к продолжению карьеры. Помню, как стиснул мокрой от волнения ладонью терпко пахнущую типографской краской корку диплома, как второй, такой же мокрой и безобразно дрожащей, потряс руку вручившего его мне заведующего фельдшерским отделением, согласно мотая головой в такт поздравительным словам, которых не слышал и не понимал – и все, как оборвало. Был месяц радостного запоя, кружащего голову счастья, опьянения свободой от зачетов, пересдач, недописанных курсовых работ и бесконечных практик, было восхитительное чувство… а впрочем, пустое все. После была армия, после – возврат, и снова алкогольный угар, чьи-то квартиры, и гитара с желтой декой, какой-то пыльный хрусталь, из которого пили кислое пиво и запивали гадким портвейном, громкие хриплые голоса, всплывающие в чаду сальной прокуренной комнаты и тут же забывающиеся имена, чьи-то отечные с утра лица, кажется – даже драки, укоризненный взгляд матери и тяжелая рука отца, награждавшего меня подзатыльниками каждый раз, когда я, крадучись, пробирался домой под утро.

Вся прежняя жизнь – как в тумане… Была какая-то… жена, не жена… не знаю даже, в общем – мы жили вместе какое-то время, кто-то говорил, что уже пора «все как у людей», и от этих слов мне становилось горько, горько…

Была и работа. Но и она не оставила в душе заметного следа, такого, о котором бы хотелось вспоминать и рассказывать: чьи-то накладные с синими и лиловыми печатями, серые угрюмые люди в тулупах, холод распахнутых дверей хладокомбинатовского холодильника, унылый вид мертвых свиных тел, свисающих с крюков, полиэтилен и мятый картон ящиков с убитыми курицами, лишенными голов и перьев, с бессильно обвисшими крыльями… Снова были запои, и никак мне было не выбраться из этого замкнутого круга. Слаб я был, слаб…

Очнулся я от бреда, когда за окном был май, напоенный знойной пылью воздух лихо врывался в распахнутое окно комнатушки, которую я снимал уже третий месяц, и не было ни денег, ни жены, ни планов на ближайшее будущее.

«Что будем делать?» – спросил я у пустой комнаты, и комната, конечно, мне не ответила. Из коридора ощутимо несло хлоркой, и лай соседского щенка заставлял дрожать рюмку с недопитой мутной жидкостью на табуретке. Спрашивал я вчера и у рюмки, но она также отказалась давать мне какие-либо внятные советы, лишь уговаривая вновь и вновь нырять до дна, а там уж…

– Делать нечего, – уверенно произнес я. Голос гулко стукнулся о тесные стены с поблекшими обоями, и я на миг вяло поразился, как он глух и невыразителен. – Разве что вешаться?

– Дурак! – рявкнул за окном сосед. Обращался он, возможно, к своему, невидимому мне, собеседнику, но я явственно ощутил, что сказано было это именно мне.

Да, дурак! Глупый, малодушный, гибнущий дурак. И, что самое страшное, дурак безвольный – ведь даже подняться с раскладушки, душной от запаха немытого тела и несвежего белья для меня казалось подвигом. Да и надо ли подниматься? Вон рюмка, руку протянуть.

– Дзыыыынь-дзень! – согласно пропела рюмка, закрутившись пируэтом, и сгинула прочь, зазвенев осколками по полу.

Гудел майский ветер, выли моторы машин за окном, шипел сбитой настройкой старенький радиоприемник, а я лежал и знал, что я дурак.

– Вон! – заорал назойливый сосед. – Вон отсюда!

И снова он был прав, мой сосед.

Кряхтя, я приподнялся с проклятого ложа, кляня недобрым словом того Прокруста, что меня в него уложил и вихляющей походкой добрался до белой, с черными пятнами сколотой эмали, раковины. Над раковиной было зеркало, и в зеркале, а точнее – в чистой, не заплеванной и не забрызганной мыльными брызгами его части, отразился фрагмент небритой щеки, распухший багровый нос и дикий, бегающий глаз. Глаз был безумен, он метался, словно бездомный кот в помойке, в обрамлении отечных, сизых век.

Глаз был мой. И в зеркале, разумеется, был я.

Я понял, что мне надо бежать. Бежать сейчас, вон из этой проклятой конуры, от орущего соседа, от заходящегося лаем куцего щенка, от тошнотворного запаха хлорки, куда угодно, лишь бы не давили меня эти обшарпанные стены, лишь бы не тянуло к крашенному пятым слоем краски подоконнику вниз, на усаженный гортензиями двор, очертя голову, и лишь бы не видеть этот жуткий глаз, который мог принадлежать лишь смертельно раненому или очень больному человеку, но принадлежал мне.

– Помогите… – кажется, прохрипел я.

Не знаю, кого я звал, у кого просил помощи, но помощь пришла незамедлительно – она шумно вкатилась в узкий дворик, звонко лязгнув крышкой неплотно закрывающегося люка, заполнив его шумом двигателя и бряцаньем носилок, зашуршала резиной покрышек и затихла, звонко крикнув пронзительным горном.

С колотящимся сердцем я припал к ненавистному подоконнику. Два ангела в голубом стояли у моего подъезда, облитые лучами утреннего солнца, и их одежды сияли, как бриллиантовые.

– Мужчина, это тридцать седьмой? – требовательно поинтересовался ангел постарше.

– А… э… кхм, – смог выдавить я.

– Дом – тридцать седьмой? – уточнил ангел поменьше ростом, оказавшийся женщиной, и настолько рыжеволосой, что золото ее волос горело как костер.

Не в силах совладать с липнущим к нёбу языком, я лишь кивнул. Ангел постарше что-то буркнул, поднял оранжевый ящик, который до этого он поставил на асфальт двора, и оба растаяли в черной пасти подъезда.

Я был спасен.

Через три недели я, выбритый до синевы, бледный, с колотящимся сердцем и холодеющим нутром, стоял в кабинете Максима Олеговича Игнатовича, заведующего центральной подстанцией «скорой помощи». Максим Олегович был тучен, но тучность ему шла, и золотые ободки круглых очков придавали его маленьким глазам поистине дьявольский блеск. Он был хитер и обаятелен, возвышался за тесным для него столом, как некий бог бюрократии, и я его боялся.

«Он очень сложный человек, этот Максим Олегович», – думал я, чувствуя, что моя решимость во что бы то ни стало стать фельдшером «скорой», и до того непрочная и шатающаяся, вот-вот рассыплется, как карточный домик. «Он коварен и скуп, голос его будет обязательно груб и густ, как кисель, он сейчас поднимет свои дьявольские глаза от бумаги, которую уже десять минут изучает, не замечая меня, и изничтожит меня на месте, посмеется над моей решимостью, поиздевается над моими остатками знаний, загонит в угол каким-нибудь каверзным вопросом по кардиологии или, чего хуже, по патогенезу какой-нибудь редкой инфекционной болезни, и укажет мне на дверь. И я уйду – как я могу не уйти – и снова будет пахнущий общей кухней и уборной коридор, и снова навалятся на меня душные стены, и снова я буду жечь свечу, боясь темноты, и снова наполнять неверной рукой стакан за стаканом…».

Максим Олегович дочитал, откашлялся, поднял глаза и сказал так:

– Арсентьев? – спросил он приятным баритоном, никак не басом.

Я торопливо кивнул, молясь, чтобы не подкосились ноги.

– Игорь Николаевич?

И вновь я склонил голову, еще свежую после ножниц парикмахера, полчаса назад приведшего мою буйную шевелюру в надлежащий вид за три сотни рублей, занятых у соседа (того самого).

– Четыре года вы не работали, так понимаю?

«Я пропал», – понял я, и это меня сломало окончательно. Я уже занес ногу, собираясь уйти, не прощаясь, когда Максим Олегович подмигнул мне обоими своими дьявольскими глазами и довольно засмеялся.

– Ничего… освоитесь. Нам нужны молодые фельдшера.

Кажется, я хватал воздух ртом, пока он все смеялся и смеялся, и блестели его золотые очки, бросая короткие взблески на белую крахмаленную ткань его халата.

– Присаживайтесь, прошу.

Повернувшись вслед его жесту, я обнаружил уютный, обтянутый тисненым флоком, диван, дальнюю часть которого загромождали картонные пухлые папки «Дело» с торчащими из них фиолетовыми резолюциями, а поверх папок уютно свернулся толстый рыжий кот.

– Подлиза, станционный, – отрекомендовал заведующий, как мне показалось – с гордостью. – Блох нет, даже удивительно. Аллергия есть? – внезапно добавил он, строго глядя мне в глаза.

Я поперхнулся и торопливо заверил его, что аллергии у меня, как и у моих родственников, нет и не было, и уселся на скрипнувший флок, заставив бумажную башню зашататься. Кот недовольно поднял морду, посмотрел на меня мутным глазом и размашисто зевнул, сверкнув желтыми зубами.

– Хозяйственный, – довольно пояснил Максим Олегович. – Хоть на ставку медрегистратора бери. Любит бумагу. Особенно объяснительные.

Сообразив, что это шутка, я тактично посмеялся, боюсь – громче и загробнее, чем следовало, потому что в глазах Максима мелькнуло легкое недоумение.

– Вы – не специалист, – произнес он весомо, когда я замолк. – Понимаете же?

– Понимаю, – я был жалок снова, и понимал. Какой, к черту, специалист из безработного молодого алкоголика, который… но тут снова он прервал мои мысли, неожиданно выкрикнув:

– Артур!

Кот встрепенулся, выгнул спину, и на миг его глаза блеснули совершенно тем же дьявольским блеском, как и у заведующего; я вообразил, что сейчас он взовьется винтом в вихре серного дыма и обернется юрким чернявым бесом – и шарахнулся. Что-то звонко лопнуло и ударило звоном в уши.

– Это… это?

– Шприц люэровский, старый, – терпеливо объяснил Игнатович, снова становясь спокойным и добродушным. – Студенты забыли, вот… разбился. Ну, на счастье, молодой человек, на счастье.

– На счастье, – эхом повторил я, окончательно погибая от стыда и делая неловкие попытки собрать осколки. Заведующий остановил меня ласковым жестом.

– Вы – нервный молодой человек, – сказал он, и даже кивнул, соглашаясь со своими словами. – Нервный… кхм. Вам бы…

– Это наследственность, – вкладывая в это всю свою и вину, и досаду на себя, ответил я.

– Наследственность, хе-хе. Наследст… Артур! – грянул он громче и грознее.

Дверь распахнулась, и в проеме возник, как черт из табакерки (я снова стрельнул глазами на мирно улегшегося кота) бравый, с косой саженью в плечах. Был он, как и кот, рыж, и даже пышные усы были рыжими, но размах плеч был поистине богатырский, и голос был гулким, как в бочонок:

– Звали, Максим Олегович?

– Звал, звал, – кивнул заведующий. – Каплину сюда позови, если не на вызове.

Артур осклабился, подмигнул мне и исчез беззвучно.

– Телефоны у нас третий день не работают, – подмигнул мне и Игнатович. – Вот и приходится фельдшеров гонять.

Я снова посмотрел на кота – не подмигнет ли и он, подумал, не подмигнуть мне заведующему в ответ, и не стал.

Дверь снова открылась, на этот раз со скрипом, и в дверном проеме возник давнишний ангел, которого я видел из окна моей гнусной комнаты. Правда, свой сверкающий наряд из голубых перьев она сменила на довольно потертый белый халат с рукавами по плечи с зеленой оторочкой, а жгучее золото волос – на пепельный оттенок, но я узнал ее тут же, и тут же, на этом диване понял, что погиб окончательно и уже бесповоротно.

– Звали, Максим Олегович? – повторил ангел фразу, после которой недавно исчез бравый Артур.

– А звал, Юленька, как же. Вот, полюбуйся, – и Игнатович жестом фокусника, успешно завершившего очередной иллюзион, указал на съежившегося на диване меня. – Ты фельдшера просила себе? Вот, кхм… сам пришел, даже искать не пришлось.

Ангел коротко посмотрел на меня и отвел взгляд.

– Снова учить? – тяжело спросила она, и сердце мое тут же сжалось и заполнилось жгучим ядом страха.

– Учи, учи, – благосклонно кивнул Максим Олегович, словно не замечая сведенных досадой тонких бровей (глаза, ах, ах!) и нервно сжатых тонких пальцев. – Тебя ведь тоже когда-то… учили, верно?

Названный Юленькой ангел на миг сморщился, утратив все свое очарование, потом вдруг вспыхнул:

– Я же просила, Максим Олегович, просила…

«Угум-гум-гум», – бились в моей голове раскатистой бронзой тяжелые колокола, и я нервно мял свои пальцы, стараясь сплести из них нечто невообразимое. В один миг, казалось, вся моя прошлая никчемная жизнь разлилась своими тусклыми, бледными и отталкивающими красками перед глазами, зашипела змеей и забила сотнями крыл; я словно новым, детским невинным взглядом увидел всю ее горечь и отталкивающую кислую гнусь, и лишь одна мысль, назойливая, как муха в тесной комнате, снова и снова металась по кругу:

«Не возьмут, не возьмут, не возьмут, не возь…»

– Вот и хорошо, – ударил благовест голоса заведующего, и мысль та с тонким предсмертным писком упала и растаяла. – Значит, послезавтра он уже в смене. Пишите заявление, молодой человек!

«О, Господи! Заявление!», – почему-то испугался я, от испуга почти утратив человеческий облик. Поднял голову – и забыл об этом, потому что ангел мой снова сиял, и даже смотрел на меня благосклоннее.

– А послезавтра, значит…

Ангел протянул мне свою тонкую руку с изящными, словно из слоновой кости вырезанными, пальцами, и оказался женщиной:

– Юлия Каплина. Ваш врач. Будем работать вместе.

Кажется, я назвал свое имя. Кажется, даже смог пожать ее ладонь, не сгорев от стыда и от сознания постыдности своего стыда, кажется, даже что-то произнес, на редкость нелепое, льстивое и, возможно, отдающее дворовой пошлостью. Кажется, даже попрощался, когда она ушла. Я был в тумане, и туман тот был серым.

На тесном столе Игнатовича меня ждал желтый лист писчей бумаги и шариковая ручка, и она словно приглашала меня.

Я написал заявление.

– Будет трудно, – кивнул Максим Олегович. – Не скрою. Трудно будет, Игорь Николаевич. Работа такая.

– Я… просто Игорь меня зовите.

Очки заведующего полыхнули уже почти что погасшим дьявольским блеском, а он осклабился, как сытый кот.

– Вот поработаете с годик – буду звать. И никак иначе.

«Он – коварный человек», – думал я, а Игнатович внезапно кивнул, словно соглашался с этой мыслью.

– Ступайте в отдел кадров.

На прощание он сделал мне ручкой и углубился в бумаги.

Я посмотрел на кота – не подмигнет ли на этот раз. Кот не подмигнул, а снова зевнул, обвился хвостом и заснул.

– Что же это, что же… – бормотал я, выходя через некоторое время из узкой каморки, забитой тюками и свертками (добрая душа – сестра-хозяйка – почти безропотно провела полчаса на стеллажах, разыскивая форму моих размеров). – Ну, фигура… да, фигура… ну, глаза… но кой черт, что я, в самом деле-то, как мальчишка?

Сказав, я испуганно огляделся. Но коридор подстанции был пуст, и лишь гудела над головой галогеновая лампа, слегка подергиваясь в такт своему гулу. Прохладный сквозняк тянулся, вьюном огибая угол коридора, и нес он в себе странные запахи, так непохожие на все прежние, которые ассоциировались у меня с работой – запах какого-то антисептика, запах нагретой вощеной бумаги, запах мокрого пола и, неожиданно, клубничного варенья. Была и хлорка, но почему-то в первый раз за все время этот дерущий ноздри аромат не вызвал у меня привычной тошноты. Где-то резко и часто, как автоматные выстрелы, взметались и опадали трели телефонов диспетчерской, с ними шипяще спорила рация, а с улицы доносилось хлопанье дверей машин, щебет птиц и азартные голоса водителей, играющих в карты под навесом.

– Пусть как мальчишка, – упрямо сказал я. – Пусть. Пусть грешен и пил, и пусть была гитара, и портвейн, и гнусные рожи каждую ночь были… Но я пришел, и теперь этот мир – мой. И этот мир…

…принял меня через три дня, которые я провел в жуткой тревоге, вздрагивая от каждого звонка, каждого стука в дверь, в ожидании, что сейчас услышу в трубке вкрадчивый голос дьявольского Игнатовича или увижу в дверях Артура, который хитро шевельнет усами, подмигнет мне и скажет: «Извини, друг, но… сам понимаешь. Куда тебе – без опыта-то?». А может, это будет не Игнатович и не бравый Артур, может, вспрыгнет в темноте на подоконник рыжий кот Подлиза, сжимая в пушистой лапе мое смятое, подранное когтями заявление и скажет мне человеческим голосом (почему-то мне все же представлялся голос заведующего), что доктор Юлия отреклась, и нет мне места там, где работают ангелы с пепельно-золотыми волосами… Я просыпался в поту, комкал подушку и бегал пить мутную воду из-под крана в общую кухню, тревожа спящего в коридоре на раскладушке соседа (того самого).

Но никто не позвонил, не пришел, не вспрыгнул на подоконник и не отрекся. В тот же день, который мне назначил Игнатович, я был уже собран, подтянут, и без конца отряхивал много раз стираную рубашку и брюки, последние из тех, которые не побывали в моих прошлых приключениях, и которые я долго и старательно наглаживал, добиваясь бритвенной остроты стрелок. Мои туфли, хоть и потертые, сияли кремом и даже приобрели некоторый шик, который через некоторое время показался мне лишним, стал стеснять, и я даже пошлепал ногами по пыли, чтобы это сияние умерить.

Врач Юлия, снова сменившая наряд (на этот раз это была салатно-зеленая форма), бегло взглянула на меня, нахмурилась и кивнула мне на дверь машины. Я кинулся было, и тут сообразил, что дверь эта – не та. Оплошность допущена, и вновь щеки мои стали красными. Оказалось, и мне это уж после растолковал водитель Николай, тихий, мощный, с сальными редкими волосами и грустными глазами вдовца, что врач, как главный в бригаде, всегда сидит впереди. Как бы то ни было, я увял, и оказался в салоне нашей санитарной машины. Благословенное место! Словно очарованный, я водил руками по мокрой от гипохлорита клеенке, закрывающей дерматин носилок, по скользкой пластмассе панелей, по выпуклостям дефибриллятора, по гибкой резине шлангов аппарата искусственной вентиляции легких, даже по бугристой стали переборки, отделяющей от меня моего врача, и шептал под нос: «Этот мир – мой». Забылся и конфуз с окаянной дверью, забылся страх, забылся подоконник и сатанинский заведующий, все забылось, осталась лишь эта машина, и стук колес носилок о пандус, и легкий перезвон флаконов с растворами в укладке.

Перед первым же вызовом мне был учинен форменный допрос, без пристрастия, но с дотошным выяснением, много ли я знаю и умею. Сказать, что знания мои давно истлели, я, разумеется, сил в себе не нашел, и я отводил глаза, пытаясь отвечать ангелу так, чтобы не быть уличенным во лжи немедля: на вопрос, умею ли я пунктировать вены и ставить периферические катетеры (само слово «катетер» мне казалось чужим и колючим) я уклончиво бормотал, что, мол, меня учили, да, и что если надо, то – конечно. Юлию это не удовлетворяло, и пока мы ехали куда-то, она вновь, полуобернувшись, задавала вопросы про знание оборудования, алгоритмов оказания помощи, тактики ведения и еще черт знает чего… и мне приходилось выкручиваться, стараясь не смотреть на ее профиль в узком окне переборки, тонко очерченный падающим светом, и было мне снова горько и гадко, как тогда, когда я врал родителям, обещая, что больше ни-ни, никаких друзей, портвейна и сигаретного дыма столбом в чужих равнодушных комнатах. Ангел выглядел все больше раздосадованным, и я все больше и больше падал духом. Насмешники-боги щадили меня весь этот длинный день, мне не приходилось делать ничего из того, о чем меня так настойчиво выспрашивала моя врач, и от того я все больше и больше мрачнел, почти уже ненавидя Игнатовича и его это предательское «освоитесь», заставившее меня впиться жалом шариковой ручки в писчую бумагу и подписать себе приговор. Ну ладно, гневно говорил себе я, пусть пока что сплошная поликлиника, жалобы на бумагу, таблетка – в рот, доброе слово вдогонку, а дальше-то, дальше? Юлия ловко и с тактом расправляется с очередным вызовом, а я лишь хожу следом, все больше начиная сознавать свою ненужность и тонуть в ней.

Ночь выскочила как-то неожиданно, боком, словно крыса из водосточной трубы, и сверчки возвестили ей свою шумную хвалу изо всех щелей. Ах, майская ночь… разве дано кому достойно воспеть твою пьянящую, щемящую душу красоту? Россыпь крупной звездной крошки куполом на темно-синем небе? Пряный аромат уставших цветов, дремотно сложивших лепестки? Теплый ветер, полный нагретой пыли, в который то и дело вкрадывается прохладная струя, ласковой ладонью проводящая по мокрой от пота коже? Огромную желтую луну, запутавшуюся в ветвях платанов? Неясную тоску и томление в груди при одном взгляде на разлитое лунное серебро на ветвях, листьях, искрящемся асфальте, зеркальных лужах? Луна, луна… богиня ночи… богиня, лишающая покоя и сна, как же часто ты меня звала, когда в глазах плескалась пьяная муть, а душу грызла горечь, обида и глухая ненависть, гладила призрачными пальцами подоконник и уверяла серебристо, что все, что мне нужно – это лишь сделать шаг, раскинув руки, и лунная дорога примет меня…

Но не пошел я по той дороге, и теперь она льется с неба не для меня, а моя дорога – иная, и уж далеко не из серебра.

– Едем, – бросила мне хмурая Юлия вместе с белым прямоугольником карты вызова. Карту я поймал, бережно свернул и спрятал в нагрудный карман.

Дорога постелилась под ноги, была она черна и непроглядна. Чернели и стены домов, окружавших нас, светили глазами окон, угрожающе, сурово…

«Сейчас будет… ну, к примеру, инфаркт с кардиогенным», – тоскливо думал я. «Или инсульт с комой… или еще какая-нибудь дрянь, названия которой я даже не вспомню, и начнется, и покатится, и будет ангел мой чернее, чем эта ночь, глядя, как я беспомощно шарю руками по распахнутому оранжевому ящику, не зная, за что хвататься… А, хотя и к лучшему это – с утра пойду к хитрому Игнатовичу, возьму его за отвороты его крахмаленного халата и вытрясу его хитрую душу… впрочем, нет, не буду я вытрясать из него душу, нет у него души, просто порву свое заявление, или напишу другое. И не будет больше этой дороги, этого скрипучего кресла подо мной, и подернется пепельным дымом силуэт Юлии в окошке переборки, и… ну а там посмотрим».

Так я малодушничал, пока машина, раскачиваясь, останавливалась, фыркала и отплевывалась выхлопной трубой, роняя бензиновые капли в мутные лужи. Я не хотел уходить из этого мира, который так коварно впустил меня, но впустив – не собирался удерживать. Ведь я уже был очарован и пьян этой майской ночью, темнотой подъезда, гулким звуком наших шагов, легкими прикосновениями плеча Юлии, шедшей чуть поодаль, но все же рядом…

Нас встретил некий юркий, с ежиком черных волос и подлыми, скользящими глазами, в которых стояла ядовитая влага. Помню, как заскакали, запрыгали по подъездному колодцу злые, матерные слова:

– … ать…. ать! Задушу, если сейчас не спасете! Ах… сука!

В той квартире было скверно. Горела лампа, с которой (я невольно передернулся) был грубо сорван абажур, и плясали черные дьяволы теней на стенах. Прогоркло и резко пахло уборной, кислым борщом и, почему-то, горелым чадом резины. Юркий метнулся мимо, вновь возник, и заскрежетали его зубы, выплевывая привычное:

– Твари!!

В воздух взметнулся кулак с обкусанными плоскими ногтями, и тогда, словно в пелене, я положил руку на плечо моего херувима, отстранил и сильно толкнул юркого в грудь. Тени затряслись, вытянулись, и задрожали. Я толкнул еще раз, и сильнее, потом сгреб его тщедушное тело и пообещал:

– Убью сукиного сына. На куски, курва.

Кажется, добавил что-то еще, и юркий, прянув во тьму подъезда, растаял в ней, и я тут же забыл о нем. На полу лежал больной, а на коленях рядом с ним стояла Юлия. Больной был плох, и даже очень плох, и самое плохое было в том, что мы, возможно, уже опоздали. Он вяло сучил ногами, хрипло и очень неровно дышал, оплевывая тощую впалую грудь белой пенистой слюной, а его губы уже наливались густым синим, как спелые сливы. Черной змеей тянулась по его запястью вялая кровь, точившаяся из раны локтевого сгиба, украшенного лиловыми кровоподтеками и бурыми язвами… ах, хотел бы я сказать, что не видел этого никогда, но – видел, видел. В той пустой жизни, которую я проживал ранее, было и такое. И звали меня тогда, мутно и радостно, приветствуя мой приход в очередную квартиру – «вмазчик». Наверное, поэтому я и забыл про все свои страхи – слишком уж знакомая была картина. И юркий этот подлый, что был изгнан – не первый в моей жизни. С такими людьми я умел общаться, даже лучше – чем с ангелами вроде Юлии. Так-то…

Дальше как-то все закрутилось – распахнул свою, пахнущую спиртом и парами хлора, оранжевую пасть терапевтический ящик, затрещала разрываемая обертка на шприце, прочь улетел «носик» ампулы с налоксоном, коричневой змеей обвился вокруг тощей руки резиновый жгут. И наступила катастрофа.

– Нет их, – сказала Юлия, бледная, с некрасивым румянцем на щеке.

– Простите?

– Вен нет. Нигде нет. Со стажем уже… гаденыш.

Больной дышал все хуже, и синева все гуще обступала его лицо. Я такое видел, и не раз. Видел однажды, как все заканчивается, а заканчивается следующим образом – будет короткий, хлюпающий вдох, затем он задвигает челюстью, словно жуя что-то, и затихнет уже навсегда.

– Кислород… – услышал я голос ангела, и такие жалкие, почти молящие нотки послышались мне в нем, что ступор мой прошел мгновенно.

– Обойдется. Штаны спускай с него.

– Как – штаны?

Пальцы врача уже возились с нелепо большой пряжкой, и, кажется, они дрожали… Ведь мой ангел молод, очень молод, внезапно осенило меня, и вся эта черствость и придирчивость – напускная, боится она, потому и просила себе опытного, не такого, как я. Откуда ей знать…

Я грубо согнул тонкую, с выпуклыми коленями, ногу лежащего, сдвинул вбок – вот он, «колодец», а как же! Крупная язва в паху, неловко прижженная сигаретами, сплошной, незаживающий рубец, от которого по паховой складке вверх уходил тяж выпирающих из-под бледной кожи увеличенных лимфоузлов. Пальцы привычно легли на цилиндр шприца, взбухла капля налоксона на срезе иглы, устремившемся туда, в смрадную глубину раны.

– Куда… куда? – услышал я сзади. – Игорь… там артерия, нерв рядом!

Да-с, артерия, нерв. Мне ли не помнить первых опытов, когда игла начинала пульсировать, в шприц само, без оттягивания поршня, вплывало настойчивое кровавое облачко, а поршень упруго толкался в палец… Я мотнул головой, прогоняя поганое видение. Пустое оно, вся моя прошлая жизнь – пустая, а эта, новая – настоящая, пусть в ней и есть место золотым очкам Игнатовича и его коварному голосу, но ей и только ей я хочу жить, пока рядом со мной будет светлый ангел, избавивший меня от пьяной, черной гадости.

– Аааааааххххх! – издал горлом лежащий и забил ногами. Ноги я зажал, а рукой уперся в тощую грудь.

И стало хорошо – несмотря на грязную ругань, плевки и вонь, тяжкой тучей плывшую по сумрачной, с корчащимися тенями, комнате – сгинули они куда-то. Я видел лишь Юлию, и яркий свет в ее глазах, странную нежность и благодарность, сменившие недавний страх, и мне было так спокойно здесь, в гнусном, провонявшем опием-сырцом и ангидритом, притоне. Спасенный же не понимал, и лишь плевался…

А потом снова была ночь, и огромная луна царила в голубом мареве ночи, и снова бил ветер в лицо, так же бряцали о лафет колеса носилок, а я лишь улыбался и что-то шептал, кажется – бессвязное, кажется – имя…

Так или иначе, но через два дня я снова сидел на знакомом диване, а кот Подлиза, уже не страшный и совсем ласковый, терся о брючину, требуя ласки.

– Все же вы – очень проблемный человек, Игорь Николаевич, – говорил мне золотоглазый Игнатович, но почему-то это уже не пугало меня. Я молчал, а он внезапно посуровел, и продолжал: – Всего одна только смена – и уже дел натворили. Мда… дел. Одним словом, хочу, чтобы вы знали сразу – Каплину я вам не отдам. Учтите.

– Не отдадите?

– Нет, – кивал заведующий. – Не отдам.

«Как же вы смеете не отдать?» – хотел выкрикнуть я, и промолчал. Запах дьявольской серы щекотал мои ноздри, и я, улыбаясь застывшей улыбкой, все ждал, когда же поверх моего заявления ляжет другое, где мне надо будет расписаться кровью.

– С кем же мне работать?

Заведующий помолчал, поиграл бровями и ответил:

– Четыре года… без опыта… и ваше прошлое, опять же…

– Позвольте, – свирепея, начал я, – какое это имеет…

– Никакого, – перебил он, и внезапно улыбнулся. – Но я вам ее не отдам – раньше, чем через год-другой.

«Но почему?» – снова возмутился я, и снова молча.

– Доктора у меня в дефиците. И если еще одна в декрет уйдет – работать будет некому.

– Декр… – голос был мой, и он сорвался.

Игнатович подобрел, расплылся в улыбке, подмигнул хитро и весело:

– Имейте в виду. Работать вместе – работайте, но прежде срока – ни-ни. Год или два – не раньше. Или сгною на перевозках. Я тиран, учтите и это.

Боги, насмешники-боги, что же вы делаете со мной? Подоконник… потом ангел в голубом перед глазами… луна, ветер, машина и силуэт в окне… и теперь вот этот заведующий, наблюдающий за мной, как паук за мухой. Я смешался, закашлялся, а он махнул рукой и, сняв очки (отчего вдруг сразу потерял все сходство с обитателем преисподней), отпустил меня.

Все казалось мне иным – и заросший гортензией двор, и узкий коридор, и запахи кухни, и даже ежедневная ругань соседа (того самого), иным, словно заново родившимся, чистым от той гнуси, которой был пропитан каждый мой день. Я лежал на своей кушетке, белье было чистым, а проклятый стакан уже не мелькал перед глазами. В руке у меня был зажат телефон, и я уже в десятый раз перечитывал одно и то же сообщение:

«Завтра смена вместе. Не опоздай… мой герой».

«Мой герой» – билось у меня в голове. «Мой».

Мой.

За окном громко мяукнул кот, и если бы это был рыжий Подлиза, я бы не слишком удивился.

Смена

Утро выдалось серым, дождливым. Мерзким каким-то, неприветливым. В такое утро больше всего хочется, едва открыв глаза, снова закрыть их, спрятаться подальше под одеяло, включить посильнее обогреватель, засунуть под одеяло мурчащего кота и уснуть, как минимум, на полгода.

Нельзя. Впереди – сутки работы. Сутки беготни, недосыпания, жалоб, холода, вони… Тот серый дождь, что сейчас колотит по оконным стеклам, будет барабанить мне прямо по голове, затекать за шиворот, лезть в глаза, хлюпать в туфлях. Ветер, от которого ходит ходуном плохо заклеенная форточка, будет забираться за отвороты куртки, хватать за бока своими ледяными лапами, валить с ног, забиваться в ноздри, провоцируя длительное «апчхи!» и шмыганье носом. Будет холодно, промозгло, раздражающе надоедливо, злобно-тоскливо. Мерзко. Но – необходимо.

Я – фельдшер «Скорой помощи». Я работаю на выездной бригаде, сутки через двое, за грошовую зарплату, с нелюбимым доктором, в холодной неотапливаемой машине.

Я люблю свою работу.

Может, поэтому меня и называют Психом?

* * *

Подстанция встречает меня привычным утренним гомоном, суетой, облаками табачного дыма, плывущими с крыльца, руганью и ревом автомобильных моторов. Святое время для персонала – пересменка. С семи до восьми утром и вечером комплектуются новые смены бригад, молчит ненавистный селектор, есть время перекурить и проглотить кусок булочки всухомятку, а, если повезет – выпить горячего кофе.

Двор забит санитарными «ГАЗелями», поодаль скучает «УАЗик» фельдшерской бригады, посреди двора, распихав всех прочих, горделиво выпятил мигалки «Соболь» реанимации. Фельдшера, с красными от бессонницы глазами и угрюмыми заспанными лицами, таскают через двор скатанные постельные принадлежности, тяжелые сумки с кислородными ингаляторами, обшарпанные свинцовые укладки с хирургией, волоком тащат чехлы с костылями и иммобилизационными шинами, ухитряясь при этом наспех затягиваться сигаретным дымом, пожимать руки вновь прибывшим и ругаться с водителями.

– Саша? Саша!

– Че орешь, как потерпевшая? Тут я. Тебя-то где хрен носит?

– Ты на какой машине?

– 683, глаза разуй! Что, нах, повылазило? Вон стоит.

– Тогда помоги, тут вещей столько!

– Да иди гуляй! Вон машина, открыта, куда что ложить – разберешься.

– Саш, ну совесть у тебя есть? Кардиограф хоть возьми!

– Нахрен мне твой кардиограф! Стукну еще где – потом не расплачусь. Сама тащи.

Девушка работает у нас недавно – чуть не плачет, а сказать ничего не может. Мне ее становится жалко – форменную куртку ей еще не выдали, а зеленая ветровка, надетая поверх летней формы, не согреет и чукчу в субтропиках. Она, сгорбившись, стоит посреди двора, зажав под мышкой одеяло с подушкой, ухитрившись при этом нацепить на шею сумку с кардиографом, и еще пытается ухватить тяжелые шины. Водитель – наглая жирная рожа, тоже работает у нас не так давно – стоит под бетонным козырьком, предусмотрительно укрывшись от дождя, и курит «Приму», пуская вонючий дым в потолок.

Подхожу к нему. Рожа расплывается в улыбке, тянет руку для приветствия. Руку я демонстративно не замечаю.

– Александр.

– Чего?

– Тебя русским языком твой фельдшер просит помочь.

Рожа открывает рот, явно собираясь выплеснуть на меня что-то по родительской линии – но не успевает. Я сгребаю его за шиворот и, слегка приподняв, от души прикладываю его затылком о борт стоящей радом «ГАЗели».

– Ты… ты… нах… че?!

– Ты, козел кастрированный, если не понимаешь по-русски, будешь обучаться по-козлиному, – сообщаю я ему. – Это – первое.

Девушка, приоткрыв глазки и рот, ошарашено смотрит на происходящее.

– Фельдшер – это твой непосредственный начальник, после врача, конечно, – продолжаю я. – Его слово для тебя, говнюк, закон, распоряжения его ты выполняешь быстро и без пререканий. Это – второе.

Водитель Александр не возражает, потому как занят отдиранием моих пальцев от своего горла и натужно сипит. Бесполезно – если он не в курсе, то ему уже сегодня расскажут, на какой бригаде я проработал пять лет в свое время и какую репутацию имею.

– И третье, – я отпускаю его горло и как следует врезаю ему под дых. – Оно же – последнее.

Рожа сгибается пополам, глотая ртом воздух. Я наклоняюсь к нему, по-приятельски кладя руку на плечо.

– Ты на выездной бригаде – никто, технический персонал, прослойка между рулем и сиденьем. Твое слово ничего не значит, твоего мнения никто не спрашивает, твои пожелания никого не интересуют. И если вдруг я узнаю, что ты забыл эти три истины…

Взяв его за воротник куртки, я снова прислоняю страдающего Александра к погнутому борту машины.

– Тогда ты у меня, свинячий выкидыш, пожалеешь, что не остался на своей маршрутке. Даю тебе слово. А теперь – взял шмотки и потащил их в машину. Бегом.

Водитель тяжело дышит, явно пребывая в раздумьях, то ли начинать драку, то ли подождать, когда я повернусь спиной. Я не поворачиваюсь, в упор разглядываю его, как будто вижу в первый раз. Наконец он не выдерживает, сгребает стоящую на асфальте хирургию, что-то прошипев стоящей девочке. Она испуганно шарахается от него.

Вздыхаю.

– Иди сюда.

Она опасливо приближается, словно всерьез верит, что я могу внезапно кинуться и покусать.

– Тебя как зовут?

– Алина. – Голосок испуганный и дрожащий. Повезло девочке, нечего сказать.

– Если он попытается отыграться на тебе, Алина, дай мне знать. Ладно? Я на четырнадцатой бригаде работаю.

– Ладно.

Ага. Сразу видно, что первым делом побежит.

– И почему я тебе не верю?

Беру ее за плечи, уводя с мерзкой мороси под защиту козырька. В небольшом проходе стоит лавочка, теоретически предназначенная для желающих перекурить сидя. На самом деле она завалена вещами бригад, с оставленными кое-где промежутками для караулящих эти вещи. Я, отпихнув ящик с мешком Амбу[1], усаживаю девочку на край лавки.

– Ты – фельдшер, – говорю ей. Словно лекцию читаю. – С этим согласна?

Кивает. Уже хорошо.

– Ты не дворник в городском парке. И не официантка в забегаловке. Тебе сейчас предстоит сутки мотаться из конца в конец, бегать по этажам, таскать носилки, переть на себе оборудование – а еще проделывать те манипуляции, которые вон то чмо, – последние слова говорю громко, поскольку приближается обиженный и горящий жаждой мести Александр за последней порцией вещей, – в жизни не проделает со своими неполными тремя классами образования. Например – колоть в спавшиеся вены, втыкать зонд в глотку орущего и сопротивляющегося двухлетнего пацана, вводить уретральный катетер бомжу и чистить гнойные раны, в которых даже опарыши дохнут. А еще – сорок пять минут ломать кому-то ребра, пытаясь вытащить его с того света, под аккомпанемент матерящихся в твой адрес родственников. Ты на себе несешь такую ответственность и нагрузку, которую он и вообразить себе не может. При всем при этом ты получаешь зарплату гораздо меньше, чем у него.

Алина испуганно моргает глазами.

– Но он же ругаться будет…

– Главный в бригаде – врач, – жестко говорю я. – Если он язык в жопу засунул – то есть старший врач. Есть заведующий подстанцией. Есть старший фельдшер. Есть главный врач, в конце концов. И если ты думаешь, что некому будет приструнить ублюдка, то глубоко ошибаешься. После врача в бригаде главная ты. А потом уже – водитель. И если ты ему позволишь командовать собой сейчас, с самого начала, то потом это уже не остановить. Поняла?

Кивает.

– Ну, беги давай.

Девочка убегает, оглянувшись. Интересная девчонка. Пугливая только какая-то.

Я поднимаюсь на крыльцо, здороваясь с теми, кто там находится.

– Перекуришь, Псих?

– Если легкие одолжишь.

Смеясь, обнимаемся с Серегой, хлопая друг друга по плечам. Мы долго работали вместе на одной бригаде, смена в смену, хохмочки друг друга знаем наизусть. Он – это один из немногих, кого я рад видеть, приходя на смену.

– Как прошлое дежурство?

– А, никак. Всю ночь, как вокзальных проституток – долго, конкретно и практически бесплатно.

– Поспали хоть?

– Полчаса. Потом сорвали на контрольное изнасилование.

– И что там?

– Отек легких.

– Ну-ну. Сняли?

– Сняли. И отвезли.

«Контрольное изнасилование» – вызов перед самой утренней пересменкой, когда ты уже собираешься сдавать барахло, перегружать машину и стягивать с себя промокшую и запачканную после ночи форму. Редко кто, схлопотав такой вызов, не ругнется. Зачастую – при больном. Или на больного. Странные, все-таки, существа – люди. Все они сознают, что им нужно спать, вовремя и полноценно питаться, отдыхать после работы. И, тем не менее, нас за людей они, видимо, не считают, потому что, вызвав бригаду в такую рань, когда сон самый крепкий, когда уже еле ноги переставляются после непрерывной почти суточной суеты, а глаза открываются только по одному, они еще возмущаются. Ах, как долго мы едем! Как плохо лечим! За что нам только зарплату платят? Наши сонные физиономии вызывают у них чувство отвращения и праведного негодования. И действительно, как мы можем хотеть спать, когда они-то не спят!

Поднявшись по лестнице на второй этаж, я прислушался. Из учебной комнаты доносился громкий голос старшего врача, монотонно зачитывающей дремлющим медикам суточный рапорт – сколько было перевозок, сколько стенокардий, инфарктов, «острых животов», кто и как словил труп «в присутствии бригады». Очень нужная информация с утра… Особенно тем, кто всю ночь не спал.

Из комнаты реанимации доносился дежурный хохот. Интересно, почему они всегда смеются? По идее, смерть они видят чаще всех остальных. Каждый их вызов – это травмы, утопления, поражения электрическим током, ножевые ранения, дырки от пуль и сочащиеся кровью трещины в черепе от удара арматуриной. Вероятно, срабатывает защитный механизм психики.

– НА ВЫЗОВ БРИГАДЕ СЕМЬ, СЕДЬМОЙ, – оживает селектор.

Я пожимаю руки трем сумрачным людям, идущим мне навстречу. Жму крепко, от души. Это – «психи», седьмая психиатрическая бригада. Если уж и говорить об опасности работы на «Скорой помощи», то начинать следует с них. Психбригада у нас всего одна, на весь город, им приходится по шесть – по семь часов проводить в дороге, обслуживая один-единственный вызов, поступивший откуда-нибудь с села Веселого или аула Шхафит. И все эти часы связаны с напряжением и неусыпной бдительностью – иначе легче легкого схлопотать нож в бок или веревку на шею. Почти каждый второй психбольной агрессивен, практически все оказывают сопротивление при госпитализации, не стесняясь использовать все, что под руку попадается. Это у милиции есть табельное оружие, бронежилеты, дубинки, наручники – и разрешение все это использовать, разумеется. А «психов» есть только вязки – длинные полосы из грубой ткани, которыми связывают руки – а часто и ноги – особенно прыгучим больным. Больные, по сути, не преступники, поэтому силу применять к ним нельзя. Но посмотрел бы я на того, кто поработал бы на бригаде хотя бы сутки, не применяя силу. И все, что под руку попадется.

Открываю дверь в свою бригаду. Врач моя еще не пришла, отработавшая смена дружно пьет чай и цинично курит в распахнутое окно. Я демонстративно ёжусь.

– Прохладно, ребятки.

– Ничего, сейчас надышишь, – флегматично отвечает доктор Власин, затягиваясь в последний раз и щелчком пальца отправляющий сигарету в долгий полет на станционный газон. Медсестра Аня не разговаривает со мной с тех пор, как я перешел на их бригаду. В принципе, тому есть причины, хотя я бы на ее месте отнесся к критике более терпимо. Особенно, если критика имеет под собой веские основания. Сдать мне грязную терапевтическую сумку, с полным использованных игл контейнером, пятнами крови на полотенце и осколками ампул на дне – и после этого не ждать моего праведного возмущения?

– Я штаны переодеть могу? – холодно интересуется Аня.

– Может, – прищуриваюсь. – На вид ты еще дееспособна.

– Выйди тогда!

– Пожалуйста, – цежу сквозь зубы. – Есть такое волшебное слово.

– Антон, не выпендривайся, а? – подает голос Власин, закрывая окно. – Дай девочке переодеться.

– Я ее и не держу за руки. Пусть переодевается – я не стесняюсь.

– Я стесняюсь! – краснея, рявкает Аня.

– Вот и чеши в туалет. В женский. Там ты своими прелестями никого не удивишь. Да и в мужском, наверное – тоже.

– Антон!

Мимо меня проносится беловолосый вихрь с пламенеющими щеками, яростно хлопнув дверью.

– Антон, – укоризненно повторяет Власин. – Некрасиво себя ведешь, ей-Богу!

– Почему? – удивляюсь я, расстегивая сумку. – У нее времени был вагон и маленькая тележка сменить чешую, пока меня не было. А она курила вместо этого, да еще в комнате. Что, кстати, запрещено. Мне теперь сутки предстоит дышать здесь тем, что вы сейчас накоптили. И после этого она меня пытается выставить, даже не извинившись за загаживание воздуха…

– Какая ты, все-таки, зануда, Вертинский, – сплевывает врач. – Как с тобой кто-то еще может общаться, кроме твоих «психов»?

– Долгая тренировка плюс искреннее желание овладеть навыком.

Власин уходит. Я натягиваю на себя форму, застегиваю наглухо осеннюю куртку, которую предварительно охлопываю по карманам. Воровством, конечно, на этой бригаде не балуются, но пошутить могут. В прошлый раз рукава завязали, до этого – запихали в карманы презервативы, наполненные водой. Но на сей раз безвестные шутники присмирели – карточки и сообщения в поликлинику в неприкосновенности, без хамских надписей, ручка цела, контрацептивов в карманах не наблюдается, бумажки «Дай мне по заднице!», закрывающей вышитую надпись «Скорая помощь», на спине тоже не наклеено. И на том спасибо.

Выхожу в коридор, смешиваясь с шумящей толпой поваливших с окончившейся пятиминутки врачей и фельдшеров. Спускаюсь обратно на первый этаж, обмениваясь приветствиями с вновь прибывшими и уже уходящими. Большие электронные часы над диспетчерской показывают «07:54». Это значит, что у меня есть еще шесть минут для того, чтобы принять смену, распихать медицинский инвентарь по машине и быть готовым выехать по первому зову селектора хоть к черту на кулички.

Бригадную сумку терапии обнаруживаю в ячейке заправочной – комнате, где все бригады пополняют недостающие в укладках медикаменты и медицинский инструментарий. Сама она отделена от общего помещения металлической решеткой, за которой смертельно уставшая Яночка – дежурный фельдшер – отбивается от насевших на нее сразу четверых фельдшеров и двух врачей, каждому из которых нужно что-то срочно сдать, получить, пополнить, списать и сдать на стерилизацию. Я машу ей рукой, но она этого не замечает, полностью погруженная в пререкания. Ну что же, не обижусь, ей сейчас несладко. Бегло просматриваю сумку. Все ампулы на месте, жгуты (на этот раз) аккуратно свернуты и засунуты в кармашек, шприцов ровно двенадцать, полотенце чистое, а на нем лежит стопка расходных листов. Более толстая, чем необходимо. Вероятно, Анечка болезненно восприняла мои слова о том, что половину смены мне пришлось оформлять расход медикаментов на сообщении в поликлинику. На верхней расходке размашисто выведено Аниным почерком «Подавись!!!». Я лишь улыбаюсь. Разгневанный враг – наполовину поверженный враг.

Машина, хвала Всевышнему, уже загружена. Пожимаю руку водителю Валере, заглядываю в салон. Ну, умница, умница! Все на своих местах, шины пристегнуты к шкафчику хомутом, дезрастворы аккуратно упрятаны в ведро для пустых шприцев, даже постель расстелена и закрыта непромокаемой клеенкой.

– Анька помогала? – задаю риторический вопрос.

– Она не мешала, – отвечает водитель.

Смеемся.

Распечатываю пачку «Винстона», сдираю фольгу и достаю первую сигарету.

– Как думаешь, загоняют? – интересуется Валера.

– Пусть попробуют, – задиристо отвечаю я, прикуривая. – Мы и не таких…

– НА ВЫЗОВ БРИГАДАМ! – просыпается диспетчер направления. – ТРИ, ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ, ШЕСТЬ, БРИГАДЕ ДЕСЯТЬ, БРИГАДЕ ОДИННАДЦАТЬ, ТРИНАДЦАТОЙ, ЧЕТЫРНАДЦАТОЙ, ШЕСТНАДЦАТОЙ, ВОСЕМНАДЦАТОЙ!

– Посчитали, мать их ети, – горестно восклицает Валера. – Не успело утро начаться. А у меня реванш пропадает.

Я проследил направление его взгляда в закуток, где обычно стоит «ГАЗель» седьмой бригады. Там для водителей оборудован стол, где они сутки напролет режутся в подкидного дурака и «шестьдесят шесть». Четверо игроков, как раз сейчас, исказившись лицом, бросают карты на стол, направляясь к машинам.

Понимаю. В прошлый раз Валерка жаловался, что просадил за вечер тридцать пять сигарет. Для него, как для отчаянно курящего, это действительно большая потеря.

Отшвыриваю сигарету, направляясь опять в заправочную, за сумкой.

– Здравствуй, Антоша, – устало произносит Яночка, заполняя бесконечные бумажки.

– Здравствуй, моя хорошая. Заколебали?

– Смена есть смена, – пожимает плечами девушка, не переставая строчить в журнале. – Все одно и то же изо дня в день. Вас уже позвали?

– Угу.

У окошка диспетчерской уже сгрудились врачи объявленных бригад. Каждый получает карту вызова, внимательно рассматривает ее и тут же комментирует. Заслушиваюсь иногда, честное слово!

– … опять эта старая лошадь вызвала. Господи, да когда она уже…

– … ну какое «сердце болит» может быть в девятнадцать лет! Совсем охре…

– … «Лежит мужчина». Ну и нехай лежит, хиба ж нас трепать, як скаженных? От подивись! Та вин же ж пьяный, поди, як зараза, а тая тварь лютая звоныть! Сама бы там и зробыла чего – тряхнула бы або спытала, як вин собе чуе! Ну…

– … за шоколадками поедем. Снова Бойченко вызывает. Не спится же с утра гадине…

– … температура, десять лет. Вот мамаши пошли, мать их! Не знают, что при температуре делать! Чему их только…

Да, непосвященному человеку в самый раз лопнуть от злости, слушая такое. Это говорят врачи, «люди в белых халатах», дававшие клятву Гиппократа! Да как у них языки поворачиваются такое произносить! Ну, «Скорая помощь»… А вот посадить бы такого недовольного на выездную бригаду, и прокатить бы его по все вот этим вызовам – посмотрел бы я тогда на него, следующим утром. Он бы в корне пересмотрел бы свои взгляды на отношение к вызовам, когда, например, он узнал бы, что «старая лошадь» Клуценко вызывает бригаду ежедневно, утром и вечером, чтобы ей перемеряли давление и сказали, одну ли таблетку сиднофарма принимать или хватит половины; что сердце «болит» у молодой истерички, решившей таким образом продемонстрировать своему столь же юному и не в меру ревнивому мужу, как ей становится плохо от его постоянных претензий; что лежащий мужчина в восьми из десяти случаев оказывается в доску пьяным бомжом, который обложит врача и фельдшера (а у нас подавляющее большинство персонала – женского пола) в четыре этажа такими словами, за которые удавить не стыдно; что бабушка Бойченко вызывает к своему хронику-мужу на ежедневную инъекцию коктейля «баралгин-магнезия-эуфиллин», которую должна, в идеале, осуществлять участковая медсестра. Только никто не интересуется подробностями. Зачем они простым смертным?

Вот, однако, врач детской бригады взяла карту, бегло скользнула по ней взглядом и подтолкнула стоящего рядом фельдшера:

– Три года, судороги. Побежали.

Действительно, обоснованный повод к вызову. Судороги – это явление серьезное. Но не температура 38,7 °С, которую молодая мамаша просто не знает, чем сбивать.

Беру карточку нашей бригады. Семь лет, девочка, повод – «упала с кровати». Не знаешь даже, смеяться или пугаться. В прошлый раз было «плохо в туалете». Иногда диспетчера по части формулировки поводов переплевывают известного хохмача Колю Фоменко.

– Антон, взял?

По коридору неторопливо шествует Офелия Михайловна, врач моей бригады. Мы с ней друг друга терпеть не можем, но по умолчанию соблюдаем до зубов вооруженный нейтралитет при совместной работе. Худой мир лучше доброй ссоры. А ссоры у нас были весьма добрыми…

– Да.

Офелия пробегает глазами содержимое карты. И ожидаемо открывает рот.

– Оля! А что, детскую на этот вызов никак послать нельзя?

– Они на судороги поехали! – злобно отзывается Оля, отделенная от разгневанного врача решеткой окна диспетчерской. – Может, вернуть?

– Что, обе бригады поехали?

– Офелия Михайловна, отвяжитесь! – кричит Оля. Война Офелии с диспетчерской длится уже не первый год. – Все вопросы к старшему врачу! Дали вам вызов – езжайте!

– Сама езжай, шалашовка драная! – бушует Офелия. – Тебя бы, кикимору, по таким вызовам погонять, да в гору по гололеду!

Я поворачиваюсь спиной к разразившейся буре и иду в машину. К подобным сценам я уже привык. Михайловна практически каждую карту вызова, полученную из рук диспетчера направления, подвергает такой цензуре, что и главный редактор газеты покраснеет. Сейчас на шум прибежит старший врач, и сцена скандала растянется, как минимум, минут на десять.

Машина уже рычит, выбрасывая белые облачка выхлопных газов. Залезаю в салон, зябко ёжась. В машине гораздо холоднее, чем на улице.

– Бузит? – интересуется Валера.

Киваю.

– Печку не забудь.

– Да достал ты своей печкой. Включу, как машина согреется.

– Ну-ну.

Ждем, от скуки наблюдая за медленно ползущей вверх стрелкой индикатора температуры.

– Ну, скоро она там? – не выдерживает водитель. – Там больной окочурится, пока она лясы точить будет.

Словно услышав его, на крыльце возникает Офелия Михайловна, договаривая что-то в закрывающуюся дверь, что-то явно нелестное и малоцензурное. Смотрю на часы – задержка выезда уже восемь минут. Это – один из аспектов, почему я не люблю работать с Офелией. Согласен – три четверти наших вызовов малообоснованны, зачастую – необоснованны вообще – но задерживать выезд нельзя. С диспетчеров что спрашивать? Они же больного не видят. И принимать, согласно действующему законодательству, обязаны все вызова, даже зная, что вызывает очередная Клуценко. Орать нужно на вызывающих – и то, после приезда на место в максимально короткое время.

– … проститутка! – рычит Офелия, звучно бахая дверью машины. Это она явно продолжает незаконченный разговор со старшим врачом. – Вонючка траханная! Дрань подзаборная! Поехали, чего стоишь!

Валера даже не огрызается – знает, что бесполезно и чревато. Если этот персонаж Шекспира вошел в раж, цепляться с ним эквивалентно попытке поиграть в салочки с укушенным за известное место быком. Машина трогается с места.

Бросаю сквозь стекла задних дверей взгляд на ставшее почти родным трехэтажное здание подстанции. Когда я теперь его увижу?

* * *

Смена начинается с пятого этажа. Народная медицинская примета – как смену начнешь, так она и пройдет. Лифт, естественно, в пятиэтажках не предусмотрен. Михайловна все бурчит, поднимаясь по грязным степеням. Я шагаю следом, стукаясь углами терапевтической сумки об узкие подъездные повороты. Звоним в обитую грязным дерматином дверь.

Ее открывает женщина со скуластым злым лицом, запахнутая в грязноватый халат и наряженная в заношенные тапочки.

– Наконец-то! Вас сто лет можно ждать.

– Можно, – не выдерживаю я, опережая Офелию. – Можно и двести.

Мамочка только рот приоткрывает в ответ на такое хамство.

– Больную показывайте, – рявкнула Офелия, опережая мамашу. – А ля-ля свое потом справите.

Мы проходим через прихожую, насквозь пропитанную запахами псины, нафталина и пригоревших котлет, конвоируемые онемевший на какое-то время мамашей. Под ноги нам выскакивает и начинает активно егозить полупородистая собачонка, явно вознамерившаяся совершить суицид под моими ногами.

– Собаку уберите, – сердито говорю я. – Неужели тяжело было это сделать до нашего приезда?

– Она…

– … не кусается, – заканчиваю я. – Знаем, слышим на каждом вызове. Только это для вас она не кусается. А вот будем вашему ребенку делать укол – он начнет кричать. Кто собачке объяснит, что мы ребенка лечим, а не мучаем? Вы?

Входим в комнату. Детская довольно тесная, к стене притиснута двухъярусная кровать. Понятно. С такой, действительно, упасть можно с последствиями. На стульчике сидит девочка начального школьного возраста, в пижамке, расшитой бабочками, прижимающая к затылку мокрое полотенце и смотрящая на нас испуганными глазами. И еще более испуганными – на мамашу. Воображаю, чего она ей наобещала до нашего приезда….

Ставлю сумку у стены, присаживаюсь на корточки возле девочки.

– Ну-ка, зайчонок, покажи, что у тебя там…

Слава Богу, зайчонок оказывается дисциплинированным и понятливым – покорно убирает полотенце, давая мне нащупать в затылочной области головы шишку. Небольшую, слава Богу.

Свободный стул мгновенно оккупирует мамаша, пристально наблюдая за мной. Доктор, хмыкнув, кладет тонометр на детскую кровать и, пристроив карточку на стенку, начинает писать. Мамаша, поняв намек, делает загадочное движение нижней челюстью и выходит за вторым стулом.

Гематома на ощупь теплая, но ранки нет, светлые волосики ничем не запачканы.

– Голова не болит?

Девочка отрицательно мотает предметом обследования. Да, если бы болела, так бы не трясла…

– В глазах не двоится? Не тошнит?

– Нет…

– А где болит?

– Там, где шишечка.

Все понятно. Обошлось без сотрясения или чего похуже, хотя последнее слово все равно за хирургом стационара.

Офелия Михайловна, расположившись на освободившемся стуле, неторопливо пишет карту вызова. Входит мама с табуреткой в руках, решительно присаживается возле врача.

– Что с ней, доктор?

– Ушиб затылочной области… – начинает Офелия.

– Ясно, она, как упала, сразу затылком стукнулась. Я ей сколько раз говорила, чтобы не баловалась на кровати. Говорила я тебе, зараза такая, или нет? Чем только слушает… У меня аж давление подпрыгнуло. Вот, – мамаша проворно выгребла из ящика какие-то лекарства, – мне ваш участковый назначил принимать нифедипин и адельфан. А утром приняла таблетку, перемерила давление, оно у меня еще выше было. Я приняла лазикс, трижды сходила мочиться, потом снова измерила…

Мы с Михайловной обменялись недоумевающими взглядами.

– Стоп-стоп! – врач остановила мамашу, уже закатывающую рукав халата, явно с намеком на проведение нами тонометрии. – Я не поняла – мы к кому приехали?

– К вам или к ребенку? – поддакнул я.

– Это… ну, к Машке, конечно, – запнулась мать семейства. – Вот, там у нее шишка сзади, я ей полотенце мокрое положила. А потом снова приняла нифедипин, потому что голова кружиться начала. И мне он что-то не помог. А сейчас, до вашего приезда, давление было 150/100.

Ох, этой маме нужно нашим диспетчерам ноги целовать, честное слово. Если бы Офелия на них утром пар не выпустила, сейчас такое бы началось!

– Какое, вы сказали, давление? – глухим от злости голосом переспрашивает врач.

– 150/100.

– И что?

– Как – что? Оно же высокое. Я вот едва по квартире хожу.

– А я с таким вот давлением на вызова езжу, – цедит Офелия. – И всяких двинутых выслушиваю, которые за своими детьми следить не умеют.

– А… эп…

И дыхание в зобу у этой вороны сперло!

– Вы нас для чего вызвали? Ребенок у вас упал? Так мы и будем заниматься ребенком! А свое давление можешь себе знаешь куда засунуть?! Что ты мне своим давлением тычешь? У меня дважды за смену предкризовое состояние бывает, я с нитроглицерина не слезаю – а еще по пятым этажам, как та девочка, бегаю! Мать, называется! Ребенок с разбитой головой сидит, а она мне тут про свое давление долдонит!

– Да вы… да я…, – прорезается голос у мамаши.

– Что – ты? Что – ты? Ты лучше лекарства свои держи в другой комнате, потому что в следующий раз твое дитё таблеток наглотается, а ты и ухом не поведешь!

– Вы… вы… вон! Вон отсюда!

Ребенка вот только жалко. Подбираю с пола игрушечного Карлсона и передвигаюсь, закрывая безобразную сцену от детских глаз.

– Машенька, а это кто?

– Это Карлесон, – шепчет Машенька, все еще ошарашенная происходящим.

– А где он живет?

– На крыше. С Малышом.

– А как он на крышу попадает? Страшно по крышам же лазить.

– У него моторчик сзади. Вот, вы разве не видите? Он кнопочку на животе нажимает – и моторчик жужжит.

Нажимаю – и правда, пластиковый моторчик приходит в движение, больно хватив меня по указательному пальцу, начиная жужжать. Более того, Карлсон радостно выкрикивает, хоть и заедающим, но все же узнаваемым голосом Ливанова: «Я в меру упитанный мужчина в полном расцвете сил!».

Каркающий голос киношного Шерлока Холмса отвлекает орущих друг на друга женщин. Поднимаюсь с колен.

– Доктор, сотрясения мозга нет, всего лишь подкожная гематома[2]. Очаговой симптоматики не выявлено, анизокория[3] и нистагм[4] отсутствуют.

Вот так вот, позаковыристей до понаучнее! Деморализует homo imprudentis[5] моментально. Мамаша осекается, подавленная волной незнакомых слов.

– Значит так! – вклинивается в паузу Офелия Михайловна. – Ребенка нужно показать детскому невропатологу и хирургу, для исключения отсроченной симптоматики ЧМТ[6]. Я предлагаю вам поехать в детскую больницу…

– Никуда я с вами не поеду! – истерически вскрикивает мамаша.

– Ваше дело! И ваш ребенок! Мое слово такое, а решайте дальше сами. Вот, в карте распишитесь.

– Нигде я ничего расписывать не буду! Я… на вас вашем у… кто у вас там? Жалобу напишу!

– Да ты… – вскидывается Офелия.

– Позвольте! – я аккуратно влезаю между ними, оттесняя мамашу в коридор и закрываю за собой дверь.

– Пустите!

– Я вас и не держу. Послушайте меня – прежде чем жаловаться.

– Что?

Я оглядываю прихожую. Обои местами выцвели, местами подраны собачьими когтями, на полу затертый до неузнаваемости рисунка линолеум. Вопиющая беднота квартиры матери-одиночки. Напротив вешалки прибита полка со стоящим на ней дешевым дисковым телефоном. Рядом с ним горделиво соседствует серебристо блестящая сотовая Nokia, создавая режущий глаз контраст.

– Что же вы так? – говорю. – Сотовые телефоны за десять тысяч покупаете, а ребенка в таком свинарнике воспитываете?

– Какое ваше собачье дело? Я вас…

– Не надо нас, милая женщина. Подумайте о том, что палка может оказаться о двух концах. И тогда встанет вопрос о том, кого она больнее стукнет.

– Вы мне что, угрожаете? Норма-ально! Хорошая у нас “Скорая помощь”, нечего сказать! Вызывала врачей, а тут бандиты приехали какие-то! Ну, ничего, я вашему начальству все разъясню, и про стерву эту вашу в халате и про вас тоже! Вы у меня с работы вмиг повылетаете!

– Понимаете, в чем дело… – я нарочито лениво тяну слова. – Такую травму трудно заработать, упав с кровати.

– Что?

– Если бы она упала с такой высоты, было бы сотрясение головного мозга. Или – что еще хуже – ушиб его же. А гематомка у нее на голове небольшая, больше похожая на ту, которая остается от удара по голове кулаком.

– Да вы что такое несете?!

– Свидетелей не было, – совсем тихо говорю я. – Как она упала – никто не видел. Поэтому и доказать вам это будет сложновато.

– Где доказать?

– А в суде. Знаете, в Уголовном кодексе есть соответствующая статья, определяющая меру наказания за жестокое обращение с детьми? В лучшем случае это вам грозит штрафом в сто пятьдесят минимальных окладов. И, в случае чего, я с этой нашей стервой в халате легко засвидетельствуем то, что, приехав на вызов, застали заплаканного ребенка со следами побоев. О чем незамедлительно сообщим в УВД. А они, на основании этого, непременно возбудят уголовное дело. Будет суд и, чем черт не шутит, возможно даже лишение родительских прав.

Да, это я, наверное, перехватил. У мамаши все лицо залилось стабильной сочной краснотой. Пожалуй, сейчас у нее и впрямь появились проблемы с давлением.

– Поэтому подумайте – нужны ли вам проблемы?

– Да как вы смеете… – шепчет мамаша.

– А вы как смеете? – повышаю голос я. – Вы растите ребенка, а он у вас в такой тесноте, духоте и вонище живет, что и бомж застесняется. Себе дорогие сотовые покупаете, а ей дешевые игрушки суете. Лекарства, которые опасны для детского организма, у нее в комнате храните, бесконтрольно от возможности случайного приема ей этих лекарств. Вызвали бригаду “Скорой помощи” вроде бы к Маше, а сами, в нашем присутствии назвав ее заразой, полезли к доктору с жалобами на свое якобы болезненное состояние, мешая сбору анамнеза по основному поводу вызова. Это как, по-вашему? Нормально? Порядочно? Девочка нуждается в срочной консультации специалистов – а вы отказываете ей в этом лишь по причине брызжущих из вас эмоций, совершенно не думая о том, что ее здоровье вполне может оказаться под реальной угрозой в ближайшие семьдесят два часа.

Наступает молчание, прерываемое нашим тяжелым дыханием. Мамаша молчит, явно не находит слов, чтобы достойно выразить бродящую в ней смесь ненависти, страха, обиды… и вины. Ибо опровергнуть сказанное мной она не может.

– Давайте – звоните, пишите, жалуйтесь. Я вас от телефона за уши не оттаскиваю. Вы же не за ребенка своего беспокоитесь – на него вас в данный момент плевать – вы нам хотите отомстить! Давайте, не стесняйтесь! Ну? Звоните, расскажите нашему начальству, какие сволочи работают на выездных бригадах – приезжают, хамят, морали читают, мешают детей воспитывать! Пожалуйста!

Поворачиваюсь и ухожу в комнату, оставляя ошарашенную мамочку в коридоре. Первое, что я вижу в комнате – это плачущую Машу и Офелию, прижавшую ее к себе и гладящую по голове. Аккуратными движениями, минующими область ушиба. Ребенок доверчиво жмется к ноге «стервы в халате», судорожно всхлипывая.

В проеме возникает мамаша, безмолвно созерцающая открывшуюся перед ней картину. Удивительное дело – обе они не говорят ни слова! Воистину, только дождик детских слез может погасить бушующее пламя взрослой ненависти.

– Собирайтесь в больницу, – тихо говорю я. – Берите свой паспорт, полис свой и ребенка.

– Машенька, иди к маме, – говорит Офелия. – Помоги ей собраться.

Машенька слушается. Мама – о, чудо – тоже.

* * *

Всю дорогу мы ехали молча – Офелия сидела в кабине с водителем, мамаша, нахохлившись, пристроилась на лавке, а Маша, с искренним любопытством вертя травмированной головой, расположившись на носилках.

В приемном детской больнице дежурил наш совместитель – доктор Ованесян, известный на педиатрических бригадах как «поющий доктор». Был он наделен удивительным чувством эмпатии к детям, искренней любви и неподдельной доброты. Сам не раз был свидетелем – самые противные младенцы, орущие во все горло по поводу и без оного, моментально замолкали и начинали улыбаться, стоило «поющему» появиться в комнате. Он всегда с удовольствием возился с детками на вызовах, рассказывал им сказки, пел песенки, играл в «козу рогатую» – вообще, блестяще владел богатым арсеналом хитростей, помогающих расположить к себе ребенка и вызвать в нем положительные эмоции. Как говорится, был он педиатр от Бога.

– А-а-а, бригада «Ух» – работает за двух! – радостно закричал он, когда узрел нас всех, входящих в чистенькое приемное, раскрашенное в теплых розовых тонах.

– Наша бригада «Эх» – работает за всех, – мрачно сказала Михайловна. – Вот, Аршак Суренович, ребенок с подозрением на сотрясение.

– Какое еще сотрясение? Ну-ка, покажись! Ух ты, моя красавица! Да чтобы у такой симпатюли сотрясение было! Дай-ка, дядя доктор посмотрит!

– Доктор Айболит, – не удержавшись, комментирую я.

– Доктор Ой-прошло, – смеется Ованесян, проворно ощупывая голову хихикающей Машеньки. – Прошло ведь?

– Прошло, – прыскает девочка.

– А вы мне тут – сотрясение, сотрясение. Нет там ничего. Шишка будет, конечно, а так… А ну, глянь-ка дяде в честные рыжие глаза! Та-ак! Признавайся, что у мамы украла? Шоколадку? Что глазки у тебя бегают, как две мышки от кота? Знаешь, как мышки от кота бегают?

Михайловна оставляет на столе дописанный сопроводительный лист, направляется к выходу. Я киваю «поющему» и направляюсь следом. Мамаша ловит меня за рукав.

– Вы… это… ну, не обижайтесь на меня. Ладно?

– А вы за ребенком следите лучше. И лекарства из ее комнаты уберите.

Офелия молча наблюдает за мной, стоя в дверях приемного. Мы вдвоем направляемся к фырчащей «ГАЗели», забираемся по своим местам – она в кабину, я в салон. Закрываем двери…

– У-у-у, сука! – дает волю эмоциям доктор. – Вонючка тасканная! Права она качает, мать ее туда и оттуда! Жаловаться… я т-тебе пожалуюсь, мразота!

Валерка отворачивается, я торопливо закрываю окошко в переборке между салоном и кабиной. Михайловна бушует минут десять, я успеваю тайком перекурить, пуская дым в приоткрытый вентиляционный люк в потолке. Пусть уж лучше орет здесь в пространство, чем на вызовах больным и их родным. Впрочем, куда мне-то судить – я на «Скорой» всего семь лет. Михайловна пашет уже четвертый десяток, насмотрела и наслушалась вдоволь всякого, поэтому ее эмоциональная лабильность в данном случае простительна.

Выматерившись напоследок, Офелия сдергивает со шпенька рацию.

– «Ромашка», бригада четырнадцать в детской больнице, свободны.

Некоторое время рация молчит, снабжая нас щедрым треском атмосферных помех.

– Четырнадцать, вы где?

– В детской больнице.

– Где?

– В п…де! – рявкает Офелия. Слава Богу, отжав тангенту. – Детская городская больница, приемное отде-ле-ни-е!!

– Ясно. Вызов примите. Улица…

Записываю вызов в соответствующих графах чистой карты вызова. «Давление». Нет, иногда я просто балдею с наших диспетчеров. Повод к вызову придуман для того, чтобы бригада, катящая на очередное недомогание, хотя бы примерно знала, к чему готовиться. Что – давление? Высокое, низкое, скачет, вообще по нулям? Был случай, когда мы приехали на такое вот «давление» – соседи вызвали, показалось, что плохо гипертонику, скулит за стеной больно жалостливо. И наткнулись мы на трехдневный труп, обглоданный некормленой домашней собакой. Кто скулил, пояснять, думаю, не надо.

Мы трогаемся с места. Все еще серое утро, полное дождевых капель и низко ползающих облаков. Следующее, надо понимать, будет аналогично этому. Но его я уже жду, как зарплаты. Потому что в восемь часов этого мрачного утра я, затянувшись последней за смену сигаретой, зашвырну ее подальше на газон (за что непременно получу по голове от старшего врача, если увидит), зевну, хрустну суставами и гренадерским шагом покину нашу подстанцию на двое суток.

Боже, как это все будет нескоро…

* * *

Этот вызов был обоснован, на удивление мое и Михайловны. У бабушки была прогрессирующая стенокардия напряжения[7], выдавшая ей с утра шикарный болевой приступ за грудиной. Один из немногих плюсов работы с Офелией – с «нормальными» больными она молчит. И на таких вызовах ей просто можно гордиться. Бросив беглый взгляд на снятую кардиограмму, выслушав жалобы больной, она коротко и ясно отдала распоряжения. Мы вдвоем с внуком усадили бабулю, опустив ее ноги вниз, дали проглотить таблетку аспирина и анаприлина, сдобрив все двойным пшиком «нитроминта». Отправив внука в машину за кислородным ингалятором, я ввел внутривенно гепарин. Мы посидели на вызове, дожидаясь стабилизации артериального давления до рабочих единиц и купирования болевого приступа. После чего, сорганизовав двух соседей, спустили бабушку с третьего этажа на носилках в машину.

– Валера, с мигалкой в кардиологию, – распорядилась Офелия в окошко, усаживаясь рядом с больной в салоне. – Антон, кислорода хватит?

– Баллон полный, доктор.

Взвыла сирена, и наша «ГАЗель», разбрасывая синие блики на стекла домов и автомобилей, понеслась по дороге. Ближайшие машины испуганно шарахнулись к обочинам, когда мы вылетели на встречную полосу. Правильно, к чертовой матери «пробки» и светофоры! Разгоняя городской транспорт воем и периодическим «кряканьем», Валера домчал нас до третьей городской больницы буквально за минуты.

Выгружать у приемного отделения больную пришлось нам с водителем. В «тройке» – теоретически – есть санитары, но работают они почему-то только по вечерам, а фельдшера приемного не снисходят до помощи при перегрузке больного. Как и охранники – крупный товарищ в камуфляже, открывший нам двери, тут же принял скучающий вид и отвернулся, не сымитировав даже попытки принять участие в водворении бабушки на каталку.

– Ой-ой-ой, – запричитала бабуля, когда мы, не удержав, чуть не уронили ее в щель между разъехавшимися каталкой и нашими носилками. Офелия, кряхтя от боли в сорванной когда-то спине, принялась нам помогать. Охранник только искоса поглядывал на то, как мы, сопя сквозь сжатые зубы, разворачиваем каталку.

Уже завозя ее в приемную, я от души пихнул его плечом.

– Подвинься, скотина.

– Выйдешь – разберемся, – пообещал охранник.

– Начинай оформлять больничный, придурок.

Да-а, а ведь раньше за собой такого не замечал. Пока с Офелией работать не начал. Видно, с кем поведешься…

– Так-так, давайте сюда ее, – распорядилась фельдшер приемного, появляясь в дверях и уперев руки в бока.

– Без тебя знаю, – буркнула Офелия, оттесняя ее в сторону. – Дома мужем командовать будешь! Врача лучше зови!

Ну вот, Михайловна снова завелась. То ли еще будет, когда появится врач.

– Так, что у нас тут? – цокая «шпильками», в кабинет входит молодая девушка в белом халате, с фонендоскопом на шее, брезгливо морща нос при виде нас. Ясное дело, силен контраст: ее белоснежный халатик без единого пятна, макияж, сверкающий лак на ногтях и запах дорогих духов – и мы, вспотевшие, пыхтящие, с пятнами уличной грязи на брюках и белыми разводами от гипохлорита на одежде.

– Не «что», а «кто»! – мгновенно реагирует Офелия. – Не о ящике помидоров говорите, а о человеке! Больная у нас с нестабильной стенокардией!

– Вы приступ сняли?

– Сняли.

– А почему к нам привезли? У меня инфарктное забито, в терапии по двое на койке лежат. Куда мне ее девать с вашим снятым приступом?

– Ваши проблемы! Мы ее обязаны госпитализировать – мы и госпитализируем!

– Интересные вы люди! А мне ее что, в коридор ложить?

Понеслось…

Для любого стационара отфутболить больного – это милое дело. Стоит только в гуще патологий отыскать одну не свою – все, она тут же представляется как доминирующая, и с именно этой патологией отправляют бригаду мотаться по стационарам совместно с больным, пока нам не удастся впихнуть его куда либо.

Большую ошибку делает тот, кто отождествляет «Скорую помощь» и стационар. Это – абсолютно два разных государства, между которыми существует негласный пакт о ненападении, который, однако, то и дело нарушается. И о коллегиальности и единении здесь и речи быть не может.

Врач больницы уверен в себе – он на своей территории, в своих знакомых четырех стенах, рядом многочисленный персонал, широкий ассортимент диагностического оборудования, все условия для обследования, охрана, наконец, на случай проявления посетителями недовольства. Больной же в стенах стационара, как правило, тих и покорен. Здесь ему все незнакомо и пугающе, здесь чужая обстановка и свои правила, придавливающая его как личность, поэтому хамство персонала он сносит, как правило, молча и практически безропотно. Кулаками махать начинают единицы. Врач же «Скорой помощи» – это его полная противоположность. Тут картина меняется с точностью до наоборот. Мы уже на чужой территории, где все незнакомо, непривычно и, зачастую, враждебно, по причине того, что «пока вас дождешься, сдохнуть можно». А больные – наоборот, у себя дома, где чувствуют себя хозяевами ситуации. И могут смело поливать нас грязью, зачастую пуская в ход руки, потому что они «на своей земле».

Неудивительно, что между врачами того и другого лагеря давным-давно сформировалась устойчивая глухая неприязнь. Понять можно и тех, и других. С чего бы, например, радоваться врачу того же приемного отделения, разбуженному в три часа ночи, бригаде «Скорой помощи», привезшей очередного больного, которого нужно, подавляя зевоту и раздражение, обследовать, оказывать помощь, направлять в отделение и заниматься скучной писаниной оформления истории болезни. Особенно, когда это случается не единожды, а несколько раз кряду за ночь. Да и врачу «Скорой помощи» радости мало, примерно в такое же время, метаться между больницами, туда-сюда перетаскивая в любую погоду стонущего больного, дабы исключить разнообразные осложнения течения различных заболеваний, заподозренных врачами приемных отделений. Молчу уж о том, каково при всем этом самому больному…

Слава Богу, в подобных баталиях Михайловна поднаторела достаточно, чтобы искать помощь со стороны. Я выхожу из кабинета, направляясь к выходу. Там меня один обиженный ждет.

Охранник, завидев меня, стал демонстративно поигрывать бицепсами под формой и мотать шеей туда-сюда. Для такого быка я довольно чахлым казался в роли матадора.

Подхожу.

– Ну, служивый? На что жалуемся? Погоны жмут?

– Интересно, – с деланной задумчивостью оглядывает меня охранник, – если я тебе сейчас в рыло заеду, что мне будет?

– Если я окажусь быстрее, – радостно отвечаю я, – то сломанная челюсть, пара отсутствующих зубов и отбитые яйца. Если ты окажешься – то мгновенный вылет с этой работы и оплата мне времени нетрудоспособности, плюс моральный ущерб. А так как я очень чувствителен по природе своей, ущерб может оказаться таким, что ты и за двадцать лет не расплатишься.

– Че, думаешь, напугал, да? Че, думаешь не вломлю тебе?

– Думаю, что не вломишь. Ты на свою рожу в зеркало посмотри – если поместиться, конечно. Бычишься передо мной, а сам весь трясешься. А почему трясешься? А потому что работенка у тебя непыльная – стоять тут весь день, двери открывать-закрывать, бомжей выгонять, водку жрать после десяти и медсестер за задницы хватать. И платят, небось, побольше, чем всей нашей бригаде вместе взятой. А окажешься на улице – кому ты нужен будешь со своими двумя классами образования?

– Слышь, ты че цепляешься? – начинает нервничать секюрити. Зацепили мои слова про вылет с работы, надо полагать. – Тебе че надо вообще?

– А тебе обидно, наверно, на рабочем месте оскорбления слышать? – участливо спрашиваю я. – Стоял пацан, стоял, никого не трогал – и на тебе. Приехали, пихают, хамят. Обидно ведь, а?

Молчит, сверлит взглядом.

– Да хоть дыру протри! – говорю уже злее и громче. – А мне, думаешь, не обидно, что мой доктор, женщина уже в возрасте и не в самом лучшем здоровье, тащит на себе полтонны весящую бабку, когда ты, лобяра здоровый, стоишь и пальцем в носу ковыряешься? Ты тут задницу протираешь, в тепле и под крышей – а мы по городу в такую погоду мотаемся, прем этих больных с пятых этажей и из бараков, на себе. И ничего, не переламываемся!

Прохожу мимо него и направляюсь к машине. Слышу бормотание вслед.

– Морали мне тут читать будет, мудрила засранный…

Поворачиваюсь.

– Учти – на месте этой бабули, в другой больнице, вполне может оказаться твоя мама. И кто знает, может как раз сейчас где-то такой же скот, как и ты, смотрит на то, как бригада корячится, пытаясь ее под дождем переложить на каталку, и пальцем не пошевелит помочь, даже если ее в грязь уронят. Представь это, да поярче, в деталях. Авось поумнеешь.

* * *

Так вот мы обслужили еще три вызова. Мелочевка – два «давления», одну «температуру». Все три банальны до безобразия. В первом случае у дедушки кончился клофелин, на который его прочно посадил участковый врач, во втором заскучала была наша постоянная клиентка, живущая по стабильному расписанию «Встал-потянулся-вызвал «Скорую»-пошел в туалет-позавтракал». «Температура» тоже интереса не представляла, Михайловна вдоволь порычала на мордатого дядю, который встретил нас, укутанный в ватное одеяло по самые брови.

– Пообедать бы, – мечтательно произнес я.

Офелия промолчала, но потянулась к рации.

– «Ромашка», четырнадцатая свободна на Пальмовой.

– На станцию, четырнадцатая.

– Слава те, Господи! – размашисто перекрестился я. – Как по заказу.

Мы тронулись с места и успели отъехать даже на сто метров.

– Бригада четырнадцать, ответьте «Ромашке»!

– Твою мать! – в унисон среагировали мы.

– Слушаем вас, «Ромашка».

– Вызов примите – Морская, дом сто один с буквой «А», квартира два, вторые роды.

– Ёпст! – вырвалось у меня. – Вот это попали!

– Не каркай, – оборвала Офелия. – «Ромашка», четырнадцатая вызов приняла.

– Четырнадцатая, как «Ромашку» слышали?

– Да приняли вызов!! – заорала Михайловна в рацию. – Один-четыре, мы поехали!

Где-то надо мной взвыла сирена, и заскрежетали вращающиеся маячки. Я, хватаясь на ходу за носилки, стал лихорадочно перебирать хирургическую укладку, разыскивая родовой набор. Стерильные перчатки, пупочные канатики, грушка для отсоса слизи… А, черт! Срок стерилизации на груше истек уже неделю как. Принял смену, называется, дубина!

– Надеюсь, у нее схваток нет, – пробурчал я, усаживаясь обратно на кресло.

– Мозгов у нее нет, – раздраженно ответила Михайловна.

– Может, и не понадобится хирургия, а?

– Может.

Машина влетела во двор пятиэтажки, распугав толпу ребятишек. От первого подъезда к нам кинулся парень в кожаной куртке.

– Ваш-шу мать, врачи хреновы! Где вас носит?! Там уже ребенок вылез!

– Бери хирургию! – рявкает Офелия.

Да и сам понял, не дурак. У меня тут же начинают трястись руки. Роды – это страшное дело для бригады «Скорой помощи». Раньше, давно, была специализированная акушерская бригада, но сгинула в водовороте перестройки в связи с урезанным финансированием. Нет, все мы, конечно, изучали в свое время периоды течения родов и тактику родовспоможения вне стационара, но это когда было-то! Мы и алгебру изучали тоже когда-то – а вспомнит сейчас кто формулу квадратного уравнения? Поскольку роды не часто встречаются в нашей работе, навыки и знания притупляются. А страх – обостряется. Проще иметь дело с ножом, торчащем в животе у здорового мужика, чем с этой вот новой жизнью, такой хрупкой и слабой, что и прикоснуться страшно.

Мы врываемся в квартиру, сопровождаемые сочными матюками кожаного парнишки, вихрем проносимся по коридору, спотыкаясь о брошенные на пол вещи. Я толкаю рукой полуоткрытую дверь в комнату. Первое, за что цепляется взгляд – это стонущая девушка, лежащая на кровати с широко расставленными ногами, лужица крови на простыне и канат пуповины, тянущийся к неподвижно лежащему синеватому тельцу.

– Что – дождались? – истерично орет парень куда-то мне в затылок. – Не дышит? Не дышит, б…дь! Суки, гавнючье, передушить вас мало!! Я вас отсюда, твари, живыми не выпущу!!

Я, насколько могу быстро, начинаю разбирать родовой набор, раздираю крафт-пакет, протягиваю Офелии стерильные перчатки. Она, мгновенно натянув их на руки, поднимает младенца за ноги.

– Грушу!

Потрошу второй пакет, выуживая резиновую спринцовку. Офелия вводит ее в нос новорожденного, несколько раз качает, отсасывая слизь, забившую носовые ходы, потом, коротко размахнувшись, бьет его по ягодицам. Бессильно болтавшаяся головка судорожно дергается, и комната оглашается пронзительным воплем.

Слава Богу! Жив, маленький поганец. И, судя по всему, даже доношен – больно уж резво машет ручками и верещит.

Руки у меня дрожат все сильнее, пока я достаю ножницы и пупочные канатики. Выкладываю все это на полотенце, надеваю другую пару стерильных перчаток, на глаз прикидываю десять сантиметров от пупочного кольца новорожденного, завязываю канатики на расстоянии двух пальцев друг от друга, обрабатываю пуповину йодом.

– Потерпи, милая.

– Ой, вы что делаете? – вскрикивает роженица.

– Да лежи спокойно! – прикрикивает Офелия. – А ты воды теплой принеси! Если дома есть марганец – добавь его туда, до слабо-розового цвета, не больше!

Это уже парню. На того вид орущего – живого – младенца подействовал, как ушат холодной воды на самую макушку. Он молча уходит.

Щупаю пуповину на предмет пульсации. Не найдя, аккуратно, но быстро, щелкаю ножницами, перерезая ткани. Девушка только слегка вздрагивает. Брызнувшую ярко-алой кровью пуповину отжимаю пальцами, пока кровь не прекращает течь, затем обтираю ее стерильной салфеткой и обрабатываю края йодом.

– Ой, щиплет!

– Ничего, от этого не умирают, – вяло шучу я. Щиплет ей, блин…

Прибывает миска с теплой, подкрашенной марганцем, водой, внесенная утихомиренным парнем. Офелия Михайловна, вооружившись стерильными тампонами, обмывает мордашку новорожденного, затем, взяв поданные мной салфетки, начинает стирать с медленно розовеющего тельца слизь и околоплодные воды.

– Ты когда родила?

– А?

– Бэ! Родила когда? Сколько времени прошло?

– Минут пятнадцать, наверное.

– Как себя чувствуешь? Голова не кружиться? Тошнит?

– Нет, все нормально.

– А когда у тебя живот заболел? – самым наивным тоном задаю коварный вопрос.

– С неделю.

Офелия яростно сверкнула глазами, не прекращая обтирания хныкающего ребенка.

– И каким местом ты думала? Срок какой у тебя был?

– Тридцать семь недель… Да я думала, что это из-за запора все…

Из-за запора! O, sancta simplicitas[8]! Будучи второй раз беременной, на подходящем уже сроке, она боль в животе списала на запор. Нет слов!

– Ой, тянет что-то там.

– Ясно, что, – бурчит Михайловна, оттесняя меня в сторону.

Действительно, пуповина, все еще перехваченная канатиком, медленно удлиняется, а над симфизом[9] медленно появляется выпячивание.

– Позыв на потуги есть?

– А?

– Ладно, все и так ясно.

Офелия надавливает ребром на область выше лобка – пуповина не втягивается.

– И-слав-те-Господи. Отошла нормально.

– Тянет сильно, – жалуется девушка.

– А ты потужься, – советую я. – Как по-большому ходишь, так и сейчас.

Она послушно напрягает мышцы пресса.

– Давай, давай, сильнее!

Большие половые губы расходятся, обнажая выползающее на свет божий что-то жутко выглядящее слизисто-синеватое.

– Больно!

– Не выдумывай! Еще, еще совсем чуть-чуть!

Я протягиваю руки, принимая удивительно тяжелый послед[10] в подставленные ладони.

– Медленно поворачивай в одну сторону, – командует врач.

Подчиняюсь, поворачиваю слизистый мешочек против часовой стрелки. Из влагалища выскальзывают белесые нити.

– Ну, вроде все, – говорит Офелия. Разложив послед на руках, она начинает рассматривать дольки. Пожимает плечами.

– Да вроде цел. Сейчас детское место посмотрю. Антон, обработай ее пока…

Я, снова вооружившись салфеткой, смоченной в теплой промарганцованной воде, начинаю аккуратно обтирать наружные половые органы. Девушка хихикает.

– Что, снова щиплет?

– Нет, смешно.

– Действительно, – аккуратно стерильными ватными тампонами раздвигаю половые губы и обсушиваю ими влагалище. – Со смеху лопнуть в самый раз.

– А как ребенок, доктор?

– Ребенок как ребенок, – отвечаю я. – Нормальный пацаненок родился. Здоровый, если ты об этом.

– Ой, спасибо! – начинает улыбаться молодая мама. Ее глаза останавливаются на оттопыренном нагрудном кармане моей формы. – А вы мне сигарету не дадите?

– Может, еще за пивком сгонять?

– Извините…

– Антон, хорош балаболить! – обрывает врач. – «Шоков» вызывай в помощь.

– Иду.

Выхожу в коридор, сдирая с намокших от пота рук перчатки. Неласковый парнишка, обильно поливавший нас матом по приезду, мнется там же.

– Где телефон?

– Там.

Набираю родные цифры «03», некоторое время слушаю гудки.

– «Скорая», семнадцать.

– Мариша, это четырнадцатая на Морской. Мы роды приняли, но нам «шоки» нужны.

– Что с ребенком?

– Да все нормально, вроде, – отвечаю, косясь на ловящего каждое мое слово парня. – На всякий случай…

– Ясно, ждите, сейчас пришлем.

Святое это дело – спихнуть своего пациента другим. Сразу настроение улучшается. Я возвращаюсь в комнату, начинаю собирать разбросанный хлам. Офелия укачивает плачущего ребенка. Девушка уже отошла от первичного испуга, и даже начала улыбаться, поглядывая на свое чадо.

– Второй? – киваю на ребенка.

– Второй. Ирка первая, у бабушки сейчас.

– А этого как назовешь?

– Ой, как угодно, – смеется девушка. – Только не Антоном.

– Не понял? – обиженно привстаю с места. Вот уж, действительно, благодарность. – Почему?

– Мужа так зовут, – хрипло поясняет стоящий в дверях парень. – А он, как узнал, что она беременна вторым, сбежал.

– А-а… Ты-то кто?

– Брат.

– Все понятно.

Минут через десять прибывают «шоки» – двенадцатая реанимационная бригада. Бегло поздоровавшись, они быстренько забирают ребенка, упакованный в пакет послед и родильницу, на носилках заносят в машину и так же стремительно уезжают.

Мы с Офелией молча смотрим им вслед, стоя на крыльце подъезда. Устали оба, мне сейчас сумка с хирургией кажется тяжелее трехэтажного дома. И раздражающая дрожь в руках осталась. Черт, ведь еще расходку писать!

– Ну, пошли, что ли, – бросает Михайловна.

Пошли.

– Эй! Эй, ребята!

У самой машины нас догоняет давнишний парень. Совсем прямо другой человек стал – ни намека на агрессию…

– Вы, это… простите за то, что накричал на вас.

Они и слова одни и те же говорят. Post factum[11]. Когда говном сначала обольют прилюдно. А извиняются – тихо и вполголоса. Но обижаться уже сил нет, все эмоции перегорели на вызове.

– Просто… ну… за ребенка испугался, а вас, это… все нет и нет… вот. Ну, там… если чем отблагодарить могу… вы скажите.

Я устало присаживаюсь на подножку машины, достаю сигарету.

– Да чего там говорить? Вон ларек, цены на пиво, думаю, знаешь.

– Понял! – радостно отвечает парнишка, бегом устремляясь к ларьку. Только что не вприпрыжку. Еще бы, так легко отделаться за «сук» и «гавнючье». С милицией бы он таким тоном пообщался…

– Офелия Михайловна?

– Буду, буду, святое дело, – отвечает врач, не отрываясь от написания карты вызова. – Как-никак, дитё родилось… да и сами чуть не родили.

Дружно хохочем. Прибегает парень, впихивая мне в руки пухлый пакет.

– Вот, возьми, земляк. Ты, это… вы как там называетесь, у себя? Я хочу вам на «03» благодарность вынести.

– Да брось ты.

– Нет, я без задней мысли! Серьезно, прямо сегодня позвоню.

– Звони, – безразлично отвечаю я. Сто раз слышали. – Бригада мы четырнадцатая, врач Милявина, фельдшер Вертинский. Смена восемь-восемь.

– Лады. Ну, бывайте!

– Бывай.

Смотрю в пакет – там три двухлитровые бутылки «Очакова», несколько упаковок с сушеными кальмарами, остальное пространство забито пакетами с сухариками.

– Вот и обед…

– «Ромашка», бригада четырнадцать на Морской, – доносится из кабины голос Офелии.

– Какая бригада?

Даже не ругаемся. Рация, что стоит в диспетчерской, древняя, как помет птеродактиля. Практически все отзвонки бригад приходится вычленять из непрерывного треска и шипения.

– Бригада четырнадцать, один-четыре, – раздельно произносит врач. – На Морской.

– На станцию, один-четыре.

– На станцию так на станцию. Поняли вас, «Ромашка».

* * *

Едем на подстанцию. Время обеденное. Наверняка сейчас в какой-нибудь фирме по продаже сотовых телефонов захлопывают дверь, вещают табличку «Закрыто», достают из холодильника принесенные из дома бутерброды. И заживо загрызут любого, кто посягнет на течение священнодействия процесса питания. Им можно. От того, на час или на два позже они продадут очередную сверкающую хромом мобильную игрушку, не зависит человеческая жизнь. Странно – а ведь получают они куда больше нашего. Наша месячная зарплата – это их трехдневная. И зачастую так обидно становится, что те люди, работа которых не так тяжела, ответственность перед обществом не велика, а зарплата – выше наших самых смелых ожиданий, имеют законное право на обед. А мы – не имеем, получается. Нет у нас в расписании обеда с двух до трех. Есть возможность «осуществления питания в свободное от вызовов время». А если нет такого времени?

Положив голову на локоть, упертый в окошко переборки, слушаю рацию.

– «Ромашка», ответьте десятой!

– Слушаем вас, десятая.

– Мы свободны на Целинной.

– Запишите вызов – Лесная, дом восемнадцать, квартира сорок шесть, там семьдесят один год, «плохо».

– С заездом на станцию можно?

– Нет, «десятка», вызовов много.

– Вас поняли.

Вот так. Ругнешься разве что про себя. «Десятка» поехала на очередное «плохо». А плохо, скорее всего, бесчисленной по счету бабушке с приступом артериальной гипертензии, у которой кончились таблетки. Или она таблеткам просто не доверяет, а верит исключительно во внутривенные инъекции. Или участковый врач, как часто они делают, сказал ритуальную фразу: «Будет плохо – вызывайте “Скорую”». И вместо обеда бригада сейчас будет ломиться сквозь пробки на улицу Лесную, чтобы минимум сорок минут провозиться с этой бабушкой, угрохав все это время на выслушивание ее жалоб, снятие основной и контрольной ЭКГ[12], ковыряние в ее заросших жиром руках в поисках ломких и бегающих вен, назначение лекарственных препаратов, которые необходимо приобрести, и схемы их приема. При этом зная, что ничего бабуля, конечно, покупать не будет – больно хлопотно и дорого. В следующий раз она снова вызовет «Скорую». Так удобнее.

– Бригада восемнадцать, ответьте «Ромашке».

– Отвечаем!

– Вы где находитесь?

– Везем больного в нейрохирургию.

– Работайте быстрее. У вас меньше всех вызовов.

– Как умеем, так и работаем, «Ромашка»!

– Отзвонитесь из нейрохирургии.

А может, восемнадцатая больного давно уже сдала и стоит, сейчас, спрятавшись где-нибудь за углом, а врач с фельдшером торопливо жуют прихваченные с собой со станции пирожки, или купленные в ларьке рогалики. Как воры, прячутся, от своих же бригад и от идейно озабоченных доброжелателей, которым сам вид праздно стоящей машины «Скорой помощи» кажется оскорбительным. Ведь где-то же люди в этот момент умирают! А мы стоим, банально жрем, вместо того, чтобы сломя голову мчаться и всех подряд спасать! В первые годы работы в ответ на реплики таких вот товарищей мне хотелось схватить их за шевелюру и как следует приложить головой обо что-нибудь твердое и угловатое, пока оно не станет красного цвета. Ведь ни один же из таких вот доброхотов, вызывающих бригаду к лежащему на улице бомжу, елозящему в собственном дерьме и рвотных массах, не подойдет к нему сам. Зачем, ведь испачкаться можно! Гораздо проще делать добро чужими руками.

– «Ромашка», ответьте пятой!

– Слушаем вас, «пятерка».

– Маша, у нас тут конфликтная ситуация! Тут во дворе труп, нас не выпускают родственники! У водителя отобрали ключи, угрожают избить!

– Сколько их?

– Много, не знаю сколько! Да какая разница?

– Ясно, «пятерка», сейчас позвоним в милицию.

– Машенька, побыстрее! Они пьяные, с ними невозможно разговаривать! Орут!

– Дарья Сергеевна, сейчас сообщу! Бога ради, будьте там поспокойнее! Не провоцируйте!

Вот так. Людская благодарность, мать ее ети. Я слышал, как злосчастной «пятерке» этот вызов передавали по рации. Повод к вызову – «посинел». Здоровые и живые люди, как правило, не синеют. Это значит только одно – они нашли эту пьянь уже тогда, когда наступило трупное окоченение, но вместо милиции вызвали «Скорую». И сейчас друг перед другом играют в скорбящую родню. А местом приложения этого пьяного артистизма является наша бригада.

– Бригада семь, ответьте «Ромашке»!

– Отвечаем.

– «Семерочка», там нашу пятую бригаду на Горной не выпускают родственники. Милиция обещалась быть не раньше, чем через час.

– Слышали по рации, «Ромашка». Нам ехать туда?

– Да, сгладьте там ситуацию, как сможете. Там девчонки одни с кучей пьяных мужиков!

– Вас поняли, «Ромашка». Едем.

Милиция обещалась через час. Это значит, что раньше, чем черед два – три часа их можно не ждать – проверено. А ведь только вид человека в форме деморализует пьяных дебоширов. На «семерке» вся смена сегодня – молодые крепкие ребята, да только что они могут? Если будет драка, мы же еще и окажемся виноваты. Закон не защищает медиков так, как правоохранительные структуры. Это если на милиционера при исполнении напал, то сразу статья, громадный штраф или срок. А в нашем случае все оформляется как «бытовуха», более того, на нас вполне могут подать в суд. Мол, не оказали помощь, допустили смерть, «а что очки товарищу разбили», так это все только в состоянии аффекта и горя безвременной утраты. И не в коем случае не в пьяном угаре.

– «Ромашка», ответьте двенадцатой!

– Слушаем, один – два.

– У нас тут ДТП, четверо пострадавших, пришлите кого-нибудь для транспортировки.

– Скольких сможете взять?

– Все четверо тяжелые, возьмем двоих.

– Секунду, один – два. Бригада девять, бригада четырнадцать, ответьте «Ромашке».

Все, пообедали. Я молча протягиваю Валерке и Офелии по пакетику сухариков. Врач устало берет в руку рацию.

– Бригада четырнадцать слушает…

* * *

Нам достался толстый дядька армянской национальности, извлеченный из раскатанной почти в лепешку когда-то шикарной «Ауди», с открытыми переломами голеней и разбитой головой. Правда, к нашему приезду «шоки» уже успели сделать все, что требовалось – остановили кровотечение, зашинировали и перевязали болтающиеся отломки, поставили периферический катетер[13], в который воткнули капельницу, наложили на голову гемостатическую повязку. Когда мы подъехали, то еле протолкались сквозь гомонящую толпу, полностью блокировавшую движение на дороге. Наш пациент лежал на асфальте, мокром от крови, уже собравшейся сгустками, на вытащенной из машины клеенке. Толпа, как водится, негодовала.

– Садисты, что творят, а? Человека на бетон голый, в самую кровищу положили!

– Вон, дрянь какую-то подстелили! Бомжей на ней, наверное, таскают, а тут мужчина нормальный – а они его туда же!

– Во-во, еще такие же приехали!

Распихивая доброжелателей, мы подбираемся, наконец, к больному. «Шоки» не отвечают на ругань, потому как заняты реанимацией особенно тяжелого пострадавшего – фельдшер с врачом проводят СЛР[14], с хрустом продавливая его ребра и сопя мешком Амбу, второй фельдшер торопливо выволакивает из машины дефибриллятор[15].

– Козлы, что ж вы делаете! Щас же всю душу из него выдавите! Смотри, смотри, что творят! Врачи, мать их!

– Кто вас учил, дебилов? За что вам зарплату платят? Я, вот, когда в больнице работала…

Старая песня. Удивительное дело – при любом мероприятии такого рода в толпе находится как минимум с десяток медработников, которые, однако, скрывают свою принадлежность к службе «Красного креста», пока нет медиков настоящих, зато открывают рты, когда за дело берется бригада «Скорой помощи». И начинают учить, указывать, распоряжаться! Где же вы были раньше, уважаемые, со своими знаниями, умениями и навыками, когда больной кровью истекал, упав с высоты? Когда горлом булькал и синел, вытащенный из воды? И, что самое страшное, это умники ведь даже не думают, что творят, выкрикивая свои комментарии. Им что – ляпнули, покрасовались, перед всеми эрудицией блеснули и ушли. А толпа ловит каждое слово, особенно если состоит из родных и близких. И, не приведи Господи, если больной умрет, нас же просто разорвут! Не раз и не два бывали ситуации, когда приходилось убегать с вызовов, уворачиваться от камней, от ножей и прочих, попавшихся под руку атрибутов выражения чувств разгневанной родни, после такой вот консультации со стороны. Конечно, нам же умный человек из толпы сказал – а мы не сделали! Потому больной и умер! И вовсе не потому, что у него вместо легких кровавая каша, а мозги частично на асфальте.

Не отвечая на ругань, вытаскиваем с Валеркой носилки, начинаем осторожно перегружать больного. Из толпы, оттолкнув самых активных, выходят двое парней:

– Ребят, чем помочь вам?

Парни здоровые, крепко сбитые. И на вид – порядочные. Спасибо тебе, неведомый покровитель усталых скоропомощников.

– Да, дружище, хватайся здесь! А ты – с того конца.

– Это… – неуверенно говорит парень. – Давай лучше мы тут сами, поздоровее будем. Ты капалку свою придержи, а водила пусть пока заводится.

И то верно. Киваю. С посторонней помощью дело пошло быстрее, мы быстро загружаем больного в салон. Я цепляю флакон с полиглюкином к крючку на перекладине. Офелия, закончив строчить в карте вызова, пристраивается рядом, доставая тонометр. Гляжу на стрелку манометра, пока она меряет давление. Низковато. Больной в сопоре, на происходящее реагирует невнятным бурчанием. Один зрачок у него визуально больше другого.

– Ушиб мозга, – комментирует Михайловна. – Внутричерепная гематома[16]. АД[17] – 60/20. Шок. Замечательно, мать его. Антон, доставай кислород, адреналин с атропином в карман, но пока не набирай.

– Ясно.

– Валера, с мигалкой в «тройку».

– Понял.

– Ребята – вам спасибо большое. Помогли.

– Да ладно, – засмущался один из них, уже вылезая. – Меня самого как-то девчонка с «неотложки» на пляже с того света вытащила, когда тонул. Я теперь… на всю жизнь, короче.

Крупица золота ты, дружище, среди кучи дерьма. Огромной кучи. Над головой взвыла сирена, толпа шарахнулась, когда «ГАЗель» тронулась с места. Валерка для эффекта еще пару раз «крякнул», разгоняя самых непонятливых.

– Дави их к чертовой матери! – неожиданно крикнула Офелия. – Быдло, стадо бешеное… у-у-у, твари! Всех бы вас вот так!

Молча достаю кислородный ингалятор, начинаю протирать маску спиртом. Нет, не то, чтобы я был согласен с Михайловной, но где-то я ее понимаю. Человек, как личность, прекрасен, слов нет, и жизнь его бесценна. Но в толпе нет места личности, толпа – это дикое, необузданное образование, зачастую не имеющее ничего общего с homo sapiens[18]. Это – homo vulgus[19], страшное, мыслящее спинным мозгом существо, и отождествлять его с чем-то разумным ошибочно.

– Валер, дай рацию!

Водитель, не оборачиваясь, протягивает ее через окошко в переборке.

– «Ромашка», ответьте четырнадцатой!

– Какая бригада отзванивается?

– Один-четыре!! – ору я, перекрикивая сирену.

– Отвечаем, один – четыре.

– У нас тяжелый больной, позвоните в приемное третьей больницы, чтобы встречали.

– Кто нужен?

– Здесь ЧМТ[20] и переломы голени. ЧМТ с ушибом головного мозга.

– Все ясно, сейчас позвоню.

Офелия, не снимая фонендоскопа, одобрительно кивает.

Мы с воем несемся по улице. Я удерживаю одной рукой кислородную маску на лице больного, другой – его самого, чтобы на очередном повороте он не улетел в проем между носилками. Смешно – в американском кино про очередных суперменов из «911» у них носилки были оборудованы фиксационными ремнями, не дающими больному сползти. Для наших носилок такие ремни почему-то не предусмотрены. Предполагается, вероятно, что на наших больных не действуют законы инерции. Михайловна держит руку на шее пострадавшего, ловя слабый пульс на сонной артерии.

– Как он? – ору сквозь грохот машины и размещенного в ней инвентаря.

– Жив! – кричит в отчет врач. – Тяжелый! Господи, дай довезти только!

Довозим. У приемного травматологического корпуса «тройки» нас встречают родственники пострадавшего – видимо, «шоки» им сообщили, куда его повезли. Громче всех кричит крупногабаритная дама, вероятно – жена нашего пациента. С ней еще несколько мужчин, преимущественно кавказских кровей.

Насколько можно быстро, мы перекладываем больного на каталку. В приемном нас уже ждет нейрохирург с травматологом и четверо солдат. Солдатики здесь работают «лифтом», поскольку настоящий грузовой лифт на ремонте. Рядом с больницей находится воинская часть, и с ней есть договоренность – на время ремонта больных наверх таскают проходящие срочную службу пацаны. Не думаю, правда, что кто-то спрашивал их мнения.

– Как он, а? – теребит меня дородная дама, в норковой шубе и обшитом блестящими побрякушками шарфе. – Жив? Или нэт? Умэр, да? Умэр?

– Да никто не умер, – отмахиваюсь я. – Жив. Все вопросы к специалисту.

Мотаю головой в сторону нейрохирурга, склонившегося над больным и что-то спрашивающего у Офелии. Дама оставляет меня в покое и устремляется к ним.

Пристроившись в уголке, собираю ингалятор. Шины уехали вместе с больным в отделение, выпрашивать их сейчас бесполезно. Придется заезжать потом, если будет вызов рядом. Бардак, все-таки. За них я несу ответственность. Но никого это не колышет.

Выхожу на крыльцо. Валерка, пристроившись у капота, хрустит сухариками.

– Ну, как он там?

Пожимаю плечами. Как он там… Как судьба распорядиться.

– Денег отстегнули?

– Кто – эти? – презрительно сплевываю. – С чего бы?

– А я тут стою, поглядываю – они на двух «Лексусах» прикатили. Вон, видишь, стоят.

– Стоят, – соглашаюсь я.

– А ведь врачам больничным сейчас отстегнут, – развивает мысль Валера. – Так ведь? Ну, за уход там, за лекарства, за процедуры…

– Не без того.

– Ну а вы что – не врачи, что ли?

– Мы, Валер, извозчики, – зло отвечаю я. – Лошади мы ломовые. А лошадям не платят. Ты посмотри наш суточный отчет по подстанции – до полутора сотен перевозок бригады делают. Кровь в детскую, специалиста в ЛОР, бабку с вывихом на квартиру, деда-инвалида на процедуры. Один урод полупьяный мне в маршрутке заявил как-то: «У нас в городе нет «Скорой помощи» – у нас есть санитарные машины, занимающиеся перевозками».

– Это когда бумага с милиции на станцию пришла? – усмехается Валера.

– Да. Жалко, я ему ничего сломать не успел, только глаз подбил. Я со смены ехал, еще на «психах» работал тогда, устал, как собака – да под утро труп на вызове.

– На «психах» – труп?

– Труп. Парень молодой, из армии в увольнение пришел, а обратно идти не захотел. Били его там, в части, или что еще похуже – не знаю. Закрылся он в комнате и не выходил, а когда менты дверь ломать стали, нож себе в живот воткнул. Воткнул – и еще вверх им протянул.

– Нихрена себе! Харакири прямо.

– Харакири, – угрюмо подтверждаю я. – Пока мы приехали, там весь пол в крови, а эти бараны с автоматами даже рану ему не перевязали. Когда доктор спросил, какие меры они приняли после нанесения себе больным ранения, один ответил: «Мы вас вызвали». Пока парня везли, он плакал, маму звал, говорил, что не хочет в армию, обещал в институт поступить. Юристом, кричал, хочу стать. Представляешь, Валер? Утро, холодина, вонь в машине кровью, кишечным содержимым и газами, а он за твою руку пальцами, в крови и дерьме измазанными цепляется, и тебе это все говорит. Глаза дурные-дурные… Так и умер он, в меня вцепившись. Попытались мы его покачать, когда уже к «первой» подъезжали, да толку с того? При такой ране ОЦК[21] ничем ты не восполнишь. С меня семь потов сошло, пока мы с Костей его раздышать пытались. И после этого всего слышать такое в маршрутке от какой-то алкоты, которая никогда смерти в глаза не видела?

– Тогда тебя Психом и прозвали? – интересуется Валера.

– Нет, не тогда.

– Один – четыре, четырнадцать, ответьте «Ромашке»! – доносится из кабины.

– Проснулись, блин! – тяну руку. – На связи, «Ромашка».

– Вы больного сдали?

– Сдаем.

– Как сдадите – приезжайте на станцию без звонка.

– Вас поняли.

В дверях приемного показывается Офелия, красная, как переходящее знамя социалистического труда. Интересно, что это ее так…

– Антон! Тебя где хрен носит?! Иди сюда!

Недоумевающе переглядываемся с Валерой. Захожу в приемное, конвоируемый зло сопящим доктором.

– Что случилось-то? – спрашиваю в полголоса, пока идем.

– Скандал, – также тихо отвечает Офелия.

Я на ходу снимаю с пояса сотовый и кладу его в карман ее халата. На всякий случай.

Больного уже нет, его увезли «лифтом», остался только фельдшер приемного, молодой незнакомый врач и толпа родственников.

– Ты медбрат, да? – хватает меня за рукав один из родственников.

Неторопливо выдергиваю рукав.

– Медплемянник я. Руки при себе держи.

– Тихо-тихо, – предостерегающе говорит врач приемного. – Без эмоций, пожалуйста. Вот, гражданка Чолокян жалуется, что у ее мужа при себе был бумажник, в котором было две тысячи долларов. Сейчас, при осмотре, оказалось, что при нем бумажника нет.

– И на что мы намекаем? – сразу стала ясной причина необычного цвета лица Офелии. – Что мы его вытащили?

– Тише! Гражданка Чолокян…

– Слуший, отдай па-харошему! – внезапно фальцетом выкрикивает на все приемное давнишняя дама. – Ты этот деньги заработал, да? Зачем взял?!

– Кто у тебя что взял?! – взрывается за моей спиной Офелия. – Ты совсем охренела, корова толстозадая?! Мы твоего мужа с того света тащили через весь город – это ты так спасибо говоришь?!

Офелию тут же толкают в плечо. Сильно толкают.

– Ти каво каровой называещь, э? – зло шипит толстопузый мужик, со сросшимися на переносице густыми бровями и недельной щетиной на роже. – Щас в бащка палучищ за карова, понял, э, я твой маму…

Я прерываю непереводимую игру слов с использованием местных выражений, вставая между доктором и этой тушей.

– Выражения выбирай, земляк! С женщиной разговариваешь!

– Э-э, ти хто такой, а? Ты дэнги верни давай!

– Кто видел, что я эти деньги брал? – спрашиваю я.

– А кто брал, э? Шел по улыца – был дэнги, ехал в «Ськорая» – нэт дэньги! Кто брал, э?

– Доктор, вызовите милицию, – внезапно произносит Офелия. Врач приемного молча смотрит на нее. – Вызывайте, ну!!

– Что ти нас свой милиция пугаищ? – взвился толстяк. – Нам твой милиция до одын мэст, понил!

В доказательство он звучно хлопает себя по обширной заднице. Родня одобрительно загомонила.

– Нет, все правильно, – пожимаю плечами я, пряча руки в карманы куртки. Чтобы не было видно, как они трясутся. – Вы хотите разбираться – будем разбираться. Вы обвинили нашу бригаду в хищении довольно крупной суммы, безо всяких оснований. Есть такая статья в Уголовном Кодексе, называется «клевета». Пусть милиция разбирается, снимает отпечатки пальцев с нас – и с вас тоже. А потом в суде насчет клеветы поговорим.

– Какой «в суде», э? Какой «суде»? Ти хто такой?! Ти, сапляк, как базарищ?!

В переносице вспыхивает шар боли, разливаясь по лицу. В себя я прихожу на полу, куда грохнулся, расшвыряв стоящие для посетителей стулья. Нос саднит и кажется чужим, а на шею по подбородку стекают две теплые струйки. Врач приемного куда-то исчез, фельдшер разглядывает происходящее с широко открытым ртом, держа в руках телефонную трубку.

– Вот это уже будет самооборона…

Поднимаюсь, держась руками за угол стены – и, коротко размахнувшись, изо всех сил врезаю не ожидавшему удара толстяку между ног. И, пока он сгибается, открывая пасть для пронзительного вопля, добавляю сверху локтем по темени. Кто потом меня ударил, я уже не видел, потому что скорчился на полу, защищая от посыпавшихся ударов лицо. Один раз попытался подняться – и получил носком ботинка в живот. Решил больше не пытаться.

Веселье заканчивается тем, что меня рывком поднимает с поля фигура в камуфляже.

– Ты как, зёма? Живой?

– Не уверен. Нос цел?

– А?

– Нос, говорю, не сломан?

– Да нет, вроде. Кровищи только…

Оглядываю поле боя. Да, кровищи и впрямь хватает, что на мне, что на полу… За нас вступились те же четверо солдат, которые поднимали больного в нейрохирургическое отделение. Трое самых активных родичей лежат на полу, со скрученными руками, придавленные солдатскими «берцами». Один активно отплевывается, украшая бетонный пол приемного алыми пятнами и осколками выбитых зубов. Родня помоложе, не такая боеспособная, в количестве трех человек, прижата в угол, совместно с матерью семейства невесть откуда взявшимся охранником, поигрывающим дубинкой.

Мой друг толстяк привалился к стене, очумело водит головой по сторонам, явно не понимая, где находится. Я подхожу к нему, провожу рукой под носом, пачкая пальцы в крови, и размазываю по его физиономии.

– За это я тебя посажу, сука, – тихо, но отчетливо произношу я. – Сгниешь на зоне, жирная мразь, и никакие деньги тебе не помогут.

– Антон, прекрати! – Офелия, вооружившись неизвестно где взятым марлевым тампоном, смоченным, судя по запаху, перекисью водорода, поворачивает мое лицо к себе и начинает вытирать кровь. – Ты как? Голова?

– Нет, все нормально, кажется. Нос разбил…

– Что здесь происходит?

А вот и кавалерия. Два ОМОНовца и участковый. Вовремя, как всегда. После этого еще говорят, что «Скорая» долго едет…

* * *

Разбирательство заняло аж два часа. Один плюс – после всего этого аппетит пропал. Мы еще долго переругивались, объясняли что-то, подписывали массу каких-то бумаг. Михайловна хотела вообще снять меня с линии и оформить производственную травму на месте, на что я ответил отказом, боюсь – грубее, чем хотел; поэтому некоторое время мы потратили еще и на взаимное пререкание на повышенных тонах. В общем, написав с нашими кавказскими друзьями обоюдно обвиняющие заявления, мы разошлись. Предварительно, правда, участковый внимательно и безрезультатно осмотрел нашу машину на предмет завалявшегося или припрятанного бумажника.

– Антош, чего это с тобой?

А, ну да, Валерка же был на улице, не видел всего.

– Это, Валер, благодарность.

– Да что же это они, суки…

– Ну-ну, тихо! – хватит с меня лично разбирательств. – Не шуми! Милиция тут, пусть дальше она решает.

– Решит она… – бурчит Валера, заводя машину. – В лапу им эти черномазые сунут и закроют дело.

– Без моего согласия и росписи – не закроют. Поехали.

Едем на станцию, как обещали, без звонка. Я, потирая ушибленный нос, рассказываю водителю в окошко подробности происшедшего в приемном, Офелия периодически вставляет матерные комментарии.

Въезжаем во двор подстанции. Под козырьком стоят три машины – реанимация, «психи» и машина пятой бригады.

– Маловато, – морщусь я. – Сейчас опять сорвут куда-нибудь.

– Пока не пообедаем – хрен я куда поеду, – клятвенно обещает Офелия. – Я карточки пока сдам, а ты чеши в комнату, ставь кипяток.

Заходим в приемное. Я направляюсь в заправочную, засунуть сумку в бригадную ячейку. Хорошо, что там никого нет. Захожу, стараясь держаться спиной к окошку. Не помогает.

– Антошка, что с тобой? – ужасается Машенька, сменившая Яночку, из-за решетки. – Ты чего весь в крови?

– А? – оглядываю свою форму. – А, ч-черт!!

Вся грудь залапана не замеченными мной, ставшими уже бурыми, пятнами.

– Это кто так тебя?

– Да никто меня. Больного везли, а пока перекладывали в «тройке», испачкался…

– Бреши больше! Вон, как нос распух! Иди сюда, хоть перекисью рубашку замочи, а то потом не отстираешь.

Послушно плескаю перекись на кровавую корку, украшающую нагрудный карман и окрестности, остервенело тру пенящуюся жидкость салфеткой.

– На вызове, что ли?

– ФЕЛЬДШЕР ВЕРТИНСКИЙ, ЗАЙДИТЕ К СТАРШЕМУ ВРАЧУ! – прокатывается по коридору.

– Спасибо за перекись, Машунь, – бросаю грязную салфетку в бак. Что ж, прекрасный повод отвертеться от объяснений. Хотя, сдается мне, позвали меня именно за ними.

В кабинете старшего врача, помимо нее самой, на стуле нахохлилась угрюмая Офелия, раздраженно постукивающая ручкой по исписанному листу бумаги, а на диване расположилась «пятерка» – Дарья Сергеевна и утренняя девочка Алина, шмыгающая носом и потирающая опухшие от слез глаза. Обе, положив на колени по тому «Справочника лекарственных средств», пишут объяснительные.

– А вот еще одни, – мрачно констатирует Надежда Александровна, протирая очки. – Герои дня. Дашке хоть халат порвали… А ты как, Вертинский?

– Жить буду.

– Будешь, будешь, куда ты денешься. Садись, где место есть, пиши.

– Что писать-то?

– Как все было, пиши. В деталях.

– Может, дашь хоть пообедать мальчику, а? – зло доносится из угла. – Ему нос расквасили так, что вообще с линии снять надо, а ты со своими писульками…

– Офелия, прикрой рот, а? – тут же взъярилась Надежда Александровна. – Ты меня уже с утра задолбала! Написала – топай в комнату, обедай! А у меня своя работа!

Диспетчера, находящиеся в смежной с кабинетом комнате, тут же навостряют уши.

– Работа у нее, япона мать! – ядовито цедит Михайловна. – Тебе, кроме твоих бумажек, на хрен никто не нужен! Хоть сдохни, а бумажку дай! Все правильно, так и надо!

– Слушай, ты!..

Под стихийно возникшую шумную перепалку я падаю на диван радом с Алиной, стараюсь собрать мысли в кулак, вспоминая гадостный инцидент в приемном «тройки». На ум, однако, лезут одни ругательства. А их в официальный документ не поместишь.

– Ты как? – шепчу девочке.

– Нормально, – едва слышно отвечает она. – Чуть не побили нас.

– Милиция когда приехала?

– Она вообще не приехала. К нам «психи» приехали, нас отправили сюда, а сами там остались, с трупом.

– Молодцы…

Громко бабахает дверь, заставив зазвенеть стекла в окнах. Офелию надолго не хватило. Надежда громко и шумно дышит, достает из кармана халата флакончик с сальбутамолом. У нее астма, ей нельзя так кричать…

Некоторое время в кабинете царит относительная тишина, прерываемая звонками линий «03» и голосами диспетчеров. Мы старательно пишем, каждый свое. Наконец, Дарья Сергеевна с Алиной дружно встают, щелкая ручками, оставляют на столе у старшего врача объяснительные и выходят. Ловлю на себе робкий взгляд Алины перед тем, как она закрывает дверь. Почему-то на душе сразу теплеет, и даже ушибленный нос начинает саднить не так сильно.

Я торопливо дописываю предложение и протягиваю выстраданное Надежде. Та, не читая, раздраженно швыряет лист куда-то в бумаги.

– Работать сможешь? – спрашивает она, не глядя на меня. – Или снять тебя с линии?

– Не надо меня снимать. Переживу.

– Иди тогда… обедай.

Когда я вошел в комнату, чайник уже выбрасывал струю пара, колыхая им веточки свисающего со шкафа чего-то вечнозелено-плетущегося, заботливо взращиваемого Офелией, и обильно увлажняя приклеенный неизвестно кем и зачем плакат «Классификация катетер-ассоциированных инфекций». Офелия бряцала на столе посудой, в чем ей помогала упомянутая Дарья Сергеевна, кромсающая городскую булочку. Надо же, Михайловна гостей позвала! Небывалое дело. За спиной Офелии вижу Алину, рассыпающую кофе и сахар в четыре рядком поставленные чашки. А вот это уже приятный сюрприз.

– … заходим во двор – а там псина здоровая, – продолжает разговор Дарья, ловко орудуя ножом. – Алинка калитку открывает, а эта тварь кидается! Как я успела ее обратно затащить – сама не знаю. Ору им «Уберите собаку!» через забор, а они, как мешком стукнутые, все одно талдычат: «Она не кусается». Кой хрен там не кусается, когда у нее слюна с клыков капает!

– Что за собака? – интересуюсь я, усаживаясь на свою кушетку.

– А-а, Антон пришел! Иди, все готово уже, – улыбается Дарья. – Алиночка салатик вот принесла из дому, сама делала. Она у меня вообще умница такая. Вы знакомы?

Девочка густо краснеет и начинает разглядывать затертый многочисленными швабрами линолеум на полу.

– Да знакомы, знакомы, – пододвигаю Алине стул. – У тебя от тети Даши еще ушки не опухли?

– Нет, – еще сильнее смущаясь, шепчет девочка.

– Скажешь тоже, опухли! – смеется Дарья Сергеевна. – Кто бы говорил, балаболка ты моя! Когда вместе работали, кто мне всю ночь про психов своих сказки рассказывал?

– Ладно, хватит языками трепать, – прикрикивает Офелия, разливая кипяток по стаканам. – Ешьте, пейте, пока не дернули опять куда-нибудь.

Дружно садимся. Я накладываю салат в тарелку и ставлю ее перед стесняющейся Алиной.

– Держи. И попробуй не оставить ее чистой.

Тетушки смеются.

– Кавалер, смотри-ка! Алинка, ты с ним повнимательнее! Поматросит и бросит!

– Ой, кто бы говорил! Сами, я так понял, из монастыря сюда перевелись?

Обед у нас проходит быстро, долго рассиживаться нам диспетчера не позволят. То, что мы сейчас на станции, отнюдь не говорит о том, что вызовов нет. Они всегда есть. Но есть и определенная категория вызовов, которые могут подождать. Конечно, сами вызывающие с нами бы никогда не согласились по этому вопросу. Но со временем работы на бригаде чувство вины, что мы сидим, а кто-то нас ждет, здорово притупляется. Обстоятельства тому способствуют. И двухчасовой давности инцидент в «тройке» – тому пример. Фактически, в качестве благодарности за то, что мы живым, быстро, правильно и бесплатно довезли травмированного мужика в больницу, я схлопотал по носу. Это не способствует нарастанию энтузиазма. А поскольку подобные варианты людской благодарности на нас сыплются каждую смену, в той или иной степени выраженности, энтузиазм гибнет окончательно, буквально после месяца работы. Ждут? Ну и пускай ждут, их много, и всех все равно не вылечишь.

Жутковатая философия, если посмотреть со стороны. Но ее не минует никто из тех, кто работает на «Скорой помощи». Предполагается, что врач должен любить больных, или, по меньшей мере, преисполняться к ним сочувствием и состраданием. Но нигде не сказано, что и больной должен любить врача. А раз не сказано – никто и не пытается. Вот, в итоге, и вырастает у нас эта глухая обоюдная ненависть. Как нам взахлеб говорят жалобщики и недовольные – мы им всем «должны». Должны быстро приехать, должны качественно оказать необходимый объем помощи, должны тащить их на руках, должны дышать их вонью, ковыряться в их язвах, слушать их бесконечные жалобы… Мы же давали клятву Гиппократа! Этой пресловутой клятвой они размахивают, как флагом, перед нашими носами. А кто ее читал, эту клятву? Да, мы должны, но никто не говорил, тем более – старина Гиппократ, что мы должны это делать бесплатно. Сам он, кстати сказать, драл со своих пациентов за свою сердечность и правильность втридорога. И мгновенно послал бы к Аиду в Тартар любого, кто пискнул бы что-то в отношении «долго шел» и «плохо полечил». Только об этом никто не вспоминает.

Странно, ведь у нас в стране уже давно сложились отношения, далекие от коммунистических заветов хитрого деда Ульянова и близкие к ненавидимым им капиталистическим идеалам. Все мы уже соглашаемся с тем фактом, что человек человеку давно стал лесным санитаром, что «не подмажешь – не поедешь», «как платят – так и работаем», «без поливки и капуста сохнет», «бесплатный сыр только в мышеловках» и так далее, и так далее. Но, тем не менее, медицина почему-то выпадает из этой схемы товарно-денежных отношений, как некое инородное тело. Иначе почему, при общей осведомленности о размере наших зарплат, о тяжести нашей работы, об огромном психоэмоциональном напряжении, тяжком грузе ответственности, несомненном вреде для здоровья бессонных ночей и нерегулярного питания, отсутствии самих условий для качественной работы мы еще оказываемся кому-то должны?

– Анто-он!

– А? Что? – встряхиваю головой.

– Чего задумался, спрашиваю? Кофе пей, остывает.

– Ничего, не подавлюсь.

Мрачные мысли приходят за едой какие-то.

– БРИГАДЕ ПЯТЬ, ПЯТОЙ!

– О, только подумала, – горестно восклицает Дарья. – Ладно, хоть дожевать успели – и то хорошо. Алиночка, ты как?

– Я уже.

– Ладно, тогда моем тарелочки…

– Да идите вы, Бога ради! – машет руками Офелия. – Сами помоем!

– Но…

– Иди, иди, не буди во мне зверя! Вот ужинать к вам придем, тогда и помоешь.

Дарья смеется, выходя с Алиной за дверь. Михайловна сгребает тарелки в стопку.

– Вилки захвати!

– Захватю, – усмехаюсь я.

– ЧЕТЫРНАДЦАТЬ!

– И воткни им в глотки! – мгновенно свирепеет Офелия. – Или еще куда! Что за люди, мать их душу, ни пожрать нормально не дадут, ни поср…

– Я за карточкой! – торопливо отвечаю я, поспешно выходя из комнаты.

* * *

Так мы обслужили еще три вызова, пока день катился к закату. Хмурые тучи на время решили сделать перерыв, и сквозь рваные прорехи в них проглянуло холодное вечернее солнце, залив багровым светом уставший город. Голые ветки платанов, зябко трясущие остатками листьев, заалели. Река, несущая смытый с верховьев древесный мусор, казалась рекой крови.

Наступило время вечерней пересменки. С семи до восьми у нас менялись водители – и машины тоже. Уж не знаю, кто придумал это, но готов убить его на месте, не задумываясь о последствиях. Это значило, что вместо того, чтобы хотя бы час полежать, вытянув гудящие от усталости ноги, мне придется таскать в другую «ГАЗель» все медицинское барахло и заново распихивать его по местам. А потом, засучив рукава, натягивать перчатки и драить все гипохлоритом.

Станция полна машин, приехавших и уезжающих, привычно бегают фельдшера, привычно перекрикиваются водители, воюя за место, кто-то яростно сигналит, требуя отойти с дороги, кто-то, пыхтя, перебрасывает вещи. На крылечке столпились амбулаторные больные[22], круглыми глазами рассматривающие мельтешащую перед ними медицинскую толпу. В недобрый час они пришли, честное слово. Нет ничего хуже, чем обратиться за медицинской помощью куда-либо – не только к нам – в беспокойный момент пересменки, когда предыдущая смена практически ушла и ей уже ничего не нужно, а нынешняя еще не заступила, и ей тем более ничего не нужно.

В ночь к нам на бригаду приходит водитель Гена – редкостный гад и скандалист, которого ни я, ни кто еще из нашей бригады терпеть не можем. На каждое твое сказанное слово у него найдутся пять, и все нецензурные. В отличие от воспитанного Валеры, нашей гордости и красы, этот и пальцем не шевельнет по поводу помощи в переносе инвентаря. Впрочем, нет – перегружать вещи я его, после двух неофициальных стычек и одной вполне официальной докладной, уже научил. Но из вредности он не расставляет их по местам, а сваливает в кучу у самой двери салона, и тебе, дабы навести порядок, приходится проявлять навыки профессионального альпиниста, чтобы попасть внутрь.

Вот и сейчас я, отстояв очередь в заправочной на пополнение медикаментами сумки, открываю дверь машины и вижу ожидаемую картину. Мало того – чехол с шинами и костылями втиснут так хитро, что полностью перегораживает вход, упираясь одним концом в поручень на лавочке, а другим – в печку.

– Вот же козел!

Чертыхаясь, начинаю растаскивать барахло. Свет в этой машине включается только из кабины, кабина – естественно – аккуратно закрыта на ключ, а сам Гена предсказуемо отсутствует. В полутьме догорающего дня я крабом ползаю по салону, распихивая инвентарь по ящикам и пристегивая его крепежными жгутами.

– Посветить, Псих?

– В ухо себе посвети! – морщусь от бьющего в лице света фонарика.

Луч перемещается на потолок, рассеиваясь по белой обивке. В кабине светлеет.

– Ковыряйся, – соглашается Серега.

– Помог бы лучше, – ворчу я. – Торшер ходячий.

– Как вы сегодня?

– Да нормально. Тринадцать вызовов, все по Центру. А вас?

– Терпимо. На Горную вот прокатились, там нашу пятую бригаду…

– Слышал. Что там было-то?

– Ты все рассовал? Пошли в комнату, кофейку организуем, тогда и расскажу.

Киваю. К чертовой матери эту машину, в конце-концов. Обойдется и без влажной уборки в этот раз.

Я хлопаю дверью, и мы с Серегой направляемся к крыльцу, по пути обмениваясь с приветствиями с проходящими мимо медиками и водителями. Мимо пробегает Мариша, сменившаяся из диспетчерской. У нее еще ночное дежурство в инфекционной больнице, поэтому она убегает раньше.

– Антош, ты как?

– Да хоть сейчас, – шутливо хватаю ее за талию. – Успеем за десять минут?

– Мы же «Скорая помощь», – смеется она.

– Пошли, пошли, – тащит меня Серега. – Потом зажиматься будешь. Пока, Маринка!

– Пока, мальчики!

Приемное полно народу, стоит нескончаемый гомон голосов. Не знаю, почему, но я люблю всю эту суету, непрекращающийся водоворот людей в зеленой форме. Нет, не в белых халатах. Терпеть не могу эту песню, как и само название. Она явно не про нас. Белый халат я одел всего один раз на смену, и за полдня работы под дождем он превратился в черно-белый.

Возле диспетчерской царит человеческий Гольфстрим, и в узкое окошко лезут, как минимум, четверо людей сразу. Оля, дорабатывающая смену, с обреченным выражением лица пихает карточки в окошко, ухитряясь при этом еще выписывать сопроводительные листы, раздавать сообщения в поликлинику, отвечать на шипение рации и непрекращающиеся телефонные звонки. Самый пик вызовов, как ни парадоксально, приходится именно в пересменку.

– Антон! Антоха!

Из толпы меня за рукав выхватывает Лешка с реанимации.

– Что с этим хреном? Довезли?

– С каким? Ах, с тем, из «Ауди»… Да, довезли.

– А что с носом? – включается в разговор второй «реанимальчик», Витя, напарник Леши. – На повороте занесло?

– Отстань! – отпихиваю его загребущую руку, пытающуюся ущипнуть пострадавшую часть моего лица. – А то сейчас тебя занесет.

– Нет, правда, что со шнобелем? – интересуется Леша.

– Ага, я и смотрю, он у тебя не того цвета какого-то, – поддакивает Серега.

– Балшой армянский благодарность, – зло говорю я. – Ответ устраивает?

Ребята молчат.

– За что? – наконец прерывает тишину Витя. – Вы же довезли?

– Вот за это и благодарили.

– Да хорош придуриваться! Что случилось?

– Сказали, что бумажник мы украли. С двумя «штуками» зеленых.

– Какой-какой бумажник? – внезапно интересуется Витя. – Кожа, коричневый, с золотым тиснением?

Теперь молчу я, глядя на «реанимальчика» № 2.

– Витька, – говорю, наконец. – Это что… это…вы?

– Что – мы?

– Вы его вытащили?

– Ничего мы не вытаскивали. Мы его с ДПС-никами в бардачке нашли. Там, и правда, две тысячи долларов было, ну и рублями по мелочи.

– Около трех тысяч, – добавляет Леша. – Антош, так это они на вас повесили, что ли? Вот дебилы! А ментов спросить… Антон, ты куда?

Я врываюсь в кабинет старшего врача.

– Надежда Александровна!

Та отмахивается, окруженная водителями, пришедшими в желании обрести подпись с печатью в путевом листе и исчезнуть в направлении ларька с пивом.

– Зайти потом?

– Да сядь ты!

Сажусь на диван. Наконец водители шумною толпой дружно уходят.

– Ну, что, Антоша, – устало улыбается Надежда. – Звонили с милиции только что, насчет прикарманенной вами конвертируемой валюты.

– Мне ребята с двенадцатой уже сказали.

– Вот и ладно. Деньги все на месте, возвращены владельцам под роспись.

– А жаль.

– Да ладно тебе, не щетинься. К людям надо быть терпимее.

– Вы сами верите в то, что сказали? – интересуюсь я.

– Не очень. Но тебя это не касается. Кстати, милиция также интересовалась, не желаешь ли ты забрать заявление?

– Это как заплатят, – нагло отвечаю я. – Тысячи две баксов меня устроят.

– Молодежь… – вздыхает Надежда. – Две тысячи его устроят. Ладно, иди давай.

Встаю, киваю, направляюсь к двери.

– Да, кстати, – останавливает меня голос старшего врача. – Владельцы бумажника и долларов сейчас едут на станцию, падать к тебе в ноги насчет твоего заявления. Если снова устроишь драку – напишу на тебя докладную. Понял?

– Не очень, – насмешливо отвечаю я, закрывая дверь.

* * *

До начала вечерней смены остается еще семь минут. Времени аккурат на одну сигарету. Я выхожу на крыльцо, щелкаю зажигалкой.

– Ты еще и куришь? – слышится за спиной.

Алина. Ловлю себя на том, что начинаю улыбаться.

– Я еще и пью. И ругаюсь. И вообще – политически неблагонадежен.

– Да перестань! – она шутливо толкает меня в плечо. Легко-легко, но очень приятно.

Пересменка подходит к концу. Фельдшера, закончившие возню с машинами, дымят на лавочке под навесом, делясь подробностями о дневных вызовах. Громче всех слышно хронически возмущенный фальцет Вали Холодовой.

– … ее так! Диспетчера подсуетили! Фурункул, говорят, у девушки на губе! Мы ее дом два часа искали, там на Горной ни номеров, ни указателей, ни хрена там нет! И аборигены местные, как ломом ударенные! «Где такой-то дом?». «Не знаю…». «А сколько здесь живешь?». «Десять лет». Твою мать! Я ору в рацию, что адрес не можем найти, они мне: «Вас встречают». Мы еще встречающих полчаса искали, по всем кустам шарились!

Лавочка взрывается хохотом.

– Валь, ты бы лучше по деревьям смотрела, – фыркает Серега. – Они к ночи туда забираются.

– Или по канавам!

Я слегка подталкиваю Алину к гогочущему большинству.

– Пошли, посмеемся. Пока время есть.

– Захожу я, – продолжает вещать Валя. – Сидит, королевна, так ее в печень, в банном халате на босу ногу. Она меня у калитки встречала, оказывается, устала и обратно ушла! А мы мимо ее халупы два раза проехали! У-у-у, рожа козлиная! На лицо смотрю – вроде нет ничего. Думала, может еще кому вызывает. Спрашиваю: «Кто больная-то?». Я, говорит, больная.

– Так на какой губе фурункул? – смеюсь я.

– И я спрашиваю, – гневно фыркает Валя. – Тут она халат этак распахивает… А там у нее гнойник с грецкий орех размером! На половой губе!

– Тьфу ты! – хором сплевывают «реанимальчики». – Да врешь, Валентина! Это ж как надо…

– Вот именно! У меня тут же обед к глотке подпрыгнул, а она еще говорит: «Да ничего, доктор, это у меня уже третий, в прошлый раз я его сама выдавила»!

Фельдшера совместно с врачами синхронно взвыли, выражая отвращение.

– Все, я сегодня не ужинаю, – громко кричит Серега. – И не завтракаю, наверное.

– А нас Клуценко сегодня в квартиру не пустила, – тихо говорит Анечка Демерчян, миниатюрная симпатичная армяночка, которую все любовно называют «фельдшер Лилипут».

Все поворачиваются к ней.

– Да ладно?

– Бабка Клуценко?

– Вы точно к ней звонили? Она же без «Скорой» дня не проживет. По три раза за сутки вызывает.

– Не пустила, – кивает Анечка. – Сказала через дверь, что она сейчас не дома, вот когда домой вернется, тогда и вызовет.

– Совсем с катушек съехала, – качает головой доктор Зябликов. – Сколько лет к ней езжу, она, как нас в квартиру заводила, тут же вещи начинала прятать, потому что мы все – бандиты в белых халатах. Так и говорила. О том, что беспокоит, рассказывает – а сама все прячет, при нас же. А теперь уже и не пускает.

– Это теперь уже к тебе, а, Псих?

– Не ко мне, а к «семерке», – устало отвечаю я. – Я на «психах» два года как не работаю.

– Ну и что, не справишься?

– А зачем она вызывает? – спрашивает Алина.

Понятно, новенькая. Не в курсе специфики вызовов наших «постоянных клиентов».

– Она, милая девушка, уже двадцать три года как вызывает, – поясняет Валя. – Я как сюда молодой и красивой после училища пришла, с первых же дежурств к ней каждое утро и вечер, как на праздник. И все одно и тоже – плохо ей. А как воткнешь в нее что-нибудь, хоть физраствор один, так сразу хорошеет. Часов на шесть. Потом опять вызывает.

– Ну, а диагноз ей какой ставят?

Лавочка вразнобой фыркает и дружно показывает на меня.

– Типичный синдром госпитализма, – пожимаю плечами. – Человек патологически любит лечиться, а чем и от чего – уже неважно. Пока ее лечат, ей хорошо. Только прекращают – ей плохо. И так далее.

– А если не принимать к ней вызова?

– Угу. Попробуй только. Как-то попытались, лет пять назад, адресовать ее с ее болячками к участковому. Вонь поднялась, как от общественного сортира после прорыва канализации. Ей, видишь ли, тяжело ходить в поликлинику через две улицы, но абсолютно не в лом тащиться в управление здравоохранения в центр города писать жалобу.

– Жалобы, – подчеркивает Валя. – И в Горздрав, и мэру нашему, и в край, и в газеты. Президенту вот только… да и то, неизвестно, может, и ему писала.

– Газету я помню, – кивает Зябликов. – «Ненужные люди» статейка называлась. Там все с ног на голову – она-де, ветеран Великой Отечественной, инвалид первой группы, сама в прошлом медсестра, фронт прошла, ноги отморозила, таская раненых. Короче, расписали ее героическую биографию по самое «не балуйся». Бабушка получилась – божий одуванчик просто. И нас также помянули – бессердечные, мол, и бездушные сволочи, которые отказывались к ней на вызовы ездить, когда она несколько раз при смерти была. Ну, журналюгам же только дай тему пообсасывать. После этого на нас свалили сверху строгое распоряжение – от нее и ей подобных принимать все вызовы, даже если их будет по четыре в час поступать. Вот и сели на нас старички, прямиком на загривок, да еще и ножки свесили.

– Ладно, Клуценко, а Лысанова! – восклицает Мила, работавшая в свое время в диспетчерской. – Тоже маразм ходячий. Звонит и спрашивает: «Вы не знаете, я сегодня “Скорую” вызывала или нет?». И так весь день…

– Она сейчас уринотерапию практикует, – хихикает Анечка. – Там такая вонь в квартире, что топор вешать можно.

– И вызывает обалденно! – поддерживает Мила. – «Адрес говорите». «Да тут вот, рядом с вами». «Где – рядом? Дом, квартира какая?». «Ну… вот там вот, окно, где свет горит. Ну, вы знаете!»

Дружно смеемся. Действительно, бабушка Лысанова такое частенько практикует. Я успел с ней познакомиться за два года работы на «общей» бригаде.

– НА ВЫЗОВ БРИГАДАМ – ТРИ, ЧЕТЫРЕ, ПЯТЬ, ШЕСТЬ, ДЕВЯТЬ, ДЕСЯТЬ, ЧЕТЫРНАДЦАТЬ, ВОСЕМНАДЦАТЬ! ОДИН – ДВА, ВЫЗОВ СРОЧНЫЙ!

Валя швыряет недокуренной сигаретой в громкоговоритель.

– Чтоб вы уср…сь!

Первыми с места срываются «реанимальчики». У них почти каждый вызов – срочный. Персонал начинает расходиться. По всему двору захлопали двери машин. Я, нехотя оторвавшись от лавочки, направляюсь в заправочную за сумкой, когда в спину мне ударяет свет фар.

– Антоха, – зовет Сергей.

Поворачиваюсь и вижу два знакомых «Лексуса», с трудом лавирующих между разъезжающихся «ГАЗелей».

– Твои знакомые, никак?

– Мои, – прищуриваюсь, тщетно стараясь разглядеть лица сквозь тонированные стекла. – Машины те же.

– Помочь?

– Будут бить – услышишь, – угрюмо шучу я, направляясь в заправочную. Бить, конечно, меня не будут – не в том они положении – но и встречать их реверансами на крыльце я не намерен. Пусть побегают за мной.

– Антоха, если буду деньги предлагать – будь осторожен. Не продешеви! – кричит вслед Серега.

– Не учи ученого.

По пути меня останавливает Алина, несущая извлеченную из бригадной ячейки терапевтическую сумку.

– Это… к тебе там приехали? Те самые?

– Нет, это так, ерунда, – небрежно отмахиваюсь я. – Знакомые решили навестить.

– И почему я тебе не верю? – улыбается девочка.

– Действительно, – улыбаюсь в ответ.

– Алиночка, хватит с молодым человеком любезничать, – пропыхтела проносящаяся мимо Дарья Сергеевна. – Там у нас «сердце болит» у дедушки, понеслись!

Алина, слегка поколебавшись, перехватила ручку тяжелой сумки двумя руками и, поднявшись на носках, коснулась губами моей щеки.

– Будь осторожен…

И убежала. А я остался стоять столбом посреди коридора, подталкиваемый с двух сторон людским потоком, глядя ей вслед.

– Отойди, Псих, мешаешь, – пихнул меня кто-то в плечо. Я послушно отошел, встряхнул головой и побрел в заправочную, чувствуя, как к щекам прилипает жар и бешено колотиться сердце. Господи, да что со мной? Как мальчишка себя веду неполовозрелый, честное слово!

Когда открывал дверцу ячейки, где стояла моя сумка, в коридоре раздался знакомый голос:

– Слющай, гдэ здэсь у вас такой Антон работаэт, э?

– А вы кто? – рявкнул в ответ стервозный фальцет.

Так, на «направление» села Инна Васильевна. Очевидный минус – ночь мы точно не поспим, потому как она уже лет двадцать как не работает на выезде и чувство жалости к бригадам у нее напрочь атрофировано. Один маленький, но плюс – сейчас мои «знакомые» выхватят по первому разряду.

– Нам Антон нужэн, гаварю! – повышает голос толстяк. – Есть он, нэт?

– Да мне плевать, кто вам нужен! Я вас знать не знаю, и Антона вашего тоже!

– Ти зачэм так разговарываэшь, э?

– Ты меня еще поучи, боров! – взвивается Инна. – Тебе сколько лет, что ты тут меня воспитывать начинаешь?!

– Слюшай, зачэм тэбэ лэт, а? – присоединяется женский голос – тоже знакомый, естественно. – Тэбэ русским язиком гаварят…

– Это ты у себя на пальме «рюсським язиком» называй! Отвали от окна, пока милицию не вызвала!

Ладно, пора и мне вмешаться. Выхожу в коридор, отпихиваю плечом толстяка и несостоявшуюся вдову.

– Инна Васильевна, карточку можно четырнадцатой!

– На! – карточка белой птицей выпорхнула из окошка.

– Э… ты, Антон, да?

– А кто интересуется? – презрительно отвечаю я. Поворачиваюсь спиной и направляюсь к выходу.

Бригады почти все разъехались, на лавочке только скучает Анечка «Лилипут», дожидаясь своего врача. Закат благополучно догорел, и потемневшее небо радостно затянули чернильные тучи, грозящие обрушить снежную метель на наши головы. До чего же мерзкая погода!

– Эй, падажди, да! – слышу сзади. Останавливаюсь.

– У меня вызов.

– Падаждет твой вызов, – толстяк наклоняется ближе, дыша луком и непереносимо отвратным производным больного гастритом желудка. Брезгливо морщусь и отдаляюсь. – Ти… это… кароче… в общэм… чего хочэш?

Насмешливо смотрю на него. До чего же наглая рожа! Даже страха в глазах нет. Он преисполнен уверенности, что за свои деньги весь мир может купить. Не то, что какого-то там фельдшера «Скорой помощи»…

– Спать хочу. И есть. А еще хочу на вызов поехать – а ты мне мешаешь.

– Нэт, ти эта, брос прыдуриватса, э! Дэнэг тэбэ сколка нада?

– У тебя столько нет, – отвечаю я. Пока не пришла Офелия, ставлю терапевтическую сумку на лавку.

– Э-ээ, ест – нэт, мои праблэм, ти скажи, сколка хочиш?

Ну не мразь ли? Даже не пытается извиниться.

– Посмотри на мое лицо, ты, рыло свиное, – зло цежу, наклоняясь к нему. – Я твоего восемь раз траханного родственника, который по собственной дурости две машины расколотил, живым до больницы довез! Спину надрывал, пока эту тушу на носилках таскал! А ты мне в благодарность нос разбил, гнида. Сколько я хочу, спрашиваешь? Я хочу сейчас твою рожу об асфальт так приложить, чтобы у тебя из задницы кровью брызнуло!

Толстяк наливается красным, но взрыва не происходит. Как я сказал, он сейчас не в том положении. Молчит. Молчу и я, сверля его взглядом. Он отводит маленькие глазки в сторону, разглядывая стоящую на лавке сумку. Сумка старенькая, синие ее бока покрывают кривые царапины от многочисленных ударов о дверные косяки и спинки кроватей, наклейка с эмблемой Красного Креста затерта до неузнаваемости, пластмассовые замки, изначально установленные на ней, давно перестали существовать. Вместо одного бригадные умельцы приспособили гнутую железную пластину, роль второго выполняет скрученная канцелярская резинка. Позорище, иными словами.

Я сажусь на лавку и открываю укладку. Шприцы-«двадцатки»[23] с шелестом радостно падают из ячейки, потому как заслонка из оргстекла отсутствует, а лейкопластырь, выполняющий роль временного фиксатора, то и дело отклеивается.

– Видишь?

– Э?

– Это видишь, спрашиваю? Вот с таким дерьмом мы и работаем, все валится и сыплется.

Не понимает, тупо моргает глазами. Ладно, буду попроще.

– Мне не нужны твои деньги, – говорю я, вставая и захлопывая укладку. – Я ни тебя, ни вас всех, знать не желаю и не хочу иметь с вами ничего общего, даже землю под ногами. Но терапевтические сумки у нас на «Скорой помощи» – полное барахло, работать с ними одно мучение, а денег на покупку новых нет. Все понял?

– Сколка? – хрипло говорит толстяк.

Ладно, не буду наглеть. Говорю вполголоса.

– На нашей подстанции девятнадцать бригад. Новая хорошая терапевтическая укладка, германского производства, в «Медтехнике» стоит что-то около четырех тысяч рублей. И если я в ближайшие дни узнаю, что от анонимного доброжелателя на нашу подстанцию бескорыстно поступило девятнадцать таких укладок – я заберу заявление. Только тогда. Вопросы есть?

Мотает головой. Вопросов нет.

– Бывай, благодетель.

* * *

На счастье, Офелия спустилась уже после того, как мои новые друзья укатили, потому как она уже была на взводе. Из всех периодов приема пищи ужин для нее священен и особенно почитаем, поэтому любой больной, вызвавший бригаду в промежуток с восьми до девяти вечера, попадает под разряд лютейшего из врагов. Плюс – сам вызов, «лежит БОМЖ, гл. вход Центр. рынка».

Бомжи – это особая категория людей, с которой у остального социума сложились довольно странные взаимоотношения. Слов нет, их жалко, этих опустившихся, истерзанных жизнью людей, ночующих на лавках, дрожащих от холода в переходах, копошащихся в мусорных баках в поисках себе на обед того, что любой другой человек не предложил бы своей собаке. Но это – поверхностная жалость, абстрактная и не имеющая никакого материального базиса под собой. Так многим из нас жалко отчаянно визжащих свинок, которым цинично режут глотки на бойнях угрюмые волосатые мужики в окровавленных фартуках, но, тем не менее, все мы любим и колбасу, и бифштекс, и котлеты, и прочие производные из этих неправедно убиенных.

Бомжей всем жалко, но никто ничего не делает для них. Они – истинно «ненужные люди», если использовать термины упомянутой Зябликовым статьи. В день до трех десятков звонков поступает на линии «03» с гневными выпадами в адрес наших медиков, позволяющих этим «ненужным» тихо умирать на асфальте. Голоса звонящих просто вибрируют от праведного гнева, одержимые пароксизмом человеколюбия, сострадания к ближнему и ненависти к нашей вопиющей черствости и цинизму.

Простой пример обычного разговора диспетчера с таким вот идейно одержимым:

– Я жилец дома номер семнадцать по переулку Еловому. У нас возле подъезда уже две недели лежит бомж. Ему плохо. А ваша «Скорая» отказывается его забрать! Мы будем на вас…

– Что с ним?

– Откуда я знаю, что с ним! Вы – врачи, вы и выясняйте! Мы уже четыре раза за эти две недели вызывали к нему «неотложку», ваши приезжали, давление ему мерили и уезжали. А забирать его отказывались! Он лежит возле подъезда, тут дети!

– Хорошо, откуда вы знаете, что ему плохо? Вы его расспрашивали? Он жалобы какие-то предъявлял на здоровье?

– Девушка, вы что, издеваетесь там все? Я вам русским языком говорю, что человеку плохо, ему надо в больницу, а вы мне про жалобы какие-то!

– А вы сами к нему подходили?

Нет, конечно. Зачем? Краткая предыстория – бригада действительно ездила к этому бедняге четырежды. Все четыре раза он от помощи категорически отказывался, поливал бранью врача и фельдшера. Один раз, под напором возмущенной общественности, его все-таки отвезли в «тройку». Там он пробыл ровно полчаса, пока врачи приемного отделения не осмотрели его и признали неподлежащим стационарному лечению. Диагноз – «алкогольная энцефалопатия»[24]. С этим в стационар не кладут. Больница – это не приют для сирых и убогих, а место, где проходят лечение те люди, чье состояние слишком тяжелое, чтобы лечиться амбулаторно или дома. И она не резиновая, к великому сожалению, количество койко-мест там ограничено. Вряд ли бы тот гуманный житель дома номер семнадцать обрадовался бы, если бы лично ему или его близким отказали в госпитализации только по причине того, что в стационаре нет мест, все свободные заняты бомжами. Мой знакомый врач из приемного «тройки» всегда говорил так: «Хорошо, я сейчас его положу. А завтра заболеет твоя мама, но места ей уже не будет. Или она будет лежать рядом с ним, дышать его вонью, цеплять от него вшей и туберкулез. Ты согласен?».

Людей, конечно, можно понять. Никого не обрадует, если грязный и оборванный бродяга, даже издали выглядящий ходячим питомником для вирусов особо опасных инфекций, будет постоянно «маячить» перед глазами. И все эти звонки и угрозы – не более чем тщательно завуалированное желание убрать его с глаз долой, куда угодно, только бы отсюда подальше. Никто из этих звонящих никогда не станет марать руки лично, чтобы хотя бы помочь ему подняться и уйти.

Иногда, правда, вместо «Скорой» они звонят в милицию. Но у тех уже выработан четкий алгоритм отказа: «Мы больного не возьмем. Звоните в “Скорую”». Интересно, а где они видели пышущего здоровьем бомжа?

Въезжаем на площадь перед Центральным рынком. Уже стемнело окончательно, зимний холод начинает покалывать тело сквозь одному ему ведомые щели в одежде. Под ногами у меня гудит печка, но тепла практически не вырабатывает. Гаденыш Гена в ответ на мою ругань каждый раз поясняет, что дело в печкином радиаторе, который надо бы сделать, но дальше объяснений дело не идет. Сдается мне, пора писать вторую докладную.

Удивительно, но толпы, встречающей нас гневным воем, нет. Машине знаками указывает дорогу грязноватый мужичонка, сам, судя по неверно скоординированным движениям, пребывающий в алкогольной эйфории.

Площадь ярко освещена фонарями, туда-сюда ходят люди, торопящиеся домой с работы. С другой стороны дороги на асфальт падают разноцветные блики от сверкающей огнями вывески ночного клуба «Картахена». На широком балконе, облокотившись о мраморные перила, за нами наблюдает с десяток разряженных девиц и парней. Кое-кто из них тычет пальцами в нашу сторону, явно комментируя нашу работу. Парни, как один, наряжены в просторные шелковые рубашки, небрежно распахнутые у ворота. Жарко им, видите ли. Я ежусь, открывая дверь машины. Каждому свое, конечно. Билет в «Картахену» стоит 800 рэ, цены на спиртное – от 300 и выше. Моей зарплаты как раз хватит войти и скромно выцедить в уголочке двести грамм не самой дорогой водки…

– Сюда, – хрипло зовет встречающий, подводя нас к скрючившейся в растекающейся луже фигуре. Офелия что-то буркнула под нос, явно нелестное.

– Ты вызывал? – зло спрашиваю я.

– А? Не-е, это менты. Мне сказали – посторожи, а сами уехали.

Вот так. Братья в погонах, как всегда, оказали очередную услугу коллегам-бюджетникам.

Натягиваю перчатки и пытаюсь развернуть лежащего к себе. В лицо мне ударяет сложная смесь перегара, застарелого пота, мочи и гнилых зубов.

– Инннна!! – ревет смрадное существо, отпихивает мою руку и снова принимает позу эмбриона. Лужа под ним снова начинает расползаться.

– Еще и обоссался, скотина, – в ярости шипит Михайловна. – Ты постель убрал?

– Убрал.

Носилки в машине мы всегда застилаем одеялом, простыней, на подушку натягиваем наволочку. Все-таки салон машины – это временная палата больного. Но я лично считаю преступлением класть на чистое белье этого обгаженного алкаша – особенно если следующим после него будет, к примеру, пятилетний ребенок. Конечно, после каждого вызова мы обязаны белье менять – но кто сказал, что после каждого вызова нас пускают на станцию?

– А чего вызывали-то?

Встречавший нас мужик пожимает плечами.

– Не знаю. Лежал он тут… ну и это… замерзнет ведь.

Очень может быть. Судя по медленно немеющим мочкам ушей и кончику носа, мороз уже миновал нулевую отметку и карабкается по первому десятку градусов минусовой температуры. И на улице этот облитый мочой товарищ, даже не смотря на сильное подпитие, до утра не протянет.

Я снова пытаюсь его поднять, но бомж проявляет завидно упорство и так пихает меня ногой, что я едва не падаю. Все, на этом игры в гуманность заканчиваются.

– Помоги, – мотаю я головой стоящему и с любопытством взирающему на происходящее мужику. После чего заламываю руку лежащего за спину, заставляя его взвыть по-звериному. Отдыхающие в «Картахене» разражаются негодующими воплями с балкона. А вы как думали, ребята? В мужике килограмм сто веса, во мне – восемьдесят четыре. Не дотащу я его просто-напросто. А так он уже сам горит желанием идти со мной хоть на край света, потому что в противном случае обзаведется переломом лучевой кости. Встречавший мужик поддерживает его сбоку, пока мы помаленьку ковыляем к машине. Офелия, доставая их чехла тонометр, шлепает следом, вполголоса бормоча ругательства. Спешащие домой прохожие останавливаются, привлеченные необычным видом оказания медицинской помощи.

– Вы что же это с человеком делаете, изверги? – вскрикивает какая-то ярко накрашенная дамочка, брезгливо морща носик.

– А ты забери его себе! – я мгновенно поворачиваюсь и толкаю бомжа в ее сторону. Дамочка отпрыгнула не хуже испуганной серны. – Ну, куда побежала? Забери, мужик ведь еще не на пенсии! Отмоешь, накормишь, поселишь у себя, а?

– Да пошел ты… – доносится в ответ. Сама благодетельница стремительно удаляется, то и дело оглядываясь. Словно боится, что я и впрямь увяжусь за ней с моим подопечным.

– Бмэээ… нах…ибб-блээ! – внезапно прорезается голос у «больного». Я успеваю отвернуть его лицо от себя, и струя рвоты, рассыпая вокруг вонючие брызги, ударяет в борт машины. Внутри Гена разражается матюками. Господи, мне бы его проблемы! Ему мыть машину – это окатить ее из шланга. А вот если этот товарищ споет свою эзофагогастральную арию в салоне…

С горем пополам вытерев остатки желудочного содержимого с грязных усов и бороды, мы с помощником водворяем протестующего бомжа на носилки.

– Спасибо, дружище!

– Да какие вопросы… эта, доктор? Ты мне того, спиртом не поможешь? Трубы с утра горят…

Ладно, все же мужик, в отличие от мычащего большинства, оказал реальную помощь. Хоть и алкоголик. Я оглядываюсь на Офелию, которая, свирепо рыча, натягивала манжету тонометра на руку бомжа, и отдаю мужику резервный флакон со спиртом. Спишу потом на кого-нибудь.

– Спасибо, командир, – мужик исчезает.

Я захлопываю дверь и принимаюсь помогать врачу, снова заламываю руку сопротивляющемуся клиенту, пресекая его ненужную двигательную активность, и мельком глядя на пляшущую стрелку манометра. Увы, АД в пределах нормы, с поправкой на алкогольное опьянение.

– Ну и что с ним делать? – устало спрашивает Офелия, вынимая из ушей дужки фонендоскопа.

Вопрос хороший. Анамнез заболевания[25] практически отсутствует, соматически его состояние далеко от катастрофического. По крайней мере, далеко от того, чтобы этого товарища положили хоть в какой-нибудь стационар. Даже стандартная и часто практикуемая «гипотермия»[26] не пройдет. Отвезем мы его в ту же самую «тройку» с надуманным диагнозом – и его через полчаса вышвырнут на мороз. И загнется человек.

– У тебя что-нибудь болит? – громко спрашиваю я, тряся его за плечо. – Руки, ноги, уши, глаза?

– Нееее… – мутно отвечает бродяга.

– Жара нет? – включается Офелия. – Температуры? Ну?!

– Нее… нах… ничё!

Мы дружно вздыхаем. Дохлый номер.

– Слушай, может завезем его куда? – угрюмо предлагает Офелия. – И пусть чешет.

Да, так порой и делаем, не надо округлять глаза. Когда вызывают к таким вот приболевшему, вокруг наседает толпа, а госпитализировать его абсолютно не с чем, бригады, случается, завозят таких вот подальше и выгружают. А в карте оформляют устный отказ больного от помощи. Тактика, перенятая в свое время у ППС.

– Жалко, – вздыхаю я. – Замерзнет он ночью. Слышишь, братец, тебе ночевать есть где?

С пятого раза мой вопрос доходит, он мотает головой. Впрочем, и так понятно, что негде. Мы с врачом молчим.

– Ну что, доктора, едем куда, нет? – интересуется Гена в окошко.

– Рот закрой!! – мгновенно реагирует Офелия. – Я тебе щас покомандую, сопляк!!

Гена мгновенно закрывает и рот, и окно, исчезая за переборкой.

– Офелия Михайловна.

– Да!

– Его рвало. И у него рана на брови, видите?

Действительно, левую бровь бедолаги украшает корка давно запекшейся крови.

– Это ссадина, – раздраженно отвечает врач. Она уже вся поняла. – Где там рана! Да и зрачки… Клинику откуда взять?

– Найдется клиника. Разрешаете?

Офелия, не отвечая, тяжело поднимается с кресла, открывает дверь и выходит на улицу.

– Смотри на меня, – приказываю бомжу. Одной рукой хватаю его за подбородок, поворачивая лицо к себе. – Тебя зовут-то как?

– Э?

– Имя свое назови!!

– Володя, – помолчав, довольно внятно отвечает бомж.

– Прости, Володя, – говорю я. И, коротко размахнувшись, бью его в лицо.

Володю снова вырвало, на сей раз – не от алкоголя, из свежерассеченной брови брызнуло бурой кровью. Я силой швырнул его на носилки, сдавил руки, коленом прижал ноги, утихомиривая брыкания, и держал его так, пока Офелия, вернувшаяся в салон, обрабатывала рану и накладывала повязку. После чего мы включили мигалку и понеслись в «тройку».

Кто-то осудит меня? Пусть смело отправляется в задницу. Из больницы бы его выкинули непосредственно после нашего убытия с больничного двора, не оформляя даже истории болезни. Он – никто, человек без паспорта, полиса и прав, жаловаться не пойдет.

А теперь – не выкинут. Пусть лучше он, хоть и с больной головой, но проведет ночь в отапливаемом отделении, на человеческой постели, чем отдаст Богу душу где-нибудь под кустами на улице.

* * *

На сей раз врач приемного «тройки», в память о нашем прошлом посещении, даже не скандалила, увидев меня и Михайловну, вкатывающих каталку с благоухающим клиентом, щедро облепленным грязью и свежими рвотными пятнами – она молча выслушала нас и принялась писать что-то в журнале. Володю осмотрел нейрохирург, констатировал сотрясение головного мозга, и его «лифтом» уволокли в отделение.

Я уселся на подножку машины, подстелив предварительно клеенку, и привычно щелкнул зажигалкой. Уж не знаю почему, но курить я люблю после особенно пакостного вызова именно на подножке. Водители сначала поругивались, потом привыкли. Псих есть Псих.

– Слышь, Антон?

– Слышу, – флегматично отвечаю я, пуская в морозное небо струю синего дыма. – И вижу тоже. И нюхать еще не разучился…

– Нет, ты это, не прикалывайся, – сердится Гена из кабины. – Лучше скажи – тебя совесть не мучает?

– А что такое совесть, Гена?

– Ну… – сложный вопрос для нашего водителя. – Это… Ты же мужика сейчас двинул ни за что, практически. Не стыдно?

Вот, пожалуйста. Даже свои – и те не всегда тебя понимают.

– Гена, я сегодня на вызове получил по носу кулаком. Тоже ни за что. Перед бомжиком я извинился. Тот урод, что меня бил, по сию пору не сожалеет о содеянном. Ты бы лучше его спросил насчет совести.

Молчим какое-то время.

– Странные вы, все-таки, люди – эпкулапы, – с явным удовольствием произносит последнее слово Гена. – Совесть вас не беспокоит. Меня вот один, когда ногу зашивал, еще и лаял, что я пьяный был. И к брату «Скорая» приезжала – тоже ругались. И, пока им денег не дали, все бухтели…

Я швыряю сигарету в сторону.

– Гена!

– А?

– Ты на «Скорой» сколько?

– Ну, три месяца. Какая…

– Есть разница, – перебиваю я. – Твоя работа – это руль крутить, ты даже на вызовы не ходишь. И что там происходит, не видишь.

– А чё видеть-то?

– Чё видеть? – прищуриваюсь я. – Ты походи по бригадам, поспрашивай. Если ты не в курсе, то просвещаю – ты работаешь в самом незащищенном подразделении из всего здравоохранения. Такого бесправия, как у нас, нет ни у кого. Сколько жалоб на вот это вот заведение было? – киваю на серую стену корпуса «тройки». – И что? Хрен по деревне, как говорится. Те, кто больных гробил, гробят и дальше, кто деньги вымогал – вымогают и по сей день. Попробуй, находясь на стационарном лечении, что-то высказать лечащему врачу! Посмотрю я тогда, как ты будешь долечиваться. Перед врачами отделений выплясывают и больные, и их родственники, периодически щедро осыпают всевозможными благами и дождиком из вечно зеленых условных единиц. А у нас посмотри! Одна старая калоша позвонила позавчера на «03» с жалобой, что бригада, бывшая у нее на вызове, спёрла последний пузырек с клофелином. Из-за нее бригаду, вместо обслуживания очередного вызова, отправили к калоше с объяснениями, и, когда те вошли, первое, что увидели – этот долбанный пузырек, закатившийся за ножку дивана в той помойке, которую она называет своей квартирой. Ты думаешь, эта тварь извинилась?

– Нет, ну, старая женщина…

– Возраст тут не при чем! Мы с Сергеевной три месяца назад приехали на высокую температуру у шестилетней девочки. Нас с порога обложили матом мама с бабушкой, махали перед лицом оттопыренными пальцами, верещали про знакомства и связи в городской администрации, обещали, что завтра же мы повылетаем с работы. Стали разбираться – у ребенка третий день температура под 39, присоединилась рвота и сыпь. Бабушка начала трясти в воздухе жаропонижающим сиропом, громко крича, что он уже не оказывает действия, ребенок явно умирает, а мы, сволочи такие, тридцать минут на вызов ползем. Дарья выхватила у нее сиропчик – а тот возьми, да и окажись на восемь месяцев просроченным! Она маме им в физиономию и ткнула – мол, что же вы, люди добрые и к медицине ласковые, нас хаете, а сами свое дитё родное лекарствами просроченными пичкаете? Вот ваша и рвота, и сыпь откуда.

– И? – заинтересовался Гена.

– А ничего, – зло усмехнулся я. – Бабуля театрально заохала, схватилась за сердце и начала причитать, как на похоронах. А мамаша, сконфуженно хихикая, сказала: «Да что ты, мама, перестань, я же тебя ни в чем не виню». Правильно, как можно маму винить? Она ведь мать родная, хоть и дура набитая, чуть ребенка не угрохавшая. А мы ей кто?

– Хрен в пальто! – отвечает на мой вопрос показавшаяся в дверях приемного Офелия. – Поехали.

Хлопаем дверями.

– «Ромашка», бригада четырнадцать, третья больница!

– Один – четыре, пожалуйста – Возрождения, семнадцать, квартира двадцать три, там шестьдесят три года, «все болит».

– «Все болит», – передразнивает голос Инны Офелия. – Усс…ся можно. Приняли, «Ромашка».

Информативный повод к вызову, правда? Это самое «все болит» может оказаться действительно всем, чем угодно, от загноившейся ранки на пальце до инфаркта с кардиогенным отеком легких. К чему готовиться? Ну, диспетчера…

Хотя, нельзя полностью винить диспетчеров. Их работе на телефонах «03» не позавидуешь. Есть четкий алгоритм приема вызова, составленный много лет назад, представляющий собой перечень вопросов, которые фельдшер по приему вызовов должен задавать вызывающим. Все эти вопросы придуманы не для скуки и простого любопытства, каждый из них имеет четкую практическую значимость. Но те, кто вызывают бригаду «Скорой помощи», на волне своего негативного эмоционального подъема на каждый заданный вопрос реагируют, как на укол раскаленной иглы в задницу. И разражаются такими словами и угрозами, что и святой бы выматерился. Вот и дают нам карты с поводами к вызову, которые удалось собрать на основании телефонного разговора: «все болит», «плохо», «тело ломит», «заболела», «не спит» и им подобные.

Едем по вечерней улице, освещенной фонарями. Я, привычно уткнув нос в локоть, опертый об окошко переборки, разглядываю мельтешащую линию дорожной разметки, исчезающую под капотом машины.

– Генка.

– А?

– Тоскливо чего-то. Включи радио, будь человеком.

– Стольник, – привычно огрызается водитель, однако тыкает пальцем в порядком затертый «Сони» на панели. Динамик в салоне, прикрученный «саморезами» к шкафчику, взрывается воплями чего-то нового и молодежного, слаженно скандирующего рифмованную ахинею. Офелия раздраженно прикручивает громкость.

– Что, бананы в ушах?! Да еще и такую херню слушать.

– Да ладно вам, Офелия Михайловна, – дружелюбно говорю я. – А что еще слушать? Инну по рации?

– Все лучше, чем этот бред вовремя не уколотого шизофреника. «Ее образ на сердце высечен ароматами гладиолусов», – язвительно комментирует врач. – Кардиохирурги прямо, ядрен батон! Я молчу о том, что гладиолусы не пахнут! Ты вот себе как это представляешь, например, меломан?

– А никак. Вы музыку слушайте, а не песню.

– Это ты музыкой называешь? Вы, молодые, совсем очумели, если это называете…

– А мы продолжаем наш музыкальный марафон! – радостным голосом перебивает ее ди-джей. – Следующая наша заявка от Михаила для его сестры Нади, у которой сегодня родился сын, с поздравлениями и пожеланием доброго здоровья. А также – и для врачей бригады «Скорой помощи» номер четырнадцать, Милявиной и Вертинского, которые помогли этой новой жизни появится на свет. Цитирую: «Спасибо вам, ребята, за ваш профессионализм и смелость, пусть у вас будет поменьше вызовов и побольше денег. Простите, если что не так». Присоединяюсь к этим словам, от всей души поздравляю Надю со светлым чувством радости материнства, врачей Милявину и Вертинского – с успешным исполнением их профессионального долга, и для вас всех сейчас в эфире звучит эта песня! Оставайтесь на нашей волне!

Гена крутит руль, приоткрыв рот.

– Это… чего? Это про вас, что ли?

– Ага, – признаться, я ошарашен не меньше его. Ай да Михаил, брат Нади! – Офелия Михайловна, вы слы… Офелия Михайловна!

Господи! Офелия плачет, отвернувшись к окну.

– Гена, останови!

«ГАЗель» притормаживает у обочины. Я торопливо выскакиваю из салона и открываю дверь в кабину.

– Офелия Михайловна!

– Ничего, ничего, не ори так, – отмахивается она, вытирая слезы, текущие по морщинистым щекам. – Сейчас…

– Вы что, расстроились?

– Обалдела я, а не расстроилась. Сколько лет уже работаю… и чтобы так вот… всегда ведь только в говне мажут…

Я залезаю в кабину и неловко обнимаю ее за трясущиеся плечи. Гена, посоображав с минуту, достает из кармана платок.

– Это… доктор. Возьмите, он чистый.

– Спасибо, Геночка, – всхлипывает Михайловна.

Геночка!!! Зашибись! Впрочем, трудно ее не понять. Когда человека за постоянно совершаемое добро в благодарность только поливают грязью (в лучшем случае – провожают сухим «Спасибо, доктор»), он ожесточается и перестает от жизни ждать чего-то хорошего в ответ. А так, я думаю, на весь город, ее еще никто не благодарил.

Михайловна шумно сморкается и вытирает уголком платка остатки слез.

– Ладно, ребятки… Хватит рассиживаться, вызов, все-таки…

– Да, а то, не дай Бог, там все пройдет, что болит, – усмехаюсь я.

Забираюсь обратно в салон, просовываю голову в переборку.

– Генка.

– Чего тебе еще?

– Включи мигалку, а?

– Да на кой хрен? Дорога пустая!

– Ну и что? Попугаем местных аборигенов. Давай, давай, не жмоться, аккумулятор не сядет.

– Вот же задолбал! – в сердцах выкрикивает Гена. – Да на, на, подав…

Его голос исчезает в жутком вое сирены и скрежете ожившей мигалки. Водитель беззвучно орет мне еще что-то оскорбительное и рывком вышвыривает машину на полосу движения – так, что меня по инерции бросает спиной в кресло.

Дурак ты, Гена. И не лечишься. Как я говорил раньше, тебе только руль крутить. А Михайловне сейчас смотреть проблемного больного, решать сложнейшие вопросы догоспитальной дифференциальной диагностики и выбора тактики оказания медицинской помощи. Что никак не получится в расстроенных чувствах.

А так – от воя сирены Офелия очень скоро осатанеет и снова станет сама собой. И пусть уж лучше такой и остается. Мне так комфортнее.

* * *

Бабушки, бабушки, бабушки-старушки… Вы – золотой фонд нашего здравоохранения, не дающий нам забыться в праздном безделии. Что бы мы без вас делали, без любительниц яростно накручивать по утрам и вечерам «03», без устали измерять свое АД и температуру, трепетно прислушиваться к ритму колотящегося сердца и выискивать в бурчании живота первые симптомы начинающейся дизентерии и кишечной непроходимости? По сути, около половины всех взрослых вызовов бригад «Скорой помощи» приходится на ипохондрических старушенций, по уши погрязших в битве за собственное здоровье и долголетие. И дай Бог, чтобы хоть треть из них была обоснована!

Нет, есть, конечно, категория пожилых женщин, которая действительно нуждается в наших услугах, и нуждается довольно часто. Но – что самое парадоксальное – эти-то, как раз, терпят до последнего, и вызывают уже тогда, когда приходится в прямом смысле бороться за их жизнь.

А в большинстве своем бабули у бригад «Скорой помощи» не пользуются уважением. В принципе, их тоже можно понять. Человеку на пенсии, после того, как он оттянул все мыслимые отсрочки ухода с работы по возрасту, становится скучно. Отдых не радует, безделие только раздражает, сплетни на лавочке теряют свою актуальность, телевизор ввергает в депрессию, дети, если таковые есть, давно выросли и живут своими интересами. Ты больше не нужен, ты выброшен из шумного потока жизни, чтобы тихо гнить на ее обочине. Но тут появляется увлекательнейшее занятие – борьба за собственное здоровье. Эта борьба не прекращается ни на секунду и дает массу возможностей убить опротивевшее свободное время в поиске лекарств, диалогах в очередях к участковому специалисту, обсуждении обоюдных заболеваний и гадкой организации здравоохранения у нас и вообще. Скучать уже некогда.

Только вот эти игры в «больничку» для бригад «Скорой помощи» становятся сущим мучением. Ведь, если разобраться, настоящих – «скоропомощных» – вызовов никто не отменял, они поступали, и будут поступать. И время, угроханное очередной бригадой на очередную бабулю с «гипертермическим кризом» или «кажется, инфарктом», фактически украдено у того, кто сейчас задыхается от приступа бронхиальной астмы, воет от боли в сердце с настоящим инфарктом миокарда или колотится на земле в эпилептическом припадке. Только тем, кто действительно ждет помощи от нас, этого никогда не объяснить. И бабушкам – тоже. Не они же после будет объясняться с мамой, у которой утонул ребенок, с отцом, у которого на глазах сбило машиной сына, с братьями и сестрами, на руках которых испускает дух любимый дедушка – которые не дождались нас, потому что мы снимали очередную кардиограмму очередной заскучавшей бабуле.

С такими Офелия, как правило, не миндальничает, за что я ее и ценю. Иногда, конечно, ее заносит, но в большинстве случаев она всех противных бабок ставит на место.

Концерт по заявкам начался при нашем входе в квартиру – дверь открыла довольно потрепанного вида женщина лет сорока, присовокупив к скрипу дверных петель привычное нам «Наконец-то!». Впрочем, возглас был скорее облегченным, нежели гневным, поэтому я оставил его без комментариев.

– Бэлла, кто там? – донесся пожилой голос из комнаты. Довольно сильный голос, отнюдь не вибрирующий от боли и даже без обычной старческой хрипотцы.

– «Скорая», мама, – гаркнула в ответ женщина, пропуская нас.

В ответ до нас донесся протяжный стон, полный глубокой муки и страдания.

Все понятно.

В комнате на диване вальяжно раскинулась объемистая дородная дама в возрасте, с болезненно закатанными куда-то к своду черепа глазами, запахнутая в пушистый халат. Комната сама неплоха – домашний кинотеатр, плазменный телевизор на стене, шелкография на обоях, натяжной потолок, на полу мягкий палас. Сам диван стилизован под древнеегипетский и обит явно не дерматином. В ногах у «больной» пристроился здоровенный персидский котище, поглядывающий на нас – пыхтящих и сопящих после подъема на пятый этаж – с откровенным кошачьим презрением. Резной журнальный столик у дивана завален упаковками с лекарственными средствами. М-да… проще сказать, чего тут нет.

«Потрепанная» дочка входит следом, в руках имея полупустую бутылку «Хольстена». Этим, думаю, и объясняется ее потрепанность. Судя по пробивающемуся сквозь тонкий аромат духов запаху застарелого перегара, потребляет спиртное она довольно регулярно.

– Вы что, разуваться не будете? – подозрительно спрашивает дама, на миг утратив страдающий вид.

– Может, еще до трусов раздеться? – угрожающе спрашивает Офелия. – Стул принесите.

– У меня же ковры ангорские! – в священном ужасе восклицает дама.

– А у меня туфли турецкие, – встреваю я. – Мы лечиться будем или дальше дурака валять?

– Как вы разговариваете, молодой человек?!

– Мы поедем, а? – это Офелия. – Я вижу, ваши ковры вам интереснее собственного здоровья.

– Нет-нет, что вы! – мгновенно убавила гонор дама. – Бэлла, принеси доктору стул, я вот не в состоянии, как видишь.

Она снова переключилась на ведущую роль страдалицы. Упомянутая «потрепанная» Бэлла, звучно сглотнув остатки «Хольстена», поболтала бутылку перед глазами, после чего ушла, шаркая ногами. Я принялся оформлять карту вызова, пока Офелия измеряла давление. Больная громко постанывала и просила быть с ней аккуратнее, у нее раскалывается голова, все тело ломит, а мозг близок к тому, чтобы потечь из ушей. И испачкать дорогие ангорские ковры. Согласно представленному паспорту, звали нашу даму Верейской Стефанией Аркадьевной, было ей истинно шестьдесят два года. Она ныне не работала, а молодость, как она поведала сквозь страдания, посвятила театру. Правда, в качестве кого, не указала, уклончиво сказав, что ее работа была очень уважаемой и почетной. Хотя, думаю, она вполне могла рассуждать так и о работе уборщицы в гримерках. Для актрисы на пенсии играла в больную она довольно бездарно.

По окончанию обследования выяснилось, что уважаемая Стефания Аркадьевна страдает гипертонической болезнью уже три года, врачам не доверяет принципиально, а лечится только самостоятельно и симптоматически, что и обуславливает огромное количество лекарственных препаратов на столике. АД у нее было на двадцать единиц выше рабочего[27]. Узнав об этом, дама испустила такой стон, что я испугался за ее глотку.

– О-ооо, доктор! Я так и знала! Вся голова как топором расколота! Скажите, что со мной будет? Нет… нет, не говорите этого!

Офелия испепеляет ее взглядом из-под опущенных очков. Безрезультатно.

– Бэлла! – больная протянула трясущуюся руку к дочке, вплывавшей в комнату со стулом. – У меня давление, представляешь! Бэлла, если что случится, позаботься о Рамзесе!

– Послушайте…

– Я чувствовала, доктор, сердце женщины – вы, как женщина, меня поймете – мне все подсказало! Я уже неделю как сама не своя хожу! А вчера свою покойную бабушку во сне видела, она меня звала куда-то. Теперь-то понимаю, куда… О, Боже всемилостивый…

– Антон, – дернула меня за рукав доктор. Да, я и сам понимаю, что неприлично с полуоткрытым ртом глазеть на бьющуюся на диване в судорогах истеричку. – Феназепам набирай давай.

– Чистым? – риторически спрашиваю я, открывая сумку. Мыть руки нет ни малейшего желания – я щедро плескаю на них спиртом, надпиливаю шейку поданной мне врачом ампулы и набираю пенящийся препарат в шприц.

– Что это? – трагично вскрикивает Стефания Аркадьевна, увидев шприц. – Скажите мне… это поможет?

– Это не помешает, – бормочу я, примериваясь. – Э-ээ… Бэлла, кажется? Помогите мне.

Посредством подоспевшей дочери мы задрали на даме халат, я быстренько протер спиртом верхний наружный квадрант правой ягодицы и, коротко размахнувшись, всадил иглу. Стефания Аркадьевна, до этого не перестававшая причитать, звучно ойкнула и дернулась вперед.

– Тихо, – придержал я ее, толчком поршня вгоняя «феникс» в мышцу.

– Что вы мне укололи, доктор?

– Феназепам, – отвечает Офелия. – Успокаивающее, если не в курсе.

– Я спокойна, доктор, – всхлипывая, отвечает больная. – Я только об одном вас прошу, как служителя клятвы Гиппократа… Уверена, вы не останетесь глухи…

– Ну?

– Я не хочу жить! – пронзительно вскрикивает дама. – Не хочу! Я вас прошу – уколите мне что-нибудь, чтобы я смогла навеки покинуть этот мир и избавиться от мучений. Мне так все опротивело, я устала от всего этого! Это же просто непереносимо…

Вот-вот, и эту песню мы тоже не раз слушали. А потом сами же и распространяются про «врачей-убийц». На одном похожем вызове такая вот умирающая, в ответ на довольно резкий отказ Михайловны, кинулась на нее с кулаками. Я ее еле оттащил. К счастью, за годы работы я уже выработал четкий алгоритм общения с этой категорией мучеников, имеющий терапевтический эффект почти со стопроцентной гарантией. Поэтому я быстренько пихаю локтем доктора, уже приоткрывшую рот.

– Вы серьезно?

– Я серьезно, молодой человек. Вы даже представить себе не можете, как серьезно. Проживите мою жизнь, претерпите те терзания и лишения…

С радостью, моя дорогая. Особенное если результатом лишений и терзаний будет такая вот квартирка с египетским диваном и домашним кинотеатром. Но я не спорю.

– … уже не говорю о том, какие я испытываю боли. Это адские муки, у меня внутри как будто жидкий огонь переливается! Я вас умоляю, хотите – на колени перед вами…

– Ладно, – прерываю я. – Но вы, я надеюсь, понимаете, что такого рода услуга…

– О-о, берите все, что хотите! – громко восклицает Стефания Аркадьевна, заламывая руки. – Мне в этом бренном мире уже чуждо все материальное! Там мне уже будет все равно!

Офелия хранит зловещее молчание, наблюдая за нами. Судя по тоскующему выражению лица Бэллы, все это она уже видела и слышала не единожды. Ничего, сейчас внесем разнообразие в рутину.

– Ладно, – я выуживаю из укладки ампулу с физраствором и подбрасываю ее в руке. – У нас есть то, что вы хотите. Это вам обойдется в пять тысяч долларов.

– Да просите все, что… СКОЛЬКО?!

– Пять тысяч американских рублей, – повторяю я. – Что-то вас смущает?

– Но… почему так дорого?

– А какая вам, собственно, разница? – включается в игру Офелия. – Там вам будет все равно – что пять, что пятьдесят тысяч.

– Э-ээ, да… но… просто я…. как бы вам сказать… не ожидала… такая сумма…

– А вы как думаете? – пожимаю плечами я. – Мы же не только о себе хлопочем. Часть надо отдать старшему врачу, часть – судмедэксперту, следователя не забыть, своему адвокату заплатить и судье часть. Нам почти ничего не останется. Не сомневайтесь, это очень дешево. Киллера нанять будет намного дороже.

– А грех велик, – назидательно добавляет Офелия. – Мы ведь клятву Гиппократа давали.

Дама в смятении и неподдельном испуге смотрит на нас, потом на дочку – та лишь пожимает плечами. Мол, твои здоровье и жизнь, тебе и решать.

– Знаете… э-ээ… я, наверное…

– Потом? – насмешливо спрашивает Михайловна. – Ну и ладушки. Как надумаете – звоните, мы до восьми утра работаем. Собирайся, Антон.

Я, деланно вздохнув, бросаю ампулу обратно, быстренько закрываю сумку.

Мы выходим в прихожую, когда нас догоняет Бэлла.

– Ребята, одну секунду.

Нам в нагрудные карманы с шелестением запихивается по бумажке.

– Не пять штук баксов, конечно, но на хлеб хватит.

– Благодарим, – высокомерно отвечает Офелия и выходит за дверь. Дочка ловит меня за рукав. Улыбается.

– Спасибо, что припугнули ее. Я сама медсестра. Была когда-то. Она из меня всю кровь выпила своими капризами. Вы, надеюсь, не серьезно, насчет эвтаназии[28]?

– Нет, конечно, – улыбаюсь в ответ. – Такое черное дело и пятью миллионами не отстираешь. А совесть свою – и подавно.

* * *

– Бригада четырнадцать, вы где находитесь?

– Все там же. Улица Черешневая, 18, у гаражей, как и передали. Мы уже все обыскали, все вокруг два раза обошли.

– Вас никто не встретил?

– Никто нас не встретил. Да и нет тут никого, ни живых, ни мертвых.

– Подождите, уточню у Галины, она принимала вызов.

– Ждем.

Офелия, не стесняясь, широко зевнула и устало откинулась на спинку сидения. Я, протирая слипающиеся глаза, рассматривал сбегающие капельки моросящего дождя по стеклу окна. Спать в холодной машине невозможно, кресло настолько жесткое, что зад через пять минут начинает отекать в любом положении. Подозреваю, что поганец Гена вместо поролона набил кресло речной галькой. Или еще чем похуже.

На часах мерцают цифры «02:07». Мы уже отмотали пять вызовов, с двумя госпитализациями. После последней, если честно, рассчитывали быть приглашенными на станцию с целью подремать хотя бы полчаса. Ан нет – «Ромашка» в лице Инны Васильевны влепила нам «лежит мужчина, вызывает сосед» к этим трижды неладным гаражам. Вызов был сам по себе непонятен – что это за сосед, который вызывает к лежащему на улице? Лежащий рядом? А если нет, то какого-растакого не поможет по-соседски бедолаге встать? Впрочем, все риторика. В ночь на смену в диспетчерскую пришли три «свиноматки» – могучие дамы преклонного возраста, за телефонами сидящие уже не первый десяток лет. Что такое выездная работа, они давно забыли, и лично я сомневаюсь, что у них хватило бы навыков на произведение банальной внутривенной инъекции. В отличие от молодых девчонок, хоть как-то дифференцирующих поступающие вызова, эти принимают все подряд, и, без намека на сочувствие, шлют на них бригады. Обычно, как правило, всех стараются согнать на станцию к двенадцати ночи, чтобы старший врач мог подбить суточное количество вызовов и составить рапорт, но сегодня, из-за засевшего в диспетчерской триумвирата, написание рапорта откладывается на неопределенный срок.

Мы с Офелией, устало ругаясь, обегали все окрестности гаражного кооператива, разыскивая лежащего страдальца. Его не оказалось, как и таинственного сердобольного соседа. Ни в одном гаражном окошке не горел свет. Правильно, в такое время и в такую погоду все нормальные люди спят под крышей и теплыми одеялами. По улицам только Психи шастают. Кому не спится в ночь глухую…

– Бригада четырнадцать, ответьте «Ромашке».

– Отвечаем, «Ромашка».

– Вам этот вызов отставить, запишите другой.

Пауза. Словно Инна Васильевна собирается с духом. Мы терпеливо ждем.

– Улица Благостная, дом семнадцать с дробью три, квартира два. Там «давление».

– Сколько лет?

– Тридцать лет, фамилия Васютин. Вас будут встречать у проходной.

– Приняли вызов, «Ромашка».

– Во как! – с искренним восхищением произнес я. – Благостная! У них там что, острый припадок щедрости? Или они нас с кем-то перепутали?

– «Блатные» все на вызовах, – сердито отвечает Офелия. – Вот и дали нам. Поехали.

Действительно, только такой факт, что все «блатные» на вызовах, мог подвигнуть диспетчера швырнуть нам такой лакомый кусок, как улица Благостная. Под улицей подразумевается коттеджный поселок поодаль от основной городской магистрали, обособленный от шума городского высокими соснами и массивным забором, столбы которого поблескивают окулярами камер наблюдения. В нем живет местная и приезжая элита, раскатывающая только на иномарках текущего года выпуска, одевающаяся в модных разрекламированных салонах одежды и питающаяся только в ресторанах и VIP-барах. Я здесь был, за все время моей работы, только дважды – один раз еще «психом», забирали одержимого алкогольным делирием разнорабочего из Казахстана, строившего кому-то очередной дворец, второй раз – на «детской» – захворал ребенок какого-то московского дяди, прибывшего сюда на сезон пожить в свой «скромный летный домишко», как он сам его охарактеризовал, в три этажа, с подземным гаражом, мансардой с бильярдом и сауной.

«Блатные» бригады классифицируются по трем группам. Первая – «резервная» – это те бригады, которые, при получении «денежного» вызова (где существует большой процент вероятности вынесения финансовой благодарности) в половине случаев адекватно делятся с диспетчерской (т. е. отдают треть полученного). Вторая – «рабочая» – это бригады, которые при обслуживании такого рода вызовов всегда отдают долю диспетчерам. И третья, «элитарная», пребывающая в закономерном меньшинстве – это те врачи и фельдшера, которые, заработав что-то на стандартном, «неденежном», вызове, от которого никто не ждет никаких доходов, все равно треть заработанного пропихивает в зарешеченное окошко. «Блатных» берегут, им не подсовывают бомжей и занудных бабок, держат подальше от милицейских приемников-распределителей и общественных мест, перевозок и обслуживания соревнований. Их категория больных – толстопузые дяди и тети, готовые за быстро и качественно оказанную медицинскую помощь заплатить «наличкой» довольно крупную сумму. А бомжами и иже с ними занимаются все остальные бригады, не водящие дружбы с диспетчерской.

Я не осуждаю диспетчеров. Не осуждаю «блатных», хоть и завидую им. Мы являемся единым организмом, и глупо осуждать свою правую руку за то, что она сильнее левой, и ей удобнее писать и вколачивать гвозди. Все мы хотим жить, а в идеале – жить хорошо, и для этой цели изыскиваем все возможности и варианты. И зарабатываем деньги на страданиях больных.

Это не подлость – это закономерность. Каждый труд должен адекватно оплачиваться, иначе нет смысла им заниматься. А отнимать плоды этого труда, взамен не давая практически ничего – это, извините меня, как?

Нечто похожее творилось во времена становления Советской власти, когда у «кулаков» отнимали «излишки» зерна, мяса, муки и прочих продуктов питания, распределяя все между серой беднотой, а самим «кулакам» брезгливо швыряя крохи отнятого, чтобы окончательно не померли с голоду. Не из жалости – просто потому, что в следующий раз не у кого будет отбирать. Более того, из них же делали классовых врагов, ударно очерняемых советской печатью и литературой. Это в целях того, чтобы никому в голову не пришло трезво помыслить – а что чувствуют те самые «кулаки»? Если учесть то, что весь год они в поте лица «крутились», чтобы обеспечить себе достаток, хитрили, ловчили, выворачивались, а в итоге все, что было нажито, было грубо отнято и роздано, в частности, неимущей семье алкоголика Евлампия, не работающего, потому что постоянно пребывающего в состоянии анабиоза, и полусумасшедшей бабки Михеевны, периодически бегающей голой по улице. Все это безобразие красиво называлось «продразверстка», истинное воплощение мечты булгаковского Шарикова – «все поделить». Вот «кулаки», дабы не помереть с голоду, и реагировали вполне ожидаемо – сколачивали банды и шли грабить продотряды, а персонал оных выводили в расход с особой жестокостью. Чтобы неповадно другим было.

Практически та же самая картина и в нашем случае – только с поправкой на современность. Наши знания, умения и навыки, нашей кровью и потом заработанные, выстраданные, приобретенные путем бессонных ночей, голодного существования на нищенскую «пятерочную» стипендию, бесконечной зубрежки, терпеливой покорности самодурству преподавателей и расходу известных сумм на их умиротворение – их просто взяли и сделали общественным достоянием. А нас, в благодарность, ныне с завидной регулярностью вываливают в смоле и перьях всяческие статейки в газетах, слезоточивые журналистские расследования по телевизору и разнообразные «ток-шоу» с рыдающими в камеру безвинно от нас пострадавшими.

Вот мы и тянем деньги с населения. Сами, на свой страх и риск. Иногда вымогаем, иногда обманываем, иногда попросту униженно выпрашиваем. А что делать, кушать-то хочется. И не всегда только сухари с минералкой, порой душа и желудок мяса в один голос просят.

Взять, хотя бы, ту тушу, к которой мы сейчас едем. Если живет на Благостной, значит его месячный доход в три раза, как минимум, превышает мой годовой. Все возможно – начинал, допустим, честным сантехником, живущим в «коммуналке», красиво ремонтировал краны и унитазы у хороших и нужных людей, дальше удачно вложил сэкономленные деньги и «поднялся». Пусть так. Предложите ему сейчас, ввиду острой нужды населения в финансовом благополучии, все его свободные денежные средства раскидать на Центральной площади, а себе оставить зарплатные 3700 на ежемесячное проживание – куда он вас пошлет? Его можно понять – эти деньги он заработал сам, никто из простых смертных на Центральной площади ему в становлении богатым ни единым рублем не помогал, с чего бы ему вдруг отдавать им то, что является только его заслугой?

А кто из этих всех болящих помогал мне, когда я три года в училище питался всухомятку хлебом с колбасой сомнительного качества и китайской лапшой быстрого приготовления? Когда с тоской посматривал на расфуфыренных, неземной красоты, девочек, презрительно стряхивающих мне в лицо пепел из тонированного окошка «мерса», проносящегося мимо? Когда воровал книги в библиотеке, потому что на их покупку попросту не было денег? Ни один из тех, к кому я сегодня приезжал. Но зато все с радостью заявляют претензии на мой опыт и мастерство, требуя именно в отношении себя высшего качества и профессионализма в оказании медицинской помощи. Бесплатно, разумеется. В три часа ночи. Под аккомпанемент угроз и оскорблений в твой адрес.

Сволочи.

Мрачные какие-то мысли меня посещают на ночных вызовах. И чем позже вызов, тем они мрачнее.

Вот и место назначения – массивные металлические ворота, установленные в заросшей потерявшим листву плющом стене. В фильме «Кинг-Конг» ворота и то поменьше были. Гена несколько раз сигналит. Из стеклянной будки выглянул охранник, придерживая болтающуюся на груди рацию.

– Вы кто?

– Читать умеешь? – презрительно спрашивает Офелия, кивая на раскрашенный борт машины. Фонари, ярко освещающие площадку перед воротами, позволяют рассмотреть красный крест и надпись «Скорая медицинская помощь».

– К кому? – не реагирует на издевку охранник.

– Семнадцать дробь три, вторая квартира, – кричу я, прежде чем Михайловна успевает нахамить. В конце-концов, у парня работа.

– Щас проверю, – охранник исчезает из окна.

– Интересно, машину обыскивать будет? – интересуется Гена.

– Будет, – заверяю я. – И машину, и нас, и тебя особенно.

– Меня-то чего?

– Рожа у тебя криминальная. Я бы за такую три года с ходу дал бы, не разбираясь.

– Да пошел ты!

– Не пойду.

– А ну, утихните оба! – рявкнула Офелия. – Раскаркались!

Ворота дрогнули и почти бесшумно расползлись в сторону, открывая нам дорогу в рай. Или его земную проекцию.

Наша машина покатила в гору между высившимися по обе стороны хорошо заасфальтированной дороги коттеджами. Один был краше другого, словно хозяева увлеченно изощрялись друг перед другом в фантазийном выбрасывании денег на украшение родовых гнезд. Один, например, был окружен металлическим забором с кованым вензелем из изящно гнутых прутьев на каждом пролете, складывающимся в буквы «ХКР». Видимо, местный Христофор Колумбов-Рокфеллеровский посчитал нужным всем и каждому сообщить о своем месте проживания. В том числе, потенциальным киллерам, чтобы взрывать было удобнее. И, не приведи Господи, чтобы не взорвали кого другого. Например – соседа напротив, построившего рядом с четырехэтажным домиком небольшой, но живописный минарет. Не исключено, что там имеется и муэдзин, сзывающий утром окрестных правоверных детей Аллаха на утренний намаз. Такого взорвешь – обидится и объявит джихад всем обитателям здешней Нирваны. А им, я думаю, этого очень бы не хотелось.

Мы проехали мимо еще одного особняка, ярко светившегося на фоне чернильно-черных деревьев. В ухоженном саду тускло блеснул затянутый на зиму пленкой бассейн с изогнутой змеей водяной горки. Интересно, а садового Диснейленда ни у кого нет? Так, чисто для коллекции и полноты картины показной состоятельности и благополучия.

– Кстати, – спохватился я. – А ведь сказали, что нас встречают у проходной.

– Ты поверил? – кисло улыбнулась Офелия.

– Да я с детских лет очень доверчив.

– Заметно.

– Вон оно! – крикнул Гена, показывая вперед. Стоящее впереди серебристое BMW лениво моргнуло фарами. Водительская дверь распахнулась, выпуская на улицу пухлого товарища, одетого в стильный кожаный плащ. Товарищ щелкнул зажигалкой, оживляя торчащую во рту сигарету, и небрежно махнул рукой – за мной, мол. И пошел, не оглядываясь.

– Ты прав, – произнес я, выуживая из-за носилок сумку. – Это и правда оно.

– Оно еще и курит, – зло пробормотала Офелия. – И рака легких оно не боится…

– Офелия Михайловна.

– Да?

– Разденем сукиных сынов? – шепчу я на ухо. – Ради принципа, а?

– Там поглядим.

Гостиная дома порадовала нас пустотой огромного зала, с массивным дубовым столом (за которым мне мгновенно представились белокурые викинги, хлещущие эль из глиняных кружек и стучащие по столешнице огрызками костей в такт задиристым похабным песням) с камином и двумя ружьями, скрещенными над ним. Выше ружей на нас свирепо оскалилась приколоченная к гладкой доске голова черномордого медведя с вмятиной во лбу. Дескать, сюда попала пуля меткого стрелка. Взгляд у мишки был очень негостеприимный. Даже Офелия приветливей смотрит на бомжей в пять утра.

– Куда? – поинтересовался, закрывая с трудом за собой массивную дверь.

– Туда, – лаконично буркнул встречавший, стряхивая пепел на паркет и кивая на завешенный шелестящей занавеской дверной проем. Михайловна раздраженно отпихивает мельтешащие перед глазами фрагменты занавески в сторону.

На бескрайней двуспальной кровати расположился здоровенный мужчина, одетый только в узкие плавки. Напихав под голову четыре подушки, он целиком и полностью погружен в мерцание экрана плазменного телевизора, украшающего стену и демонстрировавшего что-то американско-взрывно-перестрелочно-кровавое. На наш приход он отреагировал едва заметным кивком головы, не отрывая глаз от экрана. Рядом с ним на кровати, усевшись по-турецки и потягивая кофе из фарфоровой чашечки, имелось миловидное существо женского пола, голубоглазое, длинноногое, с роскошными, антрацитового цвета, кучеряшками на голове. Из одежды девушка имела только короткий халатик из шелка, расписанный драконами и иероглифами, кокетливо поддернутый до верхних третей прелестных бедер. Общее впечатление портило только выражение лица милашки, как будто у нее под носом намазали аммиаком. Возникло оно как раз в момент нашего прихода.

Богатые… Как вы все похожи, кто бы знал, в своей мнительности по поводу собственного здоровья. Рельефная мускулатура нашего пациента наводила на мысль о долгих часах, проведенных в тренажерном зале, финской сауне и тренировках по айкидо с индивидуально нанятым тренером и спарринг-партнером. Весь мир ему кажется легко умещаемым в карман пиджака. Он с важным достоинством приемлет от всех уважение и почитание, считая себя если не пупом Земли, то пупочным кольцом, как минимум. И, понятное дело, с высоты такого самомнения, он даже не озаботился одеться перед приездом врача – я молчу уже про вежливое приветствие, стул, вешалку для куртки, полис и паспорт на краешке стола.

– Вызывали? – риторически спрашивает Офелия, безуспешно вертя головой в поисках табуретки.

Детина молча кивает головой, не отрываясь от просмотра фильма, барским жестом вытягивает в нашу сторону мускулистую руку. Мол, вот вам поле для деятельности, работайте. Давление измеряйте, пульс считайте, колите, что надо. А по пустякам не отвлекайте.

– На что жалуетесь? – задает вопрос врач.

Мужчина, все также безмолвно, несколько раз шлепает себя рукой по затылку. То ли намек на головную боль, то ли возмущение нашей тупостью.

Все понятно. Диагноз уже ясен, тактика лечения – тем паче. «Блатные» бы уже развили бурную деятельность, сняли бы этому уроду четыре кардиограммы, заглянули бы и в рот, и в анус, влили бы в него весь гемодез с физраствором и все витамины из терапевтической укладки. В благодарность им царственно сунули бы в карман тысячерублевую бумажку. Или две.

Мы – не «блатные». И лебезить перед этой откормленной швалью не научены. Зато научены горьким опытом кое-чему другому…

– Садитесь доктор, – громко говорю я, несколько раз проводя ладонью по одеялу, словно стряхивая мусор.

Офелия, нарочито кряхтя, усаживается рядом с пациентом прямо на одеяло, не снимая мокрой от дождя куртки. Глаза у кучерявой феи делаются, как у персонажа японских мультиков. Я добавляю масла в огонь, ставя на то же одеяло рядом с врачом изукрашенную дождевыми брызгами и уличной грязью укладку. После чего сажусь на корточки и упираюсь взглядом в экран.

На восьмое перемеривание АД пациент недоуменно поворачивает голову. Михайловна, деловито сопя, нагнетает грушкой воздух в манжету тонометра.

– Ну чё там?

– Все плохо, – сокрушенно качает головой Офелия. – Даже удивительно, такой молодой…

Она снимает тонометр и неторопливо начинает складывать его в чехол.

– Э, слышь, а чё плохо-то? – недоуменно интересуется пациент. Надо же, даже от экрана оторвался.

– Что, очередной? – интересуюсь я у Офелии, игнорируя больного.

– Очередной. Как сговорились сегодня все, честное слово.

– Э-э, вы чего? Кто очередной?

– Классный фильм, – говорю я, наблюдая, как какое-то щетинистое чудище отрывает клыками голову американскому спецназовцу. – Раз – и нет головы.

– Уважаемые, может, вы объясните, в чем дело? – тонким голоском вопрошает девочка. – Вы тут приехали, наследили, все испачкали…

– А что объяснять, милая девушка? – я с кряхтением поднимаюсь с корточек и потягиваюсь. – В районе эпидемия. Про стультопатию[29] вы разве не слышали?

– Про что?

– Новый вирус, недавно обнаружен. Передается воздушно-капельным путем. Сначала поражает центральную и периферическую нервные системы, что проявляется головными болями, колебаниями артериального давления, чувством жара, бессонницей, потерей аппетита. Дальше идет воспаление оболочек головного мозга, паралич дыхательной и сердечно-сосудистой систем, кома, смерть. На все – четыре дня, от момента появления первых симптомов.

– Слышь, ты, – крепыш приподнимается на локте. – Ты чё меня грузишь, а? Какая… как ее там, стулопатия?

– У тебя голова болит? – спрашивает, вставая, Офелия. – Чувство тошноты есть?

– Ну есть, так мы с Элькой коньяку вечером…

– Алкоголь потенцирует течение болезни, – категорично заявляет Михайловна.

– Ускоряет процесс, – поясняю я в ответ на совокупное непонимание с кровати. – Ты сам себе навредил, по незнанию, конечно. Есть не хочется?

Может и не отвечать, все и так понятно. Конечно, не хочется – после коньячка с закуской.

– Вот видишь, стультопатия прогрессирует. Аппетита нет. Завтра присоединится лихорадка, башка будет так болеть, что на стенку полезешь. И жидкий стул.

– Ладно, короче! – мужчина рывком усаживается на кровати. В голосе у него неподдельное возмущение – как же, вызвал этих лопухов в зеленой форме просто давление померить, максимум – ЭКГ снять, чтобы спалось спокойнее, а тут они такое выдают! – Ваши действия?

– Все по схеме, – пожимает плечами Михайловна. – Сообщим в госсанэпиднадзор, Центр профилактики СПИДа, за тобой приедут, поместят на четырехнедельный карантин, промоют желудок, кишечник, посадят на антибиотики и внутривенное питание. Ну, возможно, гемодиализ… хотя, это уже не поможет, наверное. Потом, если все не зашло слишком далеко – на три года станешь на учет в инфекционной больнице и СПИДе…

Детина обмяк, слушая эти речи. Это нас он не боится, и уже, судя по тигриному прыжку на кровати, готовился выставить за дверь с отпечатками своей ступни на задницах. А такие страшные слова, как «за тобой приедут», «Центр профилактики СПИДа», «карантин», «промоют желудок», и, самое жуткое – «поставят на учет», и не таких деморализуют. Проверено. Не любят они учета, в любом его проявлении – еще со времен первого своего знакомства с налоговой службой.

Девочка с испугом прижимает узкие ладошки к ротику, взирая на разглагольствующую Офелию. И, думаю я, не столько в испуге за благоверного, сколько за саму себя. Воздушно-капельный путь – это, знаете ли, не половой. Слабое «апчхи» рядом – и все, добро пожаловать в наши стройные ряды.

Я стимулирую ситуацию, доставая сотовый.

– Звонить старшему врачу, доктор?

– Слышь, погоди-ка! – тревожно поднимается пациент. – Не звони никуда, не горит! Ты… э-ээ, вы скажите, чего сделать можно?

– В смысле?

– Ну, чтобы все без всех этих… надзоров ваших как-нибудь? Варианты есть?

– Доктор? – я поворачиваю голову к Офелии.

– Я в тюрьму не хочу! – сварливо отвечает та. – Мне эта ответственность вот уже где сидит! Если есть такой закон, что обо всех инфицированных надо сообщать, куда следует, то будем его выполнять!

– Да, слушай…те, ваш этот закон! – досадливо машет руками пациент. – Короче, вам сколько надо? По «штуке» хватит?

Михайловна зло фыркает и отворачивается. Я пихаю локтем недоумевающего клиента.

– Грубо ставишь вопрос, уважаемый. Так с нами нельзя.

– А чё я такого сказал?

– Подумай, – с нажимом говорю я. – Хммм… девушка, принесите доктору стульчик, пожалуйста.

– Что вы мной… – возмущенно оживает черноволосая нимфа.

– Элька, живо! – рявкает пациент, и нимфа, сверкнув розовой попкой от задравшегося халатика, мгновенно исчезает в дверном проеме. Туда же удаляется и Офелия писать карточку. И не мешать разговору.

– Поставь себя на наше место, – вполголоса продолжаю я, когда мы остаемся одни. – Это ты у нас богатенький Буратино, от стобаксовых бумажек прикуривающий. А мы, друг, за четыре тысячи по двадцать смен в месяц горбатимся.

– Ну так я же…

– Что – ты же? Нас за сокрытие такого рода информации с работы в два дня вышибут под заднюю часть, да еще с такой «волчьей» записью в трудовой книжке, что с ней потом хрен кто на работу возьмет. Я – ладно, еще молодой, заработок найду, а доктор мой уже четвертый десяток в медицине – куда ей потом податься, на старости лет, как не по специальности? А теперь скажи – зачем нам эти проблемы за какую-то вонючую «штуку»?

– Так сколько вам надо? – нетерпеливо спрашивает клиент.

– Да подожди ты со своими деньгами! Нам проблемы не нужны, понимаешь?

– Решим мы ваши проблемы. Сколько…

– Короче, – невольно перенимая его жаргон, говорю я. – В карте мы пишет тебе простое ОРВИ[30] – это раз. В случае чего, ты до последнего отрицаешь, что симптомы проявились при нас – это два. Ни единой живой душе обо всем случившемся – это, сам понимаешь, три.

– Базару нет.

– И…, – я подбрасываю в руке сотовый, набираю на нем необычный номер «10 000» и показываю его клиенту. – Примерно так. Это четыре. Все параметры устраивают?

– Угу, – помедлив, кивает детина. – Сразу?

– Послезавтра, – насмешливо отвечаю я. – А то завтра, боюсь, ты нас и не вспомнишь.

– Да, слышь, я чё, кидала какой? – обижается пациент.

– Не знаю, братец, я тебя первый раз в жизни вижу. Поэтому, уж извини, на слово давно никому не верю. А нам еще рэкет кормить.

Пациент понимающе кивнул и ушел за деньгами. Я пошептался с Михайловной, огласил на ухо сумму и скорректировал тактику. Первой в комнату вернулась нимфоподобная Эля, подошедшая ко мне вплотную и скользнувшая рукой в карман формы на боку. После чего вытащила ладошку и слегка шлепнула по карману – там отчетливо хрустнули купюры.

– Угу?

– Угу, – кивнул я. – Еще как угу.

Эля, одарив меня более заинтересованным взглядом из-под прищуренных пушистых ресниц, заняла свое место на кровати. Даже халатик закатала на прежний уровень. Снова посмотрела. Ай-ай-ай, как не стыдно, соблазнять меня, да еще при практически умирающем муже – или кто он ей там?

Есть такой прекрасный препарат – магния сульфат 25 %, в обиходе – «магнезия». В каком-то смысле он – истинная панацея[31], о которой так грезили фармакологи всех времен и народов. Чего он только не делает с многострадальным человеческим организмом! В старину сульфат магния (иначе – английская соль) использовался, как слабительное, а также – как желчегонное и диуретическое средство. Ныне он также работает и как спазмолитик, как противосудорожное и гипотензивное средство, является потенцирующим действие анальгетиков и наркотиков, оказывает успокаивающее действие и даже способен на наркотическое – да вот беда, при достижении необходимой для этого концентрации в крови вызывает паралич дыхания. В общем, чудо, а не лекарство.

Я натягиваю на буграх мышц правой руки клиента жгут, прощупываю пальцем мгновенно набухшую вену. Вена шикарная, «мечта наркомана», как говорят, жгут, в принципе, и не нужен был – мужчина вряд ли слышал о том, что такое тромбофлебит[32]. Я прокалываю кожу, слегка подаю иглу вперед, дожидаясь появления в канюле темно-вишневой крови, оттягиваю поршень шприца, чем вызываю вспухание внутри цилиндра кровавого облачка, затем, стянув жгут, начинаю вводить препарат.

– Слышь, теплеет мне чего-то, – обеспокоенно замечает пациент, следя за моими действиями.

– А как же, – киваю я. – Все вирусы, мой друг, даже такие грозные мутанты, как вирус СПИДа, дохнут в условиях высокой температуры. Вот этот препарат ее искусственно и поднимает, чтобы возбудители стультопатии перемерли. А это, – я кивнул на яростно вытрясающую в стакан содержимое еще трех ампул магнезии Офелию, – другой препарат, который после уничтожения вирусов способствует их выведению из организма…

В общем, заливаюсь соловьем в том же духе, пока идет процесс. Подкрашенная гемоглобином магнезия медленно уменьшается в шприце, клиент тяжело дышит, Офелия пишет карточку (кривя губы, когда я слишком уж завираюсь), брюнетка Эля расширенными глазами смотрит на все происходящее.

Заканчиваем представление – я убираю ампулу и использованный шприц в пакет, иглу кидаю в контейнер с гипохлоритом, жгут сворачиваю «дулечкой» и прячу в карман. Клиент несколькими глотками выпивает магнезию в стакане, морщится, прислушивается к внутренним ощущениям.

– Доктор, а это чё, и от СПИДа помочь может?

– Нет, – отрезает Офелия. – Антон, собирай манатки, вызовов еще до черта.

– Я готов.

Выходим через гостиную, провожаемые злобным взглядом медвежьей головы. Девушка Эля выходит нас провожать на порог. Зимний ветер, только этого и ждавший, налетает на нее, задирая халатик куда выше бедер, открывая взгляду ажурные белые трусики.

– Замерзнешь, милая, – насмешливо говорю я. – Или простудишь себе все прелести. Иди домой, дальше мы сами.

Эля, воровато оглянувшись, на миг прижимается ко мне. Я, вытаращив глаза, машинально отвечаю на ее поцелуй. Оторвавшись от меня, наконец, она торопливо запихивает мне в нагрудный карман скатанную в трубочку бумажку. Прижимается губами к уху, щекоча дождиком черных кучеряшек.

– Позвони мне на неделе, котик…

И убегает.

Я, спотыкаясь, бреду к машине. День сегодня, что ли, такой?

* * *

Итак, суточный заработок на текущий момент составляет одиннадцать тысяч. Одиннадцать! Такой суммы я в руках не держал уже года три, наверное. Или больше. Прячу купюры во внутренний карман куртки, заклеивая его для верности на «липучку».

– Диспетчерской дадим? – интересуюсь.

– Да, сотни две, я думаю, хватит. Дадим больше – поймут, что и мы получили больше. И если прознают, сколько…

Это точно. Есть среди наших диспетчеров настолько циничные дамочки, которые не стесняются перезванивать на адреса вызывавших и спрашивать, сколько именно дали бригаде. И в случае выявления обмана мы еще месяца три будем по одним бомжам и бабкам кататься.

Офелия привычно щелкает тангентой рации:

– «Ромашка», четырнадцатая, один – четыре, свободна.

– Один – четыре, вы где?

– На Благостной.

– Вызов запишите – Береговая, сорок семь, частный дом, встречать будут у военной базы, фамилия Гришанин, «потерял сознание, хрипит».

– Вызов приняли. Гена, «мигалку»! Антон, вытаскивай кислород, захватишь кардиограф. Все всё поняли?

Чего тут непонятного? Хуже повода к вызову не придумаешь, даже Гене понятно. Поэтому он и не думает пререкаться, послушно тыкая пальцем в панель.

Под вой проснувшейся сирены я, включив свет в салоне, укладываю под ноги потертый КИ-3[33] и кардиограф. Потерял сознание – это плохо. Хрипит – тоже плохо. Все вместе – вообще аминь. Вызов для специализированной бригады, и, если его дали нам, то это значит, что «спецы» где-то заняты, и рассчитывать на их помощь не придется.

Дорога почти пустая, иногда только в кустах мелькнет сине-белый контур машины ДПС-ников, караулящих запоздалых любителей погонять в пьяном виде. Нас не останавливают, хотя мы и превышаем скорость. «Скорая», все-таки… Собственно, сирена с мигалкой нам сейчас, на пустой трассе, нужна, как балерине квантовая физика, но при обслуживании таких вызовов всегда надо показать, что летели, не разбирая дороги. Так безопаснее.

Улица Береговая давно уже не пользуется славой и популярностью, как в былые времена. Раньше там планировалось сделать обширный городской парк, с аттракционами, тисовой аллеей, цветочными клумбами и прочими удобствами для отдыха обывателей, но проект сгинул в пучине многочисленных смен власти и разворованных финансов, и ныне территория несостоявшегося парка застроена домами, домиками и домишками, в коих проживают те, у кого не хватило денег приобрести жилье в Центре. Из освещения там один-единственный фонарь на ржавых воротах законсервированной и наполовину опустошенной обывателями военной базы, номеров домов нет и никогда не было, дорога выглядит, как после падения Тунгусского метеорита. Или нескольких сразу.

Под фонарем нам кто-то замахал руками.

– Встречают, – буркнул Гена.

«ГАЗель» притормозила у покосившихся ворот, исписанных ругательствами, украшенных бездарными изображениями женских и мужских половых органов, перевернутыми крестами, свастиками, звездами Давида и прочей чепухой.

– Врачи, миленькие мои! – прорыдала нам в лица женщина, закутанная в драный ватный тулуп. – Ну полтора же часа вас ждем! Где же вы… Господи!

Мы выпрыгиваем из машины.

– Ведите, пожалуйста.

– Сюда, сюда… – у женщины трясутся руки, пока она открывает замок калитки. – Он там лежит… синий весь…

Вот же дьявол! Как чувствовал.

Мы пробираемся по грунтовой тропинке между смородиновыми кустами, пригибаясь от лезущих в лицо голых и острых веток каких-то деревьев. Я тащу ингалятор, Офелия взяла кардиограф. Впереди тускло мерцает окнами одноэтажная хибарка, наполовину вросшая в землю, просто лучащаяся своей бедностью. Силен контраст после Благостной. Обитая линолеумом дверь противно и жалобно скрипит, впуская нас внутрь.

В нос ударяет запах сохнущей одежды, древесного дыма, незакрытого полного мусорного ведра у порога и чего-то кислого, имеющего отношение к продуктам питания. В углу чадит из-за плохо прикрытой заслонки дровяная печь, уставленная сверху закопченными кастрюлями и тарелками. На продавленной панцирной кровати лежит мужчина лет шестидесяти. Одного взгляда достаточно, чтобы понять – всё. Широкие зрачки, неподвижно смотрящие куда-то вверх, заострившиеся черты лица, полуоткрытый рот, бледность кожных покровов с синеватым оттенком, набухшие шейные вены. ТЭЛА[34]. Почти мгновенная смерть.

Офелия проверяет наличие пульса на сонной артерии, дыхание, зрачковый и роговичный рефлексы. Качает головой. Мертвее не бывает.

– Господи, да что же это?! – кричит женщина, разматывая платок на голове. – Он что… умер?!

Я угрюмо киваю, стараясь не смотреть на нее. Не получается.

Голова у женщины начинает мелко трястись, редкие седые волосы лезут в глаза.

– Сашенька! Сашенька, что же ты?! – тормошит она умершего. – Встань, ну, встань, мой хороший, родной мой!

– Антон!

Я силой оттаскиваю бьющуюся в истерике женщину от тела, с трудом усаживаю ее в старое кресло. В печке звонко стреляет полено.

– Тихо, тихо, тихо, моя хорошая, – бормочу я, сдерживая ее порывы встать. – Его уже не вернуть, не надо кри…

– Это вы виноваты! – с ненавистью отталкивает меня женщина. – Вы, врачи проклятые… Гиппократы чертовы, чтоб вам сдохнуть! Скоты, мразь, чтоб вас всех Бог покарал! Чтоб ваши родные так…

Ее голос врывается на рыданиях, она прячет лицо в сморщенных ладонях, мерно раскачивается и стонет. Офелия достает из коробочки, где хранятся НЛС[35], таблетку феназепама, протягивает мне.

– Женщина, миленькая моя, возьмете это под язык, – уговариваю я плачущую. Уговариваю долго, пока она не берет таблетку трясущейся рукой. Офелия делает мне знак бровями, чтобы я остался рядом с вдовой, сама, достав из терапевтической сумки бинт, начинает подвязывать руки и челюсть умершего.

Женщина плачет. Я механически глажу ее по плечам. Хочется найти какие-то слова, но их просто нет. Банальное «все мы там будем» сейчас покажется издевательством.

– Он все болел, – всхлипывая, говорит женщина. – Сердце у него… Мы к участковому врачу ходили… к Вальдюку Михаилу Васильевичу, в третьей поликлинике… кардиограмму сделали. Он таблетки прописал, мы уж и денег назанимали… вот, купили.

Действительно, на тумбочке возле кровати лежат блестящие своей новизной коробочки с лекарственными препаратами.

– Думали, что он на ноги встанет после… своего этого инфаркта… Он все хотел в огороде беседку построить… я ему кашку его любимую сегодня сделала. Поворачиваюсь спросить… сейчас ее ему или подождать, пока остынет… а он не дышит… хрипит только…

Женщин плачет. Я молчу.

– Вас вызвала… Говорят: «Ждите, приедут»… А Сашенька уже хрипеть перестал… Боже, Боже мой! Я вас так ждала…

Ее снова затрясло в рыданиях. Я покрепче прижимаю ее к себе. Хорошо, что я молчу. Какими словами сейчас можно сгладить горечь такой утраты? Видел бы ты нас сейчас, богатенький выродок с Благостной. Как бы ты объяснил сейчас этой горем раздавленной женщине, что наша бригада, вместо того, чтобы спасать ее мужа, сорок минут валяла у тебя дурака? Какие бы ты слова нашел в свое оправдание? Знай я это час назад, я бы твои деньги тебе в рожу швырнул… и себе, заодно. Потому что оправдать себя я тоже не в силах. Мальчишеская выходка «раздеть сукиных сынов» обернулась человеческой смертью.

Спасти бы его мы все равно не спасли – условия не те и возможности не позволяют, но он хотя бы нас дождался!

Господи, как иногда мерзко смотреться в зеркало…

Феназепам постепенно начинает действовать, рыдания утихают, женщина только всхлипывает, не отнимая ладоней от мокрого лица.

– Звони, – угрюмо говорит Офелия.

Я достаю сотовый, набираю привычное «03».

– «Скорая», восемнадцать.

– Марина Афанасьевна… – я сглатываю горький комок в горле. – Это Антон… бригада четырнадцать, с Береговой.

– Слушаю тебя.

– Нам нужна милиция. Участковый нужен… Тут…

– Труп? – мгновенно понимает диспетчер. – Ясно, не говори, если не можешь. Ждите, сейчас буду звонить.

– Спасибо.

Я еще держу трубку возле уха. Слышу, как Марина кричит диспетчеру направления, прежде чем положить свою: «Инна, звони в РОВД. Четырнадцатая словила труп на…». Отбой. Гудки. Мертвая тишина.

Участковый приехал относительно быстро – через пятнадцать минут. Он опросил нас, записал фамилии, инициалы, номер бригады, мы расписались в протоколе осмотра трупа. Попрощались и вышли за дверь.

Вид у меня, думаю, был, как у побитой собаки. У Офелии – как у неделю не кормленной волчицы, у которой еще и отняли щенков.

– Сейчас вернешься, – тихо и зло произнесла она. – Я там на столе карту вызова оставила – скажешь, что забыли. Рядом с картой стоит ваза. Под нее положишь… положишь пять тысяч из того, что нам дали. Так, чтобы не смахнула потом ненароком. Незаметно. Пошел.

Я молча киваю и возвращаюсь. Участковый опрашивает вытирающую покрасневшие глаза женщину.

– Карту забыли. Вызова.

Оба не отвечают. Я подхожу к столу, быстро достаю из кармана свою долю – отложенные пять тысяч, и подпихиваю их под пыльную конусообразную вазу, украшенную сине-красными ромбиками. Так, чтобы в глаза не бросалось. Забираю карту и выхожу.

Офелия уже сидит в машине и пишет карточку, не глядя на меня. Гена скучает и опасливо курит в полуоткрытое окно – Офелия часто ругается на табачный дым в машине. Сейчас не тот случай, Гена, расслабься. Впрочем, ты и так расслаблен. А мне вот табачный дым сейчас в глотку не полезет.

В кабине гаснет свет, машина трогается с места. Мы трясемся по выщербленной дороге в темноте, выбираясь с улицы Береговой. Будь она неладна.

Справа мелькает освещенный ночной ларек.

– Гена, останови.

– На кой?

– Останови, так твою мать!! – заорал я. – Вопросы задает еще, козел!

«ГАЗель» останавливается так, что я больно бьюсь лбом о переборку. Не обращая внимания на боль, я выскакиваю наружу и бегу к ларьку. Смертельно уставшая девушка, дремавшая за прилавком, с раздражением смотрит на меня.

– «Балтику», «девятку».

– Одну? – презрительно спрашивает продавщица. Оно и понятно, я в форме.

– Я ясно сказал, сколько!

– Орать не надо, ладно? – в окошко на прилавок выкатывается бутылка. – Восемнадцать рублей.

Я швыряю ей две скомканные десятки и, не дожидаясь сдачи, иду обратно с бутылкой к машине. На ходу зажигалкой отдираю с нее пробку и залпом осушаю половину содержимого. Кусачая жидкость больно щиплет горло и ухает в голодный желудок. Сажусь в машину, от души грохаю дверью. И ловлю себя на том, что из глаз по щекам текут две струйки.

– Ты чё, придурок, дверь ломаешь? – показывается в окошке переборки фрагмент Гениного носа и небритой щеки.

– Пошел в задницу!

– Я тебе щас…

Я захлопываю окошко, едва не отхватив ему нос. В ярости пинаю сумку с не пригодившимся КИ-3.

Плачу.

Минут через пять дверь в салон открывает Михайловна. Странно, но на ее лице уже нет злости. Ни по поводу вызова, ни по поводу моего спонтанного пьянства.

– Дай отхлебнуть.

Я протягиваю ей бутылку, безучастно смотря в сторону. Михайловна залезает в салон, закрывает за собой дверь, делает небрежный жест Гене исчезнуть из окошка переборки.

– Терзаешься?

Я коротко всхлипываю, кулаком вытирая слезы.

– Да… есть немного…

– Не терзайся. Каждому из нас в этой жизни отмерян свой срок. И если он подошел, никакая «Скорая» уже не поможет.

– Вы это ей лучше объясните.

– Я это объясняю тебе! – повышает голос Офелия. – Ей сейчас бесполезно что-то объяснять. А тебе со мной еще до утра работать. И мне не нужно, чтобы ты на следующий вызов с соплями вперся!

Мы молчим некоторое время, глотая поочередно остатки пива из бутылки. В кабине иногда шипит рация и возится тоскующий Гена.

– Меня как-то тоже вот так проняло, – тихо говорит врач. – Давно еще… ты не работал тогда. Вызвали менты к бабушке из приемника-распределителя, которую задержали без документов. С Абхазии беженка, кажется, или еще откуда, не знаю. Они ее продержали какое-то время, дня четыре, а потом вызвали меня. Я одна, без фельдшера, работала. Вроде кашлять как-то нехорошо бабка начала, температурить, и ее с подозрением на пневмонию попросили отвезли на консультацию в пульмонологию. Вежливые все такие были эти менты, аж коробило. Погода, как сейчас помню, была еще хуже, чем сегодня – слякоть, холодина, ветер с гор весь день лупил. На бабке драный плащ какой-то, порванные кроссовки на ногах, даже колготок и платка нет. Я ее отвезла – в «тройке» ее посмотрели, никакой пневмонии не нашли. Снимок сделали и отправили обратно. Я ее и привожу. А дежурный сквозь меня смотрит, как будто впервые видит, и говорит – чего, мол, привезла, она уже у нас не значится, ее по вашему убытию из списков вычеркнули. Я скандалить начала. Мне ее куда девать, эту бабку? Да только что ментам-то – рогом уперлись, не возьмем, и все. У нас отчетность. Сволочи. Бабка в машине сидит, трясется, а эти рожи ни в какую. Куда там, для этого, собственно и вызывали, чтобы спихнуть ее с рук подальше. Я за рацию схватилась, попросила Зою старшего врача позвать – Дворняжка тогда была.

– Кто была?

– Дворняжка. Ее фамилия Дворовских, мы ее между собой Дворняжкой называли. Сука еще та. Она мне говорит: «Решай сама, по ситуации». И отключилась. А хрена тут решать? Не домой же мне ее везти? Мы отъехали на пару улиц, и я ее начала выпроваживать из машины. А бабуля на колени упала. Внучка, говорит, мне идти некуда, у меня ни денег, ни родных, ни жилья нет. Я, говорит, голодная, спать мне сегодня негде. И не выходит. Я начинаю на нее орать, она плачет…

Офелия одним глотком допила пиво и вышвырнула бутылку в окно. Та звонко раскололась обо что-то твердое и зазвенела осколками по бетону.

– Позорище был страшный. Улица, люди ходят, смотрят, а мы с водителем сопротивляющуюся бабку из машины вытаскиваем. Кое-как выволокли – в лужу прямо – дверью хлопнули и уехали. Я, когда на станцию зашла, чуть Дворняжке волосы не повыдергивала. И этим вонючкам в диспетчерской тоже. Приняли вызов, мать их в задницу! Орала на них так, что охрипла. А потом ревела в «четверке» до вечера. На меня Сёма весь корвалол извел.

– Умерла она? – хрипло спрашиваю я. Алкоголь начинает действовать, Офелия слегка плывет в темноте салона.

– Не знаю. Наверное. На улице холодина была такая, что… Я тоже себя грызла до утра, места найти не могла. Только глаза закрою, сразу эта бабка пред глазами, в луже, плачет… А утром мы пошли с Сёмой в кафе – каждое утро после смены ходили, традиция такая была – там он мне за пивом мозги и промыл. У каждого из нас, сказал, своя судьба, которую на себе надо тащить всю отпущенную жизнь, как тот крест на Лысую гору.

– Красный крест… – вытирая остатки слез, криво улыбаюсь я.

– Хоть фиолетовый. У тебя в жизни и так забот хватает со своей судьбой, чтобы брать на себя чужую. Бабку, конечно, жалко, но, с другой стороны – либо ты ее жалеешь по полной программе, либо не жалеешь вообще. А на полставки никак не получится. Как не получится быть слегка беременной.

– В смысле?

– Что – в смысле? По-полной – это когда ты берешь эту бабулю к себе домой, прописываешь у себя в квартире, обеспечиваешь уход и опеку. Такой вариант тебя устроит? Вот и меня тоже. У меня сестра-инвалид, племянник в армии, за квартиру платить, желчный свой лечить, долги за стиральную машинку, то – сё. Забот и так хватает, чтобы еще на себя чужие брать. Мои-то никто на себя не возьмет.

– Жестоко это…

– Это – жизненно, – веско говорит врач. – Никто и не говорил, что в этой жизни все, как на детском утреннике. Но мы живем, а значит – должны жить в одном с ней ритме. Иначе полная фигня получится. А кто против, пусть не живет, силой его никто не заставляет.

– А вы философ, Офелия Михайловна. Не ожидал…

– Поживи с моё – сам зафилософствуешь. Ну, как, очухался маленько? В вены колоть сможешь?

– Да, – я провожу по щекам рукавом, стирая остатки влаги. – Смогу, куда ж я денусь? Блин, глаза теперь красные будут.

– Нафтизин закапай.

Офелия перебирается в кабину.

– «Ромашка», четырнадцатая свободная на Береговой.

– Вам на станцию, четырнадцать.

– Ясно.

* * *

«ГАЗель», неторопливо вкатывается во двор спящей подстанции. Пик вызовов, обычно приходящийся на девять часов вечера, уже давно миновал, и ныне двор забит санитарными машинами. Бегло оцениваю глазами… четырнадцать машин на станции, пять еще где-то катаются. Неплохо. Летом, когда начинается курортный сезон, все намного хуже.

Гена втискивается между машинами пятой и шестнадцатой бригад, приперев наши с Михайловной двери почти вплотную к «ГАЗельному» боку. Офелия порычала, Гена еще минуты три лавировал, подбирая оптимальное расстояние для того, чтобы мы смогли выйти – а потом и войти – в машину. Я выдергиваю из-за носилок сумку, хлопаю дверью. В комнатах отдыха бригад, расположенных на втором этаже, нет ни единого огонька, все спят. Из висящего над головой селектора несется статическое потрескивание. Станция мертва и безжизненна. Никого нет на лавочке, на водительском столе, пусто на крыльце. Даже окурки в прибитой к стене металлической пепельнице давно перестали дымить. Четыре утра, самый сон. Кажется, в морфлоте вахту с четырех до шести называют «собачьей».

Мы устало поднимаемся по ступенькам крыльца.

– НА ВЫЗОВ БРИГАДЕ ПЯТНАДЦАТЬ, ОДИН – ПЯТЬ, ВРАЧ ЗЯБЛИКОВ, ФЕЛЬДШЕР МАЛЕНКОВА, ПЯТНАДЦАТЬ!! – доносится нам в спину. Голос у Афанасьевны злой и раздраженный, видимо, зовет бригаду уже не в первый раз.

Бесполезно. Видимо, Зяблика так вымотали, что просто не слышит. И Мила тоже.

Подходим к диспетчерской, Офелия отдает написанные карточки и бросает кусочек оргстекла с нарисованным красной краской номером «14» в приклеенный к окошку диспетчерской паз. Там уже выстроился внушительный столбик из номерков линейных бригад. Самый нижний определяет, какая бригада поедет на поступивший вызов первой.

– Слава Богу! – вздыхает Марина Афанасьевна, сгребая карточки и переставляя корешки от них в ячейках специального ящика. – Антон, как пойдете наверх, разбудите пятнадцатую, седьмую, «тройку» и восемнадцатую.

– Ладно.

Мы бредем по коридору к лестнице, ведущей на второй этаж подстанции. По ней я сто лет тому назад утром пришел сюда, чувствуя себя молодым и полным сил. А сейчас, всего-то восемнадцать часов спустя, я себя ощущаю старой развалиной, не способной даже ноги передвигать. Сменка, чтоб ее…

На лестнице нам навстречу, пошатываясь, спускается Зябликов, помятый, сонный, смотрящий на мир одним глазом. Мы не здороваемся, вообще не обмениваемся ни единым словом. Плохая примета – заговоришь с идущим ночью на вызов, и минут через десять самого сорвут. Проверено.

Удивительный факт, но оба глаза открыть действительно невозможно, когда сильно хочется спать, открывается только какой-то один. И координация движений сразу нарушается. Я помню, как какая-то истеричная сучка закатила внизу скандал, когда нас примерно в такое же время позвали полечить ее мнимую БА[36] амбулаторно. Дыша свежими парами джина с тоником, она принялась тарабанить в дверь старшего врача, с претензиями на то, что ее лечить явилась пьяная бригада. Такая пьяная, что их аж шатает. Я ей со злости тогда, как сейчас помню, так эуфиллин в вену загнал, что она нарыгала полный тазик…

Второй этаж также мертв, как и первый. Офелия открывает нашу комнату, а я иду стучаться в двери вызванных бригад.

Много нелогичного имеется в системе законодательства нашего отечественного здравоохранения, но наибольшим маразмом, после пункта, оговаривающего процесс питания, я считаю «работу без права сна». Ну не имеем мы права спать ночью, и все тут! Какой-нибудь Стакан Стаканыч Ликеров-Водочный, безработный алкоголик и дебошир, имеет право, а мы – нет. С одной стороны, это можно понять, слыша отчаянные вопли Афанасьевны по селектору. Зябликова она будит, как я думаю, уже минут двадцать. А выезд бригады, согласно все тому же законодательству, после поступления вызову должен осуществляться максимум через четыре минуты. Вот и должен персонал подстанции постоянно пребывать в боевой готовности, чтобы по первому звонку очередной чокнутой бабки с низкого старта рвануть в машину.

А с другой стороны, человек, придумавший такие нормативы, сам их на себе проверял, интересно? Даже если взять абсолютно здорового мужчину, например, того же здоровячка с Благостной, в полном расцвете сил, не отягощенного хроническим недосыпанием, остеохондрозом, гастритом и варикозным расширением вен, посадить его в отдельно взятую комнату и сказать: «Сиди тут двадцать четыре часа, делай что хочешь, только не спи» – сможет ли он это? Просто сидя на месте, не бегая по этажам и оврагам, не осуществляя никакой напряженной умственной и физической деятельности? Ставлю свою годовую зарплату против кучки кошачьих какашек, что нет. Отключится уже к часу ночи. Все потому, что есть такое понятие, как биологический ритм – цикличные колебания интенсивности и характера наших биологических процессов, возникшие вследствие многолетне формируемого приспособления наших организмов к геофизическим циклам. Суткам, то бишь. Так вот, согласно этим циклам наши организмы с шести до семи утра хотят зевать и не хотят идти на работу, с двенадцати до часу желают кушать и валяться в горизонтальном положении, а с десяти вечера и далее – забыться в блаженной дремоте. И никакие параграфы в постоянном меняющемся законодательстве не смогут сломать эту многолетне формирующуюся установку, потому что такова природа, а мы все – дети ее. Посему смешно думать, что если тот здоровячок не сможет, то мы, хронически недосыпающие, недоедающие, имеющие кучу профессиональных болячек и не имеющие адекватной оплаты за свой труд, каким-то чудесным образом все это сможем. В частности – сможем приехать бодрые и радостные к проблемному больному в полпятого утра, качественно и правильно оценить его состояние, быстро и эффективно оказать ему необходимый объем помощи.

Поэтому, хоть нам спать и запрещено, на это закрывают глаза все, даже начальство. Отдых необходим любому, и подземному дождевому червю, и Президенту Российской Федерации.

Восемнадцатая и третья бригады были мной разбужены без проблем, а вот с «семеркой» они ожидаемо возникли. Когда я, постучав, приоткрыл дверь в комнату, в меня из темноты полетел ботинок. Увернувшись, я поднял его и швырнул обратно, стараясь воспроизвести траекторию его прилета. Темнота в ответ заматерилась Серегиным голосом. Я включил свет, наблюдая, как завозились на кушетках три фигуры, закрывая лица от яркого после полной темноты света.

– Слышь, Псих, тебе что, жить надоело? – хрипло интересуется Серега, пытаясь разгладить на голове сформированный подушкой волосяной «чубайс».

– А тебе? Вас Афанасьевна уже полчаса выкрикивает. Смотри, в рапорт включит, старший врач на пятиминутке головы поотрывает.

– Да пошла она… – угрюмо говорит второй «псих», Мишка, протирая опухшие глаза и щеку, на которой отпечатался багровый рубец от подушечного шва. – Мы только с Дальней приехали, четыре часа в дороге протряслись.

– Ладно, хватит балаболить, – буркнул Витальич, психиатр, обуваясь. – Достал уже своим скулежом! Серега, чеши за карточкой, я сейчас.

Серега ощутимо хлопает дверью, уходя. Я бреду в свою комнату, на ощупь добираюсь до кушетки и, не расстилая постели, валюсь. Сон обрушивается на меня сразу, едва я закрываю глаза…

* * *

– Антон! Антооон! – орет Серега.

– Отстань! – я усиленно пытаюсь остановить бегущую кровь из пореза на лбу бомжа Володи. А он постоянно вырывается, пихает меня то в плечо, то в живот. Я, не переставая тыкать в рану салфеткой, стараюсь врезать ему ногой в ответ, но не могу – меня за ноги держит мордоворот с улицы Благостной, обряженный в рваный тулуп с торчащей из него обгорелой ватой.

– Что, урод, сгубил мужика за десять «штук»?

– Это ты его сгубил! – ору я. – Это ты, скотина, нас вызвал, когда надо было к нему ехать!

– А ты куда деньги дел? – интересуется Надежда Александровна.

– Да не брал я их!! Это их ДПС в бардачке нашли!

– Ты спросил, чьи они? – интересуется бомж Володя голосом Сереги. – Спросил? Или сразу в карман сунул?

– Отстаньте, говорю! – я пытаюсь вырваться, но бомж внезапно хватает меня за плечи и начинает яростно трясти. – Отпусти, гнида!!

– Тебе на вызов! – орет мне в ухо Володя. – Вставай!

– Иди в задницу! Какой еще вызов?

– Ну, вставай же! – отчаянно произносит Алина. – Антошка!

– А? Что? – я рывком поднимаюсь на кушетке. Верчу головой. Офелия храпит, отвернувшись к стене. – Ты… чего?

– Вас позвали, – извиняющимся тоном говорит Алина. – Минут десять уже кричат, а вы спите.

– Да? Ч-черт, сколько времени?

– Половина шестого.

Надо же, почти полтора часа проспали. А ощущение, что только голову на подушку опустил.

– Как твой нос? – робко спрашивает Алина, пока я шарю рукой под кушеткой в поисках туфлей.

– Еще не дорос, – усмехаюсь я. – Вы с вызова?

– Да, с Красногвардейской. Там вены порезали.

– Бывает, – проклятый туфель все никак не хочет налазить. Блин, да это же не с той ноги!

– БРИГАДЕ ЧЕТЫРНАДЦАТЬ НА ВЫЗОВ…

– Опять, – вздохнула Алина. – Она аж охрипла, бедная.

– … ЛЬДШЕР ВЕРТИНСКИЙ, ОДИН – ЧЕТЫРЕ, ЧЕТЫРНАДЦАТЬ!! КТО-НИБУДЬ, РАЗБУДИТЕ ЧЕТЫРНАДЦАТУЮ!

Мы дружно фыркаем. Днем диспетчера на постах сидят втроем, ночью они дежурят по четыре часа каждый, пока остальные двое спят. Идти наверх в комнаты будить бригады нельзя, потому что все четыре линии «03» останутся без присмотра. Да и не захотят «свиноматки» отрывать зад от кресла.

– Офелия Михайловна!

– Э?

– Нас позвали.

– Встаю.

Ага, так я и поверил. Если не контролировать процесс, она вставать может целый час.

Алина с интересом смотрит на меня, тормошащего спящего врача.

– Офелия Михайловна!

– Встаю, отстань!!

– Вызов у нас!

– Уйди к черту!! Сейчас встану!

Я натягиваю поданную Алиной куртку, наблюдая за Офелией. Она сымитировала попытку встать, но итогом был переворот на другой бок и звучный храп.

– Так всегда?

– Конечно, – фыркнул я. – Господи, за что мне это мучение? Офелия Михайловна!

Когда мы шли к диспетчерской, то уже были с Михайловной злейшими врагами. Алина, помахав рукой, пошла спать в свою бригаду, а я, потягиваясь, пошлепал вниз.

Повод к вызову – «Тополян, 67 л., ж. парализовало». Чудный повод. Адрес еще чуднее – «с. Козловка, ул. Кавказская, 26». Для непосвященного, не бывавшего в этой долбанной Козловке, все покажется нормальным. Вот эта улица, вот этот дом, что не так-то? А на деле, по улице Кавказской стоят всего десять домов, имеющих номера от 1 до 10. Все остальное – спонтанно пристроенные частные домовладения, расположенные на горном склоне как Бог на душу положил. А положил он, судя по всему, капитально, как говорят, с прибором. Гора, на которой расположена Козловка, высотой где-то с километр, между домами тянутся узкие улочки, бетонированные только в местах въезда в ворота очередного дома, без намека на логику и упорядоченность нумерации. Искомый дом № 26 вполне может оказаться стоящим чуть выше № 37. Или чуть ниже № 11. Несть числа примеров, когда бригада, никем не встреченная, до сорока минут разъезжала по глинистым проулкам, разыскивая адрес.

Нас, судя по всему, ожидает то же самое – никакого упоминания о том, что нас будут встречать, не было ни в карте вызова, ни у выдавшего ее диспетчера.

На улице царит жуткая предутренняя холодина. Тучи над головой сменили аспидный цвет на грязно-серый, говорящий о том, что где-то за горами и мглистым небом просыпается солнце. С неба сочится мерзкая морось, холодный ветер порывами носится по станционному двору, вьюном проскальзывая между озябшими санитарными машинами. Самое рабочее настроение просыпается в такой момент. Я открываю дверь «ГАЗели», разбудив ее скрежетом спящего в кабине Гену. В салоне еще холоднее, чем на улице, промерзшее железо усиливает уличную стужу. Кабину перед сном Генка нагрел, салон, разумеется, не удосужился. Сволочь. Вот они, наши профессиональные простатиты, аднекситы, гломерулонефриты и прочие милые заболевания мочеполовой системы, связанные с переохлаждением. Пока машина согреется до того, чтобы включить печку, мы уже приедем на место вызова.

– Гена, ты умрешь в жутких мучениях, – обещаю я, открывая окошко в переборке.

Ответ Гена, несомненно, удивил бы проктолога, гинеколога и невропатолога разом оригинальностью взглядов на специфику моего организма в этих трех сферах деятельности. Пока мы катили по мокрой улице, все перебранивались. В принципе – беззлобно, только чтобы убить время и отвлечь свои мысли от вечной мерзлоты в машине и вокруг. Офелия дремала, уткнув нос в воротник куртки.

Съезд с основной трассы в маленький овражек, поворот мимо большого перекореженного дуба с жестяной вывеской «Жаренные паросята» и останками какой-то грузовой машины рядом, небольшой мостик через ручей – и, здравствуй, село Козловка. Оно не здоровается в ответ, так как время сейчас неподходящее. Из электрического освещения имеются только редкие фонари во дворах. Машина, ревя двигателем, вползает на грунтовую дорогу, посыпанную щебнем, местами частично бетонированную, а местами напоминающее Бородинское поле после известного русско-французского международного форума 1812 года.

– Мерзкое место, – ежусь я. – Гена, печка!

– Пшел в задницу! Машина еще холодная!

Я просовываю руку в окошко и запихиваю ее водителю за шиворот. Офелия с негодованием просыпается от Генкиного вопля. Да, температура моих конечностей не сильно отличается от уличной.

– Это я уже холодный, ты, член обезьяний! Включи, какая бы она ни была!

– Я тебе щас…

– За дорогой следи! – цыкает на нас врач. – А ты угомонись, снеговик хренов!

Машина с трудом пробирается по отвратительной дороге. Нет здесь, как я говорил, ни нумерации домов, ни указателей. И, разумеется, встречающих – тоже. Предполагается, что водители, равно как диспетчера, «Скорой помощи» должны знать все адреса в городе и в стране. Даже те, которые официально не существуют, как большая половина построенных здесь сооружений. «Встречайте бригаду», – говорят диспетчера вызывающим, а толку никакого.

– Ой… епст!! – «ГАЗель» нырнула в такой ухаб, что у всех троих лязгнули зубы. Под днищем раздался резкий скрежет.

– Абзац ходовой, – горестно шепчет Гена. – И картер, кажется, того.

Ревя двигателем и булькая выхлопной трубой, машина кое-как выбирается из залитой дождевой водой канавы.

– Все, – решает водитель. – Дальше не поеду, хоть режьте. Там дальше вообще дороги нет, колдобины одни.

Самое обидное, что не врет. Дальше, насколько доступно обзору освещенное фарами машины пространство, вообще имеет место лунный ландшафт вместо грунта. С соответствующих размеров кратерами, наполненными грязной дождевой водой.

Господи, как на улице холодно! Я, кряхтя, выбираюсь из салона, как следует хлопаю дверью, подаю руку тяжело ворочающейся Офелии. Мы, взявшись за руки, как две сиротки, бредем по израненной улочке вперед. Ледяной ветер ухитряется забираться даже в штанины форменных брюк, делая кожу на ногах гусиной. О чем вы думаете, люди, вызывая нас в такую погоду и в такое время? Готов поклясться самым дорогим – еще непропитой печенью и бескаменными пока почками – что ухудшение состояния этой больной, к которой мы сейчас ползем, наступило не полчаса назад и даже не сегодня. Просто, как оно обычно бывает, тянули родные и близкие кота за причиндалы, надеясь на авось, а, дотянув – вызвали. Делов-то всего – две цифры набрать. И плевать им, сидящим дома, в тепле, на мерзнущих мокрых медиков, ковыляющих по лужам и кустам. У-ууу, суки…

Останавливаемся, тяжело дыша. Прошли уже, как минимум, с полкилометра, адрес не нашли. Да и нет их, адресов. Дома, возвышающиеся за глухими каменными заборами, по обе стороны подобия дороги, словно крепости, ощетинились колючими изгородями и гавкающими собачьими пастями. Помню, Серега, когда мы работали вместе, на вызовы баллончик с нервно-паралитическим газом таскал и щедро пшикал им оскаленные физиономии атакующих псин. Чтобы неповадно было.

– Звони, Антон.

Я достаю сотовый, тыкаю озябшим пальцем в кнопки, даже не чувствуя их.

Долгие гудки. Усталый голос на другом конце города:

– Скорая, восемнадцать.

– Марина Афанасьевна, это четырнадцатая бригада с Козловки. Мы заблудились.

– Ясно, – вздыхает диспетчер. – Оставайтесь на связи, сейчас позвоню, чтобы вас встретили.

Стоим на ветру, дожидаясь результатов звонка. Слышно, как Афанасьевна вполголоса ругается, разыскивая корешок нашей карты с номером сотового вызывавшего. Какое-то время молчит. Потом доносится ее голос, резко ставший неприятным и раздраженным, выясняющий что-то.

– … вас полчаса уже разыскивают! – доносится до меня. Я плотнее прижимаю трубку к уху. – Где встречали? Когда? Что вы?.. Вас бригада ищет, вы ушли? Да жалуйтесь хоть Господу Богу! Встречайте, я сказала! Да не найдут они вас сами! Не найдут! Что? Погода? Вашу мать, а нам не лень в такую погоду по улицам шастать?! Что? Короче, так – если вы сейчас бригаду не встретите, я ее отзываю, а вызов отменяю! И больше никого не пришлю, понятно?!

Звучный удар трубки о телефонный аппарат. Голос Марины Афанасьевны, злой, как у отработавшего тройную смену стахановца:

– Антон, слышишь меня?

– Да.

– Этот…. в общем, сейчас вас встретит, никуда не уходите.

– Все понял, спасибо.

– Ну что они там? – раздраженно интересуется Офелия, кутая лицо в воротник.

– Встретит сейчас, – отвечаю, не вдаваясь в подробности.

Действительно, минут через десять, раздвинув кусты самшита, откуда-то снизу на дороге появился горбоносый паренек лет двадцати пяти, с угрюмо нахмуренными кустистыми бровями. Не здороваясь, он дернул плечом и полез в кусты обратно. Они что, все в одной школе хорошие манеры изучали?

За кустами обнаружилась вереница потрескавшихся и всяко перекошенных ступенек, довольно круто уходящих куда-то вниз, в темноту. Перил, естественно, этот спуск не предусматривал, как и фонарей освещения. Паренек щелкнул карманным фонариком и бодро замаршировал вниз.

– Эй, дружище! – окрикнул я его. – А нам посветить не хочешь?

Тот что-то недовольно буркнул, явно в мой адрес и явно нелестное, однако снизил темп, освещая ступеньки. Офелия спускалась за мной, крепко держась за мою руку и сдержанно шипя. У меня и у самого остеохондроз, подаренный почти всем нам школьными партами и стульями, давал о себе знать.

Спуск занял что-то около десяти минут. Больной уж крутыми были ступеньки, да и сырыми, к тому же, а мне, кроме терапевтической сумки, приходилось фактически тащить и Офелию. По лицу горбоносого, уже нетерпеливо переминающегося внизу, можно было прочитать все, что он о нас думает. Ясное дело – он-то вызывал суперменов, прыжком перемахивающих Большой каньон реки Колорадо и небрежным движением брови рвущих цепи с кулак толщиной, а тут приехали какие-то кряхтящие развалины, передвигающиеся со скоростью больной полиартритом одноногой черепахи.

– Побыстрее можно? – с легким акцентом и отнюдь с не легким недовольством в голосе произносит он.

– Быстро только участковые по квартирам ходят, – отвечаю я. – Куда дальше?

– Сюда дальше, – с ненавистью произносит паренек, пинком открывая калитку.

М-да, домишко представляет собой компромисс между улицей Благостной и Береговой. Не дворец, конечно, но и не лачуга. Одноэтажное сооружение с четырехскатной крышей, надежно укрытое от возможных грабителей в этой лощине. Из будки, спрятанной за поленницей, на меня подозрительно смотрит кавказская овчарка, скаля зубы. Цепи или веревки, гарантирующей, что эта кровожадная тварь не кинется, нигде не видно. Я предусмотрительно беру укладку в другую руку, чтобы, в случае чего, дать ей собаке по голове. Хоть и слабая, но защита, все же. Объяснять этим тупорогим товарищам, что домашних животных, будь то собака, кошка или волнистый попугайчик, надо изолировать перед нашим приходом, бесполезно – опыт показал. Они все, в один голос утверждают: «Она (он, оно) не кусается». В смысле, до этого не кусалась. А, между прочим, раз в год и ружье само по себе стреляет.

В комнате, куда мы входим, просто неприлично натоплено. Комната большая, имеется изразцовая печь, излучающая волны блаженного тепла. В дальнем углу стоит кровать, на которой скорчилась под ворохом одеял старушечья фигурка. В центре комнаты стоит круглый стол, покрытый кружевной скатертью, на которой виднеются следы вечерней трапезы. И масса хлебных крошек. Меня мгновенно захлестывает отвращение. Не знаю почему, но не переношу крошки на столе.

За столом сидит плечистый мужчина, судя по форме носа – отец встречавшего нас паренька. Демонстративно смотрит на висящие на стене часы.

– Что, из Москвы к нам ехали? – ядовито интересуется он.

Здоровый товарищ, наглый и самоуверенный.

– Нет, – на удивление спокойно говорит Офелия.

– Вы в курсе, когда мы вас вызывали?

– Мы в курсе, когда нам передали вызов. Это было двадцать минут назад. Остальное нас не интересует.

– Кто у вас сейчас начальник? Как к нему позвонить?

– Может, мы сначала больную посмотрим? – интересуюсь я. – А потом, когда все сделаем, поговорим про начальников, звонки и время вызова, ладно?

Папуля с сыном синхронно хмурят брови.

– Слышишь, ты как разговариваешь, пацан?

– Пацаном своего сына называйте. А ко мне обращайтесь на «вы», я, все-таки, при исполнении. Это ясно?

Стул с грохотом отъезжает в сторону, выпуская папулю из-за стола. Да, крупноват, что говорить.

– Ясно, я спрашиваю?

– Слышишь, ты, щенок, я же тебя сейчас по стенке размажу!

– Слышу, – ставлю укладку на пол. – Драться будем? Давай. Один такой уже руками сегодня помахал, теперь плачет, бегает за мной и просит заявление забрать.

Мужчина надвигается, разминая руки. Нет, скорее ручищи.

– Давай-давай, я даже сопротивляться не буду. Уголовный Кодекс Российской Федерации, статья сорок седьмая, пункт четвертый «Нападение на сотрудника медицинской службы при исполнении своих служебных обязанностей». Триста «минималок» штрафа и компенсация морального ущерба. Плюс оплата периода нетрудоспособности.

Сомневаюсь, что в УК есть – или вообще когда-либо появится – подобная статья, но для нынешней ситуации сгодится и это вранье. Могучие плечи замирают в полуметре от меня. Точнее, от моего носа.

– Что, думаешь, сильно напугал? – оскорбительно смеюсь я. – Думал, я в штаны наделаю? Знаешь, сколько вас таких, здоровых, я перевидал?

– Закончили дурака валять? – зло спрашивает Офелия. – Если да, то дайте стул и включите нормальный свет.

Столкновения не происходит. Мужик, дернув щекой, отворачивается от меня, одной рукой поднимая тяжелый дубовый стул и ставя его к кровати. Врач садится, откидывая одеяло с лежащей больной. Я пристраиваюсь у стола, начинаю заполнять карту вызова.

– Паспорт дайте, пожалуйста.

Оба игнорируют мою просьбу. Сынок еще и фыркает.

– Уважаемые, я вас попросил дать документ. Это нужно больше ей, чем мне. Поэтому не надо делать морду кирпичом.

Младший открывает ящик комода, достает паспорт и швыряет его мне. Я не делаю попытки его поймать, и документ шлепается на пол.

– А теперь подними. И дай нормально.

– Антон, прекрати! Свет, я же просила.

Щелчок выключателя на стене освещает комнату и лежащую на кровати старую женщину. Плохо дело.

Одно тяжелое храпящее, периодически замирающее, дыхание чего стоит. Судя по всему, оно уже давно приобрело патологический характер. На включение света женщина, лежащая на кровати, отреагировала нервными, рваными движениями правой руки, беспомощно и слепо зашарившей по простыне. Лицо у нее было сочного красного цвета, особенно алели исчерченные морщинами щеки. Голова и глаза повернуты вправо. По вискам и лбу стекали капли пота, обильного, судя по темному пятну вокруг головы на подушке. Правый уголок рта у нее непрерывно дергался, выпуская наружу хрипы и тонкую серебряную нить слюны.

Но страшнее всего была левая рука, неподвижно лежащая на одеяле. В дополнение к ней вся левая половина тела женщины застыла в такой же патологической неподвижности.

– Одеяло долой, – негромко командует Офелия, снимая с шеи фонендоскоп.

Я аккуратно стягиваю с тела женщины толстое ватное одеяло, впихиваю его в руки стоящему старшему горбоносому.

Врач обследует больную, пока я открываю терапевтическую сумку. Краем глаза наблюдаю за ней. Плохо дело. Офелия приподнимает бедро больной, пытается разогнуть ногу в коленном суставе – лицо больной искажается гримасой боли, она резко дергает правой рукой, начинает что-то невразумительное бормотать. Нахмурившись сильнее, Михайловна, одев колпачок на ручку, проводит ей по голой стопе левой ноги больной. Пальцы ноги, следуя раздражению кожных рецепторов, распускаются веером, вместо того, чтобы сжаться. Вообще замечательно. Два поганых симптома – Кернига и Бабинского – подтвердились. Остальное уже дело техники – достаточно взглянуть на отвисшую вниз левую щеку и опущенный левый же уголок рта, ротацию левой стопы кнаружи, отставание левой половины грудной клетки в акте дыхания, двигательное беспокойство правых конечностей, чтобы составить клиническую картину.

– Инсульт, – подтверждает Офелия, надевая на здоровую руку больной тонометр. – Антон, давай кислород и хирургию. А вы помогите.

Я встаю и направляюсь к дверям. Обратная дорога была проще, потому что рассвет все больше набирал силу, зыбкий серый сумрак потихоньку рассеивался. Пыхтя, я поднялся по скользким от ночной влаги ступеням. Некоторые из них, сложенные из расколотых шлакоблоков, окаймленных кусками шифера, предательски шатались под ногами. А ведь больную в любом случае придется госпитализировать, конкретнее – тащить на носилках в эту гору да еще по таким ступеням. А потом везти до «тройки» по раздолбанной дороге. Если она не отдаст при всем при этом Богу душу, то мы просто везунчики.

Кляня все на свете, я добрался до стоящей машины. Естественно, как только мы скрылись из виду, Гена тут же выключил фары, дабы не сажать аккумулятор. Я мстительно распахнул дверь в кабину на всю ширину, впуская мерзлый воздух в нагретое помещение.

– Закрой!

– Не спишь? Вот и молодец.

Я хлопнул одной дверью, открывая вторую – в салон. Грохоча носилками, выволок сумки с КИ-3, мешком Амбу и тяжелый ящик с хирургией. Открыл окно, которое Гена старательно закупорил, дабы не пускать в кабину холодный воздух салона.

– Гена.

– Чего тебе?

– У тебя сейчас появился реальный шанс показать мое мастерство в качестве водителя машины «Скорой помощи».

– Не понял?

– Это меня не удивляет. Там у нас носилочная больная, тяжелая как в прямом, так и в переносном смысле. Нам ее предстоит вытащить из дома и поднять на крутой склон. А потом аккуратно донести до машины.

– А я причем?

– Ты невнимательно слушаешь, – заметил я, перекидывая ремень кислородного ингалятора через плечо. – Я сказал – нам предстоит вытащить и поднять. Нам всем.

– А почему бы тебе не сходить в задницу?

– Потому что мне жалко тебя, дурака. Именно благодаря моей жалости ты еще ходишь на ногах, а не на костылях. Но даже жалость моя имеет свой предел. Если ты сейчас еще что-то тявкнешь, что покажется мне оскорбительным, я тебя искалечу так, что патологоанатом прослезиться. Ты меня хорошо понял, Геннадий?

Молчит. Оно и правильно, я ростом повыше буду, и в плечах пошире. А то, что я его назвал Геннадием, означает только одно – шутки кончились.

– Вот и ладушки. Теперь я пойду, а ты быстренько подъедешь к дому, у которого большие зеленые ворота и вазы на столбах. Найдешь. После, как позову, спустишься вниз, и будешь участвовать в переноске больной. О последствиях отказа повторяться не буду.

Сгребаю стоящий на подножке хирургический ящик, вскидываю на плечо КИ-3, зажимаю под мышкой пластиковый пакет с «Амбушкой», и удаляюсь.

* * *

За время моего отсутствия Офелия успела придать голове больной возвышенное положение, подложив под затылок две маленькие подушки, и аккуратно вытирала истекающую изо рта слюну стерильной салфеткой. Дыхание больной стало еще хуже, добавились редкие единичные хлюпающие вздохи. Я торопливо извлек КИ-3 из сумки.

– Воздуховод готовь, – вполголоса произнесла Офелия, сворачивая тонометр. – Клофелина один с физраствором в вену, дицинона два… рвота была?

Родственники мрачно уставились на нас.

– Была, – наконец мрачно отвечает отец семейства. – Дважды ее рвало, пока вы где-то…

– Добавь два церукала, – перебивает его врач.

– Понял.

Пока Офелия вставляет воздуховод, присоединяю Амбу к ингалятору, протираю маску проспиртованной ватой и аккуратно закрываю ей рот больной, уже украшенный манжетой воздуховода. Врач кивает на сумку, сама начинает вспомогательную вентиляцию легких.

Просить тарелку для использованных ампул нет смысла и желания, я бросаю их в развернутый пакет. Достаю свернутый жгут и начинаю осматривать руку больной. Локтевые вены настолько выпирают, что просто просят проколоть их. Затягиваю жгут, снимаю колпачок со шприца.

Вена лопнула под острием иглы, как спелая вишня, брызнув кровью на цилиндр шприца и на простыню. Старший Папа-Большой-Нос многозначительно хмыкнул. Разумеется, после этого я в его глазах упал ниже уровня городской канализации. Инъекции мы должны проводить в абсолютно стерильном исполнении, желательно безболезненно и не прокалывая кожу, чтобы сам процесс введения лекарственных препаратов приносил удовольствие. И плевать, что у больной зашкаливает АД, а вены уже хрупкие в силу многолетия.

Медленно, легкими толчками поршня, ввожу клофелин. Такое высокое давление нельзя резко снижать.

– Что вы ей вкалываете? – резко спрашивает младший.

– Что-то смущает?

– Потому что ваша «Скорая» вечно что-то не то людям втыкает. Как вас только еще не сажают за это!

– Ты медик? – отвечаю я, следя за иглой.

– Какое твое…

– Не медик. Скажи мне, друг, а кем ты работаешь?

– Не твое дело, – огрызается паренек.

– Я спросил что-то оскорбительное?

– Ты много разговариваешь, как я посмотрю!

– Работа такая, – я бросаю в пакет опустевший шприц и быстро присоединяю к введенной в вену игле другой. Из канюли успевает вытечь темно-бордовая капля. – И все-таки?

– Он маляр, – угрожающе произносит старший. – Дома людям красит, в отличие от таких, как…

– … как я, – ласково заканчиваю фразу, начиная вводить дицинон. – Представь, на секунду, братец, такую вот картину – вызываю я тебя, со всеми твоими малярными причиндалами, к себе домой, куда-нибудь в село Сосновку, часа в три ночи, примерно в такую же погоду, для того, чтобы ты мне потолок на кухне побелил. Бесплатно, разумеется. А пока ты, преодолевая зевоту, будешь корячиться с моим потолком, я тебя буду развлекать разговорами, какие твари работают в вашей организации, с тем подтекстом, что ты являешься такой же тварью. Ты как на это отреагируешь?

Стул папаши с грохотом отлетает назад.

– Слышишь, ты, чмошник!

– Зацепило, правда?

– Вы врач? – зло спрашивает старший Офелию.

– Врач, – не спорит та. Она просто на удивление спокойна.

– Тогда объясните своему подчиненному, чтобы варежку захлопывал, когда домой к людям приходит!

– А вы перестаньте его оскорблять, – ровно отвечает Михайловна, не переставая сдавливать резиновые бока мешка Амбу. – И меня с ним – тоже. Мы к вам в гости не напрашивались, сами нас вызвали. А теперь сидите и издеваетесь над нами, зная, что мы вам ответить не можем. Может, вы так со всеми своими гостями разговариваете, но, все же, надо иметь чувство меры. В моем присутствии уже прозвучало три оскорбительных слова в адрес моего фельдшера. «Пацан», «щенок» и «чмошник», если ничего не путаю. Вы, как мужчина, смогли бы стерпеть такие оскорбления в лицо, брошенные просто так, человеком, который вас впервые видит и даже не знает? В благодарность за то, что вы сейчас сидите и оказываете помощь его матери?

Молчание. И правда, соглашаться нами дядьке жутко не хочется, а возразить нечего. Я, если бы руки не были заняты, расцеловал бы Офелию за эту короткую речь.

Закончив с инъекциями, начинаем заниматься инфузионной терапией. Я обматываю бинтом стеклянный флакон физраствора, верчу головой в поисках вешалки – после чего решительно снимаю с гвоздя украшенный усами и обсиженный мухами портрет какого-то древнего горца в папахе, и вешаю флакон туда. Натрия хлорид, обогащенный ноотропилом, весело заструился по пластиковому шлангу, насыщая бегущую в вене кровь.

На мои действия оба сочувствующих реагируют только невнятным бурчанием. Понятное дело, я своим действом оскорбил память предка…

– Больная нуждается в госпитализации, – говорит Офелия.

– Сейчас?

– Чем скорее, тем лучше.

– Ищите плотное одеяло, – добавляю я. – Которое сможет ее выдержать, когда понесем наверх.

– А у вас что, носилок нет? – подозрительно сощуривается старший.

– Есть. Я хотел бы посмотреть, как вы с ними здесь и на лестнице развернетесь, да времени на это нет.

Эту переноску больной я буду, наверное, вспоминать всю оставшуюся жизнь. Бабушка не отличалась массивностью, но, все же, была тяжелее терапевтической укладки. Я взялся за края одеяла в ногах, скрутив их в узлы, родственники схватились с противоположной стороны. Офелия шла рядом, держа флакон с физраствором. Хвала небесам, хоть дыхание у старушки слегка выровнялось, хотя в нем еще проскакивали зловещие паузы.

Кряхтя, мы вынесли женщину во двор дома. Дыхание мерзло на лету, вылетая густым паром изо рта. Небо над головой посветлело, хоть это хорошо, что можно обойтись без фонарика.

– Ррррррр! – поприветствовала наш уход овчарка.

– Ч-черт!

– РррррРРР-ВАФ!

Я шарахнулся от лязгнувших рядом челюстей, одновременно пиная псину в бок. Не попал, но пес отпрыгнул в сторону, злобно щеря клыки.

– Уберите вашу шавку! – орет Офелия.

– Каро, назад!

Какое там – Каро, прижав уши, снова кинулся в атаку, на этот раз цепко ухватил край врачебного халата.

– Пошел вон, тварь!

«Тварь», шарахнувшись от взмаха ноги, с треском отрывает лоскут материи и утраивает расстояние между нами.

Я тяжело дышу, удерживая в дрожащих руках выскальзывающее одеяло. И стараюсь преодолеть жутчайшее желание бросить его к чертовой матери, схватить эту псину за загривок и перерезать ей глотку. А потом то же самое проделать с ее хозяевами. Потому как оба смотрят на дыру в халате Офелии с почти не скрываемой насмешкой. Будет что рассказать родным и близким сегодня…

– Трудно было собаку привязать? – вибрирующим от ярости голосом спрашивает Михайловна. – Трудно… вашу мать?

– Мать здесь не при чем, – спокойно отвечает старший. – Вы ему не нравитесь.

– А я не червонец, чтобы всем нравиться! Мне какое дело до того, нравлюсь я или нет вашей шавке?!

– Я очень извиняюсь, – говорит отец тоном, в котором явно слышится «А не пошли бы вы в задницу?».

Офелия с ненавистью сплевывает в сторону припавшей к земле собаки, так и не выпустившей из пасти кусок ткани.

– Понесли.

Ступеньки ворочаются под ногами, норовя выскользнуть из-под подошв. В такую гору тяжело затащить даже мешок с картошкой – а тащим мы далеко не мешок. Эту ношу надо нести бережно, избегая толчков и рывков, сильно не раскачивать и не опускать. Может, молодые белозубые шварценеггеры из сериалов про американскую службу спасения и способны на это, после тяжелого дня и практически бессонной ночи, но я к ним не отношусь. И Михайловна – тоже. Каждый шаг наверх отдается острой болью в мышцах спины и рук, одеяло норовит выскользнуть и натирает скрученным узлом кожу на ладонях. Несмотря на утреннюю холодину, по лбу и вискам сбегают ручейки пота.

Когда мы выволокли больную на дорогу, то дышали немногим лучше ее. Боль в позвоночнике, неловко изогнутом весь этот подъем, грызла меня стальными зубами. Машина уже ждала нас, а обиженный Гена возился с носилками. Вложив в это остаток сил, поднимаем больную повыше и кладем на простыню. Водитель, поднатужившись, закатывает носилки на лафет в машине и громко хлопает дверями. Я со стоном распрямляюсь.

– Кто поедет с нами?

Оба родственника синхронно переглядываются и вонзают в меня такие взгляды, словно я сказал что-то неприличное.

– Мы вам что, необходимы?

– Вы мне сто лет не нужны. А вот ей… Она ведь ваша мать, я не ошибаюсь?

Поворачиваюсь и лезу в машину. Понятное дело, неохота ребятам тащиться в такую рань в больницу и там убивать лучшую часть дня. Но и отказаться ехать – это все одно, что расписаться под своим безразличием к судьбе больной. В принципе, ситуация мне стала ясна еще в самом начале нашего знакомства. Увы, она скорее рутинна, нежели из ряда вон выходящая. Старая женщина, хронически больная, требующая за собой длительного и тяжелого ухода. Рискну предположить, что данный инсульт – не первый в ее несчастной жизни. А после данного родные, вероятно, понадеялись, что больная умрет сразу, избавив себя и их от мучений. Не умерла. Выждав время, сын все-таки решил вызвать бригаду, дабы не загреметь в ИВС за намеренное оставление человека в беспомощном и угрожающем жизни состоянии. И теперь, стараясь заранее соорудить себе алиби, выпендривается перед нами, неумело изображая убитого горем сына. Подобные сцены и Михайловна, и я, видели не один десяток раз, поэтому мы молча ждем в машине, пока отец с сыном договорятся.

Какие вы, все-таки, отвратительные существа, люди… Иногда, вот так вот, затягивая жгут на плюющейся кровью руке с порезанными венами какого-нибудь пьяного или обдолбленного урода, решившего покончить с собой, не найдя средств на очередную дозу, думаешь порой: «А стоит ли?». Действительно, стоит ли спасать того, кто, выздоровев, вполне сможет прирезать одним темным вечером твоего же ребенка, возвращающегося домой со школы, ради того, чтобы вытащить мелочь из его карманов? Не нам судить об этом, увы, человеческая жизнь, даже самая паршивая из всех, все равно в глазах социума являет собой высшую ценность. Хотя тот же социум еще вчера радостно плевал вслед носителю этой жизни.

Машина трогается с места. Я машинально хватаю больную за руку, чтобы она не улетела в проем. Ее сын ехать не пожелал, отправил внука, и он, угрюмо хмурясь, смотрит в окно на посветлевшее над горами небо.

Михайловна вставляет в уши дужки фонендоскопа. Удивительно, как она может что-то слышать в таком шуме, грохоте и лязге? Хотя, поговаривают, работая кардиологом на бригаде, она вот так вот выслушивала инфаркты, без снятия ЭКГ.

Ингалятор тихо шипит, наполняя кислородом раздувшийся мешок.

– Как она?

– Нормально, – бурчит Офелия. – За зрачками следи.

Слежу, куда деваться, нагибаюсь над больной. Зрачки в норме, правый равен левому. На очередном ухабе меня больно бьет по голове флакон с физраствором. Отсаживаюсь, потирая ушибленное место.

Дорога из Козловки в «тройку» не заняла много времени, благо время было раннее и трассы, обычно забитые в три ряда в каждую сторону, пустовали. На повороте к стационару в окно ударил солнечный луч. Надо же, тучи разошлись!

Вот и двор больницы. Я выпрыгиваю на улицу, безуспешно дергаю запертую дверь приемного отделения. Звоню. Дребезжащая трель прокатывается по пустынному коридору и замирает где-то вдали. Приемное, блин… Я понимаю, конечно, что в силу событий на Северном Кавказе, захвата больниц и телецентров уродами в масках и прочих ужасах войны нужно соблюдать пропускной режим, но не так же! «В больницах и амбулаторно-поликлинических учреждениях города усилены меры безопасности!» – торжественно вешает нам ведущий новостей по телевизору. И послушно кивающие обыватели доверчиво радуются. Им, вероятно, мерещится рота ОМОНа, замершая за укреплениями блокпоста, увешанная РГД-шками и металлодетекторами, рассматривающая всех, входящим в приемное, сквозь прорезь прицела АКС или оптический окуляр СВД. Все, враг не пройдет, но пасаран. А на деле мерами безопасности здесь заведуют расслабленные ребята в небрежно застегнутом камуфляже, целые дни проводящие перед телевизором в ординаторской, заигрывающие с медсестрами и хлещущими пиво до ползучего состояния после полуночи. Они далеки от мысли, что им придется своими силами отражать нападение какого-нибудь бандформирования в пять утра. И тем более далеки от мысли, что их работа совмещает в себе функции швейцара.

В интимной полутьме коридора, наконец, возникла пошатывающаяся фигура, нетвердо бредущая на мой зов. Знакомый охранник, утром мы с ним не поладили, помнится. Ныне парень, с огорчения, надо понимать, стал пьянее сапожника. Подойдя к двери, он около пяти минут возится с замком. Полюбовавшись на его потуги, я возвращаюсь к машине и открываю задние двери, тревожа скучающего внука.

– Помоги, дружище.

«Дружище» смеривает меня презрительным взглядом, после чего неохотно выпрыгивает на улицу. Совокупными усилиями мы выкатываем носилки с лафета и толкаем их в приемное. Охранник, мутно моргая глазами, следит за нами, не пытаясь ни помочь, ни препятствовать.

Минут десять ушло на то, чтобы разыскать врача. Офелия за все это время успела заполнить сопроводительный лист и карту вызова, и теперь сидела, раздраженно барабаня пальцами по стеклу, закрывающему стол. Давнишняя доктор, в слегка поблекшем макияже, зевая, вошла в кабинет, и сразу полезла в стол за бланком истории болезни.

– Что с бабушкой?

Я вышел в коридор, аккуратно закрыв за собой дверь. Дальше Михайловна справится без меня.

Коридор потихоньку стал наполняться народом – человек семь больных бродили по приемному, пряча сигареты в ладонях, мечтая выйти на улицу и подышать никотином.

Напряжение вызова отпустило, и теперь мне безумно хотелось спать. Просто закрыть глаза и рухнуть. Широко зевнув, так, что хрустнули подчелюстные связки, направляюсь на улицу. Может, удастся в машине покемарить.

– Э, подожди!

Жду, устало смотря на горбоносого паренька.

– Ну, чего с ней? Она ходить будет?

Так и хочется ответить, что, да, конечно, еще как будет. Под себя. Но сдерживаюсь, потому что на шутки и ругань сил уже просто не осталось.

– Не знаю. Ее направят в неврологическое отделение, там с врачом и поговори.

– А что же это вы – «Скорая помощь», и ничего не знаете, а? – издевательски говорит парень. Громко говорит, явно на публику.

– Чем ты недоволен, родной?

Народ в приемном навостряет уши. Как же, скандал, разве можно такое пропустить?

– Вы вообще что-нибудь на своей «Скорой» там знаете? Вас учили там чему-нибудь?

– Учили, родной, учили.

– Оно и видно! Вы по ночам как, нормально спите? Совесть не мучает?

Я качаю головой.

– Совесть я, братец, в третьем классе на жвачку поменял. Еще вопросы?

– Смотри, издевается еще… – доносится со стороны. Публика, судя по всему, солидарна не со мной. И почему я не удивлен?

– Я бы вас всех, врачей хреновых, за такое лечение с работы вышвыривал! – продолжает митинговать паренек, радостно выплескивая на меня свое бессонное утро, тряскую дорогу, уличный холод и раздражение от возни с осточертевшей бабулей. – Жалко, закона на вас такого нет!

– Совсем оскотинели, – поддерживает парня какой-то заросший седой жесткой щетиной дед, мусолящий в практически беззубом рту «Приму». – Еще зарплату прибавить просят.

– Отец, а ты проживи на мою, а? – начиная злиться, предлагаю я. – И поработай так, как я работаю.

– Ты мне только слезу не выдавливай! Как вы работаете, все знают. С наших пенсий вам, захребетникам, премии дают, из нас последнюю кровь пьют, а вы как людей гробили…

Вот она, истинная людская благодарность. Я даже не сомневаюсь, что этот дедуля, до попадания в это заведение, отвозившей его бригаде пел совсем другую песню.

– Слышишь, ты, если тебе зарплата такая плохая, и работа такая плохая, ты чего работаешь вообще? – осмелев от общественной поддержки окончательно, парень пихает меня в грудь.

Не надо было этого делать…

Двадцать три часа смены для меня слились в один, вобрав в себя всю усталость, всю злость, всю боль и обиду, всю горечь, которой были пропитаны эти сутки. Я даже не заметил, как моя ладонь сжалась в кулак, плечо описало короткий полукруг в воздухе, а костяшки пальцев с хрустом влетели в подбородок парня. Громко клацнули зубы. Больные дружно охнули, а парень, нелепо взмахнув руками и дернув головой, отлетел назад, звучно приложившись поясницей о стоящую возле стены каталку.

– Ааауф!! Ты шшто, сука…

На этот раз я двинул ему в нос, затем, схватив за курчавые волосы, швырнул его через колено на пол. Паренек звучно шлепнулся на текстурированую под мрамор плитку, заелозил ладонями, оставляя кровавые отпечатки пальцев. Я, коротко размахнувшись, как следует заехал ему ногой по животу, не давая ему подняться.

– Эй, ты чего творишь, доктор? – заголосил дед.

– Пасть закрой!! – рявкнул я ему. Дед торопливо отступил.

Нагибаюсь, сгребаю за шиворот пускающего кровь разбитыми губами и носом паренька, придавливаю его к стене, локтем прижимаю глотку.

– Чего я работаю вообще? Чего работаю? Работаю чего, мать твоя шлюха?! Да как у тебя, мудачина, язык повернулся такие вопросы задавать?!

– Хррр! – пытается спорить паренек, судорожно цепляясь грязными пальцами за мое предплечье.

– А если бы я не работал? А? Если бы взял да и сказал вчера утром – мать, мол, ее так, такой работы, кроме геморроя, больше ничего не наживешь? И мой доктор бы сказала то же самое, и весь персонал нашей подстанции? Кому бы ты тогда, сучонок, звонил в пять утра, кто бы твою бабку, которую ты со своим папашей едва в гроб не вогнали, капал бы, кто дышал бы за нее, кто ее пер бы на себе в гору? А?!

Внезапно сильные руки хватают меня за плечи и рывком оттаскивают назад.

– Остынь-ка, парень.

Пытаюсь вырваться – не получается. Держит меня плечистый мужик в больничном халате.

– Тихо, не рвись, или скручу.

Любящий внук у стены оседает комом на пол, обеими руками держась за горло. К стоящим больным присоединились две медсестры, круглыми глазами смотрящие на лужи крови на полу.

– Чего вылупились?! – ору я. Господи, да у меня истерика! – Чего зенки вылупили… больные траханные? Если «Скорая помощь» такая дерьмовая у нас – хрена вызываете?! Дохните сами, в своих норах, подальше от нас, раз мы такое быдло! Что ты там мне про мою зарплату говорил, козел старый?! Ты ее видел, эту зарплату? Ты на нее жил?! Чего молчишь? Ты хоть раз роды принимал?! Хоть раз бомжей туберкулезных и обосранных на себе таскал? На твоих руках хоть кто-то умирал, ты хоть кого-то с того света вытаскивал, что ты меня моей зарплатой попрекаешь, ты, мразь плешивая?!!

Держащий меня мужик зажимает мне лапищей рот, оттаскивает назад.

– Тихо-тихо-тихо, все, дружок, не шуми… И так уже наговорил много.

– Что здесь происходит? – выбегает врач приемного. – Что?.. Вы что здесь вытворяете?!

Офелия молча отпихивает ее, прибираясь ко мне сквозь густеющую толпу больных, появляющихся в дверях.

– Что тут случилось?

– Этот парень спровоцировал вашего фельдшера, – спокойно и внятно говорит держащий меня здоровяк. – Начал оскорблять, толкнул – за что и схлопотал. Если надо, могу все подтвердить документально, я тут был с самого начала.

– Антон?

– Что – Антон? Вы еще его защищать начните, Офелия Михайловна!

– Соблюдай субординацию, сопляк! – мгновенно взъярилась врач. – Ты мне еще выговаривать будешь! Пошли в машину, на станции поговорим!

Уходим. Поворачиваюсь к здоровяку.

– Спасибо…

– Будь здоров, дружок, – подмигивает тот. – Помни, если что – я в триста шестнадцатой лежу, все видел, подпишусь, где надо. Сам в молодости фельдшером на бригаде отбарабанил будь здоров, знаю, каково оно.

* * *

– «Ромашка», замученная бригада четырнадцать, один-четыре, третья больница, приемное, – произносит Офелия, держа в руке рацию. Если мне не померещилось, она улыбается.

– На станцию, замученная один-четыре, – хихикает диспетчер.

– Вас поняли.

Машина трогается с места.

– Ты как там, Антошка?

Антошка!! Я протер глаза и уши, не веря в происходящее.

– Вы издеваетесь, Офелия Михайловна?

– Нет. Ты цел, ничего себе не поломал?

– Ничего.

– Ну и молодец.

– А драка?

– Да правильно сделал, – фыркает доктор. – Еще удивляюсь, сколько ты терпел. Нет, конечно, если до старшего врача дойдет, я на тебя при всех поору, сам понимаешь.

– Понимаю, – повеселел я. – Может, мне еще публично покаяться?

– Это лишнее. Хватит с них того, что бабку довезли.

Солнце, разогнав ночные тучи, медленно вставало из-за горного хребта, заливая замерзший за ночь город потоками света, заставляя искриться крошечными бриллиантами мокрые лужи и крыши домов. Наступало утро, самое мое любимое время суток; улицы, умытые дождем, казались свежими и молодыми; озябшие светофоры на пустых перекрестках устало мигали желтым.

«ГАЗель» летела по безлюдной и безмашинной пока еще дороге, окруженная мириадами брызг и оставляя за собой пенистый след в растревоженных лужах. Река бурлила, снося к морю собранный где-то в верховьях мусор, недовольно билась в каменных берегах набережных, плевалась студеными каплями и свирепо кипела на перекатах. Тучи сносило ветром куда-то к горизонту, сейчас их место занимали легкие перистые облака.

– Хорошая погодка, – прищурилась Офелия.

– Да, только холодно.

– Вам, молодым, чего жаловаться-то?

– А вы думаете, молодые не мерзнут?

– Мерзнут все, но скулят по этому поводу, в основном, только молодые!

– Я что, часто жалуюсь?

– Да ты из меня своими жалобами все жилы вытянул!

– Напишите докладную, Офелия Михайловна.

– Я тебе лучше по лбу врежу, чем в чернилах пачкаться буду.

– И рука поднимется?

– И нога тоже, – смеется врач.

Мы въезжаем во двор подстанции. Утро. Пересменка. Знакомая картина, изо дня в день повторяющаяся. Гена начинает яростно сигналить, разгоняя толпящийся персонал.

– Куда прешь?

– Вали отсюда, здесь наше место!

– Шины забыл! Леха!! Шины забыл, говорю!

– Да осторожнее, зашибешь!

– Это куда?

Офелия тяжело вылезает из кабины. Я протягиваю ей написанную расходку, она, не читая, украшает ее своими автографами. Теперь осталась самая малость – отстоять очередь в заправочной, перегрузить барахло в другую машину и высидеть на «пятиминутке». И буду я свободен, как жаворонок в небе…

– Антон!

– А? – поворачиваюсь на голос. Мне в руки впихивается скатанное одеяло с подушкой.

– Поможешь перегрузиться?

– О чем речь. Кардиограф давай.

– А донесешь? – хмурит бровки Алина.

– Допинаю. Давай кардиограф, говорю.

Перекидываю жесткий ремень через плечо, шествую через двор, пихаемый и толкаемый со всех сторон фельдшерами. Не обижаюсь, разумеется. Мимо моего носа пролетает дымящийся окурок, пущенный Серегиной рукой. Я, не останавливаясь, безуспешно пытаюсь пнуть его ногой в бок.

Алина, опередив меня, забирается в салон машины и, пыхтя от усердия, принимается рассовывать вещи по местам. Я аккуратно кладу сумку с кардиографом на крутящееся кресло.

– Ладно, тут ты уж сама разберешься.

– Тебе помочь?

– Не надо, справлюсь.

– Спасибо. Ты после смены домой?

– Наверное, – чувствую, как мои щеки, против воли, заливает краска. – Планов вроде нет никаких.

– Ну… хорошо, – Алина смущенно отводит глаза. – Просто я…

– Что?

– Ну… мне Дарья Сергеевна сказала, что нам в одну сторону ехать… может…

– С удовольствием, – улыбаюсь я, и, краснея от своей наглости, беру ее ладошку в свою и на шаг приближаюсь. – Если тебе мое общество не покажется утомительным по дороге домой, я с радостью составлю тебе компанию.

– Не покажется… – шепчет девочка. – А ты не шутишь?

Тут только я понимаю, что нахожусь слишком близко от нее, а от бурлящей толпы медиков нас скрывает санитарная «ГАЗель». Глаза Алины кажутся огромными и глубокими, как лесные озера… Наши губы медленно находят друг друга, соприкасаются так осторожно, словно боясь обжечься. Или обжечь. Чувствую, как меня окатывает теплая волна, сильная, заставляющая пошатнуться на внезапно ставших ватными ногах.

Мы отстраняемся, не отрывая глаз друг от друга.

– Не шучу, – внезапно севшим голосом произношу я.

– Я и вижу, – улыбается Алина.

– Антоо-о-н!!

Я выглядываю из-за машины.

– Где тебя черти носят?! – орет Гена, высунувшись по пояс из кабины. – Мне меняться надо!!

– Иду!

Вот же поганец! Я огорченно развожу перед девушкой руками. Извини, работа, мол. Алина кивает и проводит ладошкой мне по щеке. Беги, я все понимаю.

На бегу я шлепаю по протянутой руке Коли, прикатившего менять Гену, впрыгиваю в салон и начинаю в бешеной спешке выволакивать медицинский инвентарь, вручая его поочередно то одному, то другому водителю, переносящим вещи во вновь прибывшую машину.

– ВСЕМ ВРАЧАМ И ФЕЛЬДШЕРАМ, СВОБОДНЫМ ОТ ВЫЗОВОВ, ПРОЙТИ В УЧЕБНУЮ КОМНАТУ НА ПЯТИМИНУТКУ!

– Черт-черт-черт!

Я, схватив сумку, несусь в здание подстанции.

– Вертинский, ты куда собрался? – ловит меня за руку старший фельдшер. – На пятиминутку, быстро!

– Мне еще заправится, Анна Валерьевна.

– Меня это не волнует. Если снова не появишься, в рапорт внесу.

– Не надо, я хороший!

Расталкивая находящихся в приемном людей, я втискиваюсь во внезапно ставшее тесным помещение заправочной.

– Кто последний?

– Ты, – сонно шутит Мила, потирая опухшие и красные от недосыпания глаза. – За мной будешь.

– Буду, – звучно шлепаю сумкой по столу, уже заставленному медицинскими укладками. Где-то, звякнув, покатилась ампула.

– Чтоб ты лопнул, Псих… – ворчит кто-то из старых фельдшеров, нагибаясь за ней.

Священнодействие в заправочной сродни таинству масонского ритуала. Все фельдшера, вооруженные подписанными расходными листами, становятся в ряд, по одному передвигаясь к откидному столику перед зарешеченным окном, где Маша, старательно моргающая заспанными глазками, хватает эти расходки и выдает замену потраченным за смену медикаментам и инструментарию. Здесь царит строгий порядок, ни одного не пропустят вперед без веской причины. Единственное исключение – то и дело вклинивающиеся врачи, сдающие и принимающие коробочки с наркотиками и бригадные тонометры. К чести работающей Машеньки, заторов здесь почти не бывает, потому что она ухитряется принимать сразу двоих.

Открыв сумку, я нетерпеливо передвигаю ее по столу, дожидаясь своей очереди. Наконец, потеснив слишком уж расположившуюся Милу, переселяюсь на откидной столик.

– Доброе утро, Машенька. Так рад тебя видеть, не представляешь.

– Расчирикался! – тут же комментирует очередь. – Получайся и вали давай!

– Здравствуй, Антошка. Что там у тебя?

– Та-а-ак, у меня… – вешаю расходку на ячейку решетки, текстом резюме к себе. – Угу, поехали. Феназепама два, натрия хлорида три, гепарин один, анальгина два…

Внимая моим словам, Маша проворно открывает дверцы различных шкафов и пропихивает требуемое сквозь окошко в решетке.

– … эуфиллина четыре, физраствор и полиглюкин по пятьсот, и две системы. Теперь – шприцов «двадцаток» – четыре, «десяток» – семь, «двушки» – две…

Шелестя упаковками, шприцы ложатся на блестящие стеклом ампулы.

– … бинт 7×14 – три, салфеток стерильных – шесть, варежки девятый номер – три пары.

– Куртка замшевая – три куртки, – язвительно подсказывает из очереди Серега.

– Спирт этиловый 70° – флакон, – подхватываю я, – стакан граненый – три штуки, огурчик маринованный…

– Иди отсюда, шутник! – фыркает Машенька, кидая последними скомканные резиновые перчатки. – Следующий!

Я, отойдя в сторону, начинаю торопливо рассовывать медикаменты и шприцы по ячейкам укладки, вполголоса ругаясь, когда что-то выпадает. Закончив, с грохотом засовываю сумку в бригадную ячейку, щелкаю ключом, и вихрем несусь на второй этаж, в учебную комнату.

«Пятиминутка» уже началась. Надежда Александровна, опустив очки на самый кончик носа, оглашает суточный рапорт. Рядом с ней, за столом, замерли главный врач, начмед и заведующий подстанцией. Учебная комната довольно велика, но отапливается, мягко говоря, не очень, поэтому в ней стоит утренний холод. Две полуживые батареи кое-как сочатся жалкими струйками тепла. За стоящими партами расселись врачи и фельдшера отдежурившей смены, закутанные в куртки и пускающие в воздух облачка пара от мерзнущего дыхания. Те, кто удачно уселся подальше, тихо дремлют, положив голову кто на стену, кто на плечо соседу. Старший фельдшер Анна Валерьевна (в просторечии – Валерьянка), усевшаяся на самый задний ряд, зорко смотрит, чтобы сотрудники не отвлекались. Все, как в первом классе, во второй четверти.

Я, крадучись, пробираюсь от двери к ближайшему свободному стулу. Валерьевна обжигает меня гневным взглядом. Прижав руки к груди и молитвенно поклонившись в ее адрес, я усаживаюсь рядом с Офелией.

– … перевозок было сделано тридцать шесть, доставлено в роддом трое, были одни роды в присутствии.

– Кто принимал? – поинтересовался главный врач.

– Принимала четырнадцатая бригада, врач Милявина.

Главный хмурит брови – Офелию он терпеть не может.

Как и многие, собственно говоря.

– Подробнее, Надежда Александровна.

Старший врач зашуршала картами вызовов, разыскивая нужную.

– Родильница двадцати четырех лет, роды вторые, изгнание плода произошло до приезда бригады. Ребенок родился живым, доношенным, все гемодинамические показатели, судя по карточке, в пределах нормы. Отслойка плаценты также без затруднений, осложнений у родильницы не было выявлено… переданы реанимационной бригаде для доставки в роддом.

– Зачем была вызвана реанимационная бригада?

– Я не гинеколог, Аркадий Михайлович, – со сдержанной ненавистью отвечает Офелия. – Роды в последний раз принимала три года назад. Как протекала беременность и первый период родов – в упор не видела. А дыхательное оборудование у нас на бригаде – полное г…

– Мы знаем наши проблемы, – холодно прерывает ее главный врач. – Пока нет возможности финансирования для создания бригады детской реанимации.

– Поэтому я вызвала в помощь взрослую. Если что не так – вешайте меня.

– Офелия Михайловна, я вас удалю с планерки, если будете дерзить!

– Испугалась я, – презрительно ответила Офелия, демонстративно отворачиваясь и глядя в окно.

Медики зашумели, пока главный не шикнул на них. Он, конечно, был уже в ярости, но, к его чести, умел владеть собой.

– Продолжайте, Надежда Александровна.

– Было одно нападение на бригаду номер пять, врач Дуброва, фельдшер Сорокина, по адресу – Горная, 17. Вызов был осуществлен родственниками, на труп. Бригадой констатирована биологическая смерть мужчины возрастом примерно сорока пяти лет. Анамнез и паспортные данные выяснить не удалось по причине общего негативного фона родственников, пьяных, как указано врачом. Был вызван наряд милиции, который прибыл через три с лишним часа.

По рядам пронеслись возмущенные шепотки.

– Никого, естественно, на месте вызова уже не было.

– Ущерб нанесен бригаде?

– Врачу Дубровой порвали халат, их вместе с фельдшером многократно оскорбили нецензурно. Объяснительные с обоих получены. Будем писать заявление в милицию, хотя, конечно, толку… Далее… Был факт драки в приемном отделении третьей больницы.

– Начинается… – пробормотал я. Сидящие через Офелию от меня «реанимальчики» насмешливо скривили физиономии.

Интересно, какая именно драка имеется в виду?

– Кто отличился? – угрожающе спросил главный врач.

Надежда закатила глаза к потолку.

– Бригада четырнадцать.

– Все ясно. Николай Викторович, вам не кажется, что к этой бригаде, а точнее – к этой смене, пора принимать меры?

Начмед пожал плечами.

– Надо сначала разобраться. Что там случилось, Надежда Александровна?

Пока старший врач излагала подробности, я, окончательно рассвирепев от то и дело поворачивающихся ко мне голов и бросаемых любопытных взглядов, сделал равнение налево, как и мой врач до этого. На беду, солнечный лучик пробрался в окно и ударил мне прямо в глаза, поэтому продемонстрировать свой гордый профиль обвинителям мне не удалось. Моргая, я уставился на грозную физиономию Аркадия Михайловича.

– Вертинский, чем объяснишь свой поступок?

– Мужской гордостью, – нагло отвечаю я, вставая. – Природной обидчивостью.

– Пока ты находишься на смене, в качестве фельдшера, свою гордость и обидчивость можешь знаешь куда засунуть?

– Аркадий Михайлович, вы правы, как всегда. Просто это очень больно, когда бьют кулаком по носу. Так и тянет загордиться и обидеться.

Главный угрожающе набычился.

– Я тебе еще раз говорю…

– Аркаша, хватит дурака валять, а? – внезапно подала голос Михайловна. – Тебе Надька уже все рассказала – напали на нас, а не мы на них. Это была самооборона. Чего ты к парню цепляешься? Он и так травму получил, неизвестно еще…

– Офелия!!

– Не ори! – ответно взвизгнула врач. – Я тебе не девочка, твою мать, чтобы меня перед всеми отчитывать! Забыл, как трясся, когда меня в семьдесят третьем на себя вызывал? А? Или когда…

Обреченно закрываю глаза и сажусь. Главный и Михайловна принялись орать друг на друга, не реагируя на тщетные попытки старших врача и фельдшера их угомонить. Персонал, пользуясь неразберихой, снова зашумел, обсуждая происходящее. Я поймал мягкий взгляд Алины, сидящей на соседнем ряду около Дарьи Сергеевны. Она улыбнулась, слегка покачала головой.

– … и мне насрать, что ты там…

– Я тебя, кляча старая, уволю к чертовой…

– Да мне твое увольнение до…

– Офелия Михайловна, я вас прошу, угомонитесь! – тщетно взывала Валерианка, теребя ее за рукав халата.

– Ладно! – отрубил главный. – Прекратим этот балаган! Врач Милявина, выйдите с планерки!

Офелия, отпихнув стул, промаршировала по проходу между столами и грохнула дверью. Это она любит. Дома у нее, думаю, все дверные косяки давно пошли трещинами… Впрочем, с главным она лается примерно каждую третью пятиминутку, все это всегда заканчивается взаимными оскорблениями, угрозами увольнения и хлопаньем дверями. И, как правило, всегда спускается на тормозах. В любом коллективе у руководства должна быть, думаю, такого рода официальная оппозиция.

– У вас есть еще что-нибудь, Надежда Александровна?

Старший врач качает головой и снимает очки.

– Анна Валерьевна?

– Да, у меня есть. Утром я проверяла укладки, в двух из десяти проверенных обнаружила в контейнерах для использованных игл иглы в колпачках.

– Опять… – вздохнул заведующий. – Сто раз уже говорили.

– Да, – повысила голос старший фельдшер. – И будем говорить еще, раз до сих пор есть непонятливые. Всякий раз, когда вы надеваете колпачок на использованную уже иглу, есть риск того, что вы уколите себе палец. А там, в чужой крови, может быть и ВИЧ, и гепатит и всякая такая дрянь! Поэтому в укладках есть контейнеры для использованных игл, в которые вы должны…

Это я уже не раз слышал, поэтому отключаю слух, уставившись на розовый солнечный зайчик, неспешно ползущий по стене. Все, смена почти закончена. Теперь домой, в кроватку – и спать, спать, спать, до обеда, как минимум. Впрочем – я бросаю взгляд на внимательно слушающую Валерианку Алину – весьма вероятно, что стандартной схеме отдыха именно сегодня стоит изменить.

– У вас все, Анна Валерьевна?

– Нет, – старший фельдшер потрясла синей тетрадкой. – Снова не заполняют журналы приема и передачи смен.

– Будем наказывать, – с удовольствием отзывается главный врач. – Кто?

– У меня все актировано списком, я его вам представлю после планерки.

– Хорошо, – в голосе Аркадия Михайловича слышится нетерпение. – Вопросы у кого-нибудь есть?

Все старательно отводят глаза. Какие, к Богу, вопросы могут быть после бессонных суток?

– Всем спасибо, вы свободны.

– А вас, Штирлиц, я попрошу остаться… – вполголоса бормочу я. Лешка, стоящий рядом, хихикает.

– Вертинский, задержись! – словно услышав, застигает меня в проходе рык главного.

– Черт…

Громко фыркнув, «реанимальчик» пихает меня в бок. Докаркался, мол.

Заранее повесив голову в позицию скорбящего, подхожу к столу. Главный молча смотрит за меня, на дверь учебной комнаты, медленно выпускающую гомонящий персонал.

– Ну, что скажешь?

– Больше не буду.

– Будешь, куда ты денешься. Кстати, мне тут с утра один хрен звонил, с армянским таким акцентом жутким, спрашивал, когда новые сумки для Антона со «Скорой» привозить. Ты не в курсе, кто это?

Ай, спасибо тебе, толстячок! Без парфянской стрелы ну никак нельзя. Удод жирный…

– Нет, – честно смотрю в глаза главному.

– Ну и молодец, – слегка улыбается Аркадий Михайлович. – Тогда я сам приму решение что с ними делать – раздам на бригады, например. Тебе это нравится?

– Отличное решение, по-моему.

– По-моему, тоже. Ладно, ступай, тебя ждут, кажется.

Я поворачиваюсь и вижу Алину, скромно стоящую у дверей. Она действительно меня ждала! Что-то часто я стал краснеть…

Мы вместе выходим с учебной комнаты, идем по коридору, гудящему от перебегающих из комнаты в комнату медиков. Яркий солнечный столб врывается в окно, растекается теплым пятном на полу, полный танцующих невесомых пылинок.

– У тебя каждая смена такая?

– Когда как, – уклончиво отвечаю я. – Бывает, что и без драки работаю…

– Антошка!

– Ау? – поворачиваюсь. Настя, меняющая меня, стоит у двери в бригаду.

– Ты уже все сдал? Или еще переодеваться будешь?

– Буду. Но все сдал.

– Как смена?

Я, не желая выражаться, рисую ладонями в воздухе очертания двух объемистых ягодиц. Алина фыркает, Настя кивает, поспешно закалывая свои длинные светлые волосы. Они у нее роскошные, но если Валерианка увидит их распущенными…

– Сумка?

– В ячейке, барахло – …

– … в машине, – заканчивает Настя. – Ясно. Что-то новое?

Мотаю головой, открывая дверь в комнату.

– Алиночка…

– Переодеваюсь и жду тебя на крылечке, – улыбается девушка и уходит.

– Новенькая? – подмигивает Настя.

– Новенькая, новенькая… – бормочу я, сдирая с себя форменную рубашку. – Хватит зубоскалить, у нас все серьезно.

* * *

Утро, не в пример прошлому, выдалось ясным и солнечным. И даже не таким холодным. Ветер стих, исчезла мерзкая морось и сырость, лучи света бриллиантами искрились в лужах на стоянке машин. Небо было настолько голубым, что казалось ненатуральным. Это утро было замечательным еще и тем, что я отработал смену. Все, можно с чистой совестью уходить и делать все, что душе заблагорассудиться ближайшие двое суток.

Я попрощался с Офелией, пившей в комнате чай с Натальей, врачом, пришедшей ее менять. Судя по гневно надутым ноздрям Наташи, Михайловна излагала ей события смены в своей редакции. А Наташа очень взрывная сама по себе, она и на здоровых дядек орет так, что те приседают в ужасе.

Алина стояла у перил на крылечке, укрывшись от слишком яркого после ночи солнечного света. Я торопливо протолкался сквозь толпу в приемном, поправляя съехавшую с плеча сумку.

– Заждалась?

– Заждалась, – улыбнулась она. – Но еще бы подождала, если надо.

– Ты меня смущаешь, – признаюсь я. – А я привык наоборот.

– Я исправлюсь. Пойдем?

Поколебавшись, протягиваю ей руку, сжимая ее озябшую ладошку в своей. Она доверчиво прячется в моих пальцах, как маленький, замерзший зверек.

– НА ВЫЗОВ БРИГАДАМ – ПЯТОЙ, ТРИНАДЦАТОЙ, ДЕВЯТНАДЦАТОЙ! ОСТАЛЬНЫМ – ПРИГОТОВИТСЯ!

По станционному двору прокатывается легкая волна смешков. Утром у диспетчеров есть еще силы шутить. Мы идем через навес с лавочками, через двор, минуя вновь прибывших фельдшеров, пускающих в воздух облака дыма и передающих друг другу кофейные чашки. Каким все кажется родным и милым, когда ты уже отработал.

– Антоха!

– Чего тебе?

– Как смена прошла?

– Из газет узнаешь, – отмахиваюсь я.

Одна из «ГАЗелей» срывается с места, на ходу включая сирену с мигалкой. Судя по всему, девятнадцатой дали что-то серьезное. Мы провожаем машину взглядом.

– Затягивает, правда? – неожиданно спрашивает Алина.

– Что именно?

– Работа. Утром у меня такое чувство было, что из меня все соки вытянули. Казалось, до кровати доползти бы и рухнуть. А сейчас, как только сирену услышала, так и вздрогнула. Против воли мысли появились – что там? Что за вызов? Нужна ли помощь?

– И на ходу бы в машину прыгнула, – улыбаюсь я. – Да, есть такое дело.

– Антон, вас подвезти? – кричит через двор Серега, открывая дверь своего «Москвича».

Мотаю головой.

– Нет, мы сами. Спасибо.

Выходим со станционного двора, щурясь от непривычно яркого солнца. Кажется, даже стало немного теплее. Хотя, может, солнце здесь и не причем.

Тринадцатая бригада, проехав мимо, сигналит нам. Мы машем руками им вслед. Счастливого вам пути, ребята. Легкой дороги, первого этажа, уважительных родственников, вежливого больного.

Оборачиваюсь на здание подстанции, окаймленное высокими, мокрыми с ночи, кипарисами. Во дворе началась небольшая суета – у «пятерки», кажется, поломалась машина. Сразу трое водителей, судя по жестам, ругающиеся, на чем свет стоит, пытаются подступиться к приоткрытому капоту «ГАЗели», откуда вырывается белая струя пара.

– Жалко, что все так, – вздыхает Алина. – Машины старые, форма холодная… ведь для людей же работаем. А они на собственное здоровье денег жалеют.

Я беру ее за руку.

– Ничего. Если все пойдет, как я думаю, скоро будем работать с новыми, импортными, укладками вместо наших развалюх.

– Откуда ты знаешь? – вскидывает бровки Алина.

– Интуиция.

Держась за руки, мы идем по утренней, залитой светом, улице, покачивая сумками, где лежит рабочая форма. Нам хорошо. Эта смена была тяжелой, как и многие до нее. Что-то, несомненно, она в душе сожгла, что-то, наоборот, возродила из пепла. Пусть так. Рано или поздно люди поймут… впрочем, поймут ли? Смогут ли признаться самим себе, что всю свою жизнь недооценивали труд медиков «Скорой помощи», людей, перед глазами которых проходит столько человеческого горя и трагедий?

Я люблю свою работу. Люблю свою холодную «ГАЗель», люблю ругань Офелии, люблю болтливый говорок Дарьи Сергеевны, циничность и простоту Сереги, люблю толчею в заправочной и шквал вызовов в рации, люблю свою бригаду. Кажется, начинаю любить даже милое молчание прильнувшей к моему плечу Алины. Даже поганец Гена мне дорог… потому что он мой, скоропомощной, поганец. Мы – единое целое. Мы – одна большая, накрепко соединенная профессией, семья. В отличие от многих все мы, даже жаждая денег, все равно работаем за идею.

Мы – фельдшера «Скорой помощи». Мы – золотая середина передового края здравоохранения, мы – та грань, на которую опирается массив врачебных знаний, и за которую цепляются умирающие человеческие жизни. Мы несем этот тяжкий крест отнюдь не так, как рисовалось в религиозных писаниях – не в белых одеждах и венцах из роз – нет, мы залиты потом, измазаны кровью и грязью, наши руки все в мозолях и ссадинах, нет на лицах благостного выражения, какое бывает у праведников и обкурившихся олигофренов, слова наши далеки от текстов нагорной проповеди и изъеденной молью клятвы Гиппократа, они далеки даже от слов, принятых в приличном обществе. Нас не любят за это, нас презирают, нам плюют вслед, очерняют в толпе – но без нас не могут.

Я горжусь своей работой.

Я горжусь каждым своим выполненным вызовом, каждым человеком, облегченно вздохнувшим после отпустившей боли, сниженного высокого давления, заткнутой раны и остановленной крови.

Я знаю, для чего мне жить. И живу. Все мы – живем.

Мы – фельдшера «Скорой помощи».

Взгляд со стороны

Проснулся я, наверное, с пятой попытки. Нет, вру, конечно, максимум с четвертой. Или третьей. Точно не помню, голова как чужая после двадцати часов работы. Сплошное издевательство над простым фельдшером: вызов – на станцию, вызов – опять на станцию, вызов – снова на станцию. И только глаза зажмуришь, только курткой накроешься: «НА ВЫЗОВ БРИГАДЕ ВОСЕМЬ». Чтоб вам лопнуть…

Если меня не подвел на сей раз слух, позвали амбулаторно[37]. Это еще ни о чем не говорит, но все же лучше, чем дальнее село и полкилометра пешком в такую холодину под зыбким лунным светом спотыкаться о камни тропинки, чтобы разъяснить очередной, пригревшейся под одеялом селянке, что голова у нее болит от подпрыгнувшего АД, которое она и сама могла вполне вернуть к рабочим нормам, скушав таблетку нифедипина, стоящего тут же, на трюмо. Амбулаторно… кого черт принес в такое время амбулаторно? Если бы действительно плохо себя чувствовал – вызвал бы на дом, а уж если нашел силы дойти до станции – значит, не так уж плохо себя чувствовал. Ну а если все не так плохо – так какого дьявола тогда вообще пришел в четыре часа ночи?

Я зашарил ногами под кушеткой в поисках туфлей, зафутболив одну из них, в результате, аж под тумбочку. Ругнувшись, встал на карачки, разыскивая обувь в темноте.

– Ты чего там шуршишь, Витька? – поднял голову с подушки водитель. – Вызвали?

– Лежи, лежи, амбулаторно нас, – пальцы наконец-то ухватили туфлю за задник.

– А вдруг повезем?

– Позвоню, если повезем, – пообещал я, с кряхтением натягивая обувь – ноги так отекли за сутки, что туфли казались чужими.

Коридор станции на втором этаже был пуст настолько, что мои шаги по линолеуму гулко отражались от стен. Я шел мимо полуоткрытых бригадных дверей, откуда доносилось сопение спящих людей. Смена выдалась тяжелая – погода подвела. Несколько дней назад вдруг выглянуло солнце, стало жарко настолько, что я сам лично видел бабочку-капустницу, летавшую в растущих около станционной ограды лопухах. Три дня эта благодать продержалась, а потом резко, как и полагается в этой жизни и согласно законам нашей весны, закончилась – без всякого предупреждения на город обрушился дождь с градом, температура совершила обратное сальто на десяток градусов вниз, а носы граждан тут же наполнились секретом слизистых, обильно изливаемым в платки и салфетки. В поликлинику из заболевших обратился, в лучшем случае, каждый десятый. Оно и понятно – на дом участковый не придет, а по такой погоде тащиться самому как-то не улыбается. Поэтому все эти добрые люди, как полагается законопослушным гражданам, дотянули до температуры 39 °С и с чистой совестью стали звонить в «Скорую». Я лично весь день только и лечил, что «температуры». Рутину скрасило только два «давления» и одна разбитая коленка у игравшего в футбол подростка.

По пути со второго этажа на первый мне попался фельдшер с кардиологии – все забываю его имя – бредущий неуверенной походкой в комнату, сгорбившись под тяжестью кардиографа и дефибриллятора.

– Спать, спать, спать… – бормотал он. – Сил моих нет…

Мне показалось, что меня он и не заметил. За ним проследовала, зевая и деликатно прикрывая ротик ладошкой, Лиля, второй фельдшер.

– А врача где потеряли? – вяло поинтересовался я, уступая им дорогу.

– Карточку пишет, – вполголоса ответил парень с забытым мной именем, не останавливаясь. – Труп там. Полчаса с ним возились, да все впустую. Там такая онкология, что… – он махнул рукой. – Отмучался дедуля, одним словом.

Я побрел по коридору первого этажа, бездумно разглядывая уже до трещинок и подтеков краски знакомые стены и стенды, эти стены украшающие. Особенно мне глянулся один, где красочно изображены две ладони, объятые пламенем и держащие человеческое сердце. «Светя другим, сгораю сам» – приписано ниже. Стенд старый, его уж давно поделили для своих нужд завхоз и эпидемиолог, обвешав его плакатами и приказами, касающимися пожарной безопасности и профилактики ВБИ[38] на догоспитальном этапе. Но надпись осталась, хотя и поблекла с годами. А вот интересно, много ли будет света другим, если я вздумаю запалить вот так вот собственное сердце? И пользы? Бррр… спросонья в голову какая-то чушь лезет.

– Что там, Инна Васильевна? – поинтересовался я, забирая карточку в окошке диспетчерской. Диспетчер молча посмотрела на меня и так же молча отвернулась. М-да, запамятовал я как-то, что Инна Васильевна у нас манерами не избалована. Я раздраженно сложил карточку вдвое, с грохотом выволок тяжелую терапевтическую укладку из ячейки в заправочном кабинете и толкнул дверь кабинета амбулаторного.

На кушетке сидел мужчина средних лет, выглядевший настолько здоровым, что у меня мгновенно подкатила к горлу злость. Одет он был в новые синие джинсы с множеством заклепок, выстроившихся по шву в блестящую фалангу, тесную кожаную куртку, обтягивающую талию, а под курткой имел светло-зеленый свитер с вышитым давно уж забытым детьми Чебурашкой на груди. Волосы у него на голове были настолько белыми, что казались крашенными, но таковыми не являлись. Глаза были под стать свитеру – светло-голубые, как у канонических «голубоглазых блондинов», и тоже производили впечатление некой ненатуральности. Впрочем, это могли быть и контактные линзы.

В общем, непонятный какой-то был мужчина.

Я нарочито громко поставил укладку на пол и уселся за стол, разворачивая карту вызова.

– Доброй ночи.

– И вам доброй ночи, доктор, – широко улыбнулся пациент. Он настолько радостно это сказал, что я недоумевающе поднял глаза. Издевается, что ли? Нет – «Чебурашка» смотрел на меня искренними голубыми своими глазами, и ни в одном из них не было издевки.

– Что вас беспокоит? – поинтересовался я, вынимая из нагрудного кармана ручку. И едва не чертыхнулся, сообразив, что забыл в комнате фонендоскоп с тонометром.

– Я пришел за вашей помощью.

– Сюда все приходят за помощью, – теряя терпение, повысил голос я, судорожно соображая, как бы техничнее смотаться на второй этаж за «давленометром». Тащить с собой сумку тяжело, оставлять с этим чудиком – страшновато. Мало ли… Ценного там ничего нет, но за пропажу по голове никто не погладит. – Конкретно, что вас беспокоит?

Мужчина вздохнул.

– Я хотел бы поговорить с вами, не вызывая вашего раздражения разговором. Но, опасаюсь, что не преуспею в своих стремлениях.

«Преуспею»? «Стремлениях»? Это откуда он нахватался таких архаично-извитых выражений? Он, часом, не из этих, истинно верующих?

– Поговорить? Вы обратились в четыре часа ночи на «Скорую» помощь для того, чтобы поговорить?

– Да, – снова улыбнулся мой непонятный собеседник. – Время мне показалось вполне подходящим для этого.

Я выпрямился на стуле.

– А вы в курсе, что в четыре ночи очень хочется спать? Особенно тем, кто пашет двадцать четыре часа подряд, говорливый вы мой?

– Да, разумеется. Но иначе разговора у нас просто не состоялось бы. Мое время…

– Его и не состоится, – отрезал я, вставая. Черт с ним, с тонометром, все и так понятно. – Если в помощи вы не нуждаетесь, то чешите отсюда на все четыре стороны, договорились?

– Хорошо, доктор, – покорно сказал пациент.

– Я не доктор, – нетерпеливо ответил я, – я фельдшер. Долго вас ждать?

– Буквально минуту. Я прошу вас – выслушайте меня, не перебивая, после чего я избавлю вас от своего присутствия. Обещаю.

– Ладно, только побыстрее, – нелюбезнее, чем хотел, ответил я, присаживаясь на край стола, дабы подчеркнуть неофициальность происходящего. Спасибо Инне, всучила вызовок, зараза.

– Вы не спросили моего имени, – снова широко улыбнулся пациент. – И тем самым не поставили меня в затруднение, потому что я не знаю точно, как вас сказать его. Впрочем, вы, размышляя, не издеваюсь ли я, назвали меня Чебурашкой – меня устроит и такое наименование. А вас?

Я часто заморгал, уставившись на него. Откуда он узнал?

– Что?

– Извините, – покачал головой мужчина. – Я все время забываю, что вы не готовы… Ладно, это не относится к делу. Да, я могу читать ваши мысли, как поверхностные, так и самые сокровенные. Просто примите это, и давайте перейдем к главному.

– Что… что вы можете делать?

Пациент вздохнул, поерзал на кушетке, устраиваясь поудобнее.

– Боюсь, в двух словах не объяснить. Но я постараюсь – иначе вы немного не поймете, чего я от вас хочу.

Мягко говоря, я до сих пор не понимал вообще, что происходит, не говоря уж о желаниях моего странного ночного гостя.

– Я, как бы это вам сказать, не из вашего мира.

А, теперь понятно. Это уже не первый посланец Божий, встреченный мной за мою карьеру.

– Боюсь, что вы ошиблись, – тут же поправил меня «Чебурашка». – Я не посланец Божий, не ангел, не бес и не прочие элементы вашей религиозной и псевдорелигиозной мифологии.

Меня выдало лицо – слишком уж я побледнел, выслушивая это. Да откуда он знает? Неужели и правда читает мысли?

– Можно так сказать, я – ученый, если мерить вашими мерками.

– И что вы изучаете? – хрипло спросил я.

– Вас, – просто ответил гость. – Людей. Вы – моя научная работа, мой предмет, которому я посвятил большую часть своей жизни.

– Простите… я до сих пор не понимаю…

– Прощаю. Я и не требую от вас понимания.

Я вытер внезапно вспотевший лоб рукой. Кажется, минут пять назад я хотел спать?

– Тогда какого лешего вас принесло на «Скорую помощь», если вы… не знаю, инопланетянин или кто вы там? Почему бы вам не обратиться…

– Вы сами понимаете, почему, – печально улыбнулся пришелец. – Контакт с властями чреват либо ненужным официозом, либо длительным заключением под стеклянный колпак для наблюдения. И то, и другое только затормозит мою работу.

За полускрытым натянутыми на лесках занавесками окном было темно, слегка гудела люминесцентная лампа над головой, динамик селектора, висящий над кушеткой, статично потрескивал. Дверь неизвестного происхождения, всегда, сколько я себя помню, запертая на висячий замок с секреткой и опечатанная, все так же располагалась в дальнем углу, у завешенного белой занавеской окна. Где-то за окном, спрятавшись в щели фундамента станции, в окошке стерилизационного отделения, исходил трелями пригревшийся невидимый сверчок. А на кушетке передо мной, мило мне улыбаясь, сидел инопланетянин. Интересно, «психи» на станции?

– Не стоит так переживать, – покачал головой мой гость. – С вашей психикой все в порядке – кроме, конечно, резкого всплеска психоэмоционального характера на столь нетипичное для вас известие.

– Хватит шарить в моей голове! – опомнившись, рявкнул я. – Это вам не городская библиотека!

– Простите великодушно. Может, приступим?

– Приступим к чему?

– К разговору. Я хочу задать вам несколько вопросов, после чего вы можете продолжать свой отдых.

– Послушайте, зачем вам вопросы, когда вы и так все можете… не знаю, просканировать, что ли? – ехидно спросил я, убирая ручку в нагрудный карман.

«Чебурашка» нетерпеливо отмахнулся тонкой рукой, украшенной серебряной цепочкой.

– Это не совсем то, что вы себе представили. Мыслескольжение не является самодостаточным методом. Ну… даже не знаю, как сказать, чтобы вы поняли. Это все равно, что читать технический справочник без иллюстраций, полный специализированных и, в большинстве своем, чуждых вам терминов. Иное дело – разговор с техником, работающим и способным разъяснить все простыми и доступными словами.

– Логично, – нехотя согласился я.

– Отлично, – улыбнулся гость. – Видите ли, все дело в том, что я давно изучаю вас, как вид, в совокупности вашей жизнедеятельности в условиях замкнутого пространственного ареала[39].

– Как-то сухо звучит, – заметил я. – Словно речь идет о колонии микробов на питательной среде, ей-Богу. Что вы подразумеваете под замкнутым ареалом?

– Вашу планету, разумеется. Вы живете только в ее пределах, не имея выхода во внешнюю среду.

– А космические полеты? Вы недостаточно подготовились, изучая нас, Чебурашка. Мы, к вашему сведению, уже в космос летаем.

– Ах, это… – мой посетитель искренне рассмеялся. – Это такие мелочи, о которых даже не стоит упоминать. Недалекие вылазки на ближнюю орбиту с черепашьей скоростью – это, простите, достижение настолько малое, что им можно пренебречь.

Я невольно бросил взгляд в темноту окна, где, невидимый сейчас за высаженными магнолиями и акациями, белел в темноте каменной бюст, стоящий возле аккуратной клумбочки с нераспустившимися еще цветами.

– Наша подстанция находится на улице, названной в честь первого человека, вышедшего в космос. Неподалеку отсюда его памятник. Вы бы повежливее о покойном…

«Чебурашка» склонил голову, тряхнув светлыми прядями.

– Прошу меня извинить. Я не имел цели оскорбить ни его, ни вас. Но, все же, вернемся к нашему разговору. Вы не против?

– Только за, – я демонстративно покосился на часы, щелкавшие секундной стрелкой на отделанной серо-белым кафелем стене. – Глаза слипаются, знаете ли…

– Замечательно. В принципе, моя научная работа достаточно подробно смогла описать вашу жизнедеятельность. Истории государств, войн, открытий, достижений – все это мною изучено, систематизировано и классифицировано в соответствии с основной теорией.

– Это какой же? – заинтересовался я.

– Простите, не могу сказать. Это информация, которая не должна быть разглашена – ибо исказит ход… ммм, эксперимента.

– Ну-ну…

– Я работал, так сказать, с готовыми материалами, полученными путем… э-ээ, разведки, слежения… ну, иными словами, не имел прямого контакта с объектом изучения. Так вот, меня смутило несколько моментов, которые не укладываются в теорию – и подробный анализ полученных данных ничего не дал. Поэтому я принял решение – довольно рискованное решение – поговорить с человеком непредвзятым.

– Так говорите же!

– Меня заинтересовал один момент, нарушающий стройность вашего морально-этического базиса.

– Господи, сколько замудренных слов на ночь глядя, – скривился я. – Вы не в аудитории, профессор. Выражайтесь яснее.

– Ценность человеческой жизни, – разделяя каждое слово, произнес «Чебурашка». – Права человека. Их объявленная и фактическая реализация.

Я вздохнул, обмякая на столе. Уж в чем я не силен, так это в вопросах философии и права. Даже в училище лекции прогуливал, чтобы не мешать храпом остальным…

– Понимаете, возникает, как вы выражаетесь, нестыковка. Ваша теория говорит – жизнь человека бесценна. Ваша практика характеризуется постоянными войнами, истреблениями большого количества людей, пытками, убийствами. Ваша теория утверждает, что спасение жизни – первейшая обязанность и наивысшее благо, практика отмечает сотни умирающих ежедневно от того, что их просто никто не собирался спасать. Я прав?

– Все так, – не счел нужным спорить я. – Теория часто расходится с практикой.

– Более того, – не дал себя сбить Чебурашка, – по дороге сюда, возле дома с надписью «Гагарина, 16» на стене я видел лежащего на лавке мужчину… кажется, он был бездомным, судя по тому, что ночевал вне согретого должным образом помещения, а также одежда, которая была на нем…

– И? Вызвали бригаду?

– Нет, просто удивился общественному неучастию. Долго ждал прохожих, но их не было. Стучал в двери домов – мне не открыли. Я остановил двух человек в одинаковой одежде, занимающихся охраной правопорядка, судя по форме, оружию и нагрудным знакам, указал им на этого мужчину… почему вы смеетесь?

– Извините, – покаялся я, с большим трудом сгоняя улыбку с лица. – Дальнейшее мне уже известно. Данные охранники правопорядка в одинаковой форме сначала проверили ваши документы, потом, коль вы здесь, а не в «обезьяннике», сочли их не фальшивыми, после обнюхали вас, а потом посоветовали вам идти своей дорогой, и не мешать людям работать.

– Вы как будто присутствовали при разговоре!

– Практика, – пожал плечами я. – А напоследок, наверное…

– … посоветовали вызвать «Скорую», – закончил «Чебурашка». – Я узнал, где находится «Скорая» и что это такое, и вот, пришел, как видите.

– Вижу. А что же такое «Скорая», согласно этому объяснению?

– Это служба, созданная для спасения людей, попавших в беду, – вполне серьезно сказал мой ночной гость, строго глядя на меня. – Или меня ввели в заблуждение?

– Даже не знаю, – честно признался я. – Это с какой стороны взглянуть на нашу работу.

– Для этого я и пришел, – подвел итог пришелец. – Как я понял, вы первые и главные, кто занимается охраной ценности человеческой жизни и здоровья. Так?

– Так…

– Ваша задача – спасать и выручать тех, кто попал в беду…

– Упрощаете, – перебил я. – В беду может попасть водитель, у которого спустило колесо на трассе. Или неверный муж, чей презерватив дал трещину в момент забав с проституткой. Наша задача – это оказание медицинской помощи на догоспитальном этапе тем, чье состояние угрожает непосредственно их жизни и здоровью.

– Это благородно, – помолчав, ответил гость. – Но… тот человек, лежащий на лавке – разве его жизни и здоровью ничего не угрожает?

– Возможно, – помедлив, ответил я. – Вы хотите сделать вызов к нему?

– В вашем голосе я слышу иронию. Почему?

– Да потому, что мне известно дальнейшее развитие событий. Лежащий мужчина окажется в доску пьяным бомжем, пошлет бригаду матом в известном направлении, а то еще и драться полезет. А если и согласиться ехать в больницу – там его в течение десяти минуть выставят за дверь, как неподлежащего госпитализации.

– Может, стоит с ним просто поговорить?

– Отчего же вы не попробовали? – хмыкнул я. – Если вы так печетесь о его здоровье – почему вы не попытались сделать этого? Почему сначала привлекли милицию, потом нас? Испачкаться боитесь?

Гость некоторое время помолчал, размышляя.

– Нет… наверное. Не знаю… Просто я не обучен, как спасать людей. И что нужно для этого – тоже не знаю.

Его искренность остудила меня, готового вылить на его белобрысую голову поток ядовитого сарказма, припасаемого мной для подобных ситуаций.

– Но… ваше равнодушие меня, если честно, смущает. Вы же медик?

– Как видите.

– Так почему вы не спасаете того человека?

Я тяжело вздохнул. Если все же сей мультипликационный персонаж тот, за кого себя выдает – а выдает ни больше, ни меньше, как за пришельца со звезд – то ликбез затянется. Впрочем, это может быть всего лишь шустрый мальчик из какого-нибудь модного столичного журнала, снабженный азами психологии, ищет материал для сногсшибательной статьи, ориентированной на тоскующих в модных салонах гламурных читательниц. Что-то такое кричащее из серии «ЖУТКИЕ ФАКТЫ О РАБОТЕ «СКОРОЙ СМЕРТИ» В ТИХОМ КУРОРТНОМ ГОРОДКЕ!!!». Это многое объясняет – но ничего не упрощает, потому что в этом случае распинаться предстоит на порядок больше.

– Знаете, один… точнее один из двоих классиков нашей литературы хорошо отметил тот факт, что спасение утопающих – дело рук самих утопающих. А спасать того, кто упорно тянется ко дну – дело бесполезное и неблагодарное. Сизифов труд, иными словами.

– То есть вы хотите сказать, что данный человек сам желает лежать на улице в холодное время года? – поразился юноша. – Мерзнуть и медленно погибать?

– Вероятно, нет. Но и делать ничего, чтобы не лежать на этой самой улице – не делает.

– Вероятно, он просто не имеет сил и возможности?

– Может быть. А может быть, и нет. Я не говорю о том, что он имеет желание замерзнуть. Я говорю о том, что он не имеет желания бороться за то, чтобы этого не случилось. А силы, возможности… это понятия наживные. Дорогу осилит только идущий, или, хотя бы, желающий идти.

– Бесспорное заключение, – «Чебурашка» с интересом взглянул на меня.

– Не мое, – я покачал головой. – Это сказано задолго до меня. Дело не в этом. А что касается моего, как вы говорите, равнодушия… Вы знаете, кто такой герой?

– Да, разумеется. Это человек, мужского или женского пола, совершающий благородные поступки, часто очень рискованные, во имя спасение жизней других.

– Чудесная формулировка. А ради чего он совершает эти поступки, вы в курсе?

– Вероятно, сознавая ценность человеческой жизни. И придавая ей настолько большое значение, что пренебрегает ценностью собственной жизни. Я прав?

– Вы правы. Сам факт героизма – то есть, риска собственной жизнью во благо чьих-то еще – является проявлением некой внутренней потребности, связанной с высшими побуждениями.

– Ваша работа, если я правильно слежу за вашей мыслью, совпадает с функцией героя? – догадался «Чебурашка». – Но… тогда вы меня смутили еще больше. Если роль медика в самоотверженном спасении чужой жизни, то почему же тот человек…

– Поймите одну маленькую, но весьма важную вещь, – перебил я, – эта потребность возникает добровольно. Не из функциональных обязанностей, а по доброй воле она возникает. Если человека отправят совершать тот же подвиг по категоричному приказу, под дулом автомата – подвиг он, может быть, и совершит, но мотивы его будут иными. Да и подвиг может получиться не совсем такой, какого ждали. Давайте проследим этиологию, если уж вам так интересно.

– Крайне интересно.

Я откашлялся.

– Изначально медицина, зародившись в человеческом обществе, ничем не отличалась от других ремесел – в плане оплаты и общественного отношения. Платили цирюльнику за бритье, платили мяснику за свиную грудинку, платили проститутке за постельные радости – и платили врачу за лечение, причем все это считалось нормальным, естественным и правомерным, как с точки зрения закона, так и с точки зрения морали. То есть, от врача ждали лечения за деньги – но ни в коем случае не имели права требовать его бесплатно, и уж тем более не заикались даже о самопожертвовании. Врач мог помочь – а мог и не помочь, все зависело от его желания, и никто не посмел бы его упрекнуть в бессердечии, жадности и нечеловечности, если он отказал в помощи тому, кто не в силах был за нее заплатить. Это было в порядке вещей.

– В более ранние времена человеческая жизнь не была так ценна… – неуверенно произнес мой гость.

– Она никогда не была ценна, – с нажимом сказал я. – Никогда. Ни тогда, ни сейчас. Просто наши предшественники, извините за просторечие, меньше кривлялись в этом отношении, нежели наши современники. Пойманному на рынке вору без разговоров рубили правую руку прямо на том же прилавке, убийцу почти сразу же вешали на ближайшем дереве, хаму мгновенно ломали нос и прочие выступающие части тела, стоило ему изречь нечто оскорбляющее слух. И наоборот – убивали с целью ограбления за ближайшим поворотом, рабство было узаконено и неприкрыто, феодальные князья вовсю пользовались правом «первой ночи» и самосуда, а спартанские мужи проводили нехитрую дифференцировку новорожденных, кидая более слабых в пропасть. В Европе церковь, базирующаяся на «не убий», радостно жгла еретиков и гоняла крестовые походы, истреблявшие все живое инаковерующее, на Западе линчевали негров и вырезали коренных обитателей Америки, в Стране Восходящего Солнца среди мужчин считалось абсолютно нормальным во избежание позора убить своих детей и распороть себе живот. Вот она, ваша пресловутая ценность. Сейчас ценность декларируется, да. Но только, как я уже сказал, теория не соответствует практике.

– Но есть же определенный закон, гарантирующий защиту жизни?

– Закон у нас давно сродни дышлу, – горько усмехнулся я. – В силу своей косности и отдаленности от простого смертного он доведен до абсурда. В попытке избежать ущемления чьих-либо прав закон volens-nolens[40] начинает валять дурака, действуя строго противоположно тому, чему он задуман. Вы новости последние не смотрели? Нет? А жаль. Там показывали убийцу, похищавшего и отправившего за три года на тот свет пять девочек, которых он предварительно и неоднократно насиловал. По мне, простому смертному, чтобы задушить эту скотину, вполне хватит найденных у него в подвале дома трупов. А он сейчас сидит в ИВСе, на государственном пайке – то бишь все мы, в том числе и родители убитых девочек, сейчас оплачивают его проживание. И охраняют его трепетно, как бриллиант короны, чуть ли не взвод ОМОНа сторожит. А кто охранял тех девочек? Далее будет суд, этой мрази еще предоставят адвоката, который будет ее защищать (опять же, оплата его труда будет осуществлена деньгами налогоплательщиков) – и дай то Бог, чтобы не защитил – а потом, по окончанию долгоиграющей тягомотины с доказательством его вины, как будто мертвых тел мало, поелику у нас жутко ценят человеческую жизнь и в силу этого отменили смертную казнь, этого, с позволения сказать, человека, отправят в тюрьму. И он будет жить дальше, опять же, на государственных харчах, за наши налоговые деньги; жить, не скажу, что долго и счастливо, но жить – он, угрохавший пять ни в чем не повинных душ!

«Чебурашка» провел рукой по волосам, звякнув цепочкой. Видно было, что он слегка ошарашен услышанным.

– А вы говорите – ценность, – злорадно сказал я, испытывая плохо контролируемую потребность «дожать». – Ценность эта эфемерна и размыта, существует, в основном, на бумаге.

– Мне непонятна ваша позиция. То есть, вы считаете, что лучше вернуться к ранним формам общественного взаимоотношения, когда убийство было нормой?

– Оно и сейчас норма. Нам ежедневно в уши сгружают информацию о том, сколько было убито заложников очередного «борца за свободу» при попытке его задержать, сколько пассажиров сгорело заживо при аварийной посадке самолета, отлетавшего три срока своей эксплуатации, сколько утонуло, задохнулось, не родилось, повесилось… Мы даже не вздрагиваем, слушая и наблюдая все это. Мы привыкли. А привыкают обычно к тому, что повторяется часто и регулярно.

– И вы считаете, что логичнее бросать детей в пропасть?

Сверчок издал истеричную трель и замолчал. Я пересел со стола на стул, сообразив, наконец, что беседа затянется.

– Как вам сказать… Как дитя своей эпохи, воспитанный в духи гуманной философии, которую вы сейчас защищаете, я, разумеется, не могу за это проголосовать. Более того, я работаю в службе, которая призвана всеми имеющимися у нас на вооружении силами этому помешать. Но как человек мыслящий я все же считаю, что инкубировать заведомо нежизнеспособные элементы системы нелепо.

– То есть?

– То есть все то, что живет, дышит и питается на нашей планете, сформировалось путем естественного отбора и борьбы за существование. Ну, почти все… кое-что создано искусственно, но не об этом речь. А принцип борьбы за существование прост – выживает сильнейший. Это жестоко с точки зрения нынешней морали, но это гораздо эффективнее с природной точки зрения. Потому что только это предохраняет нас от деградации.

– А вы считаете, – недоверчиво усмехнулся «Чебурашка», – что человечество деградирует?

«Если достанет блокнот и начнет записывать – вышвырну за дверь», – мелькнула мысль. Вопрос провокационно журналистский. Но мой гость ничего не достал, продолжая изучать меня взглядом.

– Я не считаю. Я знаю это. Сейчас человечество можно сравнить с красивым хрупким цветком, растущим под хрустальным колпаком, где искусственно создана нужная температура, влажность, питание и прочие условия существования. Но если в силу чего-либо этот колпак раскокать – цветок, поверьте, долго не проживет. Так оно и есть. Мы настолько прикипели к батареям центрального отопления, телевизорам, машинам, анальгину и горячей пище, очищенной химически от канцерогенов, что просто не выживем, если все это махом исчезнет. Спартанцы, когда выбирали детей поздоровее, понимали еще тогда, что если бы они взвалили бы на себя всех больных, немощных и увечных, они, может, и выглядели бы благородно в чьих-то там глазах, но тогда они никогда не стали бы самым сильным военным государством в Древней Греции. А мы этого не понимаем. И деградируем, как следствие. Если раньше девки рожали в поле, практически не прерывая жатвы – и рожали здоровых, доношенных детей, то теперь какая женщина родит без обязательных патронажей, массы анализов, еженедельного осмотра гинеколога, инфекционного контроля, психоэмоциональной подготовки к родам, стимуляции родоразрешения, эпизиотомии[41], ушиваний, обученного медперсонала, занимающегося родовспоможением? Да она умрет без медицинской помощи при осуществлении физиологического, по сути, акта – того акта, который она же пару сотен лет назад осуществляла самостоятельно, нормально и беспроблемно. Что дальше? Скоро мы уже по большой нужде будем ходить только под врачебным контролем?

– Мне кажется, вы сгущаете краски. Если бы ваше общество, как вы утверждаете, деградировало, разве существовали бы все достижения науки, которыми оно пользуется?

– О да, – усмехнулся я. – Интеллектуально мы прогрессируем. Только я бы назвал это не эволюцией, а компенсацией. Знаете, как у слепых – за счет отсутствия зрения у них развивается великолепный слух. Так и мы, мыслим возвышенно за счет регрессии общественного уровня здоровья. А уж он-то у нас ниже плинтуса. Даже по сравнению с аналогичными годами прошлого века, чего далеко ходить? Кто слышал тогда об остром инфаркте миокарда в девятнадцать лет? Об инсульте в двадцать четыре? А сейчас такое сплошь и рядом. Это как, показатель прогресса?

– Может, это плата за прогресс?

– Ерунда. В той же древней Греции практиковалось гармоничное развитие души и тела, сочетавшее в себе как воспитание интеллекта, так и воспитание физического здоровья, которому, как известно, также нужно учиться. И такой деградации, как сейчас, не наблюдалось. Да и сам прогресс нашего общества относителен – он больше напоминает ремиссию болезни, затихшей на время, дабы набраться сил и перейти на новый этап. Если вспомнить причину вашего появления здесь, то раньше бездомные тоже были, если вы в курсе. Только в царские времена имели место быть так называемые богоугодные заведения, специально для данной категории людей. Господствовавшая позже в стране Советская власть тоже худо-бедно их пристроила, организовав дома престарелых и трудовые колонии, а также больницы и отделения сестринского ухода для тех людей, кто оказался на обочине жизни. А теперь все это рухнуло, терапия дала лишь временный эффект, бездомных снова полный город, да только теперь мало кто ими интересуется. Даже богоугодных больниц для «обмирающих» не осталось. А вы говорите – прогресс.

– Но…

– Возьму я сейчас этого бомжа в машину, – продолжал развивать тему я, внезапно разозлившись. – Что дальше? Куда мне его девать? В больницу? Это не приют для бездомных, это заведение, куда поступают тяжелые больные с характерными клиническими показаниями для госпитализации. Плюс, за свое лечение они, хоть и опосредованно, но платят, ибо имеют страховой полис. У бездомных полиса нет – и за свое проживание, лечение и питание он никак заплатить не сможет. Разве что «большим спасибом», которое, может, и утешит лечащего врача, но для бухгалтерии будет слабым аргументом, когда обнаружится, что выделенные больнице деньги налогоплательщиков ушли на человека, который налоги не платит и вообще – противопоставляет себя государству, никак не работая на его благо. За такой альтруизм все руководство мигом схлопочет по шапке. Поэтому в больницу его, разумеется, не положат. Так что же мне с ним делать? К себе домой везти?

– Я с трудом верю, что у вас нет учреждений, занимающихся уходом за подобным контингентом, – признался «Чебурашка». – Ведь у вас такая мощная система организации здравоохранения.

– Система у нас мощная в торсе, – кисло улыбнулся я, – зато хромая на обе ноги. Именно проблема ухода у нас и является болевой точкой. Самая низкооплачиваемая ставка в медицине – ставка санитара. Их не считают медиками, не смотря на то, что они работают в медицине, и труд их тарифицируют крайне невысоко. Так, не должность, а синекура, время убить! А больным ведь требуется не только квалифицированная медицинская помощь, но и своевременный, грамотный уход. Их может оперировать золотой просто хирург – не без своевременных перевязок, подмываний, кормлений в постели, подкладывания судна, профилактики возникновения пролежней и чистки зубов больной загнется на третий день после операции от развившейся инфекции. Врач этим заниматься не будет – у него своих обязанностей выше крыши. А санитар… поверьте, никогда не было у дверей стационара толпы людей, готовых за грошовую зарплату выгребать вручную, извиняюсь, чужое дерьмо из-под чужих ягодиц двадцать четыре часа в сутки. Сейчас же, в рамках все возрастающего социального неравенства, их и того меньше. Какой юноша захочет таскать тяжеленные биксы, вонючую мочу и фекалии плюющихся туберкулезной мокротой бомжей, если зарплата при этом не покроет даже дорожных расходов поездок на работу в переполненной маршрутке? Да его друзья, что раскатывают на иномарках с кожаными салонами и встроенными компьютерами по безбожно дорогим ночным клубам, на смех поднимут. Какая девушка захочет уродовать сутки волосы под колпаком, не носить косметики, губить осанку при перекладывании тяжеленных больных и забыть о маникюре, иными словами – махнуть рукой на средства обольщения потенциального мускулистого голубоглазого блондина, являющегося по совместительству сыном арабского шейха-мультимиллионера – и все это за копейки, которые можно легко потратить за день на квартплату? И то – не хватит… Сейчас у молодежи другие герои – криминализированные дяди и тети, которые посредством стрельбы и мордобоя вершат справедливость, попутно огребая массу денежных знаков. Вот это – круто! Вот за это – уважают и уважать будут! Этим можно прихвастнуть в компании за бутылкой пива. А попробуй рассказать в той же самой компании, как ты чудесно обработал гнойную рану, как великолепно вскрыл карбункул[42], как профессионально ввел мочевой катетер и как мастерски поставил сифонную клизму – тебя из-за стола вытолкают, чтобы аппетит порядочным людям не портил.

– Это звучит пугающе, но, все же…

– Есть, конечно, больницы сестринского ухода, – перебил я. – У нас одна даже существует. Да вот только попасть туда не так просто – узнавал, было дело. Бесплатно, опять же, никто этого бездомного досматривать не будет. Люди, помещаемые в этот стационар, перечисляют свою пенсию на его счет, собственно говоря, оплачивая уход и процедуры таким вот образом. Да и то, чтобы туда попасть, их должны осмотреть представителя управления социальной защитой населения и вынести свое заключение, что, да, человек одинокий, беспомощный и нуждается в уходе в ЛПУ[43] стационарного типа. По «Скорой» его туда, разумеется, никто не положит.

«Чебурашка» растерянно взлохматил светлые волосы, снова зазвенев своей цепочкой.

– Я… не знаю… вы меня, если честно, смутили. После нашего разговора все, вместо того, чтобы проясняться, еще больше запуталось. Вы – относительно высоко развитая раса, раз пользуетесь такими техническими благами, как машины, глобальные компьютерные сети и сотовые телефоны! Неужели при всем этом вы не способны организовать собственное самосохранение?

Моя улыбка вышла кислой, как свежевыжатый лимонный сок.

– Способны-то мы, способны, да только кто его будет организовывать?

– То есть?

– Кто конкретно этим будет заниматься?

– Ну, у вас же есть люди на руководящих должностях, предназначенных для… вы снова смеетесь?

– Извините, – откашлялся я, силой сгоняя ухмылку с лица. – Все время забываю о вашей наивности. Понимаете, люди на руководящих должностях слишком заняты сохранением собственного места и собственного заработка, чтобы отвлекаться на нужды каких-то там медиков и какого-то там населения. У них и так своих дел хватает, чтобы нашими заниматься. Недосуг…

– Но они же несут какую-то ответственность, отчетность?

– Перед кем? Перед медиками? Перед бабушками-пенсионерками? Вы всерьез считаете, что они регулярно и подробно отчитываются перед нами о потраченных сред ствах, проделанной работе и обоснованности трат и распределении ресурсов?

Мой гость заерзал на кушетке.

– Хорошо, ну а вы? Почему не требуете реорганизации системы охраны здоровья?

– Мы? – удивился я, картинно вздергивая брови. – А что – должны?

Мы некоторое время помолчали, разглядывая друг друга.

– Может, я плохо выразил свою мысль? – наконец произнес «Чебурашка». – У меня нет трудности с языком, но нюансы в диалекте…

– Нет, мысль вы свою выразили предельно четко. Просто не учли некоторой подоплеки.

– Какой?

– Начнем с того, кто в ком нуждается: мы в пациентах или пациенты в нас?

– Вопрос риторический.

– И, все же, я хочу слышать ответ от вас.

– Разумеется, пациенты нуждаются в вас.

– Значит, у кого должен быть больший интерес в совершенствовании сферы здравоохранения? У нас или, все-таки, у пациентов? И кто должен требовать от руководства добавления бригад «Скорой помощи», покупки нового диагностического оборудования в стационары, оснащения новейшими лекарственными препаратами аптек, регулярного повышения квалификации всех медицинских работников? В чьих это интересах? В моих? Да мне до лампочки, если честно – буду ли я работать со старым кардиографом, буду ли с новым, оплата моего труда от этого не изменится. Я заинтересован в повышении качества диагностики лишь опосредованно – дабы не проморгать нечто угрожающее и не загреметь под суд за это. А вот пациент в этом качестве заинтересован кровно, так как если в моем случае речь идет лишь о свободе, в его случае речь идет о жизни. Его жизни. Так кому, все же, надо требовать этой самой реорганизации?

– А почему население этого не делает? – поинтересовался «Чебурашка». – Сказанное вами вполне логично – почему бы не довести это до умов людей и не направить их по этому пути? Да, думаю, есть среди них те, кто не нуждается в разъяснении, кто способен сам сообразить, что необходимо предпринять. Какова же причина того, что никто не требует?

Я грустно усмехнулся, воровато глянул на дверь и, поколебавшись, достал пачку сигарет.

– Я закурю, вы не против?

«Чебурашка» помотал головой.

– Вам необходимо потенцировать мыслительные процессы вдыхаемыми веществами? Разумеется – токсичность этой сгорающей травы не столь угрожающая для одного раза, поэтому, прошу, не стесняйтесь.

– Благодарю, – я пошарил в карманах в поисках зажигалки. Там, как и ожидалось, было пусто – видимо, выпала, пока я лежал, и ныне досыпает за меня на кушетке. – Увы, придется обойтись без потенцирования. Да Бог с ним. Так о чем мы? А, о причине… Тут все, как бы вам сказать, не так просто. Единой причины, разумеется, нет. Есть некоторая их совокупность, которая и приводит к той картине, которую мы имеем радость наблюдать.

– Например?

– Например, наше любимое русское «авось». Это слово, если вы не в курсе, иллюстрирует наше отношение к событиям жизни, в частности – событиям негативного характера. Каждый человек, буде здоров и цел физически, искренне верит, что смерть бывает только с другими, СПИД – это удел только наркоманов и лиц нетрадиционной сексуальной ориентации, а туберкулез можно подцепить, только отбывая срок в пенитенциарных учреждениях. А размышляя таким образом, он, естественно, и пальцем не шевельнет, чтобы что-то изменить в медицине, даже зная о ее нынешнем положении. Знаете, у нас есть такая поговорка – пока гром не грянет, мужик не перекрестится. Это как раз то, о чем я говорю.

– А остальные причины?

– Еще одна, – вздохнул я, – заключается в том, что нас, медиков, считают в быту кем-то вроде кровожадных каннибалов. Утрирую, конечно, но лечение всегда ассоциируется с болью – и не обсуждается даже, что ценой меньшей боли происходит избавление от гораздо большей боли, а то и смерти. Поэтому простой рядовой обыватель испытывает к слову «врач» некоторое отвращение, так как слово это ассоциируется с болезненными состояниями, о которых и вспоминать-то не хочется. Не любят нас люди, понимаете?

– Но вы же работает во имя их? – удивился «Чебурашка». Удивился уже менее выраженно, видимо, стал привыкать к изрекаемым мной алогизмам. Вот дал я ему, чувствую, повод поразмышлять на досуге.

– И что? Думаете, это способствует адекватной оценке и уважению?

– Судя по вашему тону, нет. Но почему?

– Знаете, в человеческом организме есть два самых загрязненных места, наиболее опасных в плане возникновения инфекционных заболеваний? Это рот и анус. Одно отверстие служит для приема пищи, другое – для выведения оставшихся от нее шлаков.

– Я достаточно знаю вашу анатомию.

– Вот и чудно. Понимаете, в чем самый смех? В том, что рот намного опаснее ануса. В прямой кишке хоть и кишит микрофлора, а ее испражняемое жутко воняет, все же это своя, родная флора, менее опасная для организма хозяина. А вот во рту у нас, вследствие приема пищи, засовывания пальцев, ручек, иных предметов, дыхания при заложенном носе, собираются куда более опасные гости. Список заболеваний, которые они могут вызвать, не уместится на одном листе. Но, тем не менее, поскольку рот ассоциируется с приятным – с приемом пищи, поцелуями, например – его любят, о нем пишут в стихах, изображают крупным планом на фотографиях, заботливо украшают помадой и татуажем. А вот анус, не смотря на всю важность своей функции, в частности – избавлять организм от той гадости, что попало через рот, таким уважением не пользуется, считается чем-то неприличным, противным, грубым и презренным. Люди сознают его важность и значимость, когда, пардон, припрет – но не более. Между собой они никогда не будут обсуждать и восхвалять свой или чей-то анус. Даже сам акт дефекации ассоциируется с болью, неприятными ощущениями и столь же неприятными запахами. Молчу уж про неприятные воспоминания, когда потребность в этом акте возникла в переполненной маршрутке, стоящей в пробке. Если вы поняли аналогию, то мы, медики, сейчас играем роль того самого ануса. В нас, безусловно, нуждаются, нуждаются еще как – но заботиться о нас никто не собирается, потому что мы одним своим видом напоминаем простому человеку о том, что болеют все и все мы смертны. Нас наделили недюжинными обязанностями, но отказали во всех, практически, правах. И после этого, лишив нас прав простого человека, требуют от нас выполнения функции бога.

– Скажите, – осторожно поинтересовался «Чебурашка», – а что, в таком случае, побудило вас стать медиком? Судя по вашим высказываниям, эта работа вредна, неуважаема, опасна, тяжела физически – почему же вы избрали ее, а не что-нибудь более легкое, неопасное и уважаемое?

– Помните, я говорил о героизме? Скажите мне, а что побуждает человека, рискуя собой, бежать в горящий дом и вытаскивать оттуда задыхающегося в дыму одинокого дедушку-паралитика? О логике здесь говорить не приходится – упомянутый герой здорово рискует, спасая заведомо нефункционального в общественно-полезном смысле индивида, рискует потерей собственной жизни или здоровья. Размен неравноценный, знаете ли. Горе для семьи и родителей, которые вполне реально могут в этот момент потерять отца, сына и кормильца в одном лице, будет гораздо сильнее, чем горе посторонних людей, узнавших, что одинокий пенсионер зажарился живьем. Но, тем не менее, он бежит, обжигается, задыхается – но спасает! Зачем? Куда в этот момент смотрят его инстинкт самосохранения, здравый смысл, чувство ответственности перед родными и близкими? Ведь он реально рискует, спасая одну постороннюю жизнь, загубить с десяток других, родных?

Юноша помолчал, рассматривая собственные руки. Было видно, что он судорожно пытается найти ответ, но поиск явно затянулся, утонув в судорожном перебирании аргументов.

– Вы говорили о внутренней потребности как мотива героического поступка, – наконец ответил он. – И о высших побуждениях. Дело в них, правда?

Я кивнул. Сверчок, словно ждал этого жеста, снова завел свою пронзительную песню.

– То-то и оно, уважаемый.

– Но, – заколебался пришелец, – в таком случае, откуда берется ваша ирония и равнодушие в отношении того бездомного? При вашей работе из высших побуждений?

– Защитный механизм, – пожал плечами я. – Человеческая психика – это очень хрупкое и легко травмируемое образование. Если мы начнем всерьез и близко воспринимать беды и проблемы каждого человека, мы долго не протянем. Сгорим заживо. Может, это и красиво в глазах ста человек, вылеченных мной – гореть в огне сопереживания их болезням, но вот десять тысяч невылеченных, оставшихся вследствие этого без медицинской помощи, будут немного недовольны.

– Но упомянутые вами высшие побуждения…

– Послушайте, – потеряв терпение, перебил я. – От нас требуется спасение жизней. Но любить каждого спасаемого мы не обязаны. Тот пресловутый герой, вытаскивая пресловутого деда из задымленной комнаты, не будет петь ему дифирамбы. В девяти случаях из десяти он будет сыпать при спасении такими матюками, что дерево покраснеет! Но спасет же! И никто из чествующих его за этот акт героизма, включая дедушку, не попеняет ему за это проявление эмоциональной лабильности, раз он сделал то, что сделал. Это и отличает героев от нас – общественное отношение. Ни одного человека из толпы никто не пихает в спину со словами: «Давай, твою мамашу, шевели лапами, спасай!» – он это делает добровольно. Никто из той же толпы не скажет: «Как ты, скотина, деда тащишь – не видишь, рукав на рубашке порвал?!». Ни у одного свидетеля этого спасения не повернется язык сказать: «Ладно, спас – все, вали отсюда, дальше без тебя разберемся». Понимаете? Между понятиями «хочу добровольно» и «должен по гроб жизни» есть очень ощутимая разница.

– А что мешает вам уйти, раз все обстоит так, как вы описали?

Я устало улыбнулся.

– Знаете, Чебурашка, был такой случай в моем глубоком детстве. Дом наш был старый, с маленьким двором, во дворе лавочка стояла, а над ней сетчатый навес – вроде как беседка. Только толку от этого навеса не было, ни от дождя он не защищал, ни от солнца. И был у нас во дворе старик Васильич, с двадцать шестой квартиры. Как-то взял он, да и посадил около этой беседки черенки винограда. Купил их за собственные деньги, ежедневно ухаживал, как за дитем родным – благо, не было у него никого, всю душевную теплоту он на этот виноград перенес. Зимой его в полиэтилен и рубероид кутал, опрыскивал его чем-то, окапывал, поливал. Виноград вытянулся, пустил лозы, заплел беседку, стал даже плоды давать. На лавочке, особенно летом, просто рай стал – прохладно, тенек, виноградные гроздья рядом растут. Люди стали там по вечерам собираться, а до того все по квартирам сидели. Сблизились, в беседке сидя, так, как не сближались за все годы жизни в этом доме. Хотя все и ценили это, но помогать Васильичу никто не рвался. Мол, старается человек, ну и пусть старается, раз внутренняя потребность у него такая. И нам, добрым людям, не грех потешиться. Дедушка это знал, но не принимал близко к сердцу, все копался в земле. Но в один прекрасный день, я лично это видел, он шел мимо лавки, когда там сидели три наши языкастые бабки с первого подъезда. Их все, сколько помню, «скалозубками» называли. Ядовитые были бабенки, для каждого острое слово припасено было. Одна ему и крикнула тогда через весь двор: «Чего ты, старый хрен, так за лозой паршиво ухаживаешь? Виноград твой в этом году – кислятина, в рот взять противно!». Васильич аж побледнел, когда это услышал, за перила схватился. Мы с ребятами, помню, мяч бросили, домой его проводили, хотели даже бригаду «Скорой» вызвать, только он не разрешил. Слезы, помню, у него в глазах стояли. Это была обида, страшная, глубокая. И с тех самых пор он не подходил к винограду вообще. А тот, словно чувствовал – перестал плодоносить, как раньше, зарос паутиной, а пару лет спустя вообще засох. Двор остался без беседки, а дом – без Васильича, он умер годом позже.

– Поучительно, – после длительной паузы произнес юноша. – Я искренне соболезную. Но…

– Речь шла о простом винограде. Васильич мог уйти. А мы работаем не с виноградом, и уйти не можем. Потому что лучше всех представляем, к чему приведет наш уход. Мы – рабы этой системы. Мы попали в рабство понимания нашей незаменимости для остальных, и не в силах теперь разорвать эти оковы. Мы можем ненавидеть пациентов, презирать их, злиться на них – но мы не можем не спасать. Но люди не хотят этого понимать, потому что не хотят заглянуть в душу врача, считая это слишком обременительным. Разовый добровольный героизм в почете, ежедневный «обязательный» – в потребительском презрении. Спас – пошел вон! Вылечил – проваливай! Если раньше путь медика прогулкой по ровной дороге, то теперь он превратился в бег с препятствиями. Если раньше вопрос оплаты определял, как нам жить, то теперь он определяет, как нам выживать. А любой человек, загнанный в угол, вне зависимости от степени своей человечности, борясь за выживание, становится волком. И требовать у волка сочувствия – нелепо.

Наступила тишина, прерываемая гудением лампы и трелями разошедшегося в недрах ЦСО сверчка. Мы молчали.

– Люди хотят жить, – медленно произнес «Чебурашка». – Люди ничего не делают для этого. Люди хотят быть спасенными. Люди презирают и истребляют своих спасателей. Люди говорят о ценности жизни словами. Люди растаптывают эту ценность действиями. Какое будущее у вас, люди?

Я пожал плечами. Вопрос не ко мне, правда?

– Правда, – ответил на мою мысль пришелец. – Я благодарю вас за разговор, доктор. И… искренне надеюсь, что наша встреча когда-нибудь состоится еще, и тема беседы будет не столь болезненной ни для вас, ни для меня. Прощайте.

Он легко поднялся и направился к выходу из кабинета.

– Послушайте, – обратился я вслед уходящей спине. «Чебурашка» обернулся, вопросительно изгибая брови. – А почему бы вам не забрать того бродягу? Ну, не знаю… в качестве экспоната, хотя бы. Думаю, для него все равно это будет лучше, чем замерзать на лавке.

Мой ночной гость печально улыбнулся.

– Я не вправе. Как и вы, я раб своей системы, и не могу пойти на нарушение ее правил. Даже если бы очень хотел. Всего вам хорошего.

Он замолк, махнул мне рукой, звякнув своей цепочкой, и исчез дверью.

– Раб системы, – угрюмо буркнул я, доставая карту вызова. – Как же… Демагог хренов!

Карта писалась туго, несмотря на то, что липовую документацию писать я был обучен – жизнь заставила. Разговор с пришельцем, откуда бы он ни был, не шел из головы. Не то, чтобы он меня сильно взволновал – ничего нового я не озвучил – просто выраженные в словах мысли, да еще скомканные в одну живую тему, оказывают совершенно иное влияние. Часто, когда напомнишь себе, как все плохо, вслух, становится вообще невмоготу.

– И почему ты на мою голову свалился? – посетовал я, ставя диагноз «ОРВИ» и торопливо дописывая «Даны рекомендации» в графе «Оказанная помощь». – Попал бы на Офелию – та бы тебя послала подальше и спать пошла со спокойной совестью. А тут…

Дверь в амбулаторный кабинет со скрипом распахнулась, впуская струю морозного воздуха, плывущего по коридору. Чебурашка, как и его предшественники, заходящие к нам на огонек, не затруднил себя закрытием входной двери в приемном. Я зябко поежился, посмотрел в окно. Сквозь дрожащие тощие ветки алычи, кое-где робко набухшие почками, мерцал ночной фонарь на соседствующей с нами автостоянке. Даже он казался замерзшим. Какая же там холодина, на этой улице, если даже здесь меня до костей пробирает?

– Чтобы тебе в турбулентность попасть, – в сердцах высказался я, доставая сотовый. – Астероид словить куда-нибудь в бампер! Провокатор чертов…

После нескольких гудков трубку сняли.

– «Скорая помощь», – ударил мне в ухо резкий голос Инны Васильевны.

– Э-э… девушка, – зажав нос и растягивая слова, прогундосил я. – Я, это… жилец дома номер шестнадцать по улице Гагарина, тут мужчине на улице плохо. Он упал и трясется, я вот видел с окна.

– Где он?

– На лавке лежит. Кажется, голова у него разбита…

– На какой лавке, адрес, ориентиры?

Я, давясь голосом, сообщил услышанное от Чебурашки.

– Бригада будет, встречайте.

Звонок оборвался. Я спрятал сотовый в чехол на поясе и начал неторопливо писать сообщение в поликлинику моего района. Вот смеху-то будет, если бы вдруг участковый врач узнал, о каком пациенте я ему сообщаю! Интересно, жители какой-нибудь там Альфы Центавра входят в его компетенцию? Ладно, пусть лучше он позвонит в дверь бабки Танской, которая взяла за обыкновение рассказывать анамнез заболевания, начиная со своего перинатального периода. В карте, по крайней мере, я указал ее адрес. Старой калоше не мешало бы напомнить, что, помимо «Скорой», существуют еще другие звенья здравоохранения, в которые нужно обращаться с «голова болит» и «бок немеет».

– НА ВЫЗОВ БРИГАДЕ ВОСЕМЬ, ВОСЬМОЙ, ФЕЛЬДШЕР МИРОШИН! – грянуло по коридору.

Ну, разумеется! Если вызов уличный и «бомжицкий», то это мой. Я даже не колебался, набирая «03» – знал, что кроме меня, никого туда не отправят. Хихикнув в кулак, я сделал максимально недовольное лицо и профессионально-усталой походкой направился из амбулаторного к диспетчерской.

Белый прямоугольник карты вызова уже дожидался меня, засунутый за оргстекло окошка, отделявшего диспетчерскую от коридора.

– Черт с ним, – бормотал я, тихо, чтобы не услышала Инна. – В конце концов, напишу ему гипотермию да отволоку в «тройку». Там Дина в приемном сегодня, положит куда-нибудь, если попрошу…

Ночной ангел

Перед вызовом мне всегда хочется курить. Прямо напасть какая-то – курю я крайне редко, в быту так – вообще никогда, но вот на работе рука прямо сама тянется к пачке, особенно когда на карте вызова красуется какое-нибудь «Плохо с сердцем, без сознания, СРОЧНО». И после того, как диспетчер пихнула тебе сложенный вдвое листок в окошко диспетчерской, после того, как ты осознаешь, что ты фельдшер пятимесячной свежести, у которого еще не потерся глянец на дипломе, после того, как в очередной раз ощущаешь трусливую дрожь в коленях, после того, как понимаешь, что впереди тебя ждет полная неопределенность, несмотря на зазубренные в училище алгоритмы – вот тогда и начинаешь курить. Взатяг, жадно, словно это последняя в твоей жизни сигарета, и горький дым, дерущий горло – последняя радость, доступная тебе в оставшихся минутах беззаботного существования на этом свете. Как новичок, я первое время игнорировал и даже порицал привычку моих коллег чуть что – сразу за сигарету, но вот, прошел довольно-таки короткий срок, и сам втянулся.

Местечко удобное – угол двора подстанции, у стены гаража, где дремлют две машины главного врача (современный «Лексус» и крайне несовременная, но при сем – шикарная древняя «Волга», трепетно отреставрированная, вплоть до вскинувшего копыта в отчаянном прыжке оленя на капоте), сверху нависают лапы двух могучих кипарисов, защищая в ненастье от дождя, в жару – от палящих лучей солнца. И еще оно удачно скрыто от бдительных взглядов старшего врача и особо глазастых диспетчеров, по зову души контролирующих в окошко, сразу ли ты прыгнул в машину, получив карту на руки. Вот и сейчас, бегло полюбовавшись на повод «Выс. АД, сердцебиение», я торопливо щелкнул зажигалкой, пока водитель прогревал машину. Дымок от подпаленного кончика сигареты взвился вверх, растворившись в пушистых кипарисовых ветвях.

– Чего там, Леха? – поинтересовался водитель.

– Болеют, Артемович.

– Срочно, нет?

– Срочно, срочно, – я торопливо тянул в себя жгущий глотку дым.

Меня хлопнули по плечу. Ага, врач мой.

– Срочно?

– Ну… да, – я почему-то всегда стеснялся, когда Егор находился рядом, чувствуя себя школьником, прихваченным за расписыванием стен хамскими надписями бдительным директором. – Давление, сердце молотит. Кто его знает, почему оно молотит…

Егор кивнул, как обычно. Он всегда кивал, слыша повод к вызову, каким бы он ни был, словно он давно это предвидел и сейчас, услышав подтверждение своих слов, лишь сухо констатирует подтверждение собственной проницательности. Проделывал он это всегда с такой завидной ленцой и спокойствием, что я просто скрипел зубами от зависти. Ведь молодой же парень, если и старше меня, то лишь на пару годков, но всегда настолько спокоен, что невольно задаешься мыслью – где он успел набраться этой вековой мудрости и спокойствия…

– БРИГАДА ЧЕТЫРНАДЦАТЬ, ОДИН-ЧЕТЫРЕ, ВАМ НА ВЫЗОВ! – разнеслось по пустому двору. Ну да, стоило ли сомневаться – Зоя Савельевна, как зоркий сокол, вручив мне заведомо подозрительный вызов, не преминула оторвать зад от кресла и проконтролировать, понесся ли я стрелой.

– Нырни под кочку, лягва, – буркнул Василий Артемович. Где-то у него в родне в свое время погуляли поляки, и он частенько вклеивал в устную речь эндемичные его далеким предкам словечки. «Лягва» – это, кажется, жаба… метко подмечено, если вспомнить некоторую приземистость фигуры нашего диспетчера.

Я открыл дверь «Газели», впуская Егора в салон и ставя оранжевый терапевтический ящик за вращающееся кресло, упирая его в печку. Что, если верить грозной надписи на его внутренней поверхности, было строжайше запрещено. Не знаю, может, опасались разработчики, что вскипит в ампулах так нежно любимая нашим основным контингентом магнезия – но это опасение было неактуально, ибо печка наша грела куда хуже, чем огонек моей зажигалки, поскольку наша «Газелька» отходила уже два срока эксплуатации и теперь, скрипя, старалась отходить третий.

Егор забрался в салон, уселся на крутящееся кресло, запахнул свою ветхую темно-синюю куртку с нашитым крестом из светоотражающей ткани – старая куртка, давно уж таких не выдают – и снова кивнул. Я захлопнул дверь и полез вперед. Еще один маленький плюс работы с этим врачом – он всегда ездил сзади, давая мне, молодому разгильдяю, шанс покататься впереди с приятными бонусами в виде возможности делать героическое лицо, так котируемое юными девами, когда летишь на вызов с мигалкой, а на шее болтается фонендоскоп (опять же – прерогатива врача, но его таскал я), а в нагрудном кармане топорщится карта вызова, еще девственно чистая, без помарок и исправлений, и передо мной на панели шипит рация, в которую так приятно после каждого пакостного вызова, солидно вздохнув, сказать любимое «Ромашка», четырнадцатая свободна».

– Куда? – дежурно поинтересовался Артемович. Поинтересовался праздно, карта лежала на «торпеде», и он профессиональным взглядом уже не только успел увидеть адрес, но и проложить к нему маршрут.

– Абовяна, двадцать три, – поддерживая традицию, огласил я, взяв карту в руки. – Частный дом, встречать будут у ларька.

– Хрен кто там встречать будет, – фыркнул в желтые от табака усы водитель. – Сколько катаюсь, вечно блаженные вокруг – хоть в глаза им сс…

Я оглянулся назад, не слушая его дежурные же ругательства – Егор снова мне кивнул. Готов, значит. Поехали. Вся наша работа – бесконечная череда маленьких традиций и обрядов, смешных, нелепых порой, но свято соблюдаемых. Обматери вызывающих – и получишь действительно обоснованный вызов. Громогласно пообещай себе и бригаде, что встречать не будут – встретят, проводят и даже нести помогут. Покури перед вызовом, забей себе легкие горькой дрянью – и вдруг найдется вена, вдруг на прекардиальный удар заглохшее сердце отзовется внезапно возникшим рваным, слабым, но – ритмом, а пациент вместо пьяной, злобной и капризной твари окажется милым, добрым и крайне приятным человеком… Впрочем, последнее – крайне рискованно. Потому что не спасти такого человека – это очень больно.

Проезжая мимо окон диспетчерской, Артемович несколько раз издевательски «крякнул» сиреной силуэту Зои Савельевны, с предсказуемой бдительностью провожающей нас глазами.

– Ляяягва! – с удовольствием повторил он. И добавил еще несколько слов, не совсем понятных по звучанию, но вполне угадываемых по сути. Я, чтя и эту традицию, вежливо хохотнул. Оглянулся. Егор, растянув губы в улыбке, потряс головой – дескать, ага, смешно. И это – традиция. Ругающийся водитель – хороший водитель. Быстрый, знающий адреса, подъезжающий прямо к месту вызова, и помогающий – вне зависимости от того, насколько тяжел пациент.

Машина выскочила из ворот подстанции на пустую ночную улицу.

* * *

Луна скромно пряталась в тучи. В рваные, некрасивые тучи, которые ветер трепал, как дворняга – старую покрышку, и которые неслись по ледяному небу, подгоняемые тоже далеко не теплым ветром, забиравшимся в рукава, за ворот форменной куртки, и даже под брючины, выхолаживая кожу. Ветер выл, шипел, раскачивал деревья, которые, словно только этого и ждали, трясли бережно задержанные капли с еще не опавшей с лета листвы прямо мне за шиворот. Ночной вызов, чтоб его! Все они одинаковы по сути, хоть и разнятся в нюансах – место «черт-его-знает-где, там деревянный камень рядом, что за арбузной мастерской», холод, отсутствие встречающих, наименования улицы и уж тем более – номера дома, висящего на видном и освещенном месте, дорога, оставшаяся неприкосновенной со славных времен Соловья-разбойника, со всеми, трепетно сохраненными выбоинами и ухабами, оборванными обочинами и неожиданными поворотами, заканчивающимися тупиками или чьей-то припаркованной, запертой и не реагирующей на тычки и пинки по колесу машиной. Видимо, некий бог, который отвечает за ночные вызовы каждой бригады «скорой помощи», в свое время затаил на нее определенную обиду, выработал шаблон гадостей, выдаваемых каждому работающему сутками медику, и с тех самых пор проявляет достойную другого применения добросовестность, подсовывая очередной чреватый сюрпризами вызов молодому специалисту, и так уже взмокшему спиной, получив в руки карту вызова.

Высокое давление, сердцебиение… Лягва, как выражается Артемович. Именно – лягва. Стенокардия, грудная жаба, как ее, хоть и неверно, но довольно грамотно охарактеризовали древние греки. Сдавливающая сердце боль, которая тебе может преподнести ой как много сюрпризов – от просто болей с неприятной одышкой, до инфаркта с кардиогенным шоком, и с милым дополнением в виде кардиогенного же отека легких в довесок, когда ты мечешься, как мышь в родах, пытаясь сообразить, что же тебе делать – вводить морфин в катетер, который снимет тот самый отек, или не вводить, ибо он же, введенный, благополучно усугубит тот самый кардиогенный шок… Разумеется, матерого врача-кардиолога такие вопросы если и тревожат, то несильно, но я-то не врач, и уж тем паче – не кардиолог. Ах, да, и не матерый, к тому же. Мне до матерости еще – как до луны, что мерзнет в зимнем небе – ползком. Одна радость – мой врач Егорка. Этого точно ничего не смутит.

Я обернулся. Ага, как всегда – Егор уже успел выбраться из машины, не дожидаясь, пока я открою ему дверь, и стоял рядом, зябко кутаясь в свою куртку. Видимо, он уже успел разглядеть выражение моего лица, улыбнулся и подмигнул.

Вот не знаю, может, я еще слишком молод, но этого мне хватило, чтобы перестать холодеть внутренностями, уже спокойной рукой выдернуть из недр «Газели» оранжевый ящик, хлопнуть дверью и даже сказать Артемовичу дежурное «Печку не вырубай».

– Топай уже, командир, итить… – донеслось из кабины не менее дежурное. Василий Артемович, как и любой экс-военный, каждую минуту свободного времени использовал для сна, и такие мелочи, как гудящая печка, воспринималась им как досадная помеха. Впрочем, уж не знаю, как, но он чувствовал – минут за десять до того, стоило нам покинуть адрес, машина уже была заведена, и печка гудела. Стаж, не иначе. Опыт. Возраст. Матерость, которая была у него, у Егора, у всей моей подстанции, и только пока не было у меня.

Мы с Егоркой, задевая друг друга плечами, поднялись на третий этаж ветхой сараюги, по недоразумению именуемой домом. В свое время, когда наш город только застраивался, подобные небоскребы барачного типа были скорее нормой, чем исключением из правил, но шли годы, десятилетия, и технический прогресс в виде блочно-панельного строительства вытеснил эти чудеса архаичной архитектуры с городской черты. Увы, сейчас мы находились в пригороде, и это был аккурат из тех выживших артефактов – покрытие грибком стены, пропахшие кошатиной и сыростью подъезды, гуляющие под ногами ступени, верещащие разными оттенками фальцета, утопленные в массивных проемах двери, на которых принципиально отсутствовали номера. Остановились перед очередной из них – на этой, как исключение из правил, номер присутствовал: размашисто написанный мелом. Сомневаюсь, что это была инициатива владельцев – частенько я им это и предлагал, осатанев от беготни по этажам.

– Кто там? «Скорая»? – раздалось из-за двери детским голоском.

– «Скорая», – сказал я. – Вызывали?

– Да… да! Заходите.

Дверь распахнулась, впуская нас в квартиру.

Жарко натопленная комната зевнула мне в лицо, окутав сложной гаммой запахов, которые сформировываются в любом жилье, где люди живут уже не первый год. Не скрою, порой запахи такие бывают, что хочется вставить турунды в нос, а для верности еще зажмуриться и закрыть уши, но эта была счастливым исключением из тех самых пакостных правил, который упомянутый зловредный бог неукоснительно соблюдал – голодный мой желудок нервно заурчал, когда до обонятельных луковиц добрались ароматы свежесваренного борща, жареного мяса и чего-то, отдающего пряными приправами, которые так заманчиво желтеют, зеленеют и краснеют в тех рыночных рядах, где ими торгуют армяне.

Девочка, открывшая дверь, посторонилась, пропуская нас в комнату:

– Сюда, доктор, к маме!

Лежащая на диване женщина тяжело приподнялась:

– Ох, долго же вы…

Как всегда, одно и то же.

– Долго не мы, милая женщина, – буркнул я, стягивая с себя куртку. – Это вы долго. Ведь не десять же минут назад поплохело, правда?

– Да вчера еще, – виновато опустила глаза больная. – Стеснялась вам позвонить, а сейчас, чувствую, ну никак уже. Маша, принеси доктору стул.

Встречавшая нас девочка торопливо убежала на кухню, путаясь в полах длинного для нее – видимо, маминого – халата. Так и споткнуться недолго, машинально подумал я. Грохот упавшей швабры подтвердил правоту моих мыслей.

– Да не суетись ты, – прикрикнул я, снимая с шеи фонендоскоп. – Рассказывайте, на что жалуетесь?

Слушая пациентку, я все больше и больше начинал ерзать на принесенном Машей стуле. Паршиво дело. Собственно, любой обтекаемый повод к вызову, даже вроде бы банальное «голова болит» всегда представляет собой крайне плодородную почву для неприятных сюрпризов – потому что головная боль, например, запросто может оказаться кластерной цефалгией, не изученной до конца и не имеющей внятного лечения, дающей настолько дичайшие боли, что пациент в ряде случаев может наложить на себя руки, дабы их прекратить. А если уж прозвучало слово «сердце» – готовься к куда более гадким осложнениям… впрочем, о них я уже говорил. Так и сейчас. Зловредное божество, пакостящее молодым специалистам, сегодня решило не отступаться от принципов. То, что рассказывала больная, ну никак не хотело укладываться в столь любимые диагнозы, как то «эссенциальная гипертензия» или «нейроциркуляторная дистония», по сути – более синдромные отписки, чем диагнозы, подразумевающие скорее психологическую, нежели медикаментозную помощь.

– … и слабость такая, прямо сил нет. Вот знаете, чувство такое, что сердце там аж прыгает. Аж чувствую, как оно в грудь колотит. И все тело болит, как будто весь день вагоны разгружала. Валидол уже два раза принимала – без толку.

– Валидол, – покачал головой я. Косо глянул на Егорку, тот показал глазами на кардиограф.

Понятно, куда деваться.

– Головокружение, тошнота, боли в груди при нагрузке?

– Да, вот здесь, – женщина положила ладонь на ткань ночной рубашки, провела ей влево. – Немного в спину отдает даже, и как бы в плечо даже. Думала, может, остеохондроз мой снова… мне Маша мазь разогревающую вон купила. Но не помогло, поэтому вас вызвала.

– Правильно сделали, что вызвали. Напомните, как давно это началось?

– С вечера вчерашнего. И не прошло до сих пор.

«И слава богу, что не прошло», – с некоторым облегчением подумал я. Затянутый пароксизм мерцательный аритмии дольше суток – чудесная почва для образования тромбов в неработающих предсердиях, где застаивается кровь. А потом, коль сердце все же восстановит нормальную работу, тромбы, подталкиваемые миокардом левого желудочка, несутся в большой круг кровообращения, чтобы где-нибудь застрять. Как правило – в сосудах головного мозга…

– С чем связываете? Переутомление, стресс, алкоголь?

– Да какой там алкоголь, – махнула рукой женщина. – С этой работой ни до какого алкоголя не доберешься. Нет, ничего такого.

– Мама… – тихо сказала дочь. – А вчера?

Женщина поморщилась:

– А… ну да.

– Ну да – что?

– Родительское собрание вчера было, Машка двоек нахватала за четверть. Мне руководительница при всех благодарность за то, как за учебой ребенка слежу, выносила.

Ну вот, картина складывается. На вид даме – за пятьдесят, гипертония в наличии – как пить дать, плюс, небольшое пучеглазие намекает на то, что и с щитовидной железой у нее не все так ладно, как хотелось бы. Сочетание патологии щитовидной железы, чьи гормоны вполне способны разогнать сердечный ритм до, как говорят музыканты, «престиссимо», с взбучкой нервной системе накануне вполне могло вызвать то, что я сейчас наблюдаю.

По большему счету, мерцательная аритмия – это не инфаркт, необходимости метаться, спешно пунктировать вены катетерами, напяливать на больного кислородную маску и бабахать дефибриллятором – нет. Пока нет. В любом случае, нарушение ритма работы предсердий для сердца в частности и для всего организма в целом не пройдет незамеченным. Затянутый больше суток приступ – и начинается такое неприятное явление, как сердечная недостаточность. Про тромбообразование я уже говорил, и я не могу дать стопроцентной гарантии, что сейчас в хаотично подергивающихся вместо нормальных сокращений предсердиях не образуются эти коварные кровяные сгустки. По сути – стационарная это больная, вот только до больницы мне даму еще довезти надо. Без купирования приступа я этого делать не рискну, а само купирование – проблема. По-хорошему нужна кардиоверсия, эффективность которой пока не переплюнули никакие антиаритмические препараты. Делов-то – морфин в вену, дождаться, пока женщина погрузится в наркотическую дрему, наложить два электрода дефибриллятора на грудь, дождаться появления зубца R на мониторе и вдавить триггеры, выплевывая 200 джоулей в направлении чрезмерно расслабившегося и допустившего появления множества дублирующих очагов синусного узла. Складно было на бумаге… но я – фельдшер, причем фельдшер совершенно недавний, де-факто, как любит повторять наша заведующая подстанцией – санитар с дипломом. И множество осложнений, которыми может осложниться кардиоверсия, меня, мягко говоря, пугают.

Я снова покосился на врача. Егор пальцем выразительно постучал себя по груди, потом им же – по запястью.

– Раздевайтесь до пояса, дорогая. Машенька, а ты пойди на кухню пока посиди.

Девочка покорно вышла.

Я вставил дужки фонендоскопа в уши, подышал на мембрану, приложил ее к точке аускультации на груди пациентки одной рукой, пальцами второй нащупывая лучевую артерию на ее запястье. Успел услышать, как сзади одобрительно хмыкнул врач.

Да, что и требовалось доказать. Пульс был неритмичным, далеко не равномерного наполнения; тоны сердца тоже то и дело сбивались по частоте и громкости. Дефицит пульса в одиночку определить было проблематично, но, несомненно, был и он, а как же. Не каждая пульсовая волна, порождаемая сокращающимся миокардом, добиралась до лучевой артерии – нормальная картина при «мерцалке», когда периодически желудочки, не успев заполниться кровью, сокращались впустую.

Следующим этапом было измерение давления. Цифры были слегка повышены, но не выбивались из пределов нормы.

– Как там, доктор?

– Сейчас видно будет, – как можно более ровно ответил я, закидывая фонендоскоп обратно на шею и подтягивая к себе чехол с кардиографом.

Электроды бы еще не перепутать – беда у меня с этим… Помню, Егорка как-то со смеху катался, когда я, вспотев всем собой, дрожащей рукой протягивал ему кардиограмму с чем-то невообразимым на ней.

Три основных – на конечности, начиная с правой руки и по часовой стрелке: красный, желтый, зеленый, черный. «Светофор», как учили нас на лекциях в медучилище. «Каждая Женщина Злее Черта», как учили меня мои более циничные коллеги на станции. Почему-то станционный вариант мне запомнился куда лучше. Затем – грудные, по нужным межреберьям.

– Холодно как! – поежилась пациентка, когда холодный металл впился в ее кожу, уже покрывшуюся «мурашками».

– С подогревом вот не завезли, – дежурно отшутился я, прикрепляя последний электрод. С женщинами все же проще – кожа чистая, держаться будут без проблем. А когда тебя встречает мужчина, как правило, кавказской национальности с густой порослью на груди и окрестностях – тут-то и начинаешь проявлять чудеса изобретательности. В идеале, волосы надо сбривать, но кто ж тебе это даст сделать! И начинаются творческие изощрения в виде придавливания электродов полотенцем, записи пленки по одному отведению, придерживая «грушки» пальцами, расчесывания грудной растительности «под пробор», обильное использования жидкого мыла вместо стандартного кардиогеля… Ничему этому в училищах не учат, к сожалению.

Видавшая виды старенькая «Фукуда» тихо зажужжала, разматывая розовую термоленту, исчерченную раскаленной иглой самописца.

– Ну как?

– Тише! – шикнул я. – Не разговаривайте. И не кашляйте.

Ткнув кнопку с затертым уже символом переключения режимов записи (кто-то неудачно пытался обвести его шариковой ручкой, но не преуспел), я повторно переснял два грудных отведения.

Егор наклонился над лентой, показал пальцем. Впрочем, даже я, при всей моей скудной осведомленности, прекрасно видел разные расстояния между зубцами R и участки мелковолновой осцилляции там, где должен был горделиво топорщиться зубец Р, символизирующий работу предсердий.

Кардиограф настырно пищал, демонстрируя нам сердечный ритм в количестве 110 сокращений в минуту, периодически срывавшийся на цифру 220. Вот и все, собственно. Диагноз ясен.

– Не умру? – устало произнесла женщина.

– Как-нибудь без меня. Так-с, дорогая… аллергия у вас на что-нибудь имеется?

– Нет, вроде бы.

– А подобные состояния раньше – возникали? «Скорую» вызывали по этому поводу?

Пациентка отрицательно помотала головой. Потом кивнула. Мол, возникали, но не вызывала. Что еще больше испортило мое настроение. Антиаритмические препараты, включая и тот, который я сейчас собирался использовать, крайне капризны при введении.

– Ладно, – решился я, вставая. – Действуем следующим образом: я сейчас сделаю вам укол…

– Ой, а надо?

– … сделаю вам укол, который необходим! – повысил голос я. – Вводить лекарство буду очень медленно, и как только сердце ваше начнет работать как надо, сразу же прекращу.

– А таблетками нельзя? – почти жалобно спросила женщина. – Уколов ужасно не люблю. До обморока прямо!

Я посмотрел на пляшущие цифры ритма на дисплее кардиографа и покачал головой:

– Боюсь, что нет. Маша?

– Да? – донеслось из кухни.

– Тарелку тащи сюда. Любую.

Пока девочка гремела на кухне посудой, выбирая, подозреваю, тарелку побольше и покрасивее, я извлекал из ящика ампулы новокаинамида, физраствора, пилку для перфорации, жгут… ох, как же я не люблю все это! Новокаинамид – эффективный препарат в таких случаях, но есть у него такое дурное свойство – чуть что валить давление, резко и до угрожающих цифр. Поэтому и вводят его очень медленно, контролируя упомянутое давление очень нежно и чутко. В наших любимых «Стандартах оказания…», которыми порой, разгорячившись, заведущая любит бабахать об стол на пятиминутках, еще, конечно, упоминается верапамил и изоптин из далекой Австрии, с которыми дело иметь не в пример легче, да вот беда – верапамила уж два месяца как на станции нет, а изоптина никто из нас в глаза не видел…

Егор молчал, значит – все делаю правильно. И то хорошо. Может, зря я панику навожу, в конце концов… сейчас стабилизируется ритм, посадим женщину в нашу «Газель», отвезем в «тройку», сдадим на попечение фельдшера приемного отделения, дружно выдохнем, и займемся литературным творчеством по написанию карты вызова. Тут уж Егорка будет незаменим.

Подумав, я отказался от жгута – натянул на полную руку больной манжету тонометра и слегка подкачал ее грушкой. После, подумав повторно, снял иглу со шприца, достал периферический катетер – все равно везти даму, не помешает, а в приемном за такое лишь спасибо скажут.

– Готовы?

Женщина кивнула, хотя ясно было видно – куда там, готова она…

– Если страшно, можете в сторону смотреть, – посоветовал я. Больная снова кивнула, отвернула голову и даже зажмурилась для верности. Вот и чудно. Всякое бывает, и такой феномен, как «реакция на иглу» – тоже, когда взрослые, и, в принципе, здоровые люди, при виде наполненного шприца и блестящей иглы на нем теряют сознание. Эта пациентка, правда, сейчас лежит и дальше своего дивана не упадет, но все же…

Локтевая вена нашлась быстро, короткий прокол, затемненела кровь в канюле, короткое «ой», изданное женщиной – все, делов-то! Я спустил воздух из манжеты, покосился на кардиограф, приклеил лейкопластырем оттопыренные «крылышки» катетера и присоединил к инъекционному клапану шприц.

– Так, милая. Теперь я буду очень медленно вам вводить лекарство, а вы, если вдруг что-то не так почувствуете, мне сразу говорите. Договорились?

Пациентка, все так же, не разжимая век, затрясла головой. Я услышал, как сзади насмешливо фыркнул врач.

– Говорить-то уже можно.

– Да… да, хорошо.

– Хорошо так хорошо, – поршень шприца, повинуясь надавливанию моего большого пальца, неторопливо пополз вперед.

Время шло, раствор таял в цилиндре. Периодически я останавливал введение, внимательно глядя на пациентку. Да вроде бы все нормально, зря паниковал – лежит спокойно, дышит ровно, бледнеть не собирается.

– Как вам?

– Ничего, доктор. Душно только как-то.

– Душно? – я косо глянул на Егора. Тот хмурился.

– Маша, открой-ка окошко.

Девочка спрыгнула со стула, отложив в сторону книжку-раскраску, в которой только что увлеченно обводила что-то фломастером и распахнула окно. Порыв ветра дернул тюлевую занавеску к потолку, ринулся в комнату, смахнув обертку шприца и пакет с пустыми ампулами на пол, громко брякнувший при падении.

– Да не на всю же, – буркнул я. – Щель оставь, а то маму простудишь, в довесок.

– Доктор… – тихо раздалось с дивана.

Я обернулся.

– Дурно мне что-то… – невнятно произнесла больная и попыталась встать. – Дышать… тяжело…

Нет, она не побледнела. По лицу, груди и даже рукам стали выступать большие, просто неприлично и нехорошо большие красные пятна с неровными краями. И выступали быстро, набирая сочность цвета прямо на глазах.

– Д-дьявол! – не сдержался я.

Глаза у больной закатились, она попыталась что-то сказать – я отчетливо услышал, как что-то словно булькнуло у нее в груди – и потеряла сознание. Реакция на иглу? Черта с два, санитар с дипломом! Божество, прицельно гадящее неофитам выездных бригад, так мелко не шутит. Я вцепился свободной рукой ей в запястье – разумеется, пульса не было, ни аритмичного, ни слабого, вообще никакого. А значит – давление все же ухнуло вниз, и именно на новокаинамиде, чума его возьми, но совершенно не по тому поводу.

Помню, в училище нам преподаватель на занятиях по неотложным состояниям и реанимации достаточно подробно и неоднократно рассказывал об аллергической реакции немедленного типа, именуемой «анафилактический шок», до слез доводил студентов, заставляя наизусть, до бессознательного повторения вызубривать клинику и алгоритм помощи. Но то – училище, аудитория, белые халаты, и шок этот, развивающийся быстро, практически мгновенно, перед нами был только на бумажных листках, где были изложены симптомы, тогда можно было, не суетясь, отбарабанить «катетеризация вены, адреналин, гормоны, антигистаминные» и довольно откинуться на жесткую спинку стула, получая оценку; а сейчас, здесь, на вызове, видя, как это самое ненавистное состояние развилось у настоящего, живого человека, да еще и после проведенной мной терапии… Я струхнул… да какое там, я похолодел внутренностями настолько, что даже затошнило, в голове забилась птицей трусливая мысль: «Реанимацию! Телефон – и спецов в помощь!».

Рука Егора сдавила мою:

– Леша, потом паниковать будешь. Вену не потеряй.

Я моргнул и увидел, что уже почти выдернул катетер, который сам же бережно приклеивал. Рефлекторная реакция – выдернуть шприц с аллергеном, она объяснима, только потому вену при таком давлении найти будет подвигом. Молча ругнувшись, я подтолкнул канюлю катетера обратно, торопливо наклеивая оттянувшийся лейкопластырь.

– Шприц убрал, в «двадцатку» полкуба адреналина на физе, – все так же ровно, тихо, почти безэмоционально произнес врач. – Разговоры потом.

Я тупо смотрел на него, не понимая смыслы произнесенных Егоркой слов. Он сощурил глаза и отступил в сторону – прямо за ним, широко раскрыв глаза и кусая кулачок, стояла Маша, с ужасом глядя на нас.

– Мама… мамочка…

– Отца нет, – жестко ударил меня в уши голос врача. Таким злым я его никогда не видел. – Ребенок останется вообще один!

Лучше бы он меня по лицу ударил! Ступор мой прошел почти мгновенно – створки ящика разлетелись в стороны, хрустнули «носики» ампул адреналина и хлорида натрия, с цвирканьем втянул в себя растворы шприц, предыдущий, с злосчастным новокаинамидом, полетел в сторону.

– Тихо… не спеши…

Толкая поршень, я не сводил глаз с пациентки: ох, паршиво она дышала, с хрипами, с клокотанием, неравномерно, глаз не открывала, кожа вся блестит от обильного, невесть когда успевшего появиться, пота, пятна эти проклятые еще больше стали. Повезло, ох, повезло, точно, санитар с дипломом… вот так и ломает «скорая» гонор у юных специалистов, опылившихся первичными понтами после пару месяцев работы с опытными коллегами под боком. Так и надо, конечно, кто спорит – но не ценой же человеческой жизни, проклятье! Я до боли стиснул зубы.

– Остаток болюсом, «дексы» шесть набирай – и струйно.

– Шесть? – моргнул я. Дозировка как-то…

– Шесть, – повторил Егор.

– Но в стандартах…

– Шесть!

Опустошив шприц, я торопливо схватил три ампулы темного стекла с надписью «дексаметазон», трясущимися пальцами сломал «носики», выдернул из ящика очередной шприц, только уже «десятку». А вот попасть иглой в ампулы не мог. Руки ходили ходуном, как у профессионального алкоголика, да еще как! Попытавшись исправить положение, я поставил все три ампулы на край стола, и тут же благополучно уронил одну на пол. В звоне разбитого стекла мне послышался довольный смешок божества – грозы зазнавшихся фельдшеров.

Ладонь Егора накрыла мою.

– Успокойся, Леша. Все получится. Набирай эти и новую открой.

Как он это делает вообще? Дрожь, хоть и не полностью, но ушла, и гормоны, втянувшись в цилиндрик «десятки», через минуту уже заструились по пластиковому «хоботку» катетера.

– Систему. Реополиглюкин подключай.

Пакет, бинт, вата со спиртом – флакон в пакет, протереть спиртом в районе горлышка, бинт поверх донышка, завязать узел «хвостиками» пакета поверх бинта, завязать бинт поверх «хвостиков», сделать петлю… ага, люстра невысоко, как раз повесить сгодится. Собирая капельницу, я скосил глаза на пациентку – или мне показалось, или она правда стала дышать ровнее? Посмотрел на Егора, тот многозначительно поджал губы.

– Доктор, а мама проснется? – прозвучал в комнате дрожащий детский голосок.

– Проснется, – пробормотал я, подкручивая прижимной ролик на пластиковой трубке системы. – Конечно, проснется, зайка. Пусть только попробует не проснуться.

Флакон не успел опустеть даже наполовину, когда пациентка, внезапно разразившись кашлем, зашевелилась на диване.

– Доктор… я что, сознание теряла?

Кому и как объяснить это чувство, когда ты возвращаешь человека обратно, дав уже протянувшей холодные руки костлявой шикарного пинка под зад?

– Мокрая все, надо же… – пожаловалась больная, проводя свободной от системы рукой по лбу и груди. – Ой, как я так? Маша, ты бы окно открыла, вон и доктор весь взопрел.

– Я открыла! – обиженно ответила дочка. – Дядя врач сам попросил!

И хорошо сделала, молча поддакнул я, чувствуя, как предательские струйки стекают по вискам, лбу, змеятся между лопаток. Было бы куда дяде врачу прыгать головой вниз, если бы твоя мама не отреагировала бы на адреналин с гормонами…

– Вы мне только больше не колите ничего, ладно? Даже затошнило с вашего укола.

– Ну… бывает, – откашлялся я. – Сердце-то ваше как?

– Сердце, – нахмурилась пациентка. – Да вроде полегче, знаете… так что, всегда после этого лекарства бывает?

Не отвечая, я перемерял давление – ну Егор, ну зараза, а ведь и давление уже в пределах рабочего! Уж не предвидел ли он анафилаксию в качестве терапевтического воздействия, раз у меня не хватило духу на дефибрилляцию? Покатав эту мысль между извилинами, я ее отбросил. Паранойя, фельдшер Астафьев, в чистом виде, не увлекайтесь. Лечится уж больно туго.

– Машенька.

– Да?

– Тебе поручение ответственное. У вас соседи есть, которые дяди и которые взрослые? Если да, позови их сейчас и попроси помочь маму до машины донести.

– Ой, ну не надо, я сама дойду!

– А ну, лежите! – рявкнул я. Грозно бы рявкнул, да пустил петуха под финал возгласа. Отдышался, помотал головой. Мать и дочка смотрели на меня круглыми глазами.

– Извините… Так что с соседями?

– Ну, можно Павла из «восьмой» попросить, если сын дома – они вдвоем помогут.

– Чудно. Давай, Маша, беги за ними.

Хлопнула дверь, выпуская ребенка в подъезд.

Во внезапно образовавшейся и какой-то неловкой тишине я принялся собирать разбросанные по полу шприцы, пустые ампулы и обертки в пакет. Наорал вот на больную, а ведь сам ее чуть и не угрохал – герой, право слово. Спаситель жизней. Стыдоба…

– Доктор… – рука пациентки легла на мое колено.

– Да?

– Вы… извините меня, пожалуйста. Я испугалась просто. Вы из-за меня тоже вот разнервничались, а вам еще работать.

Я понимающе кивнул, стараясь не выставлять напоказ до сих пор подрагивающие руки:

– Ничего, я понимаю. Всякое бывает – и медики люди, тоже пугаются. Тем более, что не я один… – я покосился на Егорку. Тот стоял, скрестив руки на груди, и ухмылялся, словно не было только что этой сумасшедшей четверти часа, когда мы боролись за жизнь пациентки.

– А… нет, один, – пробормотал я, вставая.

Входная дверь слегка скрипнула, впуская Машу и двух мужчин.

* * *

Я снова щелкнул зажигалкой. Робкий огонек оскудевшей за месяц зажигалки привычно лизнул кончик сигареты. Втянул в себя дым – закашлялся. Черт, ну не умею же курить… хорошо же это, наверное? Егор, как обычно, прислонившийся к стене, глядя на меня, зашелся смехом. Я ожег его наигранно злым взглядом, затянулся снова. Прислонился, как и он, спиной к стене гаража, чувствуя холод выстуженного к трем часам ночи бетона. Холод был приятным.

– Будешь?

Егор, как всегда, отказался. Я уверен, что он так же курит, как и все наши, просто стесняется.

– Выдохся?

– Да какой там хрен, – задорно буркнул я. – Хоть сейчас, еще на три таких же…

И профессионально сплюнул на газон, подражая Артемовичу, уже успевшему завалиться спать в машине и даже начать похрапывать. Получилось не очень. Егорка загадочно улыбнулся. Черт возьми, он всегда так улыбался, когда я пытался бравировать, скрывая дрожь в руках – словно знал, как себя обычно ведет перетрухавший салага, которому просто повезло. А сам-то – хоть бы что-то, намекающее на эмоции, из себя выдавил.

– Чего лыбишься, каменное рыло? – с деланным недовольством сказал я. Почти деланным. – Или сам не испугался?

– Испугался.

– Так какого ж… – дым, словно только этого и ждал, попал не в то горло, и я закашлялся, убив возможность шикарно выругаться а-ля Артемович. Тем более – с его а-ля Польша шипящими ругательствами.

Егор постучал меня по спине. Потом потрепал мне волосы. Вот чего я с детства не любил – так это когда так делают. Словно малыша успокаивают. Но сейчас я лишь зажмурил глаза.

– Тяжко быть врачом, а? Нет, не отвечай. Дай додумаю. Ладно, я-то, чахлый фельдшер, недоврач, но перемедсестра, знать и уметь не обязан, но если сделал и справился – молодец. А ты-то? Ты ж все должен знать и уметь. И не смог – осиновый кол в тебя загонят. Это при том, что наша зарплата в три килорубля различается? А? Ведь всегда есть вариант, что ты чего-то не знаешь, чего-то не можешь, что-то проглядишь, что-то забудешь?

И этот вопрос я задавал уже не раз. Ответа не ждал. Каждый раз Егорка отмалчивался, уклоняясь от прямого ответа. Поэтому яростно затянулся сигаретой, готовясь продолжить монолог.

– Страшно, Леша.

– Каждый раз?

– Каждый.

Я, моргая, посмотрел на моего доктора.

– Врешь же? Ты… ч-черт, ты даже дышать ровнее не перестал тогда!

– Думаешь, это показатель?

И снова улыбается. И не поймешь, что прячется за улыбкой этого молодого парня, отличающегося от меня только словом «врач» в дипломе. Хотя мы могли бы в свое время играть в одной песочнице…

– Я тебе завидую, Егорка.

– Не мне.

О как? Я отрепетированным движением изогнул бровь.

– А кому?

– Себе, Леша. Себе завидуешь. Ты хороший фельдшер, просто хочешь быть лучшим из лучших. И этому лучшему ты завидуешь сейчас.

Я помолчал, разглядывая Егора в свете галогенового фонаря, многие годы заливающего стоянку санитарных автомобилей своим желтоватым светом.

– Я просто молодой чайник. Дурачок, который мнит, что, нахватавшись вершков, уже способен Бога обмануть и костлявой по паху ударить. Разве нет?

Егор подарил мне еще одну из своих загадочных улыбок. И, как обычно, я начал горячиться:

– Ну, не делай мозги, а? Говори по сути!

– Леша?

Я обернулся.

– Ты чего?

Мариша, грациозно… ох, как грациозно, куда там пантере и анаконде, скользнула за нашу задремавшую «Газель».

– Чего спать не идешь?

– Да так…

– Полчаса уже стоишь.

Ну да. Время летит незаметно. Хотя, если бы меня ждала такая девушка, я бы курением пренебрег бы. Я поднял глаза – Егор одобрительно кинул. Да, и он бы…

– Как-то застоялся я в стойле, – промямлил я.

Мариша фыркнула.

– Фишку я за тебя кидать должна?

Вот же болван! Каждая бригада, приезжая, кидает в специальный паз, сооруженный в окошке диспетчерской, фишку из оргстекла с номером своей бригады, написанным красной краской. Прощелкаешь – и поедешь вне очереди. А я «прощелкивал» частенько. Как и в нынешнем случае. Судя по тому, что уже две бригады, пока я с Егором толковал по душам, укатили на вызов, моя очередь настанет в крайне близкие сроки.

– Я сейчас – жалко сказал я, совершенно несолидным движением отбрасывая окурок за спину, вместо того, чтобы жестом бывалого скоропомощника, щелчком пальца отправить его в полет на территорию кулинарного училища, соседствующего с нашей подстанцией.

– Я кинула уже, – милостиво сказала Мариша, кутаясь в пушистый платок – большой, серый, такой, какой носила всегда моя бабушка. Как там его – оренбургский пуховый? Но даже этот архаичный аксессуар не уменьшал источаемого ей шарма. Везунчик, черт возьми, Витька Мирошин – с такой девчонкой встречается…

– Могу ли я замереть в глубоком пардоне? – как всегда, когда я смущался, меня тянуло в некую девятнадцативековую пошлость, навязчиво отдающую вальсами Шуберта и хрустом французской булки.

– А с кем ты разговаривал? – спросила Мариша, подтягивая концы платка.

Ах да.

– Да ни с кем, – ответил я, глядя на Егорку. Он понимающе кивнул. – Сам с собой, как обычно.

– Говорят, часто ты так.

– Врут.

– Место здесь нехорошее, – поежилась девушка. – Тут доктора убили. Ты не знал?

Знал ли я?

– Молодого?

– Да. Лет так десять назад, кажется. Драка тут была, или что-то еще. Застрелили где-то прямо тут. Молодой мальчик был, только пришел работать.

– Слышал, – пробормотал я. – Как же…

– Кто-то даже цветы приносил сюда, – продолжила Мариша, глядя на Егора. – Вот сюда, к стенке этой. Видишь, вот тут – дырка от пули?

Егор улыбнулся. Сквозь него выщербина на бетонной стене гаража была видна очень четко.

– Вижу, – кивнул я. – А ты – видишь?

– Что? – подняла глаза Мариша.

– Да нет, ничего, – ответил я. Егорка покачал головой – мол, как не стыдно обманывать-то… и растаял. Я проводил взглядом его тень. Последним исчез смешной старомодный крест из светоотражающей ткани, растворившись в шероховатостях бетонной стены.

– Куда ты смотришь?

– Просто вспоминал, – сказал я, смотря на стену. Все, мой доктор удалился. Туда, куда он уходил всегда, когда в очередной раз выручал меня из очередной тяжелой ситуации. До конца смены теперь я сам по себе. Впрочем, если Егор ушел – значит, сложных вызовов не предвидится до самого утра. Уж, кому, как не ему, знать….

Статично потрескивал селектор, слышно было, как похрапывает в машине Артемович.

Мариша тронула меня за руку:

– Лешка? Ты чего?

– Ничего, – улыбнулся я. Так, как всегда улыбался Егор. – Ничего, моя хорошая. Пойдем чайку попьем?

– Пойдем, – ответила Мариша, кажется – с облегчением. – Я сейчас поставлю чайник. Приходи.

– Ладно… – она уходила, а я все не мог оторвать глаз от бетонной, покрытой подтеками, мхом и вьющимся плющом, стены.

Я сумасшедший? Наверное.

Но я смотрел и до сих пор видел, как улыбается мне Егор. Мой врач. Мой наставник. Мой неожиданный друг.

Мой ангел-хранитель.

Разрешите войти?

– Разрешите войти? – широко улыбнулся мужчина, без стука открывая дверь в кабинет начмеда[44].

– Пожалуйста.

Он не понравился Менделю сразу. Слишком уж улыбчивый тип, полный показного благодушия и доброжелательности, как цирковой клоун с нарисованной улыбкой. От таких улыбок становится не по себе.

Вошедший оказался невысокого роста, лысоватым, на безупречно белом пиджаке не было ни единого темного пятнышка. Красный с золотом галстук горделиво топорщился у двойного подбородка. Перегнувшись через стол, начмед без особой радости поучаствовал в рукопожатии, ибо с молодых лет ненавидел потные ладони. На запястье гостя блеснула золотая цепочка. Гость тем временем выудил из внутреннего кармана ворох визиток и вручил одну. Золотое тиснение на зеленом фоне гласило: «Лига правовой защиты пациентов. Юрист 3 класса Ярослав Геннадьевич Трубинин».

В золоте с головы до пят, с неудовольствием отметил начмед. И зубы, кстати, тоже, не чугунные…

– Очень приятно.

– И мне тоже, – улыбнулся Трубинин, гораздо шире, чем в первый раз.

Невольно всплыла в памяти ассоциация кэрроловской Алисы с Шалтаем-Болтаем. Улыбнется еще радостнее – уголки рта сойдутся на затылке. И голова отлетит…

– Столько наслышан о вас, не примите за грубую лесть, и все только хорошее. Поверьте, искренне рад знакомству!

– Я так популярен в судебных кругах? – криво улыбнулся Мендель.

Трубинин засмеялся. Смеялся немного дольше, чем стоило. В груди начмеда снова всколыхнулось естественное раздражение человека, вынужденного под конец рабочего дня тратить время на радостного идиота.

– Ну, нет, что вы. Просто слухом земля полнится. Право, неловко мне приходить к вам по такому щекотливому делу…

Вот, перешли к делу. Пироги и пышки кончились, пришло время гематом и посттравматических отеков.

– Мы сейчас разбираем исковое заявление гражданки Лушаковой. Не знакома ли вам такая?

– Она не наша сотрудница?

В ответ он заработал новую волну беспричинного смеха.

– Медицинский цинизм вошел в анекдоты, уважаемый Геннадий… э-э?

– Николай Викторович, – представился Мендель.

– Как? – недоуменно произнес Трубинин. – Я извиняюсь, конечно, но вас в моем разговоре с персоналом назвали Геной…

– Не сомневаюсь. Фамилия моя Мендель. Мой однофамилец, как вы, верно, знаете, в свое время был основоположником генетики. Сначала я был Генетиком. Потом Геном. Потом – Крокодилом Геной. Ну а со временем…

– Да-а! Ассоциативно, однако.

– Согласен. – Начмед демонстративно скосил глаза на часы. – И все-таки, чем обязан?

– Да, ближе к телу, как говорил Платон.

Начмед промолчал.

– Гражданка Лушакова, – откашлялся адвокат, – двадцатого числа прошлого месяца сделала вызов наряда «Скорой помощи»… или как у вас это называется?

– Выездной бригады.

– Ага. Ей был сделан вызов к своему мужу, Лушакову Владимиру Андреевичу, по поводу инфаркта миокарда.

– Стоп-стоп-стоп! – прервал Мендель. – Она медработник? Без кардиографа с ходу распознала инфаркт?

– Не придирайтесь к словам, – хмыкнул адвокат. – На вскрытии, забегу вперед, был выявлен трансмуральный инфаркт миокарда[45]. Так называется, кажется?

– Так.

– Я бы хотел узнать подробности.

– Подробности? Пожалуйста. Если вы представляете ее интересы, пусть суд выдаст вам официальный запрос на получение копии карты вызова бригады, там их и отыщете.

– Карта у меня есть, – пошелестев бумагами в папке, Трубинин извлек ксерокопию, на которой синела печать «Скорой помощи» и его собственная, менделевская, роспись. – Получена подсказанным вами путем. И я ее внимательно, верьте слову, читал. Мне нужно ваше мнение.

– Разрешите? – начмед взял бумагу, пробежал по ней глазами. – Так… Так… Ну, труп до приезда бригады. Констатирована биологическая смерть… оставлен в присутствии… вызвана милиция. Все понятно, по-моему. Какие у вас возникли вопросы?

– Там есть графа «Задержка выезда». Время, указанное там, как вы видите, сорок три минуты. Это при том, что повод к вызову – «сердце болит». И в итоге, ваша бригада получила вызов через эти сорок три минуты и оказалась у больного через час с половиной.

– У нас каждый третий вызов с похожим поводом, – вздохнул Мендель. – И в большинстве случаев обходится без инфарктов. Все объясняется банальным остеохондрозом[46]. Или межреберной невралгией[47].

– Это не тот случай, к сожалению. Человек умер, потому что ему вовремя не оказали медицинскую помощь. Вы понимаете, чем это грозит вашей организации?

– Просветите.

Адвокат приосанился.

– Инфаркт. Инфаркт, понимаете? Человек лежал с инфарктом, его родственники звонили в «Скорую» трижды. Бегали звонить с телефона-автомата, потому как дома телефона, сами понимаете, нет – барак. А те ехали час тридцать две минуты. Как это, по-вашему?

Начмед устало вздохнул.

– Я перестаю вас понимать. Чего вы от меня – лично от меня – хотите? Моего мнения?

– Я хочу добиться правды.

– Какой правды? Что мы поздно приехали? Это подтвержденный документально факт. Или вам мало копии карты вызова?

– Нет, боюсь, вы не так поняли, – Трубинин улыбнулся. – Я хочу, чтобы те врачи, которые так долго добирались до умирающего от инфаркта больного, ответили за свои действия.

– Им надо было бежать впереди машины? – усмехнулся Мендель.

– Напрасно ехидничаете.

– А вы, – начмед перестал улыбаться, – напрасно отнимаете время у работника администрации.

Брови Трубинина полезли вверх.

– О-о… вы согласны, если я вас, м-м-м, процитирую в последствии?

– Цитируйте. И выложите диктофон на стол, качество записи будет лучше.

Адвокат слегка покраснел, после чего, поколебавшись, расстегнул барсетку, водруженную на край стола и достал серебряно поблескивающую коробочку.

– Вы… э-э, понимаете, что, в случае чего, этот материал будет фигурировать в ходе разбирательства?

– Понимаю, – Николай Викторович обреченно посмотрел на часы. – Понимаю. И все-таки, повторите для широкой аудитории – что вы от меня хотите? Рабочий день кончается.

Адвокат нарочито громко вздохнул, потер пальцами глаза и помассировал затылок.

– Нелегко с вами, Ген… э-ээ, Николай Викторович. Хорошо, я переформулирую вопрос, если вы настаиваете. Объясните мне – и прочим заинтересованным людям в моем лице – почему было задержано выполнение вызова врачами «Скорой помощи»?

– Хорошо.

Мендель протянул руку к стоящему около монитора пульту внутренней связи, нажал кнопку, демонстративно включив громкую связь.

– Отдел статистики, – бойко отбарабанил девичий голос.

– Людочка, будь любезна, подними карты вызова семнадцатой бригады за… – начмед вопросительно посмотрел на Трубинина. Тот быстро вывел на листе бумаги две крупные цифры и показал Менделю, – … за двадцатое мая.

– Хорошо.

– Не откажите в просьбе слегка подождать. И… – он кивнул на диктофон, – выключите пока, а то пленки не хватит, в случае чего.

– У меня две запасные, – желчно ответил Трубинин.

– Ваше дело.

Начмед поправил очки и принялся разглядывать адвоката в упор. Хороший способ поставить наглого толстячка на свое место. Тот, оправдав ожидания, закашлялся, начал ерзать на стуле, потом, словно что-то вспомнив, принялся судорожно и торопливо копаться в бумагах.

Вошла девушка в белом халате, с длинными русыми волосами, красиво уложенными на голове венцом. Мгновенно уловив атмосферу в комнате, она бегло улыбнулась начмеду, протянув стопку карточек.

– Все, Николай Викторович?

– Все, милая, спасибо.

– Персонал у вас тут, однако, – протянул адвокат, проводив взглядом стройную фигурку.

Начмед насмешливо кивнул на работающий диктофон. Трубинин дернул щекой, бросив бумаги на стол, закрыв коробочку, потом сердито сгреб их в кучу.

– Итак?

– Итак, – карточки, шелестя, легли на стол. – Итак-итак. Надеюсь, мне не надо вас просвещать на тему того, что существует положение о приеме службой «Скорой помощи» всех – подчеркиваю – абсолютно всех вызовов.

– Разумеется, – подтвердил Трубинин. – В соблюдение приказа Министерства здравоохранения РФ об организации скорой и неотложной медицинской помощи населению…

– Все-все-все! – Мендель воздел руки в жесте «Сдаюсь, пощадите!». – Я ничего не собираюсь опровергать, и не ставлю под сомнение вашу эрудированность. Просто напоминаю его вам в качестве подоплеки моих аргументов. Так вот, согласно этому решению, служба «Скорой помощи» действительно стала принимать все вызова, какими бы абсурдными они не казались.

– Мне странны ваши слова, – блеснул глазами адвокат. – Обращение за медицинской помощью – абсурд? Извините, но это нарушение…

– Да подождите вы, Бога ради! Нет тут никакого нарушения. Давайте лучше вспомним, для чего организовывалась «Скорая помощь» как таковая?

– Для оказания медицинской помощи населению, если мне не изменяет память.

– Изменяет. Для оказания скорой и неотложной медицинской помощи населению на догоспитальном этапе. Как то – в квартире, на рабочем месте, на улице и прочих нестандартных местах. Вне больницы, проще говоря. Иными словами, «Скорая помощь» предназначена для оказания помощи человеку, пребывающему в угрожающем для жизни состоянии и не имеющему возможности обратиться за медицинской помощью в известные нам амбулаторно-поликлинические учреждения и стационары. Оспаривать не будете, надеюсь?

– Продолжайте. Я сначала выслушаю ваши аргументы.

– Великолепно, – Мендель положил руку на карточки, чувствуя себя игроком в покер. – Второй момент, на котором я хотел бы заострить ваше внимание – возрастающая из года в год обращаемость населения именно в службу «Скорой помощи». Почему именно к нам? Почему не в поликлинику? Не в стационар? Не к частно практикующему терапевту-гомеопату или бабке Матрене, снимающей сглаз и порчу?

– Это вопрос?

– Вопрос.

– Потому что, – адвокат откинулся на спинку кресла, – служба «Скорой помощи» обязана оказывать медицинскую помощь населению бесплатно и в любое время суток.

– Именно мы?

– Именно вы. Не бабка Матрена, если вы об этом.

– И не поликлиника?

– И не… да причем тут поликлиника? Мы сейчас говорим о вас.

– Не только. Организация оказания медицинской помощи населению – задача не только для «Скорой помощи». Мы – лишь звено в общей цепи. В одиночку, как вы сами понимаете, мы просто не справимся. И стационары, и поликлиники тоже обязаны принимать в этом участие, спорить не будете, надеюсь? Так вот, обращаемость. Из года в год, как я выше упомянул, она возрастает. Тому масса причин – плохая экология, дороговизна лекарственных средств, низкое качество последних вследствие производства их всевозможными «левыми» фирмами, низкий прожиточный минимум, несбалансированное питание…

– Плохая организация в системе здравоохранения, – поддакнул Трубинин.

– Именно, – легко согласился Мендель. – Система здравоохранения у нас далека от совершенства. И в силу этого, кстати сказать, недостаточно финансовых средств выделяют именно на нужды «Скорой помощи», что приводит к сокращению числа выездных бригад.

– Мне известны ваши беды, не стоит повторяться.

– Стоит, Ярослав Геннадьевич. Стоит. Это ответ на ваш вопрос.

– Значит, к инфарктному больному опоздали только потому, что врачам мало платят? – иронически спросил адвокат.

– Не только врачам. Нет, не поэтому. Вот, к примеру, вам информация для размышления. В 1985 году мы подавали заявку на автобазу, с требованием выделить нам машины для, э-э-э… для развертывания пятидесяти одной бригады. Пятидесяти одной!

– Ну… я приблизительно представляю.

– Не представляете. Тогда – по сравнению с днем сегодняшним – населения в городе было поменьше, сами понимаете. Кроме того, все наши бригады были полностью укомплектованы. Врач, фельдшер, санитар. На специализированных – врач, два фельдшера и санитар. Часть бригад сменялась не в период с семи до восьми, а с семи до половины восьмого, что позволяло перекрыть часовое «окно», пока комплектовалась следующая смена. Были и бригады, работавшие с семи утра до одиннадцати ночи, которые тоже помогали забить пробел вечерней пересменки. Вызова дифференцировались, те, что попадали под категорию «скоропомощных», передавались бригадам, остальные передавались в поликлинику или больницу. Задержка выполнения вызова более десяти минут была поводом для обсуждения всех трех смен, и за нее можно было легко схлопотать выговор.

– А сейчас, разумеется…

– Разумеется, – начмед не поддержал насмешливый тон. – На сегодняшний день, с учетом всех сокращений и урезаний, мы в состоянии дать городу лишь тридцать пять бригад. Это на шестнадцать бригад меньше. И это двадцать лет спустя, при неуклонном росте населения и большого количества эмигрантов, которые, хоть и не живут здесь документально, на практике точно также болеют и точно также вызывают «Скорую помощь». И им, даже при отсутствии страховых полисов, мы тоже обязаны оказывать медицинскую помощь. Тоже люди они, так ведь?

– Так.

– Теперь проведем простой расчет. Допустим, на часах у нас восемь утра. Заступает утренняя смена – шестнадцать бригад, имеющихся на нашей подстанции. У диспетчера направления уже дожидаются их как минимум тридцать вызовов. Тридцать.

– Вдвое больше, понимаю ваш намек.

– Верно понимаете. Все шестнадцать бригад хватают такое же количество вызовов и уезжают. Четырнадцать вызовов остаются лежать.

– В том числе и инфаркты?

– Нет. Вызова, попадающие под категорию срочных – инфаркты, инсульты, несчастные случаи, катастрофы, роды – обслуживаются в первую очередь. Вся проблема в том, что, повторюсь, в силу возрастающей обращаемости, их своевременно просто некому обслуживать. Если на каждого врача приходится два вызова, и на обоих – инфаркт, он поедет только на один. Разорваться он, как вы можете догадать, не может… Так вот, четырнадцать вызовов лежат. Пока они лежат, поступают, допустим, еще десять вызовов. Итого двадцать четыре. На обслуживание вызова средней сложности уходит около сорока минут. Как только отзванивается первая бригада, диспетчер тут же отправляет ее на следующий вызов. Если есть что-то срочное, то туда, вне зависимости от времени поступления, если нет – на очередной поступивший вызов.

– Я все понимаю. Так почему инфарктный больной ждал столько времени? Час с половиной! Первую же отзвонившуюся бригаду должны были туда отправить.

– Обращаемость, Ярослав Геннадьевич, – довольно произнес Мендель. – И необоснованная – в том числе. Вот вам вызова семнадцатой бригады за тот день. Оцените. Первый вызов, с восьми часов. Тридцать пять лет, диагноз – ОРВИ[48]. Жалуется на температуру в тридцать восемь градусов, головную боль, озноб и все такое прочее. День не выходной, время не ночное, температура далека от способности вызвать судороги и свернуть кровь прижизненно. Что мешало этому товарищу обратиться с теми же жалобами в поликлинику? Вызвать участкового на дом, оформить больничный лист? Отвечу с радостью. Участковые по квартирам ездить не любят, это надо тащиться в поликлинику самому, стоять в очереди, покупать лекарства на свои наличные. Зачем вся эта суета, когда можно вызвать «Скорую»? Это же гораздо проще – сами приедут, уколют, рекомендаций надают. И все бесплатно, что главное. Отказать-то мы не в праве. И ходить никуда не надо. Вот графа в карте «Оказанная помощь». К чему она свелась, прочитайте, будьте любезны.

Адвокат криво усмехнулся, пробежал глазами карту вызова.

– Почерк, конечно… Хм… Даны реко… Э-э, рекомендации. Да, даны рекомендации. Табулетт… чего?

– Таблетка аспирина внутрь. Доктор Власин грешит латынью. Обильное теплое питье. В скобках приписка – препарат больного. Сам, как я понял, он эту таблетку принять не мог. Только под чутким руководством врача «Скорой помощи». Но Бог с ним, следующий вызов. Передано по рации, обратите внимание.

– То есть?

– То есть, без заезда на станцию. Многие уверены, что после каждого прямо вызова бригады следуют на станцию. Им и в голову не приходит, что первая освободившаяся бригада может быть в пригороде. Поэтому вопросы вроде: «Мой дом возле вашей «Скорой», а вы ко мне час едете» мы обычно оставляем без ответа. Да… Так вот… Больной шестьдесят лет, жалобы на боли в затылочной области головы и шее. Диагноз – шейный остеохондроз. Лечение – рекомендации, обезболили анальгином. Повторюсь, что время дневное и поликлиника работают.

– Человек пожилой, ей трудно самой идти в поликлинику, – произнес Трубинин. – И, если взять в качестве аргумента ваши же слова и нежелании участковых врачей ходить по квартирам…

– Все правильно. Но скажите, нуждалась ли эта женщина именно в скорой помощи? Были ли у нее признаки неотложного состояния? Угроза жизни?

– Впоследствии, возможно…

– Возможно. Спрошу иначе. В чем она нуждалась – в спасении жизни или в проведении планового лечения?

– Я понимаю, к чему вы клоните.

– Вот и прекрасно. Грубо говоря, сей вызов был тоже малообоснован. Особенно на фоне того, что истинно профильных вызовов для «Скорой помощи» тоже хватает. Третий вызов. Тоже бабушка, шестьдесят семь лет, жалобы на артериальное давление, головную боль, головокружение. Вот данные анамнеза – болеет артериальной гипертензией уже двенадцать лет, состоит на учете, периодически лечится в стационаре. Давление у нее поднялось выше рабочего на двадцать единиц. Это даже не гипертонический криз[49]. Угрозы для жизни – непосредственной, опять же – нет. Оказанная помощь стандартна – валокордин и анальгин. Черед десять минут ей полегчало. Обоснован вызов?

– А если она просто не знала, что делать?

– Это за двенадцать-то лет болезни? Уважаемый Ярослав Геннадьевич, вы просто плохо знаете бабушек. В плане заболеваний сердечно-сосудистой системы они порой и профессоров за пояс заткнут по части оказания помощи. Могу вас уверить, что на каждом подобного рода вызове врач начинает опрос больного именно с того, что принимает и что помогает. Бабульки отвечают, в бумажку не глядя. Данный вызов был осуществлен профилактически. Она и сама знала прекрасно, что надо, но вдруг доктор чего присоветует?

– А вдруг и присоветует?

– Угу. Но почему доктор «Скорой помощи»? Больная нуждалась не в оказании скорой помощи, а именно в лечении. А лечением занимается поликлиника. Нельзя путаться друг у друга в секторах работы.

– Вы проявляется черствость, уважаемый Николай Викторович, – ядовито сказал адвокат. – Где же ваша хваленая медицинская гуманность? Клятва Гиппократа, а? Пожилой человек нуждается в помощи – пусть даже не в неотложной – но в помощи! Могу себе вообразить, что она человек старый и одинокий, ветеран войны, инвалид, возможно. Ей нужно просто поговорить о болезни – и уже легче станет. Разве это не вид помощи? И вы, фактически, готовы отказать ей. Вы, с вашим гордым названием – «Скорая помощь».

– Скажите это вашей маме, которая будет умирать дома, допустим, от кардиогенного отека легких, – холодно ответил начмед. – Объясните ей, пока она будет выть от боли в сердце, булькать горлом и задыхаться, что бригада «Скорой помощи», которая сейчас должна быть у нее и оказывать помощь, в данный момент выслушивает жалобы очередной старушки в другом конце города, которой просто некому пожаловаться на свои болячки. А если вдруг не проникнется – помяните нашу медицинскую гуманность и сострадание, обязательные для сотрудников «Скорой помощи» и старину Гиппократа. Правда, сомневаюсь, что ей это поможет.

Лицо Трубинина залила краска. Удар в самое яблочко, отметил Мендель, глядя, как затряслись адвокатские скулы.

– Вы… за ваши слова…

– Да, за мои слова, – жестко сказал начмед. – Все мы добрые за чужой счет, пока дело не коснется нас самих. Все жалеют валяющегося в фекалиях бомжа на улице и хают медиков, которые отказываются его везти в стационар. Дело-то нехитрое. Но ни у кого и мысли не возникнет забрать его к себе домой, отмыть и окружить всяческой заботой. Все вы готовы отправлять «Скорую» на любые вызова, в любое время, по самым смехотворным поводам, ибо все мы – люди, и об этом вопиет не чуждый нам всем общесоциальный гуманизм. До тех пор, повторюсь, пока это не коснется вас самих. Когда возникнет необходимость выбора – абстрактная жалость ко всему живому или конкретная угроза жизни и здоровью близкого человека, тогда вы поете совсем другую песню. И другими словами.

Трубинин рывком встал, сгребая бумаги.

– Переходите на личности, доктор. Это весьма непохвально. Я вам лично гарантирую, что виновные в смерти больного ответят за это по всей строгости. Вне зависимости от вашего к этому личного отношения.

– И вне зависимости от вашего тоже? Я угадал с мамой?

Звучно хлопнула дверь. Мендель покачал головой, вздохнул, придвинул к себе забытый на столе диктофон.

– Вы уж простите, Ярослав Геннадьевич, если затронул болезненные струны в вашей биографии. Но ведь от правды не отвернешься, коль скоро вы ее так рьяно доискиваетесь. Смерть больного – это всегда ужасно. И тем ужаснее, если рядом не оказалось врача. Но спешить обвинять в этом врача не стоит. Во враче ли дело? Кто виноват, что умер тот больной с инфарктом? «Скорая» ехала долго? Несомненно. Она крайняя, все шишки на наши головы в белых халатах. И мало кто удосужиться копнуть дальше и спросить – а почему бригада так припозднилась? Не стояла ли она в тот момент в пробке на дороге, из которой даже с сиреной и мигалкой без пропеллера не выберешься? Не ехала ли на ложный вызов к абсолютно здоровому человеку, сделанный шаловливыми соседскими детишками? Не забирала ли бомжа с улицы, чтобы привезти его в больницу, откуда его вышвырнут через пять минут после поступления? Не выслушивала ли жалобы упомянутой бабушки, которой просто надо кому-то пожаловаться? Вот правда, которую вы хотели узнать. И простите, если она слишком больно кольнула вас. Это свойственно правде.

Он щелкнул кнопкой, останавливая запись. Задумчиво сгреб разложенные карты вызова, щелкнул кнопкой на пульте.

– Диспетчерская.

– Зоя Савельевна, адвокат уехал?

– Да, только что.

– Он тут забыл кое-что. Я оставлю у вас, и как вернется, отдайте ему. Чтобы уже не поднимался ко мне.

– Хорошо, Николай Викторович.

– Пришли кого-нибудь, ладно?

– Аня сейчас поднимется.

– Спасибо.

Начмед тяжело вздохнул и начал собираться домой.

Скорая новогодняя помощь

Дорогие коллеги! Проголосуйте за нас пожалуйста и тогда к моей первоклашке придет Дед мороз! А то она у меня что-то болеет все, недавно в обморок упала после уроков. Сейчас обследуемся, третью неделю на больничном по уходу с ней сижу! Хочу добавить ей позитива. Представляю, как она обрадуется!!! заявка № 663. Мы на третьей странице.

Сайт www.feldsher.ru, форум, 17.12.06

Проголосовавшим коллегам, откликнувшимся на этот призыв, посвящается…

30 декабря… 07:44

На окошке у заправочной, рядом с приклеенными скотчем к стенке нормативами расхода этилового спирта и угрожающими объявлениями о выдаче новых шприцов только при предъявлении использованных, появилась маленькая бумажка – бланк сообщения в поликлинику, исписанный на обороте. Текст был написан шариковой ручкой.

«Уважаемые коллеги. Моя дочка сейчас лежит дома и болеет ангиной. По этой причине она пропустит праздник, который организует для детей классный руководитель. Она так хотела увидеть Деда Мороза, а теперь будет вынуждена лежать дома. Я никак не могу ее утешить. Ребенок постоянно плачет, и, мне кажется, что Новый Год для нее безнадежно испорчен, как и для меня. Пригласить домой Деда Мороза (я узнавала) стоит от 8000 до 10000 рублей. Я вас всех очень прошу – помогите финансово, кто сколько может, моему ребенку. Пожалуйста!»

Ниже стояла подпись – «врач Елизарова О. Г».

Первой надпись увидела Мила, прибежавшая раньше времени с утра, благо маршрутчик принципиально отказывался ехать со скоростью, чуть меньше сверхзвукой.

– Яна!

– Что? – отозвалась фельдшер заправочной, позевывая.

– Это что?

– Не видишь, что? Ольга повесила. Всю смену как в воду опущенная ходит, сама не своя. Я ее и уговорила написать. Будешь скидываться?

– Да куда я денусь? – удивилась Мила, шаря по карманам. – Вот, сотня есть. Куда?

– Сюда! – Яна протянула заклеенную скотчем коробку из-под перчаток, с прорезью в крышке.

Мила аккуратно впихнула банкноту.

– Эй, а пишешь зачем?

– Как – зачем? – удивилась Яна, поднимая глаза от расходного листа, куда она внесла фамилию и инициалы Милы. – Порядок быть должен.

– Не смей! – возмутилась девушка. – Не дай Бог, Геннадьевна увидит, будет потом с благодарностями приставать.

– Ну и что?

– А ничего! Не люблю я этого.

– Шшшш! Вон она идет.

Мила торопливо упорхнула из заправочной.

– Здравствуйте, Ольга Геннадьевна, – долетел до Яны ее голос.

– Привет, Милочка…

Елизарова тяжело вошла в заправочную, слегка покачиваясь после ночи.

– Загоняли? – участливо поинтересовалась фельдшер.

– Да так… – врач нерешительно потерла переносицу. – Ян, давай снимем, а? Ну, чего позориться-то?

– И думать забудь! – вскинулась Яна. – Я тебе сниму! Ребенка хоть пожалей.

– Стыдобища это… как нищая, выпрашиваю…

– Не выпрашиваешь, а просишь помощи. А это разные вещи.

– Да все одно, – махнула рукой Ольга. – Как в глаза людям смотреть потом?

– А вот так и будешь. Тебя все сутки о помощи просили, и не краснели даже! Ты чего вдруг застеснялась?

– То ж больные…

– А дитё твое – здорово? Вот то-то же! – непререкаемым тоном подвела итог Яна. – Если свои же не помогут, кто тогда? Давай, сдавай смену и иди с Богом, я дальше сама разберусь.

В заправочную вошел один из работавших в смене педиатров – доктор Ованесян, улыбающийся, свежий, с неизменной широкой улыбкой и воинственно встопорщенными усами под горбатым носом. Таким он был, сколько его знала Елизарова, всегда, вне зависимости от того, сколько вызовов выпадало его бригаде.

– Я душу дьяволу продам за ночь с тобоооооой! – громко пропел он. – Ай, Янушка, снова ты, душа моя! Судьба это!

Елизарова торопливо отвернулась.

– Все языком болтаете, Аршак Суренович, – фыркнула фельдшер. – А женились бы давно.

– Мне жениться нельзя, жена не разрешает.

Внезапно Ованесян осекся, уперевшись взглядом в бумажку. В заправочной наступила тишина. Ольга Геннадьевна почувствовала, как алеют ее щеки.

Прочитав, педиатр полез в карман куртки и достал две сторублевые бумажки, аккуратно просунул в ячейку решетки. Затем, поколебавшись, обнял Елизарову сзади, уколов щеткой отросшей за сутки щетины в шею.

– Если что, вызывай меня из дома, Олька. Даже в Новый Год – на такси приеду, слово даю.

И вышел из помещения заправочной. Следом за ним торопливо ушла Елизарова.

08:15

Началась пересменка, и заправочная наполнилась народом. Бумажка, разумеется, привлекла к себе внимание.

– Яна, три баралгина, два эуфиллина, четыре физраствора, шесть «десяток» и сотню для Геннадьевны сдаю, – первым открыл сбор Серега.

Фельдшера одобрительно загомонили. Следующей, краснея, пятьдесят рублей сдала Анечка Демерчян. Расходный лист украсился третьей фамилией.

– Оба, у Ольги лялька заболела? – удивился Вертинский. – Недавно же только ее видел. Яночка, вот, тоже сотню дам.

– Ууу, жмот, – фыркнула Валя Холодова, пихая его локтем. – Подвинься. Ян, на, триста. Я не «четырнадцатая», зажимать не обучена.

– Хорошо ночью поработала, – засмеялся Антон. – В гостинице или под гостиницей?

– По гостиницам не шляюсь, – надменно сказала Валя, разворачивая свою расходку. – Только по вокзалам.

– И кто ж там такой щедрый?

– Я девушка честная, поэтому беру дорого. Отвали, сказала, дай заправиться!

Фельдшера подходили и уходили, оставляя, кто сколько мог от заработанных за смену денег в коробочке из-под перчаток. После окончания пересменки одна сторона расходного листа была полностью исписана аккуратным почерком Яны. Всего двадцать семь фамилий.

После того, как все бригады вновь заступившей смены разъехались по вызовам, в заправочную зашла старший фельдшер, прошлась по ячейкам, проверяя, не оставил ли кто там постельные принадлежности, заглянула в баки для использованных игл, на предмет присутствия на последних колпачков. Уходя, скользнула взглядом по объявлению, остановилась и перечитала.

– Маша!

– Что, Анна Валерьевна? – сменившая Яну фельдшер нагнулась к окошку.

– Это что такое?

– Елизаровой деньги собираем.

– Мы что, на паперти, что ли?

Маша закатила глаза.

– Это медицинское учреждение, – гневно отчеканила старший фельдшер. – Что больные скажут, если увидят? Кто разрешил?

– Да никто… сами.

– Сами! Детский сад, ей-Богу! Хорошо, Аркадий Михайлович не видел!

– Мне снять?

– Не надо. Елизарова повесила – пусть она и снимает.

Маша поджала губы и сделала вид, что увлечена чтением расходок.

– Сколько там набралось уже? – секунду спустя, понизив голос, поинтересовалась старший фельдшер.

– Три пятьсот, – сверившись с бумажкой, ответила девушка.

– О-хо-хо, – вздохнула Анна Валерьевна, доставая из нагрудного кармана халата сложенную вдвое купюру. – На, пусть будет четыре, для ровного счета.

– Анна Валерьевна!

– Тише! – строго произнесла старушка. – Не шуми, ради всего святого… Хотела себе к празднику духи купить, да уже ладно, перебьюсь пока. Бери, бери, да не пиши там много.

13:03

В обед в заправочную за ватой зашла диспетчер Надя, столкнувшись в дверях с заведующим подстанцией. Оба внимательно прочитали текст объявления.

– Тебе чего, Надюша? Ваты опять?

– Я сейчас, – девушка махнула рукой и побежала в диспетчерскую.

Маша недоуменно посмотрела ей вслед.

– Машунь, дай-ка мне эту бумажку, – попросил заведующий.

– Зачем, Резо Георгиевич?

– Дай, говорю.

Минут через десять Резо вернулся, помахивая сверкающим красным текстом листом, на котором была та же информация, что на бывшем сообщении в поликлинику, только отпечатанная на принтере крупными буквами.

– На, повесь, пусть смотрится по-человечески.

– Красотища, – улыбнулась фельдшер.

– Барахла не держим, – подмигнул заведующий. – На, у меня тут три сотни завалялось как раз. И Елизаровой скажи, если еще будет по восемь ЭКГ на каждом вызове снимать, я к ней домой сам вместо Деда Мороза приду! У станции бюджет не резиновый – столько пленки покупать. Если с работы попрут за перерасход средств, жить к ней пойду!

– Все шутите, Резо Георгиевич…

Заведующий ушел, повторно столкнувшись в дверях с запыхавшейся Надей, прижимавшей к груди плотный конверт.

– Значит, так, Мария. Держи – вся диспетчерская, старший врач, сестра-хозяйка и две санитарки.

– Ого!

– Все, давай вату и я побежала, там вызовов до черта.

19:37

Вечерняя пересменка добавила в расходный лист еще восемь фамилий. Банкноты уже с трудом впихивались в распухшую коробку из-под перчаток. Маша завела вторую расходку. Персонал, пришедший работать в ночь, появлялся в заправочной, читал, качал головами и тянулся за бумажниками. Некоторые, правда, раздраженно фыркали и уходили, ничего не оставив – им никто ничего не говорил.

Больные, пришедшие за амбулаторной помощью и в работающий ночами стоматологический кабинет, поглядывали в помещение заправочной.

– Слышь, доктора, а вы вообще меня лечить собираетесь? – поинтересовался крепко принявший на грудь мужик, пришедший на станцию с жалобами «шел-поскользнулся-упал-помогите».

– Пересменка, жди! – гаркнула из-за окошка диспетчерской Зоя Савельевна.

– Ну, Гиппократы… – покрутил головой мужик, нетвердой походкой направляясь к лавочке, стоящей в коридоре возле щита с суточными графиками. Сидящая на ее краю молодая девушка с раздутой флюсом губой брезгливо поморщилась, унюхав волны перегара, источаемые мужиком. Тот, увидев ее выражение лица, раздумал садиться и сунулся в заправочную. Некоторое время он с интересом водил головой по сторонам, рассматривая баки для дезинфекции отходов медицинского назначения, ячейки для бригадных сумок, пока не наткнулся взглядом на объявление.

– Ты чего тут забыл, друг любезный? – поинтересовалась Маша из-за решетки.

– Дык… за помощью пришел…

– Это ты заблудился – вон там диспетчерская, к ним обратись.

– Да сказал уже, – с досадой махнул рукой мужик и покачнулся, неверно оценив возможности своего вестибулярного аппарата. – Жди, сказали…

– Ну так и жди. Только в коридоре, эта комната для персонала.

Мужик скривился и направился к выходу. Но на полпути вернулся.

– Слышь, а это чего? – спросил он, ткнув пальцем в объявление.

– То самое, – строго ответила фельдшер. – Не твоего ума дело. Иди, иди, давай.

– Разгавкалась… – мужик вышел, крепко стукнувшись плечом о дверной косяк. – Ой, бл… Доктора, вашу мать…

– НА ВЫЗОВ БРИГАДАМ – ПЯТНАДЦАТЬ, ШЕСТНАДЦАТЬ, ДЕВЯТНАДЦАТЬ, БРИГАДЕ ПЯТЬ АМБУЛАТОРНО! – раздалось из селекторного динамика.

Коридор станции наполнился медицинским персоналом. Звякнул колокольчик на двери у стоматолога. Началась вечерняя смена. Амбулаторные больные по одному исчезали за дверью кабинета.

Подвыпивший мужчина вышел из процедурного, белея свежей повязкой на голове. От госпитализации он, естественно, решительно отказался. Врач и фельдшер лишь пожали плечами, Мариша наложила ему симпатичный «чепец» на голову, предварительно обработав здоровенную ссадину на темени перекисью водорода. Пациент просто растаял от шарма, источаемого девушкой и ловкости, с которой она наложила ему повязку.

– Ну, с наступающим вас, девочки… – неловко сказал он, выходя.

Уже в дверях станции он остановился, пропуская молодую женщину, несущую на руках покрасневшего ребенка трех лет, заходящегося лающим кашлем.

– Господи, девочки, помогите, у нас аллергия на пыль!! Он задыхается!

– ОДИН-ДВА АМБУЛАТОРНО, ВЫЗОВ СРОЧНЫЙ! – рявкнул селектор голосом Зои.

Из своего кабинета торопливо вышла старший врач.

– Сюда, девушка, сюда, моя хорошая, – услышал мужик. – Вон уже бригада идет. Не переживайте так. Уважаемые, посторонитесь, тут женщина вне очереди.

Хлопнула дверь амбулаторного кабинета. Мужик, постояв и что-то вспомнил, вернулся обратно и постучал по откидному столику в заправочной.

– Что тебе, красавец? – поинтересовалась Маша. – Полечили?

– Ну… типа того. Это, сестричка, а что там с этой… ну, вот, на бумаге у вас написано… Сильно дитё болеет?

Фельдшер только махнула рукой.

– Не спрашивай.

Мужик охлопал себя по карманам, достал откуда-то бережно сложенный вдвое полтинник.

– На, сестричка, докинь от меня.

– Ты серьезно? – удивилась Маша.

– А то! Когда дети болеют – это ж вообще дурдом. У меня вот нет… так хоть чужому помогу. Как могу… Вы ж помогаете, а я что – не люди?

– Как твоя фамилия, дорогой ты мой? – умиленно поинтересовалась девушка, доставая расходку.

31 декабря…

23:36

В дверь позвонили.

– Кто там, Лена? – поинтересовалась Ольга Геннадьевна.

– Не знаю, мама, – ответила дочка. Она лежала на диване, рассматривая большую книжку с картинками, иллюстрирующими природу Северной Африки – подарок бабушки.

– Вроде не ждем никого. Может, подруги твои пришли? Пойди посмотри.

– Я никого не звала, они все в школу пошли, – угрюмо ответила Лена, направляясь к двери. – Будто сама не знаешь…

Врач, дождавшись ухода дочери, махнула рукой бабушке, уже давно поглядывающей в комнату из кухни.

Из прихода раздалось звяканье снимаемой с двери цепочки, щелчок открываемого замка.

– Ой!

– Тааак, а кто это у нас тут такой взрослый? – густым басом пропела высокая фигура в красной, отороченной белым мехом, шубе, с бородой и белыми кустистыми бровями. – А, это Леночка!

– Дед Мороз… – потрясенно прошептала девочка. – Мама! Мама, Дед Мороз пришел! И Снегурочка!

Елизарова, прислушивавшаяся к происходящему в прихожей, перестала улыбаться, растерянно глядя на бабушку.

– Как – Снегурочка? – одними губами прошептала она. – Я же не заказывала…

– Ну, показывай свою елочку, – громко произнес «дедушка», входя в комнату. – А я посмотрю, хорошо ты ее наряжала или нет. И Снегурочка тоже посмотрит, и снежинки наши!

Ольга Геннадьевна ахнула, глядя на сияющую Леночку, тащившую за полу шубы Деда Мороза и входящих следом «снежинок».

– Аршак Суренович!

Вслед за доктором вошли фельдшера и врачи подстанции, наряженные в белые халаты, обшитые вырезанными из блестящей бумаги звездочками. Антон, обняв за плечи, Алину и Настю, помахал оторопевшей Елизаровой. Зябликов, Валя Холодова и Анечка «Лилипут» широко улыбались. Яна исподтишка делала угрожающие жесты – мол, только попробуй, испорти праздник.

Звонко хлопнула бутылка шампанского, обдав пеной бороду Деда Мороза. Леночка радостно завизжала и захлопала в ладоши.

– С Новым Годом тебя, зайчик ты мой! – громко сказал Ованесян. – И вас, мама и бабушка, тоже!

– Да проходите ж вы, Господи… – Елизарова торопливо вытерла некстати выступившие в уголках глаз слезы. – Мама, где бокалы у нас?

– Все есть, Ольга Геннадьевна, не переживайте, – Антон поставил на краешек стола украшенную коробку. – Чистый хрусталь, весь город обегали, пока нашли приличный.

– И Леночке тоже что-то есть. Правда, дедушка?

– Правда, правда, – засмеялся Аршак Суренович. – Где мой волшебный мешок?

В дверях показался пыхтящий Серега, волокущий на плече тяжелый мешок, также обшитый серебряными звездочками.

– Но просто так я подарки не раздаю! Сначала ты должна показать дедушке, как ты хорошо знаешь его песенку. Ну-ка, Снегурка, дай табуретку, сейчас Леночка нам споет. И если нам понравится… ой, что мы ей подарим!

Девочка с сияющими глазами торопливо вспрыгнула на табуретку. Замешкалась, глядя на улыбающихся медиков.

– В лесу родилась елочка, в лесу она росла, – робко начала она.

– Зимой и летом стройная, зеленая была! – подпел басом педиатр.

– Метель ей пела песенку: «Спи, елочка, бай-бай», – звенящим голоском поддержала Снегурочка – Света.

– Мороз снежком укутывал: «Смотри, не замерзай»! – хором грянули фельдшера и врачи.

Над страной, в черноте ночи, в белом от падающих снежинок воздухе, плыл Новый Год. Небо полыхало от взрывов праздничной пиротехники, озаряемое пламенем салюта, сигнальных ракет и распускающихся огненных шаров. Неторопливые удары часов на Спасской башне неслись над землей, проникая в каждый ее уголок. В ресторанах, на дискотеках, просто на улице люди поднимали лица вверх, слушая мелодичный звон, оповещающий всех, что наступает новый год в истории, возможно, лучший, чем предыдущий. Люди обнимались, целовали друг друга, хлопали по плечам, улыбались и смеялись, прощали и забывали плохое.

А в маленькой квартирке врача «Скорой помощи» Ольги Геннадьевны Елизаровой, стоя у праздничного стола, в такт тонкому детскому голоску Леночки медики, пришедшие к своей сотруднице на помощь в трудную минуту, пели хором новогоднюю песенку.

Станция закрыта

– Сволочи проклятые! – звучит мне в спину. – «Скорая», называется! Толк от вас какой? Никакого! Три часа едете, два раза сдохнуть можно, пока вас дождешься, а лечить толком не лечите!

Голос разгневанной бабки эхом разносится по подъезду. Я спускаюсь вниз, в машину, держа в руке терапевтическую сумку. Господи, скорее бы конец смены…

– На кой черт вообще такая «Скорая» нужна? – беснуется в дверях невидимая старушенция. – Только деньги народные прожираете, гады проклятые! Чтоб вы все сгинули!!

Молчу, не отругиваюсь в ответ. Бабку Михееву знают все, она пожилая наркоманка, зазубрившая симптоматику стенокардии[50] и у всех бригад требующая трамал или промедол. В три часа ночи я не нашел в себе сил кивать в такт ее бредням, тем паче – снимать ЭКГ и искать в ее пульсе признаки нарушения ритма и мифических экстрасистол[51]. Вот и получаю свою порцию проклятий.

Вернувшись на подстанцию, я поднимаюсь в комнату отдыха. Валюсь на кушетку. Отключаюсь.

И был мне сон.

Станция пуста. Солнце, вставшее за домами на улице, освещает абсолютно чистый двор, где нет ни одной санитарной «ГАЗели» и нет ни одного человека, ни во дворе, ни на станционном крыльце, ни в безмолвной приемной. В помещении царит непривычная тишина. Я растерянно брожу, выискивая хоть какие-то признаки жизни. Нет никого. Пуста даже заправочная, где всегда кто-то из фельдшеров возится с укладками или шелестит расходными листами.

Поднимаюсь на второй этаж, где расположены комнаты отдыха персонала. Та же картина. Двери всех комнат нараспашку, шкафы пусты, кушетки кажутся голыми без расстеленных постельных принадлежностей. И ни единого человека на этаже.

Единственные звуки на непривычно пустой подстанции – это частые звонки четырех телефонов «03», несущихся из диспетчерской. Вхожу, толкая рукой незапертую дверь. Сама диспетчерская тоже сохраняет брошенный вид. Словно все люди, которые работали здесь, просто взяли и исчезли. Периодически позвякивает телефон в кабинете старшего врача, а диспетчерские «Панасоники» просто разрываются.

Машинально беру трубку одного из телефонов.

– Алло, это «Скорая»?

– «Скорая», – не спорю я.

– Примите заказ – тут у нас сотрудник болеет эпилепсией, сейчас он упал, его всего колотит! Уже три приступа было, он в себя не приходит!

– Не могу, к сожалению…

– ЧТО?!!

– «Скорая» сегодня не работает, – потерянно говорю я, оглядываясь по сторонам, чтобы еще раз убедиться, что мне все не мерещится.

– КАК МОЖЕТ «СКОРАЯ» НЕ РАБОТАТЬ?!! ТУТ ЧЕЛОВЕК УМИРАЕТ! НЕМЕДЛЕННО ПРИШЛИТЕ КАРЕТУ!

– Простите, мне некого посылать.

В трубке слышится возня и мужской голос на заднем фоне: «Дай мне!».

– Алло! – рык в трубке. Голос большого начальника, привыкшего к приказам и давно отвыкшего от отказов. – С кем говорю?

– Фельдшер Вертинский, – не решаюсь соврать я.

– Слушай меня, фельдшер Вертинский, или как там тебя! Если через пять минут у нас не будет врачей, я тебе лично голову оторву, понял?

– Врачей, уважаемый, не знаю вашего имени, у вас не будет ни через пять минут, ни в течение этого дня. Обращайтесь в поликлинику.

– СЛЫШИШЬ, ТЫ…

Я кладу трубку. К чему бесплодная ругань? Телефон снова взрывается трелью, но я пересаживаюсь в другое кресло. Монитор стоящего компьютера мертв и черен, как и монитор диспетчера направления.

Что могло произойти? Куда делся весь персонал?

Беру другую трубку.

– «Скорая помощь».

– Добрый день, это первая больница беспокоит, отделение экстренной хирургии. Нужна кровь и плазма, пошлите машину на станцию переливания крови. Там уже предупреждены.

– Не могу, к сожалению.

– То есть как?

Объясняю причины отказа.

– Вы пьяны? – вмиг поледеневшим голосом осведомляется мой собеседник. – Вы понимаете, что вы сейчас сказали? У нас тяжелый больной, ему нужна кровь, и нужна немедленно!

– Я сожалею… – шепчу я, кладу трубку.

Словно сомнамбула, брожу по диспетчерской. На больших электронных часах, висящих над окошком в кабинет старшего врача, мигают цифры «09:07». Час уже, как должна заступить новая смена, отправив домой предыдущую – но нет ни той, ни этой.

– Это «Скорая помощь»?

– Да.

– Юноша, миленький, пришлите врача, у меня ребенок проглотил пробку от пузырька с валерианкой! Он задыхается и кашляет, я не знаю, что делать!

– Звоните в поликлинику, «Скорая» сегодня не работает.

– У меня ребенок умирает, вы это понимаете или нет!! Он уже синеет!!

Кладу трубку.

– Добрый день, «Скорая»?

– «Скорая».

– Беспокоит сержант Лебедев, Центральное РОВД. Тут у нас произошло нападение, избили молодого человека, отняли деньги и ударили острым предметом в живот. Там у него, как минимум, три колотые раны, точнее не скажу – он в крови весь.

– Везите его своим транспортом. У нас сегодня никто не работает.

– Ты издеваешься, парень? Он помрет, если мы его поднимем!

– Я понимаю… но станция пуста, понимаете?

– Я понимаю. Если он сейчас тут врежет дуба, я тебя, сучонок, из-под земли достану, кляну…

Снова опускаю трубку в паз, прерывая разговор. Беру очередную звонящую трубку с соседнего поста.

– «Скорая помощь».

– Это «Скорая»? – переспрашивает вибрирующий о злости, хорошо поставленный многочисленными скандалами, голос.

– Здорово, старая каракатица, – приветствую я Михееву. – Ты еще жива?

– Вы… ты… я… я вас…

– Ты уже нас, старая плесень, – успокаиваю я ее. – Можешь отныне не переживать по поводу поганой «Скорой помощи», которую ты так не любишь. Ее больше нет. Вообще нет.

– Как позвонить вашему начальнику?! – орет Михеева. – Ты у меня сейчас с работы…

– Звони хоть Господу Богу. Тут никого нет – ни начальства, ни санитарок, ни врачей с фельдшерами. Как ты нам и желала постоянно, все сгинули. Так что, если тебя накроет настоящий, а не придуманный инфаркт, не звони, ладно? Все равно никто не приедет.

Звучно бабахаю трубкой об аппарат.

Откидываюсь в кресле, глядя на моргающее зеленое двоеточие электронных часов, отмеряющее секунды. Тик-так, тик-так.

Тик-так – и влетевший в эпилептический статус[52] сотрудник замирает, подавившись языком, пуская посиневшими губами кровавые слюни.

Тик-так – и больной в отделении экстренной хирургии тихо перестает дышать под дикий писк зафиксировавшей остановку сердечной деятельности диагностической аппаратуры.

Тик-так – и ребенок, дернувшись в последний раз, обвисает неподвижным комком плоти на руках орущей от ужаса матери.

Тик-так – и несчастный парень, получивший ножом в живот, перестает скрести пальцами асфальт, щедро залитый собственной, еще теплой, кровью.

Под сумасшедший трезвон телефонов «03» простенькие советские электронные часы отмеряют утекающие человеческие жизни, которые некому сегодня спасать. Сейчас только девять утра. Скольких не станет к обеду? К ночи? Сколько не увидит завтрашнего рассвета?

В телефонных аппаратах бьются вызовы к людям, чья жизнь, весьма возможно, сейчас балансирует на лезвии бритвы.

Их некому принимать. Их некому передавать. И их некому обслужить.

Я один сижу в пустой диспетчерской, на мертвой подстанции «Скорой помощи», сгорбившись в кресле и обхватив голову руками.

Утром, сменившись, сдав тонометр, наркотики и терапевтическую укладку пришедшему вместо меня фельдшеру, я уселся за самый уединенный столик в по-утреннему безлюдном ближайшем кафе, и быстренько напился.

Это был всего лишь сон. Хорошо, что всего лишь сон, а не реальность.

Но не к этой ли реальности вы нас толкаете, люди?

Эталон

Настроение с утра было хуже некуда. Утром, когда шла на станцию, отказался открываться зонт, хваленый полуавтомат, из-за чего в маршрутку я втиснулась мокрой, как мочалка после ванных процедур. Зато в маршрутке зонт радостно щелкнул и распахнулся, обдав брызгами всех сидящих, и едва не выколов спицами глаза двум из них. Люди попались тактичные, не высказали все, что они думают о неуклюжей дуре, не умеющей обращаться с собственным имуществом, но все равно – я побагровела от стыда, пока с пылающими щеками, лепеча извинения, пыталась закрыть проклятое китайское изделие. Выйдя, я в ярости зашвырнула его подальше в кусты – дождь, словно только того и ждал, припустил еще сильнее, так что на подстанции с меня натекло с полведра воды, пока я переодевалась. Разумеется, на чулке появилась незамеченная мной затяжка, с которой я шествовала у всех на виду, озабоченная возней с зонтом, а с каблука туфли слетела где-то по дороге набойка. Плюс ко всему – кто-то с пятнадцатой бригады заболел, как на грех, потому меня, не спрашивая моего мнения, переставили с «десятки» аж на сутки в чужую бригаду. А, поскольку там смена начинается с семи-тридцати утра, я, не успев даже расчесать мокрые волосы и подкорректировать искалеченный дождем утренний макияж, вынуждена была в ритме ошпаренной кошки метаться по станционному двору, разыскивая бригадное имущество и машину, в которой предстоит работать. Еще наслушалась от водителя, задержавшегося на подстанции, в ожидании меня. То, что это не моя вина и не моя бригада, его нисколько не урезонило – он вылил на меня поток словесных нечистот и уехал, вышвырнув барахло на лавку. Перегружала я его в гордом одиночестве, ругаясь так, что сапожник бы зарумянился.

В общем, утро началось… Работать мне предстояло с Зябликовым. Он неплохой мужик, если по совести говорить, но жуткий копуша, на вызовах сидит по два часа, страдает неторопливостью и обстоятельностью сбора анамнеза и оказания медицинской помощи. Это меня, привыкшую к быстрому ритму работы с Наташкой Воробьевой, доводит просто до исступления.

И вот вызов, как следствие удачно начатого дня – вонючая халупа, с плесневыми грибами на стенах, полуотставшими обоями, прикрепленными в углах к стенам с помощью коричневой от угарного газа паутины, острым запахом кошачьей мочи, хронически больной дедушка, наполовину пребывающий в сладостном плену маразма, скандальная бабушка, требующая «укол от всех болезней», такие же толерантные внуки, орущие мне под руку. Как Зябликов ухитряется сохранять спокойствие на подобного рода вызовах, диву даюсь. Я – не могу. Воробьева бы уже орала громче бабушки и внуков, вместе взятых и натрое помноженных, разогнала бы всех по углам, сделала бы назначения и покинула место вызова, уделив ему максимум десять минут. Зябликов же невозмутимо слушает дедушкины бредни, воспоминания о боевой молодости в составе Первой Конной, болячках сорокалетней давности и жалобы на скудную пенсию, дороговизну продуктов питания и распущенность нынешней молодежи. Потом он еще раз пять смеряет дедуле давление, даст таблетку кордафлекса, дабы вернуть его подпрыгнувшие систолические двадцать единиц обратно к рабочим нормам, подождет, пока препарат подействует, снова проведет тонометрию, выслушает гневную бабушкину речь, что препараты в таблетированной форме не несут лекарственной силы, спокойно откажет в инъекции и начнет досконально и скрупулезно объяснять причины отказа. В конечном итоге, мы – оплеванные и обруганные за сделанное доброе дело – все же покинем эту, с позволения сказать, квартиру, сопровождаемые сочными высказываниями как в адрес всей службы «Скорой помощи», так и конкретно в наш, отличающимися богатой фантазией и оригинальностью.

Мы садимся в машину, полную смешанных ароматов гипохлорита, машинного масла, сохнущей одежды и водительских носков (этот гад постоянно снимает туфли, пока ждет нас, аргументируя это тем, что у него ноги преют). Я торопливо закуриваю, чтобы побыстрее если не изгнать смрад, то насытить его хоть одним ароматом, который не вызывает у меня рвотного рефлекса. Ставлю сумку за носилки, не глядя, потому как держу сигарету и – вуаля! Ноготь на среднем пальце попадает в зазор между конструкциями носилок и с треском ломается.

– Света, ты чего кричишь? – интересуется Зябликов, не переставая писать карту вызова на книжке, лежащей на колене.

– Задолбало меня все! – ору я, с ненавистью откусывая зубами торчащий отломок ногтя и сплевывая его на пол. – Бригада ваша задолбала, машина эта траханная, больные ваши!!

– О, как заговорила, – каркает водитель. – Больные ей наши не нравятся. Привыкла со своей Воробьихой по гостиницами да по коттеджам…

– Да кто тебя вообще спрашивает?! – кричу я. – Сидишь там, за рулем – и сиди!

– Светлана, успокойся, – отвечает врач, без тени раздражения в голосе. Что раздражает еще больше. – Все больные разные, все они часто возбуждены и неуравновешенны – это не повод кричать.

– Может, мне вернуться и в задницу их всех расцеловать?

– Если испытываешь сильное желание, то давай, – хихикает Зябликов. – Мы подождем.

Хам-водитель поддерживает его гоготом, от которого меня просто передергивает.

Я несколько раз сильно вдыхаю и выдыхаю, успокаивая бурлящую в грудной клетке злость.

– Андрей Алексеевич, вот скажите мне, раз вы умнее и старше – вам что, нравится, когда вас оскорбляют и унижают? Нравится? Особенно когда это делается ни за что, просто так?

– Я просто проще к этому отношусь. И не пойму, почему ты так…

– А я не могу к этому проще относится! Я уважаю себя, и не позволю ни одной старой кляче марать мое имя в грязи!

– Это от нас с тобой не зависит, к сожалению.

– Это у вас, может, не зависит! А я…

– «Я» – это последняя буква в алфавите, – неожиданно повысил голос Зябликов. – Хватит, Света! Если ты считаешь, что все плохие, а ты одна хорошая, лучше уходи с линии. Карту на тебя я сам оформлю!

Я откидываюсь назад, в кресло, хватаюсь за ручку окошка переборки, желая с силой хлопнуть им для завершения разговора – проклятое оргстекло заклинило на полпути, и эффектного финала не получилось. Ругнувшись, я отказалась от дальнейших попыток. Сегодня точно не мой день.

Сижу, слушаю переговоры по рации, дожидаясь, пока врач допишет карту. Наташа, например, все карты писала на станции, чтобы ни минуты лишней не сидеть на вызове. Угораздило меня попасть в чудную бригаду, нет спору.

Наконец шуршание ручки утихает, раздается шелест сворачиваемой карты. Окошко отворяется.

– Знаешь, Света, – говорит Зябликов. – Не скажу, что я не понимаю сейчас твои чувства. Не скажу, что они ложны и безосновательны. Не скажу даже, что наши вызывающие были правы, а ты нет. Но просто хочу, чтобы ты запомнила одно – не все люди плохие. И в этой дурно пахнущей массе есть те единицы, которые действительно заслуживают жизни, действительно нуждаются в спасении.

– Жалко, что я их не встречала, – ядовито отвечаю я, затягиваясь дымом. – Может, вымерли они все?

– Бригада пятнадцать, ответьте «Ромашке», – доносится из кабины.

– Слушаем, «Ромашка».

– Вы освободились?

– Да, только что.

– Запишите вызов – Кипарисовая, дом тридцать девять, квартира два. Это частный дом, вас будут встречать. Там шестьдесят три года, «плохо».

– Номер карты?

– Сто семнадцать.

– Ясно, – Зябликов выводит цифры в графе на пустом бланке карты. – Вызов приняли, «Ромашка». Сереж, поехали.

Едем. Я угрюмо поглядываю в окошко, рассматривая мелькающих пешеходов и силуэты машин за мокрым стеклом, исчерченным косыми водяными полосками. Шестьдесят три года. Очередная геронтология[53]. Вот уж свезло мне попасть на «пятнашку»!

Зябликов что-то мурлыкает в кабине, откинувшись на сиденье. Ощущение такое, что он едет на курорт, а не в очередную вонючую нору… А в том, что вони будет с избытком, я даже не сомневалась – больно уж много с утра событий, намекающих, что звезды ко мне неблагосклонны. Оговорюсь – под вонью я подразумеваю не только неприятные запахи.

Мы въезжаем на Кипарисовую, между каменными заборами частных коттеджей, не озаботившимися такими мелочами, как нумерацией домов. И, правда, зачем это местным Крёзам? Они же бессмертны. А если все же недуг прихватит, мы просто обязаны знать, где они живут. Стыдно такого не знать! Они же налоги платят.

Я сплевываю в открытое окошко и выкидываю сигарету.

– Док, вы не в курсе, где это? – интересуется водитель.

– В курсе. Вот машет.

И точно, на дороге стоит здоровенный мужчина под зеленым зонтом, украшенным алыми розовыми бутонами и энергично размахивает свободной рукой. Под мышкой у него зажат пакет. Машина наша притормаживает возле него. Мужчина одним движением открыл дверь в кабину, протягивает Зябликову свой зонт. Я, застонав от натуги, выволокла из-за носилок «терапию». На моей бригадной машине был специальный ящичек для нее, из которого сумку можно было достать без опасности ущемить паховую грыжу. В этот момент вызывающий распахивает дверь в салон, достает из пакета второй зонт, распахивает его над моей головой.

– Аркадий, – представляется он. Симпатичное лицо, слегка небрит только, и тени под глазами, как у человека, проведшего бессонную ночь. Улыбается довольно устало. – Давайте вашу сумочку, сестричка.

– Фельдшер я, – бурчу по инерции, протягивая ему укладку.

– Извините, – он легко подхватывает ее, потом, подождав, пока я выберусь из машины, поднимает зонт у меня над головой.

Вот это да!

– Куда нам? – интересуется врач, как всегда, невозмутимо. Словно каждый день его встречают зонтами, улыбками и красными ковровыми дорожками.

– Прямо по дорожке, потом направо, там дверь открыта. Собака привязана, с ней дочка, так что идите смело.

Мы шествуем по брусчатой дорожке, окаймленной круглыми фонариками, установленными на уровне щиколоток. Ухоженный садик, все чисто и аккуратно, хотя и мокро. У собачьей будки с надписью из разноцветных дощечек «МАРТА» стоит симпатичная девчушка лет десяти, одетая в кожаную курточку, с полиэтиленовым пакетом на голове. Она так же улыбается нам, не отпуская поводок недобро глядящей на нас овчарки, высунувшей морду из будки.

– Что ж ты зонт не взяла? – укоризненно спрашивает Зябликов.

– Его папа забрал, – бойко отвечает девочка, кивая на распахнутую надо мной защиту от непогоды. – Ничего, я высохну. Вы проходите, не бойтесь.

Прихожая порадовала нас деревянной облицовкой, волнами тепла, идущими из жилой комнаты, толстым ковром на полу и приятными запахами из кухни.

– Аркаша, ну что? – из комнаты появляется женщина. Довольно симпатичная женщина, в домашнем пушистом халате и тапочках, сделанных в виде тигровых мордашек. На лице у нее непритворный испуг. – Ой… слава Богу, вы приехали! Проходите, не разувайтесь. Ей хуже стало.

Нас встречает большая довольно-таки комната, также отделанная деревом. Углы украшены искусственной зеленью, на полочках, прибитых к стенам, громоздятся книги. Удивительно – обычно наши богатые клиенты ограничивают свое культурное времяпровождение максимум чтением всяких там «Космополитенов» и «Отдохни». Нет, вот отсюда вижу «Библиотечку приключений», судя по потрепанности корешков, не раз перечитанную. Рядом с ней приютились черные тома Конан Дойла и темно-синие сочинения Жюля Верна. Большего я заметить не успеваю – ситуация не та.

В углу раскрыт двуспальный диван, на котором сидит наряженная в мокрую ночную рубашку, расшнурованную на груди, пожилая женщина. Ее дыхание напоминает клокотание воды в кофеварке, в самый момент ее закипания. Лицо ее с медленно приобретающими синий цвет губами страдальчески искажено, видно, что каждая попытка вдохнуть ей дорого обходится. Увидев нас, она надрывно закашлялась, оплевав одеяло пенистой розовой мокротой. Прямо перед ней стоит вентилятор, дующий ей прямо в лицо, но, разумеется, без должно эффекта.

– Господи, мама, да что с тобой? – в ужасе закричала женщина. – Этого не было, доктор, сделайте что-нибудь, я вас умоляю!

– Света, спирт в марлю, чистую салфетку! – отрывисто командует Зябликов. Куда только девалась его медлительность? – Мужчина, бегом в машину, попросите нашего водителя дать вам кислородный ингаля… а, ч-черт, пусть кислород даст, он поймет, о чем речь.

Я, поставив укладку прямо на пол, торопливо открываю ее, начинаю шарить по ячейкам, разыскивая стерильную салфетку. Под руки лезет все – катетеры, таблетки, бинты – все, кроме салфеток. Чужая сумка, чужая бригада, одним словом.

– Света!

– Сейчас! – я торопливо разворачиваю крафт-пакет и открываю флакон со спиртом, рискуя сломать себе еще один ноготь. Одну салфетку пропитываю спиртом, вторую протягиваю врачу – он быстро промакивает губы пациентки, после чего, не колеблясь, смело открывает ей рот, начинает удалять мокроту.

– Полегонечку, моя хорошая, сейчас…

В двери появляется Аркадий, нагруженный сумками с кислородным ингалятором и кардиографом – водитель, видимо, все же не понял, о чем речь. Зябликов берет ингалятор, бросая мне через плечо:

– «Нитроминт» под язык, морфин на разведении внутривенно, через катетер.

Я протягиваю ему баллончик с «Нитроминтом», аккуратно беру ампулу с наркотиком, которую он выуживает из жестяной коробочки. Зябликов забирает вторую, проспиртованную, салфетку.

– Боже мой… – шепчет женщина. – Мамочка, не умирай! Я тебя прошу!

– Лена, прекрати! – одергивает ее муж. – Мешаешь людям работать! Помогла бы лучше, чем причитать! Доктор, что нам сделать? Если что нужно – скажите.

– Стойте пока в стороне и не мешайте, – мотает головой врач, прилаживая больной маску от КИ-3, на лицо. – Давайте, моя сладкая, дышите, будет легче. Сейчас мы всю вашу пенку осадим, вам легче будет.

Старушка пытается кивнуть, но заходится глухим под маской кашлем. Зябликов заботливо придерживает маску, продолжая ворковать. Я торопливо натягиваю жгут на ее руке. М-да, вены, мягко говоря, не ахти. В область локтевого сгиба вообще нет резона соваться, на кисти вроде бы ничего одна, хоть и бегающая. Я прижимаю ее пальцем, торопливо мазнув по сморщенной коже проспиртованной ваткой, прокалываю ее. В канюле катетера издевательски пусто, зато место прокола тут же начинает набухать. Несколько раз вожу туда-сюда иглой – все без толку. Зараза!

– Дайте еще одну вату, – говорю Аркадию. – И спирт.

Тот, слава Богу, не задает вопросов – быстро открывает флакон спирта и выуживает тампон из разорванного крафт-пакета, обмакивает вату в антисептический раствор и подает. Другой бы протянул мне крафт-пакет и флакон отдельно…

Эта вена уже загублена, крови под кожей натекло столько, что теперь в нее не попасть.

– Акушерскую попробуй, – подсказывает Зябликов, не отрывая взгляда от манометра КИ-3.

Изгибаю руку старушки в запястье, нащупывая возле лучевой кости слабенькую бегающую венку, затягиваю жгут, несколькими гладящими движениями нагоняю кровь в сосуд, прокалываю кожу. Есть! Подключаю шприц, оттягиваю поршень назад, и смешанный с изотоником морфин окрашивается кармином.

– Аркадий, – говорю я, поворачиваясь. – Там, в сумке, лейкопла…

Мужчина, слегка улыбаясь, протягивает мне три кусочка лейкопластыря, которые он неведомо когда успел отрезать.

– Мне капельницы делали, знаю, что нужен, – поясняет он.

Чудеса, да и только. Приклеиваю ушки катетера к коже больной, начинаю вводить содержимое шприца.

– Вот и ладушки, – говорит где-то за спиной Зябликов. – А где тут у нас фуросемид… а, нашел. Светочка, ввела?

– Почти.

– Не спеши, я второй сам наберу.

– Как вы, мама? – спрашивает Аркадий, присаживаясь рядом с больной. Та едва заметно кивает, отмахивается незанятой рукой. Я смотрю на руку – акроцианоз[54], слава Богу, потихоньку стал проходить, уступая место нормальной, розовой окраске. Выкарабкается бабуля.

Меняю шприц, ввожу фуросемид. Врач, вооружившись фонендоскопом, выслушивает хрипы. Морщится, простукивает нижнебоковые отделы грудной клетки. Перкуторно даже мне слышно притупление.

– Светочка, как пульсовое наполнение?

– Да не очень…

– Вот и я про то же. Э-ээ…

– Аркадий, – повторно представляется хозяин дома.

– Да, Аркадий – надо нам в стационар прокатиться, после того, как помощь окажем.

– Надо – так надо, – пожимает плечами мужчина. – Что от нас потребуется? Деньги?

– Документы, – тяжелеет голосом врач. – Паспорт и полис.

– Все уже готово, мы собрали на всякий случай.

– Вот и хорошо. Одевайтесь, кто с ней поедет.

Начинаем потихоньку собираться. Я надеваю заглушку на катетер, сгребаю ампулы в пакет, швыряю туда же шприцы и использованную вату. Теперь осталось только довезти. А бабушка не худенькая, между прочим.

Оглядываюсь. Тэк-с… а вот Аркадий уже исчез из комнаты. Все понятно. Его нежелание тащить тещу по дождю объяснимо, хотя мне от того не легче. Жена Лена торопливо перебегает из комнаты в комнату, хватая в охапку халат, тапочки, полотенце…

– Да возьмите вы самое необходимое, – советую я, захлопывая сумку. – Остальное потом привезете.

Открывается входная дверь, впуская мокрого Аркадия, держащего зонт над нашим водителем. Я прикрываю изумленно открывшийся рот. Неприлично девушке как-то демонстрировать ошарашенность таким образом. Под мышкой у Сереги зажаты мягкие носилки.

– Значит, так, Сергей, – внятно и четко говорит хозяин, сворачивая зонт. – Все как договорились, ладно?

– Не проблема, шеф, – пожимает плечами водитель. – Док, везем?

– Везем, везем, – отвечает Зябликов, сворачивая карточку и засовывая ее в нагрудный карман. – Света, ты готова?

– Готова.

Аркадий мягко, но настойчиво отстранил меня от носилок, развернутых водителем.

– Света, вы свое дело уже сделали. Таскать тяжести – это уже наше дело.

– Кто бы спорил… – бормочу я, отступая на шаг в сторону. Мерещиться мне все это, что ли?

Мужчины сноровисто переложили бабушку на носилки, прикрыли сверху одеялом и, крякнув в унисон, подняли.

– Все, собралась, – запыхавшись, в комнату вбежала жена. – Аркаша, ты меня возьмешь?

– У доктора разрешения спроси, – отвечает муж. – Понесли, Сережа.

Я успеваю открыть входную дверь, пропуская их. Зябликов, снова невозмутимый, идет рядом, держа ингалятор. Машина, как оказалось, уже открыта сзади, запор с пандуса носилок снят. Сколько же этот чудо-Аркадий сунул Сереге в карман, что тот так расстарался?

– Простите, доктор, мне можно с вами поехать? – осторожно трогает меня за рукав жена.

– Что? – изумленно переспрашиваю я. Нет, точно, пора мне обследоваться. Чтобы наши родственники еще и разрешения ехать спрашивали – такого я еще не видела.

– Я за маму боюсь, – говорит женщина и неожиданно всхлипывает. – Вы простите… что вызвали вас в такую погод у… просто я испугалась.

– Тихо-тихо, все, не надо плакать, – смущенно бормочу я, приобнимая ее за вздрагивающие плечи. – Ведь жива же мама, сейчас в больницу отвезем, все будет хорошо.

– Я так надеюсь, вы не представляете. Господи, как мне ехать, я же даже не накрасилась… ой, что я несу, дура! Простите, мысли словно чумные с утра.

– Бывает. Поехали, конечно, маме будет легче, если вы будете рядом.

– Спасибо, – она неожиданно крепко жмет мне предплечье. – Я быстро.

Исчезает. И слава Богу, а то еще немного, и я точно рехнусь. Потому как не увязывается происходящее с тем, что творилось в моей жизни с утра. Направляюсь к двери.

– Тетя доктор… – останавливает меня тихий детский голосок.

– Да, милая?

– Вылечите мою бабушку, пожалуйста, – девочка смотрит настолько не по-детски серьезно, что мне становится не по себе. – Она у меня хорошая, она мне сказки читает и платья мне для Даши и Вовки всегда шьет. Пожалуйста…

– Вылечим, – неожиданно севшим голосом говорю я, опускаясь перед ней на корточки. – Вылечим, котенок. Ты мне веришь?

Девочка внимательно разглядывает меня.

– Верю. Вы тоже хорошая. Я бабушку очень-очень попрошу, она вам тоже платье сошьет. Хотите?

– Хочу… – шепчу я. – Очень хочу.

Выхожу торопливо, закрывая за собой дверь. Даже не обращая внимания на дождь и на потенциально опасную овчарку, бегу к машине.

Больная уже на носилках с поднятым головным концом, укутана в одеяло, рядом сидит зять, придерживая одеяло двумя руками. Я плюхаюсь в кресло, тяжело дыша после пробежки под дождем. Неожиданно из-под одеяла появляется старческая рука, слабо обхватывает мою и тянет к себе. Я непонимающе гляжу на все это, пока моей кожи не касаются сухие старческие губы.

– Господи, вы что делаете? – испуганно кричу я, отдергивая руку.

– Простите… сестричка… – с натугой говорит женщина, убирая от лица сопящую маску КИ-3. – Спасли вы… меня… дуру старую… дай вам Бог… всякого…

– Да прекратите, я вас прошу!

– Мама, вам вредно разговаривать, – успевает мне на выручку Аркадий, осторожно убирающий руку старушки под одеяло и возвращающий маску на прежнее место.

– Серый, поехали, – торопливо говорю я в переборку. Машина трогается с места.

Мы выезжаем на трассу. Аркадий достает сотовый, набирает номер.

– Леночка… да, золотая, не дождались… все нормально, просто маму скорее в больницу надо… нет, не хуже ей, просто… успокойся… успокойся, моя сладкая… да, ключи от машины на столике… нет, Лизу не бери, незачем… да… да, буду ждать, конечно.

Я тактично отворачиваюсь при разговоре, делая вид, что увлечена чтением расходного листа.

– Не захотел я ее с собой брать, – внезапно произносит Аркадий, не глядя на меня. – Мало ли… пусть уж лучше не на ее глазах. Понимаете?

Киваю. Понимаю. Еще как понимаю.

Подъезжаем к девятиэтажному зданию третьей больницы. Сережа снова проявляет поразительное и не свойственное ему проворство, выскочив из кабины чуть ли не раньше, чем машина остановилась. Пока он выкатывал носилки, Аркадий внезапно повернулся ко мне и, прежде, чем я успела его остановить, засунул руку в мой нагрудный карман.

– Это вам за работу, Света.

– Перестаньте! – сопротивляюсь, но безуспешно.

– И слышать не хочу! Вы заслужили.

– Прекратите, сказала! – уж не знаю, почему, но передо мной стоит испуганное лицо Лены и серьезные глаза ее дочки. – Нам за нашу работу платят!

– Знаю я, как вам платят, – мужчина смотрит на меня строго, словно я виновата в нашей грошовой зарплате. – И знаю, как работают врачи за те крохи, что им платят. Вы сегодня изменили мое отношение к вашей работе. Возьмите, прошу вас. Даже не за помощь.

– А за что?

– Шеф, не поможете? – подает голос с улицы Серега.

– Да, иду.

Я бегу в приемное за каталкой, увернувшись от приставучих лапищ охранника. Нет, он симпатичный парень, а я девушка одинокая полгода как, но мне сейчас не до него. Выволакиваю каталку, грохочущую и вздрагивающую, словно готовую хоть сейчас развалиться. Мужики перегружают бабушку и торопливо укатывают ее прочь с дождя. Я иду следом за Зябликовым, достающим из кармана сопроводительный лист.

Каталка с больной, Аркадий и мой врач скрываются за дверью смотровой. Сегодня работает Торопыжин, не пойду. Снова станет меня глазами раздевать, старый козел, переживающий вторую, а то и третью молодость. Даже разговаривая с врачом, все равно пялится на меня. Не переношу такого. Я, поколебавшись, выхожу обратно в холл… и замираю.

Дождевая стена исчезла. С хмурого неба на мокрый асфальт больничного двора падают частые снежинки, исчезая в лужах. Я стою и смотрю на чарующий полет зимних мух, роем набросившихся на промокший город.

– Снег пошел, – тихо говорит за моей спиной неслышно подошедший Аркадий. – Думал, уж не дождемся.

– Дождались, – также тихо отвечаю я.

Сквозь начавшуюся метель проталкивается серебристый «БМВ» с включенными фарами.

– Ваша жена приехала.

– Да. Спасибо вам еще раз, Света.

– Мне-то за что?

– Поверьте, есть за что, – слегка улыбается Аркадий. Он выглядит еще более осунувшимся. – Деньги – это так, мелочевка, это не благодарность, а лишь ее символ. Их и плохому человеку сунуть не зазорно. Но душу открыть можно только хорошему. И мне очень приятно, что вы, ваш доктор и ваш водитель – именно такие люди.

Молчу, глядя на него. Не ожидала… просто не ожидала…

– Аркашенька, ну как? – задыхаясь от быстрого шага, спрашивает появившаяся в дверях приемного Лена. – Как она?

– Доктор ее смотрит. Пойдем.

– Сейчас… – Лена поворачивается ко мне, неожиданно обнимает и крепко целует в щеку. В ее глаза блестят слезы – настоящие, не наигранные, человеческие слезы. – Спасибо… у меня просто слов нет… спасибо вам, милые мои…

– Лена, Лена, – муж приобнимает ее за плечи и уводит. До меня долетают слова: «Ну что ты… маме зачем твои слезы… перестань». На прощание он извиняющееся улыбается мне.

Сама не своя, я бреду к машине, сквозь поваливший снег. Сажусь в салон, растерянно гляжу на носилки и скомкавшееся белье. Машинально расправляю его, думая совсем о другом. Когда наклоняюсь заправить одеяло под носилки, из кармана выпадают три тысячных купюры. Вот это да!

– Сережа, – спрашиваю я в окошко.

– Чего? – опасливо интересуется водитель. Обращение от меня по имени к нему непривычно.

– Он тебе что-то дал? В смысле, заплатил?

– Он? Нет. Да я от души – он мужик нормальный.

– В смысле?

– Чего – в смысле? – усмехается водитель. – Встречал под дождем, зонты принес, перед тем, как попросить помочь, имя спросил, на «вы» обращался и «пожалуйста» говорил. Ты таких много видела среди богатых?

– Не очень.

– Вот я и говорю – нормальный мужик. Как такому не помочь?

– Сереж, – тихо говорю я, сгибая пальцами банкноту. – Тут такое дело… он попросил тебе передать, сам постеснялся, меня попросил. Вот.

– Ух ты! – поражается водитель. – Прямо столько и дал? Может, перепутал?

– Нет, – качаю головой. – Не перепутал. Велел тебе передать и сказать, что ты хороший человек, Сережка.

– Ну… – подобные слова застигли его врасплох. – Ну… дай Бог ему всякого блага. Блин, и почему ж у таких людей да беда такая?

По двору больницы, пригнувшись, торопливо идет Зябликов.

– Как погодка-то? – радостно спрашивает он, устраиваясь в кресле и запахиваясь в мокрую снаружи куртку. – Заметет к утру, нутром чую. «Ромашка», один-пять, «тройка», приемное отделение.

– Домой, «пятнашечка».

– Есть, – смеется доктор.

Я хлопаю дверью машины, выбираясь из салона. Сережа, что удивительно, даже машину под навес поставил, не пришлось выбираться, ловя снежинки за шиворот. На станции стоит семь бригад, значит, есть надежда, что хоть полчаса покоя нам обеспечено.

– Доктор, – останавливаю направившегося к дверям Зяблика. – Нам тут денег дали.

– А-а, и то дело, – улыбается тот. – Оставь пока, утром поделим. Спасибо, Светлана, ты умничка.

– Я?!

– Ты, кто же еще. Все сделала даже лучше, чем я ожидал.

– Да я же вену проколола!

– Зато больная жива, – назидательно говорит Зябликов. – Жива и в безопасности сейчас. И во многом это благодаря тебе.

– Спасибо, Андрей Алексеевич…

– Да не стоит. В комнату идешь?

– Перекурю только.

– Ладно, я дверь не закрываю.

Врач уходит, оставляя меня одну на станционном крыльце. Я медленно опускаюсь на лавочку, бездумно глядя на кружащие снежинки. Закуриваю. Сижу, уставившись в одну точку. Трудно сказать словами, что сейчас в моей душе.

Краем глаза я отметила, что приехала какая-то бригада, и врач с фельдшером прошли мимо. Но не повернула головы, погруженная в свои мысли.

– Света!

– Что?

Антон Вертинский с четырнадцатой бригады садится рядом, пристально глядя на меня.

– У тебя все нормально? Ты какая-то не такая.

– Да. Кажется.

– Вызов тяжелый?

Неожиданно смеюсь.

– Да как тебе сказать… В какой-то степени да. Только не спрашивай о подробностях, хорошо?

– Не буду. Я с тобой посижу, ты не против?

– Если разговорами отвлекать не будешь.

Он морщится, доставая из кармана пачку, вытряхивает сигарету и закуривает. Мы молчим, глядя на полотно снежинок, мерно колыхающееся в свете фонаря.

– Антон… – вдруг тихо спрашиваю я.

– Да?

– Ты любишь снег?

Вертинский пожимает плечами.

– От случая к случаю.

– А я люблю. Все становится таким белым, таким чистым, что просто не верится, что в этом мире кто-то способен на что-то плохое. Ты так не считаешь?

Антон не отвечает, глядя на становящиеся под слоем упавших снежинок все более пушистыми листья юкки, посаженной у станционного крыльца. Мне и не нужен его ответ.

– Знаешь, – продолжаю я, – иногда у меня такое чувство, что когда в мире становится слишком много недоброго, этот кто-то сверху просто берет и засыпает все таким вот белым снегом, чтобы люди посмотрели на него и задумались. И, может, кто-то прямо сейчас, глядя на снег, прощает кому-то обиды, перестает ненавидеть, прекращает злиться, а? Понимает, наконец, что не все в этой жизни плохо, что можно просто жить и радоваться. Даже не чему-то конкретному, просто так, хотя бы этому белому снегу. Ведь может же такое быть? Скажи, Антошка?

– Наверное… А ты – радуешься?

– Да, – шепчу одними губами. – Радуюсь. Уж не знаю, почему, но радуюсь.

– Дорого бы дал, чтобы узнать, что у тебя за вызов такой был, – бормочет фельдшер. – Ты сама не своя, между прочим.

– В смысле – не злая и раздражительная дура? – улыбаюсь я. – Нет, Антон, то была не я, оказывается. Она ушла и больше, надеюсь, не покажет носа обратно. Я сегодня кое-что поняла. И жалею лишь о том, что остальные этого пока не поняли.

Докуриваю сигарету, и отнимаю окурок у замахнувшегося было Антона.

– Ты чего?

– Не порть белизну, – строго говорю я. – Дай в пепельницу отнесу.

– Да снег же, вся мокрая будешь!

– Ничего.

Спускаюсь по ступенькам крыльца, чувствуя, как под подошвами ботинок мягко пружинит снежное покрывало. Оборачиваюсь:

– Антон?

– А? – тот останавливается в дверях.

– Вы с Алинкой что на Новый Год планируете?

Вертинский пожимает плечами.

– Да не думали пока – неделя еще есть. Может, к Холодовой в гости пойдем, она вроде с «Лилипутом» собиралась дома праздновать. А что?

– Приходите ко мне, – легко говорю я. – У меня места побольше, а родители аж пятого вернуться.

– Ты серьезно? – изумляется Антон, демонстративно протирает глаза и уши. – Нет, правда – не шутишь?

– Не шучу. И Валю с Аней зовите, веселее будет.

– Ну, Светка… – он на радостях сгребает меня в охапку и подбрасывает в воздух. – Да я ту муху, что тебя сегодня цапнула, всю жизнь кормить готов, если поймаю.

– Разоришься, – смеюсь я.

Антон убегает. Я стою под снегом, глядя на все сильнее белеющий двор станции, на обрастающие тяжелыми шапками «мигалки» санитарных «ГАЗелей», на луч фонаря, прочерчивающий светлую полосу на снежном покрывале и темно-зеленых, в белую уже крапинку, ветках кипариса, растущего возле ворот. Снежинки скользят по мне, оседая на волосах, на бровях, касаясь губ и ресниц, тая на плечах форменной куртки.

Идет снег. Первый снег в нашем городе за эту зиму. Сквозь мутную пелену мне видны уютно мерцающие окошки «малосемейки», находящейся через дорогу от станции. Царит непривычная тишина. Редко-редко проедет машина по улице. Мне не холодно. Мне хорошо. Я даже не могу сказать, почем у… Я просто стою и радуюсь снегу, тишине, уюту огоньков и собственному покою в душе.

Один из сотни вызовов – он оставил в моей душе след, который не смогли оставить все предыдущие. Я словно новыми, чужими глазами, взглянула на обратную сторону нашей работы. Если бы все остальные вызовы были такими… если бы. Да только эталон всегда бывает один. И на том спасибо, что он есть.

– Света! – доносится до меня голос Антона с крыльца. – Мы с Михайловной чайник поставили, пошли чайку с малиной попьем!

– Иду!

Я поднимаю голову к темным небесам, подставляя лицо порхающим белым пчелками, холодно покалывающим кожу. Улыбаюсь. И шепчу неведомо кому:

– Спасибо тебе… Спасибо…

Эхо недовольства

Мягко говоря, Ильинского долго не хотели брать.

Нет, врач он, конечно, великолепнейший, невропатолог, как говорится, от Бога, и на «Скорой» в свое время отработал будь здоров, но слишком уж был большой любитель «огненной воды» в качестве тонизирующего и стимулирующего трудовую активность средства. В те славные советские времена былой главный врач смотрел на это сквозь пальцы, потому как и вызовов было поменьше, и бригад – побольше, да и закуска – обильнее. Как правило, наказание очередной бригады, попавшейся на употреблении недозволенного на рабочем месте, сводилось к тому, что главный строил виновников торжества в своей кабинете и тихо говорил: «Ну, вы же больше не будете, правда?».

Но как-то Ильинский набрался до того, что не смог вылезти из машины – а там был уличный вызов на ДТП. Бедная фельдшер, как она ухитрилась погасить тот инцидент, до сих пор никто толком на станции не знает. Естественно, врача тут же вышибли с должности, благо, опять же, проблем с кадрами не было.

Но миновала перестройка, прогремела взрывами и танковыми траками по булыжникам демократия, шарахнул по кошелькам обывателей искусно задуманный «дефолт». И вот Ильинский снова пришел на станцию. Не пил он уже полгода – нет, не занимался «кодированием» и вшиванием различных капсул с грозным содержимым в мягкое место, просто взял и бросил. Жизнь заставила – уж схоронил жену, старушку-мать, да сына из далекого чеченского Шатоя привезли в цинковом гробу. Бог словно шепнул ему: «Будешь пить – пропадешь, человек. Один ты остался, никто не поднимет, если упадешь». Ильинский полгода стойко терпел все – и неизбежную абстиненцию, и зазывные жесты былых собутыльников у ларька, и скандальных соседей по общежитию, после разговора с которыми рука сама тянется к стопке… Ходил к родным на могилы с бутылкой водки, которую оставлял на надгробиях в граненых стаканах, сам же пил только минеральную воду. Даже сам удивлялся, откуда столько воли взялось. Терпел, ждал, с тоской поглядывая на проезжающие мимо по улице машины «Скорой помощи». И вот, выждав шесть месяцев – пришел.

Разговор с главным врачом вышел очень тяжелым, сложным и едва не закончился повторным уходом Ильинского со станции – его взбесило демонстративное обнюхивание на предмет запаха перегара. Само собой, многолетнее пьянство оставило свой отпечаток – стойкую гиперемию лица и полиневропатическое подрагивание пальцев – это-то и вызывало недоверие. Но не ушел он, и в итоге на его заявление, написанное в тот же день, легла размашистая виза «Принять на должность врача выездной бригады с испытательным сроком в 1 (один) месяц».

Разумеется, к восстановлению Ильинского отнеслись с подозрением практически все – и младшее начальство, и фельдшера, и диспетчерская, однако он подозрений не оправдал. Работал исправно, на смены выходил вовремя, задержки вызовов и расхождения диагнозов со стационаром у него были в пределах нормы, от неизбежных дополнительных смен не отказывался.

* * *

– Борис Иванович, – позвала фельдшер.

– А? – врач рывком поднялся с кушетки. – Что?

– Позвали нас.

– Правда? Ну, иду… – кряхтя, Ильинский сгреб со стола предусмотрительно выложенные из карманов формы очки в чехле, ручку и пустые бланки карт вызовов. – Риточка?

– Да? – девушка остановилась в дверях.

– Возьми карту, будь добра, я сейчас.

– Хорошо.

Нагулянный на бригадной работе простатит давал о себе знать после мочеиспускания жжением в уретре и тупой ломящей болью в паху. Ильинский поморщился, выходя из туалета и направляясь к раковине. Боль не сильная, но мерзкая. И если бы она одна…

После нагретой комнаты коридор первого этажа подстанции пахнул нетерпимым холодом открытой двери, которую всегда бросали нараспашку исцеленные амбулаторные больные. Врач тяжело брел к диспетчерской, мельком глянув на часы. Половина четвертого. Самое рабочее время. Рита зябко ежилась у окошка, держа в руках карту. Ильинский забрал у нее документ. Замечательно – шестьдесят четыре года, бронхиальная астма, приступ. Его контингент как раз – больные бабушки. Старше пятидесяти диспетчерская ему практически не давала, за исключением травм и уличных случаев. Видимо потому, что он не «делился».

– Поехали.

– Задолбали эти бабки, – тихо произнесла Рита, поднимая тяжелую терапевтическую укладку. – Первый раз замужем, твою мать. Не знают прямо, что при астме делать.

– Вызов-то на руках, – вздохнул Ильинский. – Куда денешься?

Врач и фельдшер вышли под моросящий дождь на улицу. Водитель спал на переднем сидении машины, подложив под голову подушку из салона. Ильинский постучал согнутым пальцем по стеклу, привлекая его внимание.

– Что, вызов, Иваныч? – взметнулась растрепанная голова.

– Он самый, Саша. Заводись.

– Сколько можно уже? – прорычал водитель, поворачивая ключ в зажигании. Сзади хлопнула дверь салона, и личико Риты появилось в окне:

– Сашка, Гагарина, тридцать девять, квартира шесть.

– Да хоть тридцать шесть! Что там?

– Лечить пойдешь? – фыркнул Ильинский.

– Я? На кой?

– Тогда не задавай лишних вопросов.

– Все подкалываешь, Иваныч. Сам, что ли, рад?

– Да кто ее спрашивает, мою радость-то? Поехали давай, раньше сядем – раньше выйдем.

– Машина же холодная!

– Согреется по пути. Поехали, сказал!

Несколько раз судорожно дернувшись, «ГАЗель» развернулась на станционном дворе и выехала за ворота.

Адрес находился недалеко, буквально в десяти минутах езды. И на том спасибо.

– Машину не глуши, пока не согреешь салон, – буркнул Ильинский, вылезая. – Понял?

Водитель что-то неразборчиво проворчал в ответ.

– Саша! – повысил голос врач. – Если моя фельдшер себе что-то простудит, не обижайся тогда на меня!

Они вошли в пропитанный кошачьей мочой и теплой канализационной вонью подъезд «сталинки». Старые деревянные ступени прогибались под ногами, сигнализируя о пришельцах разнокалиберными скрипами. После подъема на третий этаж Ильинский остановился, прижавшись к перилам. Нет, все же годы дают о себе знать – вдобавок к не отпускающей боли в паху и мошонке, в груди сильно закололо.

– Вам плохо, Борис Иванович? – встревожено спросила Рита. – Опять мерцательная[55]?

– Бери выше, – болезненно усмехнулся врач. – Стенокардия это, девочка. Сейчас, подожди, через минуту пройдет…

Дверь квартиры, напротив которой они остановились, открылась.

– Ну, и долго вы тут отдыхать собираетесь? – поинтересовалась толстая дама в безразмерной футболке и драном трико. Судя по всему, за происходящим она наблюдала в глазок двери. Рита сморщила нос от неприятных запахов, ударивших из квартиры. – Вы «Скорая» или кто вообще?

– Простите, какое ваше дело? – с ненавистью гладя на толстое, щекастое лицо, спросила девушка.

– Это я вас вызвала к Марье Никитичне, между прочим. Она инвалид, задыхается – а «Скорая» тут на лестнице прохлаждается. Хорошо работаете!

– Женщина, почему бы вам не свалить обратно в свою конуру, а? – опасно сощурила глазки Рита.

– Все-все, угомонитесь, – произнес Ильинский, переводя дыхание. – Рита, звони.

Фельдшер, все еще гневно раздувая ноздри, надавила пальцем на кнопку звонка.

– Он не работает, – злорадно сказала дама. – Я вам по «03» все сказала, чем вы там только слушаете?

– Короче! – Рита сильно толкнула дверь, распахивая ее внутрь. – Пойдете, доктор.

– «Пойдемте, доктор», – передразнила соседка. – Да уж будьте любезны, доктор, если вас не затруднит, доктор, войдите к больной, пожалуйста.

Сжав зубы, Ильинский прошел вслед за Ритой по жутко захламленной прихожей, уставленной шкафами, тумбочками, этажерками, обувницами с окаменевшей от времени обувью пятидесятых годов выпуска, завешенной паутиной и архаичными календарями. Медиков встретила типичная комната одинокой пенсионерки, с громадной кроватью, украшенной пирамидой подушек, аккуратно покрытых вышитой салфеткой. Разумеется, стены были увешаны портретами подтянутых мужчин в форме с бледными лицами покойников и надменных дам, поглядывающих на пришельцев в три четверти оборота овальных лиц. Сервант был уставлен фарфоровыми статуэтками танцовщиц, кавалеров с гитарами и собак, вперемежку с фужерами, рюмками и коробками из-под лекарств.

Больная лежала на диване, поглядывая на вошедших из-под одеяла.

– Как вы себя чувствуете, Марья Никитична? – с фальшивой, как четырехрублевая монета, заботой в голосе, произнесла втиснувшаяся вслед за медиками толстая соседка. – Вам хуже, да?

– Все так же, Надечка, – проскрипела старушка.

– Так же – это как? – поинтересовался Ильинский, снимая с шеи фонендоскоп.

– Может, вы сначала помощь окажите, а потом разговоры разговаривать будете? – злобно спросила соседка, уперев руки в жирные бока.

– А может, вы заткнетесь и покинете помещение? – повернулся к ней врач. – Вы мешаете работе бригады! Выйдите!

– Вы как со мной разговариваете?!

– Так, как считаю нужным, – отрезал Ильинский и повернулся к больной. – Я вас слушаю, женщина. На что жалуетесь?

– Вот хамло приехало! – взвизгнула соседка. – Это у нас «Скорая» такая! Ну-ну! Я этого так не оставлю!

– Бабушка, у вас паспорт есть? – поинтересовалась Рита, разворачивая на столе карту вызова.

– Ее паспорт у меня! – тут же вклинилась соседка. – Вам какое дело до него?

– Нужен для оформления официальной медицинской документации, – насмешливо сказала Рита. – Не возражаете?

– Надюша, принеси… – произнесла бабушка. – Врач же просит.

Соседка с неохотой вышла, смерив подозрительным взглядом бригаду.

– Не сопрем ничего, не переживайте, – успокоила ее Рита.

Грохнула дверь. Девушка скорчила гримасу, открывая укладку.

Ильинский, воткнув фонендоскоп в уши, аускультировал спину больной. По мере обследования морщина на его лбу становилась все глубже. Бабушка дисциплинированно дышала полной грудью. Наконец врач раздраженно выдернул фонендоскоп.

– И не лень вам, уважаемая Марья Никитична, ерундой в четыре часа ночи заниматься?

– Ась? – изумленно спросила старушка.

– Какая у вас, извините, к дьяволу, астма? Ни одного хрипа во всех отделах легких, дыхание везде проводится просто великолепно! Вы бригаду лежа встретили! Какая астма лежа?

– Мне нужен укол.

– Стоп! – Ильинский убрал фонендоскоп в чехол тонометра. – Укол уколом, конечно… Вы что-то от астмы своей принимаете?

– Да, принимаю, – бабулька на удивление бодро вскочила, просеменила к серванту и начала бойко выкладывать на стол конвалюты с таблетками. – Вот, вот, это вот еще принимаю.

Врач и фельдшер синхронно посмотрели на гору медикаментов, затем на больную.

– Бабулечка, – сладким голосом произнесла Рита. – Вы вообще лечитесь или нет?

– Как?

– У вас тут флакон сальбутамола лежит. Он даже не распечатан.

– Нет! – старушка в священном ужасе затрясла руками. – У меня три операции на глаукому[56] было. Он на глаза… это… в общем, плохо делает глазам!

– Вас же никто не заставляет его в глаза ингалировать, – устало произнес Ильинский. – Зачем вы нас вызвали, можно спросить? Приступа, как такового, у вас нет, а если бы и был – у вас же все под рукой. Вот, пожалуйста: эуфиллин есть, теофиллин есть, теофедрин даже где-то раздобыли, дексаметазон таблетированный тоже есть. Ингалятор бронхоспазмалитиков есть. Чего вам не хватает?

– Мне нужен укол! От него все проходит. А таблетки, мне ваша участковая сказала, печень убивают!

– А растворы – нет? Вы думаете, они у вас мимо печени проскочат?

В двери показалась соседка, держащая в руке паспорт, завернутый в полиэтиленовый пакет.

– Марья Никитична, они что, вам ничего не укололи? Так и знала! Слушайте, вы, как вас там – мы в вас не нуждаемся! Освободите помещение, мы другую «Скорую» вызовем!

– Женщина, а вы считаете, что «Скорой» больше делать нечего, как на всякие «лажняки» по ночам разъезжать?! – не выдержала Рита.

– Что?!

– Что слышала! У вас совесть есть вообще? Мы вам что – поликлиника на дому? Другую она «Скорую» вызовет, да сейчас, разбежались мы уже! Десять бригад тебе пригоним, только свистни!

– Девушка, да я же вас посажу за эти слова! Вы клятву Гиппократа давали!

– А вы ему кто, родственница? – ядовито засмеялась Рита. – Если я чего Гиппократу давала, пусть он с меня и спрашивает!

– Так, прекратите! – Ильинский изо всех сил грохнул кулаком по столу. – Устроили базар-вокзал! Рита, перестань! И вы помолчите!

Наступила кратковременная тишина, прерываемая тяжелым дыханием женщин.

– Значит, так, Марья Никитична, – произнес врач. – Как врач «Скорой помощи» говорю вам, что никакого приступа бронхиальной астмы у вас нет, дыхание нормальное, одышки и гипоксии я не наблюдаю. Произведение инъекции бронхоспазмалитиков считаю нецелесообразным, потому как эуфиллин вызывает тахикардию, что в вашем возрасте не пройдет безвредно. Для профилактики астмы, если у вас таковая есть, принимайте все те препараты, что вам прописал участковый врач, по той схеме, которую он вам нарисовал. Если возник приступ удушья, снимайте его ингаляцией сальбутамола. И только если сальбутамол вместе с эуфиллином не помог, только тогда вызывайте «Скорую». Вам все понятно?

– Нормально, – с ненавистью произнесла соседка. – Замечательно наша «Скорая» лечит, слов нет. Выходит, по вашим словам, она здорова?

– Выходит. Рита, написала? Собирайся. И дай таблетку феназепама.

– Не надо нам ваших поганых таблеток!

– А вас никто и не спрашивает! – оборвал Ильинский толстую даму. – Свое мнение держите при себе.

Бабушка оттолкнула руку фельдшера с белой таблеткой.

– Нет, мне не надо. Доктор, вы что, укол делать не будете?

– Как знаете, – Рита положила таблетку на тумбочку. – От нее заснете и про свои болячки забудете.

– Мне укол!

Медики направились к выходу, потеснив занявшую дверной проем соседку. Та прошипела что-то угрожающее вслед и от души бабахнула входной дверью, едва не прищемив врачу ногу.

– Вы еще ответите, – донеслось из-за двери. – У меня сын в администрации работает…

– Да пошла ты со своим сыном, – зло сказала фельдшер. – Вы как, нормально, Борис Иванович?

– Вроде да. Пойдем, не стоять же тут до утра…

Они начали спускаться по скрипучим ступенькам.

– А чего соседка-то так суетится, как думаете? – поинтересовалась фельдшер, перехватывая «терапию» поудобнее.

– Чего тут думать, все и так понятно. Квартира. Бабка одинокая, родственников, судя по всему, нет, соседка ее досматривает. И, разумеется, прилагает все усилия, чтобы бабулька поскорее обратилась в кооператив «Земля и люди». Видишь, паспорт уже себе захапала, на всякий, как говорится, пожарный. Да и остальные документы, думаю, тоже… Ей будет самое разлюбезное дело, если мы приедем и бабульку угробим, введя непоказанный препарат. Вот она и дерет горло.

– Сука, – прошипела Рита, бросив ненавидящий взгляд наверх.

– Да ладно, девочка, не порть себе нервы. Люди сейчас такие, что поделаешь…

Машина встретила их теплом, пахнувшим из кабины и салона.

– Ай да Сашка, – цокнул языком врач. – Ну, спасибо, дорогой, все сделал.

– Да-да, умничка, – подтвердила из салона Рита, снимая куртку. – Аж жарко. Спасибо, Санёк.

– Да ладно вам, – засмущался водитель. – Свои же люди, чего там этот бензин жалеть.

Ильинский взял рацию в руку.

– «Ромашка», бригада двадцать, Гагарина.

– На станцию, двадцать, – помолчав, ответила «Ромашка».

– Вызов принят, – усмехнулся врач.

* * *

Две недели спустя после этого вызова, Ильинский лежал на кушетке, отдыхая после обеда и четырех вызовов, когда подал голос селектор:

– ВРАЧ ИЛЬИНСКИЙ, ЗАЙДИТЕ К ЗАВЕДУЮЩЕМУ ПОДСТАНЦИЕЙ! ИЛЬИНСКИЙ!

– Полежать не дадут спокойно, – вздохнул врач, с неудовольствием вставая. – Какого лешего ему надо?

– Да как всегда, заявления свои в кучу собрать не может, – зевнула с соседней кушетки Рита. – Или смену впихнет.

Прихрамывая, врач направился по коридору к кабинету заведующего, находящемуся в конце коридора, рядом с отделом статистики. Осторожно постучал.

– Входите, – донеслось из кабинета.

Заведующий подстанцией Тарас Осипович выглядел классическим гротескным хохлом, изображаемым на карикатурах. Волос на голове, правда, у него было побольше, чем у гоголевского Бульбы, но вислые усы были точь-в-точь, как у его литературного тезки. Сколько он работал в должности заведующего, столько же он имел хронически грустное выражение лица, вечно он был озабоченный и дерганный из-за массы бумажной работы, которую всей своей душой ненавидел. Сейчас он казался грустнее обычного, сидя в кресле и вертя в своих широких ладонях (которыми, по слухам, легко разгибал на спор подковы) желтый лист бумаги.

– Звали, Тарас Осипович?

– Звал, звал… Садитесь, Борис Иванович.

Тарас замолчал. Ильинский сел на диван, напротив заведующего, начиная слегка недоумевать. Тот явно собирался с духом.

– Тарас, если есть что сказать, скажи, – не выдержал он. – Не первый год работаем, не темни, Бога ради.

– Да уж не темню, Борис Иванович. Жалоба на тебя пришла.

– Жалоба?

– На, читай, – лист перелетел через стол, спланировав на колени Ильинскому. Тот недоверчиво развернул его, с кислой улыбкой начиная изучать бисерный почерк. По мере прочтения улыбка его таяла.

«… задержал обслуживание вызова к астматической больной, простояв в подъезде около десяти минут…

…грубо разговаривал со мной и Кукушкиной Н. В., моей соседкой, занимающейся опекой надо мной…

…не оказал никакой помощи…

…кричал на меня, будучи в непонятном возбуждении (наверное, был пьян, потому что шатался, у него дрожали руки и было красное лицо, как у алкоголика)…

…отказался сделать необходимый мне укол, сказав, что я пожилой человек и в нем не нуждаюсь…

…требовал документы, отказываясь без их предъявления обследовать меня…

…высказывал вместе с медсестрой претензии на то, что я их «потревожила»…

…таким не место на страже общественного здоровья. Этот «врач» позорит клятву Гиппократа, к которой и он, и его подчиненные относятся пренебрежительно, и, я считаю, ему не место в рядах медработников»

На листе стояла виза начальника Управления здравоохранения «Главному врачу ССМП – разобраться и доложить в 4-дневный срок».

– Ну и? – спросил Ильинский, возвращая бумагу. – И что теперь?

– Теперь – не знаю, Борис Иванович. Жалоба, сам, понимаешь, дело серьезное, мы обязаны прореагировать.

– Ну и реагируйте на здоровье. Там же чушь полная написана. Тебе что, моя объяснительная нужна? Давай напишу.

– Нет, Борис Иванович, – заведующий замялся, хрустнув пальцами. – Боюсь, объяснительно будет мало…

– Так что нужно-то? – не вытерпел Ильинский. – Скажи толком.

Тарас Осипович поднял бумагу.

– Вот этой вот писульке там, – он ткнул пальцем вверх, – придали слишком большой вес. Кто-то, не знаю кто, этой бабке приходится родственником в администрации города. И объяснения им мало. Они хотят крови.

– Давно донором не был, – мрачно пошутил врач.

– Короче, – заведующий решительно сгреб в кучу валяющиеся там и сям на столе ручки, выбрал одну и стал сосредоточенно ее разбирать. – Тебе бы надо не объяснительную написать сейчас… а заявление по собственному желанию.

– Не понял? – Ильинский аж привстал. – Повтори?

– Что вы не поняли, Борис Иванович? – Тарас Осипович отбросил растерзанную ручку и, сделав над собой явное усилие, посмотрел ему в глаза. – Начальство сочло жалобу обоснованной, тем более что… насчет алкоголя… сами понимаете!

– Окстись, Тарас, ты же знаешь, что я завязал!

– Откуда я знаю? – огрызнулся тот. – Я за вами не шпионю. И было это давно, опровергнуть или подтвердить сложно. В общем, фельдшера твоего решили не трогать, девочка молодая, мало ли что могла наговорить. А вот с тобой…

Ильинский откинулся обратно на диван, чувствуя, как бешено колотиться сердце и что-то сильно давит на виски. Руки его заходили ходуном, даже лежа на коленях. Заведующий старался не смотреть на него, теребя злополучную жалобу в руке.

– Вы что же творите, сволочи? – тихим, страшным голосом, спросил врач. – Своих сдаете… своих, суки? Из-за бредовой жалобы какой-то старой б…ди вы людей на улицу вышвыриваете, гады?! Людей, которые столько лет работают, которые только жить снова начали?!

Он и не заметил, как сорвался на крик.

– Да ты скажи, в чем я виноват, Боря?! – тонким голосом закричал в ответ заведующий. – Я, что ли, кому-то из администрации хвост прищемил?! Мне конкретно сказали: или твоя голова, или… или моя, понимаешь?! Я в чем виноват?! Они хотят твоего увольнения, не я! Я тебя до последнего защищал, да меня что, кто слушал?! Мне что прикажешь делать?!

В кабинете наступила звенящая после криков тишина. Оба врача тяжело дышали, глядя в упор друг на друга.

– Ладно, – хрипло, не узнавая своего голоса, произнес Ильинский. – Береги голову, Тарас. И все остальные места тоже.

Он встал.

– Слушай, Боря, – остановил его горячий шепот заведующего. – Да не пори ты горячку. Уйдешь сейчас сам, а через месяц – два мы тебя снова возьмем, слово даю! А?

Ильинский замер на секунду у двери.

– Да пошел ты, – тихо сказал он. – Пошли вы все.

Через час он, собрав свои вещи, ушел с подстанции.

* * *

Ильинский стоял у ларька, слегка покачиваясь. В голове приятно и сильно шумело после стольких месяцев воздержания. В тот же вечер он сам подошел к бывшим собутыльникам в злачное местечко на Цветочном бульваре и залпом опрокинул в рот кружку темного пива, давясь неосевшей пеной. С тех пор он пил уже три недели, не прерываясь. Иногда просыпался на лавке, один раз очнулся от холода, лежащим на асфальте, с рассеченной губой, пропавшими документами и остатками денег. Этот факт не вызвал у него ничего, кроме вялого удивления. Сегодня он снова пил, благо очередной Витёк угощал самопальной водкой, привезенной в количестве аж шести литров откуда-то из деревни.

Обида не таяла. В первый самый день он, надравшись, скорчился у бетонной стены ларька со спиртным и навзрыд плакал, не реагируя на мутные вопросы и тычки товарищей по стакану. Плакал, потом что-то кричал, кому-то грозил, кажется… В груди угнездился ком, давящий на душу острыми иглами ангинозной боли все чаще просыпающейся стенокардии.

Один раз мимо проехала машина «Скорой» – его же бригада. Он отвернулся, но опоздал – машина остановилась и из нее выскочила Рита. Ильинский убежал, спотыкаясь и падая, расшибая локти и колени. Ее крик «Борис Иванович, миленький, подождите!» долго звенел у него в ушах. Рита не должна его видеть таким… никто не должен.

Увольнение обстряпали быстро, благо уход со смены без уважительной причины сам по себе уже мог послужить для этого поводом. В почтовом ящике Ильинский обнаружил письмо отдела кадров, извещавшее его, что ему необходимо забрать свою трудовую книжку. Долго и сосредоточенно его рвал…

И вот сейчас, после очередного возлияния, он стоял на том же самом месте, с которого сделал попытку начать новую, полную смысла жизнь. Попытка провалилась. Смысл оказался ложным. Людям оказался не нужен врач Ильинский, а алкаш Иваныч их мало интересовал.

Радом с ним пила компания молодых парней, матом обсуждавшая достоинства и, главным образом, недостатки своих случайных и постоянных подруг. Молодые волки каменных джунглей. Несколько раз они уже порявкивали на собутыльников Ильинского, требуя не галдеть и подвинуться – не потому, что те мешали, а просто так, показать, кто здесь главный. Алкаши были народом опытным и понятливым, по одному тихо исчезали, оставив в итоге бывшего врача в гордом одиночестве, цепляющимся за холодное железо прилавка замерзшими пальцами, над недопитым пластиковым стаканом самогона. Он молчал, изредка икая и поглядывая на догорающий багровый, полный крови закат и почти круглую луну, уже расположившуюся между двумя верхушками кипарисов. Домой идти не хотелось, в пустую остывшую квартиру, полную кислого запаха перегара и немытого тела, навстречу неизбежному похмелью и утренней депрессии.

– Слышь, тебе говорю! – прозвучало рядом и что-то толкнуло Ильинского в плечо. Он повернулся, пытаясь сфокусировать взгляд на нагловатом лице паренька.

– Сигареты, говорю, есть?

– Не… не курю…

– А чё так х…во? – издевательски поинтересовался юнец, явно провоцируя. – Такой большой – и не куришь?

– Пшел в задницу… щенок, – с натугой выговорил врач, отворачиваясь. Луна плыла в темно-синем небе, цепляясь краем за один из кипарисов.

– Чё ты тявкнул, г…дон?

Ильинского отбросило назад, сильно ударив спиной о металлический прилавок ларька. В пояснице пламенем взорвалась боль, и врач, изогнувшись всем телом, рухнул на грязный, залитый пивом, бетон, надрывно застонав. В следующее мгновение от страшного удара онемело левое ухо и щека, а в глазу что-то ярко вспыхнуло и погасло. Ильинский повалился на бок, беспомощно шаря перед собой скрюченными окровавленными пальцами. Пальцы наткнулись на чью-то ногу в джинсах и вцепились в нее.

– Еще трепыхается… ссссука! – с ненавистью прошипела темная фигура. – Руки свои убери, мразь!

Ильинский попытался подняться, но перевернулся, судорожно цепляясь за штанину хулиганья.

– Ах ты, б…дь!

– Э-э, Димон, ты чё творишь?!

Краем глаза врач увидел блеск металла в замахивающейся руке. Хотел заслониться. Но внезапно в пьяном мозгу возникла абсолютно трезвая мысль: «Зачем? Да пошло оно все к черту!».

Глухой удар кастета оборвал ее.

* * *

Гроб был нетяжелым, двое гробовщиков, даже не сильно пыхтя, спускали его на веревках в грязную яму. Пятеро мужиков и две женщины, стоявшие по краям могилы, безучастно смотрели на опускающийся в недра земли деревянный ящик. Они не были родственниками, двое были соседями покойного, которые и взяли на себя расходы на похороны, ибо имели свои виды на освободившуюся комнату в общежитии. Остальных можно было с натяжкой назвать друзьями.

Внезапно над городским кладбищем разнесся длинный воющий звук сирены, к нему присоединился второй, третий, четвертый… Люди подняли головы. На обрыве стояли в ряд десять машин «Скорой помощи» с включенными мигалками, а возле них замерли фигуры людей в зеленой форме, неподвижно стоящих и глядящих вниз.

– Чего это они? – опасливо поинтересовался кладбищенский бомж Леша, на всякий случай, отодвигаясь от ямы.

– «Скорая». Своего хоронят. Хороший врач был, – ответил ему Витёк. – Сам его знал, будь земля ему, горемычному, пухом.

Бригады стояли молча, под громкий разноголосый вой сирен, не обращая внимания на недоумевающие взгляды водителей проезжающих мимо машин и посетителей кладбища, на отчаянные вызовы диспетчера по рации и вибрацию лишенных голоса сотовых. Только Рита громко плакала, прижавшись к водителю Саше, механически гладящему ее по голове и угрюмо смотрящему в землю.

«Скорая помощь» прощалась с врачом Ильинским Борисом Ивановичем, получившим свой последний в жизни вызов, при обслуживании которого не бывает задержек.

В запертом на ключ кабинете заведующего подстанцией Тарас Осипович, вытирая текущие по морщинистым щекам слезы, пил водку из горла бутылки, с ненавистью глядя на желтую бумагу кляузы, где стояла его собственная виза «Разобрано».

* * *

Сидя в натопленной до духоты комнате, Надежда Кукушкина в третий раз перечитывала полученное по почте письмо:

«Уважаемая Марья Никитична!

В ответ на Ваше письмо (вх. № 134 от 01.02.2002 г.) администрация ССМП сообщает следующее:

– факты, приведенные в письме, были в ходе служебного расследования разобраны и признаны соответствующими действительности;

– фельдшер выездной бригады № 20 Данилина Р. С. получила выговор за нарушение правил медицинской этики и деонтологии, врач Ильинский Б. И. был уволен 19.02.2002 г. с занимаемой должности.

С уважением,

Главный врач ССМП

Кулагин А. М.»

– Вот так, – с удовольствием произнесла Кукушкина, потирая толстые ладони. – Видишь, Машка, как надо?

Ее столь же пухлая дочка, стоящая за спиной, кивнула, потирая виски.

– Не кривись, не кривись, – прикрикнула мать. – О вас, обормотах, забочусь. Вадьке вот жилплощадь выбила, и тебе выбью. Ценили бы!

– Жарко что-то, мама, – произнесла дочка внезапно ослабевшим голосом. – Душно…

– Душно ей, – Кукушкина в четвертый раз принялась читать письмо. – А мне не ду…

Сзади раздался стук упавшего тела.

– Маша!!!

Девочка, издавая длинный мычащий звук, изогнулась на полу, закатив глаза к своду черепа.

– Доча, что с тобой?! Господи, да что же это?!

Тонические судороги сменились клоническими[57], и Маша заплясала на полу, расшвыривая табуретки. Изо рта у нее полетели брызги кровавой слюны, а носогубный треугольник стал быстро приобретать темно-фиолетовый цвет.

Кукушкина трясущимися руками набрала «03». Трубку сняли сразу.

– «Скорая помощь».

– Девушка, пришлите врача быстрее, моей дочке плохо!! Гагарина, тридцать девять, квартира пять!

– Что случилось?

– Она умирает, что случилось! Живее давайте, у нее лицо синеет! Вы ехать собираетесь или нет?!

– Бригада будет, ждите. Сейчас свободных врачебных бригад нет.

– Так когда?!! – истерично закричала Кукушкина. – Когда вас ждать?!

Действительно, когда?

Увольнение строптивого

– Господи, да когда же это кончится? – простонал врач Степан Александров, когда селектор, выдав серию статических помех, грозно позвал его в кабинет старшего врача смены. – Теперь-то что?

– Набедокурили снова, Степан Андреевич, – подмигнула фельдшер Ира, стряхивая пепел с сигареты в самодельную пепельницу из банки «Пепси». – И когда успеваете только?

– «Постовой Степан Степанов был грозой для хулиганов», – весомо процитировал врач, нехотя поднимаясь с кушетки – двенадцать вызовов уже отмотали, устал слегка, чего уж там. Да и зовут, как сам понимал, не на чай с плюшками.

Так уж вышло, что у Александрова с начальством сложилась взаимная нелюбовь, которая, хоть и вела позиционную войну, периодически прорывалась то тут, то там стихийными атаками на вражеские укрепления. Началось все, как водится, невинно и нежданно – с визита на подстанцию нового главного врача. Старый, что греха таить, был сильно нелюбим персоналом, ибо в последний раз лечил больного лет так надцать назад, находился, как говорят, «в последнем приступе молодости» и периодически блистал ранними проявлениям начинающего маразма – зато имел титул «заслуженный врач РФ» и присовокуплял его везде, где только можно. Даже заявления на отпуск или отработку требовал писать именно с торжественного вступления «Главному врачу Станции скорой медицинской помощи города М., заслуженному врачу Российской Федерации…», а там уже далее, согласно стандарту заявления. Степан был первый, кто выразил неудовольствие по этому поводу вслух, за что был моментально взят на заметку заведующим подстанцией Лисовским. После третьего такого высказывания Лис пригласил Александрова в кабинет и разразился невнятными угрозами из серии: «Тебе что, место жмет?». Степа пожал плечами, сослался на неотмененную в стране гласность, а также затребовал от заведующего официальный документ, где указывалось бы, что обращение к главврачу должно вестись именно в такой подхалимской форме, а также документ, где определялись бы меры и срок наказания за устное выражение неудовольствия по сему поводу. Беседа закончилась скандалом, после чего Александров занял главенствующее место в черном списке Лисовского.

Однако старый главврач ушел, а место его занял некто Пловцов, неизвестно откуда свалившийся на многострадальную «Скорую помощь» города М. С его приходом персонал было вздохнул с облегчением – новый, помоложе, доступен к вербальному контакту, глядишь, и перемены последуют, чего очень и очень хотелось после «ига» прежнего начальника. Однако новый «барин», как оказалось в течение первого же месяца, против ига и его производных ничего не имел, менять ничего не собирался, аргументируя это тем, что «ломать – не строить», а построено прежним глубокоуважаемым «заслуженным» было много и построено добротно, на века, так сказать. В частности, как любил зло разъяснить Степан, с особой любовью была создана разветвленная и многочисленная подхалимо-стукаческая сеть, охватывающая все подстанции «Скорой» и доносящая до чуткого слуха главврача сотоварищи любое волеизъявление сотрудников.

Перемены последовали, разумеется, но не те, которых ждали медики.

Новый начальник, стремясь оправдать свое назначение, развил кипучую деятельность, которая, в идеале, должна была поднять службу «Скорой помощи» города М. до невиданных высот, но, увы, как снова любил говаривать Александров, сидя в кругу друзей за кружкой пива, хуже дурака только дурак с инициативой, а нездоровая инициатива гораздо страшнее ее отсутствия вообще. Первым приказом Пловцова по учреждению был приказ о совершенствовании методов оказания первой медицинской помощи населению при ДТП[58]. Персонал подстанции к первому визиту важной персоны с таким масштабным нововведением согнали в актовый зал целиком, как смену уходящую, так и нынешнюю, некоторые бригады выдернули из машин. В зале, который и до этого не отличался обширностью, разместить такую толпу было очень проблематично – многие сидели на коленях друг у друга, на корточках, спинках стульев, большинство просто подпирало стены, потирая опухшие от бессонной ночи глаза и зевая в кулак. Ночь выдалась тяжелой, все, чего хотел уставший организм – это рухнуть на что-нибудь горизонтальное и закрыть глаза…

Новый главный поднялся на сцену молча, не ворочая головой по сторонам, чему, вероятно, мешал туго затянутый галстук, а может – уже сформировавшийся второй подбородок с зачатками третьего. Коротко кивнув на суетливое приветствие Лисовского и старшего фельдшера Костенко, главврач грузно сел в стул и зашелестел бумагами, все также избегая смотреть на персонал.

Степан, также вырванный с отправления на вызов (1 год, кричит, задержка уже сорок минут), недовольно скривился.

– Мурло какое-то… – пробормотал он. – Ни «здрасьте», ни «извините»…

– Уважаемые сотрудники, – донесся до него подчеркнуто радостный голос Лиса. – Мы все рады поприветствовать сегодня на нашей подстанции нашего главного врача, Пловцова Игоря Николаевича!

Он же первый и зааплодировал, приглашая к сему темно-зеленую массу сидящих и стоящих людей. Подхалимы подхватили его жест, сочно ударяя ладонью о ладонь, но подхалимов было мало, поэтому овации не вышло. Главный, не отрываясь от бумаг, слегка нахмурил брови.

– Наш главный врач чего-то недоволен нашей реакцией, – делая акцент на словах, ядовито прошептал Александров на ухо стоящему рядом коллеге-педиатру.

Лисовский широким, артистичным жестом отставного конферансье оборвал пародию на аплодисменты:

– Теперь Игорь Николаевич желает ознакомить вас с некоторыми приказами по учреждению, разработанными лично им…

Пловцов громко прочистил горло, затыкая Лису рот.

– Чего еще он желает? – насмешливо спросил Александров. – Может, поздороваться для начала?

На него зашикали со всех сторон.

– Приказ номер сто сорок шесть от десятого марта две тысячи восьмого года, – тяжелым, гулким голосом начал Пловцов, сверля глазами бумаги.

Суть приказа сводилась к тому, что, ввиду высоких показателей травматизма и смертности при ДТП и долгого же времени доезда бригад к месту происшествия (опять же, отталкиваясь от статистических данных), решено создать специальную, «дорожно-транспортную» бригаду, которая будет сутки разъезжать по городу, дабы оперативно среагировать на вызов и прибыть на место аварии за считанные секунды. Эта бригада, помимо своей этой оперативно-лечебной деятельности, также должна будет вести санитарно-разъяснительную работу среди населения касательно принципов оказания первой доврачебной помощи при ДТП.

Когда главврач закончил чтение, Александров, не смущаясь, громко фыркнул. От него моментально шарахнулись, как от зачумленного. Лисовский, стоящий одесную главного, побелел лицом и, выкатив глаза до их частичного выпадения из орбит, послал врачу жуткую гримасу.

Пловцов, наконец-то, поднял глаза, выискивая источник возмущения в толпе.

– Кому-то здесь что-то кажется смешным? – тяжело спросил он.

– Кажется, – согласился Степан, поднимая руку. – Мне кажется.

– Ваша фамилия?

– Врач Александров.

– Идиот… – прошипел стоящий рядом фельдшер. – Совсем ума лишился?

– И что вас, врач Александров, насмешило в официальном документе?

– Меня насмешила его фантастичность и абсолютная нежизнеспособность указанных в этом документе идей.

– Когда разговариваете с начальником, полагается вставать! – громыхнул со сцены Пловцов. Все испуганно затихли.

– А когда входите в помещение, полагается здороваться, – парировал Степан. – И если не с каждым за руку, то со всеми разом хотя бы.

Тишина, повисшая в актовом зале, была такой тяжелой, что ее можно было взвешивать. Лисовский, стоя все также чуть поодаль главного, нервно тер ладони, сверля ненавидящим взглядом так и не вставшего Александрова.

– Вас заинтересовало мое мнение? – хладнокровно, словно не замечая грозовых туч, спросил врач. – Я с удовольствием его вам выскажу.

– Александров, выйдите с пятиминутки! – тонко крикнул Лис. – Выйдите сейчас же!

Главврач остановил его коротким жестом руки.

– Выйдет он, когда я скажу. А сейчас пусть объяснится. При всех.

– С удовольствием, – фыркнул Степан. – Простите за любопытство – где вы работали раньше?

– Переходите на личности?

– Не покидая профессионального уровня. Знать нюансы работы «Скорой» может только скоропомощник. Все остальные люди в данном случае больше навредят, чем помогут. Как вы, в данном случае.

– Господи, какой придурок… – продолжал шептать рядом стоящий фельдшер, без устали пиная его ногой.

– Может, перейдете к фактам?

– Да какие факты? Вы фантазер, уважаемый начальник. Ну… ну даже если вы найдете персонал с железными задницами и стальными желудками, нечувствительный к вибрации и укачиванию, не нуждающийся во сне, обеде и туалете, который согласится за ту же оплату труда двадцать четыре часа трястись по дорогам без остановки, даже если вы согласуете с автобазой расход бензина постоянно ездящей бригадой – все равно это ерунда получается. Город наш растянутый, сами знаете, если вы местный. Бригада вполне может быть на южном конце, когда ДТП произойдет на северном. И ехать она будет на порядок дольше, нежели с подстанции. Кстати, катаясь безостановочно сутки, проблемно проводить санпросветработу среди населения – разве что орать в окно машины. Какие вам еще факты нужны?

– Этот врач давно работает? – громко спросил Пловцов, слегка повернув голову в сторону угодливо склонившегося Лисовского.

– Давно, Игорь Николаевич, – торопливо ответил тот. – Пятнадцать лет уже.

– И как – претензии, жалобы, замечания по работе были?

– Доигрался ты, Степка… – прошелестел кто-то сзади. – Сожрут теперь…

– Ну… – замялся Лис – не хотел показывать холуйскую суть на полную катушку перед всем персоналом. – Если посмотреть… наверное… у всех есть огрехи в работе…

– Извините меня, – Александров встал, вызвав волну удивленно-испуганных возгласов. – Я бы с удовольствием послушал ваши фантазии дальше, но меня сдернули с вызова – а там ждет ребенок. Если я вам не нужен в обсуждении моего морального и профессионального облика, то я пойду, с вашего позволения.

– Я вас еще не отпускал! – застиг его у дверей начальственный рык.

– Я так и передам родителям пациента, которые меня уже без малого час ждут – что вы меня не отпускали.

И он покинул актовый зал.

Разумеется, такой демарш против начальства не прошел незамеченным. Александрова дергали за рукав, затаскивали в бригадные комнаты, в салоны машин, просто за угол – расспросить, узнать подробности, восхищенными глазами посмотреть на добровольного смертника; обещали массу проблем со стороны главного, строили догадки о дальнейшем развитии событий, делились слухами о начальственных планах… Тот лишь пожимал плечами.

– Я, друзья, врач, они – начальство. Мое дело – детей лечить, их дело – лечить мозги. Каждый из нас просто выполняет свою функцию.

На самом деле же он просто кипел изнутри от злости, видя и слыша то, что происходило на подстанции, но сдерживался, понимая, что отсутствие выдержки будет прямой дорожкой к поражению. А выдержка ой как стала надобна, потому что «санкции» не заставили себя ждать. Первым же делом Александрова сняли с 6-й педиатрической бригады, на которой он стабильно работал уже три года, и перевели на 16-ю, смена которой заступала не в восемь утра, а на полчаса раньше – и вставать ему, соответственно, приходилось раньше, не высыпаясь. Приход его на работу четко контролировался – в приемном каждый раз, постукивая ручкой по листу бумаги, сидел один из «лисовских» приближенных, «стукач-в-идее», как презрительно называл его Александров, сидел, демонстративно поглядывая на большие электронные часы, висящие над диспетчерской. На каждой пятиминутке теперь Лис уделял лично ему по десять минут, дабы прицепиться кусачей блохой к очередному непростительному огреху в работе – отсутствии в карте вызова точного времени последней термометрии, молчанию про почасовой диурез при перевозке из корпуса в корпус, неуказанию расхода спирта в миллилитрах для обработки фонендоскопа и расхода ватных шариков в десятых частях при обработке инъекционного поля. Периодически устраивались «летучие» проверки машин и оборудования, в которые непременно включалась шестнадцатая бригада – Лисовский с Костенко, словно две борзые, взявшие след, метались по салону «ГАЗели», разыскивая пыль на полках и грязь под лафетом носилок. Степан терпел все. Последней каплей был устный выговор на пятиминутке, когда заведующий, захлебываясь от наслаждения, попенял ему на то, что врач рабочую форму уносит домой – согласно же положениям санэпидрежима в условиях ЛПУ, стирка формы на дому строго запрещена. Александров, усмехнувшись, поднялся, подошел к столу заведующего, шлепнул на него пакет со злосчастной формой и произнес:

– В таком случае, Валерий Васильевич, стирайте вы. Моя смена через двое суток, я бы хотел, чтобы форма была чистой и выглаженной.

Вся комната мгновенно грянула гоготом уставших и злых после смены людей, на глазах которых унизили сытое и выспавшееся начальство.

Лисовский после такого позора сменил тактику, войдя в альянс с начмедом, и теперь, потерпев фиаско на административном поприще, принялся вести разведку боем в отношении лечебной работы. Все карты вызова Александрова теперь отсортировывались старшим врачом и тщательно проверялись в соответствии с общеутвержденными «Стандартами оказания скорой медицинской помощи в Российской Федерации», которые новым главным – и его придатками соответственно – были возведены в ранг Священного Писания и догматически канонизированы. И теперь, когда селектор произнес его фамилию, Степан уже прекрасно знал, по поводу чего он сейчас направляется в кабинет малого станционного начальства.

* * *

Беридзе встретил Александрова холодно, сдвинув очки на самый кончик своего массивного носа. Его крупная мощная фигура великолепно вписывалась в очертания не менее могучего стола из мореного дуба на тумбах, на котором в образцовом порядке были разложены бумаги. Под стеклом ровненько покоились телефоны подстанций и экстренных служб, отпечатанные на принтере, а в соседстве с ними, словно по линейке выверенные, строем вытянулись последние распоряжения заведующего и главного врача. Нукзар Беридзе был аккуратист. Это чувствовалось буквально во всем – в идеально лежащих выглаженных полах халата, в блестящем кончике ручки, торчащем из нагрудного кармана строго в левом углу (всегда), в выбритых до синевы щеках и в ледяном взгляде колких серых глаз. Степан уважал его – в какой-то мере, как специалиста и теоретика, как хотя в свою очередь считал, что любому даже архиграмотному книжному специалисту не грех хоть раз в месяц выбираться «в поле», дабы не увязнуть в теории, не адаптированной к практике. В данном случае, в своих убеждениях врач утвердился, увидев виновато лежащие три собственные карты вызова и соседствующую с ними книжицу «Стандартов», с торчащими тремя листочками закладок. Листочки свежие, только что оторванные, раз не обтрепались с углов – следовательно, закладки ориентированы на разгромную критику именно его карт. А вот это Александров уже не любил. Он слишком хорошо помнил свое первое столкновение такого рода – еще в медучилище, до института, на госэкзамене по педиатрии, который принимал какой-то маститый кандидат, в отличие от студента Александрова, санитарившего уже четвертый год на выездной бригаде, ни дня не работавший на «Скорой». И ответ на экзаменационный билет должен был четко вписываться в рамки алгоритма, лежавшего на листочке перед ним – иначе оценка снижалась на балл. Дело едва не кончилось плохо, когда Степа, будучи трижды уличенным в несоблюдении тактики, довольно резко возразил, что если подобным «кабинетным» образом оказывать помощь ребенку при черепно-мозговой травме с ушибом мозга, можно легко схлопотать труп «в присутствии». Что кандидату не худо бы и знать, коль он кандидат… Скандал с огромным трудом замяла заведующая фельдшерским отделением.

– Вызывали, Нукзар Сергеевич?

– Вызывал, вызывал. Присаживайтесь, Александров.

Плохо дело. Обычно общение протекало «на ты» и без фамилий. Официоз происходящего только подтверждает неблагоприятный прогноз развития событий.

Беридзе принялся сверлить глазами Степана, словно разыскивая на его лице некое доказательство, единственное, которого недостает в его нехорошей гипотезе.

– Вы когда карточки научитесь писать, Александров?

Врач вздохнул. Чего и следовало ожидать.

– До сих пор я был уверен, что давно научился.

– А вот я не разделяю вашу уверенность. Очень не разделяю. И, боюсь, вместе со мной еще не разделит еще и…

– …еще и Пловцов с прихлебателями, – не выдержал Александров. Старший врач закаменел лицом.

– Следите за языком, когда находитесь у меня в кабинете!

– Здесь где-то скрытая камера? – Степан преувеличенно обеспокоено повертел головой. Камеры, конечно, не было, но кабинет старшего врача был смежным с кабинетом заведующего – кто знает, может, Лис в этот самый момент припал к стене с трепетно прижатой к обоям мембраной фонендоскопа.

– Хватит, черт возьми! – казалось, Беридзе готов хватить кулаком по столу, но передумал в последний момент, дабы не нарушать бумажный порядок на оном. – Что за клоунада?! Вы помните вообще, что такое медицинская документация, Александров?

Врача так и тянуло парировать – а вы помните, мол, Нукзар Батькович, что такое лечебная работа, не здесь, в кабинете, а там, на пятых этажах, под угрозы и мат в твой адрес, в холоде и сырости – но он сдержался. Подобная отповедь сведет на нет возможность погасить рождающийся конфликт.

– В чем я виноват-то? Жалоба, осложнения после лечения?

– Ваше лечение! Медицина – это наука точная, Александров, здесь нет места экспериментаторам и халтурщикам. Особенно, если пациентами последних являются дети!

– Так что с лечением? – поднял брови Степан. – Я пока вас плохо понимаю.

– А вот что, – старший врач сгреб первую карту со стола. – Читайте. Александров пробежал глазами то, что писал пару часов назад.

– Ну и?..

– То есть вы считаете, что все нормально? – ядовито спросил Беридзе. – Все отлично? Все по стандартам?

– Ах, вот оно что, – хмыкнул врач. – Понятно теперь, из-за чего сыр-бор. Дебет с кредитом у вас не сошелся, знак после запятой не тот.

– У меня-то все отлично. А вот вы за свои новаторские штучки можете очутиться вот тут, – Беридзе изобразил скрещенными пальцами решетку. – И, что самое плохое, я могу составить вам компанию, если подпишусь под этой ересью. Я еще буду осуществлять контрольный звонок в стационар, и интересоваться состоянием ребенка после вашего, так сказать, лечения. Какого дьявола вы вообще вытворяете? Четыре месяца ребенку, вы выставляете диагноз «Обструктивный бронхит»[59] и вместо показанной терапии проводите черт знает что! Что вот это вот значит, – он ткнул пальцем в графу «Оказанная помощь», – позвольте вас спросить?

– Это значит «Преднизолон внутримышечно», – спокойно ответил врач. – И оксигенотерапия[60]. Я вроде бы разборчиво пишу.

– Какой, к лешему, преднизолон? Откуда вы взяли вообще этот преднизолон? Вот, – первая закладка покинула свое лежбище, когда книга распахнулась на нужной странице, – вот, по-русски вроде бы написано «Небулайзерная[61] терапия, ингаляция беродуала в дозе 10 капель». Где тут хоть слово про гормоны и кислород, Александров?

– Нукзар Сергеевич, – проникновенно сказал Степан, возвращая карту, – кто лечится по книжке, очень рискует умереть от опечатки.

– Ах, вот как! – старший врач откинулся в крутящемся кресле, закинув ногу на ногу – верный признак крайнего раздражения. – То есть, если правильно вас понимаю, вы мните себя выше «Стандартов» и выше профессорской коллегии, являющейся авторами данной книги? Так может, обоснуете свою позицию?

– С удовольствием. Начнем с того, что любимые вами и Пловцовым «Стандарты», – врач с удовольствием отметил, как дернулась щека Беридзе, – писали люди кабинетные, которые, формулируя свои мысли, сами их практически не апробировали в повседневной работе. Основывались лишь на статистических данных, которые, как известно, всегда округляются, подтасовываются и подтягиваются, ex tempore[62], под нужный уровень, особенно если речь идет о выпуске дорогостоящего препарата. Далее… В стандартах, если не путаю, указано «При острой дыхательной недостаточности начать ингаляции беродуала в дозе 10 капель». Возраст, попадающий под данную дозировку, довольно разбросанный – от новорожденного до шести лет. Нукзар Сергеевич, вы мыслящий человек, вы должны понимать, что это уже чушь. Если шести летнему эта доза пойдет, то для новорожденного, который по весу в пять раз меньше, это слишком много!

– Для этого, если вы так внимательно читали, – язвительно прокомментировал Беридзе, – в скобках там указано «Применять с осторожностью».

– Угу, – насмешливо кивнул Александров. – С осторожностью – это как? На вытянутых руках осторожненько поднести и в случае чего немедленно ершиком вычистить из бронхов?

– Ерничаете?

– И в мыслях не держал. Лишь обосновываю свою правоту и их неправоту. Невозможно с осторожностью применить препарат, коль он уже попал в кровь. Как здесь соблюдать осторожность? Назначить малую дозу? При тяжелом состоянии ингаляция будет неэффективной, помощи никакой, пациент просто отяжелеет. Кроме того, как вы себе представляете эту ингаляцию? На момент осмотра ребенок выдавал тахипноэ 80 в минуту и имел шикарный акроцианоз носогубного треугольника. Как его ингалировать – там отек в бронхах! Через нос нет смысла – препарат осядет в носовых ходах, которые, кстати, еще недоразвиты. А через рот… попробуйте. Масок для грудничков у нас нет, все, что есть в комплекте, предназначена для взрослых. Снять с других аппаратов ИВЛ[63] не получится, да и не рекомендуется производителями – я спрашивал. Как его ингалировать, в таком случае?

– На каждой бригаде в хирургической укладке есть интубационный набор…

– Давайте уж сразу трахеостому[64], – перебил Александров. – Делов-то всего – горло разрезать да перстнещитовидный хрящик пересечь. Особенно это чудно воспримут родители ребенка, не говоря уж о нем самом! Не говорите ерунды!

Краснота лица старшего врача, мгновенно разлившаяся по щекам, была пугающей. Доиграюсь, мелькнула мысль, доиграюсь однозначно. Остапа понесло… Но останавливаться уже не хотелось.

– Кстати, если уж следовать стандартам – небулайзеры не приспособлены для данной возрастной группы. В инструкции внятно сказано «с трех лет и старше». И применение ингаляционной терапии в тот момент, когда состояние больного однозначно трактуется как тяжелое, я считаю дуростью. При настолько выраженной дыхательной недостаточности, развившейся вследствие аллергического отека бронхов нужно устранять именно аллергический этот отек, а не баловаться с бронхоспазмолитиками, от которых, к слову сказать, в этом возрасте толку ноль, потому что в легких ребенка мало эластических волокон, особенно в районе альвеол. Преднизолон же прямо показан при аллергических реакциях. Как и кислород, потому что гипоксия уже вот-вот обещала стать системной.

В кабинете наступила тишина. Беридзе снял очки, протер их полой халата – небывалое дело. Значит, разозлился всерьез.

– А теперь объясните мне, где вы вычитали данную… данное лечение?

– А я не вычитал, Нукзар Сергеевич, – поднял голову врач. – В книгах такого не пишут. Это плод многолетней работы на бригаде и постоянного сравнения теоретических измышлений с практическим результатом. Кстати, в стационаре мой диагноз подтвердили и ингаляцию беродуалом, о которой вы так переживаете, тоже не проводили. Я уже звонил до вас, можете не тратить время.

Плевок в лицо, честное слово.

– Вы правы, в медицине нет места экспериментаторам, особенно если дети вынуждены выступать подопытными. Поэтому я и не стал экспериментировать, проверяя на том ребенке сугубо теоретические рекомендации кабинетных врачей – состояние не то было. Легко было доиграться до апноэ, пока я бы возился с небулайзером, беродуалом, уговаривал ребенка…

– Иди отсюда, Степан, – тихо, зло, с искренней ненавистью произнес Беридзе. – Вон, и чтоб духа твоего в моем кабинете не было.

Александров встал:

– Я к вам в гости, между прочим, не напрашивался.

Но старший врач уже взял себя в руки – очки на носу, ноги обе на полу, красноты на щеках как не бывало. Даже злополучная карта ровненько лежит на том же самом месте, как и до его прихода.

– Александров, как старший врач смены, я говорю вам, что вы при оказании помощи пациенту Михайловскому четырех месяцев возрастом допустили грубые нарушения в тактике ведения больного. О чем мной будет на пятиминутке доложено заведующему подстанцией, а впоследствии материалы будут переданы на КЭК[65].

Он понизил голос.

– Состав входящих в КЭК ты знаешь. Вот там, перед ними, и будешь включать умняка, кого и как ты считаешь нужным лечить. Все, свободен.

* * *

Вздохнув, Степан потянулся к рации.

– «Акация», бригада шестнадцать свободна на переулке Речном.

В динамике слышалось лишь шипение и треск. Глаза слипались. Эта смена, как и предыдущая, как и предшествующая ей, вымотала его до предела. Педиатрических бригад на подстанции было три, и вызовы, как правило, дифференцировали примерно поровну, раскидывая на педиатров как неотложные состояния, так и неизбежную «поликлинику», когда бригада «Скорой» вызывалась обуянными священным ужасом родителями при виде температуры 37,1 оС или на четвертый день нелеченного (или, что еще хуже – самолеченного, по деловитой инструкции всезнающей бабушки) заболевания. Дело житейское, понятие «участковый врач» у большинства молодых мам-пап мгновенно ассоциируется с длинной очередью в холодном коридоре поликлиники и нудным стоянием в этой очереди под аккомпанемент вялой ругани издерганных ожиданием людей. Им, как правило, и в голову не приходило, что участковый врач может быть вызван на дом, особенно если речь идет о ребенке – или приходило, но мешала внезапно подступившая робость «неудобно человека беспокоить» (с беспокойством же напрасно дернутой экстренной службы, напротив, никаких проблем не возникало). Поэтому, как оно обычно бывает, ожидание чуда самопроизвольного выздоровления затягивалось дня на два – на три, после чего, в момент неизбежного ухудшения, часа так в три ночи, вызывалась бригада «Скорой помощи». Оно бы и ничего, проконсультировать не такой уж труд, даже если это и не входит в обязанности, да вот только своих-то, родных, профильных вызовов никто не отменял…

Сейчас Степан отзванивался с шестой после вечерней пересменки «температуры». И около пяти их же, неизбежных, было до пересменки. Работа, по сути, унизительная для детского врача-реаниматолога – непременный подъем на пятый этаж (забавный факт, в ночное время вызовы поступают исключительно на верхние этажи), непременная вонь уксуса в затхлом воздухе натопленной и наглухо закупоренной от внешнего мира квартире, обязательно закутанное в восемь одеял одуревшее от такой сауны чадо и раздраженные ожиданием родители, пребывающие в гневном неведении, почему температура, весь день державшаяся на субфебрильном уровне, после уксусно-парниковой терапии, взлетела под 40 оС, невзирая на лошадиные дозы жаропонижающих и антибиотиков, которые впихиваются в несчастного ребенка, невзирая на возраст и показания. И врачу, давя в себе злость на подобную недалекость и безалаберность, приходятся в бессчетное число раз повторять, что антибиотики не назначаются при вирусной инфекции и вообще, не назначаются от балды, без консультации врача; что единственный способ потерять температуру несчастному детскому телу – это испарить ее, что никак невозможно под толстенным пледом и ватным одеялом; что температура вырабатывается организмом для «сжигания» возбудителей, поэтому, снижая ее до нормы, вирусам и бактериями просто продлевается жизнь и дается шанс на благополучное размножение и вредительство; что обтирание спиртосодержащими жидкостями носит только одну цель – испаряясь, охладить измученное тело, а при закупоривании обтертого ребенка в одеяло, вместо охлаждающего эффекта, оказывает эффект согревающий… В общем, около получаса уходит только на то, чтобы устранить последствия вредительской деятельности родителей, прежде чем можно переходить к терапии. Опять же, приходится заниматься не своим делом – врач «Скорой», который не работает каждый день и не может наблюдать за ходом назначенного им лечения, не имеет права это лечение назначать. Но, жалея ребенка, да и просто, по привычке, берешь листок и ручку и расписываешь, что купить, как и в каком количестве принимать. Минимум сорок минут уходит у скоропомощного педиатра на то, чтобы выполнить работу участкового врача. Отказать нельзя – мгновенная жалоба на неоказание помощи, которая моментально принимается всерьез всеми, кто занимает руководящие посты. Диагноз – «острый приступ консультации». Еще двадцать минут на написания карточки, сообщения в поликлинику тому самому участковому, расходного листа. Час потерянного рабочего времени врача «Скорой помощи». Час ожидания бригады теми, кому она действительно нужна.

И если раньше подобная тягомотина разбавлялась профильными вызовами, то теперь диспетчерская, словно не слыша раздражения в его голосе, заваливала его сплошь поликлиническими, скидывая двум другим бригадам детские отравления, травмы, ожоги, кровотечения и прочие неотложные состояния, где требовался, кстати, именно реаниматолог, тогда как ни Денька Мирский с шестой, ни Вероника Сергеевна с первой специализации по детской реанимации не имели. Несомненно, сугубо согласно распоряжению Лисовского – сгноить. Сгноить на рутинной, нелюбимой и выматывающей работе. Детских травм за сутки по подстанции – одна, может – две, не более. А температурам и больным животам имя легион, вполне возможен вариант промотаться по пятым этажам всю ночь, пока две другие бригады будут благополучно дрыхнуть. И, что самое обидное, на это никак не повлияешь – диспетчера всегда сошлются на заведующего, а уж с тем разговаривать и вовсе нет смысла.

– «Акация», шестнадцатая свободна!

Тишина.

– Рация, что ли, не работает? – скучным голосом поинтересовалась из салона Ира. Вопрос риторический, как и ответ. Все прекрасно работает – просто диспетчер сейчас увлеченно шелестит корешками карт, выбирая вызовок попакостней. И это при том, что две другие бригады уже полчаса как на станции – по той же рации слышали, как их позвали.

Водитель громко зевнул и потянулся.

– Степ, с тобой хоть не работай, ей-Богу. Загоняют, как клячу на ипподроме. Хрен поспишь с такой работой.

– Увольняйся, – лениво ответил врач. – Тогда будешь выспавшийся и незагнанный.

Оба негромко посмеялись. Куда уж там увольняться – сорок с хвостиком лет дядя Миша на «Скорой».

– Чем ты им так хвост прищемил-то?

– А чем обычно прищемляют? Ломом.

– Зря ты это, Степка, – вздохнул дядя Миша. – Сожрут тебя.

– Только ты не начинай, ладно?

– Да не начинаю я. Ты все ж меня послушай – я, хоть людей и не лечил, а на «Скорой» поболе тебя вкалываю. Лиса знал еще с тех пор, когда он сюда еще практикантом шастал. Гнилой он человек, пустой, а злопамятный – ууу! Как врач-то сам он не ахти – помню, песочили его чуть ли не каждую смену, да и фельдшера поругивались. Тогда он тихий ходил, с каждым за руку здоровался, а тем, кто долго работает, так чуть ли не в пояс кланялся. Это потом, когда его в заведующие двинули, гонору набрался – на вонючей козе не подъедешь. Только сам-то он понимает, что весь его гонор – дутый. Пустой он внутри, пустой, и без благословения сверху часу на своем кресле не продержится. Вот и готов сгноить любого, кто слово против скажет – лишь бы самому не погореть.

– Дядь Миш, ты б чего нового сказал.

– Ты погоди, не перебивай…

– Бригада шестнадцать, «Акации», – ожил динамик. Степан поднял руку, извиняясь:

– Шестнадцатая слушает.

– Вам вызов – улица Долинная, дом тридцать шесть с буквой «г». Там три года, трудно дышать.

– Вызов приняли. Где встречают?

– Нигде вас не встречают.

– Телефон хоть сотовый дали?

– Ничего нам не дали, – в голосе диспетчера отчетливо слышалось раздражение. – Вызов получили – езжайте!

– Совсем охренели! – гневно влез водитель. – Да на Долинной мы этот адрес полгода искать будем, там ни номеров, ни названий! Лес там!

– Аня, там адрес найти невозможно, особенно ночью.

– На месте разберетесь, шестнадцатая, – холодно ответила диспетчер. – Не засоряйте эфир.

Александров, дернув желваками, нажал тангенту:

– Анна Петровна, старшего врача пригласите.

Рация хранила многозначительное молчание.

– «Акация», шестнадцатую слышите?

– Что тебе не ясно, Александров? – раздалось в кабине.

– Я сказал – позови старшего врача, – зло произнес Степан. – Вы как вызов вообще принимаете? Почему вызов дается моей бригаде в другой конец города, когда шестая и первая на станции? Вы представляете, сколько мы ехать будем?

Рация молчала.

– Тварь, – с ненавистью сплюнул врач. – Дядь Миш, мигалку и сирену врубай, как подъезжать будем – может, услышат и встретят.

«ГАЗель» сорвалась с места и покатила по пустой ночной улице.

– Ну и как тебе это, Степан Андреевич? – спросил водитель, когда машина вылетела на проспект, пугнув сигналом бродячую собаку. – Подстава же чистой воды.

– А что делать? – усмехнулся Александров. – Не ехать, что ли?

– Все Лис, сучья морда! Печенью чувствую, его работа… он же старший врач сегодня, так?

Степан кивнул, поправляя висящий на шее фонендоскоп. Разумеется, кто же еще? Самостоятельно диспетчера бы не отважились, даже при своей легендарной наглости, задержать тяжелый вызов и послать на него бригаду из совершенно другого района, при наличии свободных. Несомненно, распоряжение свыше.

– Вот, пожалуйста. Попомнишь еще мои слова.

– Дядь Миш, не капай на мозги, а? – устало попросил Степан. – Твою мысль я давно понял, не рассусоливай. Давно уж знаю, что весь персонал делится на жополизов, молчащих и уволенных. К первым я в жизни не относился, молчать не умею… а уволят, да и хрен с ними! Зато себя уважать не перестану.

– Правильно говорите, Степан Андреевич, – донесся голос Иры из салона. – Жалко, я вас поддержать не могу, сами знаете…

Куда уж ей – двое детей, мужа нет, пашет на две ставки. Александров кивнул.

– Если тебя выпрут, я, может, тоже с этим делом завяжу, – внезапно сказал дядя Миша, бросая машину в поворот.

– Не шути так.

– А и не шучу. Устал уже. Больше полжизни этой работой живу, да вот только оставить тут жизнь как-то не хочется. И напоследок, глядишь, может, и скажу Лису чего откровенного, при всех – давно уж язык чешется, да все никак наглости не наберусь.

Улица Долинная всегда была пятым колесом в телеге, ибо располагалась, вопреки своему названию, в ущелье между двумя низкими горами, разветвляясь у первых номеров домов на многочисленных ручейки с буквами и цифрами в номерах с самой произвольной локализацией. Большинство домов здесь вообще были построены не совсем чтобы легально и, существуя физически, весьма вероятно отсутствовали в соответствующей официальной документации. Поиск адреса здесь – мучение, особенно ночью, когда теоретически наличествующие надписи и таблички с номерами домов скрывала мгла и густые заросли колючего кустарника, которым местные лендлорды заботливо огораживали свои владения от праздношатающихся соседей и надоедливых бригад «Скорой помощи». Да, еще были собаки. Все, разумеется, они не кусались – по крайней мере, так в один голос уверяли все догофилы, делая приглашающие жесты. Сами же четвероногие секьюрити не спешили подтвердить столь поспешные выводы хозяев, скаля клыки и угрожающе рыча. Действительно, на кой заводить собаку, охраняющую дом, если она не кусается? Псы всеми силами стремились подтвердить эту аксиому и доказать свою клыкастую нужность, благо, хозяева совсем не трудились их привязывать. Недавно только на этой же самой улицы такая вот «некусающаяся» гадина цапнула молодую девочку фельдшера за бедро – итогом хозяйского собаколюбия оказался рваный шрам на восемь швов, который абсолютно не красит теперь молодую девочку, если вдруг ей вздумается надеть юбку. Увы, кого колышут мелочные проблемы какой-то там соплячки-фельдшера, когда хозяйка дома, куда был осуществлен вызов, уже тридцать минут умирала от страшного артериального давления 130/90 при котором, как известно, не живут?

– Встречают, Степан Андреевич, – внезапно сказала Ира, толкнув врача в плечо. – Вон, слева!

Действительно, у незамеченного крошечного поворота, почти скрытого кустами, стоял, а теперь быстро приближался высокий мужчина.

– Вижу. Ира, небулайзер и кислород вытаскивай.

Встречающий без приглашения распахнул дверь в кабину.

– М-мать вашу, вы «Скорая» или кто? Час с хреном вас ждем, спасатели гребаные! Если что-то с пацаном…

– Мужчина, давайте так, – перебил врач. – Сначала мы сделаем, что должны, а потом внимательно выслушаем все, что вы хотите сказать. Ругаться сейчас – отнимать время у ребенка. Быстренько – что с ним?

Отец с видимым усилием придавил рвущееся наружу ругательство, видимо, уловив логику в словах Александрова.

– Не знаю, блин, что с ним! Вы врачи, вы и решайте, что! Проснулся, начал кашлять, аж посинел. Дышать тяжело, говорит. Потом вырвало его, вроде полегчало, а сейчас, блин, опять и еще хуже стало!

– Ясно, – Степан выпрыгнул из кабины, забирая у фельдшера «терапию». – Ирина, небулайзер отставить, «хирургию» захвати на всякий случай.

– Небулайзер оставить? – удивилась Ира.

– Оставить, я сказал! – повысил голос врач. – Показывайте дорогу.

Они торопливо миновали кусты остролиста, больно царапнувшего и с треском рванувшего ткань формы, выйдя к шумевшей за кустами небольшой речке, через которую был переброшен висячий мостик из досок.

– Мама дорогая, – вполголоса высказалась фельдшер. – Ну, сейчас поплаваем…

Мост опасно закачался под решительными шагами мужчин, словно соглашаясь с ней. Влажные доски кое-где разболтались и весело гуляли под подошвами, грозя обеспечить водные процедуры внепланового порядка. Ира судорожно прижала к себе матерчатую сумку с кислородным баллоном – две тяжелые укладки нес доктор. Фельдшерам своим тяжести он таскать категорически не разрешал.

Медики миновали короткий кривой проулочек и уперлись в здоровенные ворота, открывшиеся после небрежного нажатия кнопки на пульте встречавшего, который он вытащил из кармана. Впереди ждал замощенный брусчаткой двор и освещенный трехэтажный дом, увитый побегами плюща.

Комната была оклеена розовыми дорогими обоями, профессионально разрисованными играющими медвежатами, зайчатами и лисятами – судя по всему, задумывалась и оформлялась именно как детская. Прохладный ночной ветер, врывавшийся в распахнутое окно, теребил тюлевую занавеску, кое-где уже украшенную следами фломастера и ручки. К занавеске прищепками была прикреплена мокрая простыня, уныло обвисшая и вяло телепавшаяся в такт движениям воздуха. Ну, хоть что-то сделали, уже хорошо… Ребенок, сидящий на кровати, выглядел и впрямь неважно – это было видно даже неспециалисту. Собственно, сидеть он не сидел – он метался, запрокидывая голову, периодически грубо, по-взрослому, лающе кашляя, вырывался из рук испуганной матери, которая, плача, пыталась напоить его горячим молоком из чашки.

– Зайка, ну что ты? Глотни, мой хороший, давай!

Она повернулась на звук шагов входящих.

– Где вас носит? Где вас носит, сволочи?! Вы видите, в каком он состоянии?!

«Да, Лисовский, ты видишь, в каком он состоянии?» – ехидно спросил у невидимого заведующего Степан, со стуком ставя укладки на пол и торопливо сдергивая с шеи фонендоскоп. «Может, объяснишь сейчас родителям, что мы к ним два часа добирались только в связи с воспитательными мероприятиями в адрес врача Александрова, а? Скотина…»

Виртуальный Лис, разумеется, отмолчался, судорожно, как всегда в минуты волнения, потирая призрачные ладошки. Куда ему что-то говорить? Одно дело – видеть заболевание по карте вызова, в приятной тиши собственного кабинета, и уж совсем другое – вот так вот, на вызове, когда уже нереально вспоминать алгоритм, поглядывая в книжку и неторопливо потягивая кофе. Это тебе не на интернов на пятиминутках орать…

– Все-все-все, успокаиваемся все, – громко, отчетливо произнес врач. – Все ваши претензии мы выслушаем потом, когда окажем помощь, ладно? Папа, чайник быстро ставьте и несите таз. Мама, ребенка держим и двигаемся ко мне. Сколько лет ему?

– Три года, два месяца, – всхлипывая, ответила мать, пытаясь прижать к себе сына. Тот снова закашлялся, судорожно, непродуктивно, выдав голосом осиплую руладу.

– Ирина, дексаметазон ноль-три в мышцу, – бросил Александров, вставляя в уши дужки фонендоскопа. – Держите его крепче сейчас.

В легких аускультативно выслушивались единичные сухие хрипы, радостно посвистывавшие в нижних отделах.

– Чем болеет ребенок?

– А?

– Болеет чем, спрашиваю? В легких у него хрипы – они просто так, за пять минут, не появятся.

– Ну… покашливал он неделю, – неуверенно произнесла мама. – И температурил, кажется… сопливил тоже…

– Кажется, – раздраженно сказала Ира, стравливая из шприца воздух. – А то, что лечить болезни надо вовремя, не задумывались?

Александров громко кашлянул, сверкнув глазами. Нашла время нотации читать!

Увидев иглу, ребенок закричал – точнее попытался, потому что тонкое сипение, вырывавшееся у него из горла, никак не напоминало человеческий крик. Носогубный треугольник приобрел зловеще-густой синеватый оттенок, при попытке сделать вдох яростно колебалась яремная ямка и эпигастрий[66].

– Держите его.

Мама бестолково засуетилась, пытаясь обхватить вырывающегося мальчика, бешено молотящего кулачками и пятками. Врач вздохнул:

– Ладно, давайте я. Иначе до утра провозимся.

Он сильным движением сгреб ребенка, привычно перекинул через колено, сжимая ножки между своими ногами, одной рукой прижал тельце к себе, другой придавил поясницу.

– Ирина, можно.

Фельдшер, торопливо проведя ваткой со спиртом по ягодице, вонзила иголку. Мальчик выдал высокую «петушиную» ноту, после чего дико забился и вырвал прямо на одеяло. После рвоты его ясно полегчало, потому что он после сиплого вдоха громко, хоть и хрипловато еще, заголосил.

– Вот и ладушки, – облегченно произнес врач. Стридор[67], который мальчик демонстрировал по прибытии, стал ощутимо тише. – Мама, держите его, чтобы руками не полез к месту укола. И лицо вытрите.

Вернулся папа, несущий синий пластмассовый таз и исходящий паром электрический чайник. Степан быстро объяснил, как приготовить горячую ножную ванну, после чего, слегка утихомирившийся ребенок был водружен к маме на колени, ножками по щиколотки утонув в нагретой воде. Врач повертел головой. Ага, на тумбочке неровным строем выстроились флаконы и коробочки – все же мамка лечила упомянутое покашливание с температурой, хотя, конечно, вряд ли по врачебной рекомендации.

– «Зиртек», вижу, стоит – принимали?

Мама кивнула, кутая ребенка в толстое махровое полотенце. Тот все еще демонстрировал инспираторную одышку[68], но, что не могло не радовать, в гораздо меньшей степени.

– Перенес хорошо?

– Ну… вроде бы да.

– Жалоб на зуд, кашель, высыпания на коже не было?

– Нет, не было.

– Тогда… три года, значит… Ирина, в стакан теплой воды десять капель и дайте выпить ребенку. Кстати, как тебя зовут, попрыгунчик?

– Лёса, – ответил с хрипотцой, недружелюбно поглядывая, пациент. – А ты, дядька, плёхой. Бяка!

– Ну, раз ругаешься, значит – не болеешь, – усмехнулся врач, наблюдая, как неуверенно заулыбались родители.

– А что это с ним было, доктор? – спросил отец, засовывая руки в карманы брюк. Степан слегка улыбнулся. По молодости лет он этот жест воспринимал в штыки, как демонстрацию бескультурья, пока не убедился как-то на собственном примере, что руки туда родителями прячутся только по одной причине – чтобы скрыть дрожь.

– Это у нас называется ложный круп[69]. Приступ удушья, возникающий из-за отека голосовых связок и подсвязочного пространства.

– А почему ложный? – удивленно спросила мама, принимая от Иры стакан с растворенным в воде препаратом.

– Истинный бывает при дифтерии, – пояснил врач. – Там причина удушья немного другая. А ваш круп развился, как я думаю и вряд ли ошибусь, на фоне недолеченной вирус ной инфекции, которая пробралась к вам воздушно-капельным путем и быстренько спустилась вниз.

– Но мы же ему от температуры все давали! Вот, свечи купили…

– Угу. Кстати, свечи нужно хранить в холодильнике, а не на тумбочке. А противовирусного я у вас на упомянутой тумбочке что-то не наблюдаю ничего. Температура – это не причина, это следствие. А причину-то вы оставили в неприкосновенности.

Родители, хлопая глазами, внимали спокойной, неторопливой речи врача. Степан, рассказывая, периодически внимательно оглядывал больного Лешу – тот добросовестно слушал, синеть не собирался, а дыхание его потихоньку выравнивалось. Вот и чудно. Меньше всего сейчас хотелось думать о реанимационных мероприятиях на дому, особенно о такой кровавой вещи, как наложение трахеостомы.

Ира, закончив написание карты, подошла к врачу, и, засовывая ее в нагрудный карман, прошелестела на ухо:

– Степан Андреевич, а что, пульмикортом ингалировать не будем?

Александров лишь мотнул головой – отвали, советчица.

– Ладно, все это хорошо. А теперь, друзья мои, вам очень настоятельно рекомендую прокатиться со мной в больницу.

Улыбка у мамы мгновенно исчезла.

– В какую?

– В инфекционную.

– В инфекцию? – в глазах ее отразился священный ужас, словно ей предлагали заколоть несчастного Лешу на алтаре во славу языческого бога. – Нет, туда я не хочу! И не говорите мне даже!

– Меня сейчас ваши хотения и нехотения мало интересуют, – сдвинул брови Степан. – Меня интересует только состояние больного.

– Мы там уже лежали, понимаете! Ухода никакого, да еще и подхватим там что-нибудь обязательно. Нет, нет, и не просите, мы категорически отказываемся!

Врач устало прикрыл глаза. Оно, конечно, так – инфекционная больница давно уже нуждалась в ремонте, а еще, по-хорошему, в переезде в новое здание из прогнивших одноэтажных корпусов флигельного типа, в которых она располагается уже полвека. И подцепить там вторичную инфекцию легче легкого – особенно в летний период, когда заполняемость стационара достигает трехсот процентов, а больные, которых никак нельзя лечить амбулаторно, размещаются в коридорах и процедурных кабинетах.

– Я все понимаю… Но и вы поймите – ребенок нуждается в наблюдении врача. Постоянном наблюдении. Мы-то у вас жить остаться не можем, правильно? Этот приступ, который вы сейчас видели, может и повториться, как только закончит свое действие препарат. И что, снова нас три часа ждать будете?

– Скажите, а самим можно в больницу поехать? – спросил отец. – У нас машина-то есть, просто не знаем, может, там ночью не пускают.

– Пускают. Но вы все же подумайте.

– Да чего думать? До утра вашего укола хватит?

– До утра – хватит.

– Саш, а утром мы Васютинскому позвоним, да? – полуутвердительно спросила мама. – Он же не уехал никуда?

– Да… понимаете, доктор, у нас свой врач – он нас лечит всегда. Но тут, сами видите, такое дело, сначала его беспокоить не хотели, а потом Лешка задыхаться стал…

«Да-да», – мысленно кивнул Степан. «Сначала вы тянули резину, ожидая, что все, как обычно ждут, само пройдет, по щучьему веленью, а потом крайней оказывается «Скорая», когда состояние уже доходит до критического. Но уж никак не тот самый, как его там, Васютинский, которого, пардон, беспокоить постеснялась среди ночи… Даже при явном стенозирующем ларингите, о возможности возникновения которого ему неплохо было бы просветить родных».

– Ладно, – буркнул он. – В таком случае, до утра не спите, ребенка наблюдаете. Подобные приступы тем и коварны, что начинаются внезапно. В случае чего – бегом в машину и едете в инфекционную больницу, не ждете ничего, ясно?

– Ясно.

– Вот здесь распишитесь, что согласны были на осмотр, оказание помощи и отказываетесь от госпитализации.

Отец размашисто черканул в карте.

– Ну, как ты себя чувствуешь, дружок? – спросил Степан, наклоняясь к ребенку.

– Дядя – бяка! – упрямо ответил тот, демонстративно отворачиваясь и утыкаясь носом в грудь матери.

– Ну, бяка и бяка, буду с этим жить. Ладушки, судя по голосу и общему состоянию, приступ практически снят. Мы поехали… а вы, как я уже разъяснил, сидите и смотрите.

– Спасибо, доктор, – мама говорила с явным облегчением. Видимо, всерьез опасалась, что Степан может кинуться, сграбастать и силой уволочь в стационар, несмотря на отказы.

– Вас проводить? – отцу, судя по голосу, этого очень не хотелось. И ребенка не хочется оставлять, да и стыдно идти с теми, кого не так давно поливал бранью. Особенно после того, как эти же, облаянные, твое чадо спасли. Больно уж пауза по дороге неловкая получится.

– Нет, спасибо, дорогу найдем, – насмешливо сказал врач. – Всего наилучшего. – До свидания.

– Не надо нам свидания, – проворчала Ира, когда они вышли за ворота, нагруженные двумя укладками. – Обойдемся как-нибудь… Сил уже нет вас всех видеть.

– Ладно, Иринка, не ворчи, – засмеялся Степан, перехватывая ручку сумки поудобнее. – Тут работы осталось – два часа. И пойдешь домой, к пацанятам своим.

– Как тут не ворчать, Степан Андреевич? Еще удивляюсь, как вы спокойны. Ребенок уже неделю как болеет, они хватились…

За одной из гор улицы Долинной, той, что с востока, окаймленной сверху зубцами пихт хвойного леса, медленно розовело небо, предвещая скорый рассвет и ясную, хорошую погоду. По речке, раскачивая мостик, дул свежий ветерок, игриво колыхавший темный ольшаник на берегах. Голоса двух медиков – раздраженный женский и насмешливый мужской – далеко разносились над струящейся водой.

* * *

Как правильно заметили братья-классики, бесшумных засад не бывает. Особенно в наше время, особенно, если силки расставлены на заведомо бессильную, хоть и кусачую дичь, особенно в твердой уверенности, что дичи уже некуда деваться, и она не сиганет за флажки.

Это Степан почувствовал еще на подходе к конференц-комнате, когда Костенко, жабьи улыбнувшись, вежливо распахнула перед ним дверь. Уж за ней-то, старающейся лишний раз вообще не выдавать ни лицом, ни словом общечеловеческое генетическое родство с выездным быдлом, этого точно не водилось – такая слащавая вежливость свидетельствовала лишь об неминуемо ожидающей впереди грандиозной пакости.

– Курсы хороших манер окончили наконец-то, Анна Петровна? – ядовито спросил Александров. – Давно пора, мы уж заждались.

Улыбка Костенко испарилась, глаза блеснули привычной злобой и отвращением. Степан удовлетворенно прошествовал в комнату, которая уже заполнялась сонным после рабочей ночи персоналом. Язык уже чесался отделать мадам старшего фельдшера за ночное диспетчерство и последний, безобразно принятый, вызов, но он решил попридержать эмоции и поберечь силы, ибо нетипичность поведения начальства явно указывала на то, что что-то затевается.

Следуя все тем же классикам и их наблюдательности, засадствующих недругов выдавал скрип тетивы и алчное сопение – в данном случае их заменял скрип расшатанного стула под обширной задницей Лисовского, который так оживленно вертелся на сиденье, словно из последнего то и дело высовывались гвозди. Неискушенный взгляд постороннего человека и то зафиксировал бы, что заведующий доволен – уж очень бойко он раскланивался с наиболее маститыми врачами и рассыпал улыбочки фельдшерам женского пола, имевшим привлекательную внешность. А довольство Лиса, как показывала практика, ничего хорошего простым медикам никогда не приносило – человек не тот.

Пятиминутка прошла подозрительно быстро и, что еще больше утвердило нехорошие предчувствия Степана, в этот раз заведующий миновал его вниманием, не обрушив лавину дежурных мелочных придирок, каковые он обязательно припасал и даже выписывал на бумагу, чтобы впопыхах ничего не забыть. Врач нахмурился, подобрал ноги под себя, как перед прыжком. Лис не просто так отмолчался – видно же, как его распирает – это вынужденное воздержание гурмана, стремящегося побыстрее покончить с закуской и перейти к основному, давно ожидаемому блюду.

– Никак простили вас, Степан Андреевич, – удивленно прошептала ему на ухо Ира.

Александров кивнул, не сводя прищуренных глаз с гладкой физиономии заведующего и мельтешащих под его мелким туфлеобразным носом отвратительных тонких усиков, придающих Лисовскому вид дешевой пародии на Петра Первого. Или на сутенера мелкого пошиба. Простили, как же…

И когда, наконец, перед самым окончанием пятиминутки, распахнулась дверь, и в конференц-комнаты вошли начмед и старший врач, Степан понял, что ловушка захлопнулась. Персонал удивленно загомонил, рассматривая местные знаменитости и удивляясь как появлению начмеда Витюка на подстанции в столь ранний час, так и появлению Беридзе не в свою рабочую смену.

– На этом пятиминутка закончена, всем спасибо, – звенящим голосом объявил Лисовский, и, не удержавшись, стрельнул торжествующим взглядом в сторону Степана. – Попрошу остаться врача Александрова на заседание КЭК.

Ира тихо ахнула, вцепившись ему в рукав.

– Степан Андреевич… да что же…

– Тихо, – прошипел он. – Себя не подставь, дурочка. Иди, иди, я сам разберусь.

– Сожрут же вас!

– Зубы поломают, – врач ненавидящим взором обвел всех – и Лиса с Костенко, увлеченно шепчущихся, и начмеда со старшим врачом, усаживающихся за стол. – В горле у них застряну. Ступай, Ирина.

Витюк нарочито неторопливо выложил на стол толстую папку, аккуратно завязанную на тесемки. Что в ней, гадать особенно долго не надо было – достаточно было увидеть толстую пачку ксерокопий карт вызова, прижатую сверху серой писчей бумагой рапортов и докладных. Завязки распустились, повинуясь движению пальцев начмеда, которые начали перебирать бумаги, раскладывая их в несколько стопок – надо полагать, по делам его… м-да, а компромата хватает, оказывается. Уже издалека Степан видел множество исписанных мелким, как его душонка, почерком докладных Лисовского, твердые квадратные буквы Беридзе, завитушки и росчерки начмедовской каллиграфии, иные литеры, незнакомые, но принадлежащие, надо думать, старшим врачам – все это сейчас аккуратно раскладывалось на столе, как некий пасьянс, прикладываясь к черным от порошка ксерокопиям карт. Последней на стол улеглась затрепанная книжица «Стандартов», венчая, словно генерал, бумажное войско, построившееся угрожающим каре и нацелившееся на одиноко сидящего в центре конференц-комнаты педиатра.

– Подходите ближе, Степан Андреевич, – сладко улыбнулся Лис, до сих пор с нескрываемым удовольствием наблюдавший за манипуляциями Витюка. – Речь пойдет о вас, разговор, сами понимаете, будет долгим, так что не отрывайтесь от коллектива.

Костенко угодливо захихикала. Начмед откашлялся, кладя руки поверх бумаг – готов, значит. Единственный человек, который не выглядел счастливым, был Нукзар, угрюмо нахохлившийся с краю стола – он всем своим видом выдавал нежелание находиться в составе экзекуторов и был занят разглаживанием полов и без того безупречно отутюженного халата, не делая даже попытки взглянуть на разгромную документацию, в которую сам же в свое время внес лепту.

– Согласен с вами, Валерий Васильевич, – произнес Александров, вставая и направляясь к первому ряду стульев, расположенному перед председательским столом. – От коллектива отрываться не стоит – иначе коллектив неминуемо оторвется на вас. Когда-нибудь.

Улыбка Лиса слегка увяла после подобной отповеди, он машинально скосил глаза на Виктюка – слышал ли? Начмед, не реагируя на выпад, склонил голову над бумагами, дожидаясь, пока Степан сядет.

– Сегодняшнее заседание КЭК проводится по причине многочисленных фактов неудовлетворительного оказания медицинской помощи населению врачом подстанции номер четыре Александровым Степаном Андреевичем. Анна Петровна, ведите протокол. Как видите, Александров, в адрес администрации поступал ряд рапортов и докладных от заведующего подстанцией Лисовского Валерия Васильевича, старших врачей смены Беридзе Нукзара Сергеевича, Астаповой Лилии Викторовны и Барсученко Елены Алексеевны. Согласно данным сигналам, мною был проведен экспертный анализ карт вызова за указанный период, а именно – за три месяца, в ходе которого были выявлены несомненные нарушения тактики ведения больных на догоспитальном этапе.

– Нарушения или расхождения со «Стандартами»? – прервал его Степан. – Вы уж прямо говорите.

– Сохраняйте тишину, Александров! – повысил голос начмед. – Вам пока никто слова не давал, сидите и помалкивайте! Количество нарушений, выявленных мной, превышает допустимую норму многократно, что уже является основанием для применения дисциплинарных взысканий – стольких, что их хватило бы пятнадцать раз вас уволить! Кроме того, Валерий Васильевич неоднократно сообщал также, что вы часто нарушается трудовую дисциплину и внутренний распорядок работы учреждения, что тоже является не меньшим основанием…

Степан почувствовал, как откуда-то из груди поднимается ледяная, но жгучая одновременно, волна ярости; остро захотелось прямо сейчас, не тратя время на выслушивания разглагольствований уверенных в своей безнаказанности толстомордых администраторов, вскочить и наотмашь заехать чем-нибудь тяжелым прямо по откормленным харям. И первому – Лисовскому, стукачу проклятому, шакалу, подлой твари, гадюке, треснуть так, чтобы кровью брызнуло… Усилием воли он погасил порыв. Сейчас последнее дело – терять самообладание, перед этими хищниками, только и ждущими неосторожного движения, чтобы разорвать.

– … и более того – вместо осознания своих проступков, вы, как я вижу из документации, продолжали упорно своевольничать, не реагируя на замечания администрации. Вместо коррекции своей разнузданной деятельности, судя по представленным докладным, откровенно хамили старшему врачу Беридзе…

Нукзар, вздрогнув, словно от укола, поднял глаза:

– Я не писал подобных докладных, Андрей Витальевич.

На миг воцарилась тишина. Степан едва заметно усмехнулся. Ай-ай, Лисовский, прокол вышел – нельзя подслушанное выдавать за написанное, некрасиво получится.

– Нукзар Сергеевич, успокойтесь, пожалуйста, – недовольно отреагировал начмед, подарив старшему врачу тяжелый и многозначительный взгляд. – Не мешайте ходу заседания, раз вас пригласили.

– Я не напрашивался… – мрачно, себе под нос, пробормотал Беридзе, вновь опуская взор к своим сверкающим от крема ботинкам.

Лисовский заерзал, зыркая на него огненным оком, явно томимый желанием устроить разнос нерадивому подчиненному, нарушившему стройный ход обвинительного монолога, но постеснялся встревать в речь своего прямого начальства.

– Итак, перейдем к конкретным фактам, – Витюк придвинул к себе одну из кучек. – Карта номер сто двадцать семь за шестнадцатое марта две тысячи восьмого года. Больной Савченко, шесть лет. Вы выставили диагноз «Острая кишечная инфекция» и «Сотрясение головного мозга под вопросом». Первый вопрос к вам – откуда взялось это ваше сотрясение, если поводом к вызову послужила рвота и жидкий стул?

– А при сотрясении рвота порой бывает, Андрей Витальевич, – неизвестно почему, но Степану неудержимо хотелось смеяться. Все, собственно, ясно – и дальнейшее развитие событий, и итог всей этой болтологии, и собственная судьба – бесполезно ведь оправдываться перед теми, кто заинтересован лишь в том, как бы утопить тебя поглубже, это лишь играет им на руку в том фарсе, который именуется заседанием КЭК.

– Прекратите паясничать. Отвечайте на вопрос.

– Данные анамнеза. При осмотре ребенка родители упомянули, что за три дня до, когда всем семейством выезжали в другой город, он падал, ударялся затылочной областью, и невропатологом стационара, куда они обращались по месту тогдашнего нахождения, был выставлен этот диагноз. Собственно, и рвоту родители связали сначала с последствиями…

– Вы видели явные признаки сотрясения? – вкрадчиво спросил начмед.

Впереди явно хрустнул пересушенный валежник, прикрывающий волчью яму. Бесшумных засад не бывает…

– Нет.

– У родителей ребенка был на руках документ, удостоверяющий обращение к невропатологу и подтверждающий факт сотрясения?

Александров угрюмо помотал головой.

Подло, однако. Да откуда – ребенок же не был госпитализирован! Разумеется, никаких выписок родители ни у кого не забирали, благо чадо после травмы чувствовало себя, по их словам, отменно. К чему лишняя макулатура дома?

– Тогда какое право вы имели выставлять подобный диагноз?

– Я просто учел все анамнестические данные. Насколько мне и вам, конечно, известно, ЧМТ[70] бывает с отсроченной симптоматикой до 72 часов. И сам Господь Бог не гарантирует того, что не может совпасть клиника кишечной инфекции с развившейся клиникой сотрясения.

– Иными словами, – с видимым удовольствием подвел итог Витюк, – вы подтверждаете, что поставили «от фонаря» диагноз, оснований для которого не видели непосредственно? Браво, что могу сказать. Вы бы еще ВИЧ нарисовали бы в карте, ну, на всякий случай, знаете – а вдруг? Ведь здоровый вид ребенка еще не говорит о том, что он не является вирусоносителем.

Старший фельдшер с заведующим, словно ждали сигнала – загоготали.

– Вы хоть имеете представление о том, насколько вы осложнили работу коллегами стационара, дописав этот вот, из пальца высосанный диагноз? Насколько усугубили страдания ребенка, которого благодаря вашей гипердиагностике необходимо мотать между инфекционным и хирургическим стационаром, дабы дифференцировать и исключать ваши вольные предположения?

– А представляете, насколько бы я усугубил бы его страдания, если бы он с подтвержденным диагнозом кишечной инфекции внезапно выдал бы клинику осложненной ЧМТ?

– Перестраховщики у вас тут расплодились, Валерий Васильевич, – повернулся Витюк к все еще хихикающему Лисовскому. – Вы бы им объяснили на досуге, что при работе в экстренной медицине неплохо воспитывать в себе такие качества, как уверенность в себе и своих знаниях. А заодно и освежать знания чтением методической литературы, чтобы они не путали симптомы, не морочили голову нам и не писали ахинеи в картах вызова.

Степан промолчал, рассматривая носки ботинок, по примеру Нукзара.

– Ладно, оставим в покое диагноз. В описанном вами локальном статусе, если верить написанному, зафиксирован частый кашицеобразный стул… угу, угу… до 5 раз за последние 8 часов. Кожные покровы… так… язык… так… Ну, судя по объективным данным, налицо дегидратация первой степени. Допустим. Стандартами предписывается восстановление водно-электролитного баланса путем перорального приема препарата «Регидрон» в объеме до одного литра, если рассчитать необходимое количество жидкости на данный возраст – это все надлежит сделать перед госпитализацией. Почему у вас в графе «Оказанная помощь» отсутствует упоминание об этом?

– Потому что родители начали поить ребенка еще с обеда, и именно «Регидроном»…

– Александров, – голос начмеда звякнул боевым железом. – Меня не интересует обывательская помощь. Меня интересует врачебная помощь, которую должны были оказать больному вы, и интересует соответствующее этой помощи заполнение карты вызова!

Лис просто лучился счастьем, и весь его облик так прямо и кричал: «Сегодня непременно напьюсь!»; в такт ему, отраженным светом, сияла и старший фельдшер. Степану вдруг очень захотелось сплюнуть, прямо на пол, чтобы хоть Костенко парализовало от такого несоблюдения санэпидрежима.

– То есть, если следовать вашей логике, Андрей Витальевич, – устало сказал он, – то мне нужно было, невзирая на уже плещущийся в желудке ребенка литр, продолжать заливать в него жидкость, как в бурдюк? А то, что он тут же вырвет, и все труды по регидратации пойдут насмарку – это ничего, нормально?

– Качество медицинской помощи при оказании ее больному Савченко признано комиссией неудовлетворительным. Анна Петровна, зафиксируйте это в протоколе заседания. Номер карты, дату, ФИО больного, основные факты нарушений, – раздраженно подсказал начмед явно растерявшейся Костенко.

«Ничего, подрастешь, нахватаешься», – зло подумал врач. «Какие твои годы, еще не один КЭК будет впереди, и не одного еще сгноите хором, мразь…»

Время тянулось долго. Начмед деловито поднимал одну карту за другой, увлеченно придирался к каждой строчке, выискивая то тут, то там огрехи, за которые моментально цеплялся; Лисовский, по мере сил своих, когда дело касалось организационных и дисциплинарных вопросов, подавал голос, добавляя во все растущий протокол жуткие факты о небрежно написанном рецепте на наркотики, посторонним разговорам по рации (слышал, видно, ночную беседу с Костенко), задержках обслуживания вызовов (скромно молчал, конечно, о небольшой собственной реформе в диспетчерской), грубом отношении к начальству и открытом выражении недовольства руководством (Беридзе снова поморщился, слушая во второй раз, но уже более детально, подробности их беседы в кабинете старшего врача) и о прочих страшных вещах, ужасающе порочащих Степана, и очерняющих его белый халат до цвета мелены[71]. Витюк кивал, хмыкал, довольно кивал и то и дело давал распоряжения взопревшей уже старшей занести очередной такой факт в протокол. Словом, дело было на мази. Александров даже не пытался отругиваться, молча слушая бесконечную обвинительную речь, разбавленную полными ложной патетики негодующими вскриками Лисовского и ахами Костенко, внимательно наблюдая за пылинками, танцующими в солнечном луче, весело бившем в окно конференц-комнаты и нагревавшем дерматиновые спинки стульев. Машинально он положил руку на обивку – она была приятно теплой. «Хорошая сегодня погода», – отвлеченно подумал врач. «На рыбалку бы сейчас… или с Надюшей в кино, давно же звала». Идея неплохая – вот уволят, и можно сразу идти. Все равно, спешить-то уже будет некуда. Больных детей вот только жаль – останется зона работы подстанции без детского реаниматолога. А двое коллег его смены точно бы не решились бы на трахеотомию при том же ложном крупе. Мысль лениво перепрыгнула к утреннему вызову – как там, интересно, задыхавшийся Лешка, не дал ли повтора приступа? Хотя, не должен, по идее – полечили адекватно, хоть вразрез со столь любимыми глаголющей сейчас троицей «Стандартами». Там, точно Ира напомнила, пульмикорт указан… тоже, идиотизм очередной. Препарат этот показан при бронхиальной астме, про круп в аннотации ни слова, более того, в импортной литературе вообще косо поглядывают на ингаляционные гормоны. А, плевать. Кстати, и за это, вероятно, тоже сегодня нагоняй получить придется, да ладно уж, утопающему дождик не помеха, нагоняем больше, нагоняем меньше…

В дверь конференц-комнаты внезапно раздался громкий стук, прерывая гулкий голос начмеда, увлеченно разносящего очередную карту. Лисовский вздрогнул всем телом, испуганно вскинулся. Степан криво улыбнулся – действительно, кто посмел? Прерывать и.о. самого большого начальника всея «Скорой» – табу! Может, дверью ошиблись? Но стук повторился, уверенный, сильный, словно стучал не сотрудник, осведомленный, что за дверью замерло перед прыжком начальство, готовое растерзать наглеца. Лис стрельнул глазами на начмеда – тот едва заметно кивнул.

– Войдите, – прерывающимся от трусливой ярости голосом произнес заведующий.

Злосчастная дверь распахнулась, впуская в комнату… отца мальчика Леши. Степан даже протер глаза, не веря. А еще не верят, что мысль материальна!

– О, ну точно тут, – радостно произнес тот, шелестя большим пакетом, который нес в руках. – Водителя вашего встретил, сказал, что здесь найду.

– Мужчина, потрудитесь объяснить, кто вы и что вам нужно? – раздался голос Лисовского.

– Да я к врачу пришел, – спокойно ответил отец. – Он мне сына ночью спас. Тогда я на нервах был, ни «спасибо», ни «извините» – по-свински все как-то вышло. Вот теперь приехал, надо же человека отблагодарить.

Лицо Витюка было словно высечено из мрамора – ни единого мимического движения, да и цвет подходящий. Зато по ненавистной физиономии Лиса разлилась сочная гиперемия, с особым акцентом на щеках и лбу.

– Ребенок как, не беспокоил больше? – невозмутимо спросил Степан, обмениваясь с пришедшим рукопожатием. Тот приложил руку к сердцу – точнее, к дорогому кашемировому пальто, в которое был одет.

– Да, слава Богу, отвезли утром в инфекцию, все, как договорились. Там Игорек уже подъехал, мы все вопросы решили без проблем, он с главным поговорил, все как надо. Сейчас Лешку капают там, потом домой отпустят, сказали – Дианка с ним осталась, а я вот мотнуться к вам решил, пока время есть.

Троица за столом даже дышать перестала, поскольку помянутый всуе Игорек – а точнее Игорь Игоревич – был и являлся нынешним начальником Управления здравоохранения, а столь фамильярное употребление его имени подчеркивало гораздо более высокий статус вошедшего, чем это могло казаться с виду. Думаю, теперь-то уж Лис не пискнул бы даже, если бы папа в кашемире открыл бы дверь в конференц-комнату ногой.

– Вас похвалил, сказал, все правильно сделали… а вот нас, – мужчина слегка замялся, – а нас отругал, что сразу в больницу не поехали. Ну, ладно, жив пацан и то дело, а то я уж поседел совсем с ним. О, да чего я – перебил вас, наверное?

Витюк медленно помотал головой.

– Коллеги ваши?

– Товарищи по работе, – вежливо произнес Степан, борясь с желанием расхохотаться. – Мы тут по медицинской части беседовали.

– А, ну, молчу, влезать не буду. Вас как, простите?..

– Степан Андреевич, – внезапно раздался голос Беридзе. – Один из наших лучших педиатров.

Лисовский дернулся было протестующее, но осел под взглядом начмеда. Мужчина кивнул и водрузил пакет на соседний с Александровым стул. В нем что-то отчетливо булькнуло.

– Ну… спасибо вам, Степан Андреич, что могу еще сказать? От души, по-человечески… Тут так, мелочевка, нашкреб по магазинам что поприличнее – денег не предлагаю, как-то не лежит душа за ребенка бумагой благодарить. Лучше уж чем более приличным…

– Да бросьте вы! – мысленно Степан уже видел мельтешащие перед Витюком строчки приказов, угрожающих санкциями за вымогательство и получение взяток. – Я…

– Но, но! – повысил голос отец. – И слышать не хочу. Вы мне сына спасли – и что, хотите, чтобы я, как мурло последнее, кислым «спасибом» отделался? Берите, берите, я не обеднею. А вы, ребята, – он посмотрел на онемевшее начальство, – гордитесь тем, что с таким врачом работаете. Я, чего греха таить, вспылил малость, пока ждал – так он ни словом, понимаете… все быстро, четко, без суеты, спокойно. Мне бы так… да хотя, чего вам-то рассказываю, сами, наверно, лучше меня знаете?

– Знаем, – негромко сказал Нукзар.

– И я о том же, – засмеялся мужчина. – Ну, лады, извините, если перебил, пора за пацаном ехать. Доктор, – он снова стиснул руку Степана в крепком пожатии, – еще раз, от души! Будут какие проблемы – звоните, помогу без вопросов, там визитка моя, с телефоном, в пакете.

Краснота мгновенно покинула лик заведующего, уступив место мертвенной бледности.

– Непременно, – улыбнулся врач, с удовольствием наблюдая эволюцией цветовой гаммы на физиономии Лиса. – Жизнь, сами знаете, такая нестабильная…

– Точно. Ладно, бывайте, удачи вам.

Дверь за мужчиной закрылась. В комнате воцарилась гулкая тишина, чистоте и продолжительности которой позавидовала бы и минута молчания. Степан наблюдал за начальством, большим и малым, насмешливо, чуть презрительно щуря глаза. Витюк явно собирался прокомментировать произошедшее, но сдерживался – то ли не находил слов от негодования, то ли боялся, что непростой папа, шапочно знакомый с Игорьком, еще не ушел достаточно далеко.

Тишину прервал Степан.

– Вы меня извините, конечно, Андрей Витальевич. Говорили вы много, думаю, уже успели все сказать, что хотели, и даже больше, чем хотели. У меня уже глаза слипаются. Я все понимаю, работаем без права сна – но я уже отработал и сейчас, если вы не возражаете, желал бы своим правом воспользоваться.

Совершенно неожиданно на лице Нукзара появилась лукавая улыбка, которую он прикрыл кулаком.

– Действительно, – спокойно произнес он. – Думаю, пора подводить резюме.

– Вас не спрашивают, Нукзар Сергеевич! – гневно ответил Витюк. – Подведем его тогда, когда я посчитаю нужным. А теперь, согласно… – голос начмеда внезапно сполз на сип. – Согласно рассмотренным материалам и представленным фактам, свидетельствующим о неоднократном и систематическим нарушении трудового распорядка и тактики оказания медицинской помощи на догоспитальном этапе врачом Александровым, я вынужден предложить главному врачу рассмотреть вопрос об увольнении указанного врача с занимаемой должности по соответствующей статье Трудового Законодательства Российской Федерации.

Вероятно, эта фраза длительно репетировалась, вполне возможно – и перед зеркалом, и должна была прозвучать под занавес, грозно, веско и уничтожающе, но так внезапно отказавшая мускулатура начмедовской гортани свела весь пафос на нет. Степан, не сдерживаясь более, громко фыркнул. Quod erat demonstrandum[72]. Что удивительно, ответный смешок прозвучал с левой половины стола, от старшего врача.

Александров поднялся. Странно, но больно не было. В голове мельтешили еще какие-то отрывочные мысли – вещи собрать, форму сдать, сказать ребятам – но в груди возникло и росло ощущение полного вакуума, пустоты, равнодушного принятия действительности. Обидно, что вышвырнули вот так вот, как беспородного щенка, слов нет. Вышвырнули в тот момент, когда врачей на «Скорой» не хватает, а количество вызовов только растет с каждым годом, когда даже три педиатрические бригады не справляются с лавиной вызовов, ежесуточно обрушивающейся на подстанцию. Обидно, что выгоняют после стольких лет работы не за плохо оказанную помощь, не за искалеченное здоровье и не за неспасенную чью-то жизнь, а за то, что не захотел прогнуться, стелиться, молчать и терпеть, лечь в ту колею, по которой безмолвно бредут все остальные, затравленные выговорами, бесконечными обязанностями и бесконечно малыми правами, униженные смехотворной зарплатой и запуганные громадной нечеловеческой ответственностью, подстегиваемые, как кнутом, затертой до метровых дыр ветхой и сумбурной клятвой античного врача. Обидно, но ничего с этим сделать нельзя. Ничем не переломить этих подлых людишек, ополчившихся на него, ничем – они слишком засиделись в кабинетах, слишком обросли плесенью подхалимства, лизоблюдства, угодничества и трусливой корпоративной спайки. Ничем – да и не стоит, наверное. Рано или поздно жизнь переломит их сама, с хрустом и начисто. Не стоит мешать жизни делать ее работу.

– Собственно, иного я и не ожидал, – сказал он. – Заявление напишу завтра, ничего? Правда, спать хочется.

С этими словами врач подцепил одним пальцем пакет – тот оказался довольно тяжелым – и повернулся к выходу.

– Прошу меня простить, Андрей Витальевич и коллеги, я вынужден также покинуть заседание, – раздался за его спиной голос Беридзе.

– По причине? – холодно осведомился начмед.

– По причине несогласия с решением комиссии. Да, и впредь, – сказал он, направляясь к дверям, – прошу не включать меня более в состав КЭК.

В самом проеме, когда он уже поравнялся со Степаном, его остановило злое шипение Лисовского:

– На линию захотел, Нукзар?

Беридзе повернулся и обжег заведующего презрительным взглядом.

– Да, Валерик. Засиделся я что-то в кабинете. Глядишь, еще пару годков только по бумаге людей лечить буду – и стану такой же курвой, как ты. Пойдем, Степа.

– Нукзар Сергеевич… – ошарашенно протянула Костенко.

Громко хлопнула дверь, отсекая ее слова.

* * *

Утро уже потихоньку превращалось в юный день, когда дверь приемного отделения инфекционной больницы со скрипом открылась, выпуская на улицу Диану, держащую Лешку, закутанного в куртку жены, в руках. Юрий легко выпрыгнул из машины – заокеанская «Мазда» укоризненно качнулась, компенсируя такое нарушение баланса – и торопливо подошел к ним.

– Ну?

– Все в порядке, сказали, – жена потерла украшенные синими кругами после бессонной ночи глаза. – Молодцом держался, не кричал, пока капельницу делали. Дома бы так…

Отец подхватил ребенка на руки, прижав к себе.

– Ну что, разбойник, больше кашлять не будешь, а?

– Нет, – сонно пробормотал Лешка. – Папа – спать.

– Спать – так спать, – засмеялся Юрий. – Дин, залезай.

– А на работу не пойдешь?

– Да ну ее, всю ночь на ушах стояли, какая работа сейчас? Обойдутся без меня.

Жена подсадила сына, проворно забравшегося в дальний угол заднего сиденья, где уже лежала предусмотрительно извлеченная из чехла подушка – «косточка», и свернулся калачиком, прижав ее к щеке. Едва слышно сочилась из скрытых динамиков тихая музыка, в воздухе витал неуловимый аромат приятного дезодоранта.

– А ты где был, Юр?

– На «Скорую» ездил. Нашел врача, отблагодарил, как надо.

– Слушай, а у него проблем не будет? – обеспокоилась Диана, устраиваясь на заднем сидении и поудобнее накрывая своей курткой сына, твердо решившего компенсировать бессонную ночь немедленно. – У них же там строго с этим, порядки такие, что давать ничего нельзя – мне вон медсестра сейчас рассказывала. Чуть узнают про такое – сразу за дверь.

Машина едва слышно завелась, заурчав мощным двигателем.

– Не будет, – уверенно сказал Юрий. – Я с ним говорил – он хороший мужик и отличный врач. А таких не увольняют.

Диана успокоено кивнула, поправляя куртку на Лешке – тот уже успел задремать, пригревшись. «Мазда» медленно тронулась и покатила по длинной аллее, обсаженной кленами.

Как вы можете помочь больному? Первая медицинская помощь по отрывкам из рассказов Константина Шоха

Как правильно вызывать «Скорую помощь»

По какому номеру звонить в «скорую»?

По городскому телефону, как обычно, – 03.

Абонентам Билайн нужно набрать 003. Абонентам Мегафон, МТС, Tele2, U-tel – 030. Абонентам Скай-Линк и Мотив – 903.

Или позвоните по номеру экстренной службы 112. Кстати, позвонить на этот номер можно даже при отрицательном балансе на счету и даже при отсутствии сим-карты в телефоне.

Позвонив в «скорую помощь», вы попадаете на автоответчик. Оставайтесь на линии! Ваш звонок автоматически становится в очередь, и первый освободившийся оператор ответит вам.

Но сообщать о чрезвычайной ситуации следует только одним(!) звонком одному диспетчеру. Если будете перезванивать для уточнений, вы уже попадете на другого оператора, который вас не поймет. Более того, первый оператор уже может отправить на место происшествия бригаду.

В каких случаях вызывают «скорую помощь»?

Бригаду «скорой» вызывают только в случаях, когда существует угроза жизни человеку. Перечислим самые серьезные ситуации.

• Если у ребенка до 10 лет резко подскочила температура, он получил травму, отравился.

• Если взрослый человек получил увечье, сильный ожог или чуть не утонул, и он не в состоянии сам прийти к доктору из-за плохого самочувствия.

• Если резко упало или поднялось давление, человек задыхается, у него сильные головные боли.

• Если человек потерял сознания, лежит и не двигается.

• Если человек потерял память, никого не узнает, ничего не помнит, у него нечленораздельная речь.

• Если пульс «зашкаливает» за сто ударов в минуту, произошел сбой ритма сердца, болит в груди. Остановилось сердце.

• Если человеку не хватает воздуха, он страдает от удушья. Или в горло попало инородное тело. Остановилось дыхание.

• Если в месте скопления людей возникла давка или на улице происходит массовая драка.

• Если случилась авария на дороге, причем автомобилисты могут только казаться не пострадавшими.

Что говорить диспетчеру «скорой»?

Сначала успокойтесь, чтобы ясно и четко отвечать на вопросы оператора. Если вы в панике, срываетесь на крик, путаетесь в показаниях, то толку от вашего звонка не будет никакого. Итак, вы должны ответить на следующие вопросы.

Что произошло? Если знаете, чем болен человек, назовите диагноз. Если не знаете – перечислите симптомы. Исходя из ваших слов, диспетчер должен понять, какую бригаду послать на вызов: кардиологическую, травматологическую, реанимационную или психиатрическую. Также вы должны сообщить, какие лекарства вы уже дали больному. Чтобы не забыть название лекарств, не выбрасывайте ампулы или коробочки из-под медикаментов. Иначе доктор может дать повторно то же самое лекарство, тем самым увеличив дозу.

Сколько человек пострадало? Точно скажите! Иначе приехавшая бригада может спасти только двух человек. А если пострадавших много? Куда их девать? А ведь пациентов еще надо развести по больницам, где есть свободные места.

Назовите адрес! Если вы не знаете, где точно находитесь, обратитесь к прохожим. Забегите в ближайший магазин, и спросите там у продавца. Но не звоните в «скорую» с адресом «на деревню дедушке». И не путайте диспетчера разными названиями улиц: то ли «каляевская», то ли «маляевская», то ли «улица», то ли «проспект».

Но главное – не мешкайте! Помните, что чем раньше вы вызовите «скорую», тем быстрее спасут потерпевших.

Чем вы можете помочь до приезда врачей?

Вы можете определить, жив человек или нет. Главное – глаза. Если они открыты, присмотритесь – взгляд осмысленный или нет? Если закрыты – откройте веки. Глаза закатились? Значит, человек без сознания. Один зрачок узкий, а другой широкий? Значит, поврежден мозг.

Попробуйте привести его в чувство. Похлопайте по щекам. Побрызгайте на лицо водой. Потрите уши. Не опасайтесь: вы не принесете ему большого вреда. А вот чтобы он открыл глаза и ответил вам хоть что-то – это важно. Этими действиями вы уже поставите человека на путь спасения.

Хорошо, если пострадавший смог сконцентрировать на вас внимание: глаза – в глаза. Затем медленно спросите, как его зовут. Если он в состоянии отвечать, то дальше расспросите, что с ним произошло, что он чувствует.

Если же человек не открыл глаза и никак не реагирует ни на ваши хлопки по лицу, ни на ваш голос, значит, он в глубоком обмороке. Тогда измерьте пульс. Если руки травмированы или вы не находите пульс на запястье, то проверьте его на шее.

Если на ваших глазах цвет лица потерпевшего бледнеет, сереет, а губы синеют, значит, человеку становится хуже, он страдает от болевого шока, а, возможно, у него возникло внутреннее кровотечение.

Если же поза пострадавшего кажется вам неестественной, не трогайте его до приезда врачей. Не перетаскивайте его на тротуар! Не трогайте голову! Иначе сделаете еще хуже. Просите прохожих или помочь вам, загородив несчастного, или сами просите их не подходить к нему, а водителям показывайте рукой, чтобы объезжали.

Ушиб затылка

«…Входим в комнату. Детская довольно тесная, к стене притиснута двухъярусная кровать. Понятно. С такой, действительно, упасть можно с последствиями. На стульчике сидит девочка начального школьного возраста, в пижамке, расшитой бабочками, прижимающая к затылку мокрое полотенце и смотрящая на нас испуганными глазами…

…Она покорно убирает полотенце, давая мне нащупать в затылочной области головы шишку. Небольшую, слава Богу.

Гематома на ощупь теплая, но ранки нет, светлые волосики ничем не запачканы.

– Голова не болит?

Девочка отрицательно мотает предметом обследования. Да, если бы болела, так бы не трясла…

– В глазах не двоится? Не тошнит?

– Нет…

– А где болит?

– Там, где шишечка.

Все понятно. Обошлось без сотрясения или чего похуже, хотя последнее слово все равно за хирургом стационара.

– Ушиб затылочной области… – начинает Офелия.

– Доктор, сотрясения мозга нет, всего лишь подкожная гематома. Очаговой симптоматики не выявлено, анизокория и нистагм отсутствуют…».

(Отрывок из рассказа «Смена»).

СОВЕТЫ ДОКТОРА

Признаки недомогания

Человек упал, ударившись затылком о твердую поверхность, и не встает. Или пытается встать, превозмогая боль.

Что нужно сделать сразу?

Подойдите к упавшему человеку. Первым делом помашите у него перед глазами рукой – видит он вас или нет? Дело в том, что именно затылочная часть головы отвечает за деятельность зрительной системы, поэтому из-за удара человек может на время потерять зрение. Потом заговорите с ним – слышит он вас? Если нет, значит, находится без сознания. Если же находится в сознании, то спросите, ощущает ли он онемение и слабость в ногах? Если да, то, возможно, у человека сотрясение головного мозга. Также обязательно спросите, чувствует ли он головокружение и головную боль? Спросите – как его зовут, чтобы удостовериться, что он не потерял память. Если пострадавшего тошнит, переверните его на бок, чтобы он не задохнулся в рвотных массах. Обычно подобные симптомы возникают и при повреждении костей черепа.

Если же человек легко отделался, лишь слегка ударившись головой, то осторожно прощупайте его затылок – найдите шишку. Только не нажимайте на нее – это больно. Покажите упавшему один свой палец и спросите, сколько он пальцев видит. Если скажет, что два, значит, у него двоится в глазах.

Особенно опасен удар затылком об лед. В этом случае человек может пролежать без сознания несколько часов. А когда придет в себя, то некоторое время он не сможет разговаривать. Возможно, врачи диагностируют ушиб головного мозга.

Обязательно вызовите «скорую».

Что делать до приезда «скорой»\ прихода врача?

Уложите пострадавшего, дайте покой. А лучше ему поспать, поскольку после такой даже незначительной травмы головы чувствуется сонливость.

Заверните лед в ткань или наполните пластиковую бутылку холодной водой и приложите к затылку пострадавшего. Подержите холод 10–15 минут, затем сделайте перерыв на 30 минут и еще раз приложите.

Не давайте больному никаких лекарств! Иначе врач не сможет поставить правильный диагноз.

Какие могут быть последствия?

Если пострадавший может сам дойти до травмпункта, то отведите его туда обязательно. Ушиб затылка при падении – даже легкий – может иметь необратимые последствия! Человек со временем может стать рассеянным, раздражительным, метеочувствительным. Его могут мучить постоянные головные боли, головокружения, бессонница, депрессии. Он станет быстрее уставать, часто многое забывать. У него могут даже появиться галлюцинации.

Высокое давление

«…– У меня аж давление подпрыгнуло. Вот, – мамаша проворно выгребла из ящика какие-то лекарства, – мне ваш участковый назначил принимать нифедипин и адельфан. А утром приняла таблетку, перемерила давление, оно у меня еще выше было. Я приняла лазикс, трижды сходила мочиться, потом снова измерила…

Какое, вы сказали, давление? – глухим от злости голосом переспрашивает врач.

– 150/100.

– И что?

– Как – что? Оно же высокое. Я вот едва по квартире хожу.

– Что ты мне своим давлением тычешь? У меня дважды за смену предкризовое состояние бывает, я с нитроглицерина не слезаю – а еще по пятым этажам, как та девочка, бегаю!..»

(Отрывок из рассказа «Смена»).

СОВЕТЫ ДОКТОРА

Признаки недомогания

У человека резко покраснело лицо. Он жалуется на то, что лицо «горит», в ушах «звенит», а в висках «стучит». Он чувствует головокружение. Ощущает боль в затылке. У него темнеет в глазах. Он начинает задыхаться. Его тошнит. Может пойти кровь носом.

Что нужно сделать сразу?

Проверьте пульс. Для этого прижмите двумя пальцами лучевую артерию – она находится на запястье рядом с ладонью. Не придавливайте ее слишком сильно. Считать пульс не обязательно. При высоком давлении вы почувствуете, что он очень частый.

Поскольку больной задыхается от нехватки воздуха, откройте окно.

Посадите человека в кресло или уложите в постель. Дайте ему расслабиться, и не беспокойте хотя бы час. Обрызгайте его лицо холодной водой, положите смоченную в холодной воде салфетку на шею и грудь.

Что делать до приезда «скорой»\ прихода врача?

Попробуйте снизить давление с помощью лекарств. Дайте больному 1 таблетку капотена или энапа, пусть он ее положит под язык и рассасывает. Если через четверть часа давление не стало падать, накапайте в ложку 40 капель на 1/3 стакана корвалола и дайте выпить больному. И потом контролируйте давление каждый час. Если давление остается повышенным, можно рассасывать по 1 таблетке капотена каждый час, но не больше чем 4 таблетки за сутки.

Можно снизить давление народными средствами.

• Например, пусть больной попытается немного задержать свое дыхание – на выдохе по 8-10 секунд на протяжении 3 минут. Так можно сбросить примерно 20–30 единиц давления.

• Или разведите водой яблочный уксус. И делайте примочки к ступням ног на протяжении десяти минут.

• Или подержите руки до локтя под струей холодной водой.

• Или опустите в таз с холодной водой ноги по щиколотки на несколько минут.

• Или положите больного на кровать лицом вниз в подушку. И приложите два кусочка льда к шейному позвонку с обеих сторон. Держите лед до тех пор, пока не растает. Затем это место протрите любым маслом. Давление должно войти в норму.

Какие могут быть последствия?

Если не следить за своим давлением, то по мере развития болезни появляются одышка, учащенное сердцебиение, боли в области сердца, повышенная утомляемость, головокружения, головная боль, шум в ушах и голове. Многие начинают жаловаться на бессонницу, резкое ухудшение памяти, общую слабость и быструю утомляемость.

Стенокардия

«…Этот вызов был обоснован, на удивление мое и Михайловны. У бабушки была прогрессирующая стенокардия напряжения, выдавшая ей с утра шикарный болевой приступ за грудиной.

Мы вдвоем с внуком усадили бабулю, опустив ее ноги вниз, дали проглотить таблетку аспирина и анаприлина, сдобрив все двойным пшиком «нитроминта». Отправив внука в машину за кислородным ингалятором, я ввел внутривенно гепарин. Мы посидели на вызове, дожидаясь стабилизации артериального давления до рабочих единиц и купирования болевого приступа. После чего, сорганизовав двух соседей, спустили бабушку с третьего этажа на носилках в машину…».

(Отрывок из рассказа «Смена»).

«…Высокое давление, сердцебиение… Лягва, как выражается Артемович. Именно – лягва. Стенокардия, грудная жаба, как ее, хоть и неверно, но довольно грамотно охарактеризовали древние греки. Сдавливающая сердце боль, которая тебе может преподнести ой как много сюрпризов – от просто болей с неприятной одышкой, до инфаркта с кардиогенным шоком, и с милым дополнением в виде кардиогенного же отека легких в довесок, когда ты мечешься, как мышь в родах, пытаясь сообразить, что же тебе делать – вводить морфин в катетер, который снимет тот самый отек, или не вводить, ибо он же, введенный, благополучно усугубит тот самый кардиогенный шок…

…… и слабость такая, прямо сил нет. Вот знаете, чувство такое, что сердце там аж прыгает. Аж чувствую, как оно в грудь колотит. И все тело болит, как будто весь день вагоны разгружала. Валидол уже два раза принимала – без толку.

– Валидол, – покачал головой я. Косо глянул на Егорку, тот показал глазами на кардиограф.

Понятно, куда деваться.

– Головокружение, тошнота, боли в груди при нагрузке?

– Да, вот здесь, – женщина положила ладонь на ткань ночной рубашки, провела ей влево. – Немного в спину отдает даже, и как бы в плечо даже. Думала, может, остеохондроз мой снова… мне Маша мазь разогревающую вон купила. Но не помогло, поэтому вас вызвала».

(Отрывок из рассказа «Ночной ангел»).

СОВЕТЫ ДОКТОРА

Признаки недомогания

Больной жалуется на внезапно возникшую боль в груди, за грудиной, которая может «отдавать» в левую руку или левое плечо, а также в шею и даже нижнюю челюсть. Бывает, что эти места немеют, становятся холодными. Человека охватывает чувство страха и тревоги. Это так называемые панические атаки, вызванные страхом умереть. У него появляется одышка. Пульс учащается. Лицо бледнеет. Зрачки расширены. На лбу выступает испарина. При острой боли человек может даже потерять сознание.

Что нужно сделать сразу?

Больного лучше поудобнее усадить, а не уложить. Или даже дать ему спокойно постоять. Главное – не двигаться. Если вы его уложите, то боль может усилиться. Откройте окно, расстегните затрудняющую дыхание одежду, обеспечьте доступ свежего воздуха.

Дайте больному 2 таблетку нитроглицерина. Ее надо положить под язык и медленно рассасывать. Это лекарство поможет расширить кровеносные сосуды и улучшить кровоснабжение сердечной мышцы. Если нитроглицирин в каплях, тогда накапайте 3 капли лекарства на кусочек сахара и также дать его рассосать под языком. Три капли нитроглицерина соответствуют одной таблетке. Можно капнуть прямо на язык или под язык. Лечебный эффект наступает уже через минуту.

Если приступ длится более 20 минут, вызывайте «скорую»: возможно, случился инфаркт.

Что делать до приезда «скорой»\ прихода врача?

До прибытия скорой помощи дайте больному разжевать 0,25 г аспирина.

Можно дать больному препарат «Панангин», который содержит калий и магний. Эти вещества способствуют уменьшению вязкости крови, предотвращают тромбообразование, поддерживают эластичность стенок кровеносных сосудов, замедляют рост на внутренних стенках сосудов атеросклеротической бляшки, следовательно, являются эффективными при профилактике и лечении стенокардии.

Если боль не прошла через 5 минут, дайте ему еще одну таблетку нитроглицерина. Но принимать его через небольшой промежуток времени можно не более двух раз! Многократный прием лекарства может вызвать обморок. Вместе с нитроглицерином можно использовать корвалол или валокордин (30–40 капель).

В случае появления головных болей нитроглицерин следует сочетать с анальгетиками: анальгином, баралгином, седалгином.

Какие могут быть последствия?

Стенокардия может «перерасти» в инфаркт, поэтому больного с подозрением на инфаркт миокарда направляют в стационар, в специализированное кардиологическое отделение. За ними устанавливают постоянный электрокардиологический контроль и усиленное наблюдение.

Позвоночная грыжа

«… а у нее позвоночная грыжа, оказывается. Оперироваться она не хочет, худеть – тоже, сидит на анальгетиках. При ней родня с оттопыренными пальцами. Делайте, говорят, блокаду. Ага, отвечаю, сейчас, все брошу и начну.

– А почему не сделал?

– Во-первых, нельзя этого делать на догоспитальном этапе. Во-вторых, рискованно – такие вещи делает только невропатолог. И, в-третьих, я ни слова не слышал про оплату. А такая манипуляция, если уж ты желаешь неположенного сервиса и стационара на дому, стоит недешево.

– И что дальше?

– Дальше… – Сергеев проглотил вилку салата, прикрыл глаза, наслаждаясь вкусом. – Дальше было шоу. Коля обезболил кеторолом, который, кстати, и у них был – и тут заходит какое-то чучело с экзофтальмом, как у донного краба. Что, говорит, он еще блокаду не сделал? Я еле Колю удержал. Нет, говорю, не сделал и не собирается. Чешите в поликлинику. Это мурло и заявляет – тогда готовьтесь, мы вас через три часа снова вызовем, как укол отпустит…».

(Отрывок из рассказа «Высшая ценность»).

СОВЕТЫ ДОКТОРА

Признаки недомогания

Человек чувствует ноющую боль в пояснице, которая усиливается при движении. Спина и шея как будто немеют. Стреляющая боль возникает даже при чихании. Движения человека становятся скованными, плавными, осторожными. Человек не может полностью разогнуть спину или наклонить голову.

В определенный момент боль может начать отдавать в ноги, которые становятся как будто «ватными», возникает ощущение, что по ним будто «ползают мурашки», и покалывает.

При потягивании голова начинает кружиться. А если больной резко встал после долгого сидения, то слышится хруст в пояснице. Немеют пальцы рук или ног.

Что нужно сделать сразу?

Больной должен избегать поз и движений, которые усиливают боль. Позвоночник лучше не беспокоить, особенно резкими движениями. Если боль не утихает, то следует принять обезболивающие препараты – ибупрофен или напроксен.

Ни в коем случае нельзя «вправлять грыжу»! Она не вправляется, тем более механическими манипуляциями, нужны иные способы лечения.

Что делать до приезда «скорой»\ прихода врача?

Облегчить боль помогают скипидарные ванны – столовая ложка скипидара на полную ванну (50 л воды). Если принимать эти ванны каждый день в течение трех месяцев, то можно получить исцеляющий эффект. Также больное место можно натереть пихтовым маслом, а потом раствором из 4-х столовых ложек меда и 5 грамм мумие, разведенного в столовой ложке воды. Втирать в область грыжи перед сном.

Необходима лечебная гимнастика. Например, ежедневно «отвисать» 1–3 минуты на перекладине. Или выполнять вытяжение на наклонной доске ежедневно в течение 5-20 минут. Или ходить на четвереньках с прямой спиной – пять раз в день.

И еще несколько упражнений.

• Ложитесь на спину, ноги выпрямите. На вдох потянуть носки ног вперед, подбородок при этом тянется к грудине.

• Оставайтесь лежать на спине, но ноги согните в коленях, руки положите вдоль тела. Приподнимаем таз и держимся в верхнем положении несколько секунд, при этом не двигаем лопатками, плечами и стопами. Выполнять 3–5 раз.

• Ложитесь на живот с согнутыми в локтях руками, кисти – под подбородком. Приподнимаем руки, голову и грудь, и удерживаем позу 5 секунд. Упражнение надо выполнить 3–4 раза, и отдохнуть. Потом вместе с руками поднимаем и прямые ноги.

• Встаньте на четвереньки, и одновременно поднимайте противоположную руку и ногу, позу зафиксируйте на несколько секунд и возвращайтесь в исходное положение. Повторить 5 раз.

Если при каком-то упражнении вы почувствовали боль, на время прекратите его делать, а позже возвращайтесь к нему, но выполняйте аккуратно.

Какие могут быть последствия?

Если вовремя не лечить позвоночную грыжу могут возникнуть нарушения работы внутренних органов, больной начинает хромать или вообще не может ходить.

Из-за позвоночной грыжи может даже возникнуть гормональный дисбаланс, в результате чего у женщин могут прекратиться менструации, а у мужчины стать импотентами.

Если онемение пальцев прогрессирует, в ногах ощущается слабость, не прекращаются головные боли и тошнота, необходимо обследоваться, потому что сходными симптомами обладают и опухоли в спинномозговом канале, которые на рентгенографии сложно отличить от изменений хрящевого диска. Если вовремя не вылечить грыжу, человек может стать инвалидом. Тогда операция остается единственной возможностью избавиться от недуга.

Кластерная головная боль

«…Собственно, любой обтекаемый повод к вызову, даже вроде бы банальное «голова болит» всегда представляет собой крайне плодородную почву для неприятных сюрпризов – потому что головная боль, например, запросто может оказаться кластерной цефалгией, не изученной до конца и не имеющей внятного лечения, дающей настолько дичайшие боли, что пациент в ряде случаев может наложить на себя руки, дабы их прекратить…».

(Отрывок из рассказа «Ночной ангел»).

СОВЕТЫ ДОКТОРА

Признаки недомогания

Спросите у больного, какая область головы у него болит. При кластерной цефалгии люди обычно жалуются на жгучую, сверлящую боль в области левого глаза – в левом виске и прямо над бровью. Возникает ощущение, что как будто глаз «выходит из орбиты». Поэтому эту головную боль назвали кластерной: cluster – пучок, то есть боль концентрируется в определенном месте.

Иногда эта боль отдает даже в ухо и челюсть. А во время жестоких атак больной не может усидеть на одном месте – он раздраженно бегает из угла в угол, ходит кругами, кричит и плачет.

Кроме того, у больного бледнеет лицо, текут слезы, нос заложен, выступает испарина на лбу, веки отекают.

Кластерные атаки происходят внезапно и про должаются от 15 минут до двух часов от 1 до 8 раз в сутки. И чаще всего – ночью. Как правило, продолжаются от недели до нескольких месяцев. Потом могут исчезнуть на полгода-год, и вновь возвратиться. Большинство больных кластерная цефалгия одолевает весной и осенью.

Что нужно сделать сразу?

Нужно принять обезболивающие средства – анальгетики, например, баралгин, анальгин, панадол, солпадеин. Можно сделать инъекцию препарата суматриптан: он эффективней анальгетиков. Чтобы погасить раздражение, врачи рекомендуют в малых дозах пропить краткий курс антидепрессантов – сертралин, аминотриптилин.

Также можно помассировать височную область. Положить холодное влажное полотенце на лоб. Принять контрастный душ или хвойную лечебную ванну. Просто прогуляться на свежем воздухе.

Если боль становится более интенсивной, часто повторяющейся, однотипной, нарастающей – это может быть сигналом о серьезном заболевании. Тогда надо немедленно обратиться к врачу.

Что делать до приезда «скорой»\ прихода врача?

К сожалению, только врачи смогут помочь человеку с этой кинжальной головной болью, так как для облегчения участи больного требуются ингаляции 100 % кислорода, для которых необходимо специальное оборудование.

А до прихода врача можно попробовать снять приступ народными средствами:

• теплый чай из мяты и компрессы на голову из нее;

• корку лимона или лист капусты приложить в область виска;

• стакан травы зверобоя залить одним стаканом кипятка, настоять, пить небольшими дозами на протяжении дня;

• спиртовую настойку календулы нанести ватным тампоном за ухом, голову повязать шерстяным шарфом и прилечь.

Какие могут быть последствия?

Приступ можно снять, уменьшить боль, но вылечить кластерную головную боль пока невозможно.

Однако есть симптомы цефалгии, которые могут быть причиной других опасных заболеваний.

• Если внезапная боль нарастает, человека тошнит, у него резко меняется настроение, то это может указывать на кровоизлияние в мозг.

• Если боли нарастают во время кашля, то возможен отек мозга.

• Также сильная боль может быть признаком разрывом аневризмы.

• Если резкая боль сопровождается высокой температурой и напряжением в затылке, то это может указывать на менингит.

• Если у человека наряду с головной болью, путается сознание, он теряет память, у него нарушается координация движения, речь становится бессвязной, он теряет зрение, онемевшие руки и ноги покрывают «мурашки» – все это может быть признаком малого инсульта в мозге.

• Если боль пульсирует в лобной области и в районе глаз, причем, глаза сильно покраснели, а вокруг лампы человек видит контрастные круги, то, возможно, что это признак острой формы глаукомы.

• Также односторонняя боль может свидетельствовать о височном артериите, который приводит к слепоте или инсульту.

Потеря сознания

«…мужчина был без сознания…

Вызов врачебный – потому что уличный и неопределенный. За свой немноголетний опыт Витя, однако, успел убедиться, что просто так сознания на улице не теряют и иногда четырех рук не хватает для того, чтобы пунктировать пустые вены, ставить инфузионную систему, дышать «рот в рот», давить на грудную клетку и одновременно смотреть на зубцы ЭКГ. Чего уж говорить о переноске, когда большинство добровольных советчиков из толпы тотчас же испаряются, стоит фельдшеру только намекнуть, что этого залитого кровью, с мокрыми от мочи и тяжелыми от непроизвольно выпущенного кала штанами, человека придется тащить на себе, рискуя неминуемо испачкаться.

Старик сидел рядом на асфальте, уперевшись спиной в стену ларька, запрокинув голову и выставив на всеобщее обозрение узкий подбородок, украшенный колючей седой щетиной. Клетчатая рубашка была мокрой от пота, крупные капли которого скатывались по смуглой, пористой коже.

– Жжёт… доктор… в груди… – едва слышно прохрипел он.

Витя схватил безвольно лежащую на тротуарном покрытии кисть, пытаясь нащупать пульс. Где-то на магистральных сосудах он был, несомненно, но нащупать его на запястье Витя не мог. Перифер и я молчала. Жёлтые, обкусанные ногти на руке цыгана медленно приобретали синеватый оттенок. Инфаркт с кардиогенным, суммировал свои наблюдения Витя. Как всегда, по закону подлости…

Дыхание у больного и впрямь приобрело скверный характер, став реже и поверхностней. Фельдшер затянул жгут на плече цыгана и принялся искать хоть одну вену, в которую можно было бы ввести иглу. Черта с два, угрюмо констатировал он. Вен, разумеется, не было, потому что давление, судя по состоянию больного, уже рухнуло ниже предельно допустимой нормы. В таких случаях проводилась пункция подключичной вены – но эта манипуляция врачебная, сложная и чревата осложнениями, если за нее возьмется непрофессионал.

Тело снова вздрогнуло и опало. На экране издевательски долго зеленой змеей тянулась изолиния.

– Да почему? – тяжело дыша, прошептал Виктор. – Я же все… все, зараза, сделал!

– Фибрилляция, скорее всего, – сочувственно сказал реаниматолог. – Извини, Витька. Тут ты уже ничем бы не помог. Вероятно, слишком большой очаг некроза был. Затянул дедушка с вызовом… Андрей, звони в милицию….».

(Отрывок из рассказа «Пока горит огонь»).

СОВЕТЫ ДОКТОРА

Признаки недомогания

Предобморочное состояние у всех людей одинаковое. Человека неожиданно одолевает зевота, он жалуется на звон и шум в ушах, его подташнивает, перед глазами бегают звездочки, он ощущает сильную слабость в теле, голова кружится, ноги и руки немеют. Все – человек потерял сознание, упал. Глаза закрыты.

Проверьте пульс. Для этого прижмите двумя пальцами лучевую артерию – она находится на запястье рядом с ладонью. Не придавливайте ее слишком сильно. Считать пульс не обязательно. При обмороке он практически не прощупывается.

Дыхание поверхностное. Давление падает. Кожа становится пепельно-серой и липкой от пота. Кисти рук холодные. Оттянув веки, можно увидеть, что зрачки сильно расширены, не реагируют на свет.

Обычно обморок длится от нескольких секунд до пары минут.

В тяжелых же случаях человек лежит без сознания около семи минут, тогда изо рта текут слюни, мышцы судорожно сокращаются, он может непроизвольно обмочиться.

Что нужно сделать сразу?

Положите человека на спину. Для того чтобы кровь пошла к мозгу, поднимите его ноги, чтобы они находились немного выше туловища. При этом голову слегка отклоните на 10–20 градусов назад. Не подкладывайте ничего под нее. Или усадите больного в большое мягкое кресло или на стул с высокой спинкой.

Расстегните ворот рубашки, ремень, «молнию», развяжите галстук, чтобы человеку было удобно дышать. Откройте окно.

Если человек упал на улице, попросите прохожих не толпиться рядом с пострадавшим, иначе, придя в себя, он может испугаться и вновь потерять сознание.

Иногда перед возникновением обморока человек краснеет, а не бледнеет из-за теплового удара или гипертонического криза. В этом случае уложите пострадавшего, приподняв его голову, и прикладывая холод на лоб не дольше пятнадцати минут.

Пока человек не придет в себя, нельзя ему давать никакие лекарства, особенно таблетки, которыми он может подавиться.

Если потеря сознания длится долго, или когда есть подозрение, что обморок вызван серьезным заболеванием, вызывайте «скорую».

Шок и обморок могут вызвать внезапную остановку сердца. Тогда, пока вы дожидаетесь медицинской бригады, сделайте непрямой массаж сердца.

Что делать до приезда «скорой»\ прихода врача?

Если у пострадавшего начались судороги мышц, проследите, чтобы он не нанес себе травму.

А его голову поверните набок, чтобы при рвоте он не захлебнулся.

Чтобы привести человека в чувство, смочите небольшой кусочек ватки в нашатырном спирте, и поднести ее к носу пострадавшего. Нашатырный спирт можно заменить пищевым уксусом или луковым соком. Или просто побрызгайте ему в лицо прохладной водой и похлопайте по щекам.

Если человек пришел в себя, но вновь ощущает приближающийся обморок, ему нужно глубоко дышать и выйти на свежий воздух. Если же он продолжает лежать, укройте его, а к ногам приложить грелку. И разотрите одеколоном его спину, грудь, ноги и руки.

Когда пострадавший придет в себя, предложите ему горячий сладкий кофе или чай, 15 капель валокордина или 20 капель валерианки, разбавленные в стакана воды.

Какие могут быть последствия?

Если во время не определить причину обморока, то в дальнейшем он может стать причиной возникновения инфаркта миокарда, сотрясения мозга, кровоизлияния в мозг, прободения язвы желудка.

Трахеит

«…Лежит там здоровенный лось, двадцать четыре года, с трахеитным кашлем и субфебрильной температурой. При нем мамаша – руки в боки, на голове балаган полный и разит от нее какими-то помоями, которые она духами называет. Когда заболел, спрашиваю? А мамаша мне с таким вызовом, как одолжение делает – уже двадцать три дня как. Меня так и передернуло. Пять утра!..»

(Отрывок из рассказа «Пока горит огонь»).

СОВЕТЫ ДОКТОРА

Признаки недомогания

Человека мучает сухой кашель ночью и особенно утром. Кроме того, приступы кашля начинаются, если человек рассмеялся, заплакал, глубоко вдохнул.

После и во время приступа кашля больной ощущает саднящие болевые ощущения за грудиной или в глотке. Человек начинает дышать часто и поверхностно. Повторный приступ судорожного кашля возникает даже при незначительном накоплении мокроты. В первые дни мокрота вязкая и слизистая, отходит трудно и мало. И только на четвертые сутки она становится более обильной и легче отделяется.

Голос хрипнет. Температура повышается, как правило, к вечеру.

Что нужно сделать сразу?

Больному следует лечь в постель. Измерить температуру. Положить горчичники на грудь. Можно принять противовоспалительные средства – парацетамол, аспирин, а также жаропонижающие. Пить много жидкости – горячую воду с вареньем или чай небольшими глотками.

Что делать до приезда «скорой»\ прихода врача?

Если заболевание распространилось на нижерасположенные отделы дыхательных путей, то следует принимать антибиотики, сульфаниламидные препараты. А при трудном отхождении мокроты – средства, способствующие отхаркиванию: корень солодки и алтея, траву термопсиса, при выраженном кашле – либексин, кодеин.

Можно «брызгать» на слизистую оболочку трахеи и носоглотки интерфероном.

Помогут тепловые ингаляции. Налейте в эмалированную кастрюлю пять стаканов воды, добавьте какое-нибудь масло – анисовое, ментоловое или эвкалиптовое, а также – измельченные листья эвкалипта и несколько капель настойки йода. Пока кастрюля греется, сверните из плотной бумаги конусовидную воронку. Затем широким концом прикройте кастрюлю, а через узкий конец вдыхайте пары, при этом накрывшись простыней или полотенцем. Дышите над паром каждый день в течение 3–5 дней.

Если произошло обострение трахеита, нужно делать ингаляции с прополисом – так называемым пчелиным клеем – каждый вечер по 15 минут. Если кашель мешает даже спать, принимайте противокашлевые средства – глауцин, либексин, кодеин. А если трудно отходит мокрота, то следует пить отхаркивающие препараты.

Проходит трахеит при лечении за 1–2 недели.

Какие могут быть последствия?

Если трахеит не вылечить, то воспаление может перейти на крупные бронхи. И возникнет трахеобронхит с более сильным и постоянным кашлем, чем при трахеите, а температура тела поднимается выше.

Осложнением трахеита может стать также распространение воспаления на слизистую нижерасположенных дыхательных путей. Наиболее опасным осложнением считается бронхопневмония у детей и стариков.

Катаральная ангина

«Уважаемые коллеги. Моя дочка сейчас лежит дома и болеет катаральной ангиной. По этой причине она пропустит праздник, который организует для детей классный руководитель. Она так хотела увидеть Деда Мороза, а теперь будет вынуждена лежать дома. Я никак не могу ее утешить. Ребенок постоянно плачет, и, мне кажется, что Новый Год для нее безнадежно испорчен, как и для меня. Пригласить домой Деда Мороза (я узнавала) стоит от 8000 до 10000 рублей. Я вас всех очень прошу – помогите финансово, кто сколько может, моему ребенку. Пожалуйста!»

Ниже стояла подпись – «врач Елизарова О. Г».

(Отрывок из рассказа «Скорая новогодняя помощь»).

СОВЕТЫ ДОКТОРА

Признаки недомогания

Чаще всего ангиной болеют дети. Температура повышается до 37,5 градусов, но может быть и совершенно нормальной. Обычно ребенок жалуется на неприятную боль в горле во время глотания. С виду он выглядит вялым. Лимфатические узлы незначительно увеличены и болезненны. Небные миндалины увеличены в размерах, а их слизистая оболочка красная. Иногда на их поверхности появляются слизисто-гнойные выделения.

Что нужно сделать сразу?

Уложите ребенка в постель. Если у малыша поднялась температура, болят голова и горло, то вместе с антибиотиками применяют жаропонижающие средства. Дайте ему парацетамол или анальгин – можно комбинировать эти препараты и чередовать их. Для детей до 3 лет 1/4 таблетки, для детей от 3 до 10 лет – 1/2 таблетки, после 10 лет – целую таблетку. После приема таблетки температура снижается на 3–4 часа.

Давайте теплое питье: чай с лимоном, морс из клюквы, отвар шиповника. Каждые 30 минут полощите ребенку рот и горло марганцовкой. Для этого несколько кристалликов растворите в 1/2 стакана воды до появления розового цвета. Также можно полоскать растворами фурацилина, кухонной соли, питьевой соды – 1 чайная ложка на стакан кипяченой воды. Помогают и настои трав: зверобоя, ромашки, шалфея. Их готовят так: 2 столовых ложки травы кладут в эмалированную кружку и заливают стаканом горячей кипяченой воды, нагревают на водяной бане 15 минут, закрывают крышкой и настаивают 45 минут, процеживают и разбавляют кипяченой водой до начального объема.

Полоскать надо теплым раствором. И чтобы он не попадал из глотки в уши, нужно произносить звук «а-а-а». Ни в коем случае не глотать.

Если ребенок маленький и не умеет полоскать горло, сами оросите ему глотку с помощью обычного пульверизатора, заправив его лечебным раствором или травяным настоем. Попросите малыша широко раскрыть рот, высунуть язык и медленно дышать. Конец трубки распылителя пульверизатора установите как можно глубже в полость рта с таким расчетом, чтобы капельки попадали как можно дальше на заднюю стенку глотки, а не накапливались между языком и губами.

Обязательно вызывайте врача, если боль в горле продолжается больше трех дней; если ребенок отказывается пить; температура поднялась до 38 градусов; ребенку стало трудно дышать или глотать; у него изменился голос.

Что делать до приезда «скорой»\ прихода врача?

На шею больного прикладывайте согревающие компрессы. Сначала разведите спирт наполовину с водой. Смочите в растворе кусок марли, отожмите, положите его на шею, накройте полиэтиленом, сверху положите вату и закрепите шарфом или бинтом. Компресс ставят на 2–3 часа несколько раз в сутки.

Чтобы рот не был сухим, и выработалось больше слюны, можно давать специальные капли от кашля или леденцы, для детей постарше – леденцы с добавлением медицинских препаратов, например, стрепсилс.

Для того чтобы восстановить кислотно-щелочной баланс, давайте малышу чуть подогретую минеральную воду без газа.

Но не давайте ему никаких напитков с высокой кислотностью вроде апельсинового, грейпфрутового или томатного соков. Они раздражают больное горло. Лучше давать яблочный.

Не забывайте увлажнять воздух в комнате ребенка, чтобы ему легче дышалось, особенно ночью, когда он в основном дышит ртом.

Если его мучит бессонница, можно давать снотворные и седативные препараты.

Какие могут быть последствия?

Ангина часто сопровождается осложнениями со стороны разных органов: сердца, суставов, почек, легких, пищеварительного канала, лимфатической системы. Они становятся органами-мишенями, которые атакует стрептококк.

Поэтому наиболее опасны отдаленные последствия перенесенной ангины: развитие полиартрита, миокардита, гломерулонефрита и ревматизма. Причиной возникновения всех этих заболеваний становится повышенная чувствительность организма к продуктам жизнедеятельности стрептококка. Самым неблагоприятным становится появление поражения сердца, признаками которого являются повышенная утомляемость, вялость, разбитость, повышение температуры, резкое снижение переносимости обычных бытовых нагрузок.

Простатит

«…Нагулянный на бригадной работе простатит давал о себе знать после мочеиспускания жжением в уретре и тупой ломящей болью в паху. Ильинский поморщился, выходя из туалета и направляясь к раковине. Боль не сильная, но мерзкая. И если бы она одна…».

(Отрывок из рассказа «Эхо недовольства»).

СОВЕТЫ ДОКТОРА

Признаки недомогания

При воспалении предстательной железы повышается температура, мочеиспускание становится болезненным. Мужчину трясет от лихорадки и озноба. Жжение и рези у каждого больного могут проявляться в разных местах. У одних – в промежности, между основанием пениса и задним проходом. У других – внизу живота, в уретре или мошонке. У третьих маскируется под радикулит, отдавая в поясницу или крестец. У некоторых может болеть все.

Причем боль усиливается, например, после простуды, ОРВИ. А может на время исчезнуть через несколько дней после самолечения антибиотиками, после бани или горячей ванны.

Уменьшается длительность полового акта. Эякуляция становится непривычно неуправляемой, а «выброс» при эякуляции слабым. Оргазм теряет свою былую яркость.

Больной часто начинает «бегать» в туалет, чувствуя сильные позывы, как будто мочевой пузырь переполнен. Но, как правило, объем мочи выходит небольшой.

Со временем появляется в моче кровь.

Из-за ухудшения самочувствия больной становится раздражительным, он чувствует постоянную усталость и часто впадает в депрессию.

Что нужно сделать сразу?

Для того чтобы снять остроту болевого синдрома, подойдут любые болеутоляющие из домашней аптечки. Можно принять теплую ванну, чтобы облегчить боль, прогрев области промежности. Наберите в ванну воды температурой 37–40 С до пупка. И посидите так 15–20 минут. При этом массируйте область таза и промежность, тщательно промывая при этом пах и заднепроходное отверстие. В такую «сидячую ванну» можно добавлять настой лекарственных трав. Помогают скипидарные ванны, необходимые компоненты для которых продаются в любой аптеке.

Промежность можно прогреть и с помощью компресса из парафина. Для этого расплавьте парафин, пропитайте полученной жидкой массой марлевую повязку, сложенную в 5–7 слоев. Когда компресс хорошо пропитается, остудите его до температуры 50 С и приложите к низу живота.

Что делать до приезда «скорой»\ прихода врача?

Обеспечьте себе постельный режим. Требуется отдых, покой, а также обильное питье и пища, богатая клетчаткой – каши, фрукты и овощи. Из народных средств рекомендуется три десятка тыквенных семечек перед приемом пищи каждый день. Так вы избегните запоров, которые могут быть следствием воспалительных процессов при простате. Помогут свежевыжатые соки из моркови, огурцов, свеклы, спаржи, черной бузины.

Не употребляйте алкоголь и напитки с кофеином, пока симптомы не спадут, потому что они могут обострить течение болезни. Откажитесь от острых, соленых и пряных продуктов.

Госпитализируют больного, если у него выявлен острый простатит. Внутривенно вводятся антибиотики, а с помощью мочевого катетера выводят мочу. После больницы придется принимать антибиотики от четырех до 12 недель.

Какие могут быть последствия?

Если простату вовремя не вылечить, мужчина может стать бесплодным.

Примечания

1

Резиновый баллон для проведения искусственного дыхания.

2

Ограниченное скопление крови.

3

Разный размер зрачков, появляющийся при сдавлении головного мозга (опухолью, гематомой, отеком и т. п.)

4

Непроизвольные колебательные движения глаз.

5

Homo imprudentis (лат.) – человек несведущий.

6

Черепно-мозговая травма.

7

Заболевание сердца, проявляющееся болевыми ощущениями за грудиной и связанное с физической нагрузкой.

8

O, sancta simplicitas (лат.) – О, святая простота!

9

Место сращения лонных костей.

10

Плацента с плодовыми оболочками, изгоняющиеся из матки самопроизвольно, после рождения ребенка.

11

Post factum (лат.) – после свершившегося.

12

ЭКГ – электрокардиограмма.

13

Трубка из пластичного материала, вводимая в полость (вену) в случаях, когда к этой полости необходим длительный и неоднократный доступ.

14

Сердечно-легочная реанимация (сочетание непрямого массажа сердца с искусственной вентиляцией легких)

15

Прибор для проведения электроимпульсной терапии, т. п. кардиоверсии (известен в быту как «электрошок»).

16

Скопление крови в полости черепа. Осложняется сдавлением и нарушением жизненно важных структур головного мозга.

17

АД – артериальное давление.

18

Homo sapiens (лат.) – человек разумный.

19

Homo vulgus (лат.) – человек толпы.

20

Черепно-мозговая травма.

21

ОЦК – объем циркулирующей крови.

22

Больные, обратившиеся за медицинской помощью непосредственно на станцию скорой помощи.

23

Шприц емкостью в 20 мл.

24

Невоспалительное заболевание головного мозга, развившееся в результате длительного употребления алкоголя.

25

Сведения о больном и его заболевании, получаемые на основании расспроса самого больного или близких ему лиц.

26

Переохлаждение.

27

АД, при котором пациент чувствует себя хорошо. Колеблется в пределах 90/60 – 140/100.

28

Намеренное ускорение смерти неизлечимого больного с целью прекращения его страданий.

29

Stultus (лат.) – дурак.

30

ОРВИ – острая респираторная вирусная инфекция.

31

Панацея – мифическое лекарство от всех болезней.

32

Воспалительное заболевание вен (как правило, нижних конечностей) с образованием тромбов, закупоривающих их просвет.

33

Кислородный ингалятор.

34

Тромбоэмболия легочной артерии – закрытие просвета артерии оторвавшимся тромбом.

35

Наркотические лекарственные средства.

36

Бронхиальная астма.

37

Случай, когда больной обращается за медицинской помощью непосредственно на подстанции, не вызывая бригаду.

38

Внутрибольничные инфекции – заболевание, которое больной приобретает уже после поступления на лечение в больницу.

39

Область обитания отдельного биологического вида.

40

Волей-неволей (лат.)

41

Хирургическое рассечение промежности женщины во избежание произвольных разрывов и родовых травм ребенка во время сложных родов (обычно в случаях, когда размер головки плода значительно превышает размер входа влагалища).

42

Сливное гнойное воспаление кожи и подкожной клетчатки вокруг нескольких волосяных мешочков и сальных желез.

43

Лечебно-профилактическое учреждение.

44

Заместитель главного врача по медицинской части.

45

Инфаркт, когда некрозу подвергается миокард в зоне поражения по всей его толщине.

46

Дистрофическое нарушение структуры межпозвоночних хрящей (дисков), приводящее к ущемлениям нервов и болевому синдрому.

47

Поражение межреберных нервов, характеризуется болевым синдромом в груди по ходу межреберий.

48

Острая респираторная вирусная инфекция.

49

Резкий одномоментный подъем артериального давления, при котором все жалобы и нарушения, характерные для гипертонической болезни, достигают своего максимума.

50

Заболевания сердца, связанное с недостаточным кровоснабжением миокарда, проявляется приступами жгучей, давящей или распирающей боли за грудиной.

51

Разновидность нарушения сердечного ритма в виде внеочередных сокращений предсердий или желудочков.

52

Серия эпилептических припадков, между которыми больной не успевает прийти в сознание.

53

Наука, изучающая закономерности старения организма; здесь – разговорное обозначение пациентов пожилого возраста.

54

Синюшная окраска стоп и кистей рук вследствие замедления прохождения крови через мелкие сосуды, расположенные в коже этих участков.

55

Нарушение сердечного ритма из-за внеочередных хаотичных сокращений (фибрилляции) предсердий.

56

Повышение внутриглазного давления с последующим развитием дефектов зрения.

57

Приступ эпилепсии включает в себя фазу тонических судорог (одновременное сокращение всех мышц тела) и клонических («волнообразное» сокращение разных групп, в результате чего больной «бьется в припадке»).

58

Дорожно-транспортное происшествие.

59

Хроническое заболевание легких, с прогрессирующим нарушением дыхания, опасное внезапно возникающей дыхательной недостаточностью.

60

Ингаляция кислородом.

61

Небулайзер (от лат. nebula – туман) – прибор, который дробит жидкий лекарственный препарат до молекулярного уровня, получаемая взвесь вдыхается больным через маску, что способствует более быстрому проникновению лекарства в бронхи и более быстрому снятию приступа удушья.

62

Ex tempore (лат.) – по необходимости.

63

Искусственная вентиляция легких.

64

При острой дыхательной недостаточности – рассечение гортани, введение в полость трахеи специальной трубки (трахеостомы) для поддержания дыхания больного.

65

Клинико-экспертная комиссия – предназначена для разбора нарушений врачами тактики лечения и оказания помощи больным.

66

Передняя поверхность живота.

67

Шумное, хриплое дыхание, возникающее при сужении просвета гортани или трахеи.

68

Нарушение дыхания с затрудненной фазой вдоха.

69

Ложный круп (англ. croup – карканье) или стенозирующий ларингит – воспалительное заболевание гортани и верхних дыхательных путей, приводящее к острому нарушению дыхания из-за развивающегося отека слизистой данных областей. Болеют только дети.

70

Черепно-мозговая травма.

71

Чёрный полужидкий стул с характерным неприятным запахом, образующийся из крови под влиянием содержимого желудка и кишечника.

72

Что и требовалось доказать.

Content

Константин Шох
А «Скорая» уже едет

История одного дежурства

Смена

Взгляд со стороны

Ночной ангел

Разрешите войти?

Скорая новогодняя помощь

Станция закрыта

Эталон

Эхо недовольства

Увольнение строптивого

Как вы можете помочь больному? Первая медицинская помощь по отрывкам из рассказов Константина Шоха

Как правильно вызывать «Скорую помощь»

Ушиб затылка

Высокое давление

Стенокардия

Позвоночная грыжа

Кластерная головная боль

Потеря сознания

Трахеит

Катаральная ангина

Простатит

Примечания